Book: Возвращение



Возвращение

Блейк Крауч

Возвращение

Blake Crouch

Recursion


© Пузанов А., Кодряной П., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается Джеки


Книга 1

Время – это всего лишь память в процессе формирования.

Владимир Набоков[1]

Барри

2 ноября 2018 г.

«Форд Краун-Виктория» Барри Саттона останавливается в пожарном проезде у главного входа в По-билдинг. Небоскреб в стиле ар-деко[2] с подсветкой на стенах ослепительно белеет в темноте. Барри выскакивает из автомобиля, мчится по дорожке и через вращающиеся двери врывается в холл. Стук ботинок по мраморному полу разносится громким эхом. Ночной смотритель уже ждет у лифтов, держа один открытым.

– Какой этаж? – спрашивает Барри, вбегая в кабину.

– Сорок первый. Там направо и по коридору до конца.

– Сейчас прибудет подкрепление. Скажите, пусть держатся сзади и ждут сигнала.

Лифт резво, совсем не по возрасту здания, устремляется вверх. У Барри тут же закладывает уши. Когда двери наконец раскрываются, он бросается бегом мимо вывески юридической фирмы по ковровой дорожке. Кое-где горит свет, но большей частью этаж погружен во тьму. За спиной остаются безмолвные кабинеты, конференц-зал, столовая, библиотека… Наконец коридор приводит к приемной, соединенной с самым большим офисом.

В тусклом свете все кажется серым. Необъятный стол красного дерева завален папками и бумагами. На другом, круглом, блокноты и кружки с остывшим, горько пахнущим кофе. На барной стойке исключительно выдержанный виски «Макаллан». В дальнем углу тихонько гудит аэратором аквариум, в переливающейся воде плавают маленькая акула и несколько тропических рыбок.

Приближаясь к застекленным дверям, Барри переводит телефон в беззвучный режим и снимает обувь. Затем осторожно берется за ручку, открывает створку и выскальзывает на террасу.

Небоскребы Верхнего Вест-Сайда таинственно светятся за пеленой тумана. Громкий голос города, не смолкающий и ночью, звучит совсем рядом – автомобильные гудки эхом отражаются от стен, вдалеке пронзительные сирены «Скорой» несутся к месту какой-то другой трагедии. До шпиля здания футов пятьдесят, не больше – он вздымается в вышине короной из стекла и металла, венчающей готическое завершение башни.

Женщина сидит возле видавший виды горгульи[3], спиной к Барри, буквально в пяти шагах, свесив ноги вниз. Он начинает продвигаться к ней по сырой плитке. Носки тут же становятся мокрыми. Еще немного – и он сможет оттащить самоубийцу от края. Она даже не успеет…

– Ваш одеколон, – произносит женщина, не оглядываясь. – Я чувствую запах.

Барри замирает. Она поворачивается:

– Еще шаг, и я прыгну.

При таком освещении сложно сказать наверняка, но на вид ей около сорока. Темный блейзер, юбка в тон. Сидит здесь, похоже, долго – прическа во влажном воздухе потеряла форму.

– Кто вы? – спрашивает женщина.

– Барри Саттон, детектив центрального отдела ограблений, полиция Нью-Йорка.

– Ограблений?..

– Я оказался ближе всего. Как вас зовут?

– Энн Восс Питерс.

– Можно называть вас Энн?

– Конечно.

– Есть кто-нибудь, кого я могу вызвать сюда для вас?

Она качает головой.

– Я перейду вон туда, чтобы вам не нужно было выворачивать шею.

Барри обходит женщину по дуге и тоже приближается к парапету, оказываясь буквально в паре шагов от нее.

– Ну, я вас слушаю, – говорит женщина.

– Простите?

– Разве вы не должны меня отговаривать? Давайте сразу с козырей.

Барри еще в лифте решил, что́ скажет, припомнив подготовку по работе с самоубийцами. Однако прямо сейчас заранее отрепетированная речь начинает казаться сомнительной. Единственное, в чем Барри уверен, – что ноги у него застыли, как ледышки.

– Я понимаю, сейчас вам кажется, что никакой надежды нет, но это временное отчаяние, оно пройдет.

Энн смотрит вниз вдоль стены здания. До земли четыреста футов. Ладони женщины уперты в камень, изъеденный десятилетиями кислотных дождей. Все, что ей нужно сделать, – оттолкнуться. Похоже, она мысленно снова и снова повторяет это движение, постепенно подводя себя к нему, накапливая решимость.

Барри замечает, что она дрожит.

– Позвольте я дам вам куртку, – предлагает он.

– Уверена, вы не захотите приближаться ко мне, детектив.

– Почему?

– У меня СЛП.

Барри с трудом подавляет желание немедленно сбежать. Он слышал, конечно, о синдроме ложной памяти, но никогда прежде не сталкивался ни с кем из больных, не дышал с ними одним воздухом. Не уверен теперь даже, что попытается в последний момент схватить женщину. Нет, к черту! Если она решит прыгнуть, надо сделать все, что нужно. Подхватит СЛП – ну и пусть. Полицейский – работа рискованная.

– Как давно вы больны?

– Однажды утром, около месяца назад, я вдруг очнулась не у себя дома в Миддлбери, штат Вермонт, а здесь в Нью-Йорке, в квартире. У меня раскалывалась голова и текла кровь из носа. Сперва я даже не поняла, где нахожусь. Потом вспомнила и эту свою жизнь… тоже. В ней я так и не вышла замуж, занимаюсь инвестициями… Но я знаю… – Она едва сдерживает эмоции. – …знаю и другое. У меня есть сын – там, в Вермонте. Сэм. Ему девять. У нас с мужем, Джо Берманом, свой бизнес – ландшафтный дизайн. В той жизни меня звали Энн Берман, и мы втроем были счастливы.

– На что это похоже? – спрашивает Барри, в то же время незаметно подвигаясь ближе.

– Что именно?

– Ваши ложные воспоминания о жизни в Вермонте.

– Я помню не только нашу свадьбу, но даже спор, каким должен быть торт. Наш дом, до мельчайших деталей. Нашего сына. Как я рожала его, до секунды. Его смех. Родимое пятно на левой щеке. Его первый день в школе и как он не хотел, чтобы я уходила. Вот только когда я пытаюсь представить Сэма, он выходит словно на черно-белой фотографии. Я не вижу цвета глаз. Говорю себе: «Голубые», но они остаются черными. И все воспоминания так – будто кадры из старых фильмов. Они кажутся реальными, но на деле призрачные, фантомные. – Ее голос срывается. – Все знают, что СЛП создает ложные воспоминания о главном в жизни, но мелочи куда мучительнее. Я не просто помню своего мужа – я помню запах его дыхания по утрам, когда он поворачивается ко мне в кровати. И если он встал пораньше и уже почистил зубы – значит, хочет секса. Вот эти детали убивают меня больше всего. Из-за них я чувствую, что все было на самом деле.

– А как же эта жизнь? – спрашивает Барри. – Неужели она ничего для вас не значит?

– Может быть, некоторые люди с СЛП и предпочитают настоящие воспоминания ложным, только это не мой случай. Я пыталась, четыре долгие недели, но больше не в силах притворяться. – Слезы текут у нее из глаз, размывая тушь. – Моего ребенка, моего чудесного сына, никогда не существовало, понимаете вы? Он – просто короткое замыкание у меня в мозгу.

Барри осторожно делает еще шаг к женщине, но на сей раз она замечает.

– Не приближайтесь.

– Вы не одиноки.

– Чушь собачья.

– Я знаю вас всего несколько минут, но мне будет очень больно, если вы сделаете это. Подумайте о тех, кто любит вас – в этой жизни. Подумайте, каково придется им.

– Я выследила его – Джо… – роняет Энн.

– Кого?

– Моего мужа. Он вел себя так, будто не узнает меня, но я почувствовала, что это притворство. У него другая жизнь. Дом на Лонг-Айленде. Женат – не знаю на ком. Не знаю, есть ли у них дети. Смотрел на меня как на сумасшедшую…

– Мне очень жаль, Энн.

– Это слишком больно.

– Послушайте, я тоже был в подобном состоянии. Тоже хотел оборвать все. Однако вот – стою перед вами. И я рад, что не сделал этого. Рад, что мне хватило сил справиться. Жизнь еще не кончена. Надо просто перелистнуть черную страницу.

– Что у вас случилось?

– Я потерял дочь. Мое сердце тоже было разбито.

Энн смотрит куда-то вдаль, на залитый светом горизонт.

– У вас есть ее фотографии? Вы говорите о ней с другими?

– Да.

– По крайней мере, она действительно существовала.

На это ему нечего ответить.

Женщина вновь смотрит себе под ноги. Сбрасывает со ступни одну из туфель и наблюдает за тем, как та падает. Затем отправляет следом и вторую.

– Энн, пожалуйста…

– В моей прошлой – ненастоящей – жизни с этого здания спрыгнула первая жена Джо, Фрэнни. Вот прямо отсюда. Пятнадцать лет назад. У нее была клиническая депрессия. Я знаю, что он винил себя. Когда я уходила из его дома на Лонг-Айленде, то сказала, что тоже брошусь с По-билдинг сегодня, как она. Понимаю, это глупо и прочее, но я надеялась, что он придет и спасет меня. Совершит то, чего не смог сделать для нее. Я даже сперва приняла вас за него, только он никогда не пользовался одеколоном. – Она горько улыбается, потом добавляет: – Пить хочется.

Барри оглядывается сквозь застекленные двери на темный офис. Двое патрульных замерли наготове у стойки администратора.

– Может быть, тогда войдем внутрь и поищем для вас стакан воды? – предлагает Барри, вновь поворачиваясь к женщине.

– А вы мне не принесете?

– Я не могу оставить вас одну.

У нее дрожат руки, но в глазах вдруг мелькает решимость.

– Это не ваша вина, – говорит она, оглядываясь на Барри. – Все закончилось бы так в любом случае.

– Энн, не надо!..

– Моего сына больше нет.

Одним простым и естественным движением она соскальзывает с края.

Хелена

22 октября 2007 г.

Стоя в шесть утра под душем и пытаясь проснуться, Хелена вдруг остро ощущает, что проживала этот самый миг, горячие струи уже стекали точно так же по ее телу. Ничего необычного – приступы дежавю преследуют ее с двадцати с чем-то лет. Да и момент совершенно рутинный – что необычного может быть в принятии душа? Интересно, в «Маунтинсайд-Кэпитал» уже рассмотрели ее заявку? Прошла неделя… Пора бы получить какой-нибудь отклик. Если бы они были заинтересованы, наверное, хотя бы пригласили встретиться.

Сварив кофе, Хелена делает завтрак на скорую руку – бобы и яичницу из трех яиц, щедро сдобренную кетчупом. Сидя за столом, смотрит в окно на безоблачное небо и залитую солнцем окраину Сан-Хосе.

Месяц с лишним не удавалось выкроить время даже для стирки, и пол в спальне почти весь завален грязной одеждой. С трудом все-таки удается отыскать футболку и джинсы, в которых еще не совсем стыдно показаться на людях.

Телефон подает голос, как раз когда Хелена чистит зубы. Она сплевывает, наскоро ополаскивает рот и успевает схватить трубку на четвертом звонке.

– Как там моя девочка?

Голос отца всегда вызывает у нее улыбку:

– Привет, пап.

– Я боялся, что не застану тебя, а в лабораторию не хотел звонить.

– Все нормально. Что-то случилось?

– Просто скучаю по тебе. Как твоя заявка? Есть реакция?

– Пока ничего.

– У меня отличное предчувствие. Все обязательно сложится.

– Ну, не знаю. Здесь все непросто. Конкуренция огромная. За деньги бьется куча умных людей.

– Не таких умных, как моя девочка.

Эта вера отца в нее вдруг становится невыносимой – особенно сегодня, когда призрак провала так и маячит на горизонте, особенно здесь, в маленькой грязной спаленке с голыми стенами, куда Хелена больше года никого не приводила…

– Как у вас погода? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Ночью выпал снег. Первый раз за сезон.

– Много?

– Нет, пару дюймов, не больше. Но горы уже все белые.

Она видит их как наяву – Передовой хребет Скалистых гор, край ее детства…

– Как мама?

Едва заметная пауза.

– Все в порядке.

– Пап…

– Что?

– Как мама?

Он протяжно вздыхает:

– Бывало и лучше.

– Что-то не так?

– Да нет. Она сейчас наверху, спит.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем, все в порядке.

– Лучше скажи мне.

– Мы играли в джин рамми[4] после ужина, как обычно. И она… она забыла все правила. Сидит за столом, смотрит на карты, и слезы текут по лицу. Мы играли в эту игру тридцать лет…

Хелена слышит, как рука отца прикрывает трубку. Он тоже сидит и плачет там, за тысячу миль отсюда.

– Пап, я возвращаюсь домой.

– Нет, Хелена, нет.

– Тебе нужна моя помощь.

– О нас здесь есть кому позаботиться. Днем пойдем к врачу. Чем ты действительно можешь помочь матери – получить финансирование и сконструировать свое кресло.

Хелена не говорит ему этого, но на самом деле кресло где-то там, в далеком будущем. Неопределенно далеком – как сон, как мираж. Ее глаза наполняют слезы.

– Ты же знаешь, что я делаю это для нее…

– Да, милая, знаю.

Некоторое время оба молча плачут, пытаясь скрыть это друг от друга – безо всякого успеха. Больше всего Хелене хочется сказать отцу, что все обязательно сбудется, но она не может ему лгать.

– Я позвоню вечером, когда вернусь, – наконец говорит она.

– Ладно.

– Скажи маме, что я ее люблю.

– Обязательно. Хотя она и так знает.

* * *

Четыре часа спустя в глубинах нейробиологической лаборатории в Пало-Альто Хелена изучает на мониторе карту воспоминания мыши о пережитом испуге – флуоресцентно подсвеченные нейроны, соединенные друг с другом паутиной синапсов, – когда в дверях появляется незнакомый мужчина. Слаксы, белая футболка и чуть более широкая, чем нужно, улыбка.

– Хелена Смит?

– Да?

– Меня зовут Чжи Ун Черковер. Вы не могли бы уделить мне минуту?

– Доступ в эту лабораторию ограничен. Вы не должны здесь находиться.

– Прошу прощения за вторжение, но думаю, вам будет интересно услышать то, что я хочу сказать.

Можно еще раз предложить ему уйти или сразу вызвать охрану. Однако он кажется безобидным…

– Хорошо.

Хелене вдруг становится неловко за свой кабинет, похожий на кошмар клаустрофоба и одновременно на берлогу страдающего накопительством. Тесное пространство без окон, крашеные стены из шлакоблоков. Не улучшают дела громоздящиеся вокруг стола коробки для документов, заполненные распечатками тысяч рефератов статей и исследований.

– Простите за беспорядок. Сейчас я освобожу вам место.

– Не беспокойтесь.

Мужчина втаскивает следом складной стул и усаживается напротив. Глаза его скользят по стенам, почти полностью покрытым снимками высокого разрешения с картами воспоминаний мышей и нейронной активности больных деменцией и синдромом Альцгеймера.

– Так чем могу помочь?

– Мой работодатель весьма впечатлен вашей статьей, опубликованной в «Нейроне». О визуализации памяти.

– У него есть имя?

– Ну, это зависит…

– От чего?

– От того, как дальше пойдет наш разговор.

– Зачем мне вообще разговаривать с человеком, представляющим неизвестно кого?

– Ваша стэнфордская стипендия истекает через шесть недель.

Хелена удивленно поднимает бровь.

– Мой босс платит мне достаточно хорошо, чтобы я знал все о людях, которые его интересуют.

– Вы ведь понимаете, насколько зловеще это звучит, правда?

Чжи Ун запускает руку в свою кожаную сумку и выуживает оттуда скоросшиватель с синим корешком. Та самая заявка Хелены.

– Ну конечно! Вы из «Маунтинсайд-Кэпитал»!

– Нет. И они не собираются финансировать ваши исследования.

– Тогда откуда это у вас?

– Неважно. Никто не даст вам денег.

– Почему?

– Вот поэтому. – Он небрежно бросает ее заявку на грант поверх беспорядка на столе. – Она недостаточно амбициозна. Это практически то же, чем вы занимались в Стэнфорде последние три года. Никакой масштабности. Вам тридцать восемь – в современной науке все равно что девяносто. Очень скоро вы проснетесь однажды утром и поймете, что ваши самые светлые дни остались позади. Что вы потеряли…

– По-моему, вам лучше уйти.

– Я не хотел вас обидеть. Если позволите – ваша проблема в том, что вы боитесь попросить того, чего действительно хотите.

Кажется, он ее провоцирует, хотя и непонятно – зачем. Хелена знает, что не должна поддаваться, но ничего не может с собой поделать.

– И почему же я боюсь попросить того, чего действительно хочу?

– Потому что это слишком круто. Вам нужна не семизначная сумма, а девятизначная. Может быть, даже десятизначная. Нужна команда программистов, чтобы помочь разработать алгоритм комплексной каталогизации и отображения человеческой памяти. Нужно оборудование для проведения испытаний на людях.

Хелена пораженно смотрит на него через стол.

– Я даже близко не упоминала подобного в заявке!

– А что, если мы дадим вам все, что только попросите? Неограниченное финансирование. Как вам такое?

У нее начинает бешено колотиться сердце. Значит, вот как это случается? Она, как наяву, видит перед собой кресло за пятьдесят миллионов долларов, которое мечтает сконструировать с тех самых пор, как мама начала все забывать. Странно, но раньше оно никогда не представало перед Хеленой полностью готовым, только в виде чертежей в заявке на патент под давно придуманным заглавием «Система для проецирования долговременных всеобъемлющих воспоминаний с эффектом погружения».

– Хелена?..

– Если я соглашусь, вы скажете, на кого работаете?

– Да.

– Тогда я тоже говорю «да».

Он называет имя. Пока она пытается подобрать отвисшую челюсть, Чжи Ун достает из сумки еще один документ и протягивает Хелене через стену из коробок.

– Что это?

– Договор найма и подписка о неразглашении. Это обязательно. Полагаю, условия вы найдете крайне щедрыми.

Барри

4 ноября 2018 г.

Кафе расположено в живописном местечке на берегу Гудзона, вблизи Вестсайдского шоссе. Барри появляется пятью минутами раньше условленного, но Джулия уже сидит снаружи, за столиком под зонтом. Они коротко и неловко обнимаются, будто оба сделаны из стекла и боятся раздавить друг друга.



– Рад тебя видеть, – говорит он.

– Я тоже.

Они усаживаются. Рядом появляется официант, готовый принять заказ на напитки.

– Как дела у Энтони? – спрашивает Барри.

– Отлично. Занят сейчас переделкой фойе в Льюис-билдинг. А у тебя на работе все нормально?

Барри не рассказывает о самоубийстве, которое не смог предотвратить позавчера ночью. Они просто болтают о том о сем, дожидаясь, пока принесут кофе. Сегодня воскресенье, и в кафе многолюдно. За каждым столиком в пределах видимости льется оживленная беседа, слышатся взрывы смеха, и лишь они двое молча потягивают кофе в тени. Им столько есть что обсудить и нечего сказать друг другу.

Вокруг головы Барри вьется бабочка. Он осторожно отмахивается, прогоняя ее прочь. Иногда, лежа в постели без сна, он представляет себе, как они с Джулией наконец поговорят по душам. Как он поделится с ней тем, что все эти годы терзало его изнутри – боль, гнев, любовь, – и потом выслушает ее. Чтобы он понял ее, а она – его.

Когда они встречаются, все, однако, выходит не так. Барри не может открыть Джулии сердце, которое всегда словно заперто и стиснуто зарубцевавшейся раной. Сама по себе неловкость наедине с ней его уже не беспокоит – он давно примирился с тем, что в жизни время от времени приходится смотреть в лицо своим неудачам. Порой они принимают форму людей, которых ты любил когда-то.

– Что бы было с ней сейчас?.. – произносит Джулия.

– Хочу надеяться, сидела бы здесь, с нами.

– Я имею в виду, кем бы она стала.

– А… Юристом, конечно.

Джулия смеется – один из самых прекрасных звуков, которые Барри слышал в своей жизни и даже не помнит, когда в последний раз. В то же время это как удар – словно приоткрылось потайное окошко в душу человека, которого ты знал.

– Она всегда спорила, по любому поводу, – говорит Джулия. – И обычно победа оставалась за ней.

– Мы были легкой добычей.

– Ну, один из нас точно.

– Меня имеешь в виду? – с наигранным гневом вопрошает он.

– Она тобой уже в пять лет вертела как хотела.

– А помнишь, она уговорила нас дать ей попрактиковаться в парковке задним ходом…

– Не нас, а тебя.

– …и въехала прямо в ворота гаража.

Джулия фыркает от смеха.

– Она так расстроилась тогда.

– Не расстроилась, а разозлилась на себя.

На долю секунду у Барри в голове мелькает воспоминание – или, по крайней мере, обрывок: Меган за рулем его старого «Камри», въехавшего задней половиной в гаражные ворота. Сама красная как рак, из глаз льются слезы, руки стиснуты так, что побелели костяшки…

– Она была умной и настойчивой и обязательно добилась бы чего-нибудь в жизни.

Он допивает свой кофе и наливает себе еще чашку.

– Хорошо вот так поговорить о ней, – замечает Джулия.

– Я рад, что наконец могу это сделать, – кивает он.

Официант подходит, чтобы принять заказ. Бабочка тоже возвращается, опустившись на стол возле нетронутой салфетки. Красуясь, разворачивает крылышки. Барри старается прогнать от себя мысль, что это Меган в облике бабочки выбрала именно сегодняшний день, чтобы навестить его. Глупо, конечно, но избавиться от навязчивого чувства сложно. Такое уже было – как-то в Нохо малиновка летела следом восемь кварталов. Или недавно, во время прогулки с собакой в парке, на руку ему то и дело садилась божья коровка…

Приносят еду. Барри представляет, что Меган сидит за столиком рядом с ними. Угловатые черты юности сгладились – она молодая женщина, и вся жизнь у нее впереди. Он не видит ее лица, как ни старается, только руки, которые беспрестанно жестикулируют, когда она говорит. Совсем как у ее матери, когда та уверена в себе и чем-то увлечена.

Есть не хочется, приходится себя заставлять. Джулия, кажется, хочет сказать что-то, однако молчит, подбирая остатки фриттаты. Барри делает глоток воды и снова откусывает от своего сэндвича, глядя на реку вдали.

Гудзон вытекает из небольшого озера в Адирондакских горах. Они ездили туда как-то летом, когда Меган было восемь или девять. Разбили палатку среди елей, смотрели на падающие звезды… Казалось просто невероятным, что эта крошечная лужица дает начало огромной реке. Воспоминание полностью захватывает Барри.

– О чем задумался? – спрашивает Джулия.

– Помнишь, как мы ездили в горы, к озерцу, из которого вытекает Гудзон?

– Еще бы! Два часа ставили палатку под проливным дождем с ветром.

– А мне казалось, погода была ясной…

Она отрицательно машет головой.

– Какое там! Мы всю ночь глаз не сомкнули, никак не могли согреться.

– Ты уверена?

– Да. После этого я и зареклась выезжать на природу.

– А, точно.

– Как ты мог забыть?

– Не знаю…

Правда в том, что это происходит с ним постоянно. Он все время оглядывается назад, живя прошлым больше, чем настоящим, и нередко слегка приукрашивает воспоминания. Улучшает их, делает идеальными. Ностальгия в качестве обезболивающего действует не хуже алкоголя.

– Наверное, думать, что мы тогда смотрели на звезды, приятнее, – добавляет Барри в конце концов.

Джулия кладет скомканную салфетку на тарелку и откидывается на стуле.

– Я недавно проезжала мимо нашего старого дома. Он так изменился… Ты там бываешь?

– Время от времени.

На самом деле Барри заворачивает туда всякий раз, как оказывается в Джерси. Дом отобрали у них из-за просрочки выплат по кредиту через год после смерти Меган. Сейчас место уже практически не узнать. Деревья разрослись ввысь и вширь, и весь участок в зелени. Над гаражом появилась пристройка. Теперь там живет совсем другая молодая семья. Фасад переделан под камень, пробиты новые окна… Подъездную дорожку расширили и заново замостили. Веревку, свисавшую с дуба, давно сняли, но инициалы Барри и Меган, которые они вырезали на коре, остались. Он сам видел и трогал их прошлым летом, когда, после загула с Гвен и другими ребятами из отдела, решил вдруг в два часа ночи взять такси до Джерси. Новые владельцы вызвали полицию, сообщив о каком-то бродяге у себя во дворе. Барри на ногах не держался, но его все же не арестовали – прибывший местный коп знал его и был в курсе всего, что случилось. Он просто вызвал другое такси, погрузил бедолагу на заднее сиденье и отправил восвояси, оплатив дорогу до Манхэттена.

С воды веет прохладный ветерок, но солнце ласково пригревает плечи – приятный контраст. По реке вверх и вниз движутся прогулочные катера с туристами. С шоссе доносится неумолчный гул машин. В небе перекрещиваются тающие следы множества самолетов. В Нью-Йорке поздняя осень, один из последних погожих дней.

Барри думает, что скоро – зима, а там и еще один год подойдет к концу. Наступит новый, чтобы вскоре разделить ту же участь… Время бежит все быстрей и быстрей. Жизнь оказалась совсем не такой, какой представлялась в юности, когда думаешь, что можешь управлять своей судьбой. Ничем нельзя управлять, можно только терпеть.

Приносят счет. Джулия хочет заплатить, Барри отбирает у нее счет и бросает на стол собственную кредитку.

– Спасибо.

– Спасибо тебе, что пригласила.

– Давай все-таки в следующий раз увидимся раньше, чем через год. – Она поднимает свой бокал воды со льдом. – За нашу именинницу.

– За нашу именинницу. – В груди сгущается темное облако печали, но Барри выдыхает и добавляет почти нормальным голосом: – За ее двадцать шесть лет.

* * *

После он идет в Центральный парк. Не хочется возвращаться в гробовую тишину собственной квартиры и портить день рождения Меган. И без того последние пять прошли не лучшим образом.

Встречи с Джулией всегда выбивают Барри из колеи. Долгое время после того, как их брак распался, ему казалось – он никогда не оправится, не сможет без нее. Джулия ему часто снилась, а когда он просыпался, боль от того, что ее нет рядом, буквально пожирала изнутри. Ранили и сами сны – полувоспоминания, полуфантазии. В них Джулия была прежней – та же улыбка, тот же задорный, уверенный смех, та же легкость, с которой она шла по жизни. Эта выдуманная женщина из его грез вновь похитила сердце Барри. Наутро он никак не мог выбросить ее из головы, невосполнимость потери смотрела ему прямо в глаза немигающим взором. Лишь постепенно эмоциональное похмелье отпускало его, истаивая, будто утренний туман. Как-то после одного из таких снов Барри встретил Джулию наяву – они столкнулись на вечеринке у старого друга – и, к своему удивлению, за все время принужденного разговора на веранде не почувствовал ничего. Присутствие бывшей жены шло вразрез с уходом в грезы; сама она оказалась не нужна Барри. Открытие и опустошало, и освобождало одновременно. Это значило, что он не любит настоящую Джулию – он любит женщину, которой она была когда-то. Однако ее – той, чей образ преследовал его во снах, – уже не существовало. Она все равно что умерла.

Несколько ночей назад были сильные заморозки, и деревья в парке пожухли. Листва, битая холодом, горит последним осенним великолепием. Барри находит уединенное местечко, сбрасывает ботинки и носки и прислоняется спиной к дереву, наклоненному под идеальным углом. Вытащив телефон, он пытается читать одну биографию, над которой корпит уже почти год, но сосредоточиться не может. Перед глазами так и стоит Энн Восс Питерс, то, как она падала – без единого звука, прямая, как палка. Это продолжалось добрых пять секунд, и он не отвел глаз до самого конца, когда тело ударилось о припаркованный у бордюра «Линкольн».

Барри все время проигрывает в голове их разговор или борется со страхом, снова и снова подвергая проверке собственные воспоминания. Точно ли они настоящие? Как узнать, не изменилось ли какое-нибудь? На что это будет похоже?

Оранжевые и красные листья облетают с деревьев в лучах солнца, падая на землю, исчерченную мозаикой света и тени. Барри наблюдает из своего укрытия за гуляющими по тропинкам вдоль озера. В основном здесь парочки или компании побольше, но есть и одиночки, такие как он.

На телефоне высвечивается сообщение от его подруги Гвендолин Арчер. Она руководит группой спецназа в контртеррористическом подразделении нью-йоркской полиции.

«Вспомнила о тебе. Все ОК?»

«Да. Посидели с Джулией».

«Как прошло?»

«Так, ничего. Что делаешь?»

«Гоняла на велике. Сейчас в баре. Присоединишься?»

«Еще бы. Уже иду».

До бара возле квартиры Гвен в «Адской кухне»[5] сорок минут пешком. Почти полувековая история – единственное достоинство заведения. Бармены ершистые, разливное пиво только местное и посредственного вкуса, виски можно купить в любом магазине не дороже тридцатки за бутылку. В туалетах, куда даже зайти противно, до сих пор стоят автоматы с презервативами. Музыкальный автомат играет только рок семидесятых-восьмидесятых, если кто-нибудь бросит монету.

Гвен сидит в дальнем углу. На ней велосипедные шорты и выцветшая футболка с эмблемой Бруклинского марафона. Палец то и дело чиркает по экрану телефона влево, отвергая потенциальных ухажеров в приложении для свиданий.

– Я думал, ты с этим покончила, – произносит Барри, подходя.

– Одно время я и правда совсем забила на вашего брата, но мой мозгоправ всю плешь мне проел, что надо пробовать дальше.

Соскользнув со стула, Гвен коротко обнимает Барри. Легкий запах пота после поездки на велосипеде смешивается с не до конца выветрившимся ароматом геля для душа и дезодоранта. Все вместе немного похоже на соленую карамель.

– Спасибо, что не забываешь, – говорит Барри.

– Тебе сегодня не стоит быть одному.

Она на пятнадцать лет моложе, ей за тридцать. Шесть футов и четыре дюйма[6] – самая рослая из всех, кого он встречал. Короткие светлые волосы, скандинавский тип лица… Не красавица, скорее величественная на вид. Нередко она казалась суровой, и в этом не было чего-то напускного. Барри как-то сравнил ее с королевой на покое.

Они встретились и подружились несколько лет назад во время ограбления банка, которое обернулось захватом заложников. Следующим Рождеством случился один из самых неловких моментов в жизни Барри. На праздничной вечеринке для полицейских их обоих понесло, и очнулся он в три часа ночи в квартире Гвен. Комната перед глазами шла кругом. Он хотел потихоньку выскользнуть – и в этом была его ошибка, организм оказался еще не готов к активным действиям. Барри вырвало прямо у кровати хозяйки; он пытался убрать за собой, но та проснулась и завопила: «Утром вытру твою блевотину, проваливай!» Был у них секс или хотя бы попытка – Барри не помнил и искренне надеялся, что у Гвен остался такой же провал в памяти. Во всяком случае, оба никогда больше об этом не упоминали.

Бармен приносит Гвен еще порцию бурбона и принимает заказ Барри. Некоторое время они пьют и болтают о всякой ерунде. Когда напряжение сегодняшнего дня наконец начинает отпускать, Гвен вдруг говорит:

– Слышала, в пятницу вечером тебе досталось самоубийство на почве СЛП?

– Да…

Он рассказывает ей подробности.

– Скажи честно, здорово боишься?

– Ну, вчера я перелопатил весь Интернет и нашел о синдроме все, что мог.

– И?

– В общем, восемь месяцев назад в северо-восточных штатах было выявлено шестьдесят четыре схожих случая. Всех пациентов преследовали полностью вымышленные воспоминания, причем не одно-два, а целая альтернативная версия их жизни на протяжении долгого времени. Месяцы, годы, иногда даже десятки лет.

– То есть свою настоящую жизнь они забывали?

– Нет, просто вдруг у них оказывалось два набора воспоминаний – один истинный и один ложный. Иногда память и сознание как будто перемещались из одной их жизни в другую. Или происходило как бы «озарение» о том, чего никогда не было.

– Установили, из-за чего это случается?

– Нет, причины пока никто не знает. Никаких психологических или неврологических аномалий. Ложные воспоминания – единственный симптом, других нет. Да, и около десяти процентов заболевших кончают с собой.

– Господи…

– Возможно, на самом деле таких самоубийц больше. Гораздо больше. Это только из тех, кому был поставлен диагноз.

– Уровень суицидов в этом году выше по всем пяти районам города.

Поймав взгляд бармена, Барри делает знак повторить.

– Это заразно? – спрашивает Гвен.

– Я не нашел точного ответа. Возбудитель не обнаружен, поэтому не похоже, чтобы болезнь передавалась через кровь или воздушно-капельным. Но в одной статье в медицинском журнале писали, что якобы СЛП распространяется в социальных сетях носителей.

– В смысле типа «Фейсбука»? Но как это?..

– Нет, имеется в виду, что те, кто был с ними знаком, тоже могут заболеть. У их родителей могут возникнуть те же ложные воспоминания, хотя и в меньшей степени. У братьев, сестер, близких друзей… Там приводился случай с одним человеком, который вдруг проснулся с памятью о совершенно иной жизни. Другая жена, дом, дети, работа. Он назвал даже список гостей на своей свадьбе – той, которой никогда не было. Установили тринадцать человек, и все они тоже ее помнили. Слышала когда-нибудь об «эффекте Манделы»?

– Вроде бы нет.

Бармен тем временем наливает им еще. Барри приканчивает свою порцию бурбона и запивает пивом. Дневной свет снаружи постепенно сменяется сумерками.

– Тысячи людей ясно помнят, что Нельсон Мандела умер в тюрьме в восьмидесятых, хотя на самом деле он дожил до две тысячи тринадцатого.

– А, я слышала о таком. Это как с «Мишками Беренстайнов».

– Не знаю, о чем ты.

– Потому что ты слишком старый.

– Да иди ты.

– Были такие детские книжки в мое время, и куча народу твердо помнит, что они назывались «Мишки Беренстейнов», а не «Беренстайнов», как на самом деле.

– Да, странно.

– Я бы даже сказала, пугающе, потому что у меня название отложилось так же. – Гвен опрокидывает свой виски.

– Еще – хотя неизвестно, есть ли здесь связь с СЛП, – очень увеличилось число острых, вплоть до нервного истощения, случаев дежавю.

– Это еще что?

– Когда кому-то кажется, что он уже проживал какие-то эпизоды в своей жизни.

– У меня такое бывает.

– И у меня.

– А твоя прыгунья, значит, говорила, что первая жена ее мужа тоже сиганула с По-билдинг?

– Да, а что?

– Так, не знаю. Просто как-то это… странно.

Барри пристально смотрит на нее. Бар тем временем понемногу наполняется, становится шумно.

– К чему ты ведешь?

– Может, и не было у нее никакого СЛП. Может, она просто ненормальная стерва, и тебе не о чем беспокоиться.

* * *

Три часа спустя они уже в каком-то другом баре. Мечта завзятого любителя пива – со стен, обшитых деревом, смотрят головы бизона и оленя, а вдоль подсвеченных сзади полок выстроился миллион кранов с сортами на любой вкус.

Барри пьян в хлам. Гвен пытается отвести его поесть, но девушка на входе отказывает им в столике, увидев, в каком он состоянии. Они вновь снаружи. Барри штормит, все силы уходят на то, чтобы улица перед глазами не шла кругом. Гвен, держа под руку, тащит его куда-то.

В следующий момент они вдруг оказываются на углу бог-знает-чего с черт-знает-с-чем. Их остановил патрульный полицейский. Гвен демонстрирует свой значок, объясняя, что пытается доставить Барри домой, а в такси его может вырвать.



Потом они кое-как плетутся дальше. Освещенная футуристичными огнями Таймс-сквер кружится аляповатой каруселью. Взгляд Барри успевает уловить время – 23.22. В какую черную дыру сознания выпали последние шесть часов?

– Нехчу дмой, – произносит он в пустоту.

Снова часы, только теперь на них 4.15. Череп как будто кто-то продавил внутрь, пока он спал, а язык ссохся как кожаный ремешок. Квартира чужая – Барри лежит на диване в гостиной Гвен. Пытается вернуться назад и склеить воспоминания о вчерашнем вечере, но осколки рассыпаются. Джулия, парк, первый час с Гвен в первом баре… Дальше все мутно и пропитано неловкостью.

В ушах стучит, мысли в голове так и скачут. Одинокий предрассветный час, который так знаком Барри. Весь город спит, только ты – нет… И все прокручиваешь и прокручиваешь в мозгу то, что мучит тебя непрестанно.

Отец, который умер молодым, и не дающий покоя вопрос: «Знал ли он, что я любил его?»

И Меган… Всегда Меган.

Когда она была маленькой, ей казалось, что в ящике у изножья кровати живет чудовище. Днем дочка никогда не вспоминала об этом, но едва опускался вечер и ее укладывали спать, как она начинала звать папу. Он спешил к ней, склонялся над постелью и успокаивал, говоря, что ночью все выглядит страшнее, это только видимость, шутка, которую играет с нами темнота.

Как же странно теперь, много лет спустя, лежать на диване в чужой квартире, куда занесла тебя жизнь, пошедшая совсем не так, как думалось, и пытаться усмирить собственные страхи той же самой логикой. Наступит утро, и станет легче. Выглянет солнце, и вновь появится надежда. Отчаяние – это только видимость, шутка, которую играет с нами темнота…

Барри закрывает глаза и возвращается к уютному воспоминанию о поездке к озеру в горах. Об одном из самых прекрасных моментов в своей жизни – том, где звезды сияли на небе. Он хотел бы навсегда остаться там, если бы мог.

Хелена

1 ноября 2007 г.

День 1

В животе все сжимается, когда на глазах у нее линия побережья Северной Калифорнии растворяется вдалеке. Хелена сидит позади пилота и под оглушающий рев лопастей смотрит на океан, расстилающийся в пяти сотнях футов внизу.

Погода не из лучших – низко над горизонтом нависают тучи, серая поверхность воды вся испещрена белыми барашками. И чем дальше от суши, тем темнее становится все кругом. Через переднее стекло кабины, все в дождевых каплях, Хелена видит, как впереди начинает вырисовываться какой-то силуэт, поднимающийся из воды. До него остается еще миля-другая.

– Это оно? – спрашивает Хелена в микрофон.

– Да, мэм.

Вертолет замедляется, и начинает спуск. Наклонившись вперед, насколько позволяет ремень безопасности, Хелена жадно всматривается в приближающийся колосс из стали и бетона, стоящий на опорах посреди океана точно гигантский треножник. Пилот нажимает на рукоятку, и они закладывают круг влево, медленно облетая сооружение. Главная платформа возвышается над поверхностью воды на высоте двадцатиэтажного здания. По бокам нависают несколько кранов – напоминание о днях, когда это еще было буровой вышкой. Прочая промышленная оснастка убрана или переделана. Вместо нее на платформе появились баскетбольная площадка, бассейн, теплица и что-то вроде беговой дорожки вдоль периметра.

Они приземляются. Винт сбавляет обороты, понемногу останавливаясь, и Хелена видит спешащего к ним человека в желтой кожаной куртке. Пальцы неловко возятся, отстегивая крепление ремня безопасности, когда мужчина открывает дверь. Он помогает Хелене выбраться наружу, спустив ноги сначала на шасси, а потом на поверхность вертолетной площадки, и ведет ее к лестнице на главную платформу. Ветер рвет футболку и кофту с капюшоном. У ступенек шум вертолета стихает, оставляя лишь зияющее безмолвие открытого океана.

Хелена делает последний шаг с лестницы на широко раскинувшуюся во все стороны бетонную поверхность. Сердце на мгновение замирает – навстречу по платформе идет он, работодатель. Борода растрепана, темные волосы всклокочены на ветру. Синие джинсы, выгоревшая спортивная фуфайка – вне всякого сомнения, это Маркус Слейд, изобретатель, филантроп, владелец бизнес-империи, основатель многочисленных компаний по разработке прорывных технологий в самых разных сферах, от искусственного интеллекта и облачных вычислений до транспортных перевозок и космических полетов, – все и не упомнишь. Один из самых богатых и влиятельных людей в мире, при этом так и не закончивший среднюю школу. И вдобавок ему всего тридцать четыре.

– Будем работать! – говорит он, улыбаясь.

Его энтузиазм успокаивает Хелену. Шагая навстречу, она не знает, что делать дальше. Пожать ему руку или что-то большее? Слейд делает выбор за нее, тепло обняв.

– Добро пожаловать на «Станцию Фокс».

– «Фокс»?

– В честь Гая Фокса. «Помню не зря пятый день ноября»[7].

– А, понятно. Потому что мы работаем с памятью?

– Скорее потому, что подрывать устои – это по мне. Вы, наверное, замерзли, давайте войдем внутрь.

Они направляются в сторону пятиэтажной надстройки на дальнем краю платформы.

– Здесь не совсем так, как я себе представляла, – признается Хелена.

– Я купил вышку у «ЭксонМобил» несколько лет назад, когда месторождение иссякло. Сперва хотел просто устроить здесь себе жилище.

– Приют одиночества?

– Именно. Потом понял, что это также идеальное место для исследовательской работы.

– Почему идеальное?

– По миллиону разных причин, но прежде всего из соображений секретности и безопасности. Я занимаюсь огромным количеством направлений, где промышленный шпионаж – обычное дело. Лучше условий, где можно все держать под контролем, не найти, так ведь?

Они проходят мимо плавательного бассейна. Сейчас не сезон, и он закрыт брезентом, хлопающим на ноябрьском ветру.

– Я прежде всего хотела бы вас поблагодарить, – говорит Хелена. – А во-вторых, спросить – почему я?

– Потому что вы придумали технологию, которая сможет изменить жизнь человечества.

– Как?

– Воспоминания – самое драгоценное, что у нас есть. Они определяют нашу личность, делают нас теми, кто мы есть.

– И кроме того, рынок лекарств от болезни Альцгеймера в следующем десятилетии оценивается в пятнадцать миллиардов долларов.

Маркус только улыбается.

– Мне важно, – добавляет Хелена, – чтобы вы знали: моя главная задача – помочь людям. Я хочу найти способ сохранять память в разрушающемся мозге, который уже не в состоянии удерживать ее. Создать капсулу времени для основных воспоминаний.

– Я понял вас. Но разве это не может быть одновременно и коммерческим проектом?

Они минуют вход в большую теплицу. На стеклянных стенах изнутри капельками влаги конденсируются испарения.

– Насколько мы далеко от берега? – спрашивает Хелена, глядя в открытое море, откуда на платформу наползает густое облако.

– Сто семьдесят три мили. Как ваши близкие восприняли новость, что вы исчезнете с радаров, дабы заняться неким суперсекретным исследованием?

Хелена не знает, что и ответить. Вся ее жизнь в последнее время проходила в залитых флуоресцентным светом лабораториях, вращаясь вокруг обработки исходных данных для исследования. Работа не отпускала ее, удерживая в своем непреодолимом гравитационном поле. Это было ради мамы, – но и ради себя тоже, что греха таить. Работа стала для Хелены единственным, что заставляло чувствовать ее по-настоящему живой, и она не раз задавалась вопросом: может, с ней что-то не так?

– Я очень загружена и сказала всего шести человекам, с кем я общаюсь. Папа расплакался, но он всегда плачет. А так никто особенно не удивился. Звучит жалко, да?

Слейд оценивающе смотрит на нее.

– По-моему, поддерживать баланс между работой и личной жизнью способны только те, кто не нашел себя, – произносит он.

Хелена обдумывает его слова. И в школе, и в колледже ей много раз твердили: нужно искать свое призвание – то, из-за чего стоит просыпаться по утрам, жить и дышать. Однако, по опыту, мало кому это удавалось. Был и другой момент, о котором учителя и преподаватели не упоминали, – обратная сторона найденного предназначения. Оно поглощает тебя, разрушает связи с другими людьми, убивает счастье. И все же Хелена не хотела бы променять его на что-то иное. Другой она себя не представляет.

Они приближаются ко входу в надстройку.

– Подождите секунду, – просит Слейд. – Смотрите.

Он показывает на стену тумана, надвигающуюся к ним по платформе. Вокруг разливаются холод и полная тишина. Они в самом сердце облака, не видно даже вертолетную площадку.

– Готовы изменить мир вместе со мной? – поворачивается Слейд к Хелене.

– За этим я здесь.

– Отлично. Тогда вперед – увидите, что я для вас построил.

Барри

5 ноября 2018 г.


Возвращение

Я, патрульный ривелли, будучи при исполнении служебных обязанностей, принял вызов, код 10-56а, из офиса компании «халтквист», по-билдинг. Прибыв, обнаружил стоящую на краю террасы женщину, назвался и попросил ее отойти на безопасное расстояние. Она отказалась подчиниться и заявила, что прыгнет, если я подойду ближе. Я спросил ее имя, и она назвалась фрэнни берман [белая, д. Р. 12/06/63, Вост. 110-я ул., 509]. На вид она не находилась под воздействием алкоголя или наркотиков. Предложение вызвать по телефону кого-то из близких отвергла. Я спросил, почему она решила покончить с собой. По ее словам, ничто не приносит ей счастья, мужу и семье будет лучше без нее. Я заверил ее, что это не так.

Затем она перестала отвечать на мои вопросы и, видимо, собиралась с духом, чтобы прыгнуть. Я был готов к физическому вмешательству, чтобы оттащить ее от края, когда патрульный декарло по рации сообщил, что на лифте поднимается муж миссис берман [джо берман, белый, д. Р. 03/12/61, Вост. 110-я ул., 509]. Я известил ее об этом.

Мистер берман, прибыв на террасу, поговорил с женой и убедил ее отойти от края. Я сопроводил обоих к выходу из здания, откуда женщину на карете «скорой помощи» отправили в больницу для оценки состояния.

СОСТАВИЛ: ПАТРУЛЬНЫЙ РИВЕЛЛИНАЧАЛЬНИК: СЕРЖАНТ ДАУЭС

* * *

Сидя за своим столом в разделенном перегородками общем офисе и мучаясь жутким похмельем, Барри в третий раз перечитывает отчет о происшествии. Тот никак не желает укладываться в мозгу, выпирая всеми острыми углами. Энн Восс Питерс рассказывала прямо противоположное о том, что случилось между ее мужем и его первой женой – якобы та все-таки прыгнула.

Отложив отчет и включив монитор, Барри вводит пароль в базу данных отдела регистрации транспортных средств штата Нью-Йорк. Боль пульсирует где-то позади глазных яблок.

Последний известный адрес Джо и Фрэнни Берманов – Монток, Пайнвуд-лэйн, 6.

По-хорошему, надо, конечно, все это бросить. Забыть об СЛП, об Энн Питерс и приняться за груды бумаг на столе и незакрытые дела. Преступления, которое могло бы оправдать трату рабочего времени, здесь нет. Так… нестыковки.

Однако теперь Барри просто до безумия любопытно. Он стал детективом и проработал в полиции двадцать три года, потому что ему нравится разрешать загадки. И противоречивый набор фактов, с которыми он столкнулся, нашептывает ему: что-то здесь не так, надо распутать этот клубок.

Поездку на служебном авто до самого края Лонг-Айленда без санкции начальства, по делу, явно не относящемуся к юрисдикции полиции, могут счесть нецелевым расходованием средств. К тому же голова слишком болит. Поэтому Барри открывает сайт пригородной транспортной компании, чтобы посмотреть расписание. Поезд до Монтока от Пенсильванского вокзала отправляется меньше чем через час…

Хелена

18 января – 29 октября 2008 г.

День 79

Обитать на бывшей буровой платформе Слейда оказалось все равно что жить, получая за это деньги, в пятизвездочном отеле и в нем же работать. Хелена просыпается каждое утро на верхнем этаже надстройки, где располагаются жилые помещения, в просторном угловом отсеке с окнами из водоотталкивающего стекла от потолка до пола. Они распыляют дождевые капли, так что даже в самую ненастную погоду вид на бесконечную морскую гладь ничто не нарушает. Раз в неделю обслуживающий персонал делает уборку и забирает грязную одежду в стирку. Шеф-повар, обладатель мишленовской звезды[8], готовит еду из свежепойманной рыбы и выращенных в теплице овощей и фруктов.

По настоянию Маркуса пять дней в неделю Хелена занимается спортом – для поддержания духа и остроты ума. На первом уровне есть тренажерный зал, которым она пользуется в плохую погоду. Зимой, в редкие безветренные дни, бегает по дорожке, огибающей всю платформу. Это гораздо приятнее – кажется, будто нарезаешь круги где-то на вершине мира.

Исследовательская лаборатория занимает площадь в десять тысяч квадратных футов – весь третий этаж надстройки. За последние десять недель Хелена продвинулась куда больше, чем за пять лет в Стэнфорде. Все необходимое она получает сразу же, не нужно возиться со счетами. Она занимается только работой, полностью сконцентрировавшись на ней.

Прежде все исследование заключалось в манипуляциях с памятью лабораторных мышей. Группы клеток мозга генетически изменяли таким образом, что они становились светочувствительными. Когда какой-то участок идентифицировали как связанный с определенным воспоминанием (например, об ударе током), его затем можно было реактивировать с помощью специального лазера, проводимого через оптоволокно в черепе мыши, вызвав у нее аналогичную реакцию – страх.

Здесь, на платформе, работа организована совершенно по-другому. Хелена в рамках своей специализации возглавляет целую исследовательскую группу, которая занимается главной задачей – маркировкой и каталогизацией нейронных кластеров, связанных с конкретными воспоминаниями. Следующий этап – построение цифровой модели мозга, позволяющей их отслеживать и составлять общую карту памяти. По большому счету то же самое, только на куда более высоком уровне.

Остальные три группы тоже создают новаторские технологии, но все же менее революционные. Исследования ведутся на самом переднем крае современной науки, однако правильный подбор персонала и гигантская чековая книжка Маркуса должны помочь справиться с этим без особых проблем.

Всего под началом Хелены в четырех группах работают двадцать человек. Сама она непосредственно возглавляет картографическую. Группа визуализации должна найти способ отображать активность нейронов без необходимости вживлять в череп оптоволокно и светить на мозг лазером. Пришли к решению создать продвинутую разновидность МЭГ, магнитоэнцефалографа. Матрица из сверхпроводящих квантовых интерференционных датчиков (СКВИД) будет реагировать на бесконечно малые магнитные поля, возникающие в результате электрических импульсов в отдельных нейронах, определяя точное положение каждого из них. Устройство уже получило название МЭГ-микроскоп.

Группа реактивации создает устройство, представляющее в целом совокупность огромного числа электромагнитных стимуляторов, формирующих объемную оболочку вокруг головы человека. Они будут с предельно высокой точностью воздействовать на сотни миллионов нейронов, восстанавливая воспоминания.

Наконец, группа общего оборудования занята созданием кресла для испытаний на человеческом мозге.

Сегодня хороший день. Можно сказать, отличный. Хелена провела встречу со Слейдом, Чжи Уном и руководителями групп – прогресс налицо, они опережают график. Сейчас четыре часа дня, конец января, один из тех редких и скоротечных зимних дней, когда тепло и ясно. Солнце погружается в океан, расцвечивая серые облака и поверхность воды немыслимыми оттенками розового. Внизу волны разбиваются о гигантские опоры платформы, затерянной среди бескрайнего простора. Хелена сидит на самом ее краю, свесив ноги, на высоте двадцатиэтажного дома, и смотрит на запад.

Неужели она правда здесь? Неужели это ее жизнь?


День 225

МЭГ-микроскоп почти готов, как и устройство реактивации – насколько это возможно без общей карты памяти. Все ждут решения проблемы каталогизации.

Хелена раздосадована задержкой. За ужином со Слейдом в его роскошных апартаментах она говорит ему откровенно – причина чисто техническая. При переходе от мозга мыши к человеческому сложность структуры памяти невероятно возрастает, и имеющейся производительности компьютеров для решения задачи «в лоб» недостаточно. Если не найти какой-то алгоритм, позволяющий сделать это с меньшими затратами вычислительных мощностей, ресурсов просто не хватит.

– Слышала когда-нибудь о «Ди-вейв»? – спрашивает Слейд.

Хелена делает глоток белого бургундского – лучшего вина, какое она пробовала.

– Боюсь, что нет.

– Компания из Британской Колумбии. Год назад выпустила прототип квантового процессора. Область применения довольно узкая, но идеально подходит для задач вроде нашей – картирования огромных наборов данных.

– Это дорого?

– Недешево, но технология мне интересна, поэтому прошлым летом я заказал несколько улучшенных моделей для будущих проектов.

Он улыбается, и что-то в его изучающем взгляде, направленном через стол, оставляет у Хелены неприятное чувство, будто бы Слейд знает о ней куда больше, чем ей хотелось. О ее прошлом, личности, о том, что ею движет. Впрочем, сложно упрекнуть его в стремлении копнуть немного глубже – ведь он вкладывает миллионы долларов и годы труда в ее идею, в ее мозги.

В окне позади Слейда Хелена видит крохотный огонек, где-то далеко-далеко от вышки, и ощущает вдруг, хотя и не в первый раз, как одиноки они здесь, посреди моря.


День 270

Середина лета. Залитые солнцем, длинные дни. Исследования поставлены на паузу в ожидании прибытия двух квантовых процессоров. Хелена отчаянно скучает по родителям. Телефонный разговор с ними раз в неделю – самое яркое событие в ее существовании здесь. Странным образом их отношения с отцом стали более близкими на расстоянии – такими, какими не были уже много лет, со школы. Малейшие весточки из Колорадо несут теперь неожиданную значимость. Хелена жадно впитывает каждую мелочь о жизни родителей, и чем скучнее, тем лучше.

Прогулки по выходным в горах. Сколько снега еще осталось там, на высоте. Концерт, на который они ходили. Что сказал мамин невролог из Денвера. Какие фильмы они смотрели, какие книги прочли. Даже местные слухи и сплетни.

Рассказывает обычно отец. Иногда и мама – когда бывает в здравом уме, в такие моменты они болтают, как в прежние времена. Однако гораздо чаще Дороти поддерживает разговор с большим трудом.

Хелена вся захвачена иррациональной тоской по Колорадо. По виду, открывающемуся с веранды родительского дома – на равнину, которая сменяется подножием Скалистых гор вдали. По зеленым просторам – здесь, на бывшей буровой вышке, вся растительность сосредоточена на маленьком огородике в теплице. И особенно по маме в это страшное для нее время. Как невыносимо хочется быть с ней рядом!

Хуже всего то, что нельзя даже поделиться, насколько они продвинулись. Договор о неразглашении сковывает по рукам и ногам, и Хелена подозревает, что Слейд прослушивает все ее разговоры. В ответ на прямой вопрос тот, конечно, это отрицает, но она ему не верит.

Из соображений секретности на буровую вышку не допускают никого из посторонних. Членам команды тоже запрещены поездки на материк до истечения контракта, за исключением внезапной болезни или экстренных семейных обстоятельств.

В попытке сплотить коллектив решено устраивать вечеринки по средам. Для Хелены как для истого интроверта, до недавней поры жившей жизнью ученого-отшельника, это немалое испытание. На платформе проводят соревнования по пейнтболу, волейболу и баскетболу. У бассейна готовят барбекю и разливают привезенное с материка пиво. Гремит музыка, некоторые напиваются… Иногда кто-то даже танцует. Спортивные площадки и зона для барбекю загорожены высокими стеклянными панелями от практически постоянного сильного ветра, но все равно нередко приходится не разговаривать, а кричать, чтобы тебя услышали.

В плохую погоду все собираются в общем помещении возле столовой и играют в настольные игры или прятки.

Как начальник почти над всеми на буровой, кроме Слейда, Хелена особо не рвется чересчур сближаться с кем-либо. Однако она, как и прочие, затеряна в этой безбрежной водяной пустыне, на высоте двадцати этажей над океаном. Без друзей, без близких недолго и до психоза дойти на почве одиночества.

Именно во время игры в прятки у Хелены случается секс в чулане для белья на верхнем этаже, с Сергеем – гениальным электротехником и красивым парнем, который всегда разбивает ее наголову в ракетбол. Они стоят в темноте, чересчур близко друг к другу. Те, кто ищет, пробегают мимо. Хелена вдруг целует Сергея, привлекая к себе, а он стаскивает с нее шорты и вжимает в стену.

Маркус пригласил Сергея из Москвы. Из всего коллектива он, пожалуй, ближе всех к чистой науке и определенно самый квалифицированный специалист.

Однако настоящую симпатию Хелена питает к другому. Это программист, которого Слейд нанял недавно в ожидании прибытия процессоров «Ди-вейв». Ее привлекают светящиеся в глазах Раджеша теплота и честность, его мягкий, тихий голос. По-настоящему умный и интеллигентный парень. Вчера за завтраком, например, предложил создать книжный клуб.


День 302

Квантовые процессоры прибывают на огромном контейнеровозе. Ощущение – как утром на Рождество. Все стоят на палубе и, затаив дыхание, наблюдают за краном, который поднимает на двести футов над платформой электронные мозги стоимостью в тридцать миллионов.


День 312

Работа над главной задачей возобновлена, новые процессоры трудятся вовсю. Пишется программа каталогизации памяти и загрузки ее нейронных координат в устройство реактивации. Ощущение застоя в исследованиях ушло, все снова движется вперед. Хелена больше не чувствует себя одинокой, она оживленна и не устает изумляться предвидению Слейда, как на макро-уровне, так и в мелочах, что еще более впечатляет. Он не только смог понять, как грандиозна ее идея, но и знал, какой инструмент может им пригодиться для обработки огромных массивов данных человеческих воспоминаний. И предугадал даже, что одного процессора будет недостаточно, купив сразу два.

За еженедельным ужином со Слейдом Хелена сообщает ему, что, если и дальше все пойдет такими же темпами, уже через месяц они будут готовы к испытаниям на людях.

Его лицо просветляется:

– Правда?

– Правда. И сразу говорю – я буду первой подопытной.

– Извини, слишком опасно.

– Почему ты уверен, что это тебе решать?

– По тысяче разных причин. Кроме всего прочего, без тебя мы ничего не сможем.

– Маркус, я настаиваю.

– Слушай, давай обсудим это позже. Сейчас надо отпраздновать.

Он достает из холодильника для вина «Шеваль Блан» 1947 года. Хрупкая пробка поддается не сразу, наконец, содержимое выливается в хрустальный декантер.

– Такого во всем мире осталось совсем немного, – замечает Слейд.

Едва Хелена подносит бокал к губам и вдыхает сладко-пряный аромат винограда, росшего полвека назад, как ее представление о вине навсегда изменяется.

– За тебя и за этот миг, – говорит Слейд, легонько коснувшись своим бокалом ее.

Вино такое, о коем можно лишь мечтать всякий раз, делая глоток. «Хорошее», «замечательное», «великолепное» – эти характеристики никогда не будут прежними. Оно сверхъестественно. Вкус теплый, богатый, насыщенный и невероятно свежий. Нотки красных припущенных фруктов, цветочные, шоколадные и…

– Давно хотел узнать… – прерывает ее поглощенность процессом Слейд.

Хелена вопросительно смотрит на него поверх стола.

– Почему ты вообще занялась памятью? Это ведь явно началось еще до болезни твоей мамы.

Она слегка покручивает бокал с вином в руке. В огромных окнах, за которыми только темнота над океаном, отражаются две фигуры, сидящие за столом.

– Потому что память… память – это все. С точки зрения физиологии всего лишь определенная комбинация импульсов в группе нейронов – симфония нейронной активности. На самом же деле это фильтр между нами и реальностью. Тебе кажется, что ты наслаждаешься вкусом вина и слышишь мои слова сейчас, в настоящем, в действительности же никакого настоящего просто не существует. Нервные импульсы от твоих вкусовых и слуховых рецепторов поступают в мозг, который обрабатывает их и отправляет в краткосрочную память. К тому моменту, когда ты ощущаешь что-то, это уже в прошлом, стало воспоминанием.

Хелена подается вперед и щелкает пальцами.

– Чтобы интерпретировать даже такой простой раздражитель, мозгу нужно проделать невероятную работу. Зрительная и слуховая информация поступает к глазам и ушам с разной скоростью и так же обрабатывается. Мозг дожидается последней, самой медленной ее части и затем перераспределяет входящие сигналы в правильной последовательности, чтобы ты мог осознать их одновременно, как единое событие – примерно через полсекунды после того, как оно произошло. Нам кажется, мы воспринимаем мир непосредственно и сразу, фактически же мы имеем дело с тщательно отредактированной и отложенной во времени реконструкцией событий.

Хелена дает Слейду время, чтобы переварить эту информацию, наслаждаясь еще одним потрясающим глотком вина.

– А что насчет воспоминаний-«вспышек»? – спрашивает Слейд. – У каждого бывают такие значимые, эмоционально наполненные моменты, которые высвечиваются словно яркая картинка, стоит о них подумать.

– Верно. Это приводит нас к еще одной иллюзии – парадоксу «ложного настоящего». То, что мы воспринимаем как настоящий момент представляет собой не один миг, а некоторый произвольный промежуток недавнего времени – обычно две-три последние секунды. При выбросе адреналина резко возрастает активность миндалевидного тела, и так получается сверхъяркое воспоминание, в котором время как будто замедлилось или остановилось вовсе. Раз мозг обрабатывает текущее событие по-другому, иным станет и «сейчас», изменится его протяженность, точка, где настоящее становится прошлым. Еще один пример того, что настоящее – всего лишь иллюзия, сотканная нашим разумом из воспоминаний.

Хелена откидывается на спинку стула, немного смущенная своим пылом. Вино в конце концов ударило ей в голову.

– Вот поэтому память, поэтому нейробиология, – уже спокойнее говорит она и добавляет, слегка постучав пальцем себе по виску: – Если хочешь понять все вокруг, для начала надо разобраться, как мы это воспринимаем – по-настоящему.

Слейд кивает.

– «Очевидно, что ум познает вещи не непосредственно, а через посредство имеющихся у него идей этих вещей»[9].

Хелена удивленно смеется:

– Ты читал Джона Локка?

– Что ж, по-твоему, если я технарь, так и книг в руках не держал? Значит, речь идет о том, чтобы с помощью нейробиологии проникнуть сквозь завесу восприятия и увидеть реальность такой, какая она есть?

– Это по определению невозможно. Как бы точно мы ни разобрались в принципах работы нашего разума, в конечном счете нам все равно не удастся преодолеть его ограничения.

Слейд только улыбается.


День 364

Хелена с помощью электронного пропуска проходит на третий этаж и направляется по ярко освещенному коридору в главный испытательный сектор. Она нервничает так, как не нервничала с первого дня здесь. Желудок бунтует – на завтрак удалось впихнуть в себя лишь кофе и несколько ломтиков ананаса.

За ночь группа оборудования перенесла сюда из лаборатории кресло, над которым работала, для испытаний. Джон и Рейчел крепят основание болтами к полу. Хелена замирает на пороге.

Она знала, что это будет эмоциональный момент, однако сейчас осознание того, что́ она видит, обрушивается на нее как шторм. До сих пор продуктом ее труда были изображения групп нейронов, сложный программный код и чертова уйма неопределенности. Другое дело кресло – материальный объект, его можно потрогать руками. Физическое воплощение мечты, к которой Хелена шла десять долгих лет, подстегиваемая болезнью матери.

– Что скажешь? – спрашивает Рейчел. – Слейд решил изменить конструкцию – хотел сделать тебе сюрприз.

Такое единоличное решение привело бы Хелену в ярость, не будь результат настолько совершенным. Дизайн поражает. В ее представлении кресло всегда оставалось чисто утилитарным устройством, не больше. Они же создали нечто искусное и элегантное, напоминающее известное кресло Имзов[10], только целиковое.

Оба инженера смотрят на Хелену, пытаясь понять по ее реакции, довольна ли она их работой.

– Вы просто превзошли сами себя, – говорит Хелена.

В течение первой половины дня кресло полностью собрано и установлено. МЭГ-микроскоп, прикрепленный к изголовью так, что выглядит одним целым с ним, похож на подвешенный шлем. Пучок отходящих от него проводов тянется вдоль спинки и пропадает в отверстии в полу. Со стороны видны только гладкие, безупречные очертания самого кресла.

Хелена выиграла схватку со Слейдом и станет первой испытуемой. Пришлось прибегнуть к шантажу – она отказывалась иначе раскрыть число синаптических связей, необходимое для правильной реактивации воспоминаний. Слейд, конечно, сопротивлялся, говоря, что ее разум и память слишком важны, чтобы рисковать ими, однако ни ему, ни кому-либо другому не удалось бы ее разубедить.

И вот в 13.07 Хелена опускается на мягкое кожаное сиденье и откидывается назад. Ленора, техник из группы визуализации, осторожно устанавливает микроскоп ей на голову. Подкладка и ремешок на подбородке надежно фиксируют положение внутри шлема. Слейд наблюдает из угла комнаты, широко улыбаясь и снимая происходящее на видеокамеру, будто счастливый отец – рождение своего первого ребенка.

– Все нормально, не жмет? – уточняет Ленора.

– Нет.

– Тогда закрепляю.

Она открывает два отделения по сторонам изголовья и вытягивает несколько телескопических титановых стержней, которые прикрепляет к внешней оболочке микроскопа.

– Попробуйте двинуть головой.

– Не могу.

– И каково оно – сидеть в твоем кресле? – интересуется Слейд.

– Как будто меня вот-вот вырвет.

Наконец, все гуськом выходят из комнаты в отделенную стеклянной стеной аппаратную, откуда осуществляется управление. Через секунду из динамика, встроенного в изголовье, раздается голос Слейда:

– Меня слышно?

– Да.

– Сейчас я приглушу свет.

Вскоре Хелена видит только лица за стеклом, слегка подсвеченные голубым от доброго десятка мониторов.

– Постарайся расслабиться.

Она делает глубокий вдох через нос и так же медленно выдыхает. Датчики, объединенные в геометрическую сетку, начинают тихонько, едва различимо гудеть. Голову будто массируют миллион наноустройств.

С каких воспоминаний начать – этот вопрос обсуждался множество раз, до бесконечности. С чего-то простого или сложного? Свежего или давнего? Счастливого или трагического? Вчера Хелена решила, что они придают этому слишком большое значение. Да и что такое «простое» воспоминание? Вот, например, альбатрос, который приземлился сегодня во время утренней пробежки на платформу. Мимолетное впечатление, не больше, которое однажды неминуемо будет выброшено в пустыню забвения. Однако в нем – и запах моря, и белые птичьи перья, влажно блестящие на утреннем солнце. Колотящееся после бега сердце. Пот, что, стекая капельками, холодит спину и щиплет глаза. Мелькнувшая в голове мысль – что именно альбатрос считает домом в этом бесконечном однообразии водной глади?

В каждом воспоминании – целая вселенная, как оно может быть простым?

– Хелена? Ты готова? – спрашивает Слейд.

– Да.

– Выбрала воспоминание?

– Да.

– Тогда я начинаю считать от пяти к одному. Когда услышишь звуковой сигнал, начинай… вспоминать.

Барри

5 ноября 2018 г.

Летом в поезде было бы не протолкнуться от манхэттенцев, устремляющихся в курортные местечки, и пришлось бы ехать стоя. Однако сейчас, холодным ноябрьским днем, под свинцово-серыми тучами, грозящими первым в этом году снегом, Барри в вагоне почти один. Он смотрит через грязное стекло на огни Бруклина. Веки тяжелеют…

Когда Барри просыпается, уже совсем темно. В окне только чернота со вспыхивающими точками света и его собственное отражение.

Монток – конечная станция на линии, и Барри сходит с поезда почти в восемь вечера. Льет ледяной дождь – сплошной завесой в свете фонарей. Дыхание вырывается изо рта облачком тумана. Барри, затянув ремень шерстяного пальто и подняв воротник, бредет вдоль путей до станции, уже закрытой на ночь, и забирается в такси, которое вызвал еще из поезда.

В центре городка большинство заведений на замке – не сезон. Они с Джулией и Меган как-то приезжали сюда, двадцать лет назад, летом, на выходные. Тогда на улицах и пляжах было не протолкнуться от отдыхающих.

Пайнвуд-лэйн оказывается уединенной, пустынной дорогой. Под колесами скрипит песок. Где-то через полмили фары выхватывают из темноты ворота. К одной из каменных опор прикреплена табличка с римской цифрой VI.

– Остановите у почтового ящика.

Машина подается еще немного вперед. Окно на стороне Барри с жужжанием опускается. Высунув руку, он нажимает кнопку вызова. Хозяева на месте – прежде чем выехать, он позвонил, представился курьером и предупредил о доставке поздно вечером.

– Дом Берманов, – произносит женский голос.

– Детектив Саттон, полиция Нью-Йорка. Могу я поговорить с вашим мужем, мэм?

– Что-то случилось?

– Ничего особенного, мне просто нужно задать ему несколько вопросов.

Пауза, приглушенный разговор. Потом мужской голос:

– Это Джо. В чем дело?

– Я предпочел бы поговорить с вами лично. С глазу на глаз.

– Мы собирались ужинать…

– Прошу прощения за вторжение, но я специально приехал сюда из города.

Подъезд к дому шириной в одну полосу петляет между зарослями травы и деревьев, постепенно поднимаясь к стоящему на возвышении строению. С расстояния кажется, что дом целиком сделан из стекла и виден весь насквозь. Он светится в ночи манящим оазисом.

Барри расплачивается с таксистом наличными и дает двадцатку сверху, чтобы подождал. Потом выходит в дождь и поднимается по ступенькам к двери. Она открывается сразу же. Джо Берман выглядит старше, чем на фотографии в водительских правах. В его волосах серебрится седина, щеки на загорелом лице слегка обвисли. На Фрэнни прошедшие годы оставили более изящный след.

Три долгие секунды Барри не уверен, пригласят ли его войти, в конце концов женщина все же делает шаг назад с принужденной улыбкой и проводит незваного гостя внутрь.

Помещение со свободной планировкой, разделенной на различные зоны, являет собой чудо дизайнерской мысли и комфорта. Сплошное остекление днем наверняка открывает великолепный вид на море и заповедный лес. С кухни распространяется потрясающий запах, напомнивший Барри о временах, когда он тоже ел приготовленное с пылу с жару, а не разогретое в микроволновке или доставленное в пластиковых пакетах незнакомыми людьми.

Фрэнни слегка сжимает ладонь мужа.

– Я оставлю еду в духовом шкафу. Давайте я возьму ваше пальто, – добавляет она, поворачиваясь к Барри.

Джо отводит его в кабинет. Одну стену полностью занимает окно, другую полки с книгами. Мужчины усаживаются возле газового камина, стилизованного под дровяной.

– Должен сказать, – произносит Джо, – неожиданный визит полицейского в вечернее время несколько выбивает из колеи.

– Простите, если заставил вас нервничать. Можете не беспокоиться, вам ничего не грозит.

Джо улыбается:

– С этого нужно было начинать.

– Давайте я перейду сразу к делу. Пятнадцать лет назад ваша жена поднялась на сорок первый этаж По-билдинг в Вест-Сайде и…

– Теперь с ней все в порядке. Она стала совсем другой. – Тень то ли раздражения, то ли страха, мелькнувшая на лице Джо, сменяется гневом. – Зачем вы здесь? Почему являетесь в мой дом и нарушаете мирный вечер наедине с женой, копаясь в нашем прошлом?

– Три дня назад я ехал с работы, когда поступил вызов по коду, означающему попытку самоубийства. Я отправился по вызову и обнаружил на террасе сорок первого этажа По-билдинг женщину, сидящую на самом краю. Она сказала, что у нее СЛП. Вы знаете, что это?

– Синдром ложной памяти.

– Женщина рассказала мне всю свою жизнь, которой не существовало. У нее были муж и сын, они жили в Вермонте и занимались ландшафтным дизайном. Мужа звали Джо. Джо Берман.

Собеседник Барри словно застывает.

– Ее имя – Энн Восс Питерс. Она почему-то думала, что Фрэнни прыгнула оттуда, с того места, где сидела сама Энн. Она сказала мне, что была здесь и разговаривала с вами, но вы ее не узнали. Туда она отправилась в надежде, что вы придете и спасете ее, искупив предыдущую неудачу. Но в это воспоминание, видимо, вкралась ошибка – вам ведь на самом деле удалось остановить Фрэнни. Я прочитал полицейский отчет о происшествии сегодня днем.

– Что с Энн?

– Я не смог спасти ее.

Джо прикрывает глаза, потом открывает снова.

– Чего вы хотите от меня? – спрашивает он еле слышно.

– Вы знали Энн Восс Питерс?

– Нет.

– Тогда откуда она знала вас? Откуда ей стало известно, что ваша жена поднялась на то же место, чтобы покончить с собой? Почему Энн считала, что вы были на ней женаты? Что у вас был сын, Сэм?

– Не имею ни малейшего понятия. И хочу, чтобы вы ушли.

– Мистер Берман…

– Прошу вас. Я ответил на ваши вопросы. Я не совершил ничего противозаконного. Уходите.

Барри уверен – Джо Берман лжет. Поднявшись, полицейский вытаскивает из кармана визитку и кладет на столик между ними.

– Надеюсь, вы позвоните мне, если передумаете.

Джо не отвечает, не встает, не поднимает глаз. Он сидит неподвижно, не отрывая взгляда от огня и держа руки на коленях – чтобы не выдать, как они трясутся, понимает Барри.

* * *

По дороге в Монток Барри сверяется с расписанием поездов в телефоне. Обратный отправляется без десяти десять. Как раз хватит времени, чтобы наскоро перекусить.

В закусочной почти никого. Барри усаживается на табурет за стойкой. В крови еще кипит адреналин от недавнего разговора.

Раньше чем приносят еду, входит мужчина с бритой головой и занимает место в одной из кабинок. Заказывает кофе и погружается в свой телефон…

Нет – на самом деле это только притворство. Взгляд слишком бдительный, кожаный пиджак сзади оттопыривается – похоже на кобуру. По скрытому во всей фигуре напряжению угадывается полицейский либо военный. Голова неподвижна, но глаза ни на секунду не останавливаются, так и стреляют по сторонам, высматривая, анализируя, сопоставляя. Это как выработанный условный рефлекс, который сохраняется навсегда.

Единственное, куда взгляд мужчины не упал ни разу – на самого Барри.

У меня просто паранойя.

Уже наполовину расправившись со своим заказом – яичницей по-мексикански на тортилье и с томатным соусом – и не переставая думать о Джо и Фрэнни Берманах, Барри вдруг ощущает вспышку боли где-то позади глазных яблок. У него начинает течь носом кровь. Он успевает прижать платок, когда в мозг врывается поток совершенно других воспоминаний о прошедших трех днях. Не было никакого вызова с кодом 10-56А по дороге домой в пятницу. Не было подъема на сорок первый этаж По-билдинг. Не было встречи с Энн Восс Питерс. Не было ее падения. Барри не читал никакого полицейского отчета о попытке суицида Фрэнни Берман. Не покупал билет на поезд до Монтока. Не разговаривал с Джо Берманом.

В общем, с какой-то точки зрения, Барри просто сидел в кресле у себя дома, в однокомнатной квартирке на Вашингтон-Хайтс, смотрел баскетбол, а потом вдруг очутился здесь, в закусочной, с кровоточащим носом.

Воспоминания эти выглядят совсем не так, как обычно. Они безжизненны, статичны и окрашены в разные оттенки серого и черного – совсем как описывала Энн Питерс.

Неужели я все-таки подхватил это от нее?

Кровь останавливается, теперь начинают трястись руки. Барри кидает деньги на стойку и выходит в ночь, пытаясь сохранять спокойствие, но голова идет кругом.

В жизни так мало вещей, на которые можно по-настоящему рассчитывать, которые дают нам ощущение стабильности, твердой почвы под ногами. Нас подводят люди. Подводит собственное тело. Мы подводим сами себя. Барри испытал все из вышеперечисленного. За что остается цепляться – ежечасно, ежесекундно, – если даже память может вдруг взять и измениться? Что тогда реально? И если ответ – «ничего», что же нам остается?

Может, он сошел с ума? Может, именно так себя при этом чувствуешь?

До станции четыре квартала. На улице ни одной машины, все словно вымерло. Барри, как уроженцу города, который никогда не спит, тишина мертвого сезона в курортном местечке действует на нервы.

Прислонившись к фонарному столбу, он ждет, когда откроются двери поезда. На платформе всего четверо человек, включая того бритого из закусочной. Секущий кисти рук дождь сменяется ледяной моросью. Пальцы мерзнут, Барри это даже нравится. Холод – единственное сейчас, что связывает его с реальностью.

Хелена

31 октября 2008 – 14 марта 2009 гг.

День 366

Через два дня после первого опыта с креслом Хелена сидит в аппаратной. Вокруг толпятся визуализаторы. Все не сводят глаз с огромного монитора, показывающего статическую трехмерную картину ее мозга. Активность синапсов отображается свечением разных оттенков голубого.

– Пространственное разрешение потрясающее, ребята, – произносит Хелена. – Я о таком даже и не мечтала.

– Это еще не все, – говорит Раджеш.

Он нажимает на «пробел», и изображение оживает. Нейроны зажигаются и тускнеют, словно мириады светлячков летним вечером. Словно мерцающие звезды.

Воспоминание разворачивается, и Раджеш приближает картинку до масштаба отдельных нейронов. От синапса к синапсу протягиваются потоки электричества. Даже при замедлении, показывающем активность на протяжении какой-то миллисекунды, сложность остается буквально непостижимой.

– Ты обещала рассказать, на что именно мы смотрим, – напоминает Раджеш, когда проигрывание фрагмента заканчивается.

Хелена улыбается:

– Мне шесть лет. Отец взял меня на рыбалку, на его любимое место в национальном парке Скалистых гор.

– Нельзя ли поподробнее – что именно ты вспоминала в эти пятнадцать секунд? Весь день? Отдельные моменты?

– Я описала бы это как выхваченные из прошлого яркие впечатления, которые вместе составляют эмоциональное воспроизведение того дня.

– Например?..

– Шум ручья, бегущего по камням. Желтые листья тополей, плывущие по течению и похожие на золотые монеты. Мозолистые руки отца, привязывающего искусственную мушку к крючку. Предвкушение, что вот-вот клюнет. Трава на берегу, в которой я лежу и смотрю вниз, на воду. Ярко-голубое небо, солнце сквозь ветви деревьев, островки света повсюду. Рыба, бьющаяся в руках отца, а он объясняет мне, как она называется и почему. То, как, уже ближе к вечеру, крючок впился мне в большой палец. – Хелена показывает всем крохотный белый шрамик. – Из-за бородки его нельзя было просто вытащить, поэтому папа достал складной нож и надрезал мне кожу. Помню, я ревела, а он уговаривал меня не дергаться, и потом, когда все уже было позади, опустил палец в ледяную воду, пока тот не онемел. От пореза по течению расходилась кровь…

– Какая у тебя эмоциональная связь с этим воспоминанием? – допытывается Раджеш. – Почему ты выбрала именно его?

Хелена смотрит в его большие темные глаза.

– Отчасти из-за испытанной боли, но в основном потому, что это мое любимое воспоминание, связанное с отцом. Тот момент, когда он более чем когда-либо был самим собой.


День 370

Хелену вновь усаживают в кресло и заставляют воспроизводить то же самое воспоминание снова и снова. Его разделяют на сегменты, пока команде Раджеша не удается сопоставить отдельные образцы синаптической активности с конкретными моментами.


День 420

Первая попытка реактивации приходится на второе Рождество, проведенное Хеленой здесь. Ее усаживают в кресло и надевают шлем, оснащенный сеткой из электромагнитных стимуляторов. Сергей запрограммировал устройство, введя синаптические координаты одного из фрагментов воспоминания о рыбалке. Свет в исследовательской лаборатории тускнеет, и Хелена слышит голос Слейда из микрофона в изголовье:

– Готова?

– Да.

Они договорились не сообщать ей, когда начнется реактивация и какой конкретно фрагмент выбран. Иначе, зная, чего ожидать, Хелена может непреднамеренно сама вызвать нужный образ.

Она закрывает глаза и приступает к упражнению по очищению разума, которое практикует уже неделю. Надо представить себя входящей в комнату, где посередине стоит скамейка вроде тех, какие бывают в художественных галереях. Хелена усаживается и смотрит на стену прямо перед собой. Та, белая у пола, едва заметно меняет цвет по направлению к потолку, переходя в серый и затем в черный. Взгляд медленно поднимается, задерживаясь на каждом оттенке, затем устремляется к следующему, чуть более темному…

Вдруг – укол, зазубренный крючок впивается в большой палец, крик боли, на подушечке выступает крупная алая капля крови, и отец уже подбегает…

– Это вы?! – Сердце Хелены вот-вот выпрыгнет из груди.

– Ты что-то почувствовала? – спрашивает Слейд.

– Да, только что.

– Опиши.

– Яркая вспышка воспоминания, как крючок вонзился мне в палец. Это от вас?

В аппаратной поднимается ликование, а Хелена ударяется в слезы.


День 422

Начинается запись и каталогизация самых ярких воспоминаний из жизни всех и каждого на вышке.


День 424

Записывают воспоминание Леноры. Утро 28 января 1986 года. Ей восемь, и она пришла к зубному. В приемной стоит телевизор, который администратор принесла из дома. Ленора с мамой ждут своей очереди и смотрят репортаж с исторического запуска шаттла «Челленджер», когда тот у них на глазах взрывается над Атлантическим океаном.

Что сильнее всего запечатлелось в ее памяти – этот маленький телевизор на подставке с колесиками. Кадры белого облачка на месте шаттла через мгновение после взрыва. Возглас матери: «О, господи!» Озабоченно-строгий взгляд доктора Хантера. И одна из медсестер, вышедшая посмотреть репортаж, – по щекам у нее текут слезы, скрываясь под маской, которую она так и не сняла.


День 448

Раджеш вспоминает свою последнюю встречу с отцом перед переездом в Америку. Они отправились тогда вдвоем в поход по долине Спити высоко в Гималаях.

Запах яков. Яркий, пронзительный солнечный свет в горах. Кусачий холод речной воды. Постоянное головокружение, начиная с четырех тысяч метров, от бедного кислородом воздуха. Вокруг бурые пустоши, расцвеченные бледно-голубыми глазами озер, разноцветьем молитвенных флагов у храмов и белоснежно сверкающими вершинами высочайших пиков.

Однако самое главное – вечер, когда, сидя возле затухающего костра, отец в минуту откровенности поделился с Раджем своими истинным отношением к жизни и к семье.


День 452

В кресле сидит Сергей, вспоминая, как в его машину врезался сзади мотоцикл. Удар металла о металл. Мотоцикл летит кувырком по дороге. Смятение, ужас, время замедляется, во рту противный привкус железа…

Сергей останавливает машину посреди оживленной московской улицы и выскакивает наружу. Вонь бензина и масла, текущих из развороченного байка. Мотоциклист сидит на асфальте, кожаные штаны в лоскуты, и тупо смотрит на свои руки – половины пальцев как не бывало. Увидев Сергея, с руганью пытается встать, готовый лезть в драку, гневная тирада переходит в крик боли – нога, вывернутая под немыслимым углом, отказывается повиноваться.


День 500

Один из первых тихих дней в году. Всю зиму на вышку обрушивался шторм за штормом. Даже Хелене, привыкшей к работе в четырех стенах, подобное испытание на клаустрофобию далось нелегко. Однако сегодня тепло и безоблачно, океан мирно расстилается под платформой, поблескивая на солнце. Хелена и Слейд лениво прогуливаются по беговой дорожке.

– Какого ты мнения о ходе исследования? – интересуется он.

– Все отлично. Мы продвигаемся куда быстрее, чем я ожидала. Думаю, пора опубликовать какие-нибудь результаты.

– Вот как.

– Полагаю, с тем, что есть, мы готовы начать изменять жизнь людей к лучшему.

Слейд пристально смотрит на Хелену. Сейчас, почти полтора года спустя после их первой встречи, он выглядит более подтянутым и крепким. Однако и сама Хелена тоже изменилась. Никогда в жизни она не была в лучшей физической форме и не занималась делом интересней.

Степень вовлеченности Слейда в проект намного превзошла ее ожидания. За все время он покидал платформу лишь раз и глубоко вникал в каждый этап исследования. И он, и Чжи Ун посещали все общие совещания группы и участвовали в обсуждении важных решений. Хелена думала, что такой занятой человек будет лишь время от времени спускаться к ним из своих заоблачных высот, однако на деле одержимость Слейда могла посоперничать с ее собственной.

– Ты говоришь, что пора публиковать результаты, – произносит он наконец, когда они достигают северо-восточного угла дорожки и сворачивают на запад, – а вот у меня ощущение, что мы уперлись в стену. Реактивация обернулась разочарованием.

– Что ты такое говоришь?! Все, кто прошел через процедуру, свидетельствуют, что воспоминания были ярче и насыщеннее, чем те, которые они воспроизводили в памяти самостоятельно. Ты видел медицинские карты – все основные показатели во время реактивации резко возрастают, вплоть до уровня стресса. Сам же участвовал в испытаниях – разве ты не согласен со всем этим?

– Не буду спорить, наведенные воспоминания сильнее, но они гораздо менее живые, чем я надеялся.

Хелена вспыхивает от гнева:

– Мы движемся невероятными темпами. Открытия, которые мы сделали в области памяти, изменят мир, если только ты позволишь мне опубликовать их. Я хочу начать картирование памяти на испытуемых с третьей стадией болезни Альцгеймера и затем подвергнуть их реактивации, когда они дойдут до пятой или шестой. Что, если это путь к исцелению, к регенерации синапсов? Или, по крайней мере, средство сохранить важнейшие воспоминания для тех, чей мозг больше не может удерживать их.

– Это из-за твоей мамы?

– Конечно, из-за нее! Через год она будет в таком состоянии, что записывать станет уже нечего. Почему еще, по-твоему, я здесь? Почему я решила посвятить этому свою жизнь?

– Я разделяю твою страсть и тоже хочу уничтожить эту болезнь. Однако в первую очередь я желаю получить «Систему для проецирования долговременных всеобъемлющих воспоминаний с эффектом погружения», – цитирует он точное заглавие заявки на патент, которую Хелена заполняла только в своих мечтах.

– Как ты узнал?!

Вместо ответа Слейд сам задает вопрос:

– По-твоему, созданное тобой тянет на «эффект погружения»?

– Я отдала проекту все силы!

– Пожалуйста, не надо воспринимать мои слова как личную обиду. Технология, которую ты разработала, совершенна. Я просто хочу помочь тебе выжать из нее максимум.

Они доходят до северо-западного угла и сворачивают к югу. Визуализаторы и картографы сражаются в волейбол. Раджеш пишет акварель на пленэре возле накрытого брезентом бассейна. Сергей кидает мяч в корзину на баскетбольной площадке.

Слейд останавливается.

– Скажи производственному отделу, что нужно соорудить капсулу сенсорной депривации[11]. Пусть скоординируются с Сергеем – надо сделать ее герметичной, а также найти способ закрепить реактивирующее устройство на испытуемом, который будет находиться внутри, погруженный в воду.

– Зачем?

– Так мы получим то, чего я хочу добиться – сверхсильную версию реактивации памяти.

– Но откуда ты можешь знать?..

– Когда закончите, придумайте, как в этот момент остановить сердце испытуемого.

Хелена смотрит на него как на сумасшедшего.

– Чем больший стресс испытает организм в процессе, тем острее будет восприятие воспоминаний. Внутри мозга есть орган размером с рисинку – шишковидная железа. Она играет важную роль в выработке вещества под названием диметилтриптамин, или ДМТ. Слышала о таком?

– Один из самых сильных известных психоделиков.

– В микроскопических дозах, поступающих в мозг ночью, ДМТ создает наши сны. Однако в момент смерти шишковидная железа выбрасывает целый его поток – лавочка прикрывается, полная распродажа. Поэтому люди видят разные вещи, когда умирают – бег через туннель к свету или вся жизнь, проносящаяся перед глазами. Чтобы внедрить воспоминания с эффектом погружения, как во сне, нам понадобится больше, чем просто сон. Или, если хочешь, больше ДМТ.

– Никому точно не известно, что происходит с нашим разумом в момент смерти. Ты не знаешь, как это повлияет на внедрение воспоминаний. Люди могут погибнуть напрасно.

– С каких пор ты стала такой пессимисткой?

– Кто, по-твоему, по своей воле согласится рисковать жизнью ради проекта?

– Мы не дадим им умереть. Спроси у ребят, кто готов пойти на это. Я хорошо заплачу, учитывая риск. Если на платформе не найдется достаточно добровольцев, отыщем их в другом месте.

– Ты сам готов залезть в эту капсулу и позволить остановить свое сердце?

Слейд мрачно улыбается.

– Когда процедура будет доведена до совершенства – безусловно. Тогда, и только тогда, ты сможешь доставить сюда свою мать и использовать все мое оборудование и все свое умение, чтобы каталогизировать и записать ее воспоминания.

– Маркус, прошу тебя…

– Тогда, и только тогда.

– Мы можем не успеть.

– Значит, поспеши.

Он уходит. Хелена смотрит ему вслед. До сих пор это не всплывало так явно, и она просто не обращала внимания. Однако теперь игнорировать происходящее уже нельзя. Откуда Слейду известны вещи, которые он не должен, да и не может знать? Полное, во всех деталях, представление Хелены о своем детище, вплоть до названия заявки на патент, которую она однажды собиралась подать. То, что решить проблему с картированием памяти помогут квантовые процессоры. А теперь вдобавок эта безумная идея с остановкой сердца для усиления эффекта погружения. И еще более тревожно, как Слейд роняет эти маленькие намеки – почти демонстративно, напоказ. Будто хочет запугать Хелену своим всезнанием и всесилием. И если трения между ними не прекратятся, он ведь, пожалуй, может лишить ее доступа к креслу… Надо попробовать уговорить Раджа создать для нее второй, секретный пароль – на всякий случай.

Впервые за все время, проведенное на платформе, Хелена не уверена, что она здесь в безопасности.

Барри

5–6 ноября 2018 г.

– Извините, сэр? Сэр?

Разбуженный Барри открывает глаза. Сфокусировать зрение получается не сразу, и секунд пять он даже не понимает, где находится. Потом ощущает покачивание вагона, замечает пролетающих за окном напротив фонари, склонившееся лицо пожилого кондуктора.

– Разрешите ваш билет? – говорит тот с учтивостью, усвоенной в другое время и в другую эпоху.

Барри роется в карманах пальто. Телефон отыскивается во внутреннем, на самом дне. Открыв нужное приложение, протягивает кондуктору, чтобы тот мог отсканировать штрих-код.

– Благодарю вас, мистер Саттон. Простите, что разбудил.

Когда старик переходит в следующий вагон, Барри замечает на экране уведомление о четырех пропущенных звонках – все с одного и того же номера. И сообщение голосовой почты. Нажимает «Воспроизвести» и подносит телефон к уху.

– Э-э, это Джо… Джо Берман. Эм-м… не могли бы вы перезвонить сразу, как сможете? Мне очень нужно поговорить с вами.

Барри тут же набирает номер. Джо берет трубку после первого же гудка.

– Детектив Саттон?

– Да.

– Где вы?

– Еду на поезде обратно в Нью-Йорк.

– Поймите, я даже не думал, что кто-нибудь может дознаться. Мне обещали, что ничего никогда…

– О чем вы говорите?

– Я был напуган. – В голосе мужчины слышны слезы. – Вы можете вернуться?

– Джо, я в поезде. Расскажите мне все по телефону.

Какое-то время в трубке раздается лишь тяжелое дыхание. Кажется, на заднем плане слышен и женский плач, однако Барри не может сказать наверняка.

– Я не должен был так поступать, – произносит наконец Джо. – Теперь я понимаю. У меня была прекрасная жизнь, замечательный сын, но я просто не мог смотреть на себя в зеркало.

– Почему?

– Потому что меня не оказалось тогда рядом, и она спрыгнула. Я не мог себе простить…

– Кто спрыгнул?

– Фрэнни.

– О чем вы? Она не спрыгнула. Я только что видел ее у вас дома.

Сквозь помехи на линии до Барри доносятся рыдания.

– Джо, вы знали Энн Восс Питерс?

– Да.

– Откуда?

– Мы были женаты.

– Что?!

– Это из-за меня она покончила с собой. Я увидел рекламу в газете: «Хотите все исправить?» – и позвонил по номеру… Энн сказала вам, что у нее синдром ложной памяти?

– Да.

И у меня тоже.

– Похоже, теперь и вы им страдаете. Говорят, он передается через общение…

Джо смеется. Звук полон сожаления и ненависти к самому себе.

– СЛП – вовсе не то, что о нем думают.

– А вы знаете, что это?

– Еще бы.

– Тогда расскажите мне.

В трубке повисает тишина. На секунду Барри кажется, что связь прервалась.

– Джо, вы там? Вы слышите?

– Да, я здесь.

– Что такое СЛП, по-вашему?

– Это из-за таких, как я. Из-за людей, которые сделали то же, что и я. И чем дальше, тем будет только хуже.

– Почему?

– Я… – Длинная пауза. – Я не могу объяснить. Это слишком безумно. Вам нужно самому все увидеть.

– Как?

– Когда я позвонил, мне сперва задали несколько вопросов по телефону, а затем отвезли в отель на Манхэттене.

– На Манхэттене много отелей, Джо.

– Не таких, как этот. Туда так просто не попасть. Только по приглашению. И единственный вход – через подземный гараж.

– Вы знаете точный адрес?

– Восточная Пятидесятая, между Лексингтон-авеню и Третьей. В одном квартале с круглосуточной забегаловкой.

– Джо…

– Это очень могущественные люди. У Фрэнни был срыв, когда она все вспомнила, и они тут же узнали. Приехали, угрожали мне…

– Кто? Что за люди?

Молчание.

– Джо? Джо?!

Короткие гудки. Барри перезванивает, его сразу переключают на голосовую почту. Он смотрит в окно – там только темнота, лишь время от времени мелькают огни домов и станций.

Барри возвращается к альтернативным воспоминаниям, застигшим его в кафе. Они никуда не делись. Такого прежде не было, но они так же реальны, как и все прочие, – парадокс, который не желает укладываться в голове.

Взгляд обегает вагон, где, кроме Барри, никого. Тишину нарушает только похожий на сердцебиение мерный перестук колес поезда, мчащегося по рельсам. Рука ощупывает сиденье, пальцы скользят по обивке… Барри залезает в бумажник, достает и рассматривает свое водительское удостоверение и полицейский значок.

Глубокий вдох. Я – Барри Саттон. Еду на поезде из Монтока в Нью-Йорк. Мое прошлое таково, каково оно есть. Оно не может измениться. Реально то, что существует сейчас. Вагон. Холодное стекло окна. Брызги дождя по ту сторону. И я. Имеется какое-то логическое объяснение ложным воспоминаниям. Как и тому, что случилось с Джо и Энн Восс Питерс. Всему есть объяснение. Надо найти его, разгадать загадку. А в этом я любому дам фору.

Чушь. На самом деле Барри напуган, как никогда в жизни.

* * *

Он выходит на Пенсильванском вокзале за полночь. С розоватого неба валит снег, уже около дюйма нападало. Барри поднимает воротник, раскрывает зонт и направляется к северу от 34-й улицы. На дорогах и тротуарах пусто. Снег приглушает шум Манхэттена до неясного гула.

Пятнадцать минут быстрым шагом – и вот уже перекресток Западной 50-й и Восьмой авеню. Барри сворачивает на восток. Ледяной ветер со снегом теперь прямо в лицо, приходится загораживаться зонтиком, как щитом.

На Лексингтон-авеню Барри останавливается, пропуская три снегоочистителя. Через улицу горит красным неоновая вывеска:

Ресторан Маклахлена

Завтрак

Обед

Ужин

7 дней в неделю

24 часа в сутки

Барри переходит на другую сторону и задерживается под вывеской, глядя, как снег падает сквозь красные отсветы. Видимо, это та самая забегаловка, о которой говорил Джо.

После сорокаминутной прогулки холод начинает пробирать уже всерьез. Ноги промокли. Миновав ресторанчик, Барри проходит мимо ниши, в которой сидит бездомный. Тот что-то бормочет себе под нос и раскачивается взад-вперед, обхватив руками колени. Далее следуют винный погребок, магазин со спиртным покрепче, салон брендовой женской одежды и банк. Все закрыто на ночь, рольставни опущены.

Уже в конце квартала Барри останавливается перед чернеющей в темноте подъездной дорожкой. Она ведет к подземному гаражу здания в стиле неоготики, втиснутого между громадинами небоскребов из стекла и металла. Опустив зонтик, Барри шагает в едва освещенный полумрак, уходящий куда-то вниз. Через полтора десятка шагов дорожка упирается в подъемную дверь из усиленной стали. Рядом цифровая панель для набора кода, над ней камера наблюдения.

Ну и черт с ним. На сегодня достаточно. Надо будет прийти сюда завтра, проследить за выходом и отловить кого-нибудь, кто появится оттуда или…

От звука внезапно начавшего работать механизма у Барри замирает в груди. Он оглядывается на дверь гаража. Та медленно поднимается, свет изнутри протягивается по дорожке, подбираясь к носкам мокрых ботинок полицейского.

Уйти? Остаться? Может, это вообще не то место…

Дверь поднялась уже наполовину и движется дальше, по другую сторону никого нет. Барри, поколебавшись, делает шаг внутрь и попадает в небольшой подземный паркинг с дюжиной стоящих автомобилей. Звук шагов по бетону отзывается эхом, с потолка светят галогенные лампы. Впереди возникает лифт, а рядом дверь – по-видимому, на лестницу.

Над лифтом загорается огонек, звучит сигнал прибытия кабины. Спрятавшись за «Линкольном», Барри смотрит через тонированное лобовое стекло на раскрывающиеся дверцы. Внутри пусто. Какого черта?!

Что он вообще здесь делает? Все это не имеет отношения ни к одному из его дел. Никакого преступления, насколько он может судить, здесь не совершается. Формально это он сейчас нарушает закон, вторгаясь в частное владение.

А, пошло оно все…

Стенки кабины лифта из гладкого металла, взгляду не за что зацепиться. Управление, очевидно, осуществляется откуда-то изнутри здания. Дверцы закрываются, и лифт движется вверх. Сердце в груди Барри бешено колотится. Он дважды сглатывает, чтобы не закладывало уши. Через полминуты лифт с дрожью замирает на месте.

Первое, что слышит Барри, когда дверцы открываются – музыка Майлза Дэвиса[12], одна из его потрясающих медленных композиций. Она скользит печальным эхом по обширному помещению – кажется, это фойе отеля.

Барри ступает из лифта на мраморный пол. Вокруг все отделано деревом темного, мрачного оттенка. Кожаные диваны, стулья, покрытые черные лаком. В воздухе еле заметно пахнет сигарным дымом. Что-то вневременное ощущается во всей обстановке.

Впереди пустая стойка администратора со старинными, из другой эпохи полками для почты. На стене выше вензель с буквами «О» и «В».

Откуда-то доносится хрупкое звяканье ледяных кубиков о стекло, затем долетают и голоса. Возле ряда окон угнездился небольшой бар. Двое мужчин, сидя на табуретах с кожаными сиденьями, разговаривают между собой. Женщина-бармен в черной жилетке протирает стаканы.

Барри подходит, запах сигарного дыма становится сильнее, в воздухе – сизая завеса. Усевшись на один из табуретов, полицейский облокачивается на стойку из красного дерева. Огни города и контуры зданий за окнами почти скрыты снегопадом.

Женщина-бармен подходит к новому клиенту. Красивая – темные глаза, седые не по возрасту волосы удерживаются деревянными палочками. На ее бейдже написано: ТОНЯ.

– Что будете пить? – спрашивает она.

– Можно виски?

– Какую-то конкретную марку?

– На ваш выбор.

Она отходит налить ему порцию. Барри оглядывается на двоих мужчин, сидящих через несколько мест от него. Они пьют бурбон – наполовину опустошенная бутылка стоит между ними на стойке. Тому, что поближе, кажется, немного за семьдесят. У него седые, редеющие волосы и изнуренный вид неизлечимо больного. В руке он держит сигару, от которой спиралью поднимается дымок, пахнущий словно проливающийся над пустыней дождь. Второй мужчина по возрасту ближе к Барри – незапоминающееся чисто выбритое лицо, в глазах усталость.

– Давно вы уже здесь, Амор? – спрашивает он.

– Около недели.

– Дату уже назначили?

– Да. Завтра вообще-то.

– Ого! Поздравляю.

Они чокаются стаканами.

– Нервничаете?

– Ну, из головы не выходит, конечно. Но они очень тщательно ко всему подготавливают.

– А правда, что никакой анестезии?

– Да, к сожалению. А вы когда приехали?

– Вчера.

Амор возвращается к своей сигаре. Появляется Тоня и ставит перед Барри виски на салфетке с золотой надписью «Отель Воспоминание».

– Решили, что будете делать, когда вернетесь? – спрашивает мужчина помоложе.

Барри отпивает немного скотча. Во вкусе нотки хереса, карамель, сухофрукты и алкоголь.

– Есть кое-какие планы. Покончу вот с этим, – он поднимает сигару. – Поменьше вот этого, – показывает на стакан с виски. – Когда-то я был архитектором – есть один проект, за который я не взялся, о чем всегда жалел. Это могло бы стать главным моим достижением в жизни. А вы?

– Не знаю. Я чувствую себя таким виноватым…

– Почему?

– Разве мы поступаем не эгоистично?

– Это наши воспоминания. Никто другой не может претендовать на них. – Амор опрокидывает в рот остатки своего виски. – Ну, мне, пожалуй, пора на боковую. Завтра важный день.

– Да, я тоже пойду.

Встав, мужчины пожимают друг другу руки, желают удачи и направляются к лифтам. Барри смотрит им вслед. Когда он поворачивается обратно к стойке, перед ним стоит барменша.

– Что это за место, Тоня? – спрашивает он.

Губы и язык почему-то плохо слушаются, и слова выходят тягучими и неуклюжими.

– Кажется, вам нехорошо, сэр.

В голове словно ослабевает какая-то пружина, связывавшая его с реальностью. Барри смотрит на свой стакан, потом на Тоню.

– Винс отведет вас в номер, – добавляет она.

Барри кое-как слезает с табурета и, нетвердо держась на ногах, оборачивается. Глаза встречаются с мертвым взглядом бритого мужчины из закусочной. Вокруг шеи у того идет искусная татуировка в виде сомкнувшихся на горле женских рук.

Барри тянется за пистолетом, но рука движется медленно, будто в сиропе. Винс уже шарит под пальто, ловко отстегивает плечевую кобуру со служебным оружием и сует его за пояс своих джинсов сзади. Потом вытаскивает из внутреннего кармана телефон и перебрасывает Тоне.

– Я полицейский, – заплетающимся языком выговаривает Барри.

– Я тоже им был.

– Что это за место?

– Скоро узнаешь.

Дурнота усиливается. Винс хватает его под руку и тащит к лифтам позади стойки администратора. Нажимает на кнопку и вталкивает в кабину. Следующее, что Барри помнит – как ковыляет по коридору отеля, а все вокруг будто растворяется на глазах. Ноги петляют по мягкой красной ковровой дорожке, мимо проплывают настенные канделябры с допотопными лампами, льющими тусклый свет из другой эпохи на деревянные панели между дверями. Номер «1414» из-за этого отбрасывает тень и словно медленно вращается вокруг глазка, описывая плавные восьмерки.

Винс открывает дверь и, втащив Барри внутрь, швыряет на громадную кровать с балдахином, где тот сворачивается клубком. Сознание быстро уходит, лишь одна мысль еще крутится в голове – вот это я облажался. Дверь захлопывается, он остается один, не в состоянии пошевелить даже пальцем.

Сквозь полупрозрачную штору на стеклянной стене просачиваются огни заснеженного города. Последнее, что Барри видит, – сияющие бриллиантами треугольные окна Крайслер-билдинг.

* * *

Во рту сухо. Левая рука болит. Постепенно зрение проясняется…

Барри распростерт в кожаном кресле – черном, элегантном, ультрасовременном, – к которому пристегнут ремнями. В левом предплечье катетер, отсюда и боль. Рядом металлическая капельница на колесиках, от которой тянется подсоединенная к нему пластиковая трубка.

На стене прямо перед Барри компьютерный терминал и различное медицинское оборудование, в том числе (и это не может не тревожить) набор для реанимации на тележке. В нише у дальнего края комнаты какое-то гигантское яйцо, белое и гладкое, от него тянутся различные трубки и провода.

На табурете возле кресла сидит незнакомец. Длинная всклокоченная борода, пронзительные голубые глаза, светящиеся интеллектом и неуютной энергичностью.

Барри открывает рот, но слова не желают складываться – состояние пока не то.

– Еще не отпустило?

Барри кивает.

Мужчина нажимает кнопку на капельнице, и по трубке в вену начинает течь прозрачная жидкость. В глазах сразу проясняется, Барри ощущает прилив бодрости, будто только что опрокинул порцию эспрессо. Вместе с сознанием возвращается и страх.

– Лучше? – спрашивает незнакомец.

Барри пытается кивнуть, однако теперь не может двинуть головой.

– Я коп, – предупреждает он.

– Я знаю. Мне много чего о вас известно, детектив Саттон, включая тот факт, что вы очень везучий человек.

– Почему это?

– Из-за вашего прошлого я решил не убивать вас.

Хорошая новость. Или незнакомец просто забавляется с ним?

– Кто вы?

– Это неважно. Но я собираюсь сделать вам лучший подарок в вашей жизни. Величайший из всех, о котором человек может только мечтать. Если вы не возражаете… – Вежливость незнакомца странным образом лишь усиливает тревогу. – …прежде чем мы начнем, у меня к вам будет несколько вопросов.

Барри окончательно приходит в себя. Туман рассеивается, возвращаются последние фрагменты памяти – как непослушные ноги ступают по ковровой дорожке, и затем номер 1414…

– Вы нанесли визит Джо и Фрэнни Берманам в официальном качестве? – спрашивает незнакомец.

– Как вы узнали, что я у них был?

– Просто ответьте на вопрос.

– Нет. Я удовлетворял собственное любопытство.

– Кто-нибудь из ваших коллег или начальства в курсе вашей поездки в Монток?

– Никто.

– Вы с кем-нибудь обсуждали ваш интерес к Энн Восс Питерс и Джо Берману?

Барри разговаривал о них и о синдроме ложной памяти с Гвен в воскресенье, но об этом никто не может знать, он уверен.

– Нет, – не моргнув глазом, отвечает он.

На телефоне у Барри активировано отслеживающее приложение. Неизвестно, сколько он провалялся без сознания, и если сейчас утро вторника, на работе его отсутствие теоретически могут заметить не раньше вечера, через много часов. Встреч на сегодня не назначено – ни деловых, ни дружеских посиделок в кафе или баре. Пожалуй, и несколько дней ни у кого не сработает тревожный маячок на радаре.

– Меня будут искать, – произносит Барри.

– Не найдут.

Он делает глубокий вдох, пытаясь унять нарастающую панику. Нужно убедить этого человека освободить его, прибегнув лишь к помощи слов и логики.

– Я не знаю, кто вы, – говорит Барри. – И понятия не имею, что здесь происходит. Но если вы отпустите меня, клянусь, вы больше никогда обо мне не услышите.

Незнакомец сходит с табурета и идет через комнату к терминалу. Встав перед огромным монитором, набирает что-то на клавиатуре. Спустя секунду Барри ощущает, как аппарат на его голове – что бы это ни было – начинает издавать едва различимый звук, похожий на комариный писк. Страх мгновенно затмевает способность к рациональному мышлению, сердце колотится где-то в горле…

– Что это?! Что вам от меня нужно?!

– Мне нужно, чтобы вы рассказали о том дне, когда последний раз видели вашу дочь живой.

В ослепляющей ярости Барри рвется из кожаных пут, всеми силами пытаясь высвободить голову. Ремни трещат, но ничего не выходит. Выступившие крупные капли пота стекают по лбу, соленая влага щиплет глаза, которые нельзя даже вытереть.

– Убью! – ревет Барри.

Мужчина склоняется к нему. Его лицо совсем рядом, в глазах пляшет холодный голубой огонек. Барри чувствует запах дорогого одеколона и кислинку обжаренного кофе в дыхании.

– Я не издеваюсь над вами, – говорит незнакомец. – Я пытаюсь помочь.

– На хер такую помощь!

– Вы сами сюда пришли.

– Ага, после того как Джо Берман напел мне – наверняка с ваших слов.

– Знаете что – пусть все будет честно, по максимуму. Или вы отвечаете правду на все мои вопросы, или умрете на месте.

Барри в его положении не остается ничего другого, кроме как принять эти правила. Надо продержаться в живых, пока не представится хоть малейшая возможность, хоть крохотный шанс освободиться.

– Ладно.

– Компьютер, начать сессию, – произносит мужчина, подняв голову к потолку.

Механический женский голос откликается:

– Новая сессия начата.

Незнакомец смотрит Барри прямо в глаза.

– Итак, расскажите мне о том дне, когда вы в последний раз видели свою дочь живой. Не упуская ни малейшей детали.

Хелена

29 марта – 20 июня 2009 г.

День 515

Стоя в вестибюле надстройки у выхода к западной погрузочной площадке, Хелена наглухо застегивает «молнию» на своей одежде для плохой погоды. Ветер, словно призрак, воет замогильным голосом по ту сторону двери. Дует с самого утра, порывами такой силы, что запросто может снести в море.

С трудом открыв дверь, Хелена выглядывает в серую мглу с косо идущим дождем и пристегивает страховочный карабин к протянутому через всю платформу тросу. Одно дело знать, что ветер сильный, другое – ощутить это на себе. Налетевший порыв едва не сбивает с ног. Хелена собирается с духом и, клонясь вперед, выходит.

Снаружи все затянуто серой пеленой, в которой слышен только безумный рев ветра. Иглы дождя бьют по капюшону, словно железные шарики. На то, чтобы пересечь платформу, уходит добрых десять минут. Каждый шаг дается с трудом и грозит потерей равновесия. Наконец Хелена добирается до своего любимого места в северо-западном углу платформы, усаживается, свесив ноги, и смотрит, как внизу разбиваются об опоры волны высотой с пятиэтажный дом.

Последние двое человек из группы оборудования уехали вчера, до начала шторма. Дело обернулось не просто возражениями против нового распоряжения Слейда – помещать подопытных в депривационную капсулу и останавливать им сердце. Все исследователи, кроме самой Хелены и Сергея, разорвали контракты и потребовали немедленного возвращения на материк. Чувство вины за то, что осталась, Хелена старается заглушить мыслями о маме и других таких же, как она, однако утешение выходит слабым.

Правда, она практически уверена, что Слейд все равно не отпустил бы ее. Чжи Ун улетел, чтобы набрать команду медиков и новых техников для сооружения депривационной капсулы, так что теперь на платформе остались только сама Хелена, Слейд и костяк обслуживающего персонала.

Здесь, снаружи, кажется, что сама вселенная вопит ей прямо в ухо. Подняв голову к небу, Хелена кричит в ответ.


День 598

Кто-то стучит в дверь. Пошарив рукой в темноте, Хелена включает лампу и выбирается из постели в пижамных штанах и черной майке. Будильник на столе показывает 9.50.

Хелена выходит в гостиную и идет к двери, нажав по дороге на кнопку, поднимающую глухие шторы. В коридоре стоит Слейд в джинсах и спортивной кофте с капюшоном. Прошло несколько недель, как они виделись последний раз.

– Черт, я тебя разбудил…

Хелена щурит глаза от яркого света, льющегося от люминесцентных ламп на потолке.

– Могу я войти?

– У меня есть выбор?

– Хелена, прошу…

Она делает шаг назад, впуская его, и следует за ним из маленькой прихожей мимо туалета в гостиную.

– Зачем ты пришел?

Он усаживается на пуфик для ног возле огромного кресла у окна, за которым ничего, кроме бескрайнего моря.

– Мне сказали, ты не выходишь ни в столовую, ни в тренажерный зал. Ни с кем не разговариваешь, целыми днями торчишь у себя в комнате…

– Почему ты не разрешаешь мне общаться с родителями? Почему не отпускаешь?

– Ты сейчас сама не своя, Хелена, и можешь наговорить лишнего об этом месте.

– Мне нужно уехать, говорю тебе. Мама в больнице – я даже не знаю, в каком она состоянии. Папа уже месяц не слышал моего голоса, наверняка ужасно беспокоится…

– Сейчас ты этого не поймешь, я знаю, но я спасаю тебя от тебя самой.

– Да пошел ты!

– Ты забросила проект, потому что не согласна с направлением, которое я ему придал. Я просто хочу дать тебе время пересмотреть свое решение.

– Это был мой проект!

– Но деньги давал я.

У Хелены дрожат руки – и от страха, и от злости.

– Я не желаю больше этим заниматься. Ты разрушил мою мечту. Не дал мне помочь маме и другим. Сейчас я хочу вернуться домой. Ты и дальше собираешься удерживать меня здесь против воли?

– Нет, разумеется.

– Значит, я могу уехать?

– Помнишь, о чем я спросил тебя в первый день, когда ты только прилетела?

Хелена качает головой, борясь с подступающими слезами.

– Я спросил: готова ли ты изменить мир вместе со мной? Ты проделала блестящую работу, и сегодня я пришел к тебе сказать, что она почти завершена. Забудь обо всем, что было в прошлом. Давай вместе пересечем финишную черту.

Хелена непонимающе смотрит на него через кофейный столик. Слезы текут по лицу.

– Что ты сейчас чувствуешь? Объясни мне.

– Как будто ты украл у меня мою мечту.

– Ничего подобного. Я только вмешался, когда тебя подвело чутье. На то мы и партнеры. Сегодня главный день в твоей и моей жизни – тот, к которому мы шли все это время. Поэтому я и здесь. Депривационная капсула готова. Аппарат реактивации приспособлен к работе внутри нее. Через десять минут состоится новое испытание – самое важное.

– И кто же подопытный?

– Какая разница?

– Для меня есть разница.

– Просто парень, который получает двадцать штук в неделю, кладя свою жизнь на алтарь науки.

– И он знает, насколько это опасно?

– Да, он полностью осведомлен о возможных рисках. Слушай, в общем, если хочешь домой – собирай вещи и жди в полдень на вертолетной площадке.

– А что с моим контрактом?

– Ты подписывалась на три года. Это досрочное расторжение. Никакого вознаграждения, никакой доли в прибыли, ничего. Ты знала, на что шла. Но если хочешь закончить то, что мы начали, идем со мной в лабораторию прямо сейчас. Сегодняшний день войдет в историю.

Барри

6 ноября 2018 г.

Пристегнутый к креслу, чувствуя себя словно в кошмаре, который не закончился с пробуждением, Барри отвечает:

– Это было двадцать пятого октября. Одиннадцать лет назад.

– Что первое приходит на ум, когда вы вспоминаете об этом? Какая самая сильная эмоция или образ?

Барри испытывает два противоречивых чувства. С одной стороны, ему хочется разорвать незнакомца на куски, с другой – сама мысль о Меган и той ночи разрывает сердце ему самому.

– Момент, когда я нашел ее тело, – монотонным голосом отвечает он.

– Прошу прощения, я недостаточно ясно выразился. Не после того, как ее не стало. До того.

– Наш последний разговор.

– Вот об этом и расскажите.

Барри стискивает зубы, невидящим взглядом уставившись в стену.

– Прошу вас, детектив Саттон, говорите.

– Я сидел в кресле в нашей гостиной, смотрел чемпионат по бейсболу…

– Вы помните, кто играл?

– «Ред сокс» и «Рокиз»[13]. Вторая игра. Первую выиграли «Сокс». В итоге все четыре останутся за ними, и они победят всухую.

– А вы за кого болели?

– Мне было все равно, в общем-то. Наверное, предпочел бы, чтобы «Рокиз» дали отпор, игра была бы интереснее. Слушайте, зачем вы это делаете? Какая разница…

– Значит, вы сидели в кресле…

– Пил пиво, кажется.

– Джулия тоже болела вместе с вами?

Господи, откуда он знает ее имя?

– Нет. Вроде бы смотрела телевизор в спальне. Мы к тому времени уже поужинали.

– Все вместе, по-семейному?

– Не помню. Наверное. – Барри вдруг ощущает, как в груди все сжимается – с такой силой, что вот-вот лопнет. – Я много лет ни с кем не говорил о том вечере.

Мужчина все так же сидит на табурете, расчесывает пальцами бороду и смотрит холодным, изучающим взглядом, ожидая продолжения.

– Вошла Меган. Не помню точно, как она была одета, но я вижу ее почему-то в джинсах и бирюзовом свитере, который она всегда носила.

– Сколько ей тогда было лет?

– Через десять дней должно было исполниться шестнадцать. Она останавливается перед кофейным столиком между мной и телевизором – это я помню точно, – руки на бедрах, взгляд притворно строгий…

Глаза Барри наполняются слезами.

– Эмоции не угасли со временем, – отмечает незнакомец. – Это хорошо.

– Пожалуйста, – просит Барри, – давайте остановимся.

– Продолжайте.

Барри делает глубокий вдох, пытаясь нащупать внутри себя хоть что-то, на что можно опереться и не расклеиться окончательно. Наконец, он говорит:

– Тогда был последний раз, когда я смотрел в глаза дочери. Я не знал, что так будет, и все старался извернуться и заглянуть в телевизор.

Лишь бы не разрыдаться перед ним. Боже, что угодно, только не это.

– Продолжайте.

– Она спросила, можно ли ей пойти в «Дэйри куин»[14]. Пару раз в неделю она ходила туда тусоваться с друзьями и делать домашнее задание. Я, как обычно, начал задавать вопросы: а мама разрешила? А уроки все готовы? Маму она не спрашивала, пришла сразу ко мне. Уроки не все, но как раз и надо встретиться с Минди и обсудить лабораторку по биологии, которую они вместе делают. А кто еще там будет? Меган перечислила – имена в основном знакомые. Я посмотрел на часы – была половина девятого, матч только начинался – и велел возвращаться не позже десяти. Она попыталась выторговать еще час, я отрезал – завтра в школу, нечего спорить. Она и не стала, просто пошла к двери. Напоследок, помню, я окликнул ее и сказал, что люблю…

Слезы текут безудержным потоком, все тело Барри сотрясается от рыданий, но ремни держат крепко.

– По правде говоря, не знаю, сказал я ей это тогда или нет. Вряд ли – скорее всего просто переключился на матч. И даже не вспомнил о ней, пока десять часов не прошли, а она так и не вернулась.

– Компьютер, остановить сессию, – говорит незнакомец. – Спасибо, Барри.

Он наклоняется и вытирает ему слезы тыльной стороной ладони.

– Зачем все это? – спрашивает Барри сломленным голосом. – Любая пытка была бы лучше.

– Я покажу вам – зачем.

Мужчина нажимает кнопку на капельнице. Барри смотрит, как прозрачная жидкость течет по трубке в его вену.

Хелена

20 июня 2009 г.

День 598

Подопытный – высокий жилистый мужчина. Тонкие руки в следах от уколов. На левом плече татуировка с именем Миранда. Должно быть, свежая – кожа вокруг еще красная и воспаленная. На голове – плотно облегающий серебристый шлем, похожий на шапочку для купания, только толще. Какое-то устройство, размером с губку для обуви, прикреплено к левому предплечью. Совершенно голый, мужчина стоит перед белой, похожей на огромное яйцо капсулой. Рядом двое медиков с реанимационным набором наготове.

Хелена наблюдает за экспериментом через одностороннее стекло, сидя за главной консолью в соседней аппаратной. По бокам от нее – Маркус и доктор Пол Уилсон, руководитель команды медиков. Слева от Слейда – Сергей, единственный из прежнего коллектива исследователей.

Кто-то трогает Хелену за плечо. Она оборачивается – место сзади занял Чжи Ун, видимо, только что проскользнувший внутрь. Наклонившись, он шепчет ей в ухо:

– Я очень рад, что вы вернулись к нам. Без вас здесь все было не так.

Слейд оглядывается на Сергея, который изучает экран с подробным изображением черепа испытуемого в высоком разрешении.

– Что с координатами реактивации?

– Рассчитаны и загружены.

Слейд оборачивается к медику.

– Пол?

– Все под контролем.

Щелкнув кнопкой гарнитуры у себя на голове, Слейд обращается к подопытному:

– Рид, у нас здесь полная готовность. Можешь залезать в капсулу, и приступим.

Тот, однако, не двигается с места. Он стоит, поеживаясь, и смотрит внутрь капсулы через открытую крышку. Искусственное освещение придает его болезненно бледной коже синеватый оттенок, и только отметины от игл на руках горят красным.

– Рид? Ты меня слышишь?

– Да, – доносится голос из четырех динамиков по углам комнаты.

– Так ты готов или нет?

– Это… А вдруг больно будет? Я чего-то не уверен, как оно пойдет.

Рид смотрит на них через одностороннее стекло – изможденный, худой, под землистого цвета кожей торчат ребра.

– Мы все это обсуждали, – откликается Слейд. – Рядом со мной доктор Уилсон. Пол, не хотите сказать пару слов?

Тот надевает наушники поверх гривы вьющихся седых волос:

– Рид, прямо передо мной на мониторе все ваши жизненные показатели, за которыми я буду постоянно следить. Если я увижу, что с ними что-то не так, у нас есть план действий.

– И не забудь про премию, которую ты получишь в случае успешного эксперимента, – добавляет Слейд.

Рид снова переводит пустой взгляд на капсулу.

– Ладно, – говорит он, настраиваясь. – Поехали.

Взявшись за ручки по сторонам корпуса, он неуклюже забирается внутрь. В динамиках раздается плеск воды.

– Рид, дай знать, когда устроишься там, – говорит Слейд.

– Нормально, плаваю в воде, – отвечает тот через некоторое время.

– Тогда, если ты не против, двигаемся дальше. Я закрываю крышку?

Десять долгих, напряженных секунд тишины.

– Ты не против, Рид?

– Да, лады.

Слейд набирает команду на клавиатуре. Крышка плавно встает на место, становясь единым целым с корпусом.

– Рид, мы готовы погасить свет и приступать. Как ты?

– Тоже готов, наверное.

– Ты помнишь все, о чем мы говорили с тобой утром?

– Вроде.

– Без «вроде». Помнишь или нет?

– Да.

– Отлично. Все будет нормально. Когда увидимся в следующий раз, скажи мне, что мою мать зовут Сьюзен. Так я пойму, что все получилось.

Слейд выключает освещение в капсуле. В аппаратной зажигается еще один монитор, транслирующий изображение с камеры ночного видения, которая смотрит с потолка прямо на Рида. Тот, распростертый на спине, плавает в крепком соляном растворе. Слейд вызывает на главном мониторе таймер и устанавливает на пять минут.

– Рид, это последний сеанс связи. Сейчас мы дадим тебе немного времени, чтобы расслабиться и сосредоточиться. Потом начнем.

– Ясно.

– С богом. Сегодня ты войдешь в историю.

Слейд запускает обратный отсчет и снимает гарнитуру с наушниками.

– Какое именно воспоминание будет реактивировано? – спрашивает Хелена.

– Ты заметила наколку у него на плече?

– Да.

– Мы сделали ее вчера утром, а вечером записали воспоминание об этом.

– Почему именно тату?

– Из-за боли. Требовалось какое-то достаточно сильное и недавнее впечатление.

– Никого, кроме героинщика, на роль испытуемого не нашлось?

Слейд не отвечает. Просто поразительно, в кого он превратился. Зашел куда дальше, чем Хелена планировала. Она и не думала, что встретит кого-то более одержимого, более помешанного на своей идее, чем она сама.

– Он хотя бы понимает, во что ввязался?

– Да.

Таймер на мониторе продолжает обратный отсчет. Секунда истекает за секундой, минута за минутой.

– Это совершенно вне рамок ответственного подхода к научному эксперименту, – глядя прямо на Слейда, произносит Хелена.

– Согласен.

– И тебе плевать?

– Чтобы добиться прорыва, к которому я стремлюсь, играть надо по-крупному.

Хелена смотрит на экран, где неподвижная фигура Рида лежит на поверхности воды внутри капсулы.

– То есть ты собираешься поставить на кон жизнь этого человека?

– Да. Однако и он готов к этому. Он понимает свое положение. По-моему, это настоящий героизм. Кроме того, когда мы закончим, он отправится лечиться от зависимости в роскошную клинику. А мы с тобой, если дело выгорит, будем пить шампанское в твоей каюте… – Слейд смотрит на свой «ролекс». – …через каких-нибудь десять минут.

– О чем ты говоришь? Какое дело?

– Скоро увидишь.

Последние две минуты проходят в напряженном молчании. Наконец, звучит сигнал, что время вышло.

– Пол? – вопросительно произносит Слейд.

– Наготове.

Слейд поворачивается ко второму человеку за консолью, ответственному за стимуляторы:

– Сергей?

– Жду команды.

– Реанимация?

– Наготове, полный заряд.

Слейд кивает Полу. Тот выдыхает через нос и нажимает кнопку.

– Один миллиграмм рокурония, ввожу внутривенно.

– Что это? – спрашивает Хелена.

– Нервно-мышечный релаксант, – поясняет доктор Уилсон.

– Что бы там ни случилось, – добавляет Слейд, – нельзя, чтобы у Рида начались судороги и он разрушил устройство реактивации.

– Он в курсе, что его на время парализует?

– Разумеется.

– Каким образом подаются препараты?

– У него в левой руке катетер с беспроводным управляющим устройством. Состав примерно такой же, как для смертельной инъекции, за исключением снотворного.

– Ввожу два и две десятых миллиграмма тиопентала натрия, – произносит доктор.

Хелена попеременно смотрит то на трансляцию из капсулы, то на монитор перед ним, где показывается пульс Рида, кровяное давление, ЭКГ и с десяток других жизненных показателей.

– Давление падает, – комментирует Уилсон. – Частота сердечных сокращений снизилась до пятидесяти ударов в минуту.

– Он страдает? – спрашивает Хелена.

– Нет, – отвечает Слейд.

– Откуда ты знаешь?

– Двадцать пять ударов в минуту.

Хелена наклоняется к экрану с зеленым, как его показывает камера ночного видения, лицом Рида. Глаза мужчины закрыты, никаких признаков, что ему больно. Он выглядит скорее даже умиротворенно.

– Десять ударов в минуту. Давление – тридцать на пять.

Комнату вдруг наполняет непрерывный высокий звук – линия пульса на мониторе становится прямой. Доктор выключает сигнал и произносит:

– Время смерти – десять тринадцать.

Рид, плавающий в капсуле на поверхности воды, выглядит совершенно таким же.

– Когда вы его реанимируете?

Слейд не отвечает.

– Я готов, – говорит Сергей.

На главном мониторе перед доктором появляется новое окно: «Время после остановки сердца: 15 секунд».

– Зафиксирован выброс ДМТ, – сообщает он, когда проходит минута.

– Сергей, – командует Слейд.

– Запускаю программу реактивации памяти. Работа стимуляторов начата…

Уилсон продолжает зачитывать различные показатели, теперь в основном связанные с активностью мозга и уровнем кислорода в нем. Сергей информирует о прогрессе примерно каждые десять секунд, для Хелены их голоса сливаются в неясный гул, отступая на второй план. Она не сводит глаз с лица человека на экране – что он видит и слышит сейчас? Была бы она сама готова умереть, чтобы понять, прочувствовать свое изобретение до конца?

На отметке в две минуты тридцать секунд Сергей рапортует:

– Программа реактивации памяти завершена.

– Запустите еще раз, – откликается Слейд.

Сергей смотрит на него в недоумении.

– Маркус, – вмешивается доктор, – после пяти минут шансы вернуть его к жизни будут практически нулевые. Клетки мозга сейчас стремительно погибают.

– Мы с Ридом все обговорили сегодня утром. Он готов к этому.

– Вытащите его! – просит Хелена.

– Мне это тоже не нравится, – поддерживает ее Сергей.

– Пожалуйста, доверьтесь мне. Повторите еще раз.

Сергей со вздохом быстро набирает что-то на клавиатуре.

– Запускаю программу реактивации памяти. Работа стимуляторов начата…

Хелена испепеляет Слейда взглядом.

– Чжи Ун вытащил его из притона в одном из худших районов Сан-Франциско, – говорит тот. – Он был без сознания, в руке так и торчала игла. Он бы наверняка уже умер, если бы не…

– Это не оправдывает твоих действий.

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, и хочу только вновь попросить – всех вас попросить просто довериться мне и подождать еще немного. С Ридом все будет в полном порядке.

– Маркус, – опять вмешивается Уилсон, – если вы намереваетесь вернуть мистера Кинга к жизни, я рекомендую дать реаниматологам команду вытаскивать его немедленно. От эксперимента не будет никакого толка, когда когнитивные функции окажутся утрачены, даже если мы запустим сердце.

– Мы не будем его вытаскивать.

Сергей поднимается и идет к выходу. Хелена встает с места и следует за ним.

– Дверь заперта снаружи, – говорит в спину Слейд. – И даже если бы вы прорвались, в коридоре ждет охрана. Прошу меня извинить, но я предчувствовал, что на этом этапе вы можете сломаться.

– Дана, Аарон, – командует доктор в микрофон, – немедленно вынимайте мистера Кинга и приступайте к реанимации.

Хелена оборачивается, врачи по ту сторону стеклянной стены продолжают неподвижно стоять возле тележки.

– Аарон! Дана!

– Они вас не слышат, – говорит Слейд. – Я отключил интерком сразу, как только вы начали ввод препаратов.

Сергей бросается на металлическую дверь, пытаясь выбить ее плечом.

– Хотите изменить мир? – спрашивает Слейд. – Вот так приходится платить. Принять решение и идти до конца, во что бы то ни стало.

Лицо Рида на экране неподвижно, как маска. Поверхность воды точно стекло.

Хелена смотрит на монитор доктора: «Время после остановки сердца: 304 секунды».

– Пять минут истекли, – обращается она к Уилсону. – Есть еще хоть какая-то надежда?

– Не знаю.

Бросившись к свободному стулу, Хелена поднимает его в воздух. Реакция Слейда и Чжи Уна, вскочивших с мест, запаздывает на каких-то полсекунды. Хелена размахивается и швыряет стул в одностороннее стекло.

Однако до цели он не долетает…

Барри

6 ноября 2018 г.

Глаза открыты, но ничего не видно. Никакого ощущения времени – годы прошли или секунды? Барри моргает – без изменений. Может, я умер? Он делает вдох, грудная клетка расширяется. Выдох. Поднимает руку – слышен плеск, по коже что-то скользит.

Барри осознает, что плавает, не погружаясь, без всяких усилий со своей стороны, на поверхности воды одной температуры с его телом. Если не двигаться, ее совершенно не ощущаешь. Когда он снова замирает, его охватывает ощущение, будто у тела нет ни конца, ни начала…

Хотя нет, есть и кое-что еще. Что-то прикреплено к его левому предплечью. Протянув правую руку, он ощупывает предмет. Твердый пластиковый корпус, около дюйма в ширину и дюйма четыре в длину. Попытка оторвать его оказывается безуспешной – тот то ли приклеен, то ли вообще вживлен в кожу.

– Барри.

Голос принадлежит все тому же незнакомцу, который сидел перед ним на табурете и заставлял рассказывать о Меган.

– Где я? Что происходит?

– Вам нужно успокоиться. Дышите.

– Я умер?

– Разве я велел бы вам тогда дышать? Вы живы, а где находитесь, в данный момент несущественно.

Барри поднимает руку вверх, и пальцы упираются в поверхность в паре футов над его лицом. Он пытается нащупать рычаг или кнопку, открывающие эту штуку, куда его засунули, но все вокруг совершенно гладкое, без малейших швов.

Устройство на предплечье слегка вибрирует. Барри снова тянется к нему – ничего не происходит. Правая рука его не слушается. Он пытается поднять левую – тоже бесполезно. Ноги, голова, пальцы… Он не может даже моргнуть. Хочет что-то сказать, но губы не размыкаются.

– Вы ощущаете на себе действие парализующего препарата, – сообщает голос незнакомца откуда-то из темноты сверху. – Почувствовали вибрацию? Это был момент впрыска. К сожалению, необходимо, чтобы вы оставались в сознании. Не стану лгать вам, Барри, – следующие несколько минут будут весьма неприятными.

Полицейского охватывает ужас, какого он еще не испытывал. Тараща незакрывающиеся глаза, он все старается двинуть рукой, ногой, пальцем, – чем угодно, но они отказываются повиноваться. Все равно что пытаться пошевелить прядью волос.

И вот тут его настигает настоящий кошмар – мышцы диафрагмы тоже перестают работать. Вдохнуть не получается. Барри захлестывает водоворот паники, а затем и боли. Мир сужается до отчаянной жажды глотка воздуха, нарастающей с каждой секундой. Лишенный возможности управлять собственным телом, Барри не может даже кричать, биться или молить о пощаде – он не задумываясь пошел бы и на это, если бы только мог говорить.

– Сейчас вы, вероятно, уже осознали, что не можете дышать. Это не садизм, Барри, заверяю вас. Скоро все закончится.

Ничего не остается, кроме как лежать в полной темноте, наедине с безмолвным криком внутри себя и потоком мечущихся мыслей. Единственный звук, который Барри слышит, – оглушительное биение собственного сердца, колотящегося все быстрее и быстрее.

Устройство на руке вновь вибрирует. По вене от новой впрыснутой дряни растекается раскаленная добела боль, и отбойный молоток в груди немедленно реагирует – замедляясь, замедляясь… Замедляясь.

В какой-то момент Барри перестает слышать или чувствовать его вовсе. Тишина становится полной и абсолютной. Он понимает, что кровь в теле больше не циркулирует.

Я не могу дышать, сердце остановилось. Я умер. Клиническая смерть. Почему же я продолжаю думать и все понимать? Долго это еще продлится? Дальше будет больнее? Мне правда конец?

– Я только что остановил ваше сердце, Барри. Пожалуйста, послушайте меня. Вам нельзя сейчас утрачивать ясность мыслей, иначе мы вас потеряем. Если все получится и переход произойдет, не забудьте, что я сделал для вас. Не позвольте этому случиться во второй раз. Вы можете все исправить.

В мозгу, лишенном притока крови и кислорода, взрываются цветные пятна. Настоящее предсмертное световое шоу. Каждая вспышка – ближе и ярче, чем предыдущая.

Наконец, остается только слепящая белизна, тут же начинающая тускнеть – от оттенков серого к полной черноте. Барри знает, что за ней его ждет небытие, но, возможно, с ним придет и избавление от мук, от чудовищной жажды хоть глотка воздуха. Пусть смерть – что угодно, лишь бы это закончилось.

И вдруг какой-то запах – странный, вызывающий в душе смутный, необъяснимый отклик, щемящую ностальгию. Не сразу Барри понимает: так пахло у них дома, когда они с Джулией и Меган заканчивали ужин. Особенно если это был фирменный мясной рулет жены с жареной картошкой и морковкой. И следом другой запах, дрожжевой, ячменно-солодовый. Пиво, и не просто пиво, а «Роллинг Рокс» в таких зеленых бутылках, какое Барри всегда пил раньше.

Новые и новые ароматы сливаются в единый букет, с каким не сравнится по сложности никакое вино. Невозможно спутать – это запах дома. Их дома в Джерси-Сити, где Барри жил со своей бывшей женой и умершей дочерью.

Он вдруг чувствует вкус пива, смешанный с постоянным ощущением на языке от сигарет, которые он тогда курил. Мозг выдает поверх меркнущей белизны картинку – сперва размытую и смазанную по краям, но быстро приобретающую резкость. Телевизор. На экране – бейсбольный матч. Изображение четкое, словно наяву, сперва черно-белое, затем постепенно окрашивается и становится цветным.

Барри видит стадион «Фенвей-Парк». Зеленую траву в ярком свете прожекторов. Толпу болельщиков. Игроков. Красную глину в круге питчера. Курта Шиллинга с бейсбольной перчаткой, не сводящего глаз с Тодда Хелтона на позиции отбивающего.

Воспоминание строится, словно дом. Сперва фундамент – запах и вкус. Затем каркас зрительного восприятия. Следующим материализуется, словно твердые стены, осязание. Барри ощущает – по-настоящему ощущает – прохладную мягкость кожаного кресла, в котором сидит, положив ноги на откидную подставку. Рука – его рука – тянется к столику рядом, где на картонном кружкé стоит бутылка «Роллинг Рокс». Пальцы касаются зеленого стекла – холодного, покрытого капельками сконденсировавшейся влаги. Барри подносит бутылку к губам и запрокидывает ее. Вкус и запах ошеломляют своей реальностью. Это не просто воспоминание, все как будто происходит здесь и сейчас.

И в то же время он остро ощущает не только воспоминание, но и свой взгляд на него. Это не похоже ни на что, испытанное им ранее. Он как будто внутри собственной памяти, смотрит глазами собственной более молодой версии фильм о своей прежней жизни с эффектом полного погружения.

Мука умирания остается где-то на краю восприятия, словно тусклая, далекая звезда. Теперь начинают слышаться и звуки, сначала едва различимо, приглушенные и неясные; постепенно они набирают силу и чистоту, как будто кто-то медленно подкручивает настройки. Голос спортивного комментатора. Звонок телефона в доме. Шаги по деревянному полу коридора…

И вот перед Барри оказывается Меган. Он смотрит на нее. Ее губы двигаются, голос слышен, но слишком слабо, слишком тихо, – не разобрать. Однако тон и тембр те самые, что вот уже одиннадцать лет потихоньку изглаживались из воспоминаний…

Прекрасная и полная жизни, Меган стоит перед телевизором, загородив экран. Рюкзачок на плече, синие джинсы, бирюзовый свитер, волосы собраны в конский хвост…

Это уже слишком. Хуже пытки удушьем. И здесь ничего нельзя сделать – воспоминание вызвано не по воле Барри, оно как-то внедрено в его сознание. Наверное, не зря воспоминания обычно словно подернуты дымкой и лишены деталей. Видимо, это служит своеобразным анестетиком, буфером, защищающим нас от агонии столкновения со временем и тем, что оно крадет и стирает.

Барри хочет выбраться из этого воспоминания – тщетно. Оно воздействует на все чувства, яркое и четкое, будто сама жизнь. С одним существенным отличием – он никак не контролирует происходящее. Все, что ему остается, – смотреть глазами самого себя одиннадцатилетней давности, слушать тот последний разговор со своей дочерью и чувствовать движения собственной гортани, губ и языка, произносящих те же слова.

– Ты говорила с мамой?

Голос звучит нисколько не странно, он именно такой, каким говорит Барри – и на слух, и по ощущениям.

– Я решила спросить у тебя.

– А уроки все готовы?

– Нет, я поэтому и хочу пойти.

Более молодая версия Барри пытается заглянуть за Меган. Тодд Хелтон неудачно отбивает подачу и уходит с поля, несмотря на то что игроку с третьей базы удается взять очко.

– Пап, ты меня даже не слушаешь.

– Я слушаю тебя очень внимательно, – говорит Барри, снова поднимая глаза на нее.

– Мы с Минди делаем лабораторку, и нам надо успеть до следующей среды.

– По какому предмету?

– По биологии.

– А кто еще там будет?

– О, господи! Ну, я, Минди… Может быть, Джейкоб, Кевин наверняка и Сара.

Барри видит, как он поднимает левую руку и смотрит на часы, которые потеряет во время переезда. Это случится через десять месяцев – как следствие смерти Меган и внезапного крушения их с Джулией брака.

Чуть позже половины девятого.

– Так я пойду?

Скажи «нет»!

Более молодой Барри смотрит, как следующий игрок «Рокиз» идет к позиции отбивающего.

Нет!

– В десять вернешься?

– В одиннадцать.

– Это только перед выходными, сама знаешь.

– Тогда пол-одиннадцатого.

– Даже не надейся.

– Ладно, в десять пятнадцать.

– Ты издеваешься?

– Туда идти десять минут. Если ты, конечно, не хочешь меня подвезти…

Ох ты… Память вытеснила этот момент как слишком болезненный. Меган предложила, чтобы Барри подбросил ее на машине, а он отказался. Согласись он тогда, она осталась бы жива.

Да, идиот, отвези ее туда!

– Милая, я смотрю игру.

– Значит, договорились? До пол-одиннадцатого?

Он ощущает, как губы сами собой складываются в улыбку. В памяти резко вспыхивает давно забытое чувство от очередного проигрыша дочери в переговорах. Раздражение, и в то же время гордость – девушка растет с характером, знает, чего хочет и готова за это бороться. Есть надежда, что и во взрослой жизни будет добиваться своих целей.

– Ладно… – кивает он. Меган поворачивается и направляется к двери. – Но ни минутой позже. Обещаешь?

Останови ее! Останови!

– Да, пап.

Вот какими были ее последние слова. Теперь Барри припоминает. «Да, пап».

Его более молодая версия вновь утыкается в телевизор, где Брэд Хоуп отправляет мяч прямо в середину поля. Шаги Меган удаляются, Барри кричит где-то внутри, но ничего не происходит. Он не имеет власти над этим телом. Тот, кому оно принадлежит, даже не смотрит вслед. Его интересует только игра; он не знает, что секунду назад в последний раз видел глаза дочери. И мог все предотвратить одним словом. Входная дверь открывается и со стуком захлопывается. Меган уходит – прочь от дома, от отца, навстречу своей смерти. А он сидит в кресле и смотрит бейсбол.

Боль от невозможности вдохнуть ушла. Барри больше не чувствует ни своего тела, лежащего в теплой воде, ни обездвиженного сердца в груди. Осталось лишь это мучительное воспоминание, в которое он неизвестно зачем погружен, и тот факт, что его дочь только что вышла из дома в последний раз в своей…

Левый мизинец. Он шевельнулся. Точнее, Барри шевельнул им. Совершил осознанное действие.

Еще попытка. Теперь послушалась вся кисть. Барри протягивает одну руку, потом другую. Моргает. Делает вдох. Открывает рот и издает горлом неопределенный звук – бессмысленный, но произведенный им, Барри!

Что происходит? До сих пор он был всего лишь наблюдателем, воспоминание разворачивалось перед ним, словно файл в режиме «только для чтения». Как в кино, но глазами главного героя. Теперь вдруг можно двигаться, что-то произносить и вообще взаимодействовать с окружающим миром.

С каждой секундой Барри все больше и больше ощущает контроль над телом. Наклонившись, он опускает подставку для ног и встает, озираясь вокруг. Дом, где он жил больше десяти лет назад, выглядит просто невероятно реальным.

Барри пересекает гостиную и останавливается перед зеркалом у двери, изучая собственное отражение. Волосы куда гуще и опять песочного цвета. Седины, в последние годы захватывавшей все больший и больший плацдарм в редеющей шевелюре, нет и в помине. Подбородок четко обрисован, щеки не обвисли. Ни мешков под глазами, ни красных пятен на носу, выдающих излишнее пристрастие к выпивке. Барри вдруг осознает, как запустил себя после смерти Меган.

Он смотрит на дверь, в которую только что вышла его дочь. Какого черта здесь творится? Он ведь был в отеле на Манхэттене, где умирал в чем-то вроде депривационной капсулы.

Явь или нет? Это действительно происходит на самом деле? Невозможно! Однако ведь все совсем как в жизни…

Барри открывает дверь и делает шаг в осенний вечер. Если здесь какой-то обман, ничего хуже и быть не может. А вдруг то, что сказал тот человек, правда? Я собираюсь сделать вам лучший подарок в вашей жизни. Величайший из всех, о котором человек может только мечтать.

Резко оборвав себя, Барри возвращается в текущий момент. Вопросы могут подождать. Прямо сейчас он стоит на крыльце своего дома, легкий ветерок шелестит дубовыми листьями и покачивает веревочные качели. Возможно или нет, но все говорит о том, что сейчас 25 октября 2007 года, тот вечер, когда Меган сбил неизвестный автомобилист, скрывшийся с места происшествия. Она так и не добралась до «Дэйри куин» и не встретилась с друзьями. Беда случится через каких-то десять минут. И две из них Барри уже проигрывает.

Он босиком, но нельзя больше тратить впустую ни секунды. Захлопнув дверь, он бросается прямо по газону, по шуршащим под ногами листьям, и выбегает на ночную улицу.

Хелена

20 июня 2009 г.

День 598

Кто-то стучит в дверь. Пошарив рукой в темноте, Хелена включает лампу и выбирается из постели в пижамных штанах и черной майке. Будильник на столе показывает 9.50.

Хелена выходит в гостиную и идет к двери, нажав по дороге на кнопку, поднимающую глухие шторы. Вдруг накатывает сильнейшее чувство дежавю.

В коридоре стоит Слейд в джинсах и спортивной кофте с капюшоном. В руках у него бутылка шампанского, два бокала и DVD. Прошло несколько недель, как они виделись последний раз.

– Черт, я тебя разбудил…

Хелена щурит глаза от яркого света, льющегося от люминесцентных ламп на потолке.

– Могу я войти?

– У меня есть выбор?

– Хелена, прошу…

Она делает шаг назад, впуская его, и следует за ним из маленькой прихожей мимо туалета в гостиную.

– Зачем ты пришел?

Он усаживается на пуфик для ног возле огромного кресла у окна, за которым ничего, кроме бескрайнего моря.

– Мне сказали, ты не выходишь ни в столовую, ни в тренажерный зал. Ни с кем не разговариваешь, целыми днями торчишь у себя в комнате…

– Почему ты не разрешаешь мне общаться с родителями? Почему не отпускаешь?

– Ты сейчас сама не своя, Хелена, и можешь наговорить лишнего об этом месте.

– Мне нужно уехать, говорю тебе. Мама в больнице – я даже не знаю, в каком она состоянии. Папа уже месяц не слышал моего голоса, наверняка ужасно беспокоится…

– Сейчас ты этого не поймешь, я знаю, но я спасаю тебя от тебя самой.

– Да пошел ты!

– Ты забросила проект, потому что не согласна с направлением, которое я ему придал. Я просто хочу дать тебе время пересмотреть свое решение.

– Это был мой проект!

– Но деньги давал я.

У Хелены дрожат руки – и от страха, и от злости.

– Я не желаю больше этим заниматься. Ты разрушил мою мечту. Не дал мне помочь маме и другим. Сейчас я хочу вернуться домой. Ты и дальше собираешься удерживать меня здесь против воли?

– Нет, разумеется.

– Значит, я могу уехать?

– Помнишь, о чем я спросил тебя в первый день, когда ты только прилетела?

Хелена качает головой, борясь с подступающими слезами.

– Я спросил: готова ли ты изменить мир вместе со мной? Ты проделала блестящую работу, и сегодня я пришел к тебе сказать, что она завершена. Все получилось.

Хелена непонимающе смотрит на него через кофейный столик. Слезы текут по лицу.

– О чем ты говоришь?

– Сегодня главный день в твоей и моей жизни – тот, к которому мы шли все это время. Поэтому я и здесь – чтобы отпраздновать его с тобой.

Слейд начинает раскручивать проволочную уздечку. Закончив, бросает ее на кофейный столик, зажимает бутылку с этикеткой «Дом Периньон» между колен и аккуратно откупоривает пробку. Потом разливает шампанское по узким бокалам, тщательно наполняя каждый до самой кромки.

– Ты сошел с ума, – говорит Хелена.

– Еще рано пить. Надо подождать до… – Он смотрит на часы. – Примерно до десяти пятнадцати. А пока я хочу показать тебе кое-что, что произошло вчера.

Слейд берет диск с кофейного столика, идет к домашнему кинотеатру, вставляет в проигрыватель и увеличивает громкость. На экране возникает кресло Хелены, в нем незнакомый ей высокий жилистый мужчина. Чжи Ун, склонившись над ним, делает ему на левом плече татуировку – М-и-р-а-н…, когда тот вдруг поднимает руку:

– Стоп!

– В чем дело, Рид? – В кадре появляется Слейд.

– Я здесь. Я вернулся. Господи!

– О чем ты говоришь?

– Эксперимент сработал.

– Докажи.

– Имя твоей матери – Сьюзен. Ты сказал его мне перед тем, как я залез в яйцо, и велел повторить, когда я снова тебя увижу.

На лице экранного Слейда расплывается широкая ухмылка.

– В какое время завтра прошел эксперимент? – спрашивает он.

– В десять.

Слейд выключает телевизор и переводит взгляд на Хелену.

– Я должна была что-то из этого понять?

– Полагаю, скоро мы узнаем.

Некоторое время они сидят в неловком молчании. Хелена смотрит на пузырьки в шампанском.

– Я хочу уехать домой, – говорит она наконец.

– Можешь отправляться прямо сегодня, если пожелаешь.

На стенных часах 10.10. В каюте стоит такая тишина, что слышно шипение выходящего из шампанского газа. Хелена бездумно глядит на море. Что бы там ни придумал Слейд, с нее довольно. Эта вышка, проект – ничего ей больше не нужно. Плевать, что она останется без денег, без доли в прибыли – никакие мечты, никакие амбициозные замыслы того не стоят. Надо вернуться в Колорадо и помогать отцу ухаживать за мамой. Пусть не удалось сохранить ее тускнеющие воспоминания или вылечить – можно хотя бы просто быть рядом все отпущенное ей время.

Десять пятнадцать наступает и проходит. Слейд то и дело смотрит на свои наручные часы, во взгляде постепенно растет беспокойство.

– Слушай, – не выдерживает Хелена, – не знаю, к чему все это было, но, по-моему, тебе пора. Когда прибудет вертолет, на котором я смогу вернуться в Калифорнию?

Из носа Слейда вытекает струйка крови. Хелена ощущает железистый привкус во рту и осознает: с ней то же самое. Она поднимает ладонь, но кровь просачивается сквозь пальцы на футболку. Хелена бросается в туалет, хватает пару полотенец из ящика, прижимает одно к носу, а другое относит Слейду. Когда она протягивает к нему руку, сильная боль вдруг пронзает голову где-то позади глаз – словно Хелена разом проглотила целое мороженое. Судя по виду Слейда, тот испытывает то же, однако затем широко улыбается, показывая окровавленные зубы. Поднявшись, он промокает нос и отбрасывает полотенце в сторону.

– Ты это чувствуешь? – спрашивает он.

Сперва она думает, что он говорит о боли, как вдруг осознает появившееся у нее совершенно иное воспоминание о последнем получасе – серое и призрачное. В нем Слейд не пришел с шампанским, а позвал ее спуститься с ним в исследовательскую лабораторию. Там они сидели в аппаратной, а наркоман-героинщик залез в депривационную капсулу. Ему реактивировали память о ранее сделанной татуировке и затем убили. Хелена пыталась бросить стул в стекло между аппаратной и лабораторией и в этот момент вдруг очутилась здесь, в своей каюте, с кровоточащим носом и раскалывающейся головой.

– Я не понимаю… Что произошло?

Слейд поднимает бокал, слегка стукает им о другой, стоящий на столе, и делает долгий глоток.

– Хелена, то, что ты придумала, не просто позволяет людям заново переживать свои воспоминания. Оно на самом деле возвращает их в прошлое.

Барри

25 октября 2007 г.

Окна соседних домов мерцают от включенных телевизоров. На улице никого, кроме Барри. Он бежит посередине пустой дороги, покрытой опавшими листьями с растущих вдоль квартала дубов. Уже много лет он не чувствовал себя таким сильным. Левое колено не болит – до неудачного подката во время игры в софтбол в Центральном парке еще пять лет. К тому же ноги несут куда более легкий вес, на добрых тридцать фунтов меньше.

Через полмили впереди показываются сияющие вывески мотелей и кафе, среди которых и «Дэйри куин». Барри замечает, что в левом переднем кармане джинсов что-то есть. Снизив темп до быстрого шага, он засовывает туда руку и выуживает айфон первого поколения. На заставке фото Меган, пересекающей финишную черту во время забега.

Разблокировать телефон удается только с четвертой попытки. Пролистав список контактов, Барри набирает номер дочери и вновь переходит на бег. После первого же гудка включается голосовая почта. Еще попытка – то же самое.

Труся по разбитому тротуару, Барри минует несколько старых заброшенных зданий, которые в ближайшее десятилетие реконструируют. Здесь появятся новое жилье, кафе и винокурня, пока же лишь мрачно темнеют развалины.

В нескольких сотнях шагов впереди появляется чья-то фигура, вынырнувшая из мрака запущенного квартала на залитое ярким светом пространство, где начинается оживленный центр. Бирюзовый свитер, конский хвост… Барри окликает дочь, но она не оглядывается. Рванув с места, он бежит так, как не бегал никогда в жизни, хватая воздух ртом и продолжая выкрикивать ее имя.

В голове, однако, так и бьется неотвязная мысль – это все вправду или нет? Сколько раз Барри представлял себе, как спасает дочь. Лишь бы дали шанс…

– Меган!

Осталось всего шагов пятьдесят – оказывается, она болтает по телефону, ничего не замечая вокруг. Сзади слышится визг покрышек. Обернувшись, Барри видит быстро приближающиеся огни фар. Двигатель ревет на высоких оборотах. Кафе, до которого Меган так и не добралась, впереди, на другой стороне улицы. Девушка ступает на дорогу…

– Меган! Меган! Мега-а-ан!

Та останавливается в шаге от тротуара и оглядывается, все еще с телефоном возле уха. Барри видит замешательство на ее лице. Шум приближающейся машины нарастает, и мимо на шестидесяти милях в час проносится черный «Мустанг».

Петляя посередине улицы, он скрывается за поворотом. Меган стоит возле бордюра. Барри подбегает, задыхаясь и не чувствуя ног после спринтерского рывка на полмили.

– Папа? – Дочь опускает телефон. – Что ты здесь делаешь?

Барри озирается по сторонам. На дороге пусто, никаких машин, лишь они двое замерли в желтом свете нависающего сверху фонаря. Тихо так, что слышно шуршание опавших листьев.

Тот ли это «Мустанг» сбил Меган тогда, одиннадцать лет назад? Он ли это здесь и сейчас, как ни дико это звучит? Барри удалось, он предотвратил несчастье?

– Ты босиком… – замечает дочь.

Он порывисто обнимает ее, с силой прижимая к себе, задыхаясь теперь уже не только от бега, но и от рыданий, которых не может сдержать. Это слишком – чувствовать ее запах, слышать голос, просто осознавать, что она здесь, рядом, живая.

– Что случилось? Как ты здесь оказался? Почему ты плачешь?

– Машина… она должна была…

– Господи, пап, да все со мной нормально!

Если происходящее с ним неправда, ничего хуже с человеком и сделать нельзя. Здесь все слишком по-настоящему, жизнь как она есть, а не погружение в виртуальную реальность или что-то подобное. Пути назад отсюда уже не будет.

Барри не сводит глаз с дочери. Он касается ее лица, такого прекрасного и живого в свете уличного фонаря.

– Ты настоящая? – спрашивает он.

– Пап, ты что, пьяный?

– Нет, я…

– Что?

– Я беспокоился за тебя.

– Почему?

– Потому… потому что отцы всегда беспокоятся за своих дочек.

– Ну, я же в порядке. – Она неловко улыбается, очевидно, и не без оснований полагая, что он не в себе. – Все нормально.

Барри вспоминает ту ночь, когда нашел ее, недалеко отсюда. Он названивал целый час – ничего, только длинные гудки и переключение потом на голосовую почту. Уже здесь, на улице, он заметил свечение треснутого экрана телефона, лежащего посреди дороги. А следом отыскал в темноте, за тротуаром, и тело дочери, изломанное и распростертое. Автомобиль мчался с такой скоростью, что ее отбросило далеко от проезжей части.

Это воспоминание навсегда останется с Барри, однако теперь оно стало серым и выцветшим, как то, что посетило его в монтокской забегаловке. Неужели он каким-то образом изменил ход событий? Как такое возможно?

Меган смотрит на отца долгим взглядом – уже не раздраженным, а добрым и озабоченным. Барри все утирает слезы, стараясь перестать плакать. Ее это, похоже, и пугает, и трогает одновременно.

– Ничего, – говорит она. – Отец Сары постоянно так эмоционально реагирует.

– Я так горжусь тобой.

– Я знаю. Пап, меня ждут друзья.

– Да, хорошо.

– Ну, еще увидимся?

– Обязательно.

– Мы ведь идем в кино на выходных, как договаривались? Только ты и я?

– Да, конечно.

Барри не хочет ее отпускать. Он мог бы держать ее в объятиях целую неделю, и этого было бы мало. И все же он только произносит:

– Пожалуйста, будь осторожна.

Дочь поворачивается и идет через улицу. Барри окликает ее, и она оглядывается.

– Я люблю тебя, Меган.

– Я тоже тебя люблю, папа.

Он остается стоять один, весь дрожа и пытаясь осознать, что же произошло. Меган пересекает дорогу и заходит в «Дэйри куин», где подсаживается к друзьям за столик у окна.

Сзади слышатся шаги. Барри оборачивается и видит мужчину в черном. Даже издалека силуэт кажется смутно знакомым. Когда человек подходит ближе, Барри узнает его – тот тип из закусочной в Монтоке, Винс, который потом оттащил его, одурманенного какой-то дрянью, из бара в номер. Парень с татуировкой вокруг горла – правда, теперь ее уже нет. Или еще нет. Плюс шевелюра на месте, а сам он выглядит куда стройнее. И моложе – лет на десять.

Барри инстинктивно пятится назад, но Винс вскидывает руки в знак мирных намерений. Мужчины встречаются лицом к лицу на пустом тротуаре под фонарем.

– Что со мной происходит? – спрашивает Барри.

– Понимаю, сейчас ты сбит с толку, но это ненадолго. Я здесь, чтобы выполнить последний пункт моего контракта. Ты ведь уже сообразил?

– Что сообразил?

– Что мой босс для тебя сделал.

– Это все по-настоящему?

– Да.

– Но как?

– Твоя дочь жива, и вы снова вместе. Не все ли равно, как? Больше мы не встретимся, но сейчас я должен кое-что тебе объяснить. Есть несколько главных правил, очень простых. Не пытайся извлечь что-то большее из своего знания о том, что случится в будущем. Просто живи своей жизнью. Проживи ее чуть лучше, чем раньше. И никому ничего не рассказывай – ни жене, ни дочери, ни единому человеку.

– А если я захочу вернуться?

– Технология, которая перенесла тебя сюда, пока еще не изобретена.

Винс разворачивается, чтобы уйти.

– Как мне отблагодарить его за это? – спрашивает Барри.

Его глаза вновь наполняются слезами.

– Прямо сейчас, в две тысячи восемнадцатом, он наблюдает за вашей семьей. Надеюсь, он видит, что ты воспользовался вторым шансом по максимуму. Что вы счастливы, с дочкой все в порядке, а важнее всего – что ты держал язык за зубами и следовал правилам, которые я только что объяснил. Вот так ты его и отблагодаришь.

– Как это – «сейчас, в две тысячи восемнадцатом»?

Винс пожимает плечами.

– Время – всего лишь иллюзия, созданная нашей памятью. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Все происходит сейчас.

Барри пытается осмыслить сказанное, для него это слишком сложно.

– Так ты, значит, тоже вернулся назад?

– Да, немного подальше, чем ты. Я уже три года живу свою жизнь заново.

– Почему?

– Облажался, когда был копом, завел дела не с теми ребятами. Теперь держу магазинчик для рыбаков, и все у меня прекрасно. Удачи и тебе со вторым шансом.

Винс поворачивается и исчезает в темноте.

Книга 2

Больше всего мы скучаем по местам, где никогда не были.

Карсон Маккалерс

Хелена

20 июня 2009 г.

День 598

Хелена, сидя у себя на диване, пытается осознать значимость произошедшего за последние полчаса. Первая реакция – это не может быть правдой, просто какой-то фокус или обман. Однако перед глазами отчетливо стоят и законченная татуировка с именем Миранда на плече наркомана, и она же – незавершенная – с видео, которое только что продемонстрировал Слейд. И хотя у Хелены остались детальные, до мелочей воспоминания об утреннем эксперименте – вплоть до стула, летящего в стекло, – каким-то непостижимым образом ничего этого не было. Тупиковая, никуда не ведущая ветка в нейронной структуре ее мозга. Что-то вроде впечатлений, сохранившихся от очень подробного сна.

– Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь, – говорит Слейд.

Хелена переводит взгляд на него:

– Это правда изменяет прошлое? Смерть в депривационной капсуле в ходе реактивации памяти?

– Прошлого не существует.

– Что за бред!

– То есть тебе можно иметь свои теории, а мне нет?

– В смысле?

– Ты ведь сама так говорила про настоящее. Что это лишь иллюзия, то, как наш мозг обрабатывает и преподносит нам реальность.

– Ну, тут просто… доморощенная философия, ничего больше.

– Наши далекие предки жили в океанах. Из-за особенностей распространения солнечного света в воде их сенсорное пространство, где они могли засечь добычу, совпадало с двигательным – то есть тем, с которым они напрямую взаимодействовали, куда могли дотянуться. Как по-твоему, что из этого следовало?

– Они реагировали только на непосредственные стимулы, – подумав немного, отвечает Хелена.

– Верно. А что произошло, когда эти рыбы наконец выбрались из океана четыреста миллионов лет назад?

– Их сенсорное пространство увеличилось, поскольку в воздухе свет распространяется дальше.

– Некоторые биологи-эволюционисты считают, что именно наземный дисбаланс между сенсорным и двигательным пространствами подготовил почву для появления сознания. Если мы можем далеко видеть, то способны и думать наперед, планировать. Следственно, и предугадывать будущее, даже если его не существует.

– Так к чему ты ведешь?

– К тому, что сознание обусловлено окружающим миром. Наши когнитивные способности – и с ними представление о реальности – сформированы тем, что мы в состоянии воспринять, и ограничены возможностями наших органов чувств. Нам кажется, что мы видим мир таким, каков он есть, но кому как не тебе знать, что это – всего лишь тени на стене пещеры. Мы так же зашорены, как наши далекие предки – водные жители, пределы нашего разума по-прежнему обусловлены случайным ходом эволюции. И мы все еще не можем заглянуть дальше своего поля зрения. Точнее, не могли – до нынешнего момента.

Хелена вспоминает таинственную улыбку Слейда тогда, за ужином, много месяцев назад.

– Проникнуть сквозь завесу восприятия.

– Именно. Для двумерного существа двигаться через третье измерение не просто невозможно – непостижимо. Точно так же наш мозг подводит нас здесь. Представь, что ты смотришь на мир глазами кого-то более совершенного, живущего в четырехмерном пространстве, – тогда ты смогла бы воспринимать события своей жизни в любом порядке, проживать снова любое воспоминание, какое захочешь.

– Но это… это же просто смешно. И вдобавок нарушает причинно-следственную связь.

Снова улыбка превосходства. У Слейда на все готов ответ:

– Боюсь, здесь на моей стороне оказывается квантовая физика. Сейчас мы знаем наверняка, что на субатомном уровне течение времени вовсе не так элементарно, как люди привыкли думать.

– Ты правда считаешь, что время – всего лишь иллюзия?

– Скорее его восприятие нами настолько несовершенно, что для нас это все равно что так. Каждый миг одинаково реален и происходит сейчас, но наше сознание дает нам доступ лишь к одному срезу времени за раз. Представь жизнь человека в виде книги, страницы которой – те или иные моменты. И так же, как мы читаем книгу, видя непосредственно только одну страницу, несовершенное восприятие не дает нам доступа ко всем остальным моментам нашей жизни. Но теперь все изменилось.

– Как?

– Ты однажды сказала, что память – наша единственная истинная связь с реальностью. Думаю, ты права. Любой другой момент времени, любое воспоминание так же существует сейчас, как предложение, которое я произношу. И попасть в него – все равно что перейти в соседнюю комнату. Нужно лишь найти способ убедить в этом наш разум. Обойти эволюционные ограничения и позволить сознанию заглянуть за пределы сенсорного пространства.

От того, что он говорит, у Хелены голова идет кругом.

– Ты знал? С самого начала?

– О чем?

– О том, к чему на самом деле должно прийти исследование. Что это куда больше, чем просто воспоминания с эффектом погружения.

Слейд смотрит в пол, потом поднимает глаза на нее:

– Я слишком тебя уважаю, чтобы врать тебе.

– Значит… да?

– Прежде чем мы перейдем к тому, что я сделал, может быть, сперва насладимся достигнутым тобой успехом? Ты теперь величайшая из ученых и изобретателей, когда-либо живших на земле. Автор самого важного научного прорыва нашего времени. Да и любого другого.

– И самого опасного.

– Не в тех руках – конечно.

– Господи, как ты самонадеян! Да в любых руках! Откуда ты знал, на что способно мое кресло?

Слейд ставит свой бокал на кофейный столик, поднимается и отходит к окну, в котором видны надвигающиеся на платформу черные тучи.

– Когда мы встретились в первый раз, ты возглавляла научно-исследовательскую группу в одной компании в Сан-Франциско, которая называлась «Ион».

– В каком смысле «в первый раз»? Я никогда не работала…

– Позволь мне закончить. Ты взяла меня на должность ассистента. Я печатал отчеты под диктовку, отслеживал статьи, которые тебя интересовали. Занимался организацией расписания и поездок. Варил кофе, следил за порядком в кабинете. Ну, по крайней мере чтобы там можно было пройти. – В его улыбке читается что-то вроде ностальгии. – В общем, прислуга. Но ты хорошо ко мне относилась. Я чувствовал себя практически частью команды, как будто и сам вовлечен в исследование. До нашей встречи у меня были проблемы с наркотиками. Ты, можно сказать, спасла мне жизнь.

Тебе тогда удалось создать отличный МЭГ-микроскоп и неплохой прибор для электромагнитной стимуляции. Квантовые процессоры были куда лучше тех, что мы используем сейчас, – технология к тому времени сильно продвинулась. Ты придумала задействовать депривационную капсулу и нашла способ, чтобы устройство реактивации могло работать внутри нее. Однако все это тебя не удовлетворяло. Твоя теория заключалась в том, что из-за полной сенсорной депривации в капсуле при стимуляции нейронов наведенное воспоминание вызовет невероятный, никем ранее не испытанный эффект полного погружения в него.

– Подожди, когда все это было?

– В первоначальном варианте развития событий.

Когда до Хелены доходит, что́ кроется за его словами, это оглушает ее, как удар по голове.

– Тогда я тоже искала способ сохранить память больных синдромом Альцгеймера?

– Не думаю. Компанию «Ион» интересовало применение твоего кресла в развлекательных целях, над этим мы и работали. Однако, как и в этом исследовании, максимум, чего тебе удавалось добиться – несколько более яркое переживание воспоминаний без сознательного извлечения их из памяти самим испытуемым. – Отвернувшись от окна, Слейд переводит взгляд на Хелену. – Так было до второго ноября две тысячи восемнадцатого.

– Две тысячи восемнадцатого года?

– Да.

– То есть через девять лет?

– Совершенно верно. Тем утром произошла трагическая случайность, имевшая поразительный результат. Мы проводили реактивацию памяти новому подопытному по имени Джон Джордан. Воспоминание касалось автокатастрофы, в которой погибла его жена. Все шло как по маслу, пока он не отрубился прямо в капсуле. Обширный инфаркт. Медики бросились его вытаскивать, и тут произошло нечто необыкновенное. Прежде чем они успели открыть крышку, все в лаборатории вдруг оказались в других местах, из носов течет кровь, у некоторых раскалывается голова, а вместо Джона Джордана в капсуле лежит совсем другой человек, какой-то Майкл Диллман. Все произошло буквально в долю секунды, как будто кто-то щелкнул переключателем.

Никто не мог понять, что случилось. Ни единой записи о том, что Джордан когда-либо переступал порог лаборатории. Все были сбиты с толку, пытались хоть как-то разобраться. Может, мне стоило заняться чем-то другим, но эта загадка не давала мне покоя. Я постарался отыскать Джордана, узнать, что с ним сталось, куда он делся, и выяснил поразительную вещь. Та автокатастрофа – оказалось, что он на самом деле погиб в ней вместе со своей женой, пятнадцать лет назад.

По стеклу с едва слышным стуком забарабанил дождь. Слейд вернулся и снова сел на пуфик для ног.

– Думаю, я первым догадался, что произошло. Я понял, что сознание Джона Джордана каким-то образом перенеслось назад, в то воспоминание. Конечно, наверняка мы никогда не узнаем, однако полагаю, дезориентированный возвращением, он только усугубил тяжесть аварии, и на этот раз она унесла жизни их обоих.

Хелена поднимает взгляд от коврового покрытия, с которого не сводила глаз, пытаясь осознать весь ужас откровений Слейда.

– И что же ты сделал, Маркус?

– Я был сорокашестилетним неудачником с наркозавимостью, зря растратившим свою жизнь. Я испугался, что ты уничтожишь свое изобретение, если поймешь, на что оно способно.

– Что ты сделал?

– Через три дня, вечером пятого ноября, я пришел в лабораторию и загрузил в устройство реактивации одно из своих собственных воспоминаний. Потом забрался в капсулу и вколол себе смертельную дозу хлористого калия. Боже, по моим венам будто огонь потек! Худшей боли я в жизни не испытывал. Сердце остановилось, и после выброса ДМТ мое сознание вернулось в момент, когда мне было двадцать. Так началась новая линия времени, отделившаяся от изначальной в тысяча девятьсот девяносто втором.

– Для всего мира?

– Очевидно.

– И в ней мы сейчас и живем?

– Да.

– Что случилось с той, первоначальной?

– Я не знаю. Мои воспоминания о ней стали серыми и призрачными.

– Значит, они у тебя сохранились? Память о той жизни, в которой ты был моим сорокашестилетним ассистентом?

– Да. Они перенеслись сюда вместе со мной.

– Почему же у меня их нет?

– Ни у меня, ни у тебя не было воспоминаний о текущем эксперименте, пока не наступил тот самый момент, когда Рид умер в капсуле и перенесся назад, туда, где ему делают татуировку. Только тогда память и сознание из предыдущего варианта развития событий, где ты пыталась разбить стекло стулом, проскользнули в этот, нынешний.

– То есть через девять лет, пятого ноября две тысячи восемнадцатого, я вдруг вспомню ту, другую свою жизнь?

– Думаю, да. Изначальная линия времени вольется в эту, и у тебя возникнут два набора воспоминаний – живой, настоящий и мертвый, призрачный.

Дождь льется по стеклу, размывая мир за ним.

– Я нужна была тебе, чтобы снова создать кресло.

– Да, это правда.

– Со своим знанием будущего ты построил в этой линии времени бизнес-империю и заманил меня неограниченным финансированием, как только я добилась первых успехов в Стэнфорде.

Слейд кивает.

– Теперь ты мог полностью контролировать процесс и использовать кресло, как сочтешь нужным.

Молчание.

– То есть ты с самого начала пристально следил за мной.

– Ну, думаю, это некоторое преувеличение…

– Извини, разве мы не на старой нефтяной платформе посреди Тихого океана, которую ты переоборудовал специально и исключительно для меня?

Слейд берет бокал с шампанским и допивает остатки.

– Ты украл у меня мою жизнь – ту, другую.

– Хелена…

– У меня был муж? Дети?

– Ты правда хочешь знать? Какая теперь разница? Ничего этого не существовало.

– Ты чудовище!

Порывисто встав, она отходит к окну и смотрит на тысячу оттенков серого за стеклом – океан вблизи и вдали, разные слои облаков, надвигающийся штормовой фронт… За последний год эта каюта все больше и больше казалась похожей на тюрьму, но никогда так сильно, как сейчас. Горячие, злые слезы текут по щекам – Хелена осознает, что сюда ее завели собственные саморазрушительные амбиции. И теперь, и тогда, в 2018-м…

Становится понятно поведение Слейда все это время, особенно его ультиматум несколько месяцев назад – подвергать испытуемых клинической смерти для более обостренного восприятия наведенного воспоминания. Тогда Хелена думала, что это чистое безрассудство со стороны миллиардера, приведшее к массовому исходу почти всего коллектива исследователей. Теперь она видит здесь тщательный расчет. Слейд знал, что они вышли на финишную прямую и ему не нужны были лишние свидетели истинного предназначения кресла – только наиболее преданное проекту ядро команды. Если подумать, неизвестно даже, добрались ли все остальные до берега…

До сих пор Хелена только подозревала, что ей может грозить опасность. Теперь она уверена в этом.

– Давай поговорим, Хелена. Не замыкайся в себе снова.

От того, как она отреагирует на откровения Слейда, скорее всего будет зависеть ее дальнейшая судьба.

– Я зла на тебя.

– Вполне естественно. Я бы тоже был взбешен.

До этого момента Хелена считала, что Слейд обладает невероятным интеллектом и мастерски манипулирует людьми, как и все акулы бизнеса. Возможно, это действительно так, однако львиной долей своего успеха и состояния он обязан всего лишь знанию будущего. И в конечном итоге ее, Хелены, уму.

Зачем Слейду снова создавать кресло? Ведь явно не ради прибыли. У него уже столько денег, власти и славы, сколько другим и не снилось.

– Ну, теперь проект завершен. И что ты планируешь делать с результатом?

– Пока не знаю. Я думал, мы вместе сможем найти ему какое-то применение.

Чушь собачья. У тебя было двадцать шесть лет, чтобы поразмыслить над этим.

– Помоги мне усовершенствовать кресло. Испытать, довести до ума. Сам не знаю, что я имел в виду, задавая тебе вопрос в первый раз и даже во второй, но сейчас ты знаешь правду. Я спрошу в третий раз и надеюсь, что ты ответишь «да».

– О чем ты? Какой вопрос?

Он подходит, берет ее руки в свои. Его лицо так близко, что она чувствует запах шампанского в его дыхании.

– Хелена, ты готова изменить мир вместе со мной?

Барри

25–26 октября 2007 г.

Войдя в дом и закрыв дверь, Барри вновь останавливается у зеркала рядом с вешалкой и смотрит на отражение более молодого себя.

Это неправда. Этого не может быть.

Джулия окликает мужа из глубины дома. Барри проходит мимо телевизора, где все еще идет матч, и сворачивает в коридор. Каждый скрип половиц под босыми ногами знаком и памятен. Миновав комнату Меган и гостевую – она же рабочий кабинет, – Барри оказывается перед входом в их с Джулией спальню.

Его бывшая жена сидит на кровати с открытой на коленях книгой. На прикроватном столике стоит чашка чая, от которой поднимается пар.

– Ты выходил или мне послышалось?

Джулия так изменилась…

– Да, выходил.

– Где Меган?

– Пошла в «Дэйри куин».

– Завтра же в школу.

– Обещала вернуться до половины одиннадцатого.

– Она знала, у кого отпрашиваться, да?

Улыбнувшись, Джулия приглашающе похлопывает ладонью рядом с собой. Барри заходит в спальню, его взгляд скользит по их свадебным фото и еще одному, черно-белому, где она держит новорожденную Меган, и останавливается на висящей над кроватью репродукции «Звездной ночи» Ван Гога, которую они с Джулией купили в Нью-Йоркском музее современного искусства десять лет назад, пленившись оригиналом. Подойдя, Барри полусадится-полуложится рядом с женой, вытянув ноги и опираясь спиной об изголовье. Вблизи лицо Джулии словно подретушированная версия того, что он видел два дня назад. Гладкая, даже чересчур, кожа, морщинки едва намечаются…

– Почему не смотришь игру? – спрашивает Джулия.

Последний раз они так сидели на кровати вместе, когда она сказала, что уходит от него. Смотря ему в глаза, проговорила: «Прости, но я не могу отделить тебя от всей этой боли».

– Милый, что-то случилось? У тебя такой вид, будто кто-то умер.

Последний раз Барри слышал от нее «милый» целую вечность назад. Нет, он не чувствует себя так, будто кто-то умер. Скорее – совершенно потерянным во времени и пространстве, оторванным от реальности. Как будто перевоплотился в собственном теле и все еще пытается привыкнуть к нему.

– Все нормально.

– Хм, может, попробуешь еще раз, поубедительней?

Это боль утраты, которая не оставляла Барри со дня смерти Меган, сочится сейчас из его кровоточащей души и проявляется во взгляде? И Джулия на подсознательном уровне чувствует, что в муже произошел некий сдвиг? Сам он видит в ее глазах прямо противоположное, и они потрясают его – ясные, чистые и такие настоящие. Не познавшие горя. Глаза женщины, которую он полюбил когда-то. Осознание разрушительной силы беды, постигшей их двоих, вновь обрушивается на Барри.

Джулия легонько пробегает пальцами по его шее. Прикосновение отзывается в позвоночнике словно слабым электрическим разрядом, на коже выступают мурашки. Барри не знал ласк жены вот уже почти десять лет.

– Что с тобой? Что-нибудь на работе?

Ну, в последний рабочий день его прикончили в депривационной капсуле, отослав сюда, так что…

– Да, если честно.

Что убивает Барри больше всего, так это звуки, запахи, прикосновения… То, как пахнет их спальня. Какие мягкие у Джулии руки. То, что он успел забыть. То, что он потерял.

– Расскажешь? – спрашивает она.

– Можно я просто полежу рядом, пока ты читаешь?

– Ну конечно.

Он кладет голову ей на колени – так, как представлял тысячу раз, лежа глубокой ночью у себя в квартире, в изнурительном промежутке между опьянением и похмельем, и думая, думая… Что, если бы Меган осталась жива? Если бы Джулия не ушла? Если бы все не полетело под откос? Если бы…

Это неправда. Этого не может быть.

Единственный звук в комнате – тихий шорох страниц, которые Джулия перелистывает примерно раз в минуту. Барри лежит с закрытыми глазами, мерно дыша, а она ерошит ему волосы пальцами, совсем как раньше. Он поворачивается на бок, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

Внутри он весь словно дрожащая, колышущаяся масса протоплазмы, и только ценой гигантских усилий ему удается сохранять спокойствие. Его буквально трясет от эмоций, однако Джулия словно не замечает, как спина мужа время от времени судорожно поднимается от едва сдерживаемых рыданий.

Барри только что вновь обрел свою погибшую дочь. Видел ее, слышал ее голос, держал в своих объятиях. И теперь непостижимым образом вновь оказался в своей прежней спальне, с бывшей женой… Нет, это уже слишком.

В голову вкрадывается леденящая мысль: может быть, это просто психоз, нервный срыв? Вдруг все исчезнет?! Вдруг я опять потеряю Меган?! Вдруг?..

Пульс подскакивает, дыхание становится учащенным.

– Барри, с тобой все нормально?

Хватит думать. Спокойно. Вдох-выдох, выдох-вдох.

– Да.

Вдох… Выдох…

– Точно?

– Угу.

Засыпай. Только без сновидений. Посмотрим, останется ли все на месте утром…

* * *

Барри пробуждается рано – от солнца, проникающего сквозь шторы. Он лежит рядом с Джулией, на нем все та же одежда, оставшаяся с вечера. Выбирается из кровати, стараясь не побеспокоить жену, и крадется по коридору к комнате дочери. Дверь закрыта. Барри приоткрывает ее и заглядывает в щелку. Меган мирно спит под грудой одеял. В этот час в доме так тихо, что отчетливо слышно размеренное дыхание девушки.

Она жива. Она в безопасности. Дома.

Сейчас они с Джулией, убитые горем, должны были только приехать из морга, где провели всю ночь. Образ тела Меган на прозекторском столе (все туловище – один сплошной черный кровоподтек) никогда не оставит Барри, хотя теперь это воспоминание стало таким же серым и призрачным, как и другие ненастоящие.

И вот она здесь, и он тоже, и с каждой секундой все больше и больше вживается в это тело. Рваная последовательность картин из той, другой жизни постепенно отступает, словно Барри только что очнулся от самого долгого и жуткого кошмара, какой когда-либо испытывал. Кошмара длиной в одиннадцать лет. А теперь он чувствует, что постепенно возвращается в реальность.

Проскользнув в комнату, Барри останавливается у кровати дочери и смотрит, как она спит. Даже став непосредственным свидетелем сотворения Вселенной, он и тогда бы не ощутил большей радости, сопричастности чуду и переполняющей все существо благодарности той силе – чем бы она ни была, – которая заново создала этот мир для них двоих.

Однако в затылок Барри все время дышит холодный ужас от мысли, что все может оказаться иллюзией. Что неизъяснимо совершенная конструкция вот-вот распадется.

* * *

Он бродит по дому словно призрак по своей прошлой жизни, заново открывая места и предметы, почти стершиеся из памяти. Ниша в гостиной, где они каждое Рождество ставили елку. Маленький столик у входной двери, где Барри хранил кое-что свое, личное. Его любимая кофейная кружка. Письменный стол с крышкой в комнате для гостей, за которым он разбирал счета. Кресло в гостиной, где каждое воскресенье читал от корки до корки «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс».

Настоящий музей воспоминаний. Сердце Барри бьется учащенно, в такт со слабой пульсирующей головной болью где-то позади глазных яблок. Нужно закурить. Не то чтобы он хочет – пять лет назад после множества неудачных попыток ему удалось наконец бросить, – но, похоже, этому тридцатидевятилетнему телу просто физически нужна привычная доза никотина.

Пройдя в кухню, Барри наливает стакан воды из-под крана. Стоя у раковины, смотрит, как утреннее солнце раскрашивает задний двор, наполняя жизнью.

Из шкафчика справа Барри достает пачку кофе, который пил тогда, и ставит кофейник. Загружает тарелки, оставшиеся с вечера, в посудомойку, потом домывает непоместившиеся вручную. Он всегда этим занимался, когда они с Джулией были женаты.

Готово. Все еще тянет закурить. Барри отправляется к столику у входной двери, берет пачку «Кэмел» и выбрасывает в мусор. Потом садится на крыльце с чашкой, надеясь, что кофе и утренний холодок прояснят голову. Видит ли его сейчас тот человек, что отправил его сюда? Смотрит с какого-то другого, высшего уровня бытия, из точки вне времени? Страх возвращается к Барри. Вдруг его сейчас выдернет отсюда и забросит обратно, в ту, прежнюю жизнь? Или он здесь теперь навсегда?

Барри старается подавить нарастающую панику, говоря себе, что не мог просто выдумать СЛП и вообще будущее. Слишком тщательная детализация, даже для его изощренного ума детектива.

Это – по-настоящему. Здесь, сейчас. Это реальность.

Меган жива, и больше ничто и никогда не заберет ее у него.

– Если ты слышишь меня, – произносит вслух Барри, никогда не молившийся, – прошу, только не забирай меня отсюда. Я готов на все ради этого.

Рассветная тишина отвечает ему молчанием. Он делает новый глоток кофе и смотрит, как солнце льется сквозь ветви дубов на тронутую инеем траву, которая начинает куриться испарениями.

Хелена

5 июля 2009 г.

День 613

Хелена спускается по лестнице на третий уровень пристройки, думая о родителях – о маме в первую очередь. Прошлой ночью слышала во сне ее голос – мелодичный и мягкий, с легкой западной гнусавинкой. Они с мамой были на поле, рядом со старой фермой, где Хелена выросла. Осенний день, в воздухе разлита бодрящая свежесть, предвечернее солнце заходит за горы, и все вокруг окрашено в медово-золотые тона. Дороти еще молода, ее каштановые волосы развеваются на ветру. Хотя губы не двигаются, голос звучит четко и ясно. Хелена не помнит ни слова из того, что произносит мама, только порожденное ее голосом ощущение чистой и безусловной любви с примесью сильнейшей, до боли в сердце, тоски по дому.

Отчаянно хочется поговорить с родителями, но после открытия двухнедельной давности – что Хелена и Слейд создали нечто куда более могущественное, чем устройство для погружения в воспоминания, – ей не хочется снова поднимать этот вопрос. Когда-нибудь потом, когда придет время… Слишком свежа еще рана. Тяжело принять и осознать и свое нечаянное изобретение, и манипулирование Слейда, и возможные последствия.

Однако теперь Хелена вновь работает в лаборатории. Занимается в тренажерном зале. Старается быть полезной, в общем, делать хорошую мину при плохой игре.

И сейчас, на подходе к испытательному сектору, уровень адреналина в крови зашкаливает. Сегодня над Ридом Кингом проводят новый эксперимент, девятый по счету. Еще раз ощутить, как реальность смещается прямо под твоими ногами – это волнующе, нельзя отрицать.

Хелена уже совсем рядом, когда из-за угла появляется Слейд.

– Доброе утро.

– Идем со мной.

– Что-то случилось?

– Планы изменились.

Напряженный и обеспокоенный, он проводит Хелену в конференц-зал и закрывает за ними дверь. Рид уже за столом в рваных джинсах и вязаном свитере, сжимает в ладонях дымящуюся чашку кофе. Время, проведенное здесь, на платформе, пошло бывшему наркоману на пользу – он уже не выглядит таким костлявым, из глаз ушла пустота.

– Эксперимент отменяется, – объявляет Слейд, усаживаясь во главе стола.

– Я должен был получить за него пятьдесят тысяч! – протестует Рид.

– Все деньги тебе заплатят сполна. На самом деле мы его уже провели.

– О чем ты говоришь? – недоумевает Хелена.

Слейд смотрит на часы.

– Эксперимент состоялся пять минут назад. – Он переводит взгляд на Рида. – И ты умер.

– Но ведь так и должно было произойти?

– Ты умер в капсуле, только вот никакого сдвига реальности не последовало. Ты просто умер.

– Откуда ты знаешь? – никак не может понять Хелена.

– После этого я залез в кресло и записал воспоминание о том, как порезался утром во время бритья. – Слейд приподнимает голову, демонстрируя жуткую отметину на горле. – Мы вытащили Рида из капсулы, я забрался туда вместо него, умер и вернулся к тому моменту, чтобы прийти сюда и остановить эксперимент до его начала.

– Почему так вышло? – спрашивает Хелена. – Недостаточное число синаптических связей?..

– Нет, с этим все было в порядке.

– А что за воспоминание?

– Пятнадцать дней назад, двадцатое июня. Первый раз, когда Рид забрался в капсулу с законченной татуировкой «Миранда» на руке.

В голове у Хелены как будто вспыхивает лампочка.

– Еще бы он не умер. Это ведь ненастоящее воспоминание.

– В смысле?

– Той версии событий никогда не было. Риду так и не сделали татуировку до конца. Он изменил воспоминание, умерев в капсуле в первый раз. – Хелена смотрит на подопытного, постепенно складывая картинку в голове. – Тебе оказалось просто некуда возвращаться.

– Но я ведь помню это.

– Каким оно выглядит для тебя, то воспоминание? Темное? Застывшее? В серых тонах?

– Как будто время в нем остановилось.

– Значит, оно не настоящее, а… Не знаю, как назвать. Ложное. Фальшивое.

– Мертвое, – подсказывает Слейд, вновь взглядывая на часы.

– То есть это была не случайность? – Хелена со злостью смотрит на него через стол. – Ты знал с самого начала.

– Мертвые воспоминания привлекают меня, не отрицаю.

– Почему?

– Они представляют собой… как бы еще одно измерение. Новый пункт назначения.

– Понятия не имею, какого черта это значит, но мы вчера договорились, что ты не станешь картировать…

– Каждый раз, когда Рид умирает в капсуле, он обрывает цепочку событий, которые становятся для нас мертвыми воспоминаниями после сдвига реальности. Что случается с этими временными линиями? Они действительно исчезают или остаются где-то там, вне досягаемости? – Слейд опять смотрит на часы. – Я знаю о сегодняшнем эксперименте, и вы в любую секунду тоже должны все вспомнить.

Все трое молча сидят в ожидании. Хелену охватывает дрожь. Они лезут туда, куда лезть совсем не стоит.

Где-то позади глаз начинает разливаться боль. Подавшись вперед, Хелена хватает несколько салфеток из коробки, чтобы остановить носовое кровотечение.

Мертвое воспоминание о неудавшемся эксперименте врывается в разум.

Рид отрубается в капсуле. Остановка сердца – пять минут. Десять. Пятнадцать. Хелена кричит Слейду: «Сделай что-нибудь!» Бросается туда, распахивает люк. Рид мирно покачивается внутри на воде – неподвижный, мертвый.

Вместе со Слейдом Хелена вытаскивает его и укладывает, мокрого, на полу. Начинает делать искусственное дыхание и массаж сердца, хотя доктор Уилсон по интеркому говорит: «Хелена, это бесполезно. Прошло слишком много времени». Однако она все равно продолжает. Глаза заливает пот. Слейд исчезает за дверью напротив, в комнате с креслом.

Когда он возвращается, Хелена, сдавшись, просто сидит в углу и пытается осознать тот факт, что они убили человека, на самом деле. И это ее вина – из-за ее изобретения Рид попал сюда.

Слейд начинает раздеваться.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь все исправить. – Он смотрит сквозь одностороннее стекло. – Уберите ее кто-нибудь отсюда, пожалуйста.

Он залезает в капсулу, когда в комнате появляются его подручные.

– Доктор Смит, будьте добры пройти с нами.

Хелена медленно поднимается и против своей воли отправляется в аппаратную, где садится позади Сергея и доктора Уилсона, реактивирующих воспоминание Слейда о порезе при бритье. В голове у Хелены только одно: это неправильно, неправильно, неправильно…

Как вдруг…

Она сидит здесь, в конференц-зале, прижимая салфетку к кровоточащему носу. Поворачивается к Слей-ду – тот смотрит на Рида, который пялится куда-то в пустоту с идиотской улыбкой.

– Рид? – окликает его Слейд.

Тот не отвечает.

– Рид, ты слышишь?

Он медленно поворачивает голову к Слейду – кровь течет по губам, капая на стол.

– Я умер…

– Да, я в курсе. Поэтому и вернулся в другое воспоминание, чтобы спасти…

– И это было самое прекрасное, что я видел в своей жизни.

– Что именно?

– Я видел… – Рид не может подобрать слов. – Я видел все.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Каждый миг моей жизни. Я несся через туннель, заполненный воспоминаниями, и это было потрясающе. И я нашел одно, о котором совсем забыл. Лучшее из всех. Думаю, самое первое.

– О чем? – спрашивает Хелена.

– Мне года два или, может, три. Мы на пляже, я сижу у кого-то на коленях – не могу повернуться и посмотреть, но я знаю, что это мой отец. Мы на Кейп-Мей на джерсийском побережье, куда обычно ездили отдыхать. Я не вижу маму, но знаю, она тоже где-то сзади, а подальше, в полосе прибоя, стоит мой брат Уилл, и волны накатывают на него. Пахнет океаном, кремом от загара и маслом из фритюрницы в уличной палатке неподалеку. – По щекам Рида текут слезы. – Никогда больше я не чувствовал ничего подобного. Столько любви. Так хорошо и спокойно. Это был самый совершенный момент во всей моей жизни. До того…

– До чего? – переспрашивает Слейд.

– До того, как я стал тем, кем стал. – Рид утирает слезы и переводит взгляд на Слейда. – Не нужно было меня спасать. Не надо было возвращать сюда.

– О чем ты говоришь?

– В том воспоминании я мог бы оставаться вечно.

Барри

Ноябрь 2007 г.

Каждый день ощущается как открытие, каждый миг – как подарок судьбы. Просто сидеть за ужином напротив дочери и слушать ее рассказ о прошедшем дне кажется Барри незаслуженной амнистией. Как раньше он мог воспринимать это как должное?

Он впитывает каждую секунду – как Меган закатывает глаза, когда он спрашивает ее о мальчиках, как загорается, когда речь заходит о поездке в несколько выбранных ею колледжей. Иногда он не может сдержать внезапных слез в присутствии дочери. Барри объясняет свою эмоциональность отказом от сигарет и тем, что его малышка у него на глазах становится взрослой. Джулию его поведение в такие моменты слегка настораживает – временами она смотрит на него с сомнением, словно на картину, которая висит неровно.

* * *

Каждое утро, просыпаясь, Барри лежит в кровати, страшась открыть глаза – вдруг он снова очутится в своей однокомнатной квартирке, вдруг его второй шанс испарится, словно его и не бывало. Однако всякий раз солнце, проникая сквозь шторы, освещает спящую рядом Джулию, и единственной связью с той жизнью остаются призрачные воспоминания, от которых Барри был бы рад избавиться вовсе.

Хелена

5 июля 2009 г.

День 613

После ужина, когда Хелена умывается перед сном, раздается стук в дверь. В коридоре стоит Слейд, встревоженный и мрачный.

– Что случилось?

– Рид повесился у себя в комнате.

– О, господи! Из-за того воспоминания?!

– Давай не будем спешить с выводами. Мозг наркомана работает по-другому, не как у нас с тобой. Кто его знает, что он вообще там видел, когда умер? В общем, я просто решил, что ты должна знать. Не волнуйся, завтра я его верну.

– Вернешь?

– С помощью кресла. Хотя, если честно, перспектива снова проходить через это меня не прельщает. Как ты понимаешь, процесс крайне неприятный.

– Рид сделал свой выбор, покончив с собой, – говорит Хелена, стараясь держать эмоции под контролем. – Мне кажется, мы должны его уважать.

– Только не пока он работает на меня.

* * *

Много часов спустя Хелена лежит в кровати без сна, ворочаясь с боку на бок. Мысли мечутся в голове, избавиться от них не получается.

Слейд – лжец и манипулятор. Он не давал Хелене общаться с родителями. Он украл ее жизнь. Случайно открытая тайна кресла влечет к себе, как никакая другая интеллектуальная загадка, но Слейду эту силу доверять нельзя. Они уже играли с воспоминаниями, изменяли реальность, даже воскрешали из мертвых, однако он с маниакальным упорством продолжает и дальше испытывать границы возможного. Чего он вообще добивается на самом деле?

Выбравшись из постели, Хелена подходит к окну и отдергивает плотные шторы. Высоко в небе сияет полная луна, освещая блестящую, словно покрытую иссиня-черным лаком, поверхность океана, неподвижную, как застывшее время.

Хелена так мечтала привезти сюда маму, усадить ее в кресло и сохранить то, что еще осталось от ее памяти. Этот день никогда не наступит. Пора похоронить свою мечту и сваливать отсюда.

Впрочем, сбежать невозможно. Даже если удастся пробраться на одно из судов, снабжающих платформу припасами, Слейд, как только поймет, что она удрала, просто вернется назад в своей памяти и остановит ее. Еще до того, как она попытается. До того, как эта мысль вообще придет ей в голову. До этого самого момента.

Значит, остается лишь один путь отсюда.

Барри

Декабрь 2007 г.

На работе дела идут лучше, чем прежде, – отчасти потому, что Барри помнит некоторые дела и знает, кого подозревать, в основном же – из-за того, что теперь ему не наплевать. Начальство хочет повысить его, предлагая более высокооплачиваемую кабинетную работу, он отказывается. Быть классным детективом – вот все, что ему нужно.

Он по-прежнему не притрагивается к сигаретам, позволяет себе выпить только по выходным, три раза в неделю бегает трусцой и каждую пятницу куда-нибудь водит Джулию. У них не все идеально. На жене не висит груз смерти Меган и разрушения их брака, однако Барри не может забыть, как из-за произошедшего связь между ним и Джулией дала трещину. В той, прошлой жизни у него ушло много времени, чтобы вырвать из сердца былую любовь. И теперь, оказавшись раньше того момента, когда все пошло прахом, он не может просто взять и переключиться обратно.

* * *

Каждое утро Барри смотрит новости, каждое воскресенье читает газеты. Хотя какие-то главные события он помнит – кто из кандидатов станет президентом или как начинался экономический кризис, – в основном в мозге остались только незначительные крупицы информации, все прочее воспринимается достаточно свежо.

* * *

Еще Барри теперь каждую неделю навещает маму. Ей шестьдесят шесть. Через пять лет у нее проявятся первые симптомы глиобластомы мозга, которая в итоге убьет ее. Через шесть лет мама перестанет узнавать сына и поддерживать связный разговор. От нее останется одна высохшая, пустая оболочка. Вскоре мама умрет в хосписе. Барри будет держать ее за руку в последние мгновения, не зная даже, воспринимает ли практически уничтоженный мозг это прикосновение.

Странно, но Барри не чувствует горя или отчаяния, зная, что мама уйдет из жизни. Это кажется таким далеким сейчас, когда он сидит в ее квартире в Куинсе, за неделю до Рождества. В каком-то смысле знать заранее даже лучше. Отец умер от аневризмы аорты, когда Барри было пятнадцать, – вдруг, неожиданно, – а с мамой будет время попрощаться, дать понять, что он любит ее, высказать все, что у него на душе. Впереди еще годы, и это очень утешительно. Недавно Барри как-то пришло в голову, что жизнь на самом деле – одно долгое-долгое прощание с теми, кого мы любим.

Сегодня он взял с собой Меган. Она играет с бабушкой в шахматы, а Барри сидит у окна, следя за партией и одновременно посматривая на прохожих внизу. Мама напевает – ее нежный фальцет всегда затрагивал какие-то потаенные струны глубоко у него в душе.

Несмотря на устаревшую технику вокруг и попадающиеся время от времени знакомые новостные заголовки, Барри нисколько не чувствует себя в прошлом. Сейчас – это сейчас. Пережитое серьезно повлияло на его восприятие времени. Возможно, Винс был прав, и все происходит одновременно.

– Барри?

– Да, мам?

– С каких пор ты так погружен в себя?

Он улыбается:

– Не знаю. Может быть, именно таким и становишься к сорока.

Мама пристально смотрит на него и возвращается к игре только тогда, когда Меган делает ход.

* * *

День течет за днем, ночь – за ночью. Барри ходит на вечеринки, на которых бывал, смотрит матчи, которые видел раньше, раскрывает дела, которые давно сдал в архив. В прошлой жизни его постоянно преследовало дежавю – ощущение, что все это с ним уже происходило. Может, так проявляются призраки ложных временных линий, отбрасывающие свои тени на реальность?

Хелена

22 октября 2007 г.

Она вновь сидит за своим старым столом в затхлых глубинах нейробиологической лаборатории Пало-Альто, застигнутая в самый момент перехода из воспоминания в реальность. Боль от смерти в капсуле еще свежа – горящие от кислородного голодания легкие, мучительная тяжесть остановившегося в груди сердца, нарастающая паника и страх, что план провалится. И затем, когда наконец запустилась программа реактивации памяти и сработали стимуляторы, – облегчение и чистый восторг. Слейд оказался прав. Без ДМТ это было все равно что смотреть уже тысячу раз виденный фильм. Теперь же Хелена проживает свое воспоминание заново.

Напротив сидит Чжи Ун, его лицо постепенно становится четче. Как бы ни заметил, что с ней неладно – Хелена еще не владеет своим телом. До нее долетают обрывки фраз – фрагменты знакомого разговора.

– …весьма впечатлен вашей статьей, опубликованной в «Нейроне».

Контроль над мышцами возвращается постепенно, начиная с пальцев, потом поднимается по рукам и ногам. Через некоторое время появляется способность моргать и сглатывать слюну. И вот уже тело целиком подчиняется ей. Ощущение власти над ним, полного обладания наполняет все ее существо. Хелена целиком и полностью вернулась в более молодую версию себя.

Она обводит взглядом стены кабинета, покрытые снимками воспоминаний мышей в высоком разрешении. Миг назад она была в ста семидесяти трех милях от побережья северной Калифорнии, умирала в депривационной капсуле на третьем этаже нефтяной платформы Слейда почти двумя годами позже этого момента.

– Все в порядке? – спрашивает Чжи Ун.

Получилось! Господи, получилось!

– Да. Извините, что вы говорили?

– Мой работодатель весьма впечатлен вашими достижениями.

– У него есть имя?

– Ну, это зависит…

– От чего?

– От того, как дальше пойдет наш разговор.

Повторение их беседы во второй раз кажется одновременно и совершенно нормальным, и невозможно сюрреалистическим. Без сомнения, это самое странное, что Хелена испытывала в своей жизни, и сконцентрироваться ей непросто.

– Зачем мне вообще разговаривать с человеком, представляющим неизвестно кого?

– Ваша стэнфордская стипендия истекает через шесть недель.

Чжи Ун запускает руку в свою кожаную сумку и выуживает оттуда скоросшиватель с синим корешком – заявку Хелены на грант. Слушая обещания неограниченного финансирования, она думает: «Я сделала это. Я сконструировала свое кресло, и изобретение оказалось обладающим куда большей силой, чем можно было вообразить».

– Вам нужна команда программистов, чтобы помочь разработать алгоритм комплексной каталогизации и отображения человеческой памяти. Нужно оборудование для проведения испытаний на людях.

«Система для проецирования долговременных всеобъемлющих воспоминаний с эффектом погружения». Хелена создала ее. И она работает.

– Хелена?

Чжи Ун смотрит на нее через стол – отправную точку потенциальной катастрофы.

– Да?

– Вы готовы работать с Маркусом Слейдом?

Ночью того дня, когда Рид покончил с собой, Хелена пробралась в лабораторию. Войдя в систему с помощью секретного кода, который упросила создать Раджа перед его отъездом, записала воспоминание этого момента – как Чжи Ун заявился с предложением от Слейда. Событие оставило в мозге Хелены достаточно сильный след, чтобы можно было к нему вернуться. Затем она запрограммировала устройство реактивации, приготовила раствор для смертельной инъекции и в половине четвертого утра забралась в капсулу.

– Так каким будет ваш ответ, Хелена?

– Я буду очень рада работать с ним.

Чжи Ун достает из сумки еще один документ и протягивает ей.

– Что это? – спрашивает она, хотя и так знает.

Она уже подписывала его – в том, ставшем мертвым варианте ее памяти.

– Договор найма и подписка о неразглашении. Это обязательно. Полагаю, условия вы найдете крайне щедрыми.

Барри

Январь 2008 – май 2010 гг.

Жизнь становится просто жизнью. Дни бегут, кажется, все быстрее и быстрее, похожие один на другой. Все чаще Барри вообще не вспоминает, что проживает их уже по второму разу.

Хелена

22 октября 2007 – август 2010 гг.

Запах одеколона Чжи Уна еще чувствуется в лифте, когда Хелена поднимается на первый этаж здания. Она не была в университетском городке Стэнфорда около двух лет. И столько же не ступала на твердую почву. Все здесь трогает почти до слез. Зелень деревьев и газонов. Солнечный свет, льющийся сквозь трепещущую от ветра листву. Запах цветов. Пение птиц.

Снаружи стоит ясный и теплый осенний день, и Хелена постоянно поглядывает на экран своего телефона-«раскладушки», все еще не веря, что сейчас действительно 22 октября 2007-го.

Ее джип ждет на парковке. Забравшись на нагретое солнцем сиденье, Хелена выуживает ключ из рюкзачка. Вскоре она уже мчится по автостраде так, что ветер свистит в ушах. Нефтяная платформа становится серым, постепенно тускнеющим сном, как и кресло, капсула, Слейд и вообще все последние два года, которых, благодаря ее изобретению, на самом деле и не было.

Дома, в Сан-Хосе, она укладывает в чемодан одежду, фотографию родителей в рамке и шесть главных книг в ее жизни: «О строении человеческого тела» Андреаса Везалия[15], «Физика» Аристотеля, «Математические начала натуральной философии» Ньютона, «Происхождение видов» Дарвина и два романа – «Посторонний» Камю и «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса.

В банке Хелена снимает все свои деньги – получается немногим меньше пятидесяти тысяч. Десять тысяч берет наличными, остальные переводит на брокерский счет и выходит на полуденное солнце. Конверт с купюрами кажется до обидного тонким.

У выезда на автостраду, идущую вдоль побережья, Хелена останавливается заправиться. Расплатившись, выбрасывает кредитную карту в урну, поднимает на автомобиле тент и садится за руль, сама не зная, куда ехать. На этом план, составленный прошлой ночью, еще на платформе, закончился. Разум мечется между ужасом и восторгом.

В держатель для стакана завалился десятицентовик. Хелена подбрасывает монетку и ловит на тыльную сторону левой ладони, прихлопнув правой. Орел – на юг. Решка – на север.

* * *

Дорога извивается вдоль скалистой береговой линии. Далеко внизу, в разверзшейся бездне серой мглой лежит океан.

Мимо мелькают заросли гигантских туй, выступающие мысы, голые, продуваемые ветрами вершины. Городки – крохотные поселения на задворках цивилизации.

В первую ночь Хелена останавливается в паре часов езды к северу от Сан-Франциско. Недавно подновленный мотель торчит на утесе над океаном. Сидя у обложенного камнями костровища с бокалом вина, разлитого в каких-нибудь двадцати милях отсюда, она смотрит на заходящее солнце и размышляет, во что превратилась ее жизнь.

Достает телефон, чтобы позвонить родителям, но замирает в нерешительности. Маркус Слейд в этот самый момент ждет, что она вот-вот прибудет на его выведенную из эксплуатации нефтяную платформу, чтобы начать работу над исследованием. Он уверен: только ему известен истинный, умопомрачительный потенциал изобретения. Если Хелена не появится, он не просто что-то заподозрит, он весь мир перевернет вверх дном, отыскивая ее, потому что без нее нет ни единого шанса сконструировать – или в каком-то смысле реконструировать – кресло.

Ради того, чтобы отыскать Хелену, Слейд может использовать и ее родителей. Она кладет телефон на землю и раздавливает каблуком.

* * *

Хелена мчит дальше на север, завернув по дороге в одно местечко на побережье Калифорнии, где всегда хотела побывать, – пляж с черным песком. И снова вперед – через рощи секвой, мимо тихих приморских поселков – в Орегон и Вашингтон.

Пару дней спустя Хелена уже в Ванкувере и движется вдоль побережья Британской Колумбии. Городской пейзаж сменяется сельским, а после – самой восхитительной безлюдной глушью, какую только можно представить.

Через три недели петляющую по диким просторам северной Канады Хелену поздно вечером застигает непогода. Приходится остановиться у придорожного паба на окраине деревушки – наследия времен «золотой лихорадки». Обитые деревянными панелями стены, высокие табуреты за стойкой, пиво и болтовня ни о чем с местными. В огромном каменном очаге горит огонь, а по оконному стеклу метет первый в этом сезоне снег.

* * *

В чем-то деревушка Хэйнс-Джанкшен, территория Юкон, напоминает нефтяную платформу Слейда – такое же отдаленное, изолированное от цивилизации место на краю Канады, среди хвойных лесов, у подножия покрытого ледниками горного хребта. Хелена известна здесь всем как Мэри Иден: имя в честь первой женщины – лауреата Нобелевской премии, чьи работы привели к открытию радиоактивности[16], а фамилия позаимствована у одной из любимых писательниц остросюжетного жанра[17].

Хелена снимает номер над пабом и работает там же по выходным без официального трудоустройства. Деньги ей не нужны – с ее знанием будущего сделанные вложения в ближайшие годы принесут миллионы, – просто надо же чем-то себя занять, да и если у нее не будет видимого источника доходов, это может вызвать вопросы.

Комната, которую она занимает, не представляет собой ничего особенного – кровать, комод и окно, выходящее на самую пустынную дорогу в мире. Пока Хелене больше ничего и не надо. Она со всеми знакомится, но не слишком близко; через деревушку и бар проходит достаточное количество случайных путников, чтобы время от времени завязать ни к чему не обязывающую интрижку, длящуюся не более суток. Просто встретились два одиночества…

Одиночество в Хэйнс-Джанкшен, кажется, стало нормой. Немного времени надо, чтобы понять – здесь находит убежище определенный тип людей. Те, кто ищет покоя. Кто прячется от кого-то или чего-то. Ну и, разумеется, кого ведут обе эти цели.

Хелене не хватает умственного напряжения научной работы. Не хватает своей лаборатории. Не хватает цели. Сводит с ума мысль о том, как исчезновение дочери восприняли родители. Каждый день и каждый час гложет чувство вины из-за заброшенного изобретения, которое помогло бы сохранить воспоминания людей с тем же заболеванием, что и у мамы.

Хелене как-то приходило в голову, что решить все проблемы могло бы убийство Слейда. Подобраться к нему несложно – достаточно позвонить Чжи Уну и сказать, что передумала и принимает предложение. Однако она, к добру или к худу, не такой человек, она не смогла бы отнять чужую жизнь.

Остается успокаивать себя мыслями о том, что каждый день в этом уединенном уголке, вне пределов досягаемости Слейда, она сохраняет мир от потенциальной угрозы того, что способна создать.

* * *

Через два года, раздобыв фальшивые документы и дипломы через «Даркнет», Хелена перебирается в Анкоридж, штат Аляска, где становится ассистентом нейробиолога в университете. Добряк и не подозревает, что одна из его подчиненных – самый выдающийся исследователь в мире. Она целыми днями опрашивает пациентов с синдромом Альцгеймера, фиксирует их воспоминания, ухудшающиеся с каждой неделей, с каждым месяцем по мере того, как болезнь неумолимо прогрессирует, уничтожая личность. Вряд ли от этой работы стоит ждать прорыва, но, по крайней мере, так Хелена посвящает себя, свой ум любимому делу. Бесцельная скука того времени, что она провела в Юконе, едва не довела ее до депрессии.

Иногда отчаянно хочется снова взяться за проектирование МЭГ-микроскопа и аппарата реактивации, чтобы сохранить воспоминания опрашиваемых, которые медленно теряют то, что определяет их личность. Однако риск слишком велик. Об этом может стать известно Слейду, или кто-нибудь, как она сама, случайно зайдет дальше, чем следует, – от восстановления памяти к перемещению по ней. Людям нельзя доверять такую силу. Исследование расщепления атома привело к изобретению атомной бомбы. Способность изменять воспоминания и с ними саму реальность не менее опасна, отчасти из-за того, насколько это соблазнительно. Разве Хелена не решила исправить ошибки прошлого при первой же возможности?

Однако теперь кресла больше нет, а его создательница исчезла. Воспоминаниям и времени больше ничего не грозит, кроме того, что известно только ей, а она унесет это с собой в могилу.

Хелене уже не раз приходила в голову мысль о самоубийстве. Оно стало бы абсолютно надежной страховкой от возможности все-таки угодить в лапы Слейду и быть принужденной к сотрудничеству. На такой случай Хелена изготовила несколько таблеток хлористого калия и постоянно носит их при себе в серебряном медальоне на шее.

* * *

Остановившись на гостевой парковке у входа, Хелена выбирается из машины в августовский зной. Территория впечатляет – беседки, водоемы, фонтаны, площадки для пикника. Отцу это наверняка недешево обходится, как он только справляется?

Зарегистрировавшись на стойке и заполнив форму для посетителей, Хелена нервно озирается вокруг, пока администратор снимает копию с ее водительских прав. В этой новой линии времени прошло уже три года. Ложные воспоминания о совместной работе на нефтяной платформе должны были прийти к Слейду ранним утром 6 июля 2009 года, в тот самый момент, когда в прошлой жизни Хелена умерла в депривационной капсуле и вернулась к воспоминанию о визите Чжи Уна в стэнфордскую лабораторию. Если до того Слейд и не разыскивал пропавшую исследовательницу, то теперь уж точно взялся за это. И наверняка заплатил кому-нибудь, чтобы его известили, если Хелена появится здесь.

Что она и сделала только что. Однако ей хорошо известно о возможном риске. Если Слейд или кто-то из его людей выследит ее, она знает, как ей поступить. Подняв руку, Хелена стискивает в кулаке свисающий с шеи медальон.

– Вот, держите, милочка. – Женщина за стойкой протягивает ей бейджик посетителя. – Дороти в комнате сто семнадцать, в конце коридора. Сейчас я вам открою.

Хелена дожидается, пока створки дверей в отделение для пациентов с расстройствами памяти медленно отворяются.

Смешанный запах чистящих средств, мочи и еды из столовой вызывает в памяти события двадцатилетней давности – последние месяцы жизни дедушки в доме престарелых. Хелена минует общую гостиную, где местные обитатели, полусонные от сильнодействующих лекарств, смотрят по телевизору программу о природе.

Дверь в комнату 117 слегка приоткрыта. Хелена с замиранием сердца отворяет ее. По своему счету времени она не видела маму вот уже пять лет.

Дороти сидит в кресле на колесиках, ноги укутаны одеялом. Ее взгляд устремлен в окно, к подножию Скалистых гор. Видимо, заметив Хелену боковым зрением, она медленно поворачивает голову в сторону двери.

– Привет, – с улыбкой произносит Хелена.

Мама смотрит на нее, не мигая. В глазах ни малейшего узнавания.

– Можно мне войти?

Та слегка наклоняет голову, что Хелена расценивает как разрешение. Проскользнув внутрь, она закрывает за собой дверь.

– У тебя очень милая комната.

Телевизор с выключенным звуком показывает новостной канал. Повсюду фотографии – буквально повсюду. Родителей, когда они были моложе и знавали лучшие времена. Самой Хелены – в младенческом возрасте, в детстве. Вот здесь ей только что исполнилось шестнадцать, и она сидит за рулем семейного пикапа «Шевроле Сильверадо» в тот самый день, когда получила права.

Судя по созданной отцом страничке в специализированной соцсети, Дороти перевели сюда после Рождества, когда она оставила включенной плиту и едва не устроила пожар на кухне.

Хелена усаживается рядом с мамой за маленький круглый столик у окна. Стоящий на нем букет в вазе весь осыпался, усеяв столешницу листьями и лепестками.

Мама выглядит по-птичьи хрупкой, кожа на лице при ярком дневном освещении кажется тонкой, как бумага. Дороти всего шестьдесят пять, но на вид она гораздо старше. Седые волосы редеют, руки, все еще женственные и изящные, покрывают коричневые пятна.

– Я Хелена. Твоя дочь.

Мама смотрит на нее с недоверием.

– У тебя здесь очень красивый вид на горы.

– Ты видела Нэнси? – произносит вдруг та не своим голосом – медленно, с трудом выговаривая слова.

Нэнси – ее старшая сестра. Она умерла при родах больше сорока лет назад. Хелены тогда еще и на свете не было.

– Нет, не видела. Она покинула нас, уже давно.

Мама снова поворачивается к окну. На равнинах и в предгорьях все залито солнцем, но дальше, над высокими пиками, начинают собираться черные тучи. Хелене приходит в голову, что эта болезнь – тоже путешествие сквозь воспоминания, только в садистской, извращенной форме. Она бросает своих жертв по линии их жизни, обманом заставляя думать, что они далеко в прошлом, вырывая из реального времени.

– Прости, что не приходила к тебе, – говорит Хелена. – Я очень хотела, правда. Я думаю о вас с папой каждый день. Но в последние годы мне было… очень тяжело. Ты единственная, кому я могу сказать – мне выпал шанс сконструировать свое кресло. То, которое для сохранения воспоминаний. Кажется, я как-то говорила тебе о нем. Я хотела сделать его для тебя, чтобы записать твою память. Я думала, что смогу изменить мир, и мне казалось, я получила все, о чем могла только мечтать. Но я потерпела неудачу. Я подвела тебя. И других – таких, как ты, кто с помощью моего изобретения мог бы уберечь хоть часть себя от этой… этой гребаной болезни!

Хелена вытирает слезы. Слушает ее мама или нет? Может, это и неважно.

– Я принесла в этот мир нечто ужасное, мама. Я не хотела, но так вышло, и теперь мне придется провести остаток своей жизни, скрываясь. Не следовало приходить сюда, но я… я должна была увидеть тебя в последний раз. Мне нужно сказать тебе, что я…

– В горах сегодня будет буря, – говорит Дороти, по-прежнему не спуская глаз с клубящихся на горизонте туч.

Хелена делает глубокий, прерывистый вдох:

– Похоже на то.

– Я поднималась туда со своей семьей. К Затерянному озеру.

– Да, я помню. Я тоже была там с тобой, мама.

– Мы плавали в ледяной воде, а потом грелись на теплых камнях. Небо было синим-синим, почти лиловым. На лугах росли цветы. По-моему, это было не так давно.

Некоторое время они сидят в молчании. В вершину Лонгс-Пик, самой высокой из гор, ударяет молния. Грома не слышно – слишком далеко.

Как часто сюда приходит отец? Ему наверняка очень тяжело. Хелена все бы отдала, лишь бы повидать и его тоже.

Собрав все снимки, она показывает их по одному маме, называет по именам людей на них, что-то припоминает. Старается выбрать то, что должно быть важно для мамы, какие-то особые моменты, однако потом понимает – это слишком личное, чтобы решить за другого человека. Можно только поделиться тем, что врезалось в память тебе самой.

Вдруг происходит нечто странное. Дороти смотрит на дочь, и на секунду взгляд пожилой женщины становится ясным, здравомыслящим и живым – как будто та, кого Хелена знала когда-то, пробилась сквозь спутанное от деменции сознание и разрушенные нейронные связи, чтобы хоть на миг увидеться с родным человеком.

– Я всегда гордилась тобой, – говорит мама.

– Правда?

– Ты – лучшее, что я сделала в своей жизни.

Хелена крепко обнимает ее. Из глаз текут слезы.

– Прости, что не смогла спасти тебя, мама.

Когда она наконец отстраняется, момент уже прошел. На Хелену смотрят пустые глаза совершенно чужого человека.

Барри

Июнь 2010 – 6 ноября 2018 гг.

Однажды утром Барри просыпается в день выпускного Меган. Ей, как второй по успеваемости ученице, доверено произнести приветствие в начале вечера. Речь она подготовила потрясающую. Барри плачет.

А потом приходит осень. Они с Джулией остаются вдвоем в разом опустевшем и слишком тихом доме. Однажды, лежа рядом в кровати, Джулия поворачивается к мужу и спрашивает:

– Ты правда хочешь так провести остаток своей жизни?

Он не знает, что ей ответить. Да нет, вранье, знает. Он всегда считал, что тогда они расстались из-за смерти дочери. Вместе – втроем – они были семьей, это объединяло их с Джулией. Когда Меган не стало, связь между ними распалась всего за год. И только теперь Барри понимает изначальную обреченность их брака. Просто во второй раз его развал оказался более медленным и менее драматичным. И вызвало его то, что Меган выросла и, начав строить свою собственную жизнь, упорхнула из гнездышка.

Барри знает это, просто не хочет произносить вслух. Их браку с Джулией не суждено продлиться вечно, он оказался лишь временным.

* * *

Мама умирает точно так же, как и в прошлый раз.

* * *

Когда Барри заходит, Меган уже на месте, потягивает мартини и с кем-то переписывается. Он не сразу узнает дочь – для него она просто одна из сногсшибательных посетительниц шикарного бара на Манхэттене, зашедшая выпить вечерний коктейль.

– Привет, Мегс.

Положив телефон на стойку экраном вниз, она слезает с высокого табурета и обнимает отца – крепче, чем обычно, и долго не отпуская от себя.

– Ну как ты? – спрашивает она.

– Нормально, все нормально.

– Точно?

– Ага.

Она смотрит на него с сомнением. Он усаживается и заказывает минералку с дольками лайма на блюдечке.

– Как на работе? – спрашивает Барри.

Меган первый год трудится в общественном фонде социальным организатором.

– Сумасшедший дом, минутки свободной нет, а вообще супер. Но сейчас не об этом.

– Ты ведь знаешь, что я горжусь тобой?

– Да, ты говоришь мне это каждый раз, когда мы видимся. Слушай, я хотела у тебя спросить…

– Спрашивай. – Барри делает глоток воды.

– Давно у вас с мамой разладилось?

– Сложно сказать. Порядком, наверное. Не один год.

– Вы поженились только из-за меня?

– Нет.

– Поклянись.

– Клянусь. Я хотел, чтобы у нас с ней все сложилось. И твоя мама тоже хотела этого, я знаю. Иногда просто нужно время, чтобы окончательно понять – все, конец. Наверное, пока ты была с нами, мы меньше чувствовали, что несчастливы друг с другом, но мы ни в коем случае не оставались вместе только из-за тебя.

– Ты плакал?

– Нет.

– Врешь.

Ее сложно провести. Час назад Барри подписал согласие на развод и раздел имущества у своего адвоката. В течение месяца, если не случится ничего непредвиденного, судья вынесет решение о расторжении брака.

Дорога сюда, в бар, казалась невыносимо долгой, и да, бо́льшую ее часть Барри проплакал. Одно из преимуществ Нью-Йорка – никому нет дела до твоих эмоций, разве что прольется кровь. Рыдать на улице посреди дня здесь все равно что дома ночью в подушку. Может, потому что всем наплевать. Может, потому что это суровый город, и каждому из его жителей тоже так или иначе доводилось срываться.

– Как у вас с Максом? – спрашивает Барри.

– Макс в прошлом.

– Что так?

– Он узрел истину.

– Какую истину?

– Что его девушка – трудоголик.

Барри заказывает себе еще минералки.

– Ты хорошо выглядишь, пап.

– Правда?

– Ага. Жду не дождусь твоих будущих рассказов о неудачных попытках устроить личную жизнь.

– Я тоже на них очень надеюсь.

Меган смеется. Что-то в движении ее губ на долю секунды напоминает Барри о маленькой девочке, которой она была когда-то.

– В воскресенье у тебя день рождения, – говорит он.

– Я в курсе.

– Мы с мамой по-прежнему приглашаем тебя посидеть втроем в кафе.

– Ты уверен, что это не будет странно?

– Будет, конечно, но нам все равно, если только ты не против. Мы хотим продолжать поддерживать нормальные отношения.

– Тогда я «за».

– Точно?

– Ага. Я тоже хочу, чтобы у нас все было нормально.

* * *

Попрощавшись с Меган, Барри заходит в любимую пиццерию – забегаловку в Верхнем Вест-Сайде недалеко от своего участка. Местечко довольно мрачное – плохое освещение и сервис соответствующий. Сидячих мест нет, только стойка вдоль всего периметра заведения. Все располагаются вокруг, держа в руках жирные бумажные тарелки со здоровенными кусками пиццы и большие стаканы с переслащенной газировкой. Вечер пятницы, внутри шум и гам – в общем, то, что нужно.

Перекусив, Барри подумывает зайти еще в какой-нибудь бар, но потом решает, что пить в одиночку после подписания бумаг о разводе – слишком жалкое занятие, – и отправляется прямиком к машине. Едет по улицам своего города, счастливый и взволнованный, захваченный непостижимым ощущением полноты бытия. Барри надеется, что и у Джулии все в порядке. Подписав документы, он послал ей эсэмэску, что рад их решению остаться друзьями и будет всегда готов прийти на помощь, если потребуется.

Стоя в пробке, он проверяет телефон – не пришел ли ответ. Да, вот он: «Ты тоже можешь на меня рассчитывать. Всегда».

Сердце Барри сейчас так полно, как никогда в жизни.

Он смотрит через лобовое стекло – транспорт по-прежнему не движется, хотя зажегся зеленый. Полицейские заворачивают машины, не пропуская вперед.

– В чем дело? – окликает Барри ближайшего, опустив стекло, тот только отмахивается – проезжай.

Приходится включить огни на радиаторе и дать сигнал сиреной. Это дает эффект – молодой патрульный подбегает, рассыпаясь в извинениях.

– Простите, нам велели перекрыть квартал впереди. Тут просто сумасшедший дом.

– Что случилось?

– Женщина спрыгнула с высотного здания.

– С какого?

– Вон с того небоскреба.

От вида белой башни в стиле ар-деко, увенчанной короной из стекла и стали, у Барри все сжимается внутри.

– Какой этаж? – спрашивает он.

– Простите?

– С какого этажа она спрыгнула?

Мимо через перекресток, визжа покрышками и ревя сиреной, пролетает «Скорая». Всполохи разноцветных огней разлетаются во все стороны.

– С сорок первого. Похоже, снова СЛП.

Барри сворачивает к тротуару, вылезает из машины и трусцой устремляется по улице, показывая на бегу свой значок патрульным в оцеплении. Приблизившись к кольцу из полицейских, парамедиков и пожарных, окруживших черный «Линкольн» с эффектно вмятой крышей, переходит на шаг. Подходя, Барри готовится увидеть страшные последствия падения человеческого тела с огромной высоты. Однако Энн Восс Питерс выглядит практически невредимой и безмятежной, за исключением струек крови, текущей из ушей и рта. Женщина приземлилась на спину и лежит в изуродованной крыше автомобиля, словно в колыбели. Ноги скрещены в щиколотках, левая рука покоится на груди, ладонь возле самого лица, будто у спящей. Ангел, упавший с неба…

* * *

Не то чтобы Барри обо всем забыл. Воспоминания об отеле, о смерти в депривационной капсуле и возвращении в тот вечер, когда погибла Меган, всегда оставались где-то на задворках сознания – спутанный клубок серых, выцветших образов.

Однако и в этих одиннадцати годах было что-то от сна. Барри несся по ним, захваченный коловращением жизненных мелочей. Без ощутимой связи с предыдущей жизнью, из которой его вырвали, было так просто убрать все случившееся в дальние закоулки памяти.

И только сейчас, сидя в кафе на берегу Гудзона с Джулией и Меган в двадцать шестой день рождения дочери, Барри со слепящей ясностью осознает, что проживает этот момент во второй раз. Воспоминание обрушивается на него внезапно, ясное и прозрачное, как вода. Они с Джулией занимали столик недалеко отсюда и представляли, кем могла бы стать Меган, если бы дожила до сегодняшнего дня. Барри сказал, что юристом; они оба посмеялись и вспомнили, как она въехала на его машине в дверь гаража, а потом разошлись в воспоминаниях о семейной поездке в верховья Гудзона.

Сейчас Меган сидит прямо напротив отца, и впервые за долгое время он просто не может поверить в то, что она действительно здесь. В сам факт ее существования. Это чувство так же сильно, как в первые дни возвращения назад, когда каждая секунда казалась сияющим даром судьбы.

* * *

В три часа ночи Барри, вздрогнув, просыпается от того, что кто-то молотит в дверь. Он выкатывается из кровати и, еще не до конца проснувшись, на ощупь выбирается из комнаты. Джим-Боб – пес, взятый им из приюта, – заливается лаем у порога.

Взгляд в глазок, и сонливость как рукой снимает – в коридоре, освещенная тусклой лампочкой, стоит Джулия. Повернув ручку засова и сняв цепочку, Барри рывком распахивает дверь. Вид у бывшей жены ужасный – глаза распухли от слез, волосы всклокочены, пальто, на плечах которого лежит снег, наброшено прямо поверх пижамы.

– Я звонила – телефон был выключен.

– Что стряслось?

– Можно я войду?

Барри отступает, пропуская Джулию внутрь. Видя ее безумный взгляд, он осторожно берет ее под руку и подводит к дивану.

– Ты пугаешь меня, Джулс. Что с тобой?

Она вся дрожит.

– Ты слышал о синдроме ложной памяти?

– Да, а что?

– По-моему, я его подхватила.

Внутри у Барри все холодеет.

– С чего ты это взяла?

– Я проснулась час назад – голова раскалывается от боли и от воспоминаний о другой жизни. Каких-то серых, потусторонних. – Ее глаза наполняются слезами. – Как будто Меган в старшей школе насмерть сбила машина. Через год мы с тобой развелись. Я вышла замуж за какого-то Энтони… Все так реально – точно я и правда пережила это. И как будто вчера мы с тобой были в том же кафе у реки, но без Меган, потому что она погибла одиннадцать лет назад. Я проснулась – кровать пустая, Энтони рядом нет… Потом только вспомнила, что на самом деле мы ведь вчера сидели в кафе все втроем. Что Меган жива…

Руки у Джулии трясутся, она не может с ними совладать.

– Что из этого правда, Барри?! Какие воспоминания настоящие?! – У нее истерика. – Наша дочь – она жива?!

– Да.

– Но я же помню, как мы были с тобой в морге. Я видела ее, всю изломанную… Мертвую. Все случилось как будто вчера. Меня тогда пришлось увести. Я кричала… Ты помнишь или нет? Это было на самом деле? Она умерла?

Сидя на диване в одних трусах, Барри вдруг понимает, что во всем этом есть некий кошмарный смысл. Энн Восс Питерс спрыгнула с По-билдинг три дня назад. Вчера они с Меган и Джулией были в кафе. Значит, именно сегодня ночью Барри отправился в свое воспоминание о том последнем вечере, когда видел дочь живой. Наступление этого момента и должно было высвободить память Джулии о той призрачной линии времени, в которой Меган погибла.

– Барри, я что – схожу с ума?

И тут его будто ударяет – если Джулия вспомнила, то и Меган тоже!

– Нужно спешить!

– Что?

Он вскакивает.

– Быстро!

– Барри…

– Послушай меня – ты не сходишь с ума. Ты не чокнулась.

– Ты тоже помнишь, что она погибла?

– Да.

– Но как такое возможно?

– Я все объясню, обещаю, но прямо сейчас нам нужно ехать к Меган.

– Зачем?

– Потому что с ней творится то же, что и с тобой. Она тоже вспомнила, что умерла.

* * *

Барри гонит по Вестсайдскому шоссе сквозь пургу, на юг от Вашингтон-Хайтс и северного Манхэттена. Ночная дорога совершенно пустынна. Джулия держит телефон возле уха.

– Меган, пожалуйста, перезвони, как только получишь сообщение. Я беспокоюсь за тебя. Мы с твоим отцом едем к тебе.

Оглянувшись на Барри, она добавляет:

– Наверняка она просто спит. Сейчас глубокая ночь.

Миновав пустые улицы южного Манхэттена, они въезжают в Нохо. Колеса проворачиваются на скользкой мостовой. Машина останавливается перед домом Меган, и оба вылезают под валящий с неба снег. Барри раз пять нажимает кнопку домофона, никто не отвечает.

– У тебя есть ключ?

– Нет.

Тогда Барри начинает звонить в другие квартиры, пока им наконец не открывают. Дом без лифта, предвоенной постройки и не особо приглядный на вид. Бегом преодолев шесть пролетов темной лестницы, они с Джулией достигают верхнего этажа и бросаются по тускло освещенному коридору к самой дальней квартире. Велосипед Меган стоит рядом, прислоненный к лазу на пожарную лестницу.

Барри барабанит в дверь кулаком. Ничего. Отступив на шаг, поднимает правую ногу и бьет подошвой. Ногу пронзает боль, дверь только сотрясается. Еще удар, сильнее. Створка распахивается, и они с Джулией врываются внутрь, в темноту.

– Меган!

Пошарив по стене, Барри включает свет. Крохотная квартирка-студия. Справа кровать в нише – пустая. Кухонная зона – тоже. Остается ванная. Барри рвется туда, но его опережает Джулия, выкрикивающая имя дочери. В дальнем конце короткого коридора она падает на колени.

– Господи, милая, я здесь, здесь, с тобой.

Барри оказывается рядом секундой позже, его сердце проваливается в пустоту. Меган лежит на линолеуме, Джулия гладит ее по голове. Глаза дочери широко раскрыты, и на один ужасающий миг Барри решает, что она мертва.

Потом девушка моргает. Осторожно подняв ее правую руку, он нащупывает пульс на запястье. Сердцебиение сильное – наверное, даже слишком – и учащенное. Что именно Меган вспомнила? То, как двухтонная махина сшибает ее на скорости в шестьдесят миль в час? Как гаснет сознание? Или то, что было потом? Каково это вообще – вспомнить собственную смерть? Как можно ощутить состояние небытия? Чернота? Ничто? Невозможно себе представить – это все равно что деление на ноль.

– Меган, – осторожно произносит Барри, – ты слышишь меня?

Пошевельнувшись, дочь переводит взгляд на него. В ее глазах появляется узнавание:

– Папа?

– Да, мы с мамой здесь, солнышко.

– Где я?

– У себя в квартире, в ванной на полу.

– Я умерла?

– Нет, конечно, нет.

– Я вдруг вспомнила – хотя раньше ничего такого… Мне было пятнадцать, я пошла в «Дэйри куин», к друзьям. Болтала по телефону, не смотрела по сторонам и начала переходить дорогу. Потом звук двигателя. Я повернулась – фары прямо мне в лицо. Машина сбила меня, я лежала и думала, как глупо все вышло. Было не очень больно, но я не могла пошевелиться, и все вокруг потемнело. Ничего не видно. Я поняла, что будет дальше. Что это конец. Я точно не мертвая?

– Нет, ты здесь, со мной и мамой. И ты совершенно, абсолютно живая.

Зрачки Меган быстро движутся туда-сюда, словно компьютер в ее мозгу обрабатывает данные.

– Не могу понять, что́ на самом деле.

– Ты на самом деле. Я на самом деле. И этот момент – тоже, – говорит Барри, хотя он уже не уверен в своих словах.

Взглянув на бывшую жену, он видит в ней ту, прежнюю, в глазах которой навсегда запечатлелась смерть дочери.

– Какие из воспоминаний кажутся тебе настоящими? – спрашивает он Джулию.

– Они как будто одинаково реальны, – отвечает она. – Слава богу, мы в том мире, где моя дочь жива. Только у меня такое чувство, будто я прошла и через то, другое… Что с нами?

Барри медленно выдыхает и опирается на дверку душевой кабины.

– В… не знаю, даже, как это назвать… в прошлой жизни, в которой Меган умерла, я расследовал одно дело, связанное с синдромом ложной памяти. И кое-что в нем не сходилось. Как-то ночью – конкретно этой ночью, если точнее, – я вышел на некий странный отель. Там меня чем-то опоили. Очнулся я привязанным к креслу. Рядом был человек, угрожавший убить меня, если только я не припомню в подробностях вечер, когда погибла Меган.

– Зачем?

– Понятия не имею. Не знаю даже, как его звали. Потом меня поместили в камеру сенсорной депривации, ввели парализующее, а затем остановили сердце. Во время агонии меня начали преследовать невероятно яркие воспоминания – те, которые я только что описывал незнакомцу. И не знаю как, но мое сознание из времени, когда мне было пятьдесят… оно вернулось назад, в тело тридцатидевятилетнего меня.

Глаза Джулии расширяются. Меган садится на полу.

– Понимаю, как это звучит, но я внезапно перенесся в тот самый вечер. – Барри поворачивается к дочери. – Ты тогда только что вышла из дома. Я бросился следом и перехватил тебя за какую-то секунду до того, как ты оказалась посреди дороге, где тебя должен был сбить «Мустанг». Помнишь?

– Да, кажется… Ты еще очень странно себя вел – слишком эмоционально.

– Ты спас ее, – произносит Джулия.

– Мне все казалось, что это сон или какой-то невероятный эксперимент, и я в любой момент могу очнуться. Однако день шел за днем, месяц за месяцем, год за годом… И я постепенно просто привык. Все казалось таким нормальным, что спустя время я даже практически не вспоминал о том, что со мной случилось. До позавчерашнего вечера.

– А что произошло позавчера? – спрашивает Меган.

– Женщина спрыгнула с небоскреба в Верхнем Вест-Сайде. Это был тот самый случай, который я тогда расследовал. И я словно проснулся от долгого сна – длиной в целую жизнь. Сейчас как раз та самая ночь, когда меня отправили обратно.

На лице Джулии читается то ли недоверие, то ли глубокий шок. Глаза Меган стекленеют:

– Я должна была умереть.

Барри ласково заправляет волосы ей за уши, как делал, когда она была маленькой.

– Нет, ты там, где тебе следует быть. Ты жива, и это на самом деле.

* * *

Барри не идет на работу – и не только потому, что вернулся домой в семь утра. Он боится, что у коллег ночью тоже возникли воспоминания о смерти его дочери – об одиннадцати годах, когда ее не было в живых.

Проснувшись, он видит, что телефон буквально разрывают уведомления – пропущенные звонки, голосовая почта, ошеломленные эсэмэски о Меган. Барри никому не отвечает. Сперва нужно поговорить с ней самой и с Джулией. Им надо решить между собой, что говорить людям, хотя он даже представить не в состоянии, какие тут могут быть варианты.

Он входит в бар в Нохо, за углом дома Меган. Дочь и бывшая жена ждут в угловой кабинке, возле кухни, откуда пышет жаром, доносится грохот кастрюль и сковородок, шипенье жарящейся еды.

Скользнув на место рядом с дочерью, Барри кидает на сиденье свое пальто. Меган так и не пришла в себя от шока, вид у нее измученный и потрясенный. Джулия выглядит ненамного лучше.

– Как ты, Мегс? – спрашивает Барри, но дочь только смотрит на него пустыми глазами. Он поворачивается к Джулии. – Ты говорила с Энтони?

– Пыталась дозвониться, не смогла.

– С тобой все в порядке?

Она качает головой. Глаза у нее блестят.

– Нет, но сейчас не обо мне надо думать.

Они заказывают еду и напитки.

– Что нам говорить людям? – спрашивает Джулия. – Мне уже звонили с десяток человек.

– У меня то же самое, – кивает Барри. – Думаю, пока надо придерживаться версии, что это все СЛП. О нем они, по крайней мере, слышали.

– Разве не надо рассказать, что с тобой произошло? О странном отеле, кресле и о том, что ты живешь эти одиннадцать лет по второму разу?

Барри вспоминает о предупреждении, полученном в тот вечер, когда он вернулся в воспоминание о смерти Меган. Никому ничего не рассказывай – ни жене, ни дочери, ни единому человеку.

– Нет, это опасно. Пока нужно хранить все в тайне. Просто постарайтесь вернуться к обычной жизни.

– Как? – Меган едва владеет своим голосом. – Я не знаю, что мне теперь вообще о своей жизни думать.

– Сперва будет непросто, но постепенно мы войдем обратно в колею. Человек ко всему приспосабливается, такой уж мы вид, правда?

Рядом официант вдруг роняет поднос с напитками. Из носа у Меган начинает идти кровь. Барри чувствует вспышку боли где-то позади глаз. С Джулией, сидящей напротив, определенно творится то же самое. Весь бар вдруг затихает, все молчат, словно застыв на своих местах, только музыка играет из динамиков да бубнит телевизор над стойкой.

У Меган дрожат руки. И у Джулии. И у Барри. На экране ведущий новостей с окровавленным лицом пялится в камеру, с трудом подбирая слова:

– Я, э-э… не знаю, если честно, что сейчас произошло. Но что-то точно случилось.

Картинка сменяется прямым эфиром из Центрального парка. У южной его границы, на Западной 59-й улице вдруг возникло здание, которого только что просто не было. И оно огромное, определенно высочайшее в городе – больше двухсот этажей. Две башни – одна на Шестой авеню, другая на Седьмой – соединяются наверху удлиненной структурой в виде перевернутой буквы U.

Меган издает какой-то скулящий звук. Барри хватает пальто и вылезает из кабинки.

– Куда ты? – спрашивает Джулия.

– Идемте со мной.

Выйдя из ошеломленного, притихшего бара, они забираются в полицейскую «Краун-Викторию» Барри. Он врубает сирены и несется на север по Бродвею, потом сворачивает на Седьмую авеню. Доехать удается только до Западной 53-й, дальше все забито. Люди вылезают из машин. Барри, Джулия и Меган тоже бросают свою и двигаются дальше вместе с толпой.

Через несколько кварталов они останавливаются посреди улицы, чтобы увидеть все своими глазами. Вокруг тысячи нью-йоркцев, лица подняты вверх, многие держат в вытянутых руках телефоны, снимая неожиданное прибавление к архитектурному пейзажу Манхэттена – U-образный небоскреб на южной окраине Центрального парка.

– Его ведь там не было, – говорит Меган. – Так?

– Нет, – отвечает Барри. – Не было. И в то же время…

– Он стоит там уже много лет, – заканчивает Джулия.

Они не сводят глаз с чуда инженерной мысли под названием Биг-Бенд[18]. Барри приходит в голову, что до сих пор на СЛП не особо обращали внимания – всего лишь отдельные случаи, пустившие под откос жизни горстки безымянных людей. Однако теперь это коснулось всех жителей Нью-Йорка и немалой части целого мира. Теперь все изменится.

Сталь и стекло западной башни отражают гаснущие лучи заходящего солнца, и память Барри наполняют воспоминания о сосуществовании с этим зданием.

– Я была там, наверху, – говорит Меган.

По лицу у нее текут слезы.

И это правда.

– Вместе с тобой, пап. В жизни не ела ничего лучше.

Когда она получила степень бакалавра в области социальной работы, Барри повел ее отметить выпуск из колледжа в ресторан на самом верху, откуда открывается потрясающий вид на парк. Однако дело не только в этом – Меган была буквально без ума от таланта шеф-повара, Джозефа Харта. В памяти отчетливо запечатлелся подъем на лифте, вертикальная траектория которого сменилась диагональной в начале изгиба здания и затем горизонтальным перемещением вдоль венчающей части.

Чем дольше Барри смотрит, тем больше небоскреб кажется ему частью привычной реальности. Что бы это слово теперь ни значило.

– Папа?

– Да?

У Барри колотится сердце, ему нехорошо.

– Это тоже на самом деле?

Он переводит взгляд на дочь.

– Я не знаю.

* * *

Два часа спустя Барри входит в дешевый бар возле дома Гвен и садится на соседний с ней табурет.

– Ты в порядке? – спрашивает та.

– Кто сегодня скажет такое про себя?

– Я звонила тебе все утро. Проснулась с альтернативной версией истории нашей дружбы в голове. Как будто Меган сбил насмерть автомобиль, когда ей было пятнадцать. Она ведь на самом деле жива, правда?

– Я ее только что видел.

– Как у нее дела?

– Честно? Не знаю. Прошлой ночью она вспомнила собственную смерть.

– Что? Как это?

Барри дожидается, пока им подадут заказанное, потом рассказывает Гвен все, включая то невероятное, что произошло с ним в кресле.

– Ты переместился назад в то воспоминание? – недоверчиво шепчет она, наклонившись ближе.

От Гвен пахнет виски, шампунем и порохом – похоже, она только что со стрельбища, где являет собой поразительное зрелище. Барри не видел никого, кто обращался бы с оружием лучше.

– Да, и начал жить снова с того момента и вплоть до текущего, только Меган теперь жива.

– Думаешь, СЛП на самом деле из-за этого возникает? Из-за изменения воспоминаний меняется и реальность?

– Я не думаю, я знаю.

На экране телевизора, который висит над барной стойкой, появляется фотография человека, который кажется Барри смутно знакомым. Сперва он не может вспомнить, кто это, потом читает субтитры, передающие слова ведущего новостей: «АМОР ТОУЛЗ, ИЗВЕСТНЫЙ АРХИТЕКТОР, СОЗДАТЕЛЬ БИГ-БЕНДА, НАЙДЕН МЕРТВЫМ У СЕБЯ ДОМА ЧАС НАЗАД, КОГДА…»

– А этот Биг-Бенд тоже возник из-за кресла? – спрашивает Гвен.

– Да. Когда я оказался в том странном отеле, там был один пожилой джентльмен. Похоже, жить ему оставалось недолго. Я слышал его слова, что он архитектор и когда вернется назад в памяти, то хочет заняться проектом здания, от которого в свое время отказался и очень жалел об этом. Ему как раз было назначено на сегодня, и тогда-то реальность и изменилась для нас всех. Подозреваю, его убили за то, что он нарушил правила.

– Какие правила?

– Мне сказали, что я только могу попытаться прожить свою жизнь лучше. Никакой игры по-крупному, никаких серьезных изменений.

– Как ты думаешь, зачем изобретатель кресла вообще дает другим возможность исправить их жизнь?

Барри допивает свое пиво одним глотком.

– Понятия не имею.

Гвен задумчиво потягивает виски. Музыкальный автомат смолк, и бармен, включив звук на телевизоре, щелкает каналами. Везде говорят только о внезапно появившемся в городе небоскребе. На «Си-эн-эн» рассуждения о «сбое памяти», произошедшем на Манхэттене, вытягивают из некой женщины – «эксперта» по СЛП. «Если наши воспоминания ненадежны, – вещает она, – если прошлое и настоящее могут вдруг просто измениться без предупреждения, исчезает само понятие факта и истины. Как жить в мире, где такое возможно? Отсюда наблюдаемая нами эпидемия самоубийств».

– Ты помнишь, где находится тот отель? – спрашивает Гвен.

– Это было одиннадцать лет назад – я имею в виду, для меня, – но могу попробовать найти. Где-то в центре – если он вообще до сих пор там.

– Наш разум не предназначен для жизни в мире, где воспоминания и реальность все время меняются, – замечает Гвен. – Что, если это только начало?

У Барри в кармане вибрирует телефон.

– Извини.

Эсэмэска от Меган:

«Папа, я так больше не могу.

Я не знаю, кто я.

Вообще ничего не знаю.

Только одно.

Мне здесь не место.

Прости.

Люблю тебя».

Барри соскакивает с табурета («Что-то случилось?» – ахает Гвен) и бегом бросается к двери.

* * *

Телефон Меган не отвечает, сразу переключаясь на голосовую почту. Пробки на улицах, вызванные появлением Биг-Бенда, еще не рассосались. Руля по направлению к Нохо, Барри хватает рацию и просит диспетчера, чтобы ближайший к дому Меган экипаж заехал к ней.

– Сто пятьдесят восьмой, вы о коде девятьсот четыре-бэ на Бонд-стрит? Там уже работают несколько патрулей и пожарных машин. «Скорая» в пути.

– О чем вы говорите? Какой адрес?

– Бонд-стрит, двенадцать.

– Это дом моей дочери!

В эфире воцаряется молчание. Барри бросает рацию, врубает маячки и сирену и прокладывает себе путь в плотном потоке транспорта, мечась между рядами, объезжая автобусы и пролетая на красный.

Свернув через несколько минут на Бонд-стрит, Барри бросает автомобиль у полицейского заграждения и мчится к пожарным машинам, поливающим струями воды фасад дома Меган, из окон которого на шестом этаже вырываются языки пламени. Повсюду суета и суматоха. Ревут сирены, крутятся проблесковые маячки. Патрульные натягивают ленту, держа на безопасном расстоянии жителей близлежащих домов. Обитатели горящего здания гурьбой высыпают из главного входа, срывая двери с петель.

Один из полицейских пытается остановить Барри, но тот отбрасывает удерживающую его руку, показывает значок и пробивается дальше. От пышущего жара лицо покрывается капельками пота. В проеме появляется едва держащийся на ногах пожарный, несущий пожилого мужчину. Оба черны, как трубочисты.

Перед Барри возникает бородатый гигант – старший бригады огнеборцев, – и раскидывает руки.

– Вернитесь за ленту!

– Я полицейский, здесь живет моя дочь! – Барри показывает на огонь, вырывающийся из верхнего этажа в дальнем конце здания. – Это ее квартира горит!

Пожарный меняется в лице. Ухватив Барри под руку, он убирает его с пути цепочки своих подчиненных, которые тащат брандспойт к ближайшему гидранту.

– Что с ней?! Просто скажи мне!

– Пожар начался в той квартире, в кухне. Сейчас горят пятый и шестой этаж.

– Где моя дочь?

Пожарный делает глубокий вдох и оглядывается куда-то через плечо.

– Где моя дочь, мать твою?!!

– Послушай…

– Вы вытащили ее оттуда?

– Да. Мне очень жаль, она мертва.

Барри отступает, шатаясь.

– Как?..

– На ее кровати была бутылка водки и какие-то таблетки. Похоже, она выпила то и другое, потом решила поставить чайник, но потеряла сознание. Что-то оказалось слишком близко к горелке. Несчастный случай, хотя и…

– Где она?

– Давай присядем и…

– Где она?!

– На тротуаре, за той машиной.

Барри шагает туда, но пожарный обхватывает его сзади медвежьей хваткой.

– Точно готов увидеть это, братишка?

– Пусти!

Тот убирает руки. Барри, перешагивая через брандспойты, обходит машину спереди, у самого горящего здания. Суета вокруг стихает. Он видит только босые ноги дочери, торчащие из-под покрывающей ее белой простыни, мокрой, почти прозрачной от брызг. Ноги у него подкашиваются. Он опускается на бордюрный камень, будто сломавшись. Сверху дождем падает вода.

Кто-то подходит, пытается заговорить, поднять, увести… Барри не слышит их, не видит лица, смотря прямо перед собой в пустоту. Я потерял ее во второй раз – осознает он.

* * *

Прошло два часа со смерти Меган. Одежда все еще не просохла. Барри паркуется у Пенсильванского вокзала и отправляется от 34-й улицы на север, как тогда, когда вернулся ночным поездом из Монтока и набрел на отель «Воспоминание».

В тот раз шел снег. Сейчас идет дождь, небоскребы выше пятидесятых этажей окутаны туманом, и дыхание клубится в холодном воздухе. Город странно тих. На улицах мало машин, еще меньше пешеходов.

Слезы стынут на лице. Зонт Барри открывает только через три квартала. Для него с той ночи, когда он в прошлый раз был в отеле «Воспоминание», прошло одиннадцать лет. С точки зрения хронологии, это случилось сегодня, только в другой, ложной памяти.

Когда Барри достигает Западных 50-х улиц, дождь усиливается, а туман спускается ниже. Отель точно был где-то здесь, в этом районе. Кажется, отсюда нужно повернуть на восток.

Две башни Биг-Бенда то и дело возникают на горизонте, светясь сквозь завесу дождя. Верхняя арка скрыта за тучами, высоко над землей.

Барри старается не думать о Меган, иначе все внутри опять сожмется, а ему надо быть сильным, надо хорошо соображать. Замерзший и смертельно уставший, он уже начинает думать, что той ночью повернул на запад, а не на восток, когда замечает впереди красную неоновую вывеску:

Ресторан Маклахлена

Завтрак

Обед

Ужин

7 дней в неделю

24 часа в сутки

Барри идет туда и задерживается под вывеской, глядя, как капли дождя падают сквозь красные отсветы. Затем отправляется дальше, узнавая виденное той ночью. Винный погребок, магазин спиртного покрепче, салон женской одежды, банк. Все закрыто. Наконец, уже ближе к концу квартала, Барри останавливается перед темной подъездной дорожкой, спускающейся к подземному гаражу здания в стиле неоготики, втиснутого между небоскребами. Если пойти туда, в конце будет дверь из усиленной стали. Это точно. Именно так Барри попал внутрь много лет назад.

Часть его отчаянно желает броситься туда, ворваться и перестрелять всех к чертовой матери, а в конце – того, кто усадил его в это кресло. Из-за того урода у Меган переклинило мозги, из-за него она погибла. Отель «Воспоминание» должен быть уничтожен.

Однако Барри понимает, что в результате его, скорее всего, просто убьют. Нет, лучше позвонить Гвен и предложить провести негласную операцию с привлечением нескольких ее коллег-спецназовцев. Будет настаивать, чтобы все было официально – он готов дать письменные показания под присягой, что это необходимо. Перерезать провода, войти в здание с приборами ночного видения и зачистить там все, этаж за этажом.

Ведь ясно же, что далеко не все смогут выдержать таких сдвигов реальности – как это случилось с Меган. И жертвой уже стала не она одна, при пожаре в ее доме погибли еще трое. По радио, пока Барри ехал к Пенсильванскому вокзалу, говорили и о других несчастных случаях из-за людей, на которых подействовало внезапное появление в городе еще одного небоскреба. От такого и здоровый рассудок может помутиться, а человек с неустойчивой психикой и вовсе слетит с катушек.

Барри достает телефон, открывает список контактов и пролистывает до нужной буквы. Палец уже тянется к номеру Гвен, когда кто-то окликает его по имени. Барри оглядывается – по улице к нему бежит человек.

– Не надо, не звоните! – выкрикивает женский голос.

Рука Барри ныряет под куртку, отщелкивая застежку плечевой кобуры, и сжимается на рукояти компактного «глока». Наверняка эта баба работает на конструктора кресла. Черт, значит, засекли!

– Барри, пожалуйста, не стреляйте!

Она переходит на шаг и поднимает руки, показывая, что в них ничего нет. Осторожно приближается. В ней едва пять футов роста, на ногах ботинки, черная кожаная куртка усеяна каплями. Густые рыжие волосы почти до плеч тоже намокли. Значит, ждет здесь, под дождем, уже давно. Окончательно обезоруживают Барри добрые зеленые глаза, но не только. Женщина кажется ему странно знакомой.

– Я знаю, что вас отправили назад к худшему воспоминанию в вашей жизни, – говорит она. – Человека, который сделал это, зовут Маркус Слейд. Это здание принадлежит ему. И мне известно, что случилось с вашей дочерью сегодня. Мне очень жаль, Барри. Я понимаю, вы хотите что-то с этим сделать…

– Вы работаете на них?

– Нет.

– Умеете читать мысли?

– Нет.

– Тогда как вы можете знать, что со мной произошло?

– Вы сами рассказали мне.

– Я вижу вас первый раз в жизни.

– Это случилось в будущем, четырьмя месяцами позже.

Барри опускает пистолет. Мозг буквально плавится, пытаясь осмыслить сказанное.

– Вы использовали то кресло?

Женщина смотрит Барри прямо в глаза. От ее взгляда по спине пробегают мурашки.

– Я его создала.

– Кто вы?

– Меня зовут Хелена Смит, и если вы войдете в это здание с Гвен, все будет кончено.

Книга 3

Время – это то, что не позволяет случаться всему сразу.

Рэй Каммингс

Барри

6 ноября 2018 г.

Женщина с огненно-рыжими волосами берет Барри за руку и тянет его по тротуару прочь от подземного гаража.

– Здесь слишком опасно, – говорит она. – Лучше прогуляемся к вашей машине. Она у Пенсильванского вокзала, верно?

Вырвав руку, Барри решительно шагает в противоположную сторону.

Женщина кричит ему в спину:

– Вы наблюдали полное солнечное затмение, стоя рядом с отцом у своего дома в Портленде. Каждое лето проводили у бабушки с дедушкой на ферме в Нью-Гемпшире. Сидели там в яблоневом саду и сами себе рассказывали увлекательные истории.

Барри останавливается и оборачивается к ней.

Она продолжает:

– Когда умерла ваша мать, вы сильно переживали и одновременно чувствовали благодарность за то, что поняли, когда придет ее время покинуть этот мир, и поэтому смогли должным образом попрощаться. Так, чтобы она знала, что вы ее любите. С отцом не вышло, он умер скоропостижно, когда вам было пятнадцать. Вы все еще иной раз просыпаетесь посреди ночи, спрашивая себя: а знал ли он?

* * *

Когда они наконец добираются до «Краун-Виктории», Барри трясет от холода. Хелена опускается на колени прямо на мокрый асфальт, чтобы провести рукой по днищу машины.

– Что вы делаете? – спрашивает Барри.

– Проверяю, нет ли радиомаячка.

Они наконец забираются внутрь, туда, где нет дождя. Барри сразу включает печку и с нетерпением ждет, когда мотор прогреет поступающий сквозь решетки воздух.

За сорок минут, что ушли у них на дорогу от 50-й улицы, Хелена поведала ему безумную историю – он и сам не знает, верить в нее или нет, – о том, как ей удалось создать кресло на списанной нефтяной платформе в предыдущей временной линии.

– Мне еще столько всего нужно вам рассказать, – говорит Хелена, пристегиваясь.

– Можно поехать ко мне домой.

– Это слишком опасно. Маркусу Слейду известно о вас и о том, где вы живете. Если когда-нибудь в будущем он осознает, что мы действуем вместе, он сумеет через вас добраться и до меня. Использовать свое кресло, чтобы вернуться в сегодняшний день и застать нас прямо сейчас. Вам нужно перестать мыслить линейно. Вы даже не представляете, на что он способен.

* * *

Над головой у них непрерывным потоком мелькают и уносятся назад фонари Батарейного тоннеля, а Хелена объясняет, как ей удалось сбежать с платформы Слейда в собственные воспоминания, а потом скрыться в Канаде.

– Я была готова жить неприметной жизнью до конца своих дней. Или покончить с собой, если Слейд меня отыщет. Все равно я осталась одна – мама умерла в две тысячи одиннадцатом, папа пережил ее совсем ненадолго. Но потом, в две тысячи шестнадцатом, стали появляться первые сообщения о загадочной новой болезни.

– Синдром ложной памяти.

– Широкая общественность узнала про СЛП недавно, но я-то сразу поняла, что за ним стоит Слейд. Первые два года, пока я скрывалась, он ничего не помнил о нашей совместной деятельности на платформе. С его точки зрения, я исчезла еще до того, как Чжи Ун предложил мне работу. Но когда мы снова дожили до две тысячи девятого, вернее – до той ночи, когда я воспользовалась креслом для побега, к Слейду вернулись все воспоминания о том, что мы там делали. Мертвые воспоминания, разумеется, и однако – вот тут-то я и ошиблась в своих расчетах – в них оказалось достаточно информации, чтобы он сумел самостоятельно разработать кресло вместе с прочими компонентами. Я отправилась в Нью-Йорк, поскольку эпидемия СЛП началась, судя по всему, именно здесь, и я решила, что он построил лабораторию прямо в городе и ведет испытания на людях. Мне не удалось его разыскать. Так, мы почти на месте.

Они заехали в самую глубь района Ред-Хук в Бруклине, Барри медленно ведет машину мимо ангаров, выходящих прямо к воде. Хелена показывает ему нужное здание, но запарковаться заставляет в темном переулке за пять кварталов от него. Барри приходится сдать задним ходом в укромный уголок меж двух переполненных мусорных баков.

Дождь прекратился. Тишина вокруг такая, что это действует на нервы, пахнет влажным мусором и застоявшейся дождевой водой. Перед мысленным взором Барри появляется Меган, какой он увидел ее в последний раз – лежащей на грязном тротуаре возле собственного дома, босые ноги торчат из-под мокрого пластика. С трудом удержавшись, чтобы не разрыдаться, Барри открывает багажник и достает оттуда дробовик и коробку патронов.

Они идут с четверть мили по разбитым тротуарам. Барри настороже, готов отреагировать на звук шагов или приближающегося автомобиля, однако они слышат лишь отдаленный гул курсирующих над городом вертолетов и басовитые гудки барж на Ист-Ривер.

Хелена подходит к неприметной стальной двери. Это боковой вход здания у самой воды, все еще украшенного логотипом прежних владельцев – пивоваренного производства. Она набирает код на замке, и, когда они попадают внутрь, включает свет. В здании сильно пахнет моченым ячменем, шаги отдаются гулким эхом, словно в заброшенном соборе. Они минуют ряды бродильных баков из нержавейки, потом – покрытый ржавчиной чан для сусла, и наконец – то, что осталось от упаковочной линии.

Поднявшись по лестнице на четыре пролета, Барри и Хелена оказываются в просторном помещении. Окна от пола до самого потолка выходят на реку, остров Говернорс и сверкающую южную оконечность Манхэттена. По полу вьются кабели, он усыпан печатными платами, да так, что ступить некуда. У кирпичной стены гудит целая стойка серверов, рядом объект, напоминающий недостроенное кресло – грубо сколоченная рама, вдоль ножек и подлокотников тянутся пучки проводов. На верстаке закреплено что-то вроде шлема, почти скрытого за мешаниной недопаянных контактов.

– Хотите самостоятельно сделать кресло? – спрашивает Барри.

– Отдельные инженерные и программистские заказы я разместила на стороне, однако это уже мой третий раз, так что я кое-чему научилась, да и денег от инвестиций мне вполне хватает. Благодаря прогрессу в компьютерной области стоит все значительно дешевле, чем тогда, на платформе. Хотите перекусить?

– Нет.

– А я умираю с голоду.

За серверами виднеется небольшая кухонька, а напротив, у самого окна – кровать и шкафчик с зеркалом. Жилую площадь ничто не отделяет от рабочей, так что все помещение выглядит в полном соответствии с тем, чем и является. Лабораторией ученого, одержимого своей деятельностью или попросту безумного.

Барри заходит в туалет, чтобы ополоснуть лицо. Когда он возвращается, Хелена уже орудует у плиты с двумя сковородками.

– Я люблю яичницу по-мексикански, – говорит Барри.

– Знаю. И особенно вы ее любите по моему рецепту – или, вернее, по рецепту моей мамы. Присаживайтесь.

Он садится за небольшой столик, отделанный дешевым пластиком, и Хелена приносит ему тарелку. Есть Барри не хочется, но он понимает, что без пищи нельзя. Надрезает ножом слабо прожаренную яичницу, желток течет на фасоль с зеленой сальсой. Начинает жевать. И правда – такой вкуснятины он в жизни не пробовал.

– Теперь я должна рассказать вам о том, что еще не произошло, – говорит Хелена, усаживаясь напротив.

Барри смотрит на нее. Ему кажется, что в ее глазах мелькает затравленное выражение, что она вот-вот сорвется.

– С появлением Биг-Бенда вспышка СЛП превратится в настоящую эпидемию. Как ни странно, его все еще будут принимать за таинственную болезнь, вызванную неизвестным патогеном, хотя отдельные физики-теоретики и начнут рассуждать о кротовых норах[19] и о том, что кто-то, вероятно, экспериментирует с пространством-временем. Послезавтра вы отправитесь в отель Слейда с группой спецназа. Он сам и большая часть его людей погибнут во время рейда. В газетах напишут, что Слейд занимался распространением нейровируса, поражавшего участки мозга, отвечающие за воспоминания. Поначалу будет много шума, примерно через месяц общественное возбуждение уляжется. Все решат, что тайна уже раскрыта и порядок восстановлен, новых случаев СЛП тоже не будет.

Хелена торопливо проглатывает несколько кусков яичницы, а Барри вдруг понимает, что сидящая напротив женщина в самом деле описывает ему будущее. Однако это еще не самое странное. Удивительней всего то, что он, похоже, начинает ей верить.

Хелена откладывает вилку.

– Только я буду знать, что это еще не конец. Опасаясь наихудшего варианта, что после рейда спецназа кресло попадет в руки кому-то еще, через месяц я снова вас найду. И в качестве доказательства подробно опишу, что именно вы обнаружили в лаборатории Слейда.

– И я вам поверю?

– Да, хотя и не сразу. Вы расскажете мне, что во время рейда Слейд пытался уничтожить кресло и компьютеры, пока не был убит, но кое-что удалось спасти. Явились правительственные агенты – вы не знаете, из какой именно службы, – и конфисковали все, что осталось. Наверняка я утверждать не могу, однако, допустим, даже они понятия не имеют, что представляет собой кресло и как именно оно работает. Хотя оно почти уничтожено, ясно, что они приложат все силы, чтобы его восстановить. Можете себе представить, что будет, если им это удастся?

Барри идет к холодильнику. Когда он достает оттуда две бутылки пива, его рука заметно дрожит. Он снова садится.

– Значит, вот к чему приведет мое решение напасть на лабораторию Слейда?

– Да. Вы испытали действие кресла на себе. Вы знаете, на что оно способно. Насколько я могу судить, Слейд всего лишь отправляет отдельных избранных в их воспоминания. Зачем? Никто не знает. Но вы сами видите порожденные этим ужас и панику. Подобные манипуляции с реальностью очень скоро сведут человечество с ума. Мы должны остановить Слейда.

– С помощью вот этого кресла?

– Оно будет закончено только через четыре месяца. А чем дольше мы ждем, тем выше шансы, что кто-то обнаружит лабораторию еще до нашего визита. Вы уже засветили ее перед Гвен. Стоит же людям однажды узнать о существовании кресла, память о нем будет к ним возвращаться, сколько ни меняй временных линий. Подобно Джулии и Меган, которые вчера вспомнили о том, как ее сбила машина.

– Воспоминания вернулись к ним после того, как мы достигли момента, когда я использовал кресло в предыдущей временной линии. Это всегда так работает?

– Да, поскольку именно в этот момент их сознание и память из предыдущей временной линии вливаются в текущую. Можно считать чем-то вроде юбилейной даты, повода для воспоминаний.

– И что вы предлагаете?

– Мы с вами захватим лабораторию Слейда уже завтра. Уничтожим само кресло, его программное обеспечение, инфраструктуру, не оставим ни малейшего следа. У меня наготове вирус, чтобы запустить во внутреннюю сеть Слейда, как только мы окажемся в отеле. Он все там отформатирует.

Барри делает глоток пива, напряжение, сводящее мышцы живота, потихоньку ослабевает.

– А я-из-будущего с этим планом соглашусь?

Хелена улыбается:

– Собственно, мы его вместе и разработали.

– И как по-вашему, есть у нас шансы на успех?

– Честно? Не думаю.

– А что думаете?

Хелена утомленно откидывается на спинку стула. Кажется, силы совсем ее покинули.

– Я думаю, что другого шанса у человечества все равно не будет.

* * *

Барри стоит у стеклянной стены рядом с кроватью Хелены, глядя на угольно-черную реку и город за ней. Он может лишь надеяться, что Джулия в порядке, хоть это и маловероятно. Когда он ей позвонил, та разрыдалась, бросила трубку и перестала отвечать на звонки. Скорее всего она, пусть даже и подсознательно, считает его виноватым во всем.

Силуэт города обезображен Биг-Бендом, и Барри размышляет, сумеет ли он к нему когда-либо привыкнуть, или арка так и останется для него и для всех прочих символом того, что реальности доверять не следует.

К нему подходит Хелена.

– Как вы?

– У меня перед глазами мертвая Меган на тротуаре. Кажется, я все равно вижу ее лицо сквозь мокрое покрывало. Я вернулся назад и еще раз прожил одиннадцать лет, но выяснилось, что моей семье это совершенно не помогло.

– Простите меня, Барри.

Он смотрит на нее.

Делает глубокий вдох, потом выдох.

– Вы когда-нибудь оружие в руках держали?

– Да.

– Давно?

– Вы-из-будущего знали, что на штурм здания Слейда придется идти лишь нам вдвоем. Мы с вами много упражнялись на стрельбище.

– И вы уверены, что справитесь?

– Я построила кресло, потому что у мамы был Альцгеймер. Я хотела ей помочь, ей и другим таким же. Я думала, если мы научимся сохранять отдельные воспоминания, это приблизит нас к пониманию того, как сделать, чтобы они вообще не исчезали. Я вовсе не хотела, чтобы кресло превратилось в то, чем оно стало. Оно не только мою жизнь уничтожило, теперь оно разрушает и чужие жизни. Люди теряют любимых. Теряют свое прошлое, целые жизни. Детей!

– Уверен, вы ничего этого не хотели.

– И все же это происходит, а кресло в руки Слейда, а потом и прочих, попало именно из-за моих амбиций. – Хелена смотрит на Барри. – Вы здесь – из-за меня. Человечество все вместе сходит с ума – из-за меня. Это сраное здание, которого не было тут еще вчера – из-за меня. Мне наплевать, что со мной будет, лишь бы нам удалось уничтожить следы существования кресла, все до единого. Если ради этого придется умереть – я готова.

Барри и не догадывался, какую тяжесть Хелена тащит на плечах. Как она себя ненавидит, как раскаивается. Каково это – создать штуку, способную уничтожить саму структуру пространства и времени. Чего ей только стоит скрывать весь этот груз – вины, ужаса, отчаяния.

– Зато благодаря вам, – говорит ей Барри, – я смог увидеть, как моя дочь выросла и повзрослела.

– Знаю, прозвучит не лучшим образом, но вам вовсе не следовало этого видеть. Если мы не сможем доверять собственной памяти, нашей цивилизации конец. И он уже наступает.

Хелена смотрит на город за водной гладью и кажется Барри такой хрупкой, что он едва справляется с чувствами.

– Думаю, нам нужно выспаться, – произносит она. – Ложитесь на кровать.

– Я не собираюсь вас выгонять из собственной постели!

– Все равно я обычно сплю на диване, меня там телевизор убаюкивает.

Она поворачивается, чтобы идти.

– Хелена!

– Что?

– Я совершенно вас не знаю, и все-таки уверен – ваша жизнь этим креслом не исчерпывается.

– Ошибаетесь. Я – это оно. Я потратила всю жизнь, чтобы его построить. И готова потратить то, что осталось, чтобы уничтожить.

Хелена

7 ноября 2018 г.

Она лежит лицом к телевизору, мигание экрана пробивается сквозь сомкнутые веки, а звука ровно столько, чтобы чуть-чуть отвлечь ее никогда не успокаивающееся сознание. Что-то вдруг заставляет ее пробудиться целиком. Вздрогнув, Хелена садится на диване. Но это лишь Барри тихонько плачет в противоположной стороне комнаты. Ей так хочется забраться к нему в кровать, чтобы успокоить, однако еще слишком рано – по сути, они пока совершенно чужие люди. И, кроме того, ему сейчас, наверное, лучше побыть наедине со своим горем.

Она снова поудобней устраивается на диванных подушках и натягивает одеяло до подбородка, пружины отзываются скрипом. Она еще не забыла, до чего же странно помнить будущее. Память об их с Барри прощании четыре месяца спустя в этой самой комнате до сих пор пульсирует острой болью. Она плавала в депривационной капсуле, а Барри наклонился вниз, чтобы ее поцеловать. Когда он закрывал люк, в глазах у него стояли слезы. Как и у нее. Их совместное будущее сулило столько всего – а она его убивала.

Оставшийся снаружи капсулы Барри уже знает, удалось ли ей задуманное. Он узнал об этом в тот самый момент, когда она умерла, а его реальность мгновенно сместилась и стала иной – той реальностью, которую она сейчас творит.

Хелена подавляет в себе импульсивное желание разбудить сегодняшнего Барри и все ему рассказать. Это все равно что сунуть самим себе в колеса огромную палку эмоций, и завтрашний штурм лаборатории Слейда сделается еще трудновыполнимей. И потом, что она ему скажет? Что между ними пробежала искра? Возникла химия? Пусть уж все будет по плану. Главное, чтобы завтра все прошло как нужно. Отменить ущерб, нанесенный миру ее идеями, она не в состоянии, но, возможно, ей удастся перевязать рану, прекратить кровотечение.

Сколь амбициозны были когда-то ее мечты – изменить мир, остановив уничтожающую воспоминания болезнь. Теперь, когда мама и папа мертвы, да и друзей больше нет, если не считать единственного человека, от которого ее отделяют четыре месяца недостижимого будущего, мечты скукожились до глубоко личных.

Хелене просто хочется вернуть себе способность спокойно, с чистой совестью засыпать по ночам.

Она пытается уснуть, понимая, что завтра ей как никогда потребуются все ее силы.

Сон, само собой, не приходит.

* * *

Вечером они с Барри выскальзывают наружу, внимательно изучив прилегающие улицы, прежде чем выйти на открытое пространство. Окрестности в основном состоят из заброшенных производственных корпусов, вокруг толком не видно ни машин, ни вообще чего-либо подозрительного.

Выворачивая на дорогу через Бруклин-Хайтс, Барри бросает на Хелену взгляд поверх центральной консоли:

– Когда вы вчера показывали мне кресло, вы упомянули, что уже дважды его построили. А когда был второй раз?

Хелена отпивает глоток кофе из взятой с собой кружки – ее талисмана против последствий вчерашней бессонницы.

– В первоначальной временной линии я руководила исследовательским отделом в компании из Сан-Франциско, она называлась «Ион». Медицинские аспекты моего кресла их не интересовали. Все, что они видели – его потенциал для индустрии развлечений и вытекающие оттуда суммы со многими нулями. Работа буксовала, мы застряли в болоте и никуда не продвигались. «Ион» уже был готов закрыть мой проект, и тут один из наших подопытных умер в депривационной капсуле от сердечного приступа. Все мы при этом испытали небольшой сдвиг реальности, но никто не понял, что именно произошло. Кроме моего ассистента, Маркуса Слейда. Надо отдать ему должное – он сообразил, что именно я создала, даже раньше, чем я сама.

– И что было дальше?

– Через несколько дней он позвал меня встретиться с ним в лаборатории. Сказал, дело очень срочное. Когда я пришла, Слейд наставил на меня револьвер. Заставил войти в систему и загрузить сделанную нами реактивационную запись его воспоминаний. Потом он меня застрелил.

– Когда это случилось?

– Позавчера. Пятого ноября две тысячи восемнадцатого года. Но, разумеется, несколько временных линий тому назад.

Барри выезжает на Бруклинский мост.

– Не подумайте, что я вас критикую, – говорит он, – но почему вы не вернулись в другое воспоминание?

– Такое, чтобы я не родилась и не построила кресло?

– Я не это имел в виду.

– Я не могу вернуться в прошлое до своего рождения. Это мог бы сделать кто-то другой, а я бы осталась в мертвом воспоминании. Только никакой парадокс с убийством прадедушки в случае с креслом невозможен, как и прочие темпоральные парадоксы. Все, что произошло, даже будучи изменено или отменено, остается в мертвых воспоминаниях. С причинно-следственными связями все в порядке.

– Хорошо, как насчет того, чтобы вернуться в воспоминание на нефтяной платформе? А там столкнуть Слейда в море или что-то в таком роде?

– Все, что произошло на платформе, находится в мертвых воспоминаниях. Туда нельзя вернуться. Мы ведь уже пытались, но с прискорбными результатами. Но вы правы. Мне следовало его убить, пока была возможность.

Они на полпути через реку, тросы моста проносятся прямо над головой. В кофе ли дело или в том, что центр города совсем близко, но Хелена чувствует прилив бодрости.

– Что такое «мертвые воспоминания»? – спрашивает Барри.

– Их считают ложной памятью. С поправкой на то, что они не ложные. Просто случившиеся на временной линии, которую кто-то прекратил. Скажем, та линия, на которой вашу дочь сбила машина, сейчас – мертвое воспоминание. Когда Слейд убил вас в депривационной капсуле, вы ее прекратили и начали нынешнюю.

Они въезжают на Манхэттен, движутся на север по Третьей авеню, сворачивают на Восточную 49-ю и наконец останавливаются у тротуара совсем рядом с фальшивым входом в здание Слейда – за дверями находится фойе с лифтами, которые никуда не ведут. Попасть внутрь можно только с подземной парковки на 50-й улице.

Когда они выходят из машины, дождь лупит, словно горохом. Барри достает из багажника объемистый черный рюкзак и идет вперед. Хелена следует за ним вдоль тротуара чуть в сторону от здания, к бару «Дипломат», где они однажды – четыре месяца тому вперед – уже побывали, исследуя возможность проникновения в здание Слейда через тоннели и обсуждая планы, относящиеся к сегодняшнему дню.

В вонючей забегаловке на удивление много народу, однако выглядит она все так же тоскливо, как ей тогда и запомнилось. Барри использует свой полицейский жетон, чтобы привлечь внимание миниатюрного бармена. Того же самого, с которым она и Барри познакомятся в мертвом теперь будущем четыре месяца спустя – хамоватого типчика, по счастью, обладающего помимо наполеоновского комплекса также и врожденным трепетом перед полицией. Хелена стоит рядом с Барри, тот называет себя, представляет ее как свою напарницу и объясняет, что им необходимо попасть в подвалы – поступило заявление, что прошлой ночью там имело место нападение на сексуальной почве.

Проходит несколько секунд, и Хелена уже думает, что ничего не вышло. Бармен таращится на нее, словно не вполне понимает, что она здесь делает. Сейчас он захочет увидеть ордер. Или позвонит хозяину, чтобы прикрыть собственную задницу. Но нет, вместо этого он громко орет: «Карла!»

Официантка ставит на стойку полный пустых бокалов поднос и лениво подходит поближе.

– Это копы, – говорит ей бармен. – Им нужно в подвал.

Карла пожимает плечами, поворачивается и, не говоря ни слова, направляется через весь бар в кладовую-холодильник. Сквозь лабиринт серебристых пивных бочонков она проводит их к узкой двери в дальнем углу кладовой.

Сняв с гвоздя ключ, Карла отпирает накладной замок.

– Предупреждаю – света там нет.

Барри расстегивает рюкзак и достает фонарик.

– Готов к любым неожиданностям, – комментирует официантка. – Ладно, тогда я пошла.

Барри ждет, пока она не скроется из виду, и открывает дверь.

Луч фонарика выхватывает клаустрофобический колодец с уходящей во тьму ненадежной на вид лестницей. Их окутывает затхлый, влажный воздух – так пахнут помещения, где давно уже никто не бывал. Хелена делает глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено бьющийся пульс.

– Вперед? – спрашивает Барри.

– Вперед.

Хелена спускается следом за ним по скрипучим ступеням и оказывается в погребе, в котором нет ничего, если не считать стеллажей с обрушившимися полками и ржавой бочки из-под керосина, набитой горелым мусором.

На противоположном конце погреба Барри находит еще одну дверь, та открывается с душераздирающим скрежетом. Переступив порог, они обнаруживают коридор с арочным потолком и стенами из крошащегося кирпича. Здесь, ниже уровня улицы, заметно холодней, воздух попахивает заплесневелой сыростью и полон звуков. Журчание воды, невидимый шорох – Хелена опасается, что это крысы.

Она ступает впереди. Хлюпанье под ногами эхом отдается между стен. Через каждые двадцать шагов им попадаются полуразвалившиеся двери, ведущие в подбрюшья других зданий. На втором перекрестке Хелена поворачивает в проход, шагов через сорок останавливается и указывает Барри на дверь, ничем не отличающуюся от других. Чтобы дверная ручка повернулась, приходится хорошенько нажать. После этого Барри распахивает дверь ударом плеча.

Они выходят из тоннеля в другой погреб, Барри швыряет рюкзак на каменный пол и принимается его распаковывать. Оттуда появляются монтировка, пучок кабельных стяжек, коробка патронов двенадцатого калибра, дробовик и четыре запасных магазина для его «глока».

– Возьмите столько патронов, сколько сможете унести, – говорит он.

Хелена разрывает коробку и набивает внутренние карманы своей кожаной куртки патронами. Барри проверяет, заряжен ли «глок», сбрасывает плащ и распихивает магазины по карманам. Затем берет монтировку и направляется на противоположный конец комнаты, к двери поновее. Та заперта с другой стороны. Протолкнув конец монтировки как можно глубже в косяк, он изо всех сил наваливается на нее. Сначала не слышно ничего, кроме его пыхтения. Затем раздается треск дерева, следом взвизгивает поддающийся металл. Барри просовывает руку в щель и вытягивает наружу сломанный ржавый замок. Потом осторожно приоткрывает дверь – ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Они оказываются в бойлерном помещении отеля, вид у него такой, словно им не пользовались лет пятьдесят. Пробираются сквозь лабиринт древнего оборудования и датчиков, достигают массивного котла, за ним очередная дверь пропускает их на нижнюю площадку служебной лестницы, спиралью уходящей в темноту.

– Еще раз – на каком этаже пентхаус Слейда? – шепотом уточняет Барри.

– На двадцать четвертом. Лаборатория на семнадцатом, серверная на шестнадцатом. Вы готовы?

– Жалко, на лифте нельзя.

План заключается в том, чтобы начать сразу со Слейда, в надежде, что он окажется у себя в пентхаусе. В противном случае, если он услышит выстрелы или что-то заподозрит, то скорее всего кинется к креслу – вернуться назад и остановить их еще до того, как они окажутся в здании.

Барри начинает подъем, светя фонариком под ноги. Хелена идет сразу за ним, стараясь шагать как можно мягче, однако старые деревянные ступеньки под их весом прогибаются и стонут. Через несколько минут Барри останавливается у двери, рядом с которой на стене намалевана краской цифра «8», и выключает фонарик.

– Что случилось? – шепчет Хелена.

– Какой-то звук.

Они стоят во мраке, прислушиваясь, сердце Хелены громко стучит, дробовик в руках с каждой секундой становится все тяжелей. Она ничегошеньки не видит и не слышит, если не считать негромкого, низкого подвывания, как если подуть в бутылочное горлышко.

Высоко вверху вспыхивает луч света, бьет вниз вдоль лестничного колодца, потом ползет в их сторону по полу, покрытому шахматной плиткой.

– Уходим, – шепчет Барри, открывает дверь и утягивает Хелену за собой.

Они быстро движутся по красному ковру гостиничного коридора мимо ряда дверей. Номера комнат проектируются на двери лампами с противоположной стены. Когда они достигают середины коридора, дверь номера 825 распахивается, оттуда появляется женщина средних лет в темно-синем халате с вышитой на лацкане монограммой «ОВ». В руках у нее серебряное ведерко для льда.

Барри бросает взгляд на Хелену, та кивает. До женщины всего несколько шагов, однако она их не пока не видит.

– Мадам? – произносит Барри.

Она смотрит в их сторону, и он наставляет на нее пистолет. Ведерко падает на пол. Барри бросается к женщине, прижав к губам палец.

– Ни звука! – командует он, они вталкивают женщину обратно в номер и дальше, в гостиную.

Хелена запирает замок и накидывает цепочку.

– У меня есть немного денег, кредитки…

– Мы не за этим. Сядьте на пол и не открывайте рта, – приказывает Барри.

Женщина, видимо, только что из душа. Черные волосы мокрые, на лице – ни следа макияжа. Хелена избегает встречаться с ней взглядом.

Бросив рюкзак на пол, Барри расстегивает его, достает кабельные стяжки.

– Прошу вас, – умоляет женщина, – я не хочу умирать.

– Ничего с вами не случится, – обрывает ее Хелена.

– Вас мой муж послал?

– Нет, – отвечает Барри. Переводит взгляд на Хелену. – Положите в ванну побольше подушек.

Хелена берет с роскошной кровати под балдахином три подушки и кладет их в ванну, стоящую на резных металлических ножках на небольшом возвышении рядом с окном – снаружи опускаются сумерки, и город сверкает огнями.

Когда Хелена возвращается из спальни, женщина лежит на животе, а Барри связывает ей стяжками запястья и лодыжки. Закончив, он поднимает ее на плечо, проносит через спальню и бережно укладывает в ванну.

– Зачем вы здесь? – спрашивает он.

– Вы знаете, что это за место?

– Знаю.

По ее лицу текут слезы.

– Пятнадцать лет назад я совершила ужасную ошибку.

– Какую? – спрашивает Хелена.

– Не ушла от мужа, когда следовало. Лучшие годы жизни псу под хвост.

– За вами придут, – говорит ей Барри.

Потом отрывает кусок липкой ленты и заклеивает ей рот.

Они закрывают дверь в ванную комнату. От газового камина распространяется тепло. На столике – бутылка шампанского, которое женщина, очевидно, собиралась пить, рядом с ней – единственный бокал и раскрытая тетрадь для записей, обе страницы заполнены элегантным почерком. Хелена ничего не может с собой поделать. Она смотрит на строчки и понимает – перед ней запись воспоминания, вероятно, того самого, куда собиралась вернуться женщина в ванной. Оно начинается так:

Первый раз он меня ударил на кухне – вернулся в десять вечера, и я спросила, где он был. Помню его красную рожу, запах бурбона, водянистые глаза…

Хелена закрывает тетрадь, шагает к окну и откидывает занавеску. Внутрь заползает бледный свет. Она может рассмотреть в восьми этажах внизу машину Барри, запаркованную чуть дальше по 49-й. Мокрый город выглядит тоскливо.

Женщина в ванной плачет.

– Не знаю, подстава это или нет, – говорит Барри, подойдя к ней. – В любом случае нам нужно немедленно отправляться за Слейдом. Я предлагаю рискнуть и воспользоваться лифтом.

– У вас нож есть?

– Да.

– Можно?

Барри достает из кармана складной нож, а Хелена снимает куртку и закатывает рукав серого свитера. Берет у него нож, садится в кресло.

– Что вы делаете? – спрашивает он.

– Сохраняюсь.

– Что?

Ткнув кончиком ножа в левое предплечье над локтем, Хелена проводит лезвием по коже.

Больно, брызжет кровь…

Барри

7 ноября 2018 г.

– Да что вы такое творите, черт возьми? – снова спрашивает Барри.

Глаза Хелены зажмурены, рот чуть приоткрыт, она не шевелится. Барри осторожно вынимает нож у нее из пальцев. Ничего не происходит – кажется, мучительно долго. Потом ярко-зеленые глаза вдруг распахиваются.

В них что-то изменилось. Оттуда прямо-таки брызжут какой-то новый страх и новая ярость.

– С вами все в порядке?

Хелена обводит глазами комнату, бросает взгляд на часы и вдруг с неожиданной силой обнимает Барри.

– Вы живы!

– Разумеется, жив. Что с вами?

Она идет к кровати, он следом за ней. Они садятся, Хелена снимает наволочку с одной из подушек, отрывает полосу ткани и начинает обматывать вокруг собственноручно нанесенной раны.

– Я только что воспользовалась креслом, чтобы вернуться в этот самый момент, – объясняет она. – Я начинаю новую временную линию.

– Своим креслом?

– Нет, тем, что на семнадцатом этаже. Креслом Слейда.

– Не понимаю.

– Я уже успела прожить следующую четверть часа. Боль от того, что я себя порезала, послужила чем-то вроде закладки в книге. Дала мне яркое недавнее воспоминание, в которое можно вернуться.

– Значит, вам известно, что сейчас произойдет?

– Если мы отправимся в пентхаус – да. Слейд знает, что мы на пути к нему. Он нас ждет. Мы даже не успеем выйти из лифта, как вы получите пулю в глаз. Кровь бьет фонтаном, и я начинаю стрелять. Видимо, попадаю в Слейда, поскольку он вдруг оказывается на полу собственной гостиной. Я еду в лифте на семнадцатый этаж, нахожу лабораторию, выстрелом вышибаю замок и вижу, как Чжи Ун собирается лезть в капсулу. Он кидается ко мне, кричит, что точно знает – я не сделаю ему ничего плохого в ответ на всю его доброту, вот только так сильно он в своей жизни еще не ошибался и уже не ошибется. Подключаюсь к терминалу, используя резервный пароль. Записываю воспоминание, залезаю в капсулу и возвращаюсь к тому моменту, когда порезала себя в этой комнате.

– Вам вовсе не нужно было за мной возвращаться.

– Если начистоту, в других обстоятельствах я бы и не вернулась. Но я не знала, где Сергей, и времени все уничтожить у меня тоже не было. И все равно я так рада, что вы живы. – Хелена опять смотрит на часы. – Через двенадцать минут у вас об этом тоже будут воспоминания, и весьма малоприятные, как и у всех в здании. А это проблема.

Барри вскакивает с кровати и подает руку Хелене, чтобы помочь ей встать. Она хватает дробовик.

– Значит, Слейд у себя в пентхаусе и ожидает, что мы первым делом направимся именно туда – как мы и поступили в прошлый раз, – говорит Барри.

– Верно.

– Чжи Ун уже на пути к креслу на семнадцатом этаже, и, должно быть, ожидает сообщения, что кто-то проник внутрь, чтобы прыгнуть в депривационную капсулу и переписать эту временную линию. А где Сергей…

– …мы не знаем. Предлагаю сразу отправиться в лабораторию и разобраться с Чжи Уном. Что бы ни случилось, в капсулу его пускать нельзя.

Они покидают комнату, выходят в коридор. Барри непроизвольно ощупывает карманы с запасными магазинами.

На лифтовой площадке он нажимает на кнопку и, прислушиваясь к звуку механизмов за закрытыми дверями кабины, берет «глок» наизготовку.

– Мы это уже делали, – произносит Хелена. – В лифте никого не будет.

Лампочка над одной из дверей зажигается, дзинькает звонок.

Барри поднимает пистолет, держа палец на спусковом крючке.

Двери раздвигаются.

Никого.

Они заходят в тесную кабину, Хелена нажимает кнопку с номером «17». Вместо стен у лифта старые, потемневшие от табачного дыма зеркала, создающие рекурсивную[20] иллюзию – бесконечное количество Барри и Хелен, уходящих в пространство по изогнутой дуге.

Кабина трогается.

– Держимся ближе к стенам, – говорит Барри. – Лучше, если в нас будет трудно попасть, когда откроются двери. Какое у Слейда оружие?

– Револьвер. Серебристый.

– У Чжи Уна?

– Рядом с терминалом лежал пистолет, похожий на тот, что у вас.

Кнопки этажей загораются, когда они проезжают мимо.

Девятый.

Десятый.

На Барри накатывает тошнота – это нервное. Во рту привкус страха, вызванный бешеным количеством поступающего в кровь адреналина.

Одиннадцатый.

Двенадцатый.

Тринадцатый.

Его поражает, что в Хелене не видно того испуга, который чувствует он сам. С другой стороны, с ее-то точки зрения, она в этой схватке уже побывала.

– Спасибо, что вернулись за мной, – благодарит Барри.

Четырнадцатый.

– Но вы все-таки попробуйте на этот раз не умирать.

Пятнадцатый.

Шестнадцатый.

– Приехали, – отзывается Хелена.

Лифт со скрежетом останавливается на семнадцатом этаже. Барри поднимает «глок». Его спутница упирает в плечо приклад дробовика.

Двери ползут в стороны, открывая пустой коридор, тянущийся через все здание. На некотором расстоянии видны коридоры поменьше.

Барри осторожно шагает наружу.

Ни звука – только гудение ламп над головой.

Рядом появляется Хелена, отбрасывает рукой непослушную прядь волос, и Барри накрывает совершенно дикое, импульсивное желание ее защитить – оно его изумляет и даже пугает. Он с ней и знаком-то хорошо если сутки.

Они движутся вперед.

Лабораторный этаж очень аккуратный, все белое, кругом стекло и лампы в нишах стен. За одним из стекол открывается комната, где установлено больше десятка МЭГ-микроскопов; молодая сотрудница что-то паяет на печатной плате. Их она не замечает.

Совсем неподалеку от первой развилки где-то рядом хлопает дверь. Барри замирает, пытаясь различить звук шагов, однако слышит только лампы.

Хелена сворачивает в другой коридор, заканчивающийся стеклянной стеной, за ней – голубовато сияющий сквозь вечернюю непогоду Манхэттен, огни окружающих зданий едва пробиваются через тусклую дымку.

– Лаборатория прямо перед нами, – шепчет Хелена.

У Барри вспотели ладони. Он вытирает их о брюки, опасаясь, что иначе может выскользнуть «глок».

Они останавливаются перед дверью с кодовым замком.

– Наверное, Чжи Ун уже там, – шепчет Хелена.

– Код вы знаете?

Она качает головой, поднимает дробовик.

– В прошлый раз эта штука сработала.

Барри краем глаза замечает, как кто-то выскакивает из-за угла. Он бросается вперед, чтобы прикрыть Хелену, та кричит:

– Чжи Ун, не надо!

Тишину взрывают выстрелы, на конце направленного на Барри ствола пляшет пламя, он в ответ с молниеносным грохотом опустошает магазин «глока».

Чжи Ун исчез.

На все ушло каких-то пять секунд.

Барри выщелкивает пустой магазин, вставляет новый, большим пальцем взводит затвор.

Смотрит на Хелену:

– Вы не ранены?

– Нет. Вы меня собой закрыли… Господи, у вас же кровь!

Барри отшатывается, по животу у него что-то течет, кровь стекает по ноге под брюками, а оттуда по ботинку и на пол. Шагнув, Барри оставляет за собой длинный бордовый след. Затем приходит боль, но он слишком проадреналинен, чтобы ощутить ее полностью – чувствует только усиливающееся давление в правом боку.

– Нужно убираться из коридора, – хрипит он, а сам думает: «У меня же пуля в печени».

Хелена волочит его обратно за угол. Барри оседает на пол. Он уже весь в крови, и кровь почти черного цвета. Подняв взгляд на Хелену, он произносит:

– Убедитесь, что он… не рядом.

Хелена быстро выглядывает из-за угла и тут же прячется обратно. Барри поднимает с пола свой пистолет – он и не заметил, когда его выронил.

– Может статься, они уже в лаборатории, – шепчет он.

– Я их остановлю.

– Мне туда не добраться.

Движение слева. Барри пытается вскинуть «глок», Хелена без труда его опережает – от выстрела из дробовика едва не лопаются перепонки. Человек, которого он прежде не видел, отшатывается обратно в коридор.

– Вперед, – говорит Барри. – И поторапливайтесь.

Окружающий мир начинает темнеть, в ушах звон. Барри осознает, что лежит лицом вниз и что жизнь быстро вытекает из него. Слышит выстрелы.

– Сергей, не вынуждай меня! Ты ведь меня знаешь, – кричит Хелена.

Два выстрела из дробовика.

И чей-то крик.

Повернув голову, Барри видит лежащий на боку коридор, по которому от перекрестка бегут в сторону лифтов люди – гости отеля и сотрудники, спасающиеся от перестрелки. Он хочет подняться, однако едва может пошевелить рукой. Чувство такое, что его забетонировали в пол.

Это конец.

Потребовалось нечеловеческое усилие, но Барри сумел приподняться на локтях. Потом каким-то чудом он умудряется ползти, толкая себя в сторону того коридора с окнами, где был вход в лабораторию.

Еще выстрелы.

В глазах то туманится, то снова проясняется, осколки от выбитых выстрелами стекол на полу режут руки, внутрь задувает потоки холодного дождя. Стены испещрены пулевыми отверстиями, в воздухе вьется легкий дымок, оставляющий во рту привкус железа и серы. Барри проползает через россыпь гильз – своих собственных, сорокового калибра – и пытается позвать Хелену, наружу вырывается лишь всхлип.

Он добирается наконец до двери в лабораторию. Сфокусировать взгляд удается не сразу. Хелена стоит у терминала, ее пальцы бегают по нескольким клавиатурам и сенсорным экранам. Барри приказывает своему голосу повиноваться и произнести ее имя. Она бросает в его сторону торопливый взгляд.

– Я знаю, что вам больно. Быстрее просто не могу.

– Что вы делаете? – спрашивает Барри.

Каждый новый вдох болезненней предыдущего, а кислорода в мозг доставляет меньше.

– Возвращаюсь в воспоминание, в котором себя порезала.

– Чжи Ун и Сергей убиты. – Барри харкает кровью. – Просто… уничтожьте все, что есть.

– Остался Слейд, – отвечает Хелена. – Если он сбежит, то сможет построить новое кресло. Мне нужно, чтобы вы последили за дверью. Знаю, что вы ранены, но постарайтесь. Просто предупредите меня, если он появится. – Она отбегает от терминала, взбирается на изящное кресло.

– Попробую, – кивает Барри.

Он кладет голову на пол, тот приятно холодит кожу.

– В следующий раз у нас получится, – уверяет Хелена.

Она вытягивает руку и осторожно опускает вниз МЭГ-микроскоп. Застегивает ремешок шлема, а Барри изо всех сил старается удержать коридор в поле зрения, понимая: если появится Слейд, он не сможет его остановить. Даже поднять оружие сил не хватит.

В сознание Барри наконец проникают мертвые воспоминания о том, как он умер в предыдущей временной линии.

Двери лифта открываются в вестибюль пентхауса.

Слейд стоит в чистенькой гостиной со множеством окон, наставив ствол прямо на лифт.

Мать вашу, он знал, думает Барри.

Беззвучная вспышка.

И – ничего.

Барри находит в себе силы бросить в сторону лаборатории последний, уже затуманенный смертью взгляд и видит, как Хелена срывает свитер, выскальзывает из джинсов и забирается в депривационную капсулу.

* * *

Барри несется по коридору, из носа у него льет кровь, в голове шумит. Боль от раны, полученной в предыдущей временной линии, уходит, на ее место уже хлынул водопад воспоминаний о том, что случилось в этой.

Они с Хеленой вышли из номера 825.

Поднялись на лифте на семнадцатый этаж и направились к лаборатории другой дорогой, рассчитывая устроить засаду вышедшим из лифта Чжи Уну и Слейду.

Вместо этого нарвались на Сергея, чтобы его миновать, ушло много времени.

Теперь они бегут к лаборатории.

Барри вытирает кровь с губы и моргает – соленый пот ест глаза.

Выскочив из-за угла, они подбегают к двери лаборатории, Хелена вскрывает ее выстрелом из дробовика. Барри первым врывается внутрь, его встречают два оглушительных выстрела, пули проходят в каких-то сантиметрах от его головы. К его удивлению, стрелявший ему знаком – они встречались одиннадцать лет назад, в ту ночь, когда его отправили в прошлое воспоминание. Маркус Слейд стоит в нескольких шагах поодаль, у терминала, на нем белая майка и серые шорты, будто он только что из тренажерки, темные волосы слиплись от пота. В руках – револьвер из полированной стали. Слейд явно узнал Барри.

Барри стреляет и попадает ему в правое плечо. Слейд отшатывается к экранам, роняет револьвер и оседает на пол.

Хелена подбегает к депривационной капсуле и тянет за рычаг экстренного открытия люка. Когда Барри тоже достигает капсулы, люк уже открыт, видно, как плавающий на спине в соленой воде Чжи Ун безуспешно пытается сорвать внутривенный инъектор с левого предплечья.

Барри сует «глок» в кобуру, выуживает Чжи Уна из теплой воды и, выдернув его наружу, отшвыривает прочь через всю лабораторию.

Плюхнувшись на пол, Чжи Ун приподнимается и смотрит на Барри и Хелену снизу вверх, стоя на четвереньках. Он голый, с него капает. Заметив в нескольких шагах от себя револьвер Слейда, Чжи Ун прыгает к нему, державший его на мушке Барри стреляет, то же самое делает и Хелена. Заряд крупной дроби отшвыривает Чжи Уна к стене, на месте грудной клетки у него дыра, жизнь хлещет оттуда наружу вместе с кровью.

Барри осторожно приближается, не отводя прицела от изуродованного туловища, однако Чжи Ун умирает прежде, чем Барри оказывается рядом – его остекленевший взгляд пуст.

Хелена

7 ноября 2018 г.

Смотреть на Слейда поверх ствола дробовика – одно из самых приятных ощущений во всей ее разбитой вдребезги жизни.

Она достает из кармана флешку.

– Я сотру весь код до последней строки. Потом разберу кресло, микроскоп…

– Хелена…

– Говорю сейчас я! Потом стимуляторы. Все оборудование и программное обеспечение в этом здании. Как если бы кресла никогда не существовало.

Слейд опирается на основание терминала, в глазах застыла боль.

– Минуту назад все было в порядке.

– Для меня прошло тринадцать лет, – возражает она. – А для тебя?

Похоже, Слейд призадумывается. Барри приближается и ногой отшвыривает в сторону револьвер.

– Понятия не имею, – отвечает Слейд наконец. – Когда ты отправила в небытие мою платформу – кстати, ловко у тебя вышло, я так до конца и не понял, как тебе удалось, – у меня ушло несколько лет, чтобы снова построить кресло. Но после этого я прожил столько жизней, что ты и представить не можешь.

– И что ты в них делал? – спрашивает она.

– В основном потихоньку разбирался, кто я есть и кем мог бы стать – в разных местах, с разными людьми. В отдельных случаях… не то чтобы совсем потихоньку. Но в этой, последней временной линии обнаружил, что больше не могу достичь высокого синаптического числа, чтобы записать собственное воспоминание. Я прошел слишком много дорог. Моя память вмещает слишком много жизней. Слишком большой опыт. Память стала рассыпаться. Некоторые временные линии я вообще не помню, разве что отдельными урывками. Отель – вовсе не то, с чего я начал. Им я закончил. Я его построил, чтобы позволить и другим испытать могущество того, что все еще остается – и навсегда останется – твоим творением.

Он с трудом делает глубокий вдох и переводит взгляд на Барри, а Хелена думает, что даже сквозь явную боль в глазах Слейда просвечивает строгая глубина, дающая понять, что их обладатель действительно прожил долгую, очень долгую жизнь.

– Так ты меня благодаришь за то, что я вернул твою дочь? – спрашивает Слейд у Барри.

– Она снова мертва, ублюдок ты хренов. Не перенесла шока от того, что вспомнила собственную смерть, и еще от появившегося вчера здания.

– Честное слово, мне очень жаль.

– Кресло в твоих руках служит лишь разрушению.

– Верно, – говорит Слейд. – Любой прогресс поначалу разрушителен. Как индустриальная эпоха, принесшая с собой две мировые войны. Как хомо сапиенс, вытеснивший неандертальцев. Но неужели ты хочешь отмотать назад все то, что дал прогресс? Да и сможешь ли? Прогресс неизбежен. И он несет с собой добро.

Слейд смотрит на входное отверстие от пули у себя в плече, трогает его пальцем, морщится, снова переводит взгляд на Барри.

– Хочешь поговорить о разрушительной силе? Как насчет тех, кто влачит существование в крошечном аквариуме, в этой пародии на жизнь, на которую нас обрекают органы чувств, доставшиеся от приматов? Жизнь – страдание. Но она не обязана быть такой. Почему ты должен мириться со смертью собственной дочери, когда это можно изменить? Почему умирающий не может вернуться обратно в молодость со всеми своими знаниями и опытом, а должен проводить последние часы в муках агонии? То, что вы защищаете, не есть действительность – это тюрьма, это ложь. – Слейд смотрит на Хелену. – И ты это знаешь. Не можешь не понимать. Ты открыла для человечества новую эпоху. В которой больше не нужно страдать и умирать. Где каждый может столько всего испытать. Поверь, когда ты проживешь бесчисленные жизни, твой взгляд на это изменится. Ты позволила нам выйти за пределы собственных чувств. Ты – наша спасительница. И все это – твой нам дар.

– Я знаю, как ты со мной поступил в Сан-Франциско, – отвечает Хелена. – В первоначальной временной линии. – Слейд смотрит ей в глаза, не моргая и не отводя взгляда. – Когда ты рассказывал мне, как случайно обнаружил возможности кресла, ты умолчал о том, что меня убил.

– И однако ты здесь. Смерть больше над нами не властна. Это твое создание, Хелена, дело всей твоей жизни. И тебе следует его принять.

– Неужели ты и вправду думаешь, что человечеству можно доверить кресло памяти?

– Подумай о том, сколько добра оно может принести. Я знаю, ты хотела использовать эту технологию, чтобы помогать людям. Чтобы помочь собственной матери. Но теперь ты можешь быть с ней, пока она еще жива, пока ее сознание не повреждено. Ты можешь вернуть все ее воспоминания. Мы можем возвратить из мертвых Чжи Уна и Сергея. Сделать так, словно всего этого не было. – Он улыбается полной боли улыбкой. – Разве ты не видишь, сколь прекрасным сделался бы мир?

Хелена делает шаг в его сторону.

– Допустим, ты и прав. Допустим, что возможен такой мир, в котором кресло сделает жизнь людей лучше. Дело не в этом. Дело в том, что, может статься, ты неправ. Дело в том, что мы не в состоянии предвидеть, как люди распорядятся этим знанием. Мы знаем только, что, когда достаточное количество людей узнает про кресло и про то, как его построить, обратной дороги не будет. Нам уже никогда не вырваться из петли всеобщего знания о кресле. Оно возродится в каждой новой временной линии. Из-за нас человечество будет обречено. Лучше уж я упущу какие-то предполагаемые грандиозные перспективы, но ставить все на кон не имею права.

Слейд улыбается своей фирменной улыбкой, мол, я знаю больше, чем ты способна вообразить, и Хелена тут же вспоминает годы, проведенные вместе с ним на нефтяной платформе.

– Твоя ограниченность все еще не дает тебе увидеть всю картину целиком, – говорит он. – Она тебя ослепляет. Быть может, ты так никогда и не увидишь, если только не пройдешь той же дорогой, что и я…

– Что это значит?

Он лишь качает головой.

– О чем ты сейчас рассуждаешь, Маркус? Что это за «дорога, которой ты прошел»?

Слейд просто смотрит на нее, истекая кровью, потом гудение квантовых компьютеров вдруг стихает, в комнате воцаряется тишина. Экраны терминала начинают отключаться один за другим, Барри вопросительно смотрит на Хелену, и тут гаснет весь свет.

Барри

7 ноября 2018 г.

Перед глазами все еще стоит картинка – Хелена, Слейд, кресло. Потом тает и она. В лаборатории темно, как в угольной яме.

Сперва ни звука – лишь удары собственного сердца.

Потом прямо перед собой, где только что сидел Слейд, Барри слышит, – кто-то ползет по полу.

На оглушительную долю секунды лабораторию освещает выстрел из дробовика – Барри успевает заметить, как Слейд выскальзывает в дверь. Он неуверенно шагает вперед – сетчатка глаз еще не восстановилась после вспышки выстрела Хелены, у мрака оранжевый оттенок. Потом перед ним материализуется дверной проем – слабый свет от окружающих зданий проникает через окна в коридоре. Возвращается и слух, во всяком случае, достаточный для того, чтобы различить звук торопливо удаляющихся по коридору шагов. Барри сомневается, что за несколько секунд темноты Слейд успел подобрать револьвер, однако полной уверенности нет. И все же, наиболее вероятно, он просто рассчитывает на отчаянный рывок к одной из лестниц.

Из-за двери звучит голос Хелены, она шепчет:

– Вы его видите?

– Нет. Подождите здесь, а я сейчас разберусь.

Барри бежит мимо окон, за ними – дождливая манхэттенская ночь. Где-то на этаже раздается тра-та-та, похожее на барабанную дробь.

Он сворачивает за угол, там абсолютно темно, совсем рядом с главным коридором за что-то цепляется ногой. Опустившись на корточки, Барри касается рукой окровавленной майки Слейда. По-прежнему ничего не видно, однако он узнает тонкое повизгивание пробитого легкого, неспособного удержать воздух, и негромкое хлюпанье – Слейд захлебывается собственной кровью.

Холодный ужас охватывает Барри. Ведя рукой вдоль стены, он добирается до перекрестка коридоров. Сперва ничего не слышит – только звуки агонии Слейда. Потом что-то со свистом проносится у самого носа и бумкает о стену. Вспышки приглушенных выстрелов позволяют Барри разглядеть у лифта несколько человек – в бронежилетах и шлемах с забралами, с вскинутыми автоматами.

Он ныряет обратно за угол и вопит:

– Здесь детектив Саттон, полиция Нью-Йорка! Двадцать четвертый участок!

– Барри?

Голос ему знаком.

– Гвен?

– Барри, что за хрень тут творится? – Потом тем, кто рядом с ней: – Я его знаю, это свой!

– Что ты тут делаешь? – кричит Барри.

– Поступило сообщение о перестрелке в здании. А ты что тут делаешь?

– Гвен, прикажи своим людям немедленно покинуть здание, а я…

– Это не мои люди!

Мужской голос из холла басит:

– Согласно нашему дрону, в одной из комнат сзади наблюдается тепловой отпечаток.

– Все в порядке, это не опасно, – отвечает Барри.

– Барри, не мешай им работать, – просит его Гвен.

– Да кто они такие? – спрашивает Барри.

– Подойди к нам, здесь и поговорим. Я вас друг другу представлю. Из-за тебя все очень нервничают.

Барри надеется – Хелена уже поняла, что происходит, и попытается убежать. Ему нужно выиграть для нее время. Если она сумеет добраться до лаборатории в Ред-Хук, через четыре месяца закончит кресло и вернется в сегодняшний день, чтобы все исправить.

– Гвен, ты меня не поняла. Всем вам нужно немедленно спуститься в гараж и покинуть здание. – Развернувшись, Барри орет в коридор, ведущий к лаборатории: – Хелена, бегите!

Из главного коридора раздается характерное шуршание. Они двинулись к нему.

Высунувшись из-за угла, Барри стреляет в потолок. Ему сразу же отвечают огнем в совершенно несоразмерной пропорции, поливая коридор целым водопадом металла.

– Тебе что, жить надоело? – орет Гвен.

– Хелена, бегите! Наружу, быстрей!

Что-то катится по коридору и замирает в двух шагах от Барри. Он даже не успевает сообразить, что это светошумовая граната, как она взрывается, испустив ослепительную полосу света и дыма. Глаза застилает яркой белизной, в ушах – лишь тонкий визг, свидетельствующий о временной потере слуха, ничего другого он слышать не способен.

Когда в Барри попадает первая пуля, боли он не чувствует – только удар.

Потом еще одна, и еще, в бок, в ногу, в руку, приходит боль, а вместе с ней – понимание: на этот раз Хелена его не спасет.

Книга 4

Кто управляет прошлым,

тот управляет будущим;

кто управляет настоящим,

тот управляет прошлым.

Джордж Оруэлл, «1984»[21]

Хелена

15 ноября 2018 г. – 16 апреля 2019 г.

День 8

Плен очень странный.

Квартира с отдельной спальней рядом с Саттон-плейс, просторная, высокие потолки, один только вид из окна на пересекающий Ист-Ривер мост с раскинувшимися в отдалении Бруклином и Куинсом тянет на миллион.

Доступа к телефону, Интернету или другим способам связи с внешним миром у Хелены нет. Четыре закрепленных на стенах камеры наблюдают за каждой пядью пространства, красные огоньки, свидетельствующие, что идет запись, горят у нее над головой даже когда она спит.

Тюремщики – их зовут Алонсо и Джессика, судя по всему, семейная пара – ведут себя спокойно и сдержанно. Поначалу это помогало ей не слишком нервничать. В первый же день они присели рядом с ней в гостиной и сообщили:

– Понимаем, что у вас есть вопросы, однако задавать их следует не нам.

Хелена все равно принялась спрашивать.

Что с Барри?

Кто штурмовал отель Маркуса Слейда?

Кто меня здесь держит?

Джессика наклонилась к ней поближе:

– Мы просто охранники, пусть наши услуги и недешево стоят. Только и всего. Почему вы здесь, мы не знаем. И знать не желаем. Будете вести себя хорошо – то же самое будем делать и мы, равно как и люди, на которых мы работаем и которых вы все равно никогда не увидите.

Они приносят ей пищу. Раз в два дня отправляются в супермаркет и доставляют все, что она перечислит на листке бумаги. Внешне вполне дружелюбны, однако в их глазах нельзя не заметить холода, или нет, скорее даже безразличия, так что Хелена не сомневается – эти люди готовы ее избить, если не хуже, получи они соответствующий приказ.

По утрам она первым делом включает новости, и похоже, что с каждым днем в бесконечной череде трагедий, скандалов и шумихи вокруг знаменитостей СЛП занимает все меньше и меньше места. Когда в одной из школ происходит очередная перестрелка, унесшая девятнадцать жизней, СЛП впервые с того дня, как появился Биг-Бенд, вообще не удостаивается отдельного репортажа.


На восьмой день Хелена сидит на кухне, составляющей одно целое с гостиной, завтракает яичницей по-мексикански и смотрит на свет, льющийся сквозь выходящее на реку окно.

Сегодня утром, умывшись, она в очередной раз изучила в зеркале швы у себя на лбу и постепенно рассасывающийся черно-желтый след от удара вокруг них. Спецназовец оглушил ее, когда она пыталась сбежать из отеля Слейда по лестнице. С каждым днем боль от удара ослабевает, а вот тревога и неуверенность лишь растут.

Она медленно ест, стараясь не думать о Барри – всякий раз, когда она видит перед мысленным взором его лицо, ее беспомощность делается невыносимой, а оттого, что она не понимает происходящего, просто орать хочется.

Замок щелкает, отворяется дверь, Хелена смотрит в сторону небольшой прихожей и видит там человека, до сих пор существовавшего лишь в мертвом воспоминании.

Раджеш Ананд говорит кому-то, оставшемуся за пределами прихожей:

– Заприте дверь и отключите камеры.

– Черт побери, Радж! – Хелена вскакивает с табурета и встречает его на полпути. – Что ты здесь делаешь?

– Пришел с тобой поговорить.

Он смотрит на нее с уверенностью, коей на платформе она за ним не замечала. И вообще с возрастом он стал лучше выглядеть, гладко выбритое лицо сделалось красивей и мягче. На нем костюм, в левой руке – портфель. В уголках карих глаз появляются небольшие морщинки – это он чистосердечно ей улыбнулся.

Они идут в гостиную и усаживаются на кожаных диванах напротив друг друга.

– Тебе здесь удобно? – спрашивает он.

– Радж, что происходит?

– Ты находишься под охраной в безопасном месте.

– На каком основании?

– По распоряжению Управления перспективных исследовательских проектов Министерства обороны.

У нее каменеет живот.

– То есть DARPA?[22]

– Хелена, тебе что-нибудь нужно?

– Ответы на вопросы! Я арестована?

– Нет.

– Значит, задержана?

Кивок.

– Мне нужен адвокат.

– Это невозможно.

– Что значит – невозможно? Я – американская гражданка. Разве это не нарушение закона?

– Может, и так.

Радж берет портфель и ставит его на столик. Черная кожа местами протерлась до основания, металлические замки и накладки потемнели от времени.

– Знаю, вид у него не слишком презентабельный, – замечает Радж. – Но портфель мне достался от отца. Он мне его подарил, когда я отправился в Америку.

Радж начинает ковыряться в замках, а Хелена спрашивает:

– Там, на семнадцатом этаже со мной был один человек…

– Барри Саттон?

– Мне не говорят, что с ним случилось.

– Они просто не в курсе. Он убит.

Она знала. Нутром чуяла – всю неделю, проведенную в роскошной тюрьме. И все равно для нее это удар. Хелена начинает плакать, лицевые мышцы сводит от горя, она чувствует, как натянулась кожа под швами на лбу.

– Мне очень жаль, – произносит Радж. – Он сам начал стрелять в спецназовцев.

Хелена утирает слезы и поднимает на него яростный взгляд:

– Ты-то каким боком во всем этом замешан?

– Уйти из слейдовского проекта на нефтяной платформе было величайшей ошибкой моей жизни. Но я думал, что он рехнулся. Мы все так думали. Через шестнадцать месяцев я проснулся ночью оттого, что у меня из носа шла кровь. Я не знал, что случилось и как это понимать, но все время, что я провел на платформе, превратилось в ложную память. Тогда я осознал, что вам удалось совершить нечто невероятное.

– То есть ты уже тогда осознал, что представляет собой кресло?

– Нет. Всего лишь заподозрил, что вы со Слейдом придумали способ изменять воспоминания. Мне страшно захотелось принять во всем этом участие. Я пытался отыскать тебя или Слейда, но вы оба как сквозь землю провалились. Когда СЛП наконец достиг масштабов эпидемии, я отправился к людям, которых, как я был уверен, моя история заинтересует.

– В DARPA? Как тебе такое могло в голову прийти?

– Правительственные агентства были в полном замешательстве. Эпидемиологическая служба изо всех сил искала несуществующий патоген. Физик из RAND[23] в своем докладе высказал гипотезу, что СЛП вызван микроскопическими дефектами в пространственно-временном континууме. А вот в DARPA мне поверили. Мы стали разыскивать жертв СЛП и беседовать с ними. Месяц назад я нашел человека, который заявил, что его отправили в воспоминание посредством кресла. Все, что он знал – это произошло в каком-то манхэттенском отеле. Я понял, что этим занимаешься или ты, или Слейд, или вы оба.

– И все-таки, почему ты отправился в DARPA?

– У них есть деньги и возможности. Я выехал в Нью-Йорк с группой специалистов. Мы пытались отыскать отель, у нас ничего не вышло. Только когда появился Биг-Бенд, до нас дошла информация, что спецназ нью-йоркской полиции планирует штурмовать здание в Мидтауне и что это может иметь отношение к СЛП. Наши люди взяли руководство операцией в свои руки.

Хелена смотрит через окно на реку, солнечные лучи греют ей лицо.

– Ты работала со Слейдом? – спрашивает Радж.

– Я пыталась его остановить.

– Почему?

– Потому что кресло представляет опасность. Ты им уже пользовался?

– Только включал несколько раз в тестовом режиме. Главным образом для того, чтобы разобраться в его возможностях. – Радж наконец справляется с замком на портфеле. – Слушай, я могу понять твои опасения, но и ты можешь нам очень сильно помочь. Есть еще столько всего, в чем мы никак не разберемся. – Он достает из портфеля целую пачку листов бумаги и бросает на столик.

– Что это? – спрашивает она.

– Твой контракт.

Она смотрит на Раджа.

– Ты что, не слышал, что я сейчас сказала?

– Они уже знают, что кресло позволяет вернуться в собственные воспоминания. И ты что, думаешь, они от него откажутся? Джинна в бутылку уже не загонишь.

– Это еще не значит, что я обязана им помогать.

– Но если ты согласишься, к тебе, как к гениальному изобретателю, будут относиться с величайшим уважением. Ты сможешь участвовать в принятии решений. И войдешь в историю. Это то, что мне поручено передать. Ну и как, ты согласна?

Хелена улыбается острой, как бритва, улыбкой:

– Можешь идти в задницу.


День 10

Снаружи идет снег, на оконном карнизе уже образовалась мягкая белая подушка. Машины на мосту еле ползут, а сам мост в зависимости от силы снегопада то исчезает из действительности, то возвращается вновь.

После завтрака Джессика отпирает замок и требует, чтобы она оделась.

– Зачем? – спрашивает Хелена.

– И без разговоров, – отвечает Джессика, в ее голосе впервые за десять дней звучит нечто похожее на угрозу.

Они спускаются на лифте в подземный гараж, где выстроились в ряд, сверкая чистотой, одинаковые черные внедорожники.

Они едут по тоннелю в направлении Куинса, как если бы им нужно было попасть в аэропорт «Ла-Гуардиа». Хелена подозревает, что им предстоит куда-то лететь, однако спросить не решается. Впрочем, они минуют аэропорт и едут дальше через Флашинг, сквозь разноцветье фасадов китайского квартала, пока не оказываются наконец среди невысоких офисных зданий, которые иначе как неприметными не назовешь.

Выходят из машины, Алонсо берет Хелену за руку и ведет к главному входу в одно из зданий. За двойными дверями рядом со стойкой секьюрити ее поджидает очень высокий, баскетбольного роста, мужчина. Он басит Алонсо: «Жди эсэмэску» – это означает, что тот может идти, – потом переводит взгляд на Хелену.

– Так вы и есть наш гений? – Мужчина носит роскошную бороду, а его густые брови темной полосой срослись над переносицей. Он протягивает ей руку: – Меня зовут Джон Шоу. Добро пожаловать в DARPA.

– Какая у вас здесь должность, мистер Шоу?

– Можете считать, что командирская. Пойдемте со мной. – Он шагает к секьюрити, Хелена не движется с места. Сделав пять шагов, он оборачивается. – Доктор Смит, не заставляйте меня повторять дважды.

Пропуск Шоу открывает перед ними стеклянные двери, за которыми – длинный холл с ковровым покрытием. Пусть снаружи комплекс и напоминает захудалый деловой квартал, однако бездушный лабиринт неярко освещенных стандартных коридоров сразу же выдает правительственное учреждение.

– Мы забрали из лаборатории Слейда все подчистую и перевезли сюда – так безопасней, – сообщает Шоу.

– Разве Радж не передал вам мое отношение к идее работать с вами?

– Передал.

– В таком случае, зачем меня сюда привезли?

– Я хочу, чтобы вы увидели, чем мы занимаемся.

– Если речь о кресле, меня это совершенно не интересует.

Они оказываются у вращающейся двери – стекло толстое и, вероятно, бронированное, чтобы войти, нужно активировать биометрический датчик. Шоу смотрит на Хелену сверху вниз. На лице, которое в иных обстоятельствах могло бы выглядеть вполне дружелюбным, написано сильнейшее раздражение. Обдав ее запахом мятных леденцов с корицей, он заявляет:

– Я хочу, чтоб вы знали – во всем мире нет ни единого места безопасней того, что находится по другую сторону этого стекла. Пусть внешне и незаметно, но здание – настоящая крепость, а DARPA умеет хранить секреты.

– Никакое стекло не способно сохранить в секрете кресло. Ничто не способно. И вообще – зачем оно вам?

Правый уголок его рта ползет чуть вверх, на мгновение Хелена замечает в его глазах хитроватый стальной отблеск.

– Сделайте мне одно одолжение, доктор Смит, – говорит Шоу.

– Какое именно?

– В ближайший час попытайтесь смотреть на вещи незашоренным взглядом.

* * *

Кресло и депривационная капсула стоят, ярко освещенные, будто ключевые экспонаты на выставке, в центре роскошно оборудованной лаборатории. За терминалом сидит Радж, рядом с ним стоит молодая женщина в черной армейской униформе и высоких ботинках. Руки ее покрыты татуировками, черные волосы забраны в хвост.

Шоу подводит Хелену к терминалу.

– Знакомьтесь – Тимони Родригес.

Женщина-солдат коротко кивает в сторону Хелены и спрашивает:

– Кто это?

– Хелена Смит. Создатель вот этого всего. Радж, как у нас дела?

– Ждем лишь команды на старт. – Он разворачивает вращающийся стул в сторону Тимони. – Готова?

– Вроде как.

Хелена смотрит на Шоу.

– Что происходит?

– Мы отправляем Тимони в ее воспоминание.

– Зачем?

– Сейчас увидите.

Хелена оборачивается к Тимони:

– Вы понимаете, что в этой капсуле они собираются вас убить?

– Джон и Радж все мне подробно описали, когда взяли в команду.

– Они вас парализуют, потом остановят сердце. Я через все это прошла четырежды. Поверьте, процесс чрезвычайно мучительный, а обезболивание применять нельзя.

– Знаю, знаю.

– Произведенные вами перемены повлияют на других людей и тоже причинят им боль. Неожиданно и незаслуженно. По-вашему, вы имеете на это право?

Ее вопроса будто никто не слышит. Радж встает и делает знак рукой в сторону кресла:

– Присаживайся, Тимони.

Он достает из шкафчика рядом с терминалом серебристый шлем, подходит к креслу, надевает шлем Тимони на голову и начинает затягивать ремешки.

– Это и есть аппарат для реактивации? – уточняет Тимони.

– Совершенно верно. При помощи МЭГ-микроскопа он фиксирует воспоминание. Записывает состояние нейронов, чтобы потом, в капсуле, реактивировать его посредством стимуляторов. – Радж опускает МЭГ поверх шлема. – Ты уже решила, какое воспоминание использовать?

– Джон обещал дать указания.

– Мое единственное требование – чтобы оно было трехдневной давности, – отзывается Шоу.

Радж открывает крышечки в подголовнике кресла, распрямляет телескопические титановые стержни и фиксирует их в защелках микроскопа.

– Воспоминание не обязано быть всеобъемлющим, главное – чтобы оно оказалось достаточно живым. Для этого лучше всего подходят боль и удовольствие. Или же сильные эмоции. Верно, Хелена?

Она не отвечает. Перед ней разворачивается ее наихудший кошмар – кресло в правительственной лаборатории.

Радж наклоняется к терминалу, открывает новый файл для записи, потом берет планшет, позволяющий вводить команды удаленно. Присев на табурет рядом с Тимони, он объясняет:

– Для записи воспоминания, во всяком случае поначалу, лучше всего описать его вслух. Не ограничивайся тем, что ты видела и чувствовала, постарайся копнуть поглубже. Звуки, запахи, ощущения – для живого воспоминания все это очень важно. Как будешь готова – приступай.

Тимони закрывает глаза, делает глубокий вдох.

Она описывает, как стояла у обитой медью стойки своего любимого бара в Гринич-Виллидж, ожидая заказанного бурбона. Какая-то женщина попыталась протиснуться к стойке совсем рядом, толкнув Тимони, она была так близко, что та почувствовала запах ее духов. Женщина обернулась, чтобы извиниться, они на несколько секунд встретились взглядом. Тимони знала, что ей в любой момент предстоит умереть в депривационной капсуле. Перспектива переполняла ее одновременно возбуждением и ужасом. Собственно, она потому тем вечером и отправилась в бар, что совершенно не могла оставаться одна.

– Кожа у нее была цвета кофе со сливками, а губы – умереть не встать. Я прямо сгорала от желания ее потрогать. Да какое там, я с ней была готова хоть всю ночь трахаться, но вот просто улыбнулась и говорю: ерунда, мол, ничего страшного. Жизнь – она ведь вся состоит из таких мелочей, о которых потом жалеешь, да?

Тимони открывает глаза:

– Ну как, годится?

Радж поднимает планшет, чтобы все могли видеть на экране «СИНАПТИЧЕСКОЕ ЧИСЛО: 156».

– Этого достаточно? – спрашивает Шоу.

– Любой результат выше ста двадцати вполне надежен.

Радж вводит Тимони иглу в вену на левом предплечье, подсоединяет инъектор. Тимони сбрасывает униформу и направляется к капсуле. Радж открывает перед ней люк, Шоу подает руку, чтобы помочь забраться.

Глядя на то, как его подчиненная плавает в соленой воде, Шоу спрашивает ее:

– Ты помнишь все, что мы обсуждали?

– Да. Только не знаю точно, чего ожидать.

– Честно говоря, никто из нас не знает. Ну, увидимся по ту сторону.

Радж закрывает люк и возвращается к терминалу. Шоу садится рядом с ним, Хелена тоже подходит поближе, чтобы видеть мониторы. Протокол реактивации уже запущен, Радж проверяет дозировки бромида рокурония и тиопентала натрия.

– Мистер Шоу, – говорит Хелена.

Он поднимает взгляд.

– В настоящий момент, кроме нас, никто во всем мире не имеет доступа к креслу.

– Хотелось бы надеяться.

– Умоляю вас, будьте с ним осторожны. До сих пор кресло не принесло ничего, кроме хаоса и страданий.

– Вероятно, оно находилось не в тех руках.

– Человечество еще не дозрело до подобного могущества.

– Я надеюсь убедить вас, что вы ошибаетесь.

Хелена просто обязана их остановить, но прямо за дверью – два вооруженных охранника. Сделай она хоть что-то – они тут же на нее набросятся.

Радж берет комплект наушников и говорит в микрофон:

– Тимони, начинаем через десять секунд.

Из громкоговорителей слышно, как дышит Тимони: «Я готова».

Радж активирует инъектор. Со времен платформы оборудование Слейда значительно усовершенствовалось, тогда им требовался врач, чтобы следить за состоянием испытуемого и определить момент для включения стимуляторов. Новое программное обеспечение автоматически подает нужные дозы медикаментов в зависимости от показания датчиков и запускает электромагнитные стимуляторы в тот момент, когда фиксируется выброс диметилтриптамина.

– Сколько до сдвига? – спрашивает ее Шоу.

– Все зависит от того, как ее организм реагирует на медикаменты.

Инъекция рокурония, через тридцать секунд – тиопентала натрия. Шоу наклоняется к экрану, на левой стороне которого – показания медицинских датчиков, на правой – картинка с приборов ночного видения изнутри капсулы.

– Пульс резко упал, однако она выглядит совсем спокойной.

– Вы бы так же выглядели, задыхаясь с остановленным сердцем, – отрезает Хелена.

Они видят, как кардиограмма Тимони превращается в прямую.

Проходит несколько минут.

По виску Шоу струится пот.

– Не слишком ли долго? – спрашивает он.

– Нет, – говорит Хелена. – На то, чтобы умереть после остановки сердца, еще много времени требуется. И, можете мне поверить – для нее все это тянется гораздо дольше.

Монитор, отслеживающий состояние стимуляторов, мигает надписью «ЗАФИКСИРОВАН ВЫБРОС ДМТ». Потемневшее было изображение мозга Тимони вспыхивает ярким световым шоу.

– Стимуляторы включились, – сообщает Радж.

Через десять секунд информацию о ДМТ сменяет новая надпись: «РЕАКТИВАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА».

Радж оборачивается к Шоу и говорит:

– Теперь в любой момент…

* * *

Хелена обнаруживает, что она уже не у терминала, а за столом для собраний в противоположном углу лаборатории. Из носа течет кровь, болит голова.

Вокруг стола также сидят Радж, Шоу и Тимони. У всех, кроме Тимони, идет носом кровь.

Шоу разражается смехом:

– Господи, получилось!

Он смотрит на Раджа:

– Получилось, мать вашу!

– Что вы сделали? – спрашивает Хелена, все еще пытаясь отделить мертвые воспоминания от новых, настоящих.

– Вспомни позавчерашнюю стрельбу в школе, – говорит ей Радж.

Хелена пытается вспомнить новостные выпуски, которые она смотрела по утрам за последнюю пару дней – толпы учеников, выбегающих из школьного здания, жуткие видео, снятые на телефон в столовой, где разыгралась бойня, убитые горем родители, умоляющие политиков сделать хоть что-то, чтобы такое не повторилось, скорбящие со свечами, полицейские отчеты…

Только ничего подобного не было.

Все это лишь мертвые воспоминания.

Когда стрелок шагнул на школьное крыльцо с автоматом в руках и с рюкзаком на плече – в нем были самодельные бомбы, несколько пистолетов и пятьдесят магазинов с патронами, – ему в затылок вошла пуля и вышла наружу через левую носовую полость. Пуля натовского калибра 7,62 миллиметра была выпущена из снайперской винтовки М-40 с расстояния около трехсот шагов. Хотя прошло уже двадцать четыре часа, выяснить, кто именно остановил несостоявшегося массового убийцу, так и не удалось, однако неизвестного снайпера превозносили во всем мире как героя.

Шоу смотрит на Хелену.

– Ваше кресло спасло девятнадцать жизней.

Она не в состоянии вымолвить ни слова.

– Послушайте, – говорит он, – мне известны соображения в пользу того, чтобы навсегда стереть кресло с лица земли. Так как оно является вызовом естественному порядку вещей. И однако мы только что спасли девятнадцать детей от смерти, а их родителей – от невыносимых страданий.

– Но это…

– Все равно что божественная власть?

– Да.

– Но разве знать, что ты обладаешь божественной властью, и не вмешаться – не то же самое?

– Нам не следует обладать подобной властью.

– Однако мы ею обладаем. Благодаря вашему изобретению.

Хелена слишком ошеломлена, чтобы говорить.

– Похоже, вы видите лишь отрицательную сторону того, на что способно кресло, – продолжает Шоу. – Когда вы начали свои исследования, давным-давно, еще во времена первых опытов на мышах, что именно вами руководило?

– Меня всегда интересовала память. Когда у мамы проявились симптомы Альцгеймера, я хотела создать устройство, способное сохранять основные воспоминания.

– Вы сделали гораздо больше, – подает голос Тимони. – Ваше устройство сохраняет не просто воспоминания. Оно жизни хранит.

– Вы спрашивали, зачем мне кресло, – говорит Шоу. – Надеюсь, сегодня вам удалось немного заглянуть ко мне внутрь, понять, что я собой представляю. Теперь отправляйтесь к себе и попробуйте насладиться достигнутым. Дети остались живы – благодаря вам.

* * *

У себя в квартире Хелена весь день сидит на постели и смотрит новости о стрельбе в школе, которая случилась, не случившись. Убитые дети стоят перед капсулами и вспоминают, куда попадали пули. Отец со слезами на глазах рассказывает, как ездил в морг на опознание сына, мать говорит, что готовилась к похоронам дочери – и вдруг обнаружила себя за рулем машины по дороге в школу, а дочь – на заднем сиденье.

Хелена пытается понять – ей это кажется, или в глазах одного из прежде убитых школьников действительно мерцает безумная искорка?

Она наблюдает, как мир пытается принять невозможное, и спрашивает себя: что сейчас думают широкие массы?

Ученые-теологи рассуждают о прошлом, когда чудеса случались с завидным постоянством. Выдвигаются гипотезы, что те времена возвращаются, что мы наблюдаем признаки близящегося Второго Пришествия. Люди толпами валят в церкви, в то время как все, что могут предложить в качестве объяснения ученые, – мир испытал очередной «массовый случай ложной памяти». Они рассуждают об альтернативных вселенных, о фрагментации пространства-времени, однако выглядят при этом значительно более озадаченными и встревоженными, чем церковники.

Хелена раз за разом возвращается к тому, что сказал ей Шоу в лаборатории. Вы видите лишь отрицательную сторону того, на что способно кресло. И это правда. До сих пор она принимала во внимание лишь потенциальный ущерб, и страх перед ним целиком определил весь ее жизненный путь после бегства с платформы Слейда.

На Манхэттен опускается ночь, Хелена стоит у огромного, во всю стену окна, смотрит на мост, на его подсвеченные огоньками башни, отражающиеся в поверхности Ист-Ривер сверкающим водоворотом.

И привыкает к еще незнакомому чувству – способности изменить мир.


День 11

На следующее утро ее снова доставляют в здание DARPA в Куинсе, где перед стойкой секьюрити ее поджидает Шоу.

По пути в лабораторию он интересуется:

– Смотрели вчера новости?

– Немного.

– Надеюсь, вам понравилось.

В лаборатории за столом для заседаний сидят Радж, Тимони и еще двое незнакомых Хелене людей. Шоу представляет ей вновь прибывших – молодого спецназовца-морпеха Стива, которого он называет напарником Тимони, а также Альберта Кинни, обладателя безупречной прически и сшитого на заказ черного костюма.

– Альберт дезертировал к нам из RAND, – поясняет Шоу.

– Так это вы изобрели кресло? – спрашивает Альберт, пожимая ей руку.

– Увы, – вздыхает Хелена.

– Но это же гениально!

Она садится на один из немногих свободных стульев, а Шоу становится во главе стола и обводит взглядом группу.

– Рад вас здесь видеть, – говорит он. – В течение последней недели я беседовал с каждым из собравшихся по поводу кресла, оказавшегося в распоряжении моей команды. Вчера днем мы успешно использовали его, чтобы изменить результат массового убийства в мэрилендской школе. Следует отметить, что существует точка зрения, которую я отнюдь не сбрасываю со счетов, и согласно ей мы не можем позволить себе пользоваться устройством подобной мощи. Даже вы, доктор Смит, создавшая это кресло, стоите на подобной позиции – хотя вы имеете сейчас возможность сказать об этом сами.

– Да, я именно так и считаю.

– У меня на это другой взгляд, и то, что мы совершили вчера, еще больше утверждает меня в моем мнении. Я полагаю, на нас лежит ответственность за то, чтобы найти этой новой технологии наилучшее применение с целью дальнейшего развития и процветания человечества. Я уверен, что в кресле заключен огромный потенциал добра для планеты. Помимо доктора Смит, за столом сейчас находятся Тимони Родригес и Стив Краудер, двое храбрейших и преисполненных чувства долга американских солдат. Радж Ананд – человек, благодаря которому мы обнаружили кресло. Альберт Кинни, системный аналитик из RAND с острыми, словно алмаз, мозгами. А также я сам. В роли замдиректора DARPA я имею возможность запустить новую, абсолютно секретную программу, к выполнению которой мы сегодня и приступаем.

– Вы намерены и дальше использовать кресло? – спрашивает Хелена.

– Безусловно.

– В каких рамках?

– Принципы деятельности нашей группы нам предстоит разработать совместно.

– То есть вы предлагаете нам считать себя чем-то вроде мозгового центра? – уточняет Альберт.

– Именно так. Ограничения на свою деятельность мы также установим вместе.

Хелена резко встает, отодвинув стул.

– Я не намерена во всем этом участвовать.

Шоу смотрит на нее через стол, его челюсть каменеет.

– Мы нуждаемся в вашем мнении. В вашем скепсисе.

– Это не скепсис. Да, вчера мы спасли детей, но в процессе создали ложные воспоминания в сознании миллионов людей, приведя их в замешательство. Каждый раз при использовании кресла мы будем влиять на то, как человечество воспринимает действительность. Не имея ни малейшего представления о долговременных эффектах.

– Могу я задать вам один вопрос? – произносит Шоу. – Полагаете ли вы, что во всем мире найдется хотя бы один приличный человек, которого огорчило, что девятнадцать школьников не были убиты? Речь не о том, чтобы заменять хорошие воспоминания дурными или изменять действительность случайным образом. У нас лишь одна цель – избавить человечество от несчастий.

Хелена хмурится:

– Маркус Слейд использовал кресло точно так же. Он хотел изменить наше восприятие действительности, однако с практической точки зрения попросту отправлял людей в прошлое, чтобы исправить ошибки. Для кого-то это оказывалось добром, но для других – катастрофой!

– Беспокойство Хелены вполне оправданно, – соглашается Альберт. – Существует достаточно много публикаций о том, как СЛП воздействует на человеческий мозг, по проблеме исчерпания объемов памяти, по ложным воспоминаниям у людей с психическими расстройствами. Я предложил бы членам группы внимательно изучить всю серьезную литературу по этим вопросам, чтобы не двигаться вперед вслепую. В теории, ограничив давность воспоминаний, в которые отправляются наши агенты, мы тем самым уменьшим и когнитивный диссонанс между истинной и ложной временными линиями.

– В теории? – изумленно спрашивает Хелена. – Не следует ли вам, если речь идет об изменении природы действительности, руководствоваться чем-то посущественней теорий?

– Альберт, я правильно понимаю, что ты предлагаешь наложить вето на путешествия в отдаленное прошлое? – уточняет Шоу. – Поскольку вот здесь, – он указывает на блокнот в переплете из черной кожи, – у меня целый список трагедий и катастроф, случившихся в двадцатом и двадцать первом веке. Чисто умозрительно, допустим, что нам удалось найти девяностопятилетнего старика, сохранившего твердый рассудок и ясную память, а также прошедшего в свое время снайперскую подготовку. Как вы полагаете, Хелена, в какой возраст можно вернуть человека без особого риска?

– Не могу поверить, что мы вообще считаем возможным задаваться подобными вопросами.

– Это не более чем слова. За этим столом позволяется высказывать любые идеи.

– Женский мозг целиком формируется к двадцати одному году, – говорит Хелена. – Мужской – несколькими годами позже. Возвращение в шестнадцать лет предположительно осуществимо, хотя без экспериментов точно не установить. Есть вероятность, что, когда человек отправится в слишком юный возраст, его когнитивная функциональность такого попросту не выдержит. Если запихнуть взрослое сознание в недоразвитый мозг, последствия могут оказаться катастрофическими.

– Я правильно понимаю, что вы сейчас предлагаете, Джон? – спрашивает Альберт. – Отправлять агентов на сорок, пятьдесят, шестьдесят лет в прошлое, чтобы убивать диктаторов, прежде чем они убили миллионы людей?

– Или предотвратить убийства, ставшие катализатором чудовищных трагедий – например, убийство боснийским сербом Гаврилой Принципом эрцгерцога Франца-Фердинанда, уронившее первую костяшку домино в цепочке, которая привела к Первой мировой войне. Я просто отмечаю саму возможность подобной дискуссии. Мы находимся в одной комнате с устройством невероятной мощи.

Повисает отрезвляющая тишина.

Хелена снова садится. Сердце ее бешено бьется, во рту пересохло. Она говорит:

– Единственная причина, по которой я еще здесь, – вам необходим кто-то вменяемый.

– Совершенно верно, – кивает Шоу.

– Одно дело – изменить события последних нескольких дней. Только поймите меня правильно – это тоже опасно, и вам не следует повторять подобных попыток. И совершенно другое дело – спасти жизни миллионов людей сотню лет назад. Сугубо умозрительно – допустим, мы нашли способ предотвратить Вторую мировую войну. Что будет, если благодаря нашим действиям останутся в живых тридцать миллионов человек, которые иначе умерли бы? Вам может показаться, что это просто замечательно. Но давайте приглядимся. Как вы определите потенциальные способности тех, кто умер, – будь они добрыми или злыми? Кто поручится, что действия злодеев наподобие Гитлера, Сталина или Пол Пота не предотвратили появления еще более чудовищного монстра? В самом крайнем случае перемены подобного масштаба в прошлом до неузнаваемости изменят и настоящее. Не состоятся миллионы свадеб и рождений. Без Гитлера в США не прибыла бы целая волна иммигрантов. Да что там, не погибни на войне школьный возлюбленный вашей прабабки, она бы за него и выскочила, а не за вашего прадеда. Не родились бы ни ваши деды, ни родители, ни – черт возьми, разве не очевидно? – вы сами. – Хелена переводит взгляд на сидящего напротив Альберта. – Вы системный теоретик? Неужели вы можете вообразить математическую модель, способную хотя бы в первом приближении описать изменения подобного масштаба в населении планеты?

– Ну, кое-какие модели я предложить могу, но, возвращаясь к существу вашего вопроса, проследить причинно-следственные связи на базе данных такого размера и сложности удастся вряд ли. И я согласен, что мы находимся в опасной близости к тому, что зовется принципом непредвидимых последствий. Вот вам навскидку мысленный эксперимент. Если в результате наших действий Англия не вступила бы в войну с Германией, отцу компьютеров и искусственного интеллекта Алану Тьюрингу не пришлось бы заниматься взломом немецких шифров. Может статься, ему все равно удалось бы заложить основу современного, основанного на микропроцессорных технологиях мира, в котором мы живем. Может статься, что нет. Или же в меньшей степени. Спрашивается, сколько жизней успели спасти за все время эти технологии? Больше, чем потеряно во Второй мировой, или же меньше? Все эти «что, если» стремительно превращаются в снежный ком бесконечных размеров.

– Я вас понял, – говорит Шоу. – И наша дискуссия именно того рода, который от нас требуется. – Он смотрит на Хелену. – Для этого вы мне и нужны. Вы меня не остановите, но, надеюсь, поможете нам использовать кресло с умом.


День 17

Первая неделя уходит на то, чтобы обкатать базовые принципы, в том числе:

кресло могут использовать только прошедшие подготовку агенты, такие как Тимони и Стив;

запрещается использовать кресло для изменения личного прошлого членов группы, их друзей и родственников;

запрещается отправлять агентов в прошлое далее чем на пять дней;

единственная цель использования кресла – предотвращение немыслимых трагедий и катастроф при условии, что это можно достаточно легко осуществить анонимными усилиями одного агента;

все решения об использовании кресла принимаются голосованием.

Альберт придумывает для группы название «Департамент по отмене особо опасного дерьма». Как это всегда бывает, если дурацкой шутке быстро не найдется альтернативы, кличка приживается.


День 25

Неделю спустя Шоу вносит на рассмотрение группы следующую цель для вмешательства и даже сопровождает ее фотографиями.

Двадцать четыре часа назад в Лэндере, штат Вайоминг, была убита в собственной спальне одиннадцатилетняя девочка. Почерк преступника до мелочей напоминал пять других убийств, случившихся в небольших городках американского Запада за последние два месяца. Убийца проник в спальню между одиннадцатью вечера и четырьмя утра, вырезав стекло. Заткнув ребенку рот, преступник надругался над ней, а ничего не подозревающие родители мирно спали на другом конце коридора.

– В отличие от предыдущих случаев, – сказал Шоу, – когда жертвы были найдены лишь несколько дней или даже недель спустя, насильник оставил тело в кровати под одеялом, где наутро его и обнаружили родители. Это означает, что нам точно известен как промежуток времени, в который произошло преступление, так и место. Без сомнения, монстр будет нападать еще. Ставлю на голосование вопрос об использовании кресла и сам голосую «за».

Тимони со Стивом также немедленно поднимают руки.

– Каким образом, по-вашему, Стиву следует избавиться от убийцы? – спрашивает Альберт.

– Ты о чем?

– Ну, можно сделать все тихо – Стив его перехватывает, увозит подальше и там закапывает, чтобы никто никогда не нашел. Есть другой вариант, погромче – убийцу находят в кустах под самым окном, куда он намеревался влезть, с перерезанным горлом, а при нем стеклорез и нож. Избрав громкий вариант, мы, по сути дела, объявим общественности, что Департамент по отмене особо опасного дерьма существует. Может быть, мы именно того и хотели бы, может быть, нет. Я всего лишь спросил.

Хелена смотрит на самую жуткую фотографию, что ей доводилось видеть в жизни, и чувствует, что рациональные мысли ее покинули. Все, что она сейчас хочет – чтобы совершившему это мерзавцу было очень больно.

– Я голосую за то, чтобы демонтировать лабораторию и стереть с серверов все данные, – произносит она. – Но если вы решите сейчас осуществлять вмешательство – а я понимаю, что не смогу вас остановить, – то я за то, чтобы убить урода и оставить его под окном вместе со всеми уликами.

– Почему, Хелена? – спрашивает Шоу.

– Потому что, если люди поймут, что за сдвигами реальности стоит некто, некая организация, это понимание придаст ей статус современного мифа.

– Вроде как типа Бэтмена? – усмехается Альберт.

– Раз вы хотите уменьшить количество зла в мире, – говорит Хелена несколько возмущенным тоном, – будет лучше, если злодеи вас станут бояться. Кроме того, если подонка найдут под окном, со всеми уликами, полиция сможет связать его с другими убийствами, и еще несколько семей будут знать, что возмездие свершилось.

– Мы что, вроде как в пугало превратимся? – уточняет Тимони.

– Если кто-то не решится совершать преступление из страха перед таинственной группой, имеющей власть над памятью и временем, то вам не потребуется и предотвращать такое преступление, создавая соответствующую ложную память. Так что лучше уж быть пугалом.


День 24

Стив застигает преступника в 1.35 ночи, когда он только начинает вырезать стекло в спальне Дейзи Робинсон. Залепив рот маньяка клейкой лентой и связав руки, он медленно перерезает ему горло от одного уха до другого, глядя, как тот извивается в пыли рядом с домом и истекает кровью.


День 31

Неделю спустя они голосуют против того, чтобы предотвратить крушение поезда в техасской глубинке – девять погибших и множество пострадавших.


День 54

Когда среднемагистральный авиалайнер падает в сосновом лесу неподалеку от Сиэтла, они снова решают не использовать кресло – как и в случае с железнодорожной катастрофой, на выяснение причины трагедии уйдет слишком много времени, так что посылать в прошлое Тимони или Стива будет слишком поздно.


День 58

С каждым днем понимание того, какого рода трагедии они готовы предотвращать, становится все более ясным. К большому облегчению Хелены, во всех случаях, когда ясность отсутствует, когда есть хотя бы тень сомнения, принимается решение не вмешиваться.

Она все еще содержится в квартире неподалеку от Саттон-плейс. Алонсо и Джессика разрешают ей выходить на вечерние прогулки. Один из них держится на полквартала позади ее, другая следует на полквартала впереди. Уже январь, дующий между высоток ветер обжигает лицо, словно ледяной. И все равно Хелена наслаждается ложной свободой гулять по ночному Нью-Йорку, воображая, будто за ней никто не следит. На нее находит задумчивость, она вспоминает родителей, вспоминает Барри. Он стоит перед ее взглядом таким, каким она видела его в последний раз – в лаборатории Слейда перед тем, как погас свет. И еще его голос минуту спустя – Барри кричит, чтобы она спасалась бегством.

По лицу ползут холодные слезы.

Трое самых близких ей людей мертвы, она их никогда уже не увидит. Накатывающее от этой мысли пронзительное одиночество разрывает ей душу.

Хелене сорок девять, и она начинает задумываться о том, что такое старость – не просто в смысле физического увядания, но в человеческих отношениях. Всевозрастающая тишина, остающаяся, когда те, кого ты любишь, кто сделал тебя той, кто ты есть, и стал частью твоего мира, уходят в неизвестное прежде тебя.

Ситуация безвыходная, конца ей не видно, а тех, кого Хелена любила, больше нет. Спрашивается, насколько еще хватит ее самой.


День 61

Тимони отправляется в прошлое, чтобы остановить свихнувшегося страхагента, расстрелявшего двадцать восемь студентов на демонстрации в Беркли.


День 70

Стив проникает в квартиру в Лидсе, где фанатик готовит пояс смертника, и втыкает ему в основание черепа армейский нож, перерезав продолговатый мозг. Тот валится лицом вниз на стол, усыпанный гвоздями и гайками, которые на следующее утро разорвали бы на части двенадцать человек в лондонской подземке.


День 90

В трехмесячную годовщину деятельности группы в «Нью-Йорк Таймс» выходит статья, где перечислены восемь случаев их вмешательства и высказывается предположение, что за гибелью нескольких несостоявшихся убийц, насильников и бомбистов стоит загадочная организация, обладающая невероятными технологическими возможностями.


День 115

Хелена в постели и уже почти заснула, как вдруг раздается громкий стук в дверь, от которого начинает колотиться сердце. Будь она в собственной квартире, она бы притворилась, что ее нет дома, пока поздний гость не уйдет восвояси. Увы, здесь она под наблюдением, и в замке уже поворачивается ключ.

Хелена выбирается из кровати, накидывает махровый халат и выходит в гостиную в тот самый момент, когда в дверях появляется Джон Шоу.

– Да заходите уже, бога ради, – говорит она.

– Прошу извинить за позднее вторжение. – Он проходит через коридор в гостиную. – Красивая у вас тут квартирка.

От Шоу пахнет бурбоном, и довольно сильно, хотя он и попытался приглушить аромат леденцами с корицей.

– Точно, и за проживание берут совсем недорого.

Можно предложить ему пива или что-нибудь в подобном роде. Хелена этого не делает. Шоу взбирается на один из мягких кухонных табуретов, она остается на ногах и думает, что таким мрачным и обеспокоенным его еще не видела.

– Что вам нужно, Джон?

– Я знаю, вы никогда не одобряли то, что мы делаем.

– Верно.

– И однако я рад, что вы участвуете в совещаниях. С вами мы становимся лучше. Вы меня толком не знаете, но уверяю вас, что прежде… Слушайте, у вас случайно выпить не найдется?

Хелена подходит к холодильнику, достает две бутылки местного крафтового пива и откупоривает. Шоу делает большой глоток и продолжает:

– Я разрабатываю для военных всякую хрень, чтобы как можно эффективней убивать людей. Я имел отношение к некоторым весьма паршивым технологиям. Однако последние несколько месяцев были самыми лучшими за всю мою жизнь. Каждую ночь, прежде чем заснуть, я думаю о том горе, которое мы устранили. Вижу лица людей, чьи жизни и чьих родных мы спасли. Вспоминаю про Дейзи Робинсон. Про них всех.

– Я знаю, вы пытаетесь делать то, что считаете правильным.

– Да. Может статься, впервые в жизни. – Шоу пьет пиво. – Я ничего не говорил группе, но на меня сейчас здорово давят с самого верху.

– В каком смысле?

– С моим послужным списком мне дозволено гулять на длинном поводке и без особого присмотра. Хотя наличия хозяев это не отменяет. Не знаю, что они заподозрили, но от меня требуют отчета о моей работе.

– И что вы думаете сделать?

– Есть несколько вариантов. Можно создать проект прикрытия и показать им что-нибудь красивое, но не имеющее отношения к нашим делам. Это позволит выиграть немного времени. Однако лучше всего сказать правду.

– Вы этого не сделаете!

– Основная задача DARPA – прорывные технологические разработки, повышающие национальную безопасность, с упором на военные применения. Рано или поздно, Хелена, они все узнают. Вечно скрывать от них у меня не получится.

– И зачем военным кресло?

– Что значит – зачем? Вчера в Кандагаре попал в засаду десантный взвод из 101-й дивизии. Восемь убитых. Об этом еще не сообщали. Месяц назад на Гавайях во время ночных учений разбился вертолет, «Черный ястреб». Пятеро погибших. Вы не представляете, сколько операций провалилось оттого, что отряд разминулся с противником на несколько дней или даже часов. Оказавшись в нужном месте, но в неподходящее время. Для военных кресло будет инструментом, с помощью которого начальство сможет редактировать итоги военных действий.

– А если окажется, что они не разделяют ваших взглядов на допустимое вмешательство?

– Само собой, они их не разделяют. – Шоу допивает пиво. Он расстегивает воротник, ослабляет узел галстука. – Не хочу вас пугать, но креслом захочет воспользоваться не одно лишь Министерство обороны. ЦРУ, АНБ, ФБР – как только о нем станет известно, каждое агентство возжаждет получить доступ. Мы относимся к Минобороны, и это нас отчасти прикроет, однако посидеть в кресле возжелают все.

– Черт! О нем непременно станет известно?

– Трудно сказать, но только представьте себе, что доступ получило Министерство юстиции. Вся страна превратится в нарезку кадров из «Особого мнения»[24].

– Уничтожьте кресло.

– Хелена…

– Что – Хелена? Что тут сложного? Уничтожьте его, пока все это не началось.

– У него слишком большой потенциал для добрых дел. Что мы и доказали. Кресло нельзя уничтожить только из страха перед тем, что может случиться.

В квартире воцаряется тишина. Хелена переплетает пальцы вокруг холодной запотевшей бутылки пива.

– И какой же у вас план? – спрашивает она.

– У меня нет плана. Пока нет. Я просто хотел вас предупредить.


День 136

Все начинается даже раньше, чем они опасались.

Двадцать второго марта Шоу входит в лабораторию, где члены группы, как обычно, собрались для обсуждения всего жуткого дерьма, случившегося в мире за истекшие сутки, и объявляет:

– Мы получили первое обязательное к выполнению задание.

– От кого? – интересуется Радж.

– С самого верха.

– То есть они все знают? – спрашивает Хелена.

– Да.

Шоу раскрывает картонную папку с красным штемпелем «совершенно секретно».

– В новостях об этом не рассказывали. Пятого января, семьдесят пять дней назад, истребитель шестого поколения упал из-за неполадок возле украино-белорусской границы. Предполагается, что самолет не был целиком уничтожен при падении, и есть все основания думать, что пилот захвачен. Речь о «Боинге Эф-А-Икс-Икс», совершенно секретная модель, официально еще не на вооружении, и там куча разнообразных примочек, которым лучше бы не попадать к русским. От меня потребовали отправить агента в четвертое января, чтобы он сообщил мне об аварии. Мне приказано доложить об этом заместителю министра обороны, который отдаст распоряжение по служебной цепочке, чтобы истребитель перед тренировочным полетом тщательно проверили и чтобы маршрут проходил в стороне от российской территории.

– На семьдесят шесть дней назад? – уточняет Хелена.

– Совершенно верно.

– Вы им сообщили, что мы не используем кресло, чтобы перемещаться так далеко? – спрашивает Альберт.

– Не столь категорично, но да, сообщил.

– И?

– Мне было сказано поступать в соответствии с, мать твою, приказом.

Они отправляют Тимони в десять утра двадцать второго марта.

В одиннадцать утра Хелена и вся группа в шоке сидят у телевизора, неотрывно следя за новостями «Си-эн-эн». Впервые они использовали кресло, чтобы отправиться раньше предыдущего вмешательства, и эффект оказался крайне необычным. До сих пор эффект ложной памяти вел себя предсказуемо, проявляясь в юбилейную дату текущей временной линии. Иными словами, когда оперативник переключал временные линии, ложная память о предыдущей, «мертвой» линии возникала в тот самый момент, когда оперативник умер в капсуле. На сей раз, похоже, все предыдущие юбилейные даты сбились – не стерлись, однако сместились к десяти часам сегодняшнего утра, когда Тимони отправилась назад, чтобы сообщить Шоу об упавшем истребителе. В результате вместо того, чтобы вспоминать каждую мертвую временную линию в соответствующий момент, в десять утра человечество одним глотком проглотило весь коктейль, разом вспомнив все предотвращенные после четвертого января убийства, включая расстрел в Беркли и подрыв смертника в лондонском метро.

Переживать ложные воспоминания по одному в течение нескольких месяцев было не слишком просто. Когда все они одновременно обрушились на каждого, эффект усилился экспоненциально. СМИ пока не успели сообщить о смертях или сумасшествиях в результате внезапно нахлынувших воспоминаний, однако для Хелены все это служит очередным напоминанием – ее машина чрезвычайно загадочна, опасна, и знать про нее не следует никому.


День 140

Шоу все еще имеет карт-бланш на использование кресла для предотвращения гражданских трагедий, но в целом их работа приобретает явный военный уклон.

Они используют кресло, чтобы отменить удар с дрона по свадьбе, при котором погибли в основном афганские женщины и дети, главную же цель поразить не удалось – полевого командира там и не было.


День 146

Они корректируют удар с бомбардировщика «Б-1», по ошибке накрывший в провинции Забул целый отряд спецназа вместо группировки талибов.


День 152

Четыре погибших солдата, атакованных исламистами во время патрулирования в пустыне Нигер, возвращаются к жизни, когда Тимони умирает в капсуле, чтобы сообщить Шоу о засаде.

Они используют кресло так часто, раз в неделю, что Шоу рекрутирует еще одного агента – облегчить нагрузку на Тимони и Стива, которые начинают проявлять первые признаки психического перенапряжения от стресса, связанного с необходимостью раз за разом умирать.


День 160

Хелена вместе с Алонсо и Джессикой спускается на лифте в подземный гараж к черному внедорожнику, чувствуя небывалое отчаяние. Она так больше не может. Креслом вовсю пользуются военные, а она не в силах это остановить. Кресло под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, пароля от системы у нее нет. Даже если ей удастся ускользнуть от Алонсо и Джессики, правительство будет вести за ней непрерывную охоту. Кроме того, Шоу всегда может отправить агента назад, чтобы предотвратить ее побег.

Хеленой снова овладевают мрачные мысли.

Машина сворачивает на юг, и в этот момент телефон у нее в кармане начинает вибрировать – это Шоу.

Она отвечает на звонок.

– Алло, я уже еду.

– Хотел вас предупредить.

– О чем?

– Утром поступило новое задание.

– Какое?

Небо исчезает – они въехали в тоннель, ведущий в Куинс.

– Они хотят отправить агента почти на целый год назад.

– Почему? С какой целью?

Джессика резко давит на тормоз, Хелену бросает вперед, ее удерживает ремень. Сквозь переднее стекло видно, что тоннель впереди сияет красными тормозными огнями, им аккомпанирует какофония автомобильных гудков.

– Политическое убийство.

В глубине тоннеля – яркая вспышка, за ней следует удар грома. Стекла дребезжат, машина под ней вздрагивает, освещение тоннеля на страшную долю секунды гаснет, потом, мигнув, загорается снова.

– Что за черт? – спрашивает Алонсо.

– Джон, я перезвоню. – Хелена опускает телефон. – Что происходит?

– Кажется, впереди авария.

Люди вокруг начинают выбираться из машин. Алонсо открывает дверь, выходит в тоннель. Джессика – за ним.

Вентилятор гонит внутрь запах дыма, и это возвращает Хелену к действительности. Она смотрит в заднее окно – позади все забито машинами. Мимо по направлению к солнечному свету пробегает мужчина, и вдоль позвоночника Хелены холодком скользит первый легкий испуг.

Людей все больше, похоже, они в ужасе. Проталкиваясь между машин, они стремятся назад, на Манхэттен, словно от чего-то убегая.

Хелена тоже открывает дверь и выходит. От стен тоннеля отражается буря звуков, свидетельствующих о страхе и отчаянии толпы, шум становится все громче, перекрывая гул тысяч работающих на холостом ходу двигателей.

– Алонсо?

– Не знаю, что случилось, – отвечает он, – но хорошего явно мало.

Воздух пахнет неправильно – не просто выхлопными газами, а бензином и чем-то расплавленным. Тоннель впереди заполняется клубами дыма, ковыляющие навстречу люди выглядят оглушенными, их лица – в крови и копоти.

Воздух становится все хуже, у Хелены начинают гореть глаза, она почти не видит, что творится впереди.

– Алонсо, нам нужно выбираться отсюда, и немедленно, – торопит Джессика.

Они разворачиваются, чтобы бежать, в этот момент из клубов дыма появляется мужчина – он хромает, держась за бок, видно, что ему очень больно. Хелена, кашляя, бросается к нему и, оказавшись рядом, видит – мужчина держится за торчащий в боку кусок стекла. Его руки в крови, покрытое копотью лицо искажено мукой.

– Хелена! – кричит Джессика. – Уходим!

– Ему нужна помощь!

Мужчина, задыхаясь, оседает на Хелену. Алонсо бросается к ней, они перекидывают руки раненого себе через плечи. Он крупный, немало весит, на нем полусгоревшая рубашка с логотипом курьерской службы поверх нагрудного кармана. Они направляются к выходу, и от этого сразу делается легче. При каждом шаге левый ботинок мужчины хлюпает – он полон крови.

– Вы видели, что произошло? – спрашивает его Хелена.

– В тоннеле, почти передо мной, остановились две фуры. Обе полосы перекрыли. Все давай гудеть, потом начали вылезать из машин и двинулись к фурам – разбираться, что с ними не так. Только первый влез на подножку, вижу – яркая вспышка и оглушительный грохот. Потом – на меня катится огненная стена, прямо над машинами. За секунду до того, как она докатилась до моего фургона, я на пол бросился. Стекло – вдребезги, внутри сразу все загорелось. Я уж подумал, что тоже сгорю…

Мужчина вдруг умолкает.

Хелена изумленно смотрит на вибрирующий под ногами асфальт, потом все одновременно оборачиваются в сторону Куинса.

Сначала из-за дыма ничего не разобрать, потом становится видно – им навстречу несутся люди, их вопли, множественным эхом отражаясь от стен, слышны все громче и громче. Хелена поднимает голову – в нескольких метрах над ней посреди потолка появляется трещина, от нее под прямым углом отходят другие, вокруг сыплются куски бетона – разбивая стекла автомобилей, сминая людей. В лицо ей дует холодный ветер, а поверх криков ужаса теперь доносится глухой шум и рокот, и с каждой секундой он все сильней и сильней.

Курьер всхлипывает.

Алонсо матерится.

Хелена чувствует на лице брызги, потом из дыма вырывается стена воды, несущая с собой машины и людей. В Хелену словно ударяется множество ледяных кирпичей, ее сбивает с ног, она кувыркается в холодном яростном водовороте, ее лупит о стены, о потолок, потом она сталкивается с женщиной в деловом костюме, на какую-то сюрреалистическую долю секунды они встречаются взглядами, после чего Хелена врезается в лобовое стекло грузовика.

* * *

Стоя у окна гостиной, Хелена пытается осознать, что произошло. Из носа течет кровь, голова раскалывается от боли. Все еще во власти ужаса от того, что ее несет через трубу вместе с водой, обломками, машинами и людьми, однако в тоннеле Хелена не умерла.

Все это – мертвое воспоминание.

Она проснулась, позавтракала, оделась и уже направлялась к двери, когда услышала два взрыва – столь громких и столь близких, что пол затрясся, а стекла зазвенели. Хелена бросилась в гостиную, где в изумленном ошеломлении застыла у окна, глядя, как горит мост. А пять минут спустя появились мертвые воспоминания о смерти в тоннеле.

Сейчас у нее прямо перед глазами пылают две башни моста на острове Рузвельта, извивающиеся столбы пламени вздымаются в воздух, словно небоскребы, а жар такой, что она чувствует его даже здесь – в нескольких кварталах и за стеклом.

Да что же это, вашу мать, такое?

Пролет моста между Манхэттеном и островом Рузвельта свисает над Ист-Ривер, словно лопнувшее сухожилие, фермы, крепящие его к манхэттенской башне, все еще держатся. Машины соскальзывают вниз, люди цепляются за перила, а течение медленно выворачивает пролет из крепления со скрежещущим визгом, отдающимся у нее в зубных пломбах.

Хелена вытирает кровь с губ и в этот момент осознает: я переживаю сдвиг реальности. Я умерла в тоннеле. Теперь я здесь. Кто-то использует кресло.

Пролет между островом Рузвельта и Куинсом уже оторвался, она видит, как ниже по течению огромная секция пылающего дорожного полотна врезается в контейнеровоз, проткнув его корпус зазубренными обломками ферм.

Даже внутри квартиры пахнет непривычно горелым – ведь пылает то, что не может, не должно гореть, – а завывание сотен сирен от приближающихся машин чрезвычайных служб буквально оглушает.

Позади Хелены на кухонной стойке начинает вибрировать телефон, в этот момент последние фермы отламываются от манхэттенской башни, щелкая подобно бичам, пролет моста с чудовищным стоном валится вниз с высоты десятиэтажного дома, два дорожных яруса пробивают идущее вдоль берега шоссе, сметая машины и срезая прибрежные деревья, опрокидываются вдоль восточного края 58-й и 59-й улиц, прихватив с собой северо-восточный фасад небоскреба, и, наконец, сползают в Ист-Ривер, лишь чуть-чуть разминувшись со зданием, где находится квартира Хелены.

Она бежит в кухню к телефону и сразу кричит в трубку:

– Кто использует кресло?

– Это не мы, – отвечает ей Джон.

– Хватит врать! Я только что испытала сдвиг от смерти в мидтаунском тоннеле сюда, к себе в квартиру, и смотрю, как горит мост.

– Просто приезжайте как можно быстрее.

– Зачем?

– Мы влипли, Хелена. Мы по уши обделались.

Дверь в квартиру распахивается, внутрь врываются Алонсо и Джессика, из носа у обоих идет кровь, на лицах – дикий ужас.

Хелена чувствует, как все движения начинают замедляться.

Новый сдвиг?

Джессика спрашивает:

– Что за…

Хелена сидит на заднем сиденье и смотрит через тонированное стекло на Ист-Ривер в сторону Гарлема и Бронкса.

Она не умерла в тоннеле.

Мост через Ист-Ривер не рухнул.

Если быть совсем точной, они сейчас на самой середине верхнего яруса моста, и с ним все в порядке.

Джессика за рулем произносит:

– Господи!

Внедорожник виляет в соседнюю полосу, Алонсо на пассажирском сиденье перехватывает руль и возвращает машину обратно.

Прямо перед ними в их полосу из соседней въезжает автобус, сметает три машины и разбивает их о высокий разделительный бордюр, искры и осколки стекла бьют оттуда словно фонтаном. Джессика резко крутит руль, машина на мгновение встает на два колеса, им едва удается разминуться с кучей разбитого металла.

– Сзади, – кричит Джессика.

Хелена оборачивается и видит, как над Мидтауном поднимаются огромные столбы дыма.

– Это ведь какие-то ложные воспоминания, да? – спрашивает Джессика.

Хелена набирает Шоу и, прижав телефон к уху, думает: кто-то использует кресло, чтобы смещать реальность, от катастрофы к катастрофе.

«Линии перегружены, пожалуйста, попробуйте повторить вызов в другое время».

Алонсо включает радио.

«…сообщения о двух грузовиках, взорвавшихся рядом с Центральным вокзалом. Информация крайне противоречива. Ранее сообщалось об аварии в тоннеле Мидтаун-Куинс, я также помню, что своими глазами видел обрушение моста Пятьдесят Девятой улицы и, однако… не понимаю, как это может быть, но сейчас я вижу его совершенно целым на передаваемом одной из камер…»

* * *

Машина стоит в пробке на Восточной 57-й улице, воздух полон дыма, в ушах у Хелены звенит.

Снова головная боль.

Снова кровь из носа.

Снова сдвиг.

С тоннелем ничего не было.

С мостом ничего не было.

Не было и взрыва на Центральном вокзале.

Обо всем этом остались лишь мертвые воспоминания, голова Хелены ими забита, словно воспоминаниями о снах.

Она проснулась, позавтракала, оделась, спустилась в подземный гараж вместе с Джессикой и Алонсо, как делала каждое утро. Они ехали на запад по 57-й, чтобы оттуда свернуть на мост, когда небеса прорезала ослепительная вспышка, и сразу же раздался звук, похожий на одновременный залп тысячи орудий, срикошетивший от окружающих зданий.

Сейчас поток машин остановился, вокруг на тротуарах стоят люди и с ужасом взирают на башню Трампа, клубящуюся огнем и дымом. Нижние десять этажей проседают, фасад словно оплывает, становятся видны внутренности отдельных комнат, похожие на полочки в шкафу. Верхние этажи выглядят неповрежденными, люди из окон таращатся на кратер, в который превратился перекресток 57-й улицы и Пятой авеню – крен здания этому лишь способствует.

Город заполняется воем сирен, Джессика истошно вопит:

– Что происходит? Что происходит?

Прямо перед ними с неба падает человек и врезается в крышу такси.

Еще один пробивает лобовое стекло машины непосредственно перед внедорожником.

Третий рухнул на козырек входа в частный спортивный клуб. Наверное, люди выбрасываются из окон, потому что их психика не выдерживает, думает Хелена. Удивляться тут нечему. Не знай она сама про кресло, как могла бы понять, что происходит с городом, со временем, с действительностью?

Джессика рыдает.

– Такое чувство, что всему конец, – бормочет Алонсо.

Хелена смотрит из машины на здание и видит, как из офиса, в котором выбило взрывом окна, выпрыгивает блондинка. Она с воплем летит вниз головой, будто ракета. Хелена хочет отвернуться и не может.

Всеобщее движение вокруг снова замедляется.

Замедляется бушующий дым.

Пламя.

Падающая женщина ползет вниз, точно в сверхзамедленной съемке, ее голова все ближе и ближе к тротуару.

Все останавливается.

Эта временная линия сейчас умрет.

Руки Джессики навеки застыли на руле.

Хелена никогда не отвернется от женщины, а та никогда не ударится о землю, ибо зависла в воздухе, голова – в футе от тротуара, волна светлых волос, глаза закрыты, лицо навсегда искажено гримасой – она ждет удара…

* * *

Хелена проходит через двойные двери здания DARPA, где у стойки охраны ее встречает Шоу. Они смотрят друг на друга, пропуская через себя новую действительность; свежие воспоминания занимают свое место, словно детали мозаики.

Ничего не было.

Тоннеля, моста, Центрального вокзала, башни Трампа. Хелена проснулась, собралась, и ее доставили сюда, как и каждое утро до этого. Она хочет что-то сказать, Шоу прерывает ее:

– Не здесь.

В лаборатории Радж и Альберт сидят за столом для совещаний и смотрят новости по встроенному в стену телевизору. Экран разделен на четыре секции, по ним идут трансляции с камер, показывающих неповрежденные сооружения: мост 57-й улицы, Центральный вокзал, башню Трампа и тоннель Мидтаун – Куинс. Заставка внизу экрана гласит: «МАССОВЫЙ СБОЙ ПАМЯТИ НА МАНХЭТТЕНЕ».

– Что, мать вашу, происходит? – восклицает Хелена.

Ее колотит – пусть всего этого и не случилось, но она все еще чувствует, как в нее бьет стена воды. Слышит, как в крыши машин врезаются тела, визг рушащегося моста.

– Садитесь, – говорит ей Шоу.

Она садится напротив Раджа, который выглядит совершенно ошарашенным. Шоу остается на ногах. Он заявляет:

– Произошла утечка. Всего – чертежей кресла и капсулы, программ, протокола.

Хелена тыкает пальцем в экран:

– Все это творит кто-то другой?

– Да.

– Кто?

– Мы не знаем.

– Даже с чертежами на то, чтобы построить работающее кресло, уйдет минимум месяца два, – говорит Хелена.

– Утечка произошла больше года назад.

– Как такое возможно? Год назад у вас и кресла-то…

– Маркус работал из отеля больше года. Кто-то его деятельностью заинтересовался и взломал серверы. Радж только что обнаружил следы взлома.

– И он был очень серьезным, – добавляет Радж. – Они выкачали все, что только можно, а потом умело замели следы.

Шоу переводит взгляд на Альберта.

– Расскажите ей, что вы обнаружили.

– Другие случаи сдвига реальности.

– Где?

– Гонконг, Сеул, Токио, Москва, четыре случая в Париже, два в Глазго, один в Осло. Все очень похоже на первые вспышки СЛП, проявившиеся в Америке год назад.

– Значит, кресло вовсю используется, и у вас есть тому свидетельства.

– Да. Я даже нашел в Сан-Паулу компанию, организующую с его помощью туристические путешествия.

– Бог ты мой! И как давно все это происходит?

– Началось около трех месяцев назад.

– Китайское и российское правительства сообщили по дипломатическим каналам, что обладают соответствующей технологией, – говорит Шоу.

– Каждая ваша следующая фраза ужасней предыдущей.

– Тогда, чтобы не отступать от тенденции… – Шоу открывает стоящий на столе ноутбук, вбивает в браузер адрес. – Опубликовано пять минут назад. В прессу пока не просочилось.

Хелена склоняется к экрану. Перед ней – заглавная страница «Викиликс». Под рубрикой «Армия и война» – изображение солдата в кресле, выглядящем в точности как то, что стоит посередине комнаты, и анонс:

Машина памяти Армии США

Тысячи страниц документов, содержащих схему аппарата, который, как утверждается, способен отправлять военных в прошлое, могут пролить свет на предотвращенные в последние полгода трагедии.

У Хелены перехватывает дыхание. Перед глазами пляшут черные искры.

– Откуда «Викиликс» знает, что кресло имеет отношение к нашему правительству?

– Неизвестно.

– Резюмируем, – произносит Альберт. – Серверы Слейда были взломаны. Их содержимое, по-видимому, продано значительному числу покупателей. Затем утечки продолжились – от одного или нескольких покупателей или даже от самих хакеров. Вероятно, в настоящий момент в разных странах мира существует и применяется значительное количество кресел. Ими располагают Китай и Россия, а теперь, после публикации «Викиликс», свою собственную машину воспоминаний может построить любая корпорация, любой диктатор или даже просто богатый человек, у которого завалялись лишние двадцать пять миллионов.

– И не забудьте, – добавляет Радж, – что одним из нынешних владельцев кресла является неизвестная террористическая организация, которая его использует, чтобы раз за разом атаковать различные достопримечательности одного из самых населенных городов мира.

Хелена смотрит на кресло.

На капсулу.

На терминал.

Воздух вокруг нее словно бы наполняется негромким гулом.

По телевизору передают новости об очередной атаке – на сей раз в Сан-Франциско, где в рассветное небо от моста «Золотые ворота» поднимаются клубы черного дыма. Хелена пытается осознать масштабы происходящего – да только все слишком огромно, слишком запутанно, слишком хреново.

– Каков наихудший вариант развития событий, Альберт? – спрашивает Шоу.

– Думается, это он самый и есть.

– Нет, я имею в виду последующие события.

Альберт всегда демонстрировал полнейшую невозмутимость, как если бы могучий интеллект защищал его от всего вокруг, одновременно поднимая над происходящим. Сегодня это не так. Альберт выглядит напуганным.

– Неизвестно, – отвечает он, – располагают ли Китай и Россия лишь чертежами кресла или у них уже есть работающая модель. Если нет, то можно не сомневаться, что сейчас они строят его со всей возможной поспешностью – как и все прочие страны.

– Зачем? – спрашивает Хелена.

– Потому что это оружие. Абсолютное оружие. Помните наше первое совещание за этим столом, когда мы обсуждали возможность послать в прошлое девяностопятилетнего снайпера, чтобы изменить результаты войны? Прикиньте сами, кто из наших врагов – да и друзей, черт бы их побрал – мог бы с пользой для себя использовать кресло против нас?

– А кто-то не мог бы, – хмыкает Шоу.

– То есть что-то вроде ядерного противостояния? – уточняет Радж.

– Как раз наоборот. Правители не используют ядерное оружие, потому что едва они нажмут на кнопку, противник сделает то же самое. Угроза возмездия слишком велика, и это останавливает. Но в случае с креслом вероятность возмездия, или гарантированного взаимного уничтожения, отсутствует. Правительство, или корпорация, или индивид, которые первыми успешно используют кресло в стратегических целях – будь то пересмотр результатов войны, или уничтожение давно уже мертвого диктатора, или что там еще, – выигрывают.

– Иными словами, – подытоживает Хелена, – использование кресла сразу принесет его обладателю непосредственную выгоду.

– Да. Причем немедленное использование. Выигрывает тот, кто первым перепишет историю в свою пользу. Для того чтобы позволить кому-то сделать это раньше, ставки слишком высоки.

Хелена снова бросает взгляд на телевизор. Теперь пылает небоскреб «Трансамерика» в финансовом районе Сан-Франциско.

– Значит, за атаками может стоять иностранное правительство, – предполагает она.

– Нет, – возражает Альберт, глядя в телефон. – За них только что взяла в «Твиттере» ответственность анонимная группировка.

– Чего они требуют?

– Понятия не имею. Зачастую им ничего и не нужно, кроме хаоса и террора.

На экране появляется студия, женщина-ведущая с потрясенным видом что-то говорит в камеру.

– Включите звук, Альберт, – просит Шоу.

«На фоне противоречивых сообщений о террористических атаках в Нью-Йорке и Сан-Франциско в «Гардиан» только что вышла статья Гленна Гринвальда, в которой утверждается, что американское правительство уже шесть месяцев располагает технологией под названием «кресло памяти», похищенной им у частной компании. Гринвальд полагает, что кресло памяти позволяет сознанию сидящего в нем вернуться в прошлое. Согласно его конфиденциальным источникам, именно использование кресла вызвало синдром ложной памяти, загадочное заболевание…»

Альберт выключает звук.

– Мы немедленно должны что-то предпринять, – говорит он. – В любой момент может произойти сдвиг реальности – в совершенно другой мир или вообще в небытие.

Шоу, который все это время беспокойно ходил взад-вперед, плюхается на стул и поднимает взгляд на Хелену.

– Зря я вас не послушал.

– Сейчас не до сожалений…

– Я думал, кресло послужит добру. Я собирался посвятить остаток жизни…

– Это неважно. Если бы вы меня послушали и уничтожили кресло, сейчас мы были бы совершенно беспомощны.

Шоу бросает взгляд на телефон.

– Сюда направляется мое начальство.

– Сколько у нас времени?

– Они вылетают из Вашингтона, то есть около получаса. Намереваются взять все под свой контроль.

– Нас сюда уже и близко не подпустят, – комментирует Альберт.

– Отправляем Тимони в прошлое, – говорит Шоу.

– Как далеко? – спрашивает Альберт.

– До того, как были взломаны серверы Слейда. Теперь, когда мы знаем, где находится здание, мы можем провести операцию по его захвату еще раньше. Взлома не будет, и мы останемся единственными обладателями кресла.

– Пока не вернемся в нынешний день, – уточняет Альберт, – и мир не вспомнит про хаос, разразившийся сегодня утром.

– А после этого те, кто сейчас располагает креслом, просто построят его заново, основываясь на мертвых воспоминаниях, – вторит ему Хелена. – В точности как Слейд. Без чертежей это будет сложней, но все равно возможно. Нам потребуется больше времени.

Она встает, подходит к терминалу, надевает шлем и садится в кресло.

– Что вы делаете? – спрашивает Шоу.

– А по-вашему, что? Радж. Помоги-ка. Мне нужно записать воспоминание.

Радж, Шоу и Альберт, сидя за столом, обмениваются взглядами.

– Что вы делаете, Хелена? – повторяет Шоу.

– Пытаюсь вытащить нас из задницы.

– Каким образом?

– Джон, мать вашу, нельзя меня просто послушаться, что ли?! – орет она на него. – У нас нет времени. Я вас поддерживала, давала советы, я все время вас слушалась. Теперь ваша очередь.

Шоу вздыхает, кажется, силы его покинули. Она прекрасно знает, что это такое – отказаться от связанных с креслом перспектив. Дело даже не в разочаровании от утраты тех научных и гуманитарных возможностей, которые оно могло бы дать в идеальных условиях. Нет, дело в понимании – человечество несовершенно настолько, что никогда не будет готово воспользоваться подобной мощью.

– Хорошо, – кивает он наконец. – Включай кресло, Радж.

* * *

Девушка впервые пробует на вкус, что такое настоящая свобода.

Ранним вечером она выходит из двухэтажного фермерского домика и забирается в бело-синий пикап «Шевроле» семьдесят восьмого года выпуска – в семье это единственная машина.

Она особо и не надеялась, что родители подарят ей на шестнадцатилетие, которое было два дня назад, собственный автомобиль. Она планирует провести следующее лето, работая спасателем на пляже и нянькой – возможно, ей удастся сколотить достаточно денег на машину.

Родители стоят на крыльце, вечно слегка проседающем, и с гордостью наблюдают, как она вставляет ключ в замок зажигания.

Мама делает снимок «полароидом».

Машина с ревом заводится, а она удивляется тому, как пусто внутри.

Ни папы на пассажирском сиденье.

Ни мамы посередине.

Она здесь одна.

Можно слушать такую музыку, которую ей хочется, и так громко, как ей хочется. Она может ехать, куда ей взбредет в голову, и так быстро, как пожелает.

Хотя, само собой, ничего безумного она делать не собирается.

В свой первый самостоятельный выезд единственный риск, на который она готова решиться, – вылазка в отдаленные таинственные дебри небольшого магазинчика при бензоколонке в полутора милях от дома.

Ее переполняет энергия, так что она включает передачу и не спеша разгоняет пикап вдоль подъездной дорожки, высунув в окно левую руку, чтобы помахать родителям.

Узкая дорога перед домом пуста.

Она выезжает на нее и включает радио. Университетская радиостанция в Боулдере передает новую песню Джорджа Майкла, и она во весь голос подпевает. Поля проносятся мимо, а будущее кажется все ближе и ближе. Может статься, оно уже наступило.

Вдали появляются огни бензоколонки, она убирает ногу с педали газа и в этот миг чувствует резкую боль где-то внутри головы.

В глазах темнеет, сердце громко бухает в груди, она едва не врезается в один из насосов.

Припарковавшись рядом с магазинчиком, она глушит мотор и начинает массировать большими пальцами виски, пытаясь унять жгучую боль, однако та лишь усиливается и усиливается – она уже боится, что ее вот-вот стошнит.

Затем происходит нечто чрезвычайно странное.

Ее правая рука тянется к рулевой колонке и берется за ключ.

– Это еще что? – спрашивает она вслух.

Поскольку руку она не протягивала.

Потом она видит, как рука поворачивает ключ и заводит мотор, ложится на рычаг коробки передач, включает заднюю.

Ничего такого не желая, она тем не менее оборачивается и смотрит через стекло, сдавая назад, чтобы выехать с парковки, потом переключается с задней на обычную передачу.

Это не я веду машину, я ничего не делаю, думает она, а пикап разгоняется по шоссе обратно, в сторону дома.

По краям ее поля зрения постепенно наползает темнота, Передовой хребет и огни Боулдера отдаляются, мутнеют, словно она медленно проваливается в глубокий колодец. Она хочет закричать, остановить все это, но она лишь пассажир в собственном теле, не способна говорить, не чувствует запахов, вообще ничего не чувствует.

Звуки радио превратились в еле слышный шепот, маленькая светлая точка – все, что осталось от ее сознания – мигает и гаснет.

Хелена

15 октября 1986 г.

Хелена выруливает на подъездную дорожку к двухэтажному фермерскому домику, где она выросла, с каждым моментом все больше чувствуя себя на месте в этой совсем юной собственной версии. Домик кажется меньше размером и отнюдь не таким представительным, каким он ей запомнился, а совсем хрупким, особенно на фоне синей горной гряды, протянувшейся через равнину в каких-то десяти милях отсюда. Хелена паркуется, выключает мотор и смотрит в зеркало заднего вида на себя в шестнадцать лет.

Ни единой морщинки.

Зато полно веснушек.

Чистый, ясный взгляд зеленых глаз.

Совсем дитя.

Дверь пикапа скрипит – она открывает ее плечом и ступает в траву. Ветерок несет с собой сладковатый влажный аромат расположенной неподалеку молочной фермы – безусловно, если у дома и есть запах, то именно этот.

Хелена с непривычной легкостью взбегает по истертым ступеням крыльца.

Первое, что она слышит, отворив дверь и шагая внутрь – приглушенную разноголосицу из телевизора. Другие звуки доносятся из кухни в конце коридора, идущего от самой лестницы – там что-то размешивается, позвякивают кастрюли, льется вода. Дом наполняет аромат запекающейся в духовке курицы.

Хелена заглядывает в гостиную. Папа сидит в кресле, задрав ноги на стул, и делает то же самое, что делал каждый вечер рабочего дня, насколько ей помнится из детства – смотрит выпуск «Всемирных новостей». Ведущий сообщает, что Нобелевская премия мира присуждена Эли Визелю[25].

– Как прокатилась? – спрашивает папа.

Она понимает, что дети чересчур зациклены на себе, чтобы по-настоящему разглядеть собственных родителей, пока те в расцвете лет. Сейчас она видит папу таким, каким никогда раньше не видела. Молодой, красивый. Ему еще сорока не исполнилось. Она просто глаз не может оторвать.

– Прикольно. – Собственный голос кажется ей странным – он слишком высокий и мягкий.

Папа оборачивается к ней от телевизора, но она уже успела вытереть слезы.

– Завтра мне машина не нужна, уточни у мамы – если она тоже никуда не собирается, можешь на ней в школу поехать.

С каждой секундой действительность все тверже, все основательней.

Хелена подходит к креслу, наклоняется и обвивает руками шею отца.

– Это еще зачем? – спрашивает он.

От него пахнет одеколоном «Олд Спайс», отросшая за день щетина слегка скребет Хелене щеку – она чуть было снова не ударяется в слезы.

– Потому что ты мой папа, – шепчет она.

Потом проходит в кухню через столовую – мама, опершись на кухонную стойку, курит и читает женский роман в мягкой обложке. Последний раз Хелена видела ее в доме престарелых рядом с Боулдером двадцать четыре года спустя – тело еще кое-как держалось, сознание уже угасло. Всему этому только предстоит случиться. Сейчас на маме голубые джинсы и блузка на пуговицах. Завивка и челка по моде восьмидесятых – и это лучшее время в ее жизни.

Хелена пересекает кухоньку и крепко обнимает маму. Она снова плачет и не может остановиться.

– Хелена, что случилось?

– Ничего.

– Ты что, машину стукнула?

Хелена отрицательно мотает головой.

– Просто эмоции.

– С чего вдруг?

– Сама не знаю.

Она чувствует, как материнская рука гладит ее по голове, от мамы пахнет сигаретным дымом и сквозь него духами – как обычно, «Эсте Лаудер».

– Когда взрослеешь, всегда немного страшно, – говорит мама.

Хелене сложно осознать, что она здесь. Какие-то несколько минут назад она задыхалась в депривационной капсуле за полторы тысячи миль и за тридцать три года отсюда.

– Помочь тебе с ужином? – спрашивает она и наконец отпускает маму.

– Не нужно, курица еще не запеклась. Ты точно в порядке?

– Угу.

– Когда все будет готово, я позову.

Хелена выходит из кухни и направляется по коридору к лестнице. Ступеньки выше, чем ей помнится, и намного скрипучей.

В комнате у нее бардак.

Как оно всегда и было.

Как всегда и будет во всех ее квартирах и кабинетах.

Она видит одежду, про которую давно позабыла. Мишку с оторванной лапой – она потеряет его уже в университете. Кассетный плеер – она его открывает, внутри прозрачная кассета, на наклейке значится INXS[26].

Хелена садится за маленький столик, который служит ей, чтобы делать уроки, и смотрит в окно – стекло старое, чуть покривилось и искажает картинку, так трогательно. За окном – огни Денвера в двадцати милях отсюда, к востоку от них фиолетовая равнина, а за ней – огромный, дикий, невидимый из дома мир. Хелена любила сидеть здесь, мечтая, какой будет ее жизнь.

Впрочем, ее самые безумные мечты к реальности даже и не приблизились.

На столе лежит учебник, рядом – незаконченная домашняя работа по клеточной биологии, которую завтра сдавать. В среднем ящике стола она находит тетрадь в черно-белой обложке, на ней написано «Хелена». Тетрадь она помнит. Она открывает ее, перелистывает страницы, исписанные наклонным полудетским почерком.

До сих пор, пользуясь креслом, Хелена еще ни разу не забывала события предыдущих временных линий, а сейчас опасается, что это может произойти. Нынешняя территория еще не изведана – она никогда не возвращалась так далеко и в столь юный возраст. Есть риск, что она забудет, откуда пришла и зачем она здесь. Хелена берет ручку, находит в дневнике чистую страницу, ставит сегодняшнее число и пишет себе сообщение, в котором объясняет все случившееся в предыдущих жизнях:

«Дорогая Хелена, 16 апреля 2019 года мир вспомнит про кресло памяти, которое ты изобрела. За тридцать три года ты должна придумать, как сделать, чтобы этого не случилось. Ты – единственная, кто может это предотвратить…»

Книга 5

Когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом… Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать… Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло бесповоротно.

Курт Воннегут, «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»[27]

Барри

16 апреля 2019 г.

Барри сидит в кресле в тенечке и смотрит, как на пустыню за рощей гигантских кактусов падают первые утренние лучи. Острая головная боль понемногу отпускает, становится легче.

Он лежал на семнадцатом этаже манхэттенского отеля, мимо свистели пули, впивались в тело, он истекал кровью, а перед глазами стояло лицо дочери. Потом пуля попала ему в голову – и он оказался здесь.

– Барри.

Он поворачивается и смотрит на сидящую рядом женщину – коротко подстриженные рыжие волосы, зеленые глаза, кельтская бледность. Хелена.

– У тебя кровь идет.

Она подает ему салфетку, и он прижимает ее к носу, чтобы остановить кровотечение.

– Дорогой, скажи мне что-нибудь, – просит она. – Для тебя это новая территория. К тебе вернулись тридцать три года мертвых воспоминаний. О чем ты сейчас думаешь?

– Не знаю. Я был… чувство такое, что я только что был в том отеле.

– У Маркуса Слейда?

– Да. Я был ранен. Умирал. Все еще чувствую, как в меня попадают пули. Я кричал, чтобы вы убегали. Потом вдруг оказался здесь. Словно и секунды не прошло. Только воспоминания об отеле сейчас какие-то мертвые. Серые и черные.

– Ты себя чувствуешь тем Барри, из той временной линии, или отсюда?

– Тем. Понятия не имею, где нахожусь. Кроме вас, мне тут ничто не знакомо.

– Воспоминания об этой временной линии скоро вернутся.

– И много их будет?

– Целая жизнь. Не знаю, как они на тебя подействуют. Могут и выбить из колеи.

Он смотрит на коричневую горную гряду. Пустыня цветет. Распевают птицы. Ветра нет, и в воздухе держится ночная зябкость.

– Я здесь никогда не был.

– Это наш с тобой дом, Барри.

До него не сразу доходит, что это значит.

– Какое сегодня число?

– Шестнадцатое апреля две тысячи девятнадцатого. После того как тебя убили в отеле, я использовала депривационную капсулу DARPA, чтобы вернуться на тридцать три года назад, в восемьдесят шестой. И еще раз прожила всю свою жизнь вплоть до сегодняшнего дня, пытаясь найти способ избежать того, что случится сегодня.

– А что случится сегодня?

– После того как тебя убили в отеле Слейда, информация о кресле утекла в публичное пространство, и весь мир сошел с ума. Сегодня – тот самый день, когда мир снова об этом вспомнит. До сих пор знали только я и ты.

– Я чувствую себя… как-то странно, – говорит Барри.

Он берет со стола стакан ледяной воды и залпом его осушает. Начинают трястись руки. Хелена замечает.

– Если станет совсем плохо, у меня есть вот это. – Она берет со стола шприц.

– Что это такое?

– Успокоительное. Только если потребуется.

Начинается все как летняя гроза.

Сначала тут и там падают отдельные переохлажденные капельки.

Звучат глухие раскаты грома.

У горизонта вспыхивает молния.

К Барри возвращается память нынешней временной линии.

Впервые он видит Хелену, когда она взбирается рядом с ним на табурет у стойки дешевого бара в Портленде, штат Орегон, и заявляет: «Вижу, вы желаете угостить даму». Уже поздно, он успел набраться, а она совершенно не похожа ни на кого из его подружек – ей всего-то двадцать с небольшим, но ведет она себя совсем по-взрослому и невероятно умна. Однако ему с ней сразу же делается чертовски легко – даже не так, как если бы они были знакомы всю жизнь, а словно он вот только что впервые проснулся. Они несут какую-то чушь, пока бар не закрылся, потом Хелена ведет его в мотель, где снимает номер, и они трахаются так, будто завтра – конец света.

И еще.

Они вместе несколько месяцев, и он уже серьезно влюбился, когда Хелена заявляет, что может предсказывать будущее.

– Чушь, – говорит он.

– Когда-нибудь я тебе докажу, – отвечает она.

Не то чтобы она все это произнесла с важным видом. Нет, упомянула вскользь, полушутя, и он обо всем забыл до декабря девяностого года. Как-то вечером они смотрели новости, и Хелена сказала, что через месяц американцы выбьют Саддама из Кувейта, а операция будет называться «Буря в пустыне».

Были и другие случаи.

По дороге в кино на «Молчание ягнят» она сказала, что в следующем году фильм соберет кучу «Оскаров».

Той же весной Хелена усадила его за стол в квартирке, где они жили, дала в руки портативный диктофон и напела припев из первого хита «Нирваны» за два месяца до того, как он вышел. Потом рассказала под запись, что к концу года губернатор Арканзаса выдвинет свою кандидатуру на пост президента, а на следующий год победит на выборах как нынешнего обитателя Белого дома, так и третьего сильного кандидата.

Они были вместе уже два года, когда он потребовал объяснений – как она может все это знать? Он не первый раз ее спрашивал. Они сидели в баре в Сиэтле и смотрели по телевизору итоги выборов. И поскольку подход Хелены оказался правильным – она продемонстрировала свои способности еще до того, как рассказала безумную историю про кресло памяти и будущее, которое они уже прожили, – он ей поверил, даже когда она предрекла, что он не вспомнит предыдущие жизни еще двадцать семь лет, а технологии, которые позволят ей построить кресло, появятся не раньше чем через пятнадцать.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Хелена.

Барри снова возвращается в текущий момент – они сидят на бетонированной террасе своего дома, а над остатками завтрака перед ними, будто вертолет, жужжит пчела.

– Ощущение очень странное, – говорит он.

– Можешь его описать?

– Словно… словно внутри меня сливаются сейчас в единое целое два совершенно разных человека, два отдельных сознания, и жизненный опыт у них тоже отличается кардинально.

– И один побеждает другого?

– Нет. Сначала я чувствовал себя тем собой, которого застрелили в отеле, а теперь я и в этой действительности как дома.

Однако вспомнить за шестьдесят секунд целую жизнь – не шутка. Воспоминания обрушиваются словно цунами, однако сильней всего бьют самые тихие из них.

Снежный рождественский вечер с Хеленой и ее родителями в фермерском домике в окрестностях Боулдера. Дороти забыла поставить индейку в духовку, смеются все, кроме Хелены, которая знает – это первые признаки заболевания.

Их свадьба на Арубе[28].

Поездка в Антарктиду – только они двое – летом две тысячи первого года, чтобы посмотреть на миграцию императорских пингвинов. Они оба будут вспоминать это время как счастливейший момент их совместной жизни, кратковременную передышку в непрерывной гонке за тем, чтобы остановить надвигающееся будущее.

Несколько серьезных ссор – Хелена настаивает, что они не имеют права заводить детей в мире, который самоуничтожится через двадцать лет.

Похороны его матери, потом ее матери и, совсем недавно, ее отца.

Тот раз, когда она спросила, хочет ли Барри знать что-то о своей предыдущей жизни, а он ответил, что никакой, кроме этой, ему не нужно.

Тот раз, когда она впервые продемонстрировала возможности кресла.

Теперь Барри может ясно видеть всю их с Хеленой жизнь.

Которую они потратили на то, чтобы построить кресло и хранить его в тайне, чтобы мир и не вспомнил об этом устройстве. Хотя в предыдущих временных линиях кресло приводилось в действие неоднократно, самый последний раз, когда им (в лаборатории DARPA) воспользовалась Хелена, отменил все предыдущие юбилейные даты ложных воспоминаний. А это означало, что никто, включая Слейда, о тех временных линиях вспомнить не мог.

Вплоть до 16 апреля 2019 года.

Когда на каждого обрушатся ложные воспоминания обо всем сразу.

К 2001 году Хелена и Барри накопили достаточный капитал, чтобы построить кресло в 2007-м.

После этого они провели десять лет, экспериментируя с креслом и снимая изображения собственной мозговой активности в тот момент, когда произойдет сдвиг реальности и нахлынут мертвые воспоминания, в поисках соответствующего этой новой информации нейронного каскада.

Они рассчитывали найти безвредный для мозга способ предотвратить появление мертвых воспоминаний из предыдущих временных линий. Однако все, чего им удалось добиться – идентификации соответствующей этим воспоминаниям нейронной активности. Защитить от них мозг не удалось.

Барри смотрит на ту, на ком женат уже двадцать четыре года. Он совершенно не тот, каким был всего минуту назад.

– У нас не вышло, – произносит он.

– Не вышло.

К одной из его половинок, той, что прожила всю нынешнюю временную линию до последней секунды, только что пришли ложные воспоминания о Меган и Джулии. Его работа детективом в Нью-Йорке. Смерть дочери, развод, депрессия и разочарование жизнью. Встреча со Слейдом и возвращение на одиннадцать лет назад, чтобы спасти Меган. Он снова ее теряет. В его жизни появляется Хелена. Они вдвоем. Его смерть в отеле Слейда.

– Ты плачешь, – говорит Хелена.

– Слишком много всего.

Она берет его руку в свои.

– Я наконец вспомнил и это.

– Что?

– Те наши несколько месяцев в Нью-Йорке после моего первого вторжения в отель Слейда вместе с Гвен. Помню, как завершилась та временная линия: ты плавала в депривационной капсуле, готовая умереть, а я нагнулся, чтобы тебя поцеловать. Я тебя уже тогда любил.

– Правда?

– До безумия.

Они ненадолго умолкают и смотрят на пустыню Сонора – пейзаж, который оба успели полюбить, как бы ни отличался он от лиственных рощ Северо-Запада, где провел свое детство Барри, и от хвойных лесов юности Хелены. Им здесь так хорошо.

– Нужно включить новости, – предлагает Хелена.

– Не спеши, – возражает Барри.

– Чего тут ждать?

– Давай хоть чуть-чуть поживем, надеясь, что, кроме нас, никто не вспомнил.

– Ты и сам знаешь, что это не так.

– Реалистка ты моя.

Хелена улыбается, но в уголках ее глаз блестят слезы.

Барри встает с кресла и поворачивается, перед его взором – выстроенный ими в пустыне большой дом, вид сзади. Глинобитные стены, широкие стеклянные окна – на фоне окружающей среды дом почти не выделяется. Барри проходит через кухню и столовую в гостиную, к дивану рядом с телевизором. Берет в руки пульт, чуть медлит. Слышит, как к нему приближается Хелена – босиком по холодному полу.

Она забирает у него пульт и нажимает на кнопку. Первое, что видит Барри – надпись крупными буквами внизу экрана.

«МАССОВЫЕ САМОУБИЙСТВА ПО ВСЕМУ МИРУ»

За спиной горько вздыхает Хелена.

На экране – съемка телефоном с городской улицы. Жуткий град из тел сыплется сверху на тротуар. Подобно Барри, мир только что вспомнил предыдущую временную линию, когда информация о кресле сделалась всеобщим достоянием. Террористические атаки в Нью-Йорке. «Викиликс». Повсеместное использование кресла.

– Возможно, все не так плохо? – говорит Барри. – Может, Слейд был прав? Человечество адаптируется и сумеет все это принять.

Хелена переключает канал.

Ведущий из последних сил пытается сохранить остатки профессионализма:

«Россия и Китай выступили в ООН с совместным заявлением, обвинив Соединенные Штаты в уничтожении предыдущей действительности с целью предотвратить использование кресла другими нациями. Они объявили, что немедленно приступают к восстановлению собственных устройств памяти и что будут рассматривать любую попытку помешать этому с помощью кресла как объявление войны. Ответа от Соединенных Штатов пока не получено…»

Хелена снова переключает канал. Еще один ошарашенный ведущий:

«Помимо массовых самоубийств, из больниц поступают сообщения об огромном количестве пациентов в состоянии кататонии – люди впадают в ступор, вызванный…»

Вмешивается вторая ведущая:

«Извини, Дэвид, вынуждена тебя перебить. Поступило сообщение от службы гражданской авиации… О, господи!.. За последние пятнадцать минут в воздушном пространстве Соединенных Штатов разбилось по меньшей мере сорок пассажирских…»

Хелена выключает телевизор, роняет пульт на диван и выходит в прихожую. Барри идет за ней, она открывает входную дверь. С крыльца видна гравийная подъездная дорожка, пустыня за ней идет чуть под уклон – к сверкающему, словно мираж, в двенадцати милях отсюда Тусону.

– Все так тихо, – произносит Хелена. – Невозможно поверить, что мир рассыпается на куски.

Последние тридцать три года продолжают пускать в сознание Барри глубокие корни и с каждым вдохом ощущаются все реальней. Он уже не тот человек, что умер в отеле Слейда. Но и не тот, что провел с Хеленой двадцать четыре года, пытаясь спасти мир от сегодняшнего дня. Странным образом он – и тот, и другой одновременно.

– Какой-то частью себя я никогда не верил, что это произойдет, – говорит он.

– Да.

Хелена вдруг оборачивается и обнимает его с такой силой, что он непроизвольно отступает на шаг.

– Мне так жаль, – шепчет он.

– Я не хочу!

– Чего?

– Вот этого! Такой жизни! Снова возвращаться в восемьдесят шестой, искать тебя, убеждать, что я не рехнулась. Копить деньги, строить кресло, пытаться предотвратить мертвые воспоминания. Потерпеть в этом неудачу. Увидеть, как мир обо всем вспоминает. И начинать сначала. Что мне теперь делать – положить бесчисленные жизни на попытки вырваться из петли, из которой нет выхода?

Барри смотрит на нее, берет в ладони ее лицо.

– У меня есть предложение, – говорит он. – Давай обо всем забудем.

– О чем ты говоришь?

– Давай просто проведем этот день вместе. Проживем его обычной жизнью.

– Невозможно! Все это происходит. По-настоящему!

– Знаю, но с возвращением в восемьдесят шестой можно подождать до вечера. Нам известно, что случится. Что должно случиться. Однако забивать этим голову необходимости нет. Давай просто проведем вместе оставшееся нам время.

* * *

Барри и Хелена отправляются на прогулку по излюбленному маршруту через пустыню, это позволит не бороться с искушением включить новости. Тропа, которую они успели как следует протоптать за многие годы, начинается от заднего входа в дом и тянется через покрытые кактусами холмы. С Барри ручьем льется пот, но сейчас ему как раз необходимо как следует вымотаться – поможет стряхнуть с себя сюрреалистический шок нынешнего утра.

К полудню они взбираются на скалу высоко над домом – отсюда его почти не различить, он сливается с пустынным фоном. Барри лезет в рюкзак и достает литровую флягу с водой. Они передают ее друг другу, пытаясь отдышаться.

Нигде – ни движения. В пустыне тихо, как в соборе. Барри кажется, что в камнях и в древних кактусах есть что-то, напоминающее о застывшем постоянстве мертвых воспоминаний.

Он смотрит на Хелену. Она брызжет водой себе на лицо и возвращает ему флягу.

– В следующий раз я могу попробовать сделать все сама, – говорит она.

– Ты вот об этом думаешь в последние оставшиеся нам часы?

Она касается рукой его щеки.

– Год за годом ты тянул эту ношу вместе со мной. Ты знал, что этот день настанет, что скорее всего он будет катастрофой и что мне снова придется вернуться в восемьдесят шестой год, чтобы попробовать еще раз.

– Хелена…

– Ты хотел детей, а я нет. Ради меня ты всем пожертвовал.

– Я сам так решил!

– В следующий раз ты сможешь жить другой жизнью, не зная о том, чему предстоит случиться. Вот и все. У тебя будет то, что ты…

– Ты хочешь все сделать без меня?

– Нет, я хочу дышать с тобой одним воздухом каждую минуту, каждый день жизни, сколько бы временных линий мне ни предстояло. Потому-то я тебя и отыскала. Но кресло – мой собственный крест.

– Я тебе не нужен?

– Я такого не говорила. Разумеется, ты мне нужен. Твоя любовь, твоя рассудительность, твоя поддержка – все вместе. Но я хочу, чтобы ты знал…

– Хелена, не надо!..

– Дай мне сказать! Достаточно и того, что я вижу, как мое изобретение разрушило мир. Как люди из-за меня в окна выпрыгивают! И уже совсем другое дело – видеть разрушенной жизнь любимого человека.

– Жизнь рядом с тобой – не разрушена!

– Но ты знаешь, что ничего другого уже не будет. Мы застрянем в петле длиной в тридцать три года, пытаясь предотвратить наступление сегодняшнего дня. Я что хочу сказать – если ты, черт возьми, решишь прожить жизнь без этого постоянного давления, то я тебя отлично пойму.

– Посмотри на меня.

Вода, которой Хелена обрызгала лицо, собралась в мелкие капельки поверх слоя крема от загара. Барри смотрит прямо в ее зеленые глаза – чистые, сверкающие от солнца.

– Я представления не имею, Хелена, как ты это выдерживаешь. Как справляешься с такой тяжестью. Но груз, что у тебя на плечах, он и на моих. Мы должны найти решение. Если не в следующей жизни, то в следующей за ней. Или еще через одну…

Она целует его – на самой вершине горы.

* * *

До дома остается какая-то сотня шагов, когда за спиной раздается нарастающий гул вертолета, затем он пересекает послеполуденное небо у них над головой. Барри останавливается и смотрит, как вертолет удаляется в сторону Тусона.

– «Черный ястреб», – определяет он. – Что у них там случилось в городе?

Вертолет резко ложится на левый борт, замедляется и ползет в их сторону, одновременно снижаясь.

– Это за нами, – говорит Хелена.

Они бросаются бежать к дому, вертолет уже висит над пустыней совсем рядом, ревущие роторы поднимают тучи песка и пыли, он так близко, что Барри может разглядеть свисающие из распахнутых дверей с каждой стороны кабины по три пары башмаков.

Хелена спотыкается о торчащий из тропы камень и со всего размаху падает на землю. Барри подхватывает ее под мышки и ставит на ноги, по правому колену Хелены струится кровь.

– Бежим, – кричит он.

Они пробегают мимо бассейна и оказываются во дворе, где завтракали сегодня утром.

Вертолет выбрасывает похожие на щупальца толстые канаты, по ним скользят вниз вооруженные люди.

Барри отодвигает заднюю дверь, они с Хеленой проскакивают через кухню и сворачивают в коридор. Сквозь выходящие на пустыню окна по другую сторону дома Барри видит кучку хорошо экипированных солдат в пятнистой униформе и бронежилетах. Разойдясь боевым клином, они кидаются в направлении главного входа в дом.

Хелена, прихрамывая, бежит чуть впереди него. Они проносятся мимо кабинета и гостевой спальни. Бросив взгляд в очередное окно, Барри видит, как вертолет садится на подъездную дорожку сразу за их машинами.

В конце коридора Хелена, остановившись у отделанной галькой стены, нажимает один из камней. Стена открывается – на самом деле это замаскированная дверь. В тот момент, когда они с Барри проникают внутрь, от входа раздается хлопок небольшого взрыва.

Дверь закрывается, они стоят во мраке, пытаясь отдышаться.

– Солдаты уже в доме, – шепчет Барри.

– Можешь включить свет?

Его пальцы нащупывают кнопку.

– Ты уверена, что они не заметят?

– Нет, но в темноте у меня ничего не получится.

Барри нажимает на кнопку. Над головой вспыхивает единственная лампочка без абажура. Помещение представляет собой что-то вроде прихожей, размером немногим больше кладовки. Дверь за ней выглядит вполне обычно, если не знать, что весит она чуть ли не полтонны, сделана из толстых стальных плит и запирается на десять уходящих глубоко в косяки тяжелых засовов.

Пока Хелена набирает код на замке, по коридору к ним приближается топот по меньшей мере пяти пар башмаков. Барри представляет себе, как солдаты постепенно подбираются к стене из галечника. Приглушенные голоса, шаги, звяканье амуниции – все ближе и ближе. С противоположной стороны дома – вероятно, из их спальни – эхом разлетается по коридору крик:

– Здесь никого!

– Не может быть, мы видели, как они забежали внутрь. Проверить все шкафы! И под кроватями!

На подсвеченном дисплее Барри видит, что Хелена вводит последнюю цифру кода. В прихожей – может статься, что и за ее пределами – слышно повизгивающее жужжание шестеренок. Барри и Хелена переглядываются. Засовы открываются один за другим со звуком, похожим на приглушенные выстрелы.

Женский голос по ту сторону потайной двери:

– Вы слышали?

– Это там, в стене!

Шорох, как будто сразу несколько рук ощупывают фальшивые камни. Хелена тянет на себя тяжелую дверь. Барри переступает порог следом за ней, там снова темно, в этот момент потайная дверь сзади открывается.

– Тут кто-то есть, – кричит солдат.

Хелена закрывает сейфовую дверь, вводит запирающий код с другой стороны, десять засовов встают на свои места. Когда она включает свет, перед ними возникает клаустрофобического вида металлическая лестница, уходящая на десять метров под землю.

По мере спуска становится холоднее.

Солдаты колотят в сейфовую дверь.

– Они найдут способ проникнуть внутрь, – говорит Барри.

– Значит, надо поторапливаться.

На глубине трех этажей лестница заканчивается дверным проемом, за ним – огромная лаборатория, где Хелена и Барри провели основную часть своего времени за последние пятнадцать лет. Это практически настоящий бункер – тут собственный контур подачи и очистки воздуха, независимая энергосистема, запитанная от солнечных батарей, кровати, кухня, запасы пищи и воды на целый год.

– Как твоя нога? – спрашивает Барри.

– Наплевать.

Прохромав мимо роскошного имсовского кресла, переоборудованного ими в кресло памяти, Хелена оказывается в той части лаборатории, которую они использовали для записи мозговой деятельности и исследований механизма мертвых воспоминаний. Она садится у терминала и загружает программу реактивации, которая у них всегда наготове на подобный случай. Воспоминание о своей первой самостоятельной поездке за рулем в шестнадцать лет она уже записала заранее, можно направляться прямиком в депривационную капсулу.

– Я думал, у нас будет больше времени в запасе, – говорит Барри.

– Я тоже.

Над головой раздается взрыв, от него трясется пол и дрожат стены. С потолка, словно мелкие снежинки, сыплется пыль от штукатурки. Барри бросается через всю лабораторию к лестнице. Воздух здесь полон пыли, однако приближающихся голосов или шагов пока не слышно.

Он идет обратно в лабораторию, где Хелена, уже снявшая рубашку и спортивный лифчик, сбрасывает шорты. Она стоит перед ним обнаженная и застегивает шлем, по правому колену течет кровь, по лицу – слезы. Он шагает к жене и обнимает ее, в этот миг основание подземной лаборатории сотрясает еще один взрыв.

– Не пускай их, – шепчет она.

Хелена вытирает слезы, целует Барри, и он помогает ей забраться в капсулу. Она плавает в воде, а он глядит на нее сверху и говорит:

– Я буду ждать тебя в портлендском баре в октябре девяностого.

– Ты меня даже не узнаешь.

– Сердцем – узнаю. Всегда.

Он закрывает люк и идет к терминалу. Стало совсем тихо, слышен только шум серверов. Барри запускает программу реактивации и откидывается на спинку стула, пытаясь заставить себя осознать, что случится дальше.

Раздается взрыв такой силы, что стены и бетонный пол под ногами идут трещинами. Бомбу они, что ли, с вертолета сбросили, удивляется Барри.

Из вентиляционных отверстий валит дым, лампы начинают мигать, однако реактивационная программа продолжает выполняться.

Барри снова отправляется к лестнице – это единственный выход из лаборатории. Теперь он слышит голоса над головой и видит пляшущие в дыму и пыли лучи фонариков. Солдаты пробились сквозь сейфовую дверь, по металлической лестнице лязгают башмаки.

Захлопнув дверь в лабораторию, Барри задвигает засов. Это просто стальная пожароустойчивая дверь, ногами, наверное, выбить можно.

Вернувшись к терминалу, Барри изучает показатели Хелены. Ее сердце остановилось несколько минут назад.

В дверь с противоположной стороны громко бьют.

Еще удар.

Еще.

Автоматная очередь, потом опять удар по металлу – ногой, плечом или даже специальным устройством для выбивания дверей. Та, как ни удивительно, держится.

– Ну, скорей уже, – торопит Барри.

В колодце слышны крики, потом раздается оглушительный грохот – граната или заряд взрывчатки. Уши Барри наполняются звоном. На месте дверного проема – сплошная стена дыма, поверх валяющейся на полу двери ступает солдат и направляет на Барри ствол автомата. Барри поднимает руки над головой и медленно поднимается на ноги, в лабораторию вбегают еще солдаты.

На экране терминала, сообщающего состояние стимуляторов, вспыхивает надпись: «ЗАФИКСИРОВАН ВЫБРОС ДМТ».

Давай. Давай же.

В капсуле сейчас умирает Хелена, ее мозг выбрасывает последние капли вещества, которое отправит ее в воспоминание тридцатилетней давности.

Первый солдат шагает к Барри и что-то орет, однако он ничего не может разобрать сквозь звон в…

* * *

Из носа капает кровь, протапливая в снегу дырки цвета красного вина.

Барри смотрит вокруг себя, на темные ели, ветви которых просели под снегом, наметенным недавним бураном.

Смотрит на Хелену – ее волосы выглядят не так, как в последний раз, когда он ее видел в их подвальной лаборатории в пустыне Сонора. Теперь они ровно наполовину седые. И длинные, забраны в хвост на затылке, а лицо выглядит жестче прежнего.

– Какое сегодня число? – спрашивает он.

– Шестнадцатое апреля две тысячи девятнадцатого. Вторая юбилейная дата временной линии, где я умерла в капсуле DARPA.

На них снегоступы, они стоят на поляне на склоне горы, внизу и в десяти милях от них – город на равнине.

– Это Денвер, – говорит Хелена. – Мы оборудовали лабораторию здесь, поближе к моим родителям. – Она смотрит на него. – Не вспомнил?

– Чувство такое, что всего несколько секунд назад я был у нас дома в Тусоне.

– Придется тебя огорчить – ты только что сдвинулся из одного дерьмового 16 апреля 2019 года в другое.

– О чем ты?

– У нас опять не вышло.

Первая встреча с ней в портлендском баре. Вторая первая встреча. Ее претензии на ясновидение. Он влюбился даже быстрее, чем в прошлый раз, – поскольку она, кажется, знала его лучше, чем он сам.

В этот раз воспоминания нахлынули мощнее, чем в предыдущий. Боль почти физическая. Барри падает в снег – двадцать девять лет совместной жизни с Хеленой врезаются ему в мозг, словно груженный воспоминаниями поезд.

Десять лет до того, как технология развилась до уровня, достаточного до создания кресла, они провели, изучая пространство-время, природу материи, теорию размерностей и квантовое запутывание. По физике времени они изучили все, что смогли, – только этого не хватило. Даже близко.

Затем они исследовали возможность путешествий в прошлое без капсулы, пытаясь найти способ побыстрее. Но без сенсорной депривации они просто умирали раз за разом, и все.

Следующие воспоминания его чуть не раздавили.

Он еще раз потерял мать.

Их ссоры с Хеленой из-за ее нежелания иметь детей (как ее, наверное, достало проходить через это во второй раз!).

Секс, любовь – замечательная любовь.

Чувство возбуждения, вызванное знанием, что лишь они двое во всем мире ведут отчаянную борьбу за его спасение.

Чувство ужаса, вызванное тем же самым – и пониманием, что они терпят неудачу.

Потом он снова становится единым целым. Барри, помнящим обо всех временных линиях.

Он смотрит на Хелену. Она сидит рядом на снегу и взирает на город милей ниже тысячелетним взглядом, который стал ей присущ за последний год – когда она поняла, что предотвратить нынешний день способно лишь чудо. Если сопоставить эту временную линию с предыдущей, перемены в Хелене не могут не тревожить. Ее нынешняя версия не всегда выдерживает сравнение с прежней, и в такие тихие моменты это особенно бросается в глаза.

Она более нетерпелива.

Более отдалена от него.

Чаще сердится.

Больше склонна к депрессиям.

Жестче.

Каково это оказалось для нее – пережить их отношения еще раз с самого начала, зная обо всех его сильных сторонах и слабостях еще до того, как они проявятся? Как она вообще его терпела? Его наивность? По временам это, наверное, было все равно что разговаривать с ребенком. Технически он все тот же Барри, что и пять минут назад, однако с учетом новой памяти между ним тогдашним и нынешним зияет громадная пропасть. Самим собой он сделался лишь сейчас.

– Прости меня, Хелена, – говорит он.

– За что?

– Заново жить вместе – наверное, свихнуться можно было.

Тень улыбки на ее лице.

– Мне тебя с завидной регулярностью прибить хотелось.

– Но скучно тебе не было?

– Ни разу.

В воздухе между ними повисает тяжелый вопрос.

– Повторять еще раз ты не обязана, – выговаривает он наконец.

– Что значит – не обязана?

– Со мной.

Она смотрит на него, видно, что эти слова ее ранили.

– То есть ты больше не хочешь?

– Я не это сказал. Совсем не это.

– Если не хочешь, то ничего страшного.

– Я такого не говорил.

– Значит, ты хочешь снова быть со мной? – спрашивает она.

– Я люблю тебя.

– Это не ответ.

– Я хочу быть с тобой каждую из жизней. Я тебе еще неделю назад сказал.

– Теперь, когда ты вспомнил все временные линии, совсем другое дело. Разве не так?

– Я остаюсь с тобой, Хелена. В области физики времени мы успели копнуть совсем неглубоко. Нам еще столько всего предстоит.

Он чувствует, как в кармане куртки вибрирует телефон. Последний поход по их любимому маршруту прекрасен, однако им пора возвращаться. Назад к цивилизации. Увидеть, как мир обо всем вспомнит, и свалить к чертям собачьим, прежде чем до них доберутся солдаты, – хотя Барри и сомневается, что на сей раз их найдут так скоро. Теперь они живут под чужими именами.

Хелена достает телефон, снимает блокировку экрана.

– О, господи!

Она неуклюже поднимается на ноги и бросается бегом, прямо в снегоступах, обратно по протоптанной ими тропинке.

– Куда ты?

– Нужно спешить!

– Что случилось? – кричит он ей вслед.

– Я тебя ждать не буду!

Он поднимается, чтобы устремиться за ней.

До машины – с четверть мили под уклон, сквозь ельник. Телефон продолжает жужжать – кто-то бомбардирует его эсэмэсками. Даже несмотря на неудобную обувь, Барри достигает стоянки меньше чем за пять минут и врезается прямо в капот джипа, задыхаясь и обильно потея под зимней одеждой.

Хелена уже забирается за руль, он лезет на пассажирское сиденье, не сняв снегоступов, а она врубает передачу и вылетает с пустой парковки, визжа шинами по обледенелому покрытию.

– Да что там такое, Хелена?

– На телефон посмотри.

Он достает его из куртки и читает на экране первые строки сообщения:

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!

«Угроза ракетного удара по ряду объектов на территории США! Все в укрытие! Это не учебная тревога!

Для полного текста сообщения нажмите здесь».

– Нам следовало предусмотреть такое, – говорит Хелена. – Помнишь их заявление в ООН в предыдущей временной линии?

– Дальнейшее использование кресла будет рассматриваться как объявление войны.

Хелена слишком быстро проскакивает крутой поворот, колеса проскальзывают на слежавшемся снегу, врубается антиблокировочная система.

– Если ты врежешься в дерево, мы…

– Я здесь, черт возьми, выросла! Я умею ездить по снегу!

На прямом участке она ускоряется еще больше, сплошные заросли елей проносятся мимо, машина с ревом летит вниз по склону.

– У них нет другого выхода, кроме как нас атаковать.

– Почему ты так решила?

– По множеству причин – мы их обсуждали, пока я была в DARPA. Наихудший для всех вариант развития событий – это когда одна из стран отправит кого-нибудь на полвека в прошлое, чтобы отменить существование миллиардов человек. Им нужно обрушить на нас все, что только можно, в надежде уничтожить кресло прежде, чем мы им воспользуемся.

Выезжая за границы национального парка, Хелена включает радио. Они уже спустились почти на полмили, от снега остались лишь отдельные полурастаявшие пятна в самой тени.

«…прервать программу. Общенациональная тревога. Прослушайте важное сообщение. – Салон джипа заполняет жуткий вой тревожной сирены. – Передаем сообщение от имени американского правительства. Это не учебная тревога. Службой противовоздушной обороны зафиксирован запуск российских и китайских межконтинентальных баллистических ракет. Ракеты достигнут множественных целей на североамериканском континенте в ближайшие десять-пятнадцать минут. Объявлена воздушная тревога. Повторяю. Объявлена воздушная тревога. Воздушная тревога означает, что зафиксирована атака против нашей страны и гражданам необходимо принять меры защиты. Надлежит немедленно занять укрытие. Всем переместиться в подвалы или внутренние помещения на первом этаже прочных зданий. К окнам не подходить. Находящимся в машинах или на открытом пространстве направиться к укрытиям, а в их отсутствие – лечь на живот в канаве или любой другой впадине…»

Хелена ускоряется по загородной дороге, стрелка спидометра почти зашкаливает, в зеркалах, боковых и заднего вида, один за другим мелькают холмы. Барри нагибается, чтобы расстегнуть ремешки, крепящие снегоступы к обледеневшим горным ботинкам.

Когда они выезжают на шоссе, Хелена выжимает из мотора все, что только можно. Еще через милю они оказываются в городских предместьях. У обочин все больше и больше машин – пассажиры их побросали в поисках убежища.

Хелена жмет на тормоза – все полосы дороги в обоих направлениях забиты. Толпы людей, покинув машины, перепрыгивают через ограждения и катятся вниз по насыпи, которая обрывается у бурного потока коричневой талой воды.

– Доберешься до съезда с шоссе? – спрашивает Барри.

– Не знаю.

Хелена ползет вперед, уклоняясь от столкновения с людьми, а через добрый десяток распахнутых автомобильных дверей проезжает насквозь – бампер джипа срезает их, иначе не пробраться. Нужный съезд безнадежно забит, чтобы попасть на эстакаду, Хелене приходится сначала провести машину вверх по травянистому склону, а потом на обочине протиснуться между грузовиком и легковушкой с открытым верхом.

По сравнению с шоссе улица почти пуста, они несутся по самой середине под оглушительный вой сирен. Лаборатория находится в западном пригороде Денвера, в строении из красного кирпича – когда-то там размещалась пожарная часть. До нее осталось чуть больше мили, Барри смотрит в окно и думает о том, как это странно – вокруг почти полная неподвижность.

Ни одной едущей машины.

Почти нет людей.

По его расчетам, с момента, когда они услышали первую радиопередачу, извещающую о воздушной тревоге, прошло минут десять. Он оборачивается к Хелене, чтобы еще раз повторить уже сказанное – он готов снова пройти с ней весь путь, несмотря ни на что, – и через окно с ее стороны видит ярчайшую вспышку. Над восточным горизонтом, поверх небоскребов центра города, распускается сияющий цветок, обжигая ему роговицы глаз и распространяясь на весь мир.

Лицо Хелены ярко светится. Все в поле зрения Барри, даже небо, лишается цвета, делается сверкающе, обжигающе белым. Пять секунд он ничего не видит, когда же зрение возвращается, происходит все сразу.

Стекла в джипе словно взрываются…

Сосны в парке прямо перед ними сгибаются набок так сильно, что макушками достают до земли…

Обломки уничтоженного торгового центра устремляются через дорогу, влекомые яростным ветром…

Мужчину, катившего по тротуару магазинную тележку, отбрасывает по воздуху шагов на двадцать…

А их джип переворачивается, оглушительно скрежеща металлом по асфальту, ударная волна швыряет его через дорогу, в лицо Барри летят искры.

Когда джип застывает у бордюра, приходит чудовищно громкий звук взрыва – громкий, как трубы Судного дня, настолько громкий, что, кажется, сейчас треснут ребра, – а сознание пронзает единственная мысль. Грохот достиг их слишком быстро.

За какие-то секунды.

Они слишком близко к эпицентру, и долго не протянут.

Все застывает.

В ушах звенит.

Одежда покрыта обугленными пятнами, некоторые продолжают тлеть по краям.

От магазинного чека в подстаканнике осталась кучка пепла.

Из вентиляционных решеток валит дым.

Джип лежит на правом боку, Барри пристегнут к сиденью, весь мир лежит на боку. Выгнув шею, он смотрит вверх, на Хелену – она за рулем, голова безжизненно свисает. Он зовет ее по имени, не слыша собственного голоса. Только чувствует вибрацию голосовых связок.

Барри отстегивается и, превозмогая боль, разворачивается к жене. Ее глаза закрыты, лицо ярко-красное, с левой стороны оно покрыто осколками стекла. Протянув руку, Барри отстегивает ремень Хелены, она вываливается из кресла прямо на него. Ее глаза открываются, она резко, судорожно вздыхает. Ее губы начинают двигаться, она пытается что-то сказать, но умолкает, осознав, что никто ничего не слышит. Красной от ожога второй степени рукой она показывает в сторону отсутствующего лобового стекла.

Барри кивает, они выкарабкиваются наружу и с трудом поднимаются на ноги посередине дороги. Их окружают разрушения, каких не представить и в кошмарном сне.

Небо исчезло.

От деревьев остались голые скелеты, с них пылающим дождем опадают скукожившиеся листья.

Хелена уже ковыляет вперед по дороге. Барри спешит за ней и впервые с момента взрыва обращает внимание на свои руки. Они такого же цвета, как лицо Хелены, и уже начали покрываться пузырями, обожженные раскаленной вспышкой термического излучения. Он трогает свое лицо и голову, в ладони остается пучок волос.

Господи.

Начинается паника.

Барри догоняет Хелену, которая, прихрамывая, бежит вдоль тротуара, покрытого дымящимися обломками.

Темно, словно поздним вечером, солнца не видно.

Боль все сильней и сильней.

Болят лицо, руки, глаза.

Возвращается слух.

Звук шагов.

Противоугонные сирены.

Кто-то вдали истерически рыдает.

Чудовищное молчание оглушенного города.

Они поворачивают за угол, и Барри приходит к выводу, что до пожарной части еще с полмили.

Хелена вдруг останавливается посреди улицы, сгибается, ее тошнит. Он хочет ободряюще похлопать ее по спине, но, едва коснувшись куртки, инстинктивно отдергивает руку – слишком больно.

– Я умираю, Барри. И ты тоже.

Она распрямляется, вытирает рот.

Ее волосы начинают выпадать, дыхание болезненное, прерывистое.

Как и у него.

– Думаю, мы еще успеем добраться, – говорит он.

– Придется, – соглашается она. – Почему они по Денверу-то ударили?

– Если они ударили всем боезапасом, этого хватило бы на каждый крупный город Америки, там тысячи боеголовок. Наверное, надеялись, что повезет и они накроют кресло.

– Может, им и повезло.

Они движутся дальше, приближаясь к эпицентру, если судить по все еще клубящейся на расстоянии туче огня и пепла. Минуют перевернутый школьный автобус – желтая краска обуглилась, стекла выбиты, изнутри раздается многоголосый плач. Барри притормаживает и шагает к автобусу.

– Ты можешь им помочь, только добравшись до дома, – останавливает его Хелена.

Барри понимает: она права, однако на то, чтобы не сделать попытки помочь хоть как-то, пусть даже единственным словом утешения, уходит вся его воля.

– Лучше б мы никогда до такого не дожили, – шепчет он.

Они минуют пылающее дерево, в ветвях на десятиметровой высоте – мотоциклист со своим мотоциклом. Навстречу им посреди улицы ковыляет женщина, нагая и безволосая, кожа с нее опадает подобно березовой коре, а огромные белые глаза словно вылезли из орбит, не в силах вместить окружающий ужас. Но нет, женщина просто ослепла.

– Не смотри, – рыдает Хелена. – Мы все изменим.

Барри ощущает во рту привкус крови, весь его мир сейчас – сплошная боль. Чувство такое, что кишки плавятся. Землю сотрясает еще один взрыв, на этот раз – значительно более отдаленный.

– Пришли, – выдыхает Хелена.

Пожарная часть прямо перед ними.

Они добрались до дома, а он едва заметил.

Потому что больно.

Но больше всего – потому что их улицу невозможно узнать.

Все деревянные дома обрушились, электрические провода валяются на земле, на обугленных деревьях не осталось и следа зелени.

По всей улице разбросаны машины, они лежат на крыше, на боку, некоторые горят.

С неба сыплется пепел, который уже сам по себе гарантирует им острое радиационное поражение, если они не выберутся к вечеру из этого ада.

Шевелятся только извивающиеся черные мешки, что валяются на земле.

На улице.

В дымящихся дворах того, что еще недавно было домами.

На Барри накатывает беспомощная тошнота, когда он осознает – это люди.

Пожарная часть еще стоит.

Все стекла выбиты, зияют черные глазницы окон, красный кирпич сделался угольного цвета.

Они взбираются по ступеням – лицо и руки у Барри болят нестерпимо – и входят через проем парадной двери. Сама дверь, треснувшая, валяется в коридоре. Но какой бы ни была боль, сильнее всего шок от того, в каком виде они застали дом, где прожили двадцать один год.

Просачивающийся через окна тусклый свет являет картину совершеннейшего разрушения. Большая часть мебели попросту разлетелась в щепки. На кухне пахнет газом, в дальнем углу здания из распахнутой двери их спальни сочится дым, и на обоях видны язычки пламени.

Они спешат через дом, в арочном проходе между столовой и гостиной Барри повело в сторону, он хватается за край арки, чтобы удержаться на ногах, и кричит от боли – на стене остается кровавый отпечаток ладони и клочья кожи.

Вход в лабораторию снова за сейфовой дверью, на этот раз спрятанной в примыкающей к бывшему кабинету кладовой. Дверь запитана от той же электросети, что и все здание, так что воспользоваться кнопочным набором кода не получится. Хелена включает фонарик на своем телефоне и в полутьме выставляет нужную комбинацию цифр на колесиках. Она протягивает руки к маховику, но Барри говорит:

– Давай я.

– Ничего, я могу.

– Тебе еще в капсуле умирать.

– Тоже верно.

Он подходит к двери, берется обеими руками за колесо с тремя спицами и с мучительным стоном пытается его повернуть. Ничего не движется с места, если не считать слезающей с ладоней кожи, и Барри посещает жуткая мысль: что, если механизм двери сплавился от жара? Ему видится их последний день – как они медленно поджариваются от радиации внутри выгоревшего остова собственного дома, не в силах добраться до кресла, зная, что потерпели поражение. Зная, что, если и случится очередной сдвиг реальности, они попросту исчезнут в мгновение ока – или же окажутся в мире, созданном чьей-то чужой волей.

Колесо чуть сдвигается с места и наконец поддается. Засовы отходят, дверь распахивается, открывая спиральную лестницу, ведущую в лабораторию, почти идентичную той, которую они построили в пустыне рядом с Тусоном. Только здесь им не пришлось закапываться в землю, они просто обили стальными листами каменный подвал бывшей пожарной части.

Света нет.

Оставив часть ладони на маховике, Барри спускается по штопорообразной лестнице следом за Хеленой, освещаемой лишь скудным светом от ее телефона.

В лаборатории непривычно тихо. Вентиляторы серверов молчат. Как и насос, постоянно поддерживавший воду в депривационной капсуле на уровне температуры человеческого тела. Луч фонарика скользит по стенам, пока они пробираются к дальнему концу серверной стойки. Там находится единственный сейчас источник электричества в лаборатории – комплект мощных литий-ионовых батарей.

Барри подходит к закрепленной на стене панели переключателей, отвечающих за зарядку батарей от сети. Он еще раз испытывает ничем не замутненный ужас – если взрыв повредил батареи или ведущую к оборудованию проводку, то все усилия напрасны.

– Барри, – торопит Хелена, – чего ты ждешь?

Он щелкает переключателем. Над головой загораются лампы. Серверы начинают гудеть. Хелена уже опустилась на стул рядом с терминалом, который отображает процесс загрузки.

– Батарей хватит только на полчаса, – говорит она.

– У нас есть генераторы и море бензина.

– Да, но на то, чтобы их подключить, уйдет уйма времени.

Он сбрасывает обгоревшую куртку и лыжные штаны, потом садится на стул рядом с Хеленой, которая уже печатает на клавиатуре так быстро, как ей позволяют обожженные пальцы. Из уголков рта и глаз у нее сочится кровь. Затем она тоже начинает раздеваться, а Барри идет к шкафу и достает оттуда единственный полностью заряженный шлем. Включив его, он осторожно опускает шлем на покрытую пузырями ожогов голову жены. Боль от ожогов на его собственном лице невыносима. В аптечке есть морфий, который прямо-таки вопиет, чтобы его достали, но некогда.

– Я сама закончу со шлемом, – говорит Хелена. – Приготовь инъектор.

Он хватает инъектор и, включив его, проверяет блютус-соединение с терминалом. Предплечья Хелены являют резкий контраст с обожженными ядерным солнцем ладонями. Они белые и гладкие – от вспышки их защитила куртка и несколько слоев одежды под ней, включая термобелье. Пальцы у Барри в таком состоянии, что иглой инъектора в вену жены он попадает лишь через несколько попыток. Наконец он пристегивает инъектор на ее предплечье и направляется к депривационной капсуле. Вода примерно на градус холодней идеальных тридцати шести и шести, однако тут ничего не поделать.

Барри поднимает крышку люка и оборачивается к Хелене, которая ковыляет к нему, словно раненый ангел. Он знает, что и сам выглядит ничуть не лучше.

– Если бы я только мог занять сейчас твое место, – бормочет он.

– Будет больно чуть дольше, вот и все, – отзывается Хелена, все лицо у нее в слезах. – И потом, это мне по заслугам.

– Не говори так.

– Ты не обязан проходить со мной этот путь еще раз, – говорит она.

– Я пройду его столько раз, сколько потребуется.

– Уверен?

– Абсолютно.

Она берется за край люка, перекидывает внутрь ногу.

Коснувшись воды руками, громко кричит.

– Что случилось?

– Соль. О, боже…

– Я принесу морфий.

– Не надо, он может хреново подействовать на реактивацию воспоминаний. Просто поторапливайся.

– Хорошо. До скорой встречи.

Барри закрывает люк над женой, плавающей в соленой воде с выражением муки на лице. Подбежав к терминалу, запускает последовательность инъекций. Когда впрыскивается паралитическое средство, он пытается присесть, но боль такая, что оставаться неподвижным невыносимо.

Он пересекает лабораторию, поднимается по спиральной лестнице, проходит через кабинет и через выгоревшие руины их с Хеленой дома. Выходит на крыльцо пожарной части – там темно как ночью, а с неба дождем сыплется что-то горящее.

Спускается по ступенькам и шагает на середину улицы.

По тротуару волочится горящая газета.

На другой стороне улицы лежит в позе плода почерневшее тело, нашедшее последнее упокоение рядом с бордюром.

Шелестит горячий ветер.

Вдали слышны крики и стоны.

Больше ничего.

Невозможно поверить, что меньше часа назад он сидел на снежной лужайке на высоте, глядя оттуда на Денвер, каким тот был прекрасным весенним утром.

Слишком уж нам легко себя уничтожить.

Барри почти не может стоять. Колени подкашиваются. Он садится посреди улицы перед пожарной частью, глядя, как пылает мир, и стараясь терпеть боль.

Прошло несколько минут, как он вышел из лаборатории.

Хелена умирает в капсуле.

А он – здесь.

Барри ложится на спину и смотрит в черное небо, с которого льется огненный дождь.

Голову прорезает яркая мучительная вспышка, и он чувствует облегчение – знак того, что конец близок, что мозг Хелены сейчас заливает ДМТ, а она скользит к воспоминанию о том, как шестнадцатилетней девчонкой шла к сине-белому «Шевроле» и вся ее жизнь была впереди.

Они попробуют снова, хочется верить, что у них все получится.

Горящие частицы постепенно замедляют свое падение и наконец застывают в воздухе вокруг Барри, словно миллиарды светлячков…

* * *

Холодно и сыро.

Пахнет морем.

Слышно, как волны плещут о камни, над поверхностью воды разносятся крики птиц.

Наконец возвращается зрение.

В сотне метров от него – дикий берег, над серо-голубой водой вьется дымка, частично скрывая растущие на отдалении ели, что протянулись вдоль береговой линии, словно начертанная загадочными письменами строка.

Боль в обгоревшем лице исчезла. Барри, одетый в гидрокостюм, сидит в морском каяке, держа на коленях весло, утирает текущую из носа кровь и пытается сообразить – где он.

И где Хелена.

И почему он никак не может вспомнить эту временную линию.

Несколько секунд назад он лежал в Денвере посреди улицы рядом с пожарной частью и смотрел, как с неба падает огонь.

Сейчас же он… там, где он есть. Жизнь кажется сном, она перепрыгивает из одной действительности в другую, воспоминания делаются реальностью, а потом – кошмаром. Все происходит на самом деле, и в то же время очень подвижно. Пейзажи и эмоции постоянно чередуются, и однако во всем есть своя извращенная логика – подобно тому как сон кажется осмысленным, пока ты не проснулся.

Барри опускает весло в воду и посылает каяк вперед. В поле зрения появляется укромная бухточка – остров здесь плавно поднимается вверх небольшой горкой, ее склон покрыт темным еловым лесом, пронизанным то тут, то там белыми полосками берез. У подножия холма среди изумрудно-зеленой травы стоит дом, окруженный постройками поменьше – два гостевых домика, крытый навес, а еще ниже, на берегу – причал и сарай для лодок.

Барри движется в бухту, набирая скорость по мере приближения к берегу. Наконец днище каяка скребет по каменистой отмели. Когда он неуклюже выбирается из лодки, является единственное воспоминание:

Он сидит в портлендском баре, рядом с ним на табурет усаживается Хелена – в третий раз за время их странной, повторяющейся жизни.

«Вижу, вы желаете угостить даму».

Как это странно, когда у тебя три разных, отдельных воспоминания об одном и том же, по сути, событии.

Барри идет босиком по камням пляжа, ступает в траву, готовый к тому, что воспоминания вот-вот нахлынут волной – только сегодня они что-то запаздывают.

У дома каменный фундамент, а дерево стен словно выбелено морем – сказываются десятилетия соли, ветра, солнца и суровых зим. Через двор несется огромная собака. Шотландская оленья борзая, шерсть у нее такого же серого цвета, как и доски, которыми обшит дом, она слюняво приветствует Барри, встав на задние лапы, чтобы встретиться с ним глазами и восторженно облизать лицо.

Барри поднимается по лесенке на веранду, с которой открывается прекрасный вид на бухту и на море за ней. Отодвинув стеклянную дверь, он вступает в жарко натопленную гостиную, центральное место здесь занимает сделанный из камня камин, труба от которого идет сквозь потолок через весь дом. В камине горит небольшой огонь, наполняющий комнату приятным дымным ароматом.

– Хелена?

Ответа нет.

Дом молчит.

Барри проходит через кухню в сельском французском стиле – голые стропила, вокруг большого стола с комплектом мясницких ножей на нем деревянные скамьи. Идет по длинному темному коридору, чувствуя себя так, будто вторгается в чужое жилище. Останавливается в самом конце у входа в уютный, хотя и не слишком аккуратно прибранный кабинет. Внутри железная печка, окно с видом на лес, в центре – старенький столик, просевший под весом книг. Рядом с ним грифельная доска, покрытая непонятными уравнениями и диаграммами чего-то наподобие ветвящихся временных линий.

Воспоминания возвращаются, не успевает Барри и глазом моргнуть.

В следующий момент он уже знает, где находится, помнит всю траекторию своей жизни после того, как Хелена его нашла, и понимает, что означают уравнения на доске.

Поскольку он сам их написал.

Это экстраполяции уравнения Шварцшильда, определяющего радиус объекта, связанный с массой и необходимый, чтобы образовать черную дыру. Дыра же затем формирует кротовую нору Эйнштейна – Розена, способную, во всяком случае в теории, мгновенно соединять между собой отдаленные области пространства или даже времени.

Поскольку сознание Барри из предыдущих временных линий сливается сейчас с нынешним, его взгляд на их с Хеленой работу за последние десять лет парадоксальным образом одновременно и свежий, и сильно замыленный. Он видит ее результаты непредвзято и при этом совершенно необъективно. Большую часть этой жизни он посвятил изучению физики черных дыр. Сначала Хелена работала с ним вплотную, однако в последние пять лет, по мере того как 16 апреля 2019 года делалось все ближе, а прорыв так и не просматривался, стала отдаляться.

Знание, что ей снова придется через все пройти, ее попросту раздавило.

На оконном стекле, за которым поднимается лес, все еще видны вопросы, что он записал черным маркером много лет назад – они продолжают его мучить своей неотвеченностью.

Чему равен шварцшильдовский радиус воспоминания?

Дикая мысль: что, если, когда мы умираем, огромная масса наших коллапсирующих воспоминаний образует микроскопическую черную дыру?

Еще более дикая мысль: не открывает ли в таком случае процедура реактивации – в момент смерти – кротовую нору, соединяющую сознание с более ранней версией себя?

Ему предстоит утратить все эти знания. Не то чтобы они были чем-то бо́льшим, нежели просто теорией, попыткой приподнять завесу и понять, каким образом кресло Хелены делает то, что делает. Без научной проверки все это ровным счетом ничего не значит. Только в последнюю пару лет Барри сообразил, что им следовало бы доставить свое оборудование в лаборатории ЦЕРН[29] в Женеве и там убить кого-нибудь в депривационной капсуле рядом с детекторами Большого адронного коллайдера. Если удастся доказать, что при чьей-то гибели в капсуле действительно образуется вход в микроскопическую кротовую нору, а когда сознание возвращается в тело в предшествующий момент времени – выход из норы, они могут приблизиться к пониманию истинного механизма путешествия в воспоминания.

Хелену идея возмутила. Она не считала, что возможное новое знание оправдывает риск очередной утечки их технологии, что произойдет почти наверняка, если они поделятся информацией о кресле с научным сообществом БАК. Кроме того, чтобы убедить руководство центра дать им доступ к детекторам, потребуются годы, а после этого – еще годы и целая научная группа, чтобы написать соответствующие алгоритмы и обработать данные. В конце концов оказалось бы, что на изучение физики кресла уйдет намного больше усилий и времени, чем на то, чтобы его построить.

Вот только времени-то у них как раз сколько угодно.

– Барри.

Он оборачивается.

Хелена стоит в дверях, и шок от того, как его жена выглядит по сравнению с предыдущими двумя их жизнями, взрывается внутри него автомобильной сиреной. Кажется, что любимая женщина постепенно тает – она слишком худа, глаза потемнели и запали, а надбровья стали чуть заметней, чем следует.

Приходит воспоминание – два года назад она пыталась покончить с собой. Белые шрамы вдоль предплечий все еще видны. Барри нашел ее в старинной ванне на ножках, стоящей в застекленном алькове с видом на море, и вода в ванне была цвета вина. Он вспомнил, как вытащил из ванны почти безжизненное мокрое тело, как уложил ее на кафель. Принялся поспешно бинтовать запястья марлей – и успел остановить кровотечение в самый последний момент.

Она чуть не умерла.

Хуже всего оказалось то, что ей не с кем было поговорить. Разделить бремя собственного существования с психиатром она не могла. У Хелены был только Барри, и его уже который год грызло чувство вины, что этого ей недостаточно.

Сейчас, когда он видит ее в дверях, его переполняет готовность все отдать ради этой женщины.

– Ты самый храбрый человек на свете, – говорит он.

Она поднимает телефон.

– Ракеты стартовали десять минут назад. Мы опять проиграли. – Хелена делает глоток из бокала с красным вином, который держит в руке.

– Тебе не стоит пить перед тем как залезешь в капсулу.

Она допивает вино.

– Просто капелька, чтобы нервы успокоить.

Им нелегко друг с другом. Барри уже не помнит, когда они в последний раз спали в одной постели. Когда занимались сексом. Когда вместе хохотали над какой-нибудь глупостью. Но он ее не винит. Для него их отношения каждый раз начинаются в портлендском баре, когда ему двадцать один год, а ей двадцать. Они проводят вместе двадцать девять лет, и для него каждый цикл внове (пока не наступает судный день и к нему не возвращаются воспоминания из предыдущих временных линий). Что до Хелены, то она провела с одним и тем же мужчиной восемьдесят семь лет, раз за разом переживая один и тот же возрастной отрезок, с двадцати по сорок девять.

Одни и те же ссоры.

Одни и те же страхи.

Один и тот же сюжет.

Все одно и то же.

Никаких сюрпризов.

Только сейчас, в этот краткий миг, они сравниваются. Хелена и раньше пыталась ему объяснить, но понимает он ее лишь сейчас, и знание это напоминает ему о словах, которые Слейд сказал в лаборатории у себя в отеле перед самой смертью: когда проживешь бесчисленные жизни, твой взгляд изменится. Возможно, в словах Слейда имелся смысл. Ты не поймешь себя по-настоящему, не прожив множества жизней. Может быть, он не был таким уж совершеннейшим безумцем.

Хелена ступает в комнату.

– Ты готова? – спрашивает он.

– Ты что, мать твою, не способен хоть на минуту расслабиться? Никто не станет бомбить побережье штата Мэн. До нас дойдут радиоактивные осадки из Нью-Йорка, Бостона и со Среднего Запада, но далеко не сразу.

Они уже не раз ссорились именно по этому поводу – когда пару лет назад сделалось окончательно ясно, что в текущем цикле им решения не найти, Барри высказался в пользу того, чтобы прекратить эту временную линию и отправить Хелену обратно еще прежде, чем мир вспомнит свой ужасный конец в предыдущей линии и заново переживет его в этой. Однако Хелена возражала – если существует хотя бы малейший шанс, что мертвые воспоминания могут и не вернуться, то стоит попробовать. И, что еще более важно, она хотела побыть с Барри, вспомнившим все предыдущие временные линии и все, что они пережили вместе – пусть даже и самое краткое время. И он, следовало признать, тоже этого хотел.

Сейчас единственный момент во всем их совместном существовании, когда они могут быть вместе по-настоящему.

Хелена подходит к окну, становится рядом с Барри. И начинает пальцем стирать написанное на стекле.

– Ничего ведь не пригодилось, да? – спрашивает она.

– Нужно было ехать в ЦЕРН.

– Допустим, твоя теория кротовых нор подтвердилась бы. И что с того?

– Я по-прежнему убежден, что, если бы мы выяснили, каким образом и почему кресло может отправлять наше сознание обратно во времени, нам было бы легче понять, как предотвратить мертвые воспоминания.

– Тебе не приходило в голову, что этого, может статься, вообще нельзя понять?

– Ты что, начала терять надежду?

– Дорогой ты мой, надежды давно уже никакой не осталось. Даже если забыть о моих собственных мучениях, каждый раз, возвращаясь, я уничтожаю сознание шестнадцатилетней девочки, которая идет к машине, чтобы впервые испытать настоящую свободу. Я убиваю ее раз за разом. У нее нет шанса прожить собственную жизнь. Из-за Маркуса Слейда. И из-за меня.

– Тогда позволь мне какое-то время надеяться за нас обоих.

– Ты и так это делаешь.

– Позволь мне.

Она смотрит на него.

– Ты все еще веришь, что мы найдем способ все исправить?

– Да.

– Когда? В следующем цикле? Или в тридцатом по счету?

– Все так странно.

– Что именно?

– Я вошел в эту комнату пять минут назад, не имея ни малейшего понятия, что означают уравнения. Потом ко мне внезапно вернулась память из этой временной линии, и я обнаружил, что разбираюсь в частных производных. – В нейронной структуре мозга Барри вдруг вспыхивает фрагмент беседы в другой временной линии, и он говорит: – Помнишь, что сказал нам Маркус Слейд, когда мы держали его на мушке в отеле?

– Надеюсь, ты понимаешь, что для меня это было сотню лет и три временные линии назад?

– Ты ему сказала, что, если мир когда-либо узнает о существовании кресла, это знание будет уже не стереть. Это ровно то самое, с чем мы сейчас боремся. Помнишь?

– Смутно.

– А он ответил, что твоя ограниченность тебя ослепляет, что ты пока что еще не видишь всего и не сможешь увидеть, если не пройдешь той же дорогой, что и он.

– Он был безумцем.

– Я тогда тоже так решил. И однако подумай о разнице между тобой в той временной линии и тобой нынешней – пусть даже все это тебя и бесит, но ты освоила обширные отрасли науки, прожила такие жизни, которые первой Хелене и присниться не могли бы. Ты видишь мир таким, каким она его никогда не видела. И я тоже. Разве мы знаем, сколько жизней прожил Слейд, сколько всего он узнал? Что, если он и правда нашел выход? Какой-то способ обойти проблему ложных воспоминаний? Что-то такое, на что тебе, дабы понять это самой, потребуется еще невесть сколько циклов? Что, если все это время мы упускали из виду нечто важное?

– Например?

– Я понятия не имею, но не спросить ли нам Слейда?

– И как же ты предлагаешь это сделать, детектив ты мой?

– Не знаю, но опускать руки мы не можем.

– Нет, это я не могу опускать руки. Ты можешь вый-ти из игры, как только пожелаешь, и прожить жизнь в блаженном неведении относительно того, что когда-нибудь наступит сегодняшний день.

– Ты уже так мало ценишь мое присутствие в собственной жизни?

Она вздыхает:

– Нет, конечно.

На столе у них за спиной дребезжит пресс-папье. По оконному стеклу разбегается паутина трещин. В костях отдается низкий рокот отдаленного взрыва.

– Черт бы все это побрал, – мрачно произносит Хелена. – Пойдем в лабораторию, дорогой, убьешь меня еще разок.

* * *

Барри уже не в подземной лаборатории на их с Хеленой острове у побережья штата Мэн, он сидит за знакомым столом в знакомом помещении. Голова болит, этой боли он не испытывал уже очень давно – мучительная пульсация позади глазных яблок. Он таращится на экран компьютера, куда выведены свидетельские показания, и, хотя воспоминания этой временной линии еще не вернулись, в нем начинает нарастать ужас, поскольку он осознает, что находится на четвертом этаже 21-го отделения полиции Нью-Йорка.

100-я Западная улица.

Верхний Вест-Сайд.

Манхэттен.

Он здесь уже работал. Не просто в этом здании. На этом этаже. В этой комнате. И не просто за столом, похожим на этот. А именно за этим самым. Он даже узнает чернильное пятно, оставшееся на поверхности, когда протекла шариковая ручка.

Барри хватает телефон, смотрит на экран: 16 апреля 2019 года. Четвертый юбилей временной линии, в которой Хелена умерла в лаборатории DARPA.

Что за хрень?

Он вскакивает со стула – заметив, что весит заметно больше, чем в Мэне, Колорадо и Аризоне, – и чувствует под пиджаком предмет, о котором давно уже позабыл. Наплечная кобура.

В помещении четвертого этажа царит странная тишина.

Никто ничего не печатает.

Никто ни с кем не говорит.

Все ошарашенно молчат.

Барри смотрит на женщину-полицейского за столом напротив – ее он помнит, не по этой временной линии, а по той, первой, прежде чем кресло Хелены принялось дробить время. Детектив убойного отдела Шейла Редлинг, в их полицейской лиге софтбола она играет на защитной позиции. Обладает коварным броском, а еще способна перепить чуть ли не любого из команды. Из носа у Шейлы течет кровь, капая на белую блузку, а выражение лица явно свидетельствует о полнейшей панике.

У мужчины за соседним столом тоже идет кровь из носа, а по лицу катятся слезы.

Глухую тишину вдруг разрывает выстрел на другом конце этажа, по всему офису пробегает волна испуганных возгласов. Еще один выстрел, ближе. Кто-то вопит: «Что, черт возьми, происходит? Что происходит?» После третьего выстрела Барри выхватывает из кобуры «глок», пытаясь сообразить, кто на них напал, однако ничего угрожающего в непосредственной близости не видит.

Только ошеломленные лица.

Шейла Редлинг резко встает, достает пистолет, приставляет его к своей голове и стреляет.

Она падает на пол, а мужчина за соседним с ней столом вдруг срывается с места, хватает валяющийся в луже крови пистолет и сует ствол себе в рот.

– Нет! – вопит Барри.

Мужчина тоже стреляет и падает поверх Шейлы, а Барри понимает, что, как ни ужасно, все происходящее – не бессмыслица. В своих воспоминаниях о предыдущей временной линии он был с Хеленой на острове, эти же люди находились в эпицентре ядерного удара по Нью-Йорку, где умерли – или до сих пор умирали – страшной смертью сразу же после того, как еще одну временную линию назад их постигла та же судьба.

На Барри обрушивается волна воспоминаний из нынешней временной линии.

Он перебрался в Нью-Йорк в двадцать с небольшим и поступил в полицию.

Женился на Джулии.

Продвигался по службе, пока не достиг должности детектива отдела по расследованию ограблений Департамента полиции Нью-Йорка.

Он заново прожил свою первую жизнь.

Словно удар ломом по почкам, приходит осознание – Хелена не нашла его в портлендском баре. Он с ней не встретился. Никогда о ней не слышал. По какой-то причине она предпочла прожить эту временную линию отдельно от него. Он знает о ней лишь из мертвых воспоминаний.

Барри достает телефон, пытается вспомнить ее номер и понимает: в этой временной линии номер наверняка поменялся. Он не способен связаться с Хеленой, и пришедшая с этим знанием беспомощность почти невыносима, сознание разрывают на части мысли…

Означает ли это, что она его бросила?

Нашла другого?

Не может больше раз за разом проживать двадцать девять лет с одним и тем же мужчиной?

Вокруг звучат новые выстрелы, люди начинают разбегаться, а он вспоминает их с Хеленой последний разговор в Мэне и свою идею о том, что нужно найти Слейда.

Не отвлекайся. Если судить по предыдущим временным линиям, у тебя совсем немного времени до того, как на Нью-Йорк обрушится ад.

Стараясь не обращать внимания на окружающий хаос, Барри придвигает стул к столу и активизирует компьютер. Гугловский поиск по запросу «Маркус Слейд» выводит некролог из «Сан-Франциско Кроникл», согласно которому Слейд умер от передозировки на Рождество.

Черт.

Следующий запрос «Чжи Ун Черковер» дает множество страниц. Черковеру принадлежит инвестиционная фирма под названием «Апекс венчур» в Верхнем Ист-Сайде. Барри фотографирует на телефон список контактов с сайта, хватает ключи и бросается к лестнице. Спускаясь по ступенькам, он набирает номер «Апекса».

«Линии перегружены, пожалуйста, попробуйте повторить вызов в другое время».

Пробежав через вестибюль первого этажа, он выскакивает на вечернее солнце, и, уже успев запыхаться, оказывается на 100-й Западной. На телефон приходит новое сообщение:

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!

«Угроза ракетного удара по ряду объектов на территории США! Все в укрытие! Это не учебная тревога!

Для полного текста сообщения нажмите здесь».

Господи!

Пусть основные воспоминания Барри относятся к этой временной линии, его личность охватывает сейчас, хоть и мимолетным взглядом, все прожитые им жизни. Увы, способность смотреть на мир с высоты множественных временных линий закончится одновременно с ударом боеголовок.

Неужели это все, что ему осталось? Все, что осталось всем вокруг? Полчаса бесконечного, раз за разом повторяющегося ужаса.

Все равно что ад.

В пятнадцати этажах над Барри, на другой стороне улицы, слышен звон бьющегося стекла. На тротуар дождем сыплются осколки, за ними летит стул, а следом – мужчина в деловом костюме. Он пробивает головой крышу машины, которая тут же включает пронзительную сирену противоугона.

Мимо Барри бегут люди.

По тротуару.

Прямо по улице.

Из небоскребов продолжают выбрасываться мужчины и женщины, вспомнившие, что значит погибнуть в ядерной атаке. Включаются сирены воздушной тревоги, люди, словно крысы, высыпают из окружающих зданий и устремляются в подземные парковки в поисках укрытия.

Барри прыгает в машину, заводит мотор. «Апекс» находится в Верхнем Ист-Сайде, это сразу за парком, в каких-то шести кварталах отсюда. Он выезжает на улицу, но сквозь плотные людские толпы получается лишь ползти. Непрерывно давя на клаксон, Барри выезжает наконец на Коламбус-авеню, но там если и легче, то лишь чуть-чуть.

Он едет по встречной, сворачивает в первый же проулок, в темный коридор между небоскребами, где наконец ускоряется. Врубив мигалку и сирену, он протискивается еще через две улицы, забитые панически мечущимися людьми. И, разгоняя «Краун-Викторию» прямо по пешеходной дорожке Центрального парка, снова набирает «Апекс».

На сей раз в трубке звучит гудок.

Ответь, ответь, ну ответь же.

Еще гудок.

Еще.

Впереди на дорожке слишком много людей, Барри съезжает на Северную лужайку, катит прямо через бейсбольное поле, где сам когда-то играл.

– Алло?

Он жмет на тормоза, остановив машину посередине бейсбольной площадки, и переключает телефон на громкую связь.

– Кто это говорит?

– Чжи Ун Черковер. Это Барри?

– Почему вы так решили?

– Я ждал вашего звонка.

В последнюю встречу с Чжи Уном Барри и Хелена застрелили его в лаборатории Слейда, когда он, голый, бросился за оружием.

– Где вы сейчас? – спрашивает Барри.

– У себя в офисе на тринадцатом этаже. Смотрю на город. Готовлюсь еще раз умереть вместе со всеми. Это же ваших с Хеленой рук дело?

– Мы пытаемся это прекратить. Я хотел отыскать Слейда…

– Он умер в прошлом году.

– Я знаю. Поэтому спрашиваю вас – когда мы с Хеленой захватили Слейда в отеле, он намекнул, что есть способ предотвратить мертвые воспоминания. Для этого надо путешествовать как-то по-другому. Другой способ использования кресла.

Долгая пауза на том конце.

– Это был тот раз, когда вы меня убили?

– Да.

– Я не знаю, что было после того…

– Послушайте, у нас нет времени. Если вы располагаете информацией, сообщите ее мне. Мы с Хеленой находимся в тридцатитрехлетнем цикле, пытаясь найти способ стереть то знание, которым обладает о кресле весь мир. Пока что нам не удалось, потому-то апокалипсис и повторяется раз за разом. И будет повторяться, если не…

– Я могу сказать лишь одно, и это все, что я знаю. Маркус действительно полагал – временную линию можно перезапустить, чтобы никаких мертвых воспоминаний не было. Он говорил, что сам однажды это сделал.

– Каким образом?

– Понятия не имею. Послушайте, я должен позвонить родителям. Если можете, постарайтесь все исправить, прошу вас. Это – сущий ад.

Чжи Ун кладет трубку. Барри бросает телефон на пассажирское сиденье и выбирается из машины. Садится на траву, кладет руки на колени. Руки трясутся. Как и все его тело.

На следующей временной линии он не вспомнит сегодняшнего разговора с Чжи Уном до 16 апреля 2019 года. Если следующая временная линия вообще будет.

На лужайку рядом с Барри садится птица и, застыв, смотрит на него.

Над периметром парка высятся здания Верхнего Ист-Сайда, шум города значительно громче обычного – выстрелы, вопли, сирены ПВО, сирены пожарных, полиции, «Скорой помощи», все смешивается в какофоническую сюиту.

Его посещает мысль.

Малоприятная.

Что, если Хелена не пережила четыре года между восемьдесят шестым и девяностым, когда должна была отыскать его в Портленде? Неужели судьба всего мира может зависеть от того, что один-единственный человек случайно не попадет под автобус?

Или она решила не продолжать? Просто прожить свою жизнь, не строя кресла, и позволить миру самоуничтожиться? Винить ее трудно, однако это значит, что следующий сдвиг реальности исполнит, согласно собственным планам, кто-то другой. Или, если самоуничтожение окажется слишком успешным, никто уже не исполнит.

Здания вокруг Барри, лужайка и деревья вспыхивают ярчайшим белым светом – даже ярче, чем в Денвере.

Звука нет.

Свет уже угасает, вместо него со стороны Верхнего Ист-Сайда в его сторону обрушивается огонь, жар невыносим, но длится всего каких-то полсекунды, потом нервные окончания на лице Барри попросту выгорают.

Он видит, как люди бросаются прочь через лужайку, надеясь опередить надвигающуюся смерть. И уже готов встретить несущуюся через Центральный парк бушующую стену пламени, однако ударная волна приходит раньше, швырнув его над лужайкой с невообразимой скоростью, которая, впрочем, начинает замедляться.

Он летит медленней.

Еще медленней.

Не только он.

Все вокруг.

Барри все еще в сознании, когда время в этой линии замирает, оставив его висеть в нескольких этажах над землей среди поднятого ударной волной мусора – кусков стекла и металла, полицейской машины, людей без лиц. Огненная стена остановилась за четверть мили от него, покрыв лишь половину Северной лужайки, окружающие здания застыли, не до конца испарившись – стекло, мебель, прочее содержимое, люди, вообще все, не считая полуоплавившихся каркасов, – разлетается во все стороны, словно кто-то чихнул, а поднимающееся над Нью-Йорком от эпицентра взрыва гигантское грибовидное облако успело взобраться лишь на милю.

Мир начинает выцветать, и пока Барри смотрит, как из застывшей действительности вытекает время, в его голове вспыхивают вопросы…

Если материю невозможно ни создать, ни уничтожить, куда она девается, когда временная линия прекращает существование? Что произошло с материей оставшихся в их прошлом мертвых временных линий? Быть может, они существуют сейчас в безвременье иных, недоступных нам измерений? И что это вообще такое – материя без времени? Без существования во времени? Чем она может быть?

Последнее, что Барри понимает, прежде чем его сознание оказывается выброшенным из умирающей действительности – замедление времени говорит о том, что Хелена, должно быть, жива, вернее, умирает сейчас в капсуле, чтобы уничтожить эту временную линию и начать другую.

В нем вспыхивает радость – выходит, Хелена дожила до нынешнего дня, а значит, есть надежда, что в следующей действительности они, пусть и на краткий миг, снова будут вместе.

* * *

Барри лежит в кровати в прохладной полутьме. Слышно, как за открытым окном накрапывает дождик. Он смотрит на часы у себя на руке – полдесятого ночи по западноевропейскому. На Манхэттене на пять часов меньше.

Барри переводит взгляд на ту, на ком женат уже двадцать четыре года – она читает в постели рядом с ним.

– Полдесятого, – говорит он.

В прошлой жизни она залезла в депривационную капсулу около 4.35 дня по восточноамериканскому времени, а это значит, что пятый юбилей 16 апреля 2019 года уже совсем близко.

Пока что Барри смотрит на все как человек, проживший единственную жизнь. Вот эту. В которую Хелена вломилась в портлендском баре, когда ему был двадцать один год, и с тех пор они не расставались. Разумеется, он все знает про их четыре предыдущие совместные жизни. Их работу. Их любовь. Про то, как все кончается всякий раз смертью Хелены в депривационной капсуле 16 апреля 2019 года, когда мир вспоминает про существование кресла памяти и про весь тот ужас, который оно с собой принесло. Предыдущую временную линию они прожили отдельно друг от друга. Хелена осталась неподалеку от родителей в Боулдере, самостоятельно построила кресло и использовала его, чтобы облегчить своей матери жизнь, когда у той начался Альцгеймер. Однако она совершенно не продвинулась в том, чтобы предотвратить появление мертвых воспоминаний, которые, как она ручалась, должны были на него вот-вот нахлынуть. Хелена не знает, что́ в той жизни делал Барри, да и сам он тоже не знает. Пока что. А в этой жизни они продолжили свои попытки понять, как мозг воспринимает мертвые воспоминания, и еще глубже зарылись в физику элементарных частиц в ее аспектах, касающихся кресла. У них даже есть знакомства в ЦЕРНе – они рассчитывают этим воспользоваться в следующей временной линии.

И однако реальность такова, что им, как и в предыдущих циклах, не удалось существенно продвинуться к тому, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. Их только двое, а задача перед ними стоит очень сложная. Быть может, и непосильная.

Хелена закрывает книгу и смотрит на Барри. Шум, с которым дождь барабанит по черепичной крыше их особняка семнадцатого века, он, вероятно, любит больше всего на свете.

– Боюсь, когда к тебе вернутся воспоминания о предыдущей временной линии, ты почувствуешь, что я тебя бросила, – произносит она. – Что я тебя предала. Я провела ту временную линию без тебя, но не потому, что тебя не люблю или в тебе не нуждаюсь. Надеюсь, ты меня сейчас услышишь. Я просто хотела, чтобы ты прожил жизнь, не омраченную знанием о надвигающемся конце света, и я надеюсь, что жизнь эта была счастливой. Надеюсь, ты сумел найти любовь. Я – не сумела. Я каждый день скучала по тебе. Мне каждый день тебя не хватало. Я была более одинокой, чем когда-либо за все свои многочисленные жизни.

– Уверен – ты поступила именно так, как было нужно. И я знаю, что тебе неизмеримо тяжелей, чем мне.

Барри смотрит на часы. Цифры как раз сменились с 9.34 на 9.35.

Хелена рассказала ему, что случится. Головная боль, временная потеря сознания и самоощущения. И что мир почти сразу же начнет рушиться. Однако где-то в глубине души Барри все еще не может поверить. Не то чтобы он не доверяет Хелене. Просто невозможно вообразить, что мирские заботы способны настичь их даже здесь.

Он чувствует укол боли в черепе. Резкой, ослепительной.

Он смотрит на жену:

– Похоже, начинается.

* * *

К полуночи он уже Барри, проживший множество жизней, хотя самая недавняя, в Нью-Йорке, странным образом возвращается последней. Возможно, оттого что воспоминаний сделалось слишком много, они проявляются медленней, чем в предыдущие юбилейные даты.

В какой-то момент за маленьким столиком на кухне Барри не может удержать слез радости – Хелена вернулась! – и она садится к нему на колени, покрывает поцелуями лицо, гладит волосы, просит прощения и уверяет, что больше никогда его не оставит.

– Черт! – восклицает Барри. – Совсем забыл!

– Что?

Он поднимает взгляд на Хелену:

– Я был прав. Из апокалиптического цикла есть выход. Слейд знал, как предотвратить ложные воспоминания.

– О чем ты говоришь?

– В последние минуты предыдущей временной линии я пытался отыскать Слейда. Он умер еще перед Рождеством, но я говорил с Чжи Уном. Он сказал, что Слейд однажды вернулся назад и начал временную линию, но в юбилейную дату мертвые воспоминания не вернулись.

– Господи! Но как?

– Чжи Ун сам не знал. Он бросил трубку, а потом настал конец света.

Негромко свистит чайник. Хелена идет к плите и снимает его с огня, потом заливает кипятком ситечки с заваркой.

– В следующей жизни я не буду об этом помнить до самого юбилея, – говорит Барри. – Знание должна сохранить ты.

– Я постараюсь.

Оба так и не засыпают в эту ночь, а включить новости отваживаются лишь утром. Они еще ни разу не позволяли временной линии длиться столь долго по достижении юбилейной даты. Похоже, ядерные арсеналы на планете полностью израсходованы, поражены оказались все крупные города США, России и Китая. Удар был нанесен и по городским агломерациям союзников Америки, включая Лондон, Париж, Берлин и Мадрид. Ближайшей к Хелене и Барри целью оказался Глазго в ста восьмидесяти милях к югу. Но они пока в безопасности. Воздушные потоки унесли радиоактивные осадки в сторону Скандинавии.

* * *

На рассвете они идут через двор – Хелене пора в депривационную капсулу. Особняк они купили пятнадцать лет назад и отремонтировали целиком, до последнего закутка. Зданию больше трехсот лет, с окружающих его полей открывается вид на Северное море – ближе, миновав полуостров, оно делается заливом Кромарти-Фирт. С противоположной стороны высятся пики северного шотландского высокогорья.

Целую ночь шел дождь, все вокруг пропитано влагой.

Солнце еще не поднялось из-за моря, но небо уже светлое. Несмотря на ужасы, о которых Барри и Хелена узнали из новостей, все вокруг поразительным образом выглядит совершенно естественно. Наблюдающие за ними с пастбища овцы. Стылая тишина. Запах мокрой земли. Мох на каменных стенах. Звуки их шагов по гравию дорожки.

Остановившись у входа в гостевой домик, где они разместили лабораторию, оба оборачиваются и смотрят на свой дом, в который вложили столько души и который больше никогда не увидят. Из всех мест, где им довелось пожить вместе в различных жизнях, это Барри полюбил больше всего.

– Действуем как запланировали, так? – уточняет он.

– Да.

– Я спущусь с тобой.

– Не нужно, лучше пройдись по полю, пока еще не поздно. Я знаю, как ты любишь этот вид.

– Ты уверена?

– Уверена. В этой жизни я хочу с тобой расстаться именно так.

Она целует его.

Он стирает слезы с ее лица.

* * *

В следующей жизни Барри вместе с Хеленой идет к деревянной конюшне. Ночной воздух упоителен, окружающие долину холмы сияют под звездами.

– Еще не началось? – спрашивает Хелена.

– Нет.

Они открывают дверь, входят внутрь через хранилище для упряжи и идут по проходу между пустыми стойлами, уже более десяти лет не знавшими лошадей. Вход скрывается за отодвигающимися стенными панелями. Хелена набирает код, и они спускаются по спиральной лестнице в звукоизолированный подвал.

Две стены у тюремной камеры – бетонные, две другие – из сверхпрочного стекла с вентиляционными отверстиями. Внутри – унитаз, душ, столик и койка, на которой валяется Маркус Слейд.

Он закрывает книгу, садится и смотрит на своих тюремщиков.

В этой временной линии они поселились на ранчо в округе Марин в получасе езды на север от Сан-Франциско, чтобы быть поближе к Слейду. Они похитили его прежде, чем он вкатил себе лишнюю дозу перед Рождеством, и вывезли сюда. Оклемавшись, Слейд обнаружил себя в камере под конюшней, откуда с тех пор ни разу не выходил.

Барри ставит стул поближе к стеклянной стене и садится.

Хелена ходит вдоль стены.

Слейд смотрит на них.

Они не объяснили ему, зачем похитили. Не рассказали про кресло и про предыдущие временные линии. Вообще ничего не сказали.

Слейд встает с койки и подходит к стеклу. На нем тренировочные штаны, рубашки нет. Борода растрепана, немытые волосы свалялись, в глазах – страх и злоба.

Глядя на него сквозь стекло, Барри чувствует укол жалости, даже несмотря на то, что́ этот человек натворил в других временных линиях. Он понятия не имеет, почему его здесь держат. Барри и Хелена неоднократно уверяли, что не намерены причинить ему никакого зла, вот только вряд ли это могло прозвучать достаточно убедительно. Откровенно говоря, Барри и самому крайне неуютно оттого, что они так поступают. Однако, поскольку Хелена может предсказывать будущее и построила кресло, способное творить невероятные вещи, Барри ей безоговорочно доверяет во всем. Даже когда она сказала ему, что им нужно похитить человека по имени Маркус Слейд, прежде чем тот загнется от передозировки в своей квартирке в прибрежном районе Сан-Франциско.

– Ну и что? – спрашивает Слейд. – Решили наконец мне рассказать, зачем вот это все?

– Еще чуть-чуть, – говорит Хелена, – и ты сам все будешь знать.

– Да какого хрена…

Из носа у Слейда появляется струйка крови. Он отшатывается, хватается за виски, черты его лица искажены болью – и такой же мучительной пульсирующей болью взрывается голова Барри, так что он складывается пополам на своем стуле.

Юбилейная дата наступила, на обоих навалились предыдущие временные линии, и ни тот, ни другой не могут сдержать стона.

* * *

Слейд сидит на койке. Страх из его глаз исчез, изменилась даже поза – теперь все в ней говорит о внутренней уверенности, которой раньше не было.

Он улыбается, кивает сам себе.

– Барри, – говорит он. – Привет, Хелена, давно не виделись.

У Барри кружится голова. Одно дело – слышать рассказы о предыдущих временных линиях, совсем другое – вспомнить в подробностях свою мертвую дочь и то, как мир раз за разом уничтожает сам себя. Или как тебя убила ударная волна в Центральном парке. Последнюю временную линию он еще не вспомнил. Хелена рассказывала, что они жили в Шотландии и что там его, собственно, и посетила идея сделать то, чем они сейчас занимаются, однако воспоминания возвращаются медленно, словно поступающее из капельницы лекарство.

Барри поднимает взгляд на Слейда и спрашивает:

– Отель в Манхэттене вспомнил?

– Еще бы.

– А тот день, когда тебя там убили? Помнишь, что сказал Хелене перед этим?

– Напомни-ка.

– Ты сказал, что можно убрать мертвые воспоминания из предыдущих временных линий – если только Хелена сумеет пройти той же дорогой, что и ты.

– Ага, – снова улыбается Слейд. – Выходит, вы построили собственное кресло.

– После того как тебя убили в отеле, – вмешивается в разговор Хелена, – оборудование досталось людям из DARPA. Сперва все у них было под контролем, однако шесть временных линий назад, 16 апреля 2019 года, обнаружилась утечка. Выяснилось, что кресла памяти построены по всему миру. На «Викиликс» появились чертежи. Реальность стала непрерывно сдвигаться. Я отправилась на тридцать три года назад, рассчитывая найти способ остановить мертвые воспоминания. Но они всякий раз возвращаются. Мир вспоминает про кресло, что бы мы ни делали.

– Значит, вы ищете способ выйти из цикла? Перезагрузиться?

– Да.

– Зачем?

– Потому что произошло именно то, о чем я тебя предупреждала. Ящик Пандоры распахнулся. И я не знаю, как его снова закрыть.

Слейд отправляется к раковине, плещет водой себе в лицо. Снова подходит к стеклу.

– Как нам остановить мертвые воспоминания? – настаивает она.

– В одной временной линии вы меня подставили под пули. В другой – похитили. Позвольте поинтересоваться, с чего я должен вам помогать?

– Может, потому, что в тебе осталось хоть что-то человеческое?

– Человечество заслужило свой шанс вырваться из оков времени. Шанс на истинный прогресс. Дело всей твоей жизни – кресло. Моей – подарить его людям.

Барри чувствует, как внутри закипает гнев.

– Послушай меня, Маркус, – говорит он. – Никакого прогресса не происходит. Прямо сейчас мир вспоминает про кресло памяти, а за мертвыми воспоминаниями последует ядерный апокалипсис.

– Почему бы это?

– Потому что противник думает, что США меняют историю.

– Это по-твоему, – возражает Слейд. – А по-моему, ты мне просто мозги компостируешь.

Барри встает и тоже шагает к стеклу.

– Я видел слишком много ужасов, их на тысячу жизней хватит. Нас с Хеленой чуть не убило ракетной атакой в Денвере. Я наблюдал, как взлетает на воздух Нью-Йорк. Сотни миллионов человек только что ясно вспомнили, как четырежды погибли от ядерной бомбардировки.

Хелена показывает Барри телефон:

– Пришло предупреждение об атаке. Я иду в лабораторию.

– Обожди минутку, – просит Барри.

– Мы слишком близко от Сан-Франциско. Мы это уже обсуждали.

Барри яростно смотрит на Слейда сквозь стекло:

– Что это за особая дорога?

Слейд отходит и садится на койку.

– Я семьдесят лет прожил ради этого вопроса, а ты вместо ответа будешь в пол таращиться? – рычит Барри.

Хелена мягко кладет ладонь ему на плечо.

– Мне нужно идти.

– Подожди.

– Я не могу. И ты это знаешь. Я люблю тебя. Увидимся в следующий раз, продолжим работать над кротовыми норами. Что нам еще остается?

Барри оборачивается, чтобы ее поцеловать. Потом Хелена убегает, ее торопливые шаги цокают по металлу спиральной лестницы.

В подвале теперь только Барри и Слейд. Барри достает телефон и показывает Слейду сообщение о воздушной тревоге, о ракетной атаке на множественные цели в Соединенных Штатах.

Слейд ухмыляется:

– Я ж говорил – ты меня убил, похитил и сейчас, надо полагать, нагло врешь прямо в глаза.

– Это правда. Я клянусь!

– Докажи, что это не фальшивое сообщение, которое ты сам себе послал. Я хочу видеть все своими глазами – или пошел в задницу.

– Времени нет.

– Я никуда не тороплюсь.

Барри шагает к стеклянной двери, достает ключи и отпирает замок.

– Что? – удивляется Слейд. – Думаешь выбить из меня ответ?

Барри действительно с огромным удовольствием расколотил бы ему сейчас башку об стену.

– Идем, – говорит он.

– Куда?

– Посмотрим на конец света вместе.

Они поднимаются по лестнице, идут между стойлами, выходят из конюшни и шагают по высокой траве к вершине холма, пока не оказываются высоко над ранчо. Взошла луна, местность вокруг хорошо видна. В нескольких милях к западу лунный свет переливается на волнах Тихого океана. На юге мерцают огни Сан-Франциско.

Какое-то время они молча сидят на траве, потом Барри спрашивает:

– Зачем ты убил Хелену в первой временной линии?

Слейд вздыхает.

– Я был никем. И ничем. Брел по жизни, словно лунатик. И тут передо мной открывается… дар. Возможность прожить все заново. Думай обо мне что хочешь, но я все же поделился креслом с другими.

Над «Золотыми воротами» расцветает шар ослепительно-белого света, озарив небо и море сильнее, чем в ярчайший полдень. Барри инстинктивно отводит взгляд. Когда он снова смотрит в ту сторону, видно, как ударная волна распространяется по заливу к центру города.

Когда над Пало-Альто взрывается вторая боеголовка, Барри переводит взгляд на Слейда:

– Как по-твоему, сколько людей умерло в этой вспышке за долю секунды? И сколько еще умрет в муках от радиации в ближайшие несколько часов, если Хелена не оборвет временную линию? В Сан-Франциско сейчас то же самое, что и по всей Америке. И в городах наших союзников. А мы в ответ шарахнули всем арсеналом по России и Китаю. Вот к чему привели твои величественные мечты! И это происходит в пятый раз. А ты, зная, что вся эта кровь на твоих руках, так и будешь тут сидеть? Маркус, ты вовсе не дал человечеству прогресс, ты нас на муки обрек! У человечества после этого нет будущего!

Слейд без какого-либо выражения на лице смотрит, как в небеса вздымаются, подобно гигантским факелам, два огненных столба. Освещение в Сан-Франциско, Окленде и Сан-Хосе погасло, но сами города тлеют, словно угли разбросанного костра.

До них доходит звуковая волна от первого взрыва, она подобна грому пушечного выстрела, отдающемуся эхом в холмах. Земля под ногами вздрагивает.

Слейд потирает свои голые предплечья.

– Вам нужно вернуться в самое начало.

– Мы уже пытались. И не один раз. Хелена возвращается в тысяча девятьсот восемьдесят шестой…

– Вы мыслите линейно. Нужно в начало не этой временной линии возвращаться. И не предыдущих пяти или там шести. А туда, откуда все началось – в первоначальную линию.

– Она осталась только в мертвых воспоминаниях.

– Именно. Нужно туда вернуться и все перезапустить. Это единственный способ сделать так, чтобы люди ничего не вспомнили.

– Но мертвое воспоминание нельзя записать!

– А вы пробовали?

– Нет.

– Действительно, это так сложно, что сложней и не придумаешь. Скорее всего ничего не получится, что означает смерть. Но возможность существует.

– Откуда ты знаешь?

– Хелена нашла этот способ – у меня на платформе.

– Врешь. Если бы она его нашла…

Слейд смеется:

– Тормозишь, Барри. Я-то откуда, по-твоему, знаю, что способ действительно работает? Потому что сам им воспользовался, как только мы его нашли. Вернулся в мертвое воспоминание и перезапустил временную линию, прежде чем Хелена сама сообразила. – Он щелкает пальцами. – Бабах – и стер ее память об этом открытии. Ее и всех остальных.

– Зачем?

– Потому что любой, кто про это знает, мог бы поступить так, как ты сейчас предлагаешь. Мог бы отнять у меня кресло, сделать так, чтобы его вообще никогда не было. – Слейд смотрит Барри в глаза, в его зрачках отражается пламя пылающих городов. – Я был никем. Последним торчком. Профукал собственную жизнь. Кресло сделало меня особенным. Дало шанс изменить весь ход истории. Такими вещами рисковать не станешь. – Он качает головой, улыбается. – И потом, в этом, согласись, есть определенная элегантность. Воспользоваться открытием, чтобы его же и стереть.

– И откуда именно все началось?

– В первоначальной временной линии я убил Хелену пятого ноября две тысячи восемнадцатого года. Вернитесь как можно ближе к тому дню и… остановите меня.

– Но как мы…

Очередная вспышка, озарившая все море, – в нескольких сотнях миль к югу.

– Двигай, – торопит Слейд. – Если ты не доберешься до Хелены прежде, чем она умрет в капсуле, ты обо всем этом не вспомнишь до следующего…

Барри уже несется вниз по холму к дому, одновременно выковыривая из кармана телефон, спотыкается и падает, снова вскакивает, успевает набрать номер. Дальше он бежит к сияющему огнями дому, держа телефон рядом с ухом.

Гудок.

Гудок.

Приходит звук от второго взрыва.

Телефон все еще звонит.

Переключается на автоответчик.

Он швыряет его наземь. Холм уже кончился, дом прямо перед ним, едкий пот застилает глаза.

– Хелена! Подожди! – вопит Барри.

Их дом – большой загородный особняк, выстроенный рядом с вьющейся по дну долины речкой. Барри взбегает по крыльцу, врывается в дверь и, не переставая выкрикивать имя Хелены, несется через гостиную, опрокинув столик рядом с креслом – стакан с водой вдребезги разбивается о кафельный пол. В восточное крыло, мимо главной спальни, в самый конец коридора – там стоит распахнутой сейфовая дверь лаборатории.

– Хелена, стой!

По лестнице он слетает вниз, в подземную лабораторию, где находятся кресло и депривационная капсула. У них есть ответ. Или, во всяком случае, что-то, что они могли бы попробовать сейчас, а не через тридцать три года. По лицу Слейда, освещенному пламенем ядерных пожаров, было ясно, что он не лжет. Он внезапно осознал, что натворил. Сколько страданий принес.

Барри уже в лаборатории. Хелены не видно – значит, она в депривационной капсуле. То же самое подтверждают и экраны терминала, на одном мигает красная надпись: «ЗАФИКСИРОВАН ВЫБРОС ДМТ».

Барри кидается к капсуле, дергает люк, чтобы его открыть…

Мир останавливается.

Лаборатория начинает выцветать.

Внутри Барри надрывается от вопля – это надо остановить, у него есть ответ!

Но он не может ни крикнуть, ни пошевелиться.

Хелена умерла, а вместе с ней и временная линия.

* * *

Барри осознает, что лежит на боку в полной темноте.

Когда он садится, его движение приводит в действие панель ламп над головой, она сперва тускло, потом все ярче заполняет теплым светом небольшую комнату без окон – кровать, шкаф, тумбочка.

Барри сбрасывает одеяло и выбирается из кровати, его слегка пошатывает.

За дверью – стерильный коридор. Через пятнадцать метров он упирается в основной проход, пошире, куда выходят еще три коридора, а с противоположной стороны прохода открывается вид на жилое пространство этажом ниже. Барри видит просторную кухню. Столы для бильярда и настольного тенниса.

И большой работающий телевизор, картинка – женское лицо – на паузе. Лицо ему смутно знакомо, но имени он не помнит. Вся его жизнь словно бы спряталась в норку, и он никак не может ее ухватить и вытянуть наружу.

– Эй, кто-нибудь!

Голос эхом отдается от стен.

Ответа нет.

Барри идет через основной проход, минует табличку, прикрепленную к стене рядом со следующим коридором. «Крыло 2 – Уровень 2 – Лаборатория». И еще одну. «Крыло 1 – Уровень 2 – Кабинеты». Спускается по лестнице, выходит на главный уровень.

Перед ним – вестибюль с небольшим уклоном, с каждым шагом по нему делается все холодней. Вестибюль заканчивается дверью вида столь сложного, что она могла бы служить люком космического корабля. Цифровая панель на стене рядом с выходом отображает в реальном времени погодные условия.

Ветер: северо-восточный, 56,2 миль/ч, 90,45 км/ч

Температура воздуха: -51,9oF, -46,6oC

Температура с учетом ветра: -106,9oF, -72,2oC

Влажность воздуха: 27 %

На ногах у Барри лишь носки, стоять на полу очень холодно, а ветер по ту сторону завывает словно басовитый призрак. Барри берется за рычаг на двери и, следуя табличке с графической инструкцией, с силой проворачивает его вниз против часовой стрелки. Это движение открывает несколько замков, теперь дверь готова провернуться на петлях.

Барри распахивает ее и получает прямо в лицо заряд ветра, холодного настолько, что температуры он даже не чувствует. Ощущение скорее такое, что ему ногтями сдирают кожу с лица. Он понимает, что волосы в ноздрях мгновенно замерзли, а при попытке вдохнуть чуть не давится – такая боль распространяется по дыхательным путям. Сквозь дверной проем он видит тропинку, уходящую от станции вниз по направлению к леднику, окружающий мир окутан мглой, в ней вихрятся снежные иглы, жалящие лицо, словно шрапнель.

Видимость отсюда не более четверти мили, но лунный свет позволяет разглядеть поблизости другие структуры. Комплект больших цилиндрических цистерн – предположительно водоочистные сооружения. Раскачивающаяся на ветру вышка – что-то вроде подъемного крана или, быть может, буровая установка. Сложенный на время бурана телескоп. И несколько гусеничных вездеходов всевозможных размеров.

Больше терпеть невмоготу. Ухватившись за дверь уже почти одеревеневшими пальцами, Барри захлопывает ее. Замки защелкиваются. Рев ветра вновь сменяется непрерывным призрачным воем.

Он идет по вестибюлю обратно внутрь станции, везде образцовые чистота и порядок, но, судя по всему, здесь никого нет. К лицу, успевшему чуть-чуть обморозиться, возвращается чувствительность, кожа начинает гореть.

Барри все еще ничего не помнит, и чувство затерянности во времени переполняет его тяжким экзистенциальным ужасом. Словно ты только что пробудился от кошмара, когда грань между сном и явью еще туманна, и пытаешься разговаривать с призраками. Он помнит лишь собственное имя, все остальное словно не в фокусе.

На диване перед телевизором лежат пустая коробка от диска и пульт. Барри садится и нажимает кнопку.

Женщина на экране сидит на том же самом месте, где он сейчас, ее плечи укутаны одеялом, на столике перед ней исходит паром чашка с чаем. Она улыбается в камеру и отводит с лица седую прядь, а сердце Барри вздрагивает.

«Как все странно, – женщина издает нервный смешок. – Ты должен увидеть эту запись шестнадцатого апреля две тысячи девятнадцатого года, в наш «любимый» день в истории. Твое сознание и воспоминания из предыдущей временной линии только что заняли свое место. Во всяком случае, должны были. С каждым циклом память возвращается к тебе все медленней и все непредсказуемей. Иногда выпадают целые жизни. Потому я и записала это видео – во-первых, хочу сказать тебе, чтобы ты не боялся, ведь ты, наверное, удивлен, что оказался на исследовательской станции в Антарктиде. И во-вторых, я хотела бы кое-что сказать тому Барри, который помнит все временные линии – но не тому, с которым я сейчас живу. Поэтому прошу тебя – если память еще не вернулась, нажми на паузу».

Барри останавливает видео.

Вокруг тихо. Только ветер ревет снаружи. Он идет на кухню, делает себе кофе, и грудную клетку вдруг сдавливает.

На горизонте еще одна буря. Эмоциональная.

Глухая болезненная пульсация в основании черепа. Внезапное кровотечение из носа.

Бар в Портленде.

Хелена.

Которая постепенно раскрывает ему правду о себе.

На рубеже тысячелетий они покупают заброшенную полярную станцию.

Завозят сюда кресло и сопутствующее оборудование – арендованный ими «Боинг-737» едва не разбился при посадке на ледовую полосу.

Вызывают команду физиков – очевидно, отобранных еще в предыдущих временных линиях, – находящихся в неведении относительно истинной цели исследований. Пробуривают сквозь лед скважину в полторы мили глубиной и опускают комплект высокочувствительных детекторов света более чем на милю ниже поверхности. Назначение сенсоров – фиксировать одни из самых загадочных элементарных частиц, нейтрино. Нейтрино не имеют заряда, почти не взаимодействуют с обычным веществом и, как правило, происходят из таких космических объектов, как сверхновые, ядра галактик и черные дыры (соответственно позволяя их обнаружить). Если нейтрино сталкивается с атомом земного вещества, образуется частица под названием мюон, которая движется быстрее скорости света в среде, и в результате лед излучает свет. Как раз световые волны, вызванные прохождением мюонов через лед, они и собрались искать.

Теория Барри, разработанная им в предыдущих временных линиях, утверждала, что если в момент перехода чьего-то сознания в более раннее воспоминание возникают и тут же исчезают микроскопические черные дыры и кротовые норы, детекторы смогут зафиксировать световые волны, порожденные мюонами, в свою очередь порожденными испускаемыми черными дырами нейтрино при столкновении с земными атомами.

Они ничего не добились.

Ничего не обнаружили.

Команда физиков отправилась по домам.

Шесть жизней истрачено на то, чтобы понять природу кресла памяти, и единственное, чего им каждый раз удавалось добиться, это оттягивать неизбежное.

Барри смотрит на экран, на застывшую посреди жеста Хелену.

К нему возвращаются мертвые воспоминания из предыдущих временных линий. Как они жили в Аризоне, в Денвере, на изрезанном побережье Мэна. Жизнь без Хелены в Нью-Йорке, жизнь с ней в Шотландии. Однако в памяти остались дыры. Барри припоминает, что последний раз они жили в Сан-Франциско, но не до конца – он совершенно ничего не помнит о тех днях, когда мир снова обо всем узнал.

Он нажимает на кнопку.

«Вспомнил? Вот и хорошо. Раз ты видишь эту запись, значит, меня уже нет».

У него текут слезы. Чувство очень странное. Барри из этой временной линии знает, что она мертва, одновременно с этим Барри из предыдущих временных линий сейчас впервые испытывают боль потери.

«Мне так жаль тебя, мой милый».

Он вспоминает тот день два месяца назад, когда Хелена умерла. К тому времени она стала совсем как ребенок, рассудок ее покинул. Ему приходилось ее кормить, одевать, купать. Но переносить такое было легче, чем время непосредственно перед тем, когда она еще могла понимать, в каком состоянии находится. В минуты просветления Хелена описывала все это как блуждание в лесу, похожем на сновидение – когда не осознаешь себя, не понимаешь, где и когда находишься. В иные же моменты она была совершенно уверена, что ей пятнадцать лет, что она живет в Боулдере вместе с родителями, и изо всех сил пыталась совместить это чувство себя, места и времени с незнакомой обстановкой. Она часто задавалась вопросом, чувствовала ли ее мать то же самое в свой последний год.

«Эта временная линия – пока рассудок не начал меня подводить – была лучшей из всех. За всю мою очень долгую жизнь. Помнишь нашу поездку, где мы наблюдали миграцию императорских пингвинов – кажется, когда мы первый раз были вместе? Помнишь, как мы влюбились тот континент? В то чувство, что, кроме нас, нет никого во всем мире? В каком-то смысле оно так и есть, правда? – Хелена смотрит куда-то в сторону от камеры. – Что? Ладно тебе ревновать. Настанет момент, и сам посмотришь. Когда ты будешь помнить все то время, что мы провели вместе, все сто сорок четыре года».

Она снова переводит взгляд на камеру.

«Я должна сказать тебе, Барри, что без тебя никогда бы столько не протянула. Не смогла бы раз за разом повторять попытки остановить неизбежное. Но, как ты и сам знаешь, я утратила способность записывать воспоминания. Подобно Слейду, я слишком много раз использовала кресло. Так что в прошлое мне уже не возвратиться. И даже если вернешься ты, в то время, когда мое сознание было еще юным и не растраченным на перемещения, нет никакой гарантии, что ты убедишь меня построить кресло. Да и зачем? Мы все перепробовали. Физику, фармакологию, нейрологию. Мы даже со Слейдом пытались договориться. Пора признать поражение и позволить человечеству себя уничтожить, раз уж ему этого так хочется».

Барри видит себя – он входит в кадр и садится рядом с Хеленой. Гладит ее по руке. Она порывисто обнимает его, прячет голову у него на груди. Сюрреалистическое ощущение – теперь и он вспомнил тот день, когда она решила записать сообщение для того Барри, к которому однажды вернется вся память целиком.

«До Судного дня нам осталось четыре года».

«Четыре года, пять месяцев и восемь дней, – уточняет Барри-на-экране. – Но какая теперь разница?»

«Мы проведем эти годы вместе. Сейчас ты уже знаешь обо всем. Надеюсь, что это были чудесные годы».

Так и есть.

Пока Хелена совсем не утратила рассудок, у них было два замечательных года, свободных от тяжкой ноши – попыток не дать человечеству вспомнить. Они жили просто и скромно. Выходили на ледник, чтобы полюбоваться южным сиянием. Играли в игры, смотрели фильмы, занимались готовкой – здесь, на первом этаже. Время от времени выбирались на Южный остров Новой Зеландии или в Патагонию. Просто были вместе. Тысяча коротких мгновений – но ради них стоит жить.

Хелена права. Для него это тоже были лучшие годы всех его жизней.

«Странное чувство, – говорит она. – Ты смотришь все это сейчас, предполагается что четыре года спустя, хотя я уверена – ты будешь смотреть и раньше, просто чтобы видеть меня и слышать мой голос после того, как я умру».

Она снова права. Он уже смотрел.

«Но я сейчас чувствую себя столь же настоящей, как и ты, смотрящий запись. Эта настоящесть – она одинаково настоящая? И что ее делает такой – наше сознание? Я могу представить, как ты сидишь перед экраном четыре года спустя, хоть ты и рядом со мной прямо сейчас. Мне кажется, я могу протянуть руку через камеру, чтобы тебя коснуться. Вот бы так было на самом деле. Я пережила больше двухсот лет и в конце концов пришла к выводу, что Слейд прав. То, как мы воспринимаем реальность и время, от одного мгновения к другому – лишь результат нашей эволюции. То различие, которое мы проводим между прошлым, настоящим и будущим. Но мы достаточно разумны, чтобы осознавать, что это иллюзия, пусть мы в ней и живем. Поэтому в такие минуты, как сейчас – когда я воображаю, как ты сидишь там, где сейчас сижу я, как ты слушаешь меня, как ты любишь меня, как тебе меня не хватает, – нам так тяжко. Поскольку я заперта в своем мгновении, а ты – в своем».

Барри утирает слезы, на него навалилась вся эмоциональная тяжесть последних двух лет вместе с Хеленой и двух месяцев без нее. Он дождался этого седьмого юбилея временной линии лишь для того, чтобы понять, каково это – быть личностью со многими прошлыми жизнями. Понять себя целиком. Одно дело, когда тебе рассказывают, что у тебя была дочь. И совсем другое – помнить ее смех. Как ты впервые взял ее на руки. Все эти моменты в их совокупности оказались почти неподъемной ношей.

«Не возвращайся за мной, Барри».

Он уже вернулся. В то утро, когда он, проснувшись, обнаружил ее мертвой рядом с собой, он воспользовался креслом, чтобы вернуться на месяц назад и побыть с ней еще немного. Когда она снова умерла, он вернулся еще раз. И еще. Он десять раз убил себя в капсуле, пытаясь отогнать прочь молчание и одиночество своей жизни здесь без нее.

«Он ушел из этого странного мира чуть раньше меня, – цитирует Хелена. – Это ничего не значит. Для нас, тех, кто верит в физику, разница между прошлым, настоящим и будущим – лишь иллюзия, за которую мы упрямо держимся. Эти слова Эйнштейн сказал о своем друге Мишеле Бессо. Трогательно, согласись? И мне кажется, он был прав».

Барри на экране плачет.

Барри перед экраном плачет.

«Мне так хочется сказать: я не жалею, что случайно построила уничтожившее мир кресло, потому что иначе в моей жизни не появился бы ты. Но это, наверное, все же не слишком красиво. Если ты очнешься шестнадцатого апреля две тысячи девятнадцатого и вдруг обнаружишь, что человечество ничего не вспомнило и не самоуничтожилось, я хочу, чтобы ты прожил замечательную жизнь – уже без меня. Постарайся найти свое счастье. Со мной ты его нашел – значит, сможешь найти еще раз. Если же человечество вспомнит – мы сделали все, что смогли, и если тебе сейчас одиноко, Барри, помни – я с тобой. Может быть, не в твоем нынешнем мгновении. Но в моем. В моем сердце».

Она целует Барри рядом с собой, посылает воздушный поцелуй в камеру.

Экран темнеет.

Барри переключается на новости, в течение пяти секунд смотрит, как ошалевший ведущий «Би-би-си» сообщает, что по США ударили несколько тысяч ядерных боеголовок, и выключает телевизор.

* * *

Он идет через вестибюль к двери, защищающей его от убийственного холода.

С ним сейчас старинное воспоминание о Джулии. В нем она молода, как и он сам. Меган тоже с ними, они в кемпинге рядом с озером высоко в Адирондакских горах. Воспоминание кажется почти живым. Запах сосен. Голос его дочери. И однако боль от него заволокла сердце, словно черная туча.

В последнее время Барри много читал великих философов и физиков. От Платона до Аристотеля. От абсолютного времени Ньютона до относительности Эйнштейна. Из какофонического моря теорий и философий скалой выступала единственная истина – никто и понятия не имеет, о чем говорит. Блаженный Августин все прекрасно сформулировал еще в четвертом веке: «Что же есть время? Если никто меня не спрашивает, я прекрасно знаю что. Если спросят, я не знаю, что ответить спрашивающему».

В какие-то дни время кажется текущей сквозь него рекой. В другие – что он лишь скользит по ее поверхности. Иногда представляется, что все уже случилось, и он просто узнает об этом по капле, мгновение за мгновением, что сознание его подобно игле в бороздках пластинки, уже записанной – с начала и до самого конца. Что все наши решения, наши судьбы предопределены с первым нашим вдохом.

Барри читает данные на панели.

Ветер: безветренно

Температура воздуха: -83,9oF, -64,4oC

Температура с учетом ветра: -83,9oF, -64,4oC

Влажность воздуха: 14 %

Однако в такие ночи, когда сознание беспокойно, а сны полны призраков, время кажется вторичным по сравнению с главным движителем всего – памятью. Возможно, фундаментальной является именно память, а время рождается уже из нее.

Вызванная воспоминанием боль ушла, но Барри не жалеет, что оно его посетило. Он прожил достаточно долго, чтобы понимать – боль означает, что много лет назад, в мертвой временной линии, в этот момент все было замечательно.

* * *

Который час, неважно. Ночь продлится еще полгода.

Ветер стих, температура упала ниже минус шестидесяти, при которых замерзают ресницы. До исследовательской станции отсюда около полумили, в огромной полярной пустыне она – единственное пятнышко созданного человеком света. О пейзаже говорить не приходится. Барри сидит посреди плоской белой равнины из выветренного льда, простирающейся во все стороны до самого горизонта.

Кажется невозможным, что пока он сидит здесь в одиночестве посреди неподвижности, остальной мир рассыпается на части. И еще невозможней, что все это из-за кресла, случайно изобретенного женщиной, которую он любит.

Она похоронена во льду совсем рядом, на глубине четырех футов, в гробу, который Барри сколотил из найденных в мастерской сосновых обрезков. Небольшую табличку он сделал из самого лучшего куска дуба, который сумел отыскать, и вырезал на нем надпись – в последние два месяца это было его основным занятием.

Хелена Грей Смит

Родилась в Боулдере, штат Колорадо 13 октября 1970 г.

Умерла в Восточной Антарктиде 14 февраля 2019 г.

Храбрая, прекрасная, гениальная

Возлюбленная Барри Саттона

Спасительница Барри Саттона

Он окидывает взглядом ледник.

Ни ветерка.

Ничто не движется.

Полностью замерзший мир.

Словно бы вне времени.

Небо прорезают метеоры, а над горизонтом только что поднялось южное сияние – мерцающая зелено-желтая лента.

Барри заглядывает в яму рядом с могилой Хелены. Вдыхает морозный воздух, переносит ногу через край и осторожно опускается ниже уровня равнины. Плечами он касается стен ямы, между его могилой и могилой Хелены пробито отверстие – можно вытянуть руку и потрогать сосновый гроб.

Так хорошо снова быть рядом с ней. С тем, что когда-то ею было.

Прямоугольник могилы обрамляет ночное небо. Смотреть в космос из Антарктиды – все равно что смотреть в космос из космоса. В подобные ночи – ни ветра, ни снега, ни луны – полоса Млечного Пути кажется небесным пожаром, переливающимся цветами, каких на Земле не увидишь.

Космос – одно из немногих мест, где понятие времени имеет смысл. Умом Барри осознает, что, глядя на любой объект, заглядывает в прошлое. Если он смотрит на собственную руку, то у света, чтобы доставить изображение ему в глаза, уходит наносекунда – одна миллиардная доля секунды. Когда он смотрит на исследовательскую станцию в полумиле от себя, он видит ее такой, какой она была 2640 наносекунд назад. Кажется, что мгновенно, и с практической точки зрения так оно и есть.

Но когда Барри глядит в ночное небо, то видит звезды, чей свет шел к нему годы, или сотни лет, или миллионы. А нацеленные в глубины космоса телескопы видят свет возрастом в десять миллиардов лет от звезд, зажегшихся вскоре после рождения Вселенной.

Барри смотрит не только сквозь пространство, но и сквозь время.

Ему холодней, чем было по дороге на кладбище, и все-таки недостаточно холодно. Наверное, придется расстегнуть куртку и снять с себя часть одежды.

Он садится, стягивает с правой руки верхнюю рукавицу и лезет в карман. Достает оттуда фляжку с виски, сравнительно теплым благодаря близости к телу и изолирующим слоям воздуха между предметами одежды. На открытом воздухе содержимое фляжки замерзло бы за минуту. Потом – бутылочку со снотворным. Там пять двадцатимиллиграммовых таблеток. Даже если они его и не убьют, то усыпят достаточно глубоко, чтобы холод довершил дело.

Барри открывает бутылочку, высыпает таблетки в рот и запивает несколькими глотками ледяного виски – впрочем, когда оно достигает желудка, тепло он все равно чувствует.

С самой смерти Хелены он маниакально мечтал о нынешнем моменте. Одиночество без нее оказалось невыносимым, а во внешнем мире, даже продолжи он существовать, его ничего уже не интересовало. Он и знать не желает, что будет дальше.

Барри снова ложится в могилу и думает, что куртку лучше будет расстегнуть, уже когда почувствуется действие снотворного. В этот миг к нему приходит воспоминание.

Он думал, что вспомнил все, однако сейчас в мозгу вспыхивают последние минуты предыдущей временной линии.

– Вам нужно вернуться в самое начало.

– Мы уже пытались. И не один раз. Хелена возвращается в тысяча девятьсот восемьдесят шестой…

– Вы мыслите линейно. Нужно в начало не этой временной линии возвращаться. И не предыдущих пяти или там шести. А туда, откуда все началось – в первоначальную линию.

– Она осталась только в мертвых воспоминаниях.

– Именно. Нужно туда вернуться и все перезапустить. Это единственный способ сделать так, чтобы люди не вспомнили. На первоначальной временной линии я убил Хелену пятого ноября две тысячи восемнадцатого года. Вернитесь как можно ближе к тому дню и… остановите меня.

Черт.

Барри вспоминает, как несся вниз с холма, как ворвался в дом, выкрикивая имя Хелены. Свои руки, застывшие на люке депривационной капсулы в момент, когда временная линия прекратила существование.

Что если Слейд был прав? Если прежние временные линии еще существуют? Взять воспоминание об озере в горах. Он мог ясно видеть лица Джулии и Меган. Вспомнил их голоса. Что, если мертвое воспоминание можно перезапустить, вдохнув в серый цвет пламя и жизнь усилием собственного сознания? И нет ли шанса, что и сознания всех остальных тем самым соскользнут в его мертвое воспоминание?

А если ему удастся вернуться не просто в одну из прежних временных линий, но в самую первую, ни у кого не будет ложных воспоминаний ни из последующих временных линий, ни из предыдущих.

Поскольку предыдущих попросту не окажется. Все будет так, как если бы ничего не случилось.

До того, как начнет действовать снотворное, у Барри есть полчаса или немногим больше.

Он садится в могиле, сна ни в одном глазу. Мысли несутся вскачь.

Может оказаться так, что Слейд ему солгал, но разве остаться здесь и умереть рядом с телом Хелены, все глубже погружаясь в воспоминания о ней, не есть та же самая фетишизация ностальгии, что и в случае с Меган? Снова тоскуешь по недостижимому прошлому?

* * *

На станции Барри первым делом хватает шлем и планшет, управляющий терминалом. Он влезает в кресло, опускает на шлем МЭГ-микроскоп, тот начинает негромко гудеть.

Полмили от могилы Хелены до станции Барри пробежал бегом. Кажется, пока снотворное не начнет действовать, есть еще десять-пятнадцать минут.

Он уже несколько раз пережил события первоначальной временной линии – Джулия, Меган, смерть дочери, развод, работа полицейским в Нью-Йорке. Мертвые воспоминания перекрывают друг друга, перед мысленным взором каждое предстает серой призрачной картинкой. Чем временная линия старше, тем темней и картинка, словно хорошо выдержанное в дубовой бочке виски. В конце концов Барри удается выделить самую старую временную линию – темнее, чем классическое кино в стиле «нуар», и при этом в ней ясно ощущается весомость оригинала.

Он включает планшет и открывает новый файл для записи воспоминания.

Совершенно нет времени.

Он ничего не помнит о пятом ноября 2018 года. Просто дата в его голове, услышанная от Слейда и – множество жизней тому назад – в беседе с Хеленой.

Но четвертое ноября – день рожденья Меган. И он прекрасно знает, где был в тот день.

Барри жмет на планшете кнопку «Запись» и вспоминает.

Закончив, он ждет, пока программа подсчитает синаптическое число. Ему приходит в голову, что, если оно окажется слишком низким, придется залезать в программный код, чтобы отменить встроенное ограничение, а времени на это уже не осталось.

На планшете вспыхивают цифры.

121.

На самой границе безопасной зоны.

Барри присоединяет к левому предплечью инъектор и заливает в него коктейль из медикаментов.

Когда он программирует на терминале последовательность реактивации, ему не перестает казаться, что эффект от снотворного уже чувствуется, однако он успевает раздеться и забраться в капсулу.

Плавая на спине, он протягивает руку и задраивает люк над головой.

Сознание разрывается на тысячу частей.

Ничего не выйдет, ты просто загнешься в капсуле, и все.

Хрен с ним, с миром, лучше бы спас Меган.

Вылезай, умри рядом с женой, ты этого два месяца ждал.

Не оставляй попыток. Хелена этого от тебя хотела бы.

Барри чувствует легкую вибрацию в левом предплечье. Закрывает глаза, вдыхает поглубже и думает – не последний ли это вздох.

Барри

Мир застыл, словно рисунок – ни движения, ни жизни, ни цвета, – и однако Барри осознает, что существует.

Он может смотреть только в ту сторону, куда направлено его лицо – поверх столиков на запад, в сторону реки. Вода в ней почти черная.

Все статично.

Все окрашено в различные оттенки серого.

Прямо перед ним официант – темный силуэт – несет куда-то кувшин воды со льдом.

Люди, сидящие за столиками в тени больших зонтов, запечатлены смеющимися, за едой и питьем, кто-то поднес к губам салфетку. Однако они неподвижны. Все равно что барельефы на саркофаге.

Прямо перед собой он видит Джулию. Она уже села и ждет, когда сядет он, беспокойно, напряженно, и Барри чувствует острый испуг при мысли, что ждать ей придется целую вечность.

Совершенно не похоже на возвращение в воспоминание на живой временной линии. Там ты постепенно вступаешь во владение собственным телом, окунаясь в текущие ощущения. При этом все исполнено действия, энергии.

Здесь ничего такого нет.

Барри вдруг понимает, что наконец-то оказался в настоящем моменте.

Кто он сейчас ни есть, кем ни сделался, но он чувствует неведомую ему прежде свободу. Он уже не ограничен трехмерным пространством и спрашивает себя – не это ли имел в виду Слейд, говоря о той дороге, которой прошел? Выходит, Слейд тоже вот так воспринимал Вселенную?

Непостижимым образом Барри разворачивается внутри самого себя и смотрит назад сквозь…

Он не понимает, сквозь что.

Вернее, понимает, но не сразу.

Барри застыл на передней кромке чего-то, напомнившего ему снятую с длинной выдержкой звезду на ночном небе, только это что-то – такая же часть его самого, как рука или рассудок, отдаляющаяся назад, закручиваясь в сияющую фрактальную спираль, невыразимо загадочную и прекрасную. И он понимает – на необъяснимом самому себе уровне сознания, – что это и есть его изначальный путь в этом мире, содержащий в себе все его существо, оформившееся в воспоминаниях.

Всех, которые у него когда-либо были.

Всех, которые сделали его тем, кто он есть.

Однако этот путь – не единственный, от него ответвляются другие, извиваясь сквозь пространство и время.

Барри ощущает воспоминания того из путей, где не дал Меган попасть под машину.

Три коротких пути, в конце каждого из которых он умер в отеле Слейда.

Последующие жизни, которые они с Хеленой прожили, пытаясь предотвратить конец света.

И даже созданные им ответвления последней жизни в Антарктиде – расходящиеся веером лучики памяти, обозначающие те десять раз, что он умер в капсуле, чтобы еще немного побыть рядом с ней.

Все они больше ничего не значат.

Теперь Барри в первоначальной временной линии, и движется против течения реки собственной жизни, прорываясь сквозь позабытые воспоминания и осознавая наконец, что память – это все, из чего он состоит.

И все остальное тоже.

Когда игла сознания прикасается к воспоминанию, пластинка его жизни начинает вертеться, и Барри оказывается в запечатленном мгновении…

Запах прелых листьев, холодное дыхание осени. Он сидит на аллее Центрального парка и плачет – они с Джулией только что развелись.

Он снова движется против течения…

Все быстрей…

Сквозь неисчислимые воспоминания.

Их больше, чем звезд, – словно он глядит сейчас во Вселенную, которая и есть он сам.

Похороны матери, он смотрит на нее, лежащую в открытом гробу, прикасается рукой к ее холодной, окоченелой руке, всматривается в лицо и думает – разве это ты?

Меган на тротуаре – раздавленная грудная клетка превратилась в сплошной синяк.

Он находит ее тело совсем рядом с домом.

Почему именно эти моменты, думает Барри.

Он ведет машину через городские предместья темной, холодной ночью где-то между Благодарением и Рождеством, Джулия на пассажирском сиденье рядом, Меган на заднем, все молчат и внимательно разглядывают сквозь окна мигающие огнями гирлянд дома. Краткое затишье посреди жизни, между бурями, когда все ненадолго сделалось именно таким, каким и должно быть.

Он снова отрывается и все стремительней несется сквозь тоннель, обдираясь о его состоящие из воспоминаний стены.

Меган за рулем его «Тойоты», пробившей задним бампером дверь гаража, красная от стыда, заливается слезами, а руки все еще сжимают руль, да так, что костяшки пальцев побелели.

Зеленые от травы коленки Меган, ей шесть лет, она только что играла в футбол, разрумянилась и совершенно счастлива.

Меган делает первые неуверенные шажки в их бруклинской квартирке.

Что сейчас происходит на самом деле?

Он впервые касается дочери в роддоме – дотрагивается ладонью до ее крошечной щечки.

Джулия берет его за руку, ведет в спальню первой квартиры, которую они сняли вместе, усаживает на кровать и говорит ему, что беременна.

Быть может, это последние секунды в депривационной капсуле в Антарктиде, и Барри заново переживает ускользающую от него жизнь?

Он возвращается домой после первого свидания с Джулией, испытывая воздушную легкость эйфории – кажется, он встретил свою любовь.

Что, если все это – лишь последние электрические разряды в умирающем мозге? Лихорадочная активность нейронов, искажающая восприятие действительности и вызывающая к жизни случайные воспоминания?

И это именно то, что, умирая, испытывает каждый?

Тоннель – и свет в его конце?

Фальшивый рай?

Означает ли это, что перезапустить первоначальную временную линию не удалось и что конец света наступил навсегда?

Или он выпал из времени, затянутый неимоверным весом черной дыры собственных воспоминаний?

Его рука на гробе отца, и он со всей ясностью осознает, что жизнь – мука, и лучше никогда не будет.

Ему пятнадцать лет, его вызывают с урока в кабинет директора, он видит там в кресле заплаканную мать и безо всяких слов понимает – с отцом случилась беда.

Сухие губы и дрожащие руки девочки, которую он впервые поцеловал в восьмом классе.

Мать катит магазинную тележку мимо полок с кофе, он тащится следом, в кармане у него украденная конфета.

Утро, он стоит рядом с отцом у дверей их дома в Портленде, штат Орегон. Птицы умолкли, все вокруг притихло, холодно, словно глубокой ночью. Лицо всецело поглощенного моментом отца поразило его даже больше, чем само затмение. Да и часто ли ты видишь родителей впечатленными до глубины души?

Он лежит в постели на втором этаже фермерского дома девятнадцатого столетия в Нью-Гемпшире, где живут бабушка с дедушкой, а налетевшая с Белых гор летняя гроза напитывает влагой поля и яблоневые сады, барабанит по жестяной крыше.

Ему шесть, он валится с велосипеда и ломает руку.

Сквозь окно падают солнечные лучи, тени листьев танцуют по стене над кроваткой. Вечереет – он и сам не понимает, откуда ему это известно, – сквозь стены в детскую доносится песенка, которую напевает мать.

Его первое воспоминание.

Барри не в состоянии этого объяснить, но чувство такое, что он всю свою жизнь искал именно его, что сейчас его сознание затягивает соблазнительная гравитация ностальгии, потому что это – не просто квинтэссенция всех воспоминаний о доме, это самое лучшее время в его жизни. Прежде чем он узнал, что такое боль.

Прежде чем потерпел неудачу.

Прежде чем потерял тех, кого любил.

Прежде чем познал, что такое – просыпаться по утрам в ужасе от того, что твои лучшие дни уже позади.

Ему кажется, что он мог бы сейчас забраться в это воспоминание, как старик забирается в мягкую, теплую постель. И навсегда остаться в прекрасном мгновении. Поскольку иначе может быть значительно хуже. А вот лучше – вряд ли.

Так ты вот этого хочешь? Застыть навеки в натюрморте воспоминания – поскольку жизнь разбила тебе сердце?

Сколько жизней он успел прожить в состоянии непрерывного сожаления, маниакально и саморазрушительно раз за разом возвращаясь к лучшим временам, к тем моментам, когда, казалось, все еще можно было изменить? Да он почти все время жил, глядя в зеркало заднего вида.

Пока не встретил Хелену.

Эта мысль нисходит на Барри, словно молитва: я больше не хочу смотреть назад. Я готов принять то, что иногда жить больно. И больше не попытаюсь сбежать – будь то посредством ностальгии или кресла памяти. Все это одна и та же хрень.

Жизнь, которую можно переиграть, – это не жизнь. Наше существование – не то, что имеет смысл подкручивать или оптимизировать ради того, чтобы избежать боли.

Быть человеком – значит чувствовать красоту и боль, и одно невозможно без другого.

И – он снова в кафе.

Воды Гудзона голубеют и приходят в движение. Цвет возвращается к небесам, в лица посетителей, в окружающие здания, в каждую поверхность. Барри чувствует, как в лицо с реки дует холодный утренний воздух. Ощущает запах пищи. Мир вдруг оживает, взрывается звуками – вокруг разговаривают и смеются люди.

Он дышит.

Моргает.

Улыбается со слезами на глазах.

И наконец делает шаг к Джулии.

Эпилог

Жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад, однако прожить ее можно только вперед.

Сёрен Кьеркегор

Барри

4 ноября 2018 г.

Кафе расположено в живописном местечке на берегу Гудзона, вблизи Вестсайдского шоссе. Барри и Джулия коротко и неловко обнимаются.

– Как ты? – спрашивает она.

– Нормально.

– Я рада, что ты пришел.

Пробегающий мимо официант принимает у них заказ на напитки, а время в ожидании кофе естественно провести за ни к чему не обязывающей беседой.

Сегодня воскресенье, в кафе полно народу, и в первую неловкую минуту, когда никто из них не знает, с чего начать, Барри подвергает свои воспоминания пристальной проверке.

Его дочь погибла одиннадцать лет назад.

Вскоре от него ушла Джулия.

Он никогда не встречал ни Маркуса Слейда, ни Энн Восс Питерс.

Не возвращался в собственное воспоминание, чтобы спасти Меган.

Эпидемии синдрома ложной памяти не было.

В сознании миллиардов человек время и действительность не рассыпались на части.

И он никогда не видел Хелену Смит. Все те жизни, что они прожили вместе, пытаясь спасти мир от последствий изобретения кресла, отброшены на свалку мертвых воспоминаний.

Ни тени сомнения – он чувствует это спинным мозгом. Это самая первая, изначальная временная линия.

Барри поднимает взгляд на Джулию и произносит:

– Я тоже рад тебя видеть.

Они говорят про Меган, про то, чем она, на взгляд каждого из них, сейчас бы занималась. Барри едва удерживается, чтобы не сказать Джулии, что ему это в точности известно. Что он видел это своими глазами – в уже недостижимом воспоминании. Что их дочь стала бы энергичней, разносторонней и добрей, чем они в состоянии вообразить, пытаясь отдать должное памяти о ней.

Когда приносят заказ, он вспоминает, как Меган в этот день сидела за столом рядом с ними. Он готов поклясться, что ощущает ее присутствие почти физически, словно фантомную боль в отрезанной конечности. И хотя ему больно, боль эта уже не способна раздавить его, как бывало раньше. Воспоминание о дочери вызывает боль, потому что в жизни было нечто прекрасное, пусть его больше и нет. То же самое – и с Джулией. И со всеми остальными его потерями.

Когда они с Джулией проживали этот момент в предыдущий раз, то говорили про Адирондакские горы, про озеро, откуда берет начало Гудзон. И вокруг вилась бабочка, напоминавшая Барри про Меган.

– Ты стал лучше выглядеть, – говорит Джулия.

– В самом деле?

– Да.

Поздняя осень. Барри кажется, что реальность тверже с каждой минутой. И никакие сдвиги ей не грозят. Воспоминания о других временных линиях делаются все более зыбкими. Даже Хелена кажется скорее ускользающей фантазией, чем женщиной, к которой он прикасался, которую любил.

Реальность – не призрачное воспоминание об ударной волне, сметающей на его глазах Верхний Вест-Сайд. Реальность – это звуки города, люди за столиками вокруг него, бывшая жена, воздух, заполняющий легкие с каждым вдохом.

Для всех, кроме Барри, существует лишь одно прошлое. В нем нет противоречий. Нет ложных воспоминаний. О мертвых временных линиях, в которых разражались хаос и катастрофа, помнит только он.

Приносят счет. Джулия хочет заплатить, Барри отбирает счет и бросает на стол собственную кредитку.

– Спасибо, Барри.

Он протягивает руку над столом и берет ее ладонь, отметив, как в глазах у нее вспыхивает удивление этим ласковым жестом.

– Я должен тебе кое-что сказать, Джулия.

Он смотрит на Гудзон. С воды веет прохладный ветерок, но солнце ласково пригревает плечи – приятный контраст. По реке вверх и вниз движутся прогулочные катера с туристами. С шоссе доносится неумолчный гул машин. В небе перекрещиваются тающие следы множества самолетов.

– Я долго был зол на тебя.

– Знаю, – отвечает она.

– Я думал, ты меня бросила из-за Меган.

– Возможно. Я и сама не знаю. Мне было так тяжко, что я просто не могла дышать с тобой одним воздухом.

Барри качает головой:

– Думаю, если бы нам удалось вернуться в те дни, когда Меган была жива, и каким-то чудом предотвратить беду, наши пути все равно бы разошлись. Думаю, нам было суждено прожить вместе лишь какое-то время. Наверное, смерть Меган сделала его короче, но, даже останься она жива, сегодня мы все равно бы разошлись.

– Ты правда так считаешь?

– Да, и хочу попросить прощения за то, что злился. За то, что только сейчас это понял. У нас с тобой было столько радостных моментов, но я долгое время не мог этого оценить. И, оглядываясь назад, чувствовал лишь обиду. Вот что я хотел тебе сказать: даже будь такое в моих силах, я не стал бы ничего менять. Я благодарен за то, что ты вошла тогда в мою жизнь. За то время, что мы были вместе. За Меган и за то, что она родилась у нас. И не могла родиться ни у каких других родителей. Я не хотел бы изменить ни секунды из нашего прошлого.

Джулия вытирает слезинку:

– Все эти годы я думала, что ты жалеешь о нашей встрече. И винишь меня за то, что я разрушила твою жизнь.

– Нет. Просто мне было больно.

Она сжимает его ладонь:

– Очень жаль, Барри, что мы не созданы друг для друга. В этом ты прав. Прости меня за все.

Барри

5 ноября 2018 г.

Квартира находится на третьем этаже бывшего склада в прибрежном районе Сан-Франциско – когда-то здесь были верфи.

Барри паркует арендованную машину в трех кварталах от здания и идет ко входу пешком.

Туман такой плотный, что силуэт города кажется размытым, все здания словно загрунтованы серым, а уличные фонари совсем растворились, превратившись в эфирные светящиеся шары. Все это неприятно напоминает цветовую палитру мертвого воспоминания, зато обеспечивает определенную анонимность.

Дверь подъезда открывается, оттуда выходит нарядившаяся для вечера женщина. Барри проскальзывает мимо нее в вестибюль, преодолевает два пролета лестницы и идет по длинному коридору к двери с табличкой «7».

Постучав в дверь, он прислушивается.

Никто не отвечает.

Он стучит еще, сильней, через секунду сквозь дверь просачивается вежливый мужской голос:

– Кто там?

– Детектив Саттон. – Отступив на шаг, Барри подносит жетон к дверному глазку. – Мне необходимо с вами побеседовать.

– О чем?

– Откройте дверь, будьте так добры.

Проходит пять секунд.

Не откроет, думает Барри.

Спрятав жетон, он отступает еще на шаг, примериваясь, чтобы выбить замок ногой, в этот момент с той стороны звенит цепочка, слышно, как поворачивается замок.

На пороге стоит Маркус Слейд.

– Чем могу помочь? – спрашивает он.

Барри молча шагает мимо него и оказывается в небольшой, неряшливо обставленной квартирке с огромным окном, выходящим на старую верфь и дальше, на залив и светящиеся вдали огни Окленда.

– Красиво тут у вас, – говорит он.

Слейд закрывает дверь у него за спиной.

Барри подходит к кухонному столику, на котором лежит спортивный альманах за девяностые годы, а возле него – толстенный том, озаглавленный «Диаграммы курсов акций за последние 35 лет».

– Любите почитать на ночь что-нибудь развлекательное? – осведомляется он.

Слейд нервничает и явно не рад визиту. Руки он засунул глубоко в карманы зеленого вязаного джемпера на пуговицах, а глазами стреляет в разные стороны, время от времени моргая.

– Кто вы по профессии, мистер Слейд?

– Я работаю в «Ион Индастриз».

– Кем?

– В научном отделе. Ассистентом у одного из ведущих исследователей фирмы.

– И чем же вы там занимаетесь? – интересуется Барри, перелистывая пачку страниц, распечатанных из Интернета, – «Выигрышные лотерейные номера: историческое распределение по штатам».

Слейд подходит к столу и выдергивает бумаги у него из рук.

– Относительно нашей работы мы давали подписку о неразглашении. Что вас ко мне привело, детектив Саттон?

– Я расследую убийство.

Слейд резко выпрямляется:

– Кто убит?

– Убийство не совсем обычное. – Барри смотрит Слейду прямо в глаза. – Оно еще не произошло.

– Я не понимаю.

– Убийство, из-за которого я здесь, должно случиться сегодня вечером, но позднее.

Слейд сглатывает слюну, моргает.

– Я-то тут при чем?

– Оно случится у вас на работе, жертву зовут Хелена Смит. Это ведь ваша начальница, так?

– Да.

– Кроме того, это женщина, которую я люблю.

Слейд стоит напротив Барри, вытаращив глаза, между ними – кухонный стол. Барри указывает на книги.

– Значит, запоминаете? Понятно, с собой-то их не возьмешь.

Слейд открывает рот, чтобы что-то сказать, и снова его закрывает. Потом все же говорит:

– Я требую, чтобы вы покинули мою квартиру.

– К слову, все сработает.

– Понятия не имею, о чем вы сейчас…

– Я про ваш план. Сработает на все сто. Вы разбогатеете, станете знаменитым. К несчастью, результатом вашего сегодняшнего поступка станут страдания миллиардов людей и конец существования реальности и времени в их нынешнем виде.

– Да кто вы такой?

– Простой нью-йоркский полицейский. – Барри сверлит Слейда взглядом – десять долгих секунд.

– Проваливайте.

Барри не двигается с места. Единственный звук в квартире – быстрое, хриплое дыхание Слейда. Потом на столе жужжит телефон. Барри опускает взгляд и видит на экране новое сообщение:

Хелена Смит: «Разумеется, через два часа меня устроит, а что случилось?»

Барри шагает в сторону двери.

Пройдя три шага, он слышит за спиной щелк. Потом еще один. И еще.

Он медленно разворачивается и видит стоящего с другой стороны квартиры Слейда, а тот ошалело смотрит на девятимиллиметровый револьвер у себя в руке, из которого несколько часов спустя убил бы Хелену. Слейд поднимает глаза на Барри – тот должен был валяться сейчас на полу, истекая кровью. Слейд снова наводит на Барри револьвер и жмет на спуск – опять осечка.

– Я уже забирался сегодня в квартиру, пока ты был на работе, – поясняет Барри. – Зарядил револьвер пустыми гильзами. Нужно было своими глазами убедиться, на что ты способен.

Слейд стреляет глазами в сторону спальни.

– Во всем доме нет ни единого снаряженного патрона, Маркус. Впрочем, не совсем так. – Барри тянется к наплечной кобуре. – У меня в «глоке» найдутся.

* * *

Бар расположен в районе Сан-Франциско, где когда-то располагалась испанская католическая миссия, и называется «Приют монаха». Окна уютного, обшитого деревянными панелями помещения запотели изнутри – на улице изморось и холод. Хелена рассказывала ему про бар как минимум в трех временных линиях.

Ступив внутрь из тумана, Барри взъерошивает руками волосы, слипшиеся от влаги.

Вечер понедельника, поздно, в баре почти никого нет.

Он замечает ее в дальнем углу у стойки – она в одиночестве сгорбилась за ноутбуком. Барри направляется к ней, и в этот момент у него не выдерживают нервы – он и не подозревал, что все будет так серьезно. Во рту сразу пересыхает, а ладони, напротив, мокры от пота.

Она совсем не похожа сейчас на ту энергичную женщину, рядом с которой он прожил шесть жизней. На ней серый свитер, изрядно подранный кошкой или собакой, так что во все стороны из него торчат нитки. Очки с заляпанными стеклами. Даже волосы другие – они длинные и завязаны в практичный хвост. По ней видно, что она целиком поглощена своей навязчивой идеей построить кресло памяти, и у Барри чуть не разрывается сердце.

Он садится на стул рядом, но она не обращает ни малейшего внимания. От нее пахнет пивом, однако сквозь этот запах пробивается другой аромат, легкий, незамысловатый – запах его жены, по которому он безошибочно узнал бы ее из миллиона. Барри старается на нее не смотреть, но вызванную ее присутствием бурю эмоций почти невозможно контролировать. В последний раз он видел ее лицо, заколачивая сосновую крышку гроба.

Она пишет какой-то мейл, а он тихо сидит рядом и вспоминает все жизни, что они прожили вместе.

Все замечательные мгновения.

И все неприятные.

Прощания, смерти.

И встречи – подобные этой.

Подобные тем шести встречам, когда она бочком подходила к нему, двадцатиоднолетнему, в задрипанном портлендском баре и присаживалась рядом – юная, с сияющими глазами, прекрасная и бесстрашная.

«Вижу, вы желаете угостить даму».

Барри улыбается про себя – невозможно и представить, что она, здесь и сейчас, пожелает угостить незнакомого кавалера. Она выглядит… в сущности, как и положено Хелене – всецело поглощена работой и не обращает ни малейшего внимания на окружающий мир.

Подходит бармен, Барри делает заказ, а потом сидит, потягивая пиво и задавая себе самый главный вопрос – что он скажет храбрейшей из женщин, с которой прожил полдюжины фантастических жизней, с которой вместе спасал мир, которая сама его спасала самым невозможным образом, и при этом понятия не имеет, что он вообще существует в природе.

Барри делает еще глоток и ставит бокал на стойку. Воздух наэлектризован, словно перед грозой. Сквозь мозг проносится лавина вопросов…

Хотите со мной познакомиться?

Сможете мне поверить?

Сможете меня полюбить?

Счастливый, перепуганный, все чувства обострены, сердце бешено бьется – Барри наконец поворачивается к Хелене, которая, почувствовав взгляд, поднимает ему навстречу изумрудно-зеленые глаза.

И он говорит ей…

Благодарности

Я никогда не написал бы этой книги, если бы не безграничная поддержка со стороны моей партнерши по жизни и творчеству (а иногда и по бечинствам) Джеки Бен-Закри. Спасибо тебе за те тысячи разговоров (часто – в наших любимых барах), когда мы обсуждали сюжет и персонажей. Спасибо за твое терпение, пусть даже порой можно было подумать, что в моей жизни нет ничего, кроме этой книги, и за твою великолепную редактуру, после которой роман сделался лучше во всех возможных смыслах.

Дэвид Хейл Смит, ниндзя, ковбой и асассин в ремесле литературного агента, уже девять лет оказывает мне неоценимую помощь. Брат мой, я так благодарен, что ты у меня есть.

И, продолжая тему ставшего мне семьей литагентства «Инквелл Менеджмент», – наивысшие похвалы Алексис Херли, благодаря которой о моих книгах узнал весь мир, Натаниэлю Джексу за поразительную дотошность в подготовке контрактов, и Ричарду Пайну, твердой рукой ведущему корабль агентства сквозь рифы.

Энджела Чен Каплан и Джоэл Вандерклоот – единственное, что я могу сказать про вас, так это то, что любой писатель был бы счастлив, если бы его танком в битвах голливудского безумия управлял такой экипаж.

Я уже не первый год зарабатываю на жизнь литературой, но ни с каким из издательств мне не было так комфортно, как с командой из «Краун». Редактор Джулиан Павиа, издатель Молли Стерн, а также Майя Мэвджи, Эннсли Рознер, Дэвид Дрейк, Крис Бранд, Энджелин Родригес и фантастический пиарщик Диана Мессина – вы лучшие из лучших.

Двойное спасибо Джулиану за то, что заставил меня даже в мелочах сделать мою историю столь глубокой и удивительной, как она того заслуживает. Как читатель того заслуживает. Твоя решимость довести наконец роман до годного состояния оказалась сопоставима с моей, – а чего еще автор может желать от редактора? Без твоего верного и строгого глаза мое повествование было бы лишь бледной тенью самого себя.

Уэйн Брукс из британского «Макмиллан» – я безмерно счастлив, что за океаном мою работу продвигал именно ты.

Рейчел Мэндик безукоризненно выполнила корректуру окончательного варианта рукописи.

Доктор Клиффорд Джонсон, профессор кафедры физики и астрономии в Университете Южной Калифорнии, оказал неоценимую помощь на заключительной стадии работы над рукописью. Вся ответственность за сохранившиеся в ней ошибки, необоснованные предположения и безумные теории лежит исключительно на мне.

Это однозначно самая сложная из моих книг, и в работе я более чем когда-либо полагался на отзывы друзей. Чтобы поблагодарить тех, кто взял на себя этот труд, за их бесценную поддержку, и выразить мое восхищение другим уважаемым мной друзьям и писателям, я вставил их тезок в книгу. Перечисляю в порядке появления:

Барри Саттон = неподражаемый Барри Эйслер, написавший подробнейший отзыв и оказавший неоценимую помощь в проработке темы книги в тот самый момент, когда я в этом отчаянно нуждался;

Энн Восс Питерс = прекрасная и одаренная Энн Восс Питерсон, чьи глубоко продуманные соображения, особенно в части мотивации героев, улучшили многие из моих книг;

Хелена Смит = неудержимая Хелен Смит, британский автор триллеров, обладающая к тому же лучшим в мире голосом для зачитывания результатов в игре «Cards Against Humanity»;[30]

Чжи Ун Черковер = Шон Черковер, самый ароматный из знакомых мне писателей и один из лучших, на мой взгляд, людей;

Маркус Слейд = Маркус Сэйки, мой соратник по мозговым штурмам, внесший неизмеримый вклад на различных стадиях работы над книгой;

Амор Тоулз = Амор Тоулз, гениальный автор «Джентльмена в Москве», моей любимой книги за последние пять лет;

Доктор Пол Уилсон = великий доктор Ф. Пол Уилсон, титан научной фантастики и хоррора, неспособный, однако, заставить себя попробовать змеиную настойку;

Рид Кинг = Рид Фаррел Коулмен, поэт нуара из Лонг-Айленда, благодетельный крестный отец общины писателей-детективщиков;

Мэри Иден = Мэтт Иден, писатель из Вашингтона, обожающий Бо-Джека (это мой пес) и, вероятно, беззаветнейший из болельщиков «Вашингтон Кэпиталз»;[31]

Джозеф Харт = великолепный писатель-фантаст, властелин глуши северной Миннесоты Джо Харт;

Джон Шоу = Джонни, мать его так, Шоу, обладатель самых крутых бровей в известной части Вселенной и один из наших лучших детективщиков;

Шейла Редлинг = Шейла Редлинг, замечательный писатель из Западной Виргинии и едва ли не самая забавная среди моих знакомых;

Тимони Родригес = Тимони «Круто-круто» Корбар, единственная в этом списке не имеющая отношения к литературе, тем не менее поразительно творческая личность и вообще сверхчеловек.

Также хочу выразить сердечную благодарность Йоруну тен Берге, Стиву Конколи, Чеду Ходжу, Оливии Вайгрэбс, Элисон Дэшо и Сюзанне Блю, нашедших возможность высказать мне свое мнение на различных стадиях работы над книгой.

Целую и обнимаю моих замечательных детей – Эйдана, Эннсли и Аделину. Все мое вдохновение – от вас.

И последнее: под Рождество 2012 года двое ученых-нейрологов из Массачусетского технологического института, Стив Рамирес и Сюй Лю, ввели в мозг мыши ложное воспоминание. Это выдающееся достижение послужило толчком для разработки общей схемы «кресла памяти» Хелены. Я глубоко благодарен им и всем ученым, посвятившим жизнь разгадке прекрасной тайны нашего существования.

Примечания

1

Из интервью Джеймсу Моссмену, сентябрь 1969. Пер. А. Г. Николаевской.

2

Ар-деко – стиль на стыке модерна, авангарда и неоклассики, популярный в 1920–1940-е гг.

3

Горгулья – здесь: декоративная гротескная скульптура.

4

Джин рамми – карточная игра.

5

Район в западной части Манхэттена.

6

Ок. 193 см.

7

Первая строка английской народной баллады, посвященной неудавшемуся Пороховому заговору против короля Якова I (5 ноября 1605 года), годовщина которого ежегодно отмечается в Англии как Ночь Гая Фокса, заговорщика, который был пойман, готовясь подорвать бочки с порохом в здании парламента.

8

Мишленовская звезда – упоминание в наиболее влиятельном ресторанном рейтинге компании «Мишлен»

9

Джон Локк (1632–1704, английский философ). Опыт о человеческом разумении. Кн. 4, гл. 4. (Пер. А.Н. Савина).

10

Кресло Имзов – откидывающееся кресло с подголовником и отдельно стоящей подставкой для ног, созданное супругами-дизайнерами Ч. и Р. Имзами в 1950-е годы.

11

Депривация – лишение органов чувств возможности воспринимать внешние раздражители.

12

Майлз Дэвис (1926–1991) – один из самых известных джазовых музыкантов и композиторов, родоначальник нескольких направлений этого жанра.

13

«Ред сокс», «Рокиз» – бейсбольные команды из Бостона и Денвера соответственно.

14

«Дэйри куин» – сеть фастфуда, известная своими десертами, в том числе мороженым и коктейлями.

15

Андреас Везалий (1514–1564) – фламандский медик, родоначальник современной анатомии.

16

Мария Саломея Склодовская-Кюри (1867–1934).

17

Дороти Инид Иден (1912–1982) – новозеландско-британская писательница, автор более 40 романов-бестселлеров, в том числе детективных и в жанре готического саспенса.

18

Биг-Бенд – букв. «большой изгиб» (англ.). Видимо, намек на Биг-Бен в Лондоне.

19

Также кротовины, червоточины, тоннели Эйнштейна – Розена – гипотетические тоннели, напрямую связывающие отдаленные или вообще не связанные друг с другом участки пространства-времени и в том числе предположительно позволяющие нарушать принцип причинности и оказываться в прошлом.

20

Рекурсия – в самом широком смысле – самоповторение тех или иных объектов или событий.

21

Пер. В. Голышева.

22

Defense Advanced Research Projects Agency (англ.) – Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США.

23

От англ. «Research and Development», «Исследования и разработки» – тесно связанная с американским правительством организация, ведущая стратегические исследования.

24

Фильм С. Спилберга по фантастическому рассказу Ф. Дика; главный герой работает в отделе полиции, благодаря ясновидению предотвращающем преступления до того, как они совершатся.

25

Эли Визель (1928–2016) – еврейский писатель и общественный деятель, посвятивший жизнь рассказам об ужасах Холокоста.

26

INXS – популярная в 80–90-х австралийская рок-группа.

27

Пер. Р. Райт-Ковалевой.

28

Аруба – остров в Карибском море, принадлежащий Нидерландам.

29

CERN, Conseil européen pour la recherche nucléaire (фр.) – европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейший научный центр в области физики высоких энергий, располагает рядом ускорителей элементарных частиц, включая сверхмощный Большой адронный коллайдер.

30

«Карты против человечества» (англ.). Игра для компаний, известная в России как «Карты против всех». Игроки разбирают белые карты со словами или фразами, затем ведущий достает черную карту с вопросом или предложением с пропуском слов, игроки подают каждый требуемое количество своих белых карт для ответа или заполнения пропусков, а ведущий смешивает поданные белые карты и зачитывает вслух получившиеся комбинации черной карты с белыми. Предложившие самые подходящие варианты награждаются очками. Смысл в том, чтобы варианты оказались как можно абсурднее и смешнее, причем юмор, используемый в этой игре, является крайне жестким и провокационным.

31

«Вашингтон Кэпиталз» – хоккейная команда.


home | my bookshelf | | Возвращение |     цвет текста   цвет фона