Book: Машина Судного дня. Откровения разработчика плана ядерной войны



Машина Судного дня. Откровения разработчика плана ядерной войны

Дэниел Эллсберг

Машина Судного дня: Откровения разработчика плана ядерной войны

Машина Судного дня. Откровения разработчика плана ядерной войны

Переводчик Вячеслав Ионов

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректор Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга


© Daniel Ellsberg, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2018


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается борцам за будущее человечества

Выпущенная на волю энергия атома изменила все, кроме нашего образа мышления, и это ведет нас к беспрецедентной катастрофе.

Альберг Эйнштейн, 1946 г.

Безумие отдельных людей – довольно редкое явление; но безумие групп, партий, наций и эпох – обычное дело.

Фридрих Ницше

Пролог

Весной 1961 г., когда мне только-только исполнилось 30 лет, я узнал, как может выглядеть конец нашего мира. Нет, не гибель Земли, не исчезновение человечества с лица планеты (как я ошибочно тогда полагал), а уничтожение большинства городов и населения Северного полушария. Что мне удалось увидеть в офисе Белого дома, так это один-единственный листок бумаги с простой диаграммой. На нем красовалась шапка «Совершенно секретно – чувствительная информация», а под ней значилось: «Лично президенту».

Пометка «лично» означала, что, по идее, документ должен прочитать только тот, кому он прямо адресован, т. е. президент в данном случае. На практике, однако, его читают также секретари и помощники, но это мизер по сравнению с десятками, а то и сотнями людей, которые обычно видят совершенно секретный документ, даже когда на нем есть надпись «чувствительная информация», предполагающая особый контроль по бюрократическим или политическим соображениям.

Позднее в период работы в Пентагоне в качестве специального помощника в штате министра обороны мне не раз доводилось читать телеграммы и меморандумы, адресованные лично кому-то, хотя я и не был адресатом. В то время для меня, как для консультанта Министерства обороны, знакомство с совершенно секретными документами было обычным делом, но информацию с пометкой «Лично президенту» я видел в первый и последний раз.

Ее показал мне мой друг и коллега Боб Комер, занимавший тогда пост заместителя советника президента по вопросам национальной безопасности. По титульному листу я понял, что это был ответ на вопрос, который президент Кеннеди адресовал Объединенному комитету начальников штабов (JCS) неделю назад. Комер сделал это потому, что именно я сформулировал вопрос, который он от имени президента передал в комитет.

Вопрос выглядел так: «Если ваши планы всеобщей [ядерной] войны пойдут как задумывалось, сколько людей погибнет в Советском Союзе и Китае?»

Ответ был представлен в форме диаграммы. На вертикальной оси откладывались потери в миллионах, а на горизонтальной – время в месяцах. Диаграмма представляла собой прямую линию, которая начиналась на вертикальной оси в точке, обозначавшей предполагаемое количество жертв в течение нескольких часов после нашего удара, а затем шла вверх и достигала максимума через шесть месяцев – условного предела потерь в результате ранений и радиоактивного заражения. Диаграмма далее воспроизведена по памяти – такое забыть невозможно.

Наименьшее число жертв в левой части Диаграммы составляло 275 млн, а справа, через шесть месяцев, оно увеличивалось до 325 млн.


Машина Судного дня. Откровения разработчика плана ядерной войны

Тем же утром я подготовил еще один вопрос, который предполагалось направить начальникам штабов за подписью президента. В нем запрашивались данные о глобальных потерях от наших ударов, не только в советско-китайском блоке, но и в других странах, которые должны пострадать в результате выпадения радиоактивных осадков. И вновь ответ не заставил себя ждать. Комер показал его мне примерно через неделю. На этот раз в документе приводилась таблица с пояснениями.

В соответствии с прогнозом в Восточной Европе в сумме должны были погибнуть еще 100 млн человек. Радиоактивное заражение могло погубить 100 млн человек и в Западной Европе в зависимости от направления ветра (по большому счету все определялось временем года). Так или иначе, независимо от времени года ожидалась гибель не менее 100 млн человек в нейтральных странах вблизи границ советского блока и Китая: в Финляндии, Австрии, Афганистане, Индии, Японии и др. Радиоактивное заражение после ядерных ударов по укрытиям для советских подводных лодок в Ленинграде должно было, например, полностью опустошить Финляндию.

Суммарные потери от первого американского удара по Советскому Союзу и странам Варшавского договора, а также по Китаю Объединенный комитет оценивал примерно в 600 млн человек. Это сотня холокостов.

Я хорошо помню чувства, захлестнувшие меня при виде этого листка бумаги с диаграммой. Я думал: «Такому листу бумаги не место на Земле. Он не должен был появиться на свет. Не в Америке. Нигде, никогда. Это картина самого большого зла за всю историю человечества. На Земле не должно произойти ничего такого, о чем в нем говорится».

Один из основных ожидаемых эффектов этого плана – отчасти желательный, отчасти (в союзных и нейтральных странах, а также в странах-сателлитах) нежелательный, но предсказуемый и приемлемый – так называемый «сопутствующий урон» был подытожен на втором листке бумаги, который я увидел неделю спустя весной 1961 г.: уничтожение более полумиллиарда человек.

С того дня главной целью моей жизни стало предотвращение реализации подобных планов.

Введение

На протяжении тех двух лет, когда я находился под обвинением в копировании совершенно секретных документов Пентагона, двух последующих лет, когда велось расследование Уотергейтского дела, а потом еще более 40 лет один вопрос так и не был предан огласке. В нашей команде защиты во время разбирательства в курсе дела, кроме меня, был лишь мой главный поверенный Леонард Боудин. Ни его помощники, ни мой соответчик Тони Руссо, ни моя жена Патриша ничего не знали об этом.

Во время судебного процесса в Лос-Анджелесе репортеры, в том числе и Питер Шрэг, писавший книгу об этом деле, неоднократно спрашивали меня: «Как долго вы копировали документы? Сколько времени на это ушло?» Я неизменно уходил от ответа и менял тему. Откровенное признание показало бы, что так много времени на копирование одних лишь документов Пентагона не требуется, и неизбежно привело бы к вопросу, на который мне не хотелось отвечать: «Что еще вы копировали?»

Дело в том, что с осени 1969 г. до момента моего ухода из корпорации RAND в августе 1970 г. я копировал все совершенно секретные документы, попадавшие в сейф моего офиса, а также документы из других сейфов (документы Пентагона объемом 7000 страниц – лишь часть снятых копий), общий объем скопированных документов составлял порядка 15 000 страниц. Копии делались в нескольких экземплярах. Я собирался раскрыть все, а не только документы Пентагона. Так вот, это самое намерение, а также характер других скопированных документов и держались в тайне с момента копирования до настоящего времени.

Многие из этих документов{1} имели отношение к Вьетнаму, включая совершенно секретную работу, которую я выполнял в конце 1968 г. – начале 1969 г. для Генри Киссинджера после того, как избранный, но еще не вступивший в должность президент Ричард Никсон назначил его советником по национальной безопасности. Однако по большей части то, что я скопировал (так называемые «другие документы Пентагона»), состояло из моих заметок и исследований, связанных с секретными планами ядерной войны, системами управления и контроля ядерных вооружений, а также с ядерными кризисами. Это были стенографические выдержки и копии критически важных документов, прошлые планы ведения войны (ни один из них уже не был текущим на тот момент), телеграммы и результаты исследований, выполненных мною и другими, включая некоторые исследования по ядерной политике{2}, осуществленные персоналом возглавляемого Киссинджером Совета национальной безопасности.

Большинство людей слышали обо мне в последние 47 лет лишь в связи с публикацией результатов исследования процесса принятия решений руководством США во время войны во Вьетнаме, которые получили название «документы Пентагона». Возможно, они знают также, что я получил доступ к этому исследованию, поскольку помогал в его проведении, и что до этого я занимался планами эскалации Вьетнамской войны в Пентагоне, а позднее работал на Госдепартамент в Южном Вьетнаме.

Менее известно, что задолго до всего этого я работал в качестве консультанта от корпорации RAND в структуре национальной безопасности США по совершенно другим вопросам: ядерное сдерживание и предотвращение или, если это вообще возможно, ограничение ядерного конфликта сверхдержав. Корпорация RAND – это некоммерческая организация, созданная в 1948 г. в основном для проведения закрытых исследований и аналитических изысканий в интересах военно-воздушных сил США.

Весной 1961 г. я подготовил проект секретного руководства{3} по оперативному планированию в случае всеобщей ядерной войны, который министр обороны Роберт Макнамара распространил среди членов Объединенного комитета начальников штабов. В январе того же года я информировал Макджорджа Банди, только что вступившего в должность советника президента Кеннеди по национальной безопасности, о деталях и рисках существующей системы ядерного планирования. Именно после этого я получил в Белом доме доступ к упомянутой выше секретной оценке потерь от планировавшихся в то время ядерных ударов.

На протяжении следующего года я был единственным человеком, обслуживавшим сразу две рабочие группы, которые подчинялись Исполнительному комитету Совета национальной безопасности (СНБ) во время Карибского ракетного кризиса. Год спустя, перед тем, как стать штатным гражданским сотрудником Министерства обороны высшего уровня{4}, я единолично выполнял межведомственное исследование прежних ядерных кризисов с участием США, включая кризис на Корейском полуострове, Карибский кризис, Берлинский кризис, кризис в Тайваньском проливе, Ливанский и Суэцкий кризисы, и имел доступ к документам с более высоким грифом, чем «совершенно секретно». В результате я стал обладателем практически уникальных на тот момент знаний о характере наших ядерных планов и операциях ядерных сил, ну и, конечно, об опасности, которую они представляли.

Итак, до сих пор почти никто не знал, что вскоре после начала копирования документов Пентагона и всего остального связанного с Вьетнамом из моих сейфов в корпорации RAND (куда я вернулся по окончании работы во Вьетнаме) я решил, что значительно важнее обнародовать другие документы, относящиеся к ядерным вооружениям. Мне хотелось открыть глаза Конгрессу, моим согражданам и всему миру на угрозу, которую представляла американская ядерная политика в последнюю четверть века. Практически ни у кого из известных мне людей не было ни документов, сопоставимых с моими, ни тем более желания раскрывать масштабы существующих угроз. Документы, по моим представлениям, были принципиально важными для подтверждения реальности того, что иначе выглядело как простые домыслы.

Я рассказал о том, что собираюсь сделать{5}, лишь одному человеку. Это был Рэнди Келер, чей отказ от призыва на военную службу месяц назад послужил для меня толчком. Он должен был отправиться в тюрьму вскоре после нашего разговора в Сан-Франциско в ноябре 1969 г. Я хотел показать ему до того, как он окажется за решеткой, насколько важен его пример для меня, а кроме того, мне хотелось получить совет от него, как от антивоенного активиста.

Его оценка относительной важности информации о ядерном оружии и результатов исследования, связанного с Вьетнамской войной, (впоследствии получивших название «документы Пентагона») совпадала с моей. По существу, Келер призывал меня забыть о документах Пентагона. «Мы уже и так знаем о Вьетнаме все, что нужно, – говорил он. – Раскрытие новых фактов ничего не изменит. Из ваших слов следует, что вы – единственный, кто может предупредить мир об опасностях, которые несут наши ядерные планы. Именно этим вам надо заниматься».

Я ответил, что «согласен с такой оценкой, но бомбы рвутся сейчас во Вьетнаме. Если выложить все сразу, включая ядерные материалы, то пресса не обратит внимания на то, что касается Вьетнама. Думаю, сначала нужно сделать все, что может приблизить конец войны. Ну а потом можно заняться ядерными откровениями».

В соответствии с этой тактикой я отделил заметки и документы, касавшиеся ядерных вооружений, от вьетнамских материалов и передал их моему брату Гарри на хранение в его доме в Хейстингс-он-Гудзон, округ Уэстчестер, штат Нью-Йорк.

На мой взгляд, это были самостоятельные группы документов, раскрывать которые следовало в два этапа – сначала вьетнамские материалы, а потом ядерные. Таким образом, получив в 1971 г. обвинение и четыре федеральных судебных запрета после публикации части документов Пентагона в 19 газетах, я отложил обнародование материалов по ядерному оружию до окончания судебного разбирательства. Именно поэтому мне так не хотелось услышать вопрос «Что еще вы копировали?», который вынудил бы меня раскрыть документы по ядерному оружию до того, как вьетнамские материалы сделают свое дело.

Не исключено, что ждать пришлось бы до окончания намечавшегося второго разбирательства в связи с распространением документов Пентагона. Во время первого в Лос-Анджелесе меня и моего друга и «сообщника» Тони Руссо, помогавшего мне вначале, обвиняли главным образом в копировании и завладении документами. Одновременно в Бостоне было собрано отдельное закрытое большое жюри{6} для расследования распространения и публикации документов Пентагона. Оно собиралось предъявить новое обвинение мне – Тони не имел отношения к более поздним этапам – и репортерам New York Times Нилу Шихану, Хедрику Смиту, а вместе с ними, возможно, и другим, с кем я поделился документами, включая Ноама Хомски, Говарда Зинна и Ричарда Фалька.

Я готовился к тому, что третье разбирательство – в связи с разглашением ядерных секретов – станет для меня роковым. Мне из него не выпутаться. Это реальный шанс для прокуроров дать мне пожизненный срок, и они наверняка не упустят его, если им не удастся добиться своего раньше.

Все обернулось иначе по довольно неожиданным причинам. После почти двухлетнего разбирательства, грозившего мне заключением на срок 115 лет, 12 пунктов первоначального обвинения были сняты без права повторного рассмотрения (иными словами, мне уже не могли предъявить их вновь), когда вскрылись противоправные действия Белого дома в процессе судебного преследования.

Как оказалось, президента Никсона проинформировали{7} о том, что помимо документов Пентагона я скопировал еще кое-какие материалы Совета национальной безопасности. Он, по всей видимости, испугался, что я могу раскрыть и документально подтвердить его негласные угрозы Северному Вьетнаму расширить военные действия, вплоть до применения ядерного оружия. Чтобы не допустить обнародования этих угроз – которые уже привели к продлению войны на два года, распространению военных действий на Камбоджу и Лаос, а также пополнили список погибших во Вьетнаме американцев на 20 000 человек, – с подачи Никсона был предпринят целый ряд противоправных действий, призванных заткнуть мне рот.

Эти действия – включая несанкционированное прослушивание, проникновение в офис моего бывшего психоаналитика в поисках материалов для шантажа, незаконное использование ЦРУ и неудачную попытку «полностью лишить меня дееспособности», – когда они всплыли, сыграли немалую роль в объявлении импичмента Никсону, который привел к его отставке и прекращению военных действий девять месяцев спустя. Они также подмочили аргументы второго обвинения в распространении документов Пентагона, в результате чего большое жюри в Бостоне было распущено, а разбирательство прекращено.



Так или иначе, это не Белый дом и не его противоправные действия{8} не дали мне представить миру в середине 1970-х гг. тысячи страниц заметок и документов о грозящем нам ядерном холокосте, которые были скопированы в RAND. Причиной стало стихийное бедствие – тропический ураган. Моя жена Патриша называет его посланием небес, поскольку, хотя он и разрушил мои планы и поверг меня в отчаяние, позволил мне остаться на свободе и провести следующие 40 лет рядом с любимым человеком, а не за тюремной решеткой.

После того, как я передал документы по ядерному оружию Гарри, он хранил их на протяжении почти двух лет до 13 июня 1971 г. в подвале своего дома в Хейстингс-он-Гудзон, где жил вместе со своей женой Софией. Затем, когда газетам New York Times и Washington Post запретили публиковать материалы, а меня и Патришу объявили в розыск, Гарри спрятал коробку с документами, упакованную в зеленый мешок для мусора, в компостной куче на заднем дворе.

В течение следующих 13 дней{9}, пока ФБР разыскивало нас, мы с помощью друзей и группы антивоенных активистов (я называл их про себя «Бандой с Лавендер-Хилл» – в честь фильма с Алеком Гиннеcсом в главной роли) передали копии вьетнамских материалов еще 17 газетам. Гарри тем временем перепрятал документы, и не зря. На следующий день сосед рассказал ему, что видел, как люди в штатском исследовали компостную кучу в его дворе с помощью длинных металлических прутов.

На этот раз Гарри спрятал коробку в пластиковом мешке на городской свалке. Он выкопал яму в откосе мусорной кучи у грунтовой дороги, идущей вокруг свалки. Чуть выше этого места на склоне кучи лежала старая газовая плита, ориентируясь на которую можно было найти документы.

Тем летом, однако, вскоре после того, как мне предъявили обвинение, на Хейстингс-он-Гудзон обрушился ураган (тропический циклон «Дориа»). Откос мусорной кучи размыло, он расползся по дороге и по склону за ней. Плита откатилась на полсотни метров от своего прежнего места. Гарри не сказал мне, что произошло, и еще несколько недель пытался отыскать потерянную коробку. Он со своей приятельницей Барбарой Денайер и ее мужем проводил в поисках выходные за выходными. Они даже наняли бульдозер-экскаватор, чтобы переворачивать мусор. (У водителя, муниципального служащего, потом были неприятности, когда выяснилось, что он позволил использовать бульдозер в частных целях. Барбара сказала ему, что они ищут случайно выброшенную рукопись диссертации.)

Они, конечно, нашли зеленый мусорный мешок, да не один – на свалке их счет шел, наверное, на тысячи, – но секретные документы так и не отыскали. Муж Барбары вскоре отказался от поисков, в конечном счете сдался и Гарри, но Барбара, иногда вместе с дочерью, продолжала раскопки чуть ли не год.

Я в то время находился под судом и не слишком задумывался о результатах поисков. Героические усилия Гарри поддерживали во мне надежду на то, что в конце концов сокровища найдутся. Надежда теплилась почти до самого конца разбирательства, когда Гарри сообщил, что значительную часть мусора со свалки вывезли для захоронения в котловане строящегося по соседству кондоминиума и вот-вот зальют бетоном. Теперь, как он выразился, продолжить поиски без динамита не удастся. Это была горькая шутка – документы исчезли безвозвратно.

С тех пор прошло 45 лет, но большинство из того, что я спрятал, по-прежнему остается секретом. То, что не удалось вытащить на свет с помощью экскаватора и динамита, так и пролежало в сейфах полвека, даже несмотря на Закон о свободе информации. Вместе с тем немало из потерянного было рассекречено, особенно в последние 32 года в результате запросов в соответствии с Законом о свободе информации и настойчивых обращений Уильяма Берра из неправительственной организации National Security Archive{10} Университета Джорджа Вашингтона. Немалый вклад в этот процесс внес Фред Каплан, выпустив замечательную книгу «Творцы Армагеддона» (The Wizards of Armageddon, 1983), глубокое исследование современной секретной истории, в основу которого были положены интервью и иски о нарушении Закона о свободе информации. К настоящему времени опубликован достаточный объем материалов, подтверждающих приведенную ниже информацию.

Помимо прочего, я, пользуясь благами цифровой эпохи, разместил все свои документы, воспоминания и заметки, а также выдержки из этой книги на моем сайте ellsberg.net. С тем, что представлено в этой книге, тесно связаны десятки важных вопросов{11}, которые невозможно рассмотреть здесь, в частности обстоятельства и события, произошедшие после 1960-х гг. К целому ряду из них я обращаюсь на своем сайте и на других интернет-ресурсах.

Меморандумы и документы, которые упоминаются в этой книге, можно найти на моем сайте в разделе Doomsday. В их число входит все, что осталось в моем распоряжении со времен работы в корпорации RAND, в Пентагоне и во Вьетнаме в 1950-е и 1960-е гг., в том числе очень объемные папки по Карибскому ракетному кризису и кризису в Тайваньском проливе 1958 г., а также мои проекты руководства 1961 г. по планированию использования стратегических сил и средств и сопроводительные записки. Кроме того, к тексту постоянно добавляются примечания со ссылками на страницы изданий, для которых не хватило места в разделе «Примечания» этой книги. Я публикую на сайте и в других местах комментарии по текущим событиям, таким как нынешний северокорейский ядерный кризис.

* * *

Представленные далее факты, подтвержденные рассекреченными в последнее время документами{12} (многие из которых упоминаются в примечаниях), а также заметками и материалами на моем сайте, ясно показывают, почему ради их оглашения почти полвека назад стоило рисковать свободой. Я без сомнения пошел бы на этот риск сегодня, будь в моем распоряжении такие же документы, как тогда. В их отсутствии я пытаюсь разными путями и средствами{13} привлечь внимание публики в Америке и других местах к тому, что хотел раскрыть еще в те времена. На мой взгляд, этот вопрос нельзя считать делом истории – как ни печально, но кардинальным образом ничего не изменилось.

До сих пор, насколько можно судить по открытой литературе{14} (которую, хотя она несравненно более детальна и содержательна, чем то, что публиковалось в 1960-х и 1970-х гг., ни в коей мере нельзя считать исчерпывающей), вводная информация, предоставляемая новому советнику президента по национальной безопасности в 2017 г., почти ничем не отличается от той, что я предоставлял Макджорджу Банди, советнику президента Джона Кеннеди, в январе 1961 г. (см. главу 7) и несколько лет спустя. (Приведенные на следующих страницах данные о ядерной зиме, однако, были раскрыты лишь через десятилетия, так же, как и ключевые моменты Карибского ракетного кризиса и еще нескольких ложных сигналов тревоги.) Забегая вперед, скажу, что советник (или сам президент Трамп, если он присутствует на брифинге) получает сведения, которые были известны мне по большей части еще в конце 1950-х – начале 1960-х гг.:

• Базовые элементы американского ядерного щита остаются сегодня такими же, какими они были почти 60 лет назад: тысячи носителей ядерных боеголовок в состоянии повышенной боевой готовности нацелены главным образом на российские военные цели, включая командные пункты в городах или недалеко от них. Официально заявляемая идея такой системы всегда заключалась в сдерживании и при необходимости в ответе на агрессивный первый ядерный удар России по Соединенным Штатам. Подобное широко афишируемое представление – это намеренный обман. Сдерживание Советского Союза и ответ на ядерное нападение никогда не были единственной и даже главной целью наших ядерных планов и приготовлений. Характер, масштабы и размещение наших стратегических ядерных сил всегда преследовали совершенно другую цель: ограничение ущерба от возмездия Советского Союза или России в ответ на первый удар США по СССР или России. Их возможности, в частности, должны подкреплять реальность угроз США нанести ограниченный ядерный удар или угроз «первого использования» в региональных, первоначально неядерных, конфликтах с участием Советского Союза, России или ее союзников[1].

• Стратегические системы США всегда представляли собой силы первого удара: они не были ни при одном президенте средством неспровоцированного неожиданного нападения, но при этом никогда не рассматривались как средство «второго» удара, если первый можно было предотвратить упреждающим ударом. Несмотря на официальное отрицание, упреждающий «пуск по сигналу предупреждения» – либо тактического предупреждения, либо стратегического предупреждения о неизбежности ядерной эскалации – всегда был центральной частью нашей стратегии.

• Говорят, во время избирательной кампании 2016 г. Дональд Трамп поинтересовался в отношении ядерного оружия у консультанта по внешней политике: «Если оно у нас есть, то почему мы не можем использовать его?»{15} Правильный ответ: так мы его используем. Несмотря на избитое утверждение, что «после Хиросимы и Нагасаки ядерное оружие больше не применялось», американские президенты пользовались им десятки раз в периоды «кризисов» по большей части в тайне от нашего народа. Оно использовалось точно так же, как пистолет, который направляют на кого-то во время стычки, не обязательно нажимая на курок. Добиться своего, не нажимая на курок, – главная цель приобретения пистолета (см. главу 20).

Помимо прочего, «расширенное сдерживание» с участием союзников в Европе и Японии держится на нашей регулярно озвучиваемой готовности осуществить первое использование (ограниченный ядерный удар с применением тактических систем малого радиуса действия) и/или, потенциально, нанести обезоруживающий первый удар по территории СССР/России с применением стратегических вооружений в случае крупномасштабных боевых действий без использования ядерного оружия.

Во время предвыборной гонки в 2016 г. нынешний президент Дональд Трамп неоднократно упоминал о своем нежелании «отказываться от рассмотрения» угрозы первого использования ядерного оружия в конфликтах любого рода, включая борьбу с ИГИЛ и столкновения в Европе. (При этом он говорил, что будет «последним, кто прибегнет к ядерному оружию», если, очевидно, не окажется первым{16}.) Во время первых дебатов его спросили: «Говорят, что президент Обама намеревался изменить нашу многолетнюю политику в области ядерного оружия [т. е. отказаться от стратегии первого использования]. Вы поддерживаете нынешнюю политику?»

Имея две минуты на ответ, Трамп сказал среди прочего: «Я не хотел бы положить ей конец, просто отбросить ее. Но я точно не нанесу удар первым[2]. На мой взгляд, раз существует альтернатива ядерному конфликту, то вопрос исчерпан. В то же время мы должны сохранять готовность. Я не могу отказываться от рассмотрения никакой возможности».

В своем двухминутном выступлении Хиллари Клинтон не стала повторять слова Трампа насчет отказа от рассмотрения возможностей и отвечать на этот вопрос, однако заметила, что «мы обязаны предоставлять гарантии нашим союзникам… у нас есть договоры о взаимной обороне, и их надо выполнять». Вместе с тем, очевидно, если бы ее прижали, экс-госсекретарь сказала бы примерно то же самое, что и Трамп. Наши договоры о взаимной обороне никогда не ограничивали право США на первое использование ядерного оружия. (Будучи кандидатом на пост президента в 2008 г., она упрекала сенатора Барака Обаму за слова об отказе от использования ядерного оружия против Пакистана и говорила, что президент никогда не должен объявлять о том, какое оружие он будет или не будет применять.)

Между тем вплоть до конца 2016 г. президент Обама под влиянием возражений министров обороны, иностранных дел и энергетики, а также союзников США не отказывался от политики первого использования, о чем свидетельствует его «Доклад о ядерном потенциале» в 2010 г. и в последнем году на посту президента. Он, как и все американские президенты со времен Трумэна, проводил политику угрозы развязывания ядерной войны. Унаследовавший эту политику президент Дональд Трамп продолжает применять то, что Ричард Никсон называл «теорией безумца», с несколько большей благопристойностью, чем некоторые из его предшественников.

• Такая угроза ядерного удара Соединенных Штатов по любому государству, у которого может возникнуть конфликт с ними (вроде Северной Кореи), упорное нежелание США принять обязательства по отказу от первого использования всегда были препятствием на пути эффективной кампании против распространения ядерного оружия. Ситуация ничуть не изменилась и на этот раз при президенте Трампе. Она фактически подталкивает к приобретению ядерного оружия теми государствами, которые хотят либо что-то противопоставить угрозам США, либо создать видимость этого. К такому же результату приводят и другие аспекты ядерной политики США. Наше упорное нежелание расстаться с арсеналом из тысяч боеголовок, многие из которых находятся на боевом дежурстве, через четверть века после окончания холодной войны делает мало убедительными уверения в том, что у большинства других государств мира «нет необходимости» создавать свою бомбу.

• Что касается заранее спланированных, санкционированных американских стратегических атак, то система всегда предполагала ответ на значительно более широкий круг событий, чем общество может себе представить. Более того, президент никогда не был единственным, кто мог отдать приказ о применении ядерного оружия, круг имеющих право сделать это не ограничивается даже высшими военачальниками (см. главы 3 и 7).

Как я выяснил в процессе своего исследования системы управления и контроля ядерных вооружений{17} в конце 1950-х гг., президент Эйзенхауэр втайне от широкой публики передавал право нанесения ядерных ударов командующим войсками в разных ситуациях, включая отсутствие связи с Вашингтоном (обычное дело в Тихоокеанском регионе) и потерю президентом способности принимать решения (что случалось с Эйзенхауэром дважды). Получив такое право, командующие, в свою очередь, передавали его в сопоставимых кризисных ситуациях нижестоящим командирам.

К моему удивлению, после того, как я проинформировал команду президента Кеннеди об этой политике и ее рисках, Кеннеди продолжил ее (а не отказался от решения своего предшественника – «великого командующего»). Точно так же поступили президенты Джонсон, Никсон и Картер. Практически наверняка это можно сказать и о всех последующих президентах вплоть до нынешнего, хотя не исключено, что в прошедшие десятилетия такое право «передавалось», по крайней мере номинально, и какому-нибудь гражданскому лицу за пределами Вашингтона. Передача права нанесения ядерного удара – один из наших самых больших государственных секретов.

Ничем не отличается ситуация и в Советском Союзе, а ныне в России. Обнародование американских планов «обезглавливания» советского командования привело к появлению системы автоматической передачи права нанесения ядерного удара, известной на Западе как «Мертвая рука» (Dead Hand), которая должна гарантировать ответ на ядерный удар Америки по Москве и другим командным центрам. Это тоже является государственным секретом, что выглядит парадоксально, поскольку засекречивание в данном случае уменьшает сдерживающий эффект (см. главу 9).

Настоятельная потребность в информировании мировой общественности об этой реальности ядерной эры объясняется тем, что практически наверняка подобная секретная система передачи права нанесения удара существует во всех ядерных державах, включая новые: Израиль, Индию, Пакистан и Северную Корею. Сколько пальцев в Пакистане могут нажать ядерную кнопку? Подозреваю, что даже президент Пакистана не знает наверняка. Постоянно мелькавшие в американской прессе{18} в 2016-м и 2017 г. сообщения о наших планах реагирования и учениях, нацеленных на обезглавливание северокорейского руководства и командной структуры, могут иметь, на мой взгляд, лишь один результат – создание в стране системы гарантированного ответного удара, подобной советской «Мертвой руке»{19}.

• Раскрытая после распада Советского Союза информация{20} заставила многих осознать, насколько опасным был Карибский ракетный кризис. Однако, если добавить к ней мое секретное исследование 1964 г. – после участия в принятии решений на высоком уровне во время этого кризиса, – то становится ясно, что риски были еще выше, чем считалось прежде. Хотя, по моим представлениям, оба лидера стремились не допустить прямого столкновения, события развивались неконтролируемым образом, и мы были в шаге от реализации наших планов развязывания всеобщей ядерной войны (см. главы 12 и 13).

• Стратегическая ядерная система более уязвима с точки зрения ложных сигналов оповещения{21}, случайных действий и несанкционированных пусков, чем полагает общественность (и даже большинство высокопоставленных чиновников). Именно на этом заострялось внимание в моем секретном исследовании в 1958–1961 гг. Более поздние работы подтвердили{22} существование этих рисков – особенно опасными были ложные сигналы оповещения в 1979, 1980, 1983{23} и 1995 гг. Перспектива взрыва такой системы в результате «ошибки», несанкционированного действия во время кризиса или намеренной реализации ядерной угрозы и уничтожения значительной части мира постоянно по милости сверхдержав маячит перед населением нашей планеты.



• Катастрофические риски, подобные этим, тщательно скрываются от общественности. В 1961 г. я, как человек, имевший доступ к секретам, узнал, что наша система принятия решений, ядерная политика, планы и практика ставят под угрозу, по оценкам Объединенного комитета начальников штабов, сотни миллионов человек, порядка трети населения Земли. О чем никто из нас не знал вплоть до 1983 г. – ни Объединенный комитет, ни президент, ни его научные советники, – так это о таких последствиях широкомасштабной войны, как ядерная зима и голод, которые должны уничтожить практически всех людей, а вместе с ними и большинство видов крупных животных (см. главу 18).

В конечном итоге дым (а не радиоактивные осадки, выпадение которых ограничится главным образом Северным полушарием) имеет фатальные последствия: дым и сажа от сплошных пожаров в сотнях городов, попав в стратосферу, остаются там и могут не оседать больше десятилетия. Они затянут небосвод на всем земном шаре и перекроют доступ солнечному свету, в результате чего глобальная температура понизится до уровня последнего ледникового периода, сельскохозяйственное производство прекратится и в течение одного-двух лет наступит всеобщий голод.

Реализация американских планов термоядерной войны во время Берлинского или Карибского кризисов привела бы к гибели не 600 млн, а значительного большего количества людей. Остальных (на тот момент на Земле насчитывалось 3 млрд человек) уничтожила бы ядерная зима.

Количество боеголовок с обеих сторон с той поры резко сократилось – более чем на 80 %! Однако последние научные расчеты{24} (подтверждающие и даже усиливающие предупреждения 30-летней давности) показывают, что применения даже части сократившихся арсеналов достаточно для наступления ядерной зимы с учетом существующих планов ударов по командным центрам и другим целям в городах или рядом с ними. Иными словами, первый ядерный удар любой из сторон, который намного меньше по масштабу, чем тот, что планировался в 1960–1970-х гг., – и к которому по-прежнему готовятся и Россия, и Америка, – должен лишить людей солнечного света и уморить голодом практически все человечество, т. е. более 7 млрд человек на данный момент.

Наносящей удар сверхдержаве рассчитывать на ограничение ущерба не стоит, как и ее союзникам, «врагу» и нейтральным государствам по всему земному шару, ни при первом, ни при ответном ударе враждебной сверхдержавы, ни при упреждающем ударе, ни при «контрударе», ни при «обезглавливающем» ударе. Ущерб для нее, и для всех остальных, от ее собственного первого удара будет полным, неограниченным.

Судя по всему, проверенные и перепроверенные научные данные по климатическим последствиям ядерной войны, полученные в последнее десятилетие, так и не были услышаны руководством США и России и никак не повлияли на отношение к ядерному оружию и переговоры по контролю над вооружениями.

Есть все основания сомневаться в том, что Джордж Буш-младший или Барак Обама – а если на то пошло, и Джордж Буш-старший или Билл Клинтон через два десятилетия после первоначального исследования – хотя бы раз поинтересовались масштабами последствий тех «вариантов удара», которые им представляли во время учений по управлению в условиях ядерной войны. (По словам Горбачева{25}, советские исследования этого феномена произвели на него большое впечатление, и именно этим объяснялось его стремление к массированному сокращению и даже уничтожению ядерного оружия во время переговоров с Рейганом, который также сделал аналогичное заявление{26}.)

Проинформировали президента Дональда Трампа по этому вопросу или нет (скорее всего, нет), но он наряду с некоторыми членами кабинета и лидерами республиканского большинства в Конгрессе известен своим скептическим отношением к научным данным, в частности к последним моделям изменения климата.

* * *

В конце знаменитого сатирического фильма 1964 г. «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» Стэнли Кубрика появляется «машина Судного дня», которая в целях ядерного сдерживания должна автоматически уничтожить всех живущих на Земле в случае удара по Советскому Союзу. На беду человечества советское руководство вводит это средство сдерживания в действие до того, как о нем становится известно в мире, и теперь все зависит от безумного пилота американского B-52, который решил сбросить одну атомную бомбу без санкции президента.

Кубрик позаимствовал название, как, впрочем, и саму идею такой машины у моего бывшего коллеги Германа Кана, физика из корпорации RAND. В своей вышедшей в 1960 г. книге «О термоядерной войне» (On Thermonuclear War) и научно-популярных статьях 1961 г. Кан утверждал, что вполне мог бы сконструировать{27} такое устройство. На его создание потребуется не больше 10 лет, и оно будет сравнительно дешевым – одно из главных требований к системе сдерживания. По оценкам Кана, затраты должны быть ближе к $10, чем к $100 млрд (всего лишь часть нынешних ассигнований на стратегические вооружения), поскольку разместить его можно только у себя в стране или в океане. У него не будет боеголовок, которые нужно доставлять через полмира на самолетах или ракетах и при этом преодолевать системы защиты противника.

Однако, с точки зрения Кана, по очевидным причинам подобная система нежелательна. Она слишком негибкая и чересчур автоматическая, она необязательно окажет сдерживающий эффект, а ее срабатывание приведет «к гибели слишком большого количества людей» – фактически всех, т. е. даст результат, который философ Джон Сомервилл позднее назвал омницидом[3]{28}. Кан в 1961 г. считал, что такая система не существует и не должна появиться ни в Соединенных Штатах, ни в Советском Союзе.

Физик Эдвард Теллер, которого называют «отцом водородной бомбы», пошел дальше в отрицании возможности омницида. В ответ на мой вопрос, заданный еще в 1982 г., он решительно заявил, что при любом мыслимом использовании термоядерного оружия, в создании которого он участвовал, «невозможно» убить «более четверти населения Земли».

В то время я воспринял это заверение иронически, как точку зрения, в соответствии с которой «стакан на три четверти полон». (Теллер наряду с Каном, Генри Киссинджером и бывшим нацистским конструктором ракет Вернером фон Брауном был в числе тех, кто навеял Кубрику образ доктора Стрейнджлава.) Вместе с тем оценка Теллера довольно близка к тому, что Объединенный комитет начальников штабов планировал осуществить в 1961 г., хотя по уточненным данным (с учетом прямых последствий пожаров, которые Объединенный комитет никогда не принимал во внимание) результат должен скорее составлять от одной трети до одной второй омницида.

Так или иначе, но Объединенный комитет в 1961 г., Герман Кан в 1960 г.{29} и Теллер в 1982 г. ошибались. Никто не идеален. Всего через год после того, как Теллер дал свое отрицательное заключение (на слушаниях в законодательном органе штата Калифорния по инициативе о двухстороннем замораживании ядерных вооружений), появились первые работы по эффектам ядерной зимы{30}, которая должна наступить в результате выноса в стратосферу дыма от пожаров после сбрасывания на города всего тысячи термоядерных бомб (одной десятой части существующих арсеналов). Вопреки словам Кана и Теллера американская машина Судного дня существовала уже в 1961 г. – сначала это были бомбардировщики в боевой готовности с заранее определенными целями под началом Стратегического авиационного командования, а потом к ним добавились ракеты Polaris на подводных лодках. Хотя эта машина и не могла сразу убить или уморить голодом все человечество, после ее запуска конечный результат вполне заслуживал названия «Судный день».

* * *

Подобно тайным операциям и планам нападения, планы ядерной войны и связанные с этим угрозы недоступны для публичного обсуждения и известны только небольшой группе должностных лиц и консультантов. Они хранят молчание не только из-за чувства причастности к хранению самых важных секретов, но и по серьезным карьерным соображениям. Эти должностные лица заинтересованы в сохранении допуска к важнейшим секретам, чтобы иметь возможность стать консультантами после ухода со службы. Такая неограниченная свобода действий в сочетании с системой служебной тайны, обмана и затуманивания мозгов привела к формированию крайне ущербных представлений о вопросе у ученых и журналистов и почти к полной неосведомленности обычной публики и представителей Конгресса.

В целом большинство аспектов американской системы ядерного планирования и поддержания боеготовности, которые стали известными мне полвека назад, существуют и сегодня и связаны все с той же возможностью катастрофы, однако в несравненно больших масштабах, чем представлялось в те времена. Риски нынешней ядерной эры значительно превосходят опасности распространения и негосударственного терроризма, которые почти полностью поглощали внимание общества на протяжении жизни последнего поколения и особенно в последнее десятилетие. Арсеналы и планы двух сверхдержав не только являются непреодолимым препятствием на пути эффективной глобальной кампании против распространения ядерного оружия, они сами по себе представляют явную угрозу не только людям, но и всему живому на Земле.

Я собираюсь привлечь внимание к темной стороне реальности, существующей уже более 50 лет, к тому, что всеобщая термоядерная война – это необратимая, беспрецедентная и почти невообразимая катастрофа для цивилизации и жизни на Земле. Она беспредельно масштабнее чернобыльской катастрофы, урагана «Катрина», разлива нефти в Мексиканском заливе, аварии на АЭС «Фукусима», Первой мировой войны и может разразиться в любой момент.

Ничто в истории человечества не может быть более аморальным. Или безумным. Рассказ о том, как возникла эта катастрофическая ситуация и почему она сохраняется уже более полувека, – это своего рода хроники человеческого безрассудства. Смогут ли американцы, русские и другие народы изменить свою убийственную политику и избавиться от угрозы всеобщего уничтожения в результате применения своих собственных изобретений, покажет будущее. Лично я предпочитаю верить, что это все еще возможно.

Часть I

Бомба и я

Глава 1

Как я мог?

Превращение в разработчика планов ядерной войны

Если мы хотим когда-нибудь уничтожить машину Судного дня, то следует представлять, откуда она взялась. Как мы могли? Как американцы – или, коли на то пошло, русские – дошли до этого?

Я хочу рассмотреть этот вопрос с нескольких сторон и начну с себя. Как я мог в свои неполные 30 лет стать разработчиком руководства по планированию ядерной войны, которая, по моим представлениям, привела бы в случае развязывания к гибели сотен миллионов человек (а на самом деле намного больше)?

Этот вопрос очень тяжел для меня. Участие в подобных разработках выглядит особенно странно с учетом моего неприятия бомбардировок с детства и необычного вступления в ядерную эру. Отвращение к бомбардировкам населения и к ядерному оружию связано с моим детством, которое пришлось на Вторую мировую войну. За год до нападения на Перл-Харбор, когда мне было девять лет, документальные кадры бомбардировки Лондона стали для меня образчиком беспредельной жестокостью нацистов. Уничтожение городов, где живет масса людей разных возрастов, казалось чем-то демоническим.

В начальной школе после Перл-Харбора нас учили, как надо действовать во время воздушных налетов. Однажды учительница дала мне модель небольшой, серебристой зажигательной бомбы. Нам рассказали, что это магниевая бомба, пламя которой нельзя загасить водой. Ее нужно засыпать песком, чтобы прекратить доступ кислорода. В каждой классной комнате нашей школы стояло большое ведро с песком для этой цели. Я воспринимал это как подготовку к боевым действиям, хотя сейчас понимаю, что вероятность появления немецких или японских бомбардировщиков в Детройте была ничтожной. Однако идея магниевой бомбы произвела на меня сильное впечатление. Мне показалось просто жутким, что люди создавали и сбрасывали на других горючее вещество, которое непросто потушить, частичка которого, как нам объяснили, могла прожечь тело до кости. Я не мог понять людей, которые хотели сжечь детей таким образом.

Потом кинохроника показала, как американские и британские бомбардировщики бесстрашно преодолевают заградительный огонь, чтобы сбросить свой смертоносный груз на цели в Германии. Я верил в то, что нам говорили, – в то, что дневное прицельное бомбометание уничтожает только военные заводы и цели (хотя, к сожалению, бывают случаи, когда страдает и гражданское население).

Мой отец, инженер-конструктор в Детройте, имел отношение к отправке на войну большинства американских бомбардировщиков. В начале войны он был главным инженером, отвечавшим за строительство завода Willow Run компании Ford, который выпускал бомбардировщики B-24 Liberator для авиационного корпуса. По его словам, это было крупнейшее в мире производственное здание под одной крышей. Там собирали бомбардировщики точно так же, как в компании Ford собирали автомобили – на конвейере. Его длина составляла два километра.

Один раз отец взял меня с собой в Willow Run показать, как работает сборочный конвейер. Насколько хватало глаз, вдоль направляющих без остановки двигались огромные металлические корпуса самолетов, висевшие на крюках, а рабочие что-то приклепывали и устанавливали детали. Для 12-летнего мальчишки зрелище было грандиозным, и я очень гордился своим отцом. Его следующим местом работы во время войны было строительство завода по производству авиадвигателей, опять крупнейшего в мире завода компании Dodge в Чикаго, который выпускал двигатели для самолетов B-29.

Я, разумеется, не знал, что его бомбардировщики будут сбрасывать такие же зажигательные бомбы, о которых нам рассказывали в школе, – начиненные магнием или другими веществами вроде белого фосфора и напалма. Не думаю, что об этом знал мой отец. Фильмов о том, что творилось на земле под нашими самолетами, и о пожарах в Гамбурге, Дрездене и Токио не показывали.

Ну а если бы я знал, что мы повторяем, особенно при налетах на Японию, нацистскую практику устрашающих бомбардировок, то как бы отреагировал? Честно говоря, не знаю. Вполне возможно, обеспокоенность улеглась бы от мысли о том, что это они начали войну и бомбардировку городов, что возмездие было справедливым и необходимым и что все помогающее победить в войне против такого жестокого врага оправдано.

Та же самая мысль могла бы успокоить меня и после атомной бомбардировки Японии, как она успокоила большинство американцев, если бы не исключительный случай, произошедший в школе в последний год войны. В отличие от большинства американцев, непричастных к Манхэттенскому проекту, я узнал о вызовах ядерной эры примерно за девять месяцев до объявления об уничтожении Хиросимы и в совершенно другом контексте.

Это произошло во время занятий по социальным исследованиям в девятом классе осенью 1944 г. Мне тогда было 13 лет, и я находился на полном пансионе в частной школе Cranbrook в Блумфилд-Хиллс, штат Мичиган. Наш учитель Брэдли Паттерсон рассказывал об известной в то время в социологии концепции – идее Уильяма Огберна о «культурном отставании».

Идея заключалась в том, что развитие технологии нередко происходит значительно быстрее, чем развитие других аспектов культуры – наших институтов управления, ценностей, обычаев, этики, понимания общества и самих себя. Действительно, само понятие прогресса мы в основном относим к технологии. Что отстает, что развивается более медленно, если вообще развивается, так это все, связанное с нашей способностью направлять технологический прогресс и мудро, этично и осмотрительно контролировать его.

В качестве иллюстрации г-н Паттерсон привел потенциальный прорыв в технологии, который может произойти в ближайшее время. По его словам, сейчас, например, вполне реально создать бомбу из U-235, изотопа урана, мощность которой в тысячи раз превосходит мощность самых больших бомб, используемых в нынешней войне. Немецкие ученые обнаружили в конце 1938 г., что уран может делиться в процессе ядерной реакции с выделением огромного количества энергии.

Во время войны в журналах вроде Saturday Evening Post и некоторых научно-фантастических изданиях появился ряд статей, посвященных возможности создания атомных бомб, в частности бомбы из U-235. Хотя каждая из таких статей приводила к поискам нарушений режима секретности вокруг Манхэттенского проекта, ни одна из них не была связана с утечкой информации. Все они опирались на более ранние публикации по этой теме, вышедшие в 1939 и 1940 гг., когда завеса секретности еще не была установлена. Г-н Паттерсон прочитал некоторые из этих статей военного времени и привел их нам в качестве примера одного из наиболее вероятных скачков в науке и технологии, опередивших развитие наших социальных институтов.

Допустим теперь, что одно или несколько государств решили исследовать возможность изготовления урановой бомбы и добились успеха. К каким последствиям для человечества это приведет? Как такое оружие будут использовать люди и государства в их нынешнем состоянии? Будет ли это безразлично, плохо или хорошо для нашей планеты? Как будет использоваться новая сила – в интересах мира или разрушения? Вот на такую тему нам было предложено написать короткое эссе за неделю.

Я помню заключение, к которому пришел в своей работе после раздумий в течение нескольких дней. Если мне не изменяет память, то все в нашем классе сделали по большому счету одинаковый вывод. Он довольно очевиден: появление подобной бомбы плохо для человечества. Люди не могут совладать с такой разрушительной силой. Ее нельзя надежно контролировать. Силой будут «злоупотреблять», т. е. пользоваться ею рискованно с ужасными последствиями.

Такая бомба просто чересчур мощная. Нынешние бомбы, каждая из которых может снести квартал, и без того ужасны. Их называют «сверхмощными» – 10–20 т взрывчатки. Человечеству ни к чему перспектива появления бомбы в тысячи раз мощнее, которая способна уничтожить целый город. Цивилизация, а может, даже и наш биологический вид окажется на грани исчезновения.

На этот вывод практически не влияло, у кого бомба, сколько их у него и кто первым получил ее. Это событие было плохим по своей сути, даже если первым обладателем становилось демократическое государство. После обсуждения наших работ в классе это событие вылетело у меня из головы, и я вспомнил о нем лишь через много месяцев. Я хорошо помню момент, когда это произошло.

Это был жаркий августовский день в Детройте. Я стоял на перекрестке в центре города и смотрел на первую страницу газеты Detroit News в киоске. У меня за спиной громыхал трамвай, когда я читал заголовок: американская бомба уничтожила японский город. В голове пронеслась мысль: «Я знаю, что это за бомба». Это была та самая урановая бомба, которую мы обсуждали в школе прошлой осенью.

Я подумал: «Мы сделали ее первыми. И мы сбросили ее. На город».

Меня охватил ужас, ощущение того, что произошло что-то очень опасное для человечества. Это было новое для меня, как для 14-летнего американца, чувство, что моя страна, возможно, сделала ужасную ошибку. Я очень обрадовался, когда вскоре война закончилась, но не перестал считать правильной ту первую свою реакцию 6 августа.

Я чувствовал себя очень неловко в последующие дни, когда слышал триумфальные нотки в голосе Гарри Трумэна – ровном, со среднезападным акцентом, как всегда, но необычно торжествующем, – рассказывающего о нашем успехе в гонке по созданию бомбы и о ее ошеломляющем действии на Японию. Это свидетельствовало, с моей точки зрения, о том, что наши лидеры не видят полной картины, не осознают значимости созданного ими прецедента и его пагубных последствий для будущего.

Скажете, что это совершенно невероятные мысли для 14-летнего американского мальчишки через неделю после окончания войны? Возможно, если бы не то задание г-на Паттерсона по социологии прошлой осенью. Думаю, все ученики нашего класса сразу поняли, о чем идет речь, когда увидели августовские заголовки газет.

От других соотечественников нас отличала еще одна особенность. Пожалуй, ни у кого за пределами нашего класса и Манхэттенского проекта не было возможности думать о бомбе – как думали мы за девять месяцев до ее использования – без сильной позитивной ассоциации, сопровождавшей первые сообщения в августе 1945 г. Нам говорили, что это «наше» оружие, инструмент американской демократии, созданный прежде нацистов, оружие победы, совершенно необходимое нам – так это преподносилось и почти безоговорочно принималось – для завершения войны без чреватого потерями вторжения в Японию.

Даже если предпосылки последнего оправдания{31} и были реальными (а по мнению многих ученых, которых я уважаю, это не так), то последствия подобных представлений в нашем обществе просто фатальны. Обоснованно или нет, мы – единственная страна в мире, которая считает, что она победила в войне в результате бомбардировки – точнее говоря, сбрасывая на города зажигательные и атомные бомбы, – и верит в то, что ее действия полностью оправданны. Это очень опасный образ мышления.

Даже если бы кто и задумался над этим до того, как президент триумфально констатировал свершившееся, у него вряд ли возникло бы то чувство тревоги, которое охватило всех нас на занятии у г-на Паттерсона. У 13-летних девятиклассников оно возникло точно так же, как и у некоторых занятых в Манхэттенском проекте ученых, у которых также была возможность сформировать мнение до использования бомбы.

Одним из первых такое мнение выразил Лео Сцилард, который предложил (и запатентовал) идею цепной реакции ядер тяжелого элемента вроде урана. В 1933 г. он находился в Лондоне как эмигрант, уехавший из Берлина через несколько дней после поджога Рейхстага в предвидении установления нацистской диктатуры и войны в Европе.

Сцилард первым увидел 3 марта 1939 г. вспышки на экране осциллографа, подтвердившие его предположение «об испускании нейтронов в процессе деления ядер урана и о том, что мы стоим на пороге крупномасштабного высвобождения атомной энергии». Он так написал о своей реакции: «Мы наблюдали их [вспышки] некоторое время, потом выключили все и ушли домой. В тот вечер у меня почти не осталось сомнений в том, что мир катится в пропасть»{32}.

Тем не менее в том же году, предчувствуя неминуемое начало войны и опасаясь, что нацисты первыми реализуют потенциал ядерной энергии в виде бомбы, Сцилард убедил Альберта Эйнштейна послать письмо президенту Франклину Рузвельту, в результате которого и появился Манхэттенский проект. Письмо было датировано 2 августа 1939 г., а 1 сентября Гитлер вторгся в Польшу.

Почти три с половиной года спустя Сцилард и Энрико Ферми построили первый работающий ядерный реактор, который требовался для наработки плутония для бомбы. (Немцам так и не удалось создать работоспособный реактор.) Как Сцилард рассказывает в своих мемуарах, 2 декабря 1942 г. в Чикагском университете удалось инициировать и небольшое время контролировать цепную реакцию. Кто-то принес редкую в военное время бутылку кьянти и присутствовавшие стали поздравлять Ферми. Сцилард пишет: «Там собралась толпа, а мы с Ферми стояли в стороне. Я пожал Ферми руку и сказал, что, на мой взгляд, это событие должно войти в историю как черный день человечества»{33}.

Так или иначе, несмотря на эту крайне негативную оценку и полностью оправданные дурные предчувствия, Сцилард сыграл критическую роль в представлении этой убийственной силы миру. Как он мог? Просто он верил (задолго до других) в то, что соревнуется с Гитлером за обладание этой силой. В конце концов именно немецкие физики первыми осуществили деление ядер тяжелого элемента. Вряд ли можно было сомневаться в том, что у Германии есть шансы обогнать соперников в гонке за овладение этой невероятной энергией и реализовать притязания Гитлера на мировое господство. Опасение, что Германия получит монополию, пусть даже временную, на атомную бомбу, подхлестывало участвовавших в Манхэттенском проекте ученых, особенно евреев, эмигрировавших из Европы вроде Сциларда (Ферми покинул Италию в 1938 г. из-за того, что его жена была еврейкой), до самой капитуляции Германии.

В действительности гонка была односторонней. Практически в тот момент в июне 1942 г., когда группа американских физиков-теоретиков приступила к конструированию атомной бомбы, Гитлер принял решение прекратить работы над бомбой совсем не по этическим, а по практическим соображениям: вероятность создания нового оружия за те несколько лет, которые он отвел на войну, была очень мала. Так или иначе, ученые в Соединенных Штатах, не подозревавшие о решении Германии, были полностью сосредоточены на скорейшем создании годного к применению боеприпаса.

Некоторые из них видели в нем исключительно средство удержания Гитлера от использования такого оружия, если оно у него есть. Обладание таким средством устрашения казалось неотложной необходимостью и снимало с повестки дня вопросы морали. Один из ученых, Джозеф Ротблат, узнав от британского коллеги осенью 1944 г. об отсутствии у Германии программы, которой нужно противодействовать, сразу же вышел из Манхэттенского проекта. Он, однако, был одиночкой и под угрозой депортации не стал раскрывать причин своего ухода.

Другие, включая Сциларда, опасались, что Гитлер может раскрыть свое оружие победы{34} в последний момент, и были готовы применить бомбу против Германии, если ее удастся создать до капитуляции нацистов. Однако до этого в Манхэттенском проекте никто практически не задумывался о том, что делать с новым оружием, если оно будет не нужно ни для поражения Германии, ни для удерживания ее от применения бомбы. Лишь после того, как все стало очевидным после капитуляции Германии, Сцилард и его коллеги попытались не допустить одностороннего испытания бомбы в США и бомбардировки Японии. Они надеялись таким образом предотвратить неизбежную гонку ядерных вооружений между США и СССР, но было уже поздно.

* * *

Мы добрались наконец до вопроса, с которого я начал эту главу. Причины моего участия в формировании ядерной политики на низком уровне, несмотря на негативное отношение к самому существованию ядерного оружия, были практически теми же, что и у Джозефа Ротблата и Лео Сциларда. В конце 1950-х гг. меня убедили (с использованием сугубо секретной официальной информации) в том, что мы вновь участвуем в отчаянной гонке с сильным тоталитарным противником, сравнимым с нацистской Германией, и работаем во имя недопущения ядерного Перл-Харбора и одностороннего ядерного шантажа. Как мы увидим далее, это представление опять опиралось на иллюзию. Страхи, однако, были реальными и, казалось, имели правдоподобную основу. Как я поддался этим страхам и стал действовать на их основании – это история в двух частях.

Прежде всего, как мои старшие коллеги в то время и как многие представители моего поколения в Америке, я за прошедшее десятилетие стал поборником холодной войны. На меня произвели впечатление слова Черчилля, одного из моих героев со времен «битвы за Англию»[4], который в марте 1946 г. заявил, что на континент опустился «железный занавес», отделивший свободную Европу от тиранического режима на востоке. Менее чем через год после победы над нацистами и их союзниками в Японии он заговорил о тоталитарном контроле Москвы почти над всеми столицами в Центральной и Восточной Европе за исключением Афин. Именно с тем, чтобы сохранить это исключение, Гарри Трумэн призвал Конгресс предоставить помощь Греции, монархическому правлению в которой грозил переворот под руководством коммунистов.

Мое знакомство с послевоенной внешней политикой началось фактически с обнародования доктрины Трумэна весной 1947 г., когда я учился в предпоследнем классе средней школы. Трумэн объявлял о готовности США защищать «свободные нации» во всем мире от установления «тоталитарного режима» (он произнес это четыре раза во время своего выступления). Эта фраза фактически ставила знак равенства между коммунизмом и нацизмом, между Сталиным и Гитлером. Из доктрины следовало, что угроза, с которой мы имели дело во время Второй мировой войны, не исчезла в 1945 г. Как ребенок военного времени и человек, веривший в западное лидерство, я принял это определение угрозы и в 16 лет, когда был слишком молод для участия в первых протестах, стал отвечать на нее.

Потом были сообщения о коммунистическом перевороте в Чехословакии в 1948 г., чуть позже о блокаде Западного Берлина, о сталинистских режимах и политических процессах в России и в Восточной Европе, о нападении Северной Кореи, и постепенно я принял все постулаты и установки холодной войны.

Оглядываясь назад, можно сказать, что главным постулатом было отождествление Сталина и его преемников с Гитлером. Прежде всего речь шла о внутреннем тоталитарном контроле и безжалостном подавлении диссидентов. Здесь аналогия (особенно при Сталине) была справедливой. Я всегда чувствовал вполне обоснованное отвращение к внутренней тирании сталинистских режимов, как в Советском Союзе и Восточной Европе, так и в Китае, Северной Корее, Вьетнаме и Кубе.

Более сомнительным в ретроспективе – по существу сейчас, надо сказать, очевидно не соответствующим действительности – был постулат о том, что эти режимы, подобно нацистам, стремились к безграничной экспансии, которой они добивались военной агрессией при любом удобном случае. В частности, считалось, что коммунистические режимы в СССР и в странах Восточной Европы – имеющие теперь ядерное оружие и современные обычные виды вооружения – представляют прямую военную угрозу Западной Европе и Америке, более серьезную, чем гитлеровская Германия. Помимо прочего уравнивание коммунистических режимов с гитлеровским исключало любые попытки переговоров для решения конфликтов или ограничения гонки вооружений. Ничто, кроме полной военной готовности к неизбежному столкновению, не могло повлиять на Советский Союз или «сдержать» его угрозу «свободному миру».

Ко времени поступления в колледж, как и многие годы впоследствии, я представлял себя эдаким трумэновским демократом: либеральным сторонником холодной войны, поддерживающим профсоюзное движение и настроенным антикоммунистически, вроде сенаторов Хьюберта Хамфри и Генри Джексона, а также моего детройтского героя Уолтера Рейтера, председателя Объединенного профсоюза рабочих автопромышленности.

Я восхищался решением Трумэна послать бомбардировщики, груженные углем и продуктами питания вместо бомб, на помощь населению Западного Берлина во время советской блокады, которая началась в момент моего окончания средней школы. Два года спустя я целиком поддерживал его ответ на неприкрытую коммунистическую агрессию в Корее. Особое уважение у меня вызывало решение ограничить войну с применением обычных вооружений Кореей и отказ от рекомендаций генерала Дугласа Макартура распространить военные действия на Китай и использовать ядерное оружие. Я верил в правильность нашей политики и был готов сам отправиться в Корею, хотя и не особенно стремился попасть туда.

После получения отсрочки до окончания Гарварда и годичного обучения в Кембриджском университете я чувствовал себя обязанным занять то место, на котором вместо меня были другие. Вернувшись из Кембриджа, я добровольно записался на офицерские курсы Корпуса морской пехоты осенью 1953 г. Занятия должны были начаться следующей весной.

Когда двухлетний обязательный срок службы в морской пехоте подошел к концу летом 1956 г., я обратился в Главное управление корпуса с просьбой продлить срок моей службы на год, поскольку моя часть – третий батальон второй дивизии морской пехоты, где я был командиром стрелкового взвода, потом инструктором по боевой подготовке и командиром стрелковой роты, – отправлялась в Средиземное море в составе Шестого флота. Гамаль Абдель Насер, президент Египта, тогда национализировал Суэцкий канал. Назревал Суэцкий кризис, и нас предупредили, что не исключено участие в боевых действиях.

Как раз в то время меня приняли на три года младшим членом в Гарвардское общество стипендиатов. Мне не хотелось, чтобы подразделение, которое я обучал, отправилось в бой без меня. Когда мою просьбу удовлетворили, я отказался от престижного членства и отправился в Средиземное море со своим батальоном.

Десятилетнее пребывание в стане сторонников холодной войны подготовило почву для моей работы в течение следующего десятилетия в качестве консультанта правительства и специалиста по национальной безопасности. Однако не это заставило меня посетить корпорацию RAND в Санта-Монике, а потом стать ее сотрудником в конце 1950-х гг. Насколько я представлял, RAND занималась секретными исследованиями для военно-воздушных сил, которые в значительной мере были связаны с использованием ядерного оружия. Ничто не могло быть более отталкивающим для меня.

По правде говоря, за три года службы в морской пехоте я проникся уважением к вооруженным силам (особенно к мотострелковым войскам) и стал более благосклонно смотреть на возможность применения своих знаний в сфере разработки военной стратегии, чем прежде. Но работать на военно-воздушные силы? Заниматься планами ядерной бомбардировки? Это было не для меня – я выбрал Корпус морской пехоты, а не ВВС, именно потому, что морские пехотинцы не бомбили города и практически не имели отношения к ядерному оружию.

Так или иначе, довольно долго до поступления в RAND я собирался посвятить себя науке и стать экономистом-теоретиком. Уволившись из Корпуса морской пехоты весной 1957 г., я вновь подал заявление на вступление в Гарвардское общество стипендиатов и был принят. Это было, пожалуй, лучшее место для последипломного образования в стране. В течение трех лет младшие члены могли заниматься любыми исследованиями по своему усмотрению без какого-либо контроля, получали офис, бюджет на исследования и командировки, а также зарплату старшего преподавателя Гарварда. Они могли слушать разные курсы и набирать зачетные баллы, но их не заставляли писать докторскую диссертацию или защищать ее.

Я знал, чем хотел заниматься{35}. Еще на последнем курсе в колледже меня очаровала новая область – «теория принятия решений», абстрактный анализ процесса принятия решений в условиях неопределенности. Для получения степени в области экономики я написал дипломную работу на тему о том, как описывать и понимать, а возможно, и улучшать процесс принятия решений людьми, когда у них нет уверенности в последствиях их действий. В ней, в частности, рассматривалась ситуация конфликта{36}, в которой неопределенность в какой-то мере была связана с решениями рационального противника, т. е. с теорией игр.

Осенью 1957 г. я сконцентрировал внимание на выборе в условиях крайней неопределенности или, по моей терминологии, «неоднозначности»: скудная информация, необычные или незнакомые условия, отсутствие надежной основы для процессов понимания, противоречивые факты или доказательства, противоположные мнения экспертов. Подобные характеристики присущи очень многим ситуациям, особенно военно-политическим кризисам. На мой взгляд, существующие теории приемлемого поведения («рациональный выбор») в таких условиях были неадекватными и даже непригодными, и я решил показать это и предложить нечто лучшее. Меня также интересовала роль угроз, которыми, как я считал, большинство экономистов, использовавших «теорию переговоров», пренебрегали.

В какой-то мере из-за того, что все это имело отношение к принятию военных решений, одной из организаций, особенно интересовавшихся такими вопросами, была RAND, чьи математики публиковали свои работы чаще других. Именно несекретные публикации RAND по теории принятия решений привлекли мое внимание, а не оборонные разработки.

В августе 1957 г., в конце летнего изучения математической теории вероятности в Стэнфордском университете я посетил RAND и в результате получил предложение ее экономического департамента поработать следующим летом у них в качестве консультанта. Я принял это предложение исключительно из любопытства. Ни я, ни кто-либо другой, насколько мне известно, даже не подозревал в тот момент о надвигающемся ядерном кризисе.

В скором времени нашему обществу предстояло узнать о серьезном изменении ситуации. На самом деле это изменение уже произошло, как я узнал позднее от сотрудников экономического департамента RAND. Им было известно кое о чем, что пока не привлекало широкого внимания за пределами Министерства обороны: заявление Советского Союза от 26 августа об успешном испытании межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) большого радиуса действия. Секретная разведывательная информация, которой экономисты RAND не могли поделиться со мной, подтверждала это.

Два месяца спустя, 4 октября 1957 г., когда я вернулся в Гарвард, уже весь мир знал о «Спутнике», летающем вокруг Земли советском искусственном спутнике, который передавал сигналы «бип, бип». Соединенные Штаты оказались неспособными сразу же повторить такое техническое достижение, и это пошатнуло глобальную уверенность в техническом и научном превосходстве США. Хотя Эйзенхауэр и преуменьшал беспокойство, связанное с новым космическим объектом (если верить его публичному заявлению, то это «не вызвало у него опасений, совершенно никаких»), на деле было понятно, что американцы на континентальной части Соединенных Штатов стали уязвимыми так, как никогда за всю историю. Запустив спутник на орбиту, Советы наглядно подтвердили свои заявления двухмесячной давности о том, что у них есть межконтинентальные ракеты.

Как оказалось, в первых отчетах Project RAND в 1946-м и 1947 г. (когда Project RAND, этот своего рода зародыш корпорации RAND, был частью конструкторского отдела Douglas Aircraft Company) содержалось предложение о создании космического аппарата, который мог быть выведен на орбиту к 1952 г. В отчетах говорилось о политическом аспекте этого события: «Психологический эффект запуска спутника будет в определенной мере аналогичным испытанию атомной бомбы. Спутник покажет всем другим странам, что мы можем отправить управляемую ракету к любой точке на Земле»{37}. Но в то время генералу Кертису Лемею, отвечавшему за разработки для ВВС, высотные бомбардировщики казались более привлекательным средством устрашения других стран, чем ракеты, и на реализацию предложения не дали денег.

В то время как Соединенные Штаты пытались запустить хоть что-нибудь осенью 1957 г., русские в ноябре вывели на орбиту второй, значительно более крупный спутник с собакой по кличке Лайка на борту. Второй советский спутник нес значительно больший полезный груз. Выведенный на орбиту, как и первый спутник, межконтинентальной ракетой-носителем, он показал, что советская ракетная техника обладает достаточным тяговым усилием и точностью для доставки термоядерных боеголовок к целям на территории США через 30 минут после пуска. В следующем месяце огромная аудитория зрителей наблюдала по телевизору, как американская ракета поднялась на полтора метра в воздух, а затем рухнула и взорвалась на стартовой площадке. Головная часть с миниатюрным спутником на борту отделилась и упала в близрастущий кустарник, его радиопередатчик все еще подавал сигналы. («Кто-то должен прекратить эти страдания и пристрелить его», – заметил один из наблюдателей.) Газеты упражнялись в изобретении обидных прозвищ: «Злополучник», «Бедапутник», «Капутник». (Первое успешное испытание американской МБР состоялось лишь в ноябре 1958 г.)

К этому времени настроение в стране резко изменилось. Летом 1958 г., когда я работал в RAND, администрация Эйзенхауэра ответила на унижение, связанное с советским лидерством в космосе, созданием Управления перспективных исследований и разработок (DARPA) в Министерстве обороны, Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) и принятием Закона об образовании для нужд национальной обороны с выделением миллиарда долларов на развитие науки и математического образования.

Что касается меня, то по прибытии в Санта-Монику в июне в качестве летнего консультанта я стал заниматься не теоретическими изысканиями в сферах «теории принятия решений» и «теории переговоров», а конкретными решениями, от которых, как тогда казалось, зависело будущее мирного сосуществования, выживание страны и даже всего человечества. Главным был вопрос удерживания Советского Союза от соблазна использовать его очевидное превосходство в ракетных системах для нападения или устрашения Соединенных Штатов.

На лето 1958 г. пришелся пик предсказаний разведслужб в отношении неизбежности огромного превосходства Советов в развернутых системах МБР, так называемого «ракетного разрыва». Однако еще до этих предсказаний секретные исследования RAND на протяжении четырех предыдущих лет показывали, что способность Стратегического авиационного командования нанести ответный удар с использованием стратегических бомбардировщиков после неожиданного нападения Советов далеко неоднозначна. Из них следовало, что мы очень уязвимы даже для советских бомбардировщиков (позднее это превратилось в чрезвычайно раздутый разведслужбами «разрыв по бомбардировщикам», предшествовавший ракетному разрыву). В более ранних исследованиях советским МБР{38} и ракетам подводного базирования отводилась очень небольшая роль. Однако добавление даже 20–40 МБР значительно увеличивало возможности Советов по нанесению обезоруживающего неожиданного удара. Наименьшая оценка советского ракетного потенциала на ближайшую перспективу, фигурировавшая в более свежих исследованиях RAND, составляла 30 МБР. Что касается оценок ВВС и ЦРУ, то в них фигурировали сотни МБР на начало 1959 г. (при чрезвычайном напряжении сил) и практически точно к 1960–1961 гг., ну а в прогнозах на 1960-е гг. счет шел уже на тысячи.

Уверения Эйзенхауэра и его очевидное спокойствие по отношению к проблеме, казалось, подтверждали представления о нем, как об удалившемся на покой дедушке, потерявшем связь с реальностью и занятым одним лишь гольфом. Именно так о нем думали в RAND, когда я пришел туда работать. Помимо прочего источник финансирования корпорации – ВВС, которые определенно видели перспективу огромного превосходства Советов по МБР, – оказался из-за бюрократии не в состоянии эффективно реагировать на угрозу. Попросту говоря, они упирались и медлили с принятием рекомендаций, которые RAND предлагала на протяжении нескольких лет и которые после запуска советского спутника стали неотложными.

Мои новые коллеги по RAND однозначно считали, что Советы не пожалеют сил на быстрое наращивание ракетного потенциала с прицелом на лишение Стратегического авиационного командования возможности нанести ответный удар и что шансы на достижение этой цели очень высоки. Такое советское превосходство и даже просто стремление к его достижению разрушало основу ядерного сдерживания. По крайней мере так казалось любому, кто читал отчеты об исследованиях и разделял широко распространенную во времена холодной войны уверенность в том, что Советы жаждут глобального доминирования. Так думали все, с кем я тесно сотрудничал в RAND. В свете оценок разведслужб, ставших доступными мне после получения допуска к секретам, а также мнений моих высоко интеллектуальных коллег к подобным взглядам пришел и я.

Уже через несколько недель после приезда в 1958 г. я погрузился в то, что представлялось самой неотложной конкретной задачей, с которой когда-либо сталкивалось человечество: предотвращение обмена ядерными ударами между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Исследования RAND говорили о том, что проблема была более сложной и неотложной, чем мог представить себе кто-либо за пределами корпорации. В последние годы десятилетия почти все департаменты и аналитики RAND буквально зациклились на решении одной-единственной задачи – удержание Советов от нанесения ядерного удара по американским средствам возмездия и по территории страны. Средство сдерживания виделось в гарантированной способности США нанести ответный удар в результате высокой выживаемости систем ядерного оружия после атаки. Атмосфера концентрации сил и коллективной работы над задачей чрезвычайной срочности во многом была сродни той, в которой работали участники Манхэттенского проекта.

В самом центре этого процесса генерирования идей находился экономический департамент, в который я пришел. В первую же неделю работы в качестве летнего консультанта в 1958 г. меня назначили докладчиком в дискуссионной группе по реагированию на стратегическую угрозу, куда входили Альберт Уолстеттер, Гарри Роуэн, Энди Маршалл, Ален Энтовен и Фред Хоффман – ведущие стратегические аналитики экономического департамента, а также Билл Кауфманн из социологического департамента и Герман Кан из физического.

В своей академической практике я не раз оказывался в компании очень умных людей, однако здесь с самого начала было ясно, что с таким собранием интеллектуалов мне встречаться еще не приходилось. Первое впечатление оказалось правильным (впрочем, со временем я узнал, что и у чистого интеллекта есть жесткие ограничения). В середине заседания я осмелился – хотя и был самым младшим и к тому же абсолютным новичком – высказать мнение. (Сейчас я уже не помню, по какому вопросу.) Вместо того чтобы выразить раздражение или проигнорировать мое замечание, Герман Кан, замечательный и неимоверно толстый человек, сидевший прямо напротив меня, спокойно сказал: «Вы совершенно неправы».

Меня охватило приятное чувство комфорта. Именно так разговаривали друг с другом мои сокурсники в редакционной коллегии университетской газеты Harvard Crimson (евреи по большей части, как я и Герман). Ничего подобного не случалось со мной уже шесть лет. В Королевском колледже, в Кембридже, или в Гарвардском обществе стипендиатов аргументы никогда не высказывались так жестко, в такой бескомпромиссной форме. У меня мелькнула мысль: «Я дома».

И это действительно было так. Я сроднился с RAND и проработал там 10 лет в два захода (второй – после возвращения из Вьетнама в 1967 г.). Во многом, как, по моим представлениям, это бывает в монашеском ордене, я делил со своими коллегами чувство братства, жил и вместе с другими работал над достижением высшей цели.

По правде говоря, ученых – участников Манхэттенского проекта, которые продолжили работать над созданием оружия, а также их преемников в центрах ядерных исследований нередко описывают (но без восхищения) как светских священнослужителей. Отчасти это связано с тем, что им были известны секреты вселенной, тайны, которыми не делятся с мирянами: чувство причастности, аура секретности, консультирование облеченных властью. Тезис о новых «военных интеллектуалах»{39} уподоблял консультантов RAND в Вашингтоне и в Пентагоне, преодолевающих непроходимые для других бюрократические барьеры, иезуитам в старой Европе, которые перемещались между дворами и служили духовниками королей. Но всего важнее в первые годы моего пребывания в RAND и во время работы консультантов в Вашингтоне было чувство нашей миссии, бремя понимания того, что мы знаем больше о будущих опасностях и о том, как с ними справиться, чем генералы в Пентагоне и в Стратегическом авиационном командовании, члены Конгресса, широкая публика и даже президент. Это воодушевляло.

В материальном плане наша жизнь была роскошной. В RAND, куда я попал буквально после аспирантуры, моя зарплата была не хуже, чем у моего отца, когда он занимал должность главного инженера строительства. Рабочие условия были идеальными, офисы находились всего в одном квартале от берега моря, а Санта-Моника была великолепным местом со своим характерным для Южной Калифорнии климатом.

Мои коллеги, впрочем, не давали расслабиться. Они считали – и их уверенность очень скоро передалась мне, – что мы в буквальном смысле работаем во имя спасения мира. Успешный ядерный удар Советов по Соединенным Штатам воспринимался как катастрофа, причем не только для Америки. Мы исходили из того, что в русском эквиваленте RAND при Министерстве обороны или в ракетных войсках стратегического назначения такая же команда напряженно прорабатывает возможности использования превосходства Советов в наступательных вооружениях если не для неожиданного удара, то уж точно для шантажа Соединенных Штатов и их союзников по НАТО. Нам предстояло спасти мир не только от советской угрозы, но и от бюрократической инерции администрации Эйзенхауэра и наших спонсоров в ВВС.

Работы велись очень интенсивно и безостановочно. Свет в здании RAND горел ночи напролет, поскольку исследователи могли приходить и уходить в любой момент в соответствии с собственным графиком. Во время ланча, поедая сэндвичи во внутреннем дворе RAND, мы говорили только о делах и ни о чем больше. На званых обедах, которые поочередно устраивали жены сотрудников, всегда находилась пара-тройка мужчин, которые уединялись в сторонке и обменивались шепотом секретной информацией – у женщин не было допуска к секретам. А после угощения жены обычно удалялись в гостиную, давая мужчинам возможность посекретничать за столом.

В то время в RAND практически отсутствовали женщины-специалисты с допуском к секретной информации. Единственными исключениями на моей памяти были Нэнси Нимиц – советолог и дочь адмирала Честера Нимица, Элис Хсэ – аналитик-китаевед, да еще Роберта, жена Альберта Уолстеттера, – историк, которая тогда занималась исследованием причин, по которым нападение Японии на Перл-Харбор и наши ВВС на Филиппинах в декабре 1941 г. оказалось таким неожиданным{40}. Ее предварительные выводы, которые все мы внимательно изучали тем летом, очень сильно повлияли на наши представления о том, что именно мы пытаемся предотвратить.

В мое первое лето в RAND я работал по 74 часа в неделю, изучая результаты секретных исследований и аналитических заключений до поздней ночи, чтобы вникнуть в суть проблем и отыскать возможные решения. Я занимался поиском идей, которые позволили бы нам сорвать планы советских аналогов RAND и сделать это своевременно, чтобы не допустить ядерного Перл-Харбора. Или хотя бы отсрочить его. Разведсводки ВВС, к которым я впервые получил доступ, и мрачные представления о Советах, господствовавшие среди моих коллег и в разведывательном сообществе, в целом не позволяли поверить в то, что мир может долго избегать ядерного холокоста. Ален Энтовен и я были самыми молодыми сотрудниками департамента. Ни один из нас не соблазнился на участие в очень щедром пенсионном плане, который предлагала RAND. Мы просто не верили в свои неполные 30 лет в то, что у нас есть шанс дожить до пенсии.

Мне особенно запомнилась одна августовская ночь в предоставленном в мое распоряжение кабинете с окнами, смотревшими на океан. Ночь была безлунной, почти 00:00 по местному времени, и океан за моими окнами лежал в темноте. Я читал аналитическую справку об оптимальных, с точки зрения Советов, условиях нанесения неожиданного удара. Из нее следовало, что ключевым моментом должен быть удар с использованием МБР и бомбардировщиков по базам ВВС на нашей территории в сочетании с тщательно скоординированными ударами крылатыми ракетами с подводных лодок по базам на океанском побережье и по командным центрам (в обход наших радаров на севере и исключая сигналы предупреждения в результате очень малого времени подлета).

С учетом того, что их подводным лодкам нужно всплыть для этого, и принимая во внимание погодные факторы, идеальным временем для атаки, как говорилось в справке, являлась безлунная ночь в августе, около 00:00. Я вгляделся в темноту океана за окном, а потом посмотрел на часы. Меня в буквальном смысле била дрожь, а волосы на затылке встали дыбом.

В ситуации, описанной в этих исследованиях и в разведсводках (особенно тех, что поступали из ВВС), сдерживание казалось единственно возможным средством, которое, однако, не устраняло неопределенность. Если верить этим секретным оценкам, то мы имели дело с сильным противником, который не жалел сил на наращивание ядерных вооружений, с тем чтобы полностью лишить нас возможности ответа и получить безраздельное глобальное господство. Ни один вид обычного американского оружия не способен выдержать ядерную атаку и не позволял нанести ответный удар такого масштаба, который может надежно удержать противника от вероломного нападения. Ничто не могло сдержать противника, кроме способности нанести опустошительный гарантированный ответный ядерный удар: способности, которая не исчезает даже после тщательно спланированного первого ядерного удара.

Как подчеркнул Уолстеттер на брифинге в штаб-квартире ВВС, наши возможности по предотвращению советского удара по Соединенным Штатам определяются не величиной нашего наступательного потенциала до войны, а тем, как Советы оценивают нашу «способность нанесения второго удара» в ответ на их первый удар. Какая не теряющая боеспособности разрушительная мощь требовалась для их сдерживания? Это зависело от обстоятельств и альтернатив, описываемых Уолстеттером. Любые потенциальные альтернативы первому советскому удару в тот момент выглядели очень негативно для СССР: это могло быть сокрушительное поражение в региональной войне или возможный ядерный удар США в случае эскалации конфликта в Европе. Как и мы, Советы должны были выбрать что-то из серьезных рисков. В заключении секретного «исследования уязвимости» R-290 Уолстеттер, как один из его авторов, утверждал, что наши тогдашние стратегические силы

«не могли обеспечить такой же уровень потерь{41}, как понесенные Россией во время Второй мировой войны, – потерь, от которых она оправилась только через несколько лет. Это вряд ли можно считать “несомненным” сдерживанием, которое будет необходимо нам в определенных предсказуемых ситуациях».

Выводом – в котором никто в RAND ни разу не усомнился за время моей работы там – было то, что адекватным средством сдерживания Соединенные Штаты должны считать гарантированную способность уничтожить ответным ударом более 20 млн советских граждан, т. е. столько, сколько СССР потерял во время Второй мировой войны. Это означало, что мы работали над обеспечением гарантированного ответного геноцида, хотя никому из нас в то время даже мысль такая не приходила в голову. По правде говоря, с учетом моего сильного внутреннего протеста против сплошной бомбардировки городов обеими сторонами в период Второй мировой войны участие в исследованиях, нацеленных на запугивание русских тотальным уничтожением в случае нападения на нас, выглядело парадоксальным. Однако в этом была своя логика. Аналитические заключения людей, которые стали моими учителями и ближайшими коллегами, убедили меня – как Сциларда и Ротблата поколением ранее – в том, что это не только лучший, но и единственно возможный путь предотвращения большой ядерной войны в ближайшем будущем.

Когда мой бывший научный руководитель в Гарварде узнал в 1959 г. о моем намерении вернуться в RAND на постоянную работу, он с горечью заметил, что я «продался» (как экономист) за высокую зарплату. Я возразил ему, что после всего, с чем мне пришлось познакомиться прошлым летом в RAND, я согласился бы работать там даже бесплатно. И это было правдой. Я не мог представить себе более важного дела на поприще служения человечеству.

Глава 2

Управление и контроль

Предотвращение катастрофы

В RAND, учитывая свою долгую специализацию на теории принятия решений, я выбрал область, которая казалась на тот момент недостаточно проработанной и в то же время важной: управление ядерными силами ответного удара высшим командным составом и особенно президентом.

Большинство моих коллег занимались исследованием уязвимости стратегических систем ядерного оружия, баз и транспортных средств, а также возможностей ее уменьшения. Я присоединился к небольшой группе{42}, которая изучала проблему уязвимости и надежности «нервной системы» вооруженных сил: командных пунктов, процессов информирования и принятия решений на разных уровнях, средств связи, систем предупреждения и сбора разведданных.

По широко распространенному мнению решение о том, при каких условиях и когда отдавать команду на применение американского ядерного оружия против Советского Союза, должен был принимать президент или другой выживший высший представитель власти. Процедуры принятия такого решения и его исполнения были конкретными вопросами, которые требовали знания сугубо секретной информации. Так вот, мне поручили исследовать именно эту проблему управления не только ввиду ее очевидной важности, но и в силу прямой связи со всем, что я анализировал в своей аспирантской работе по принятию решений в условиях неопределенности. Речь шла о неординарном и, вполне возможно, последнем решении руководителя страны, принимаемом в условиях неопределенности.

Более того, при первом знакомстве с ключевым исследованием R-290 «Защита потенциала США по нанесению ответного удара в 1950-е и 1960-е гг.» мне бросилось в глаза слово, которое было в центре моих собственных раздумий в Гарварде в том году: «неоднозначность». В исследовании, одним из основных авторов которого был Альберт Уолстеттер наряду с Гарри Роуэном и Фредом Хоффманом, отмечалось, что некоторые наши планы зависели от наличия «стратегического» предупреждения о неизбежном нападении противника – разведывательных данных, полученных до пуска вражеских ракет.

«Однако планирование на основе стратегического предупреждения опасно{43}, и это нельзя недооценивать… Если мы хотим быть реалистичными и точными до наступления события, то самое большее, что можно сказать в ответ на вопрос “Намереваются ли Советы атаковать нас?”, это “Возможно”. А ответы на другие важные вопросы “Когда?” и “Где?” еще более неоднозначны… На самом деле вопрос заключается не в том, с каким упреждением мы получим эти сигналы, а в том, насколько однозначными они будут. Мы можем твердо утверждать, что они будут неоднозначными… Неоднозначность стратегического предупреждения усложняет проблему принятия решения».

Никакая иная формулировка проблемы принятия решения (самого важного в истории человечества!) не могла привлечь мое внимание сильнее, чем эта. «Неоднозначность» – это не тот термин, который использовался тогда в академических спорах о риске и неопределенности. Мне было особенно странно видеть его в секретном исследовании по той причине, что я как раз занимался внедрением в академическую практику этого технического термина, обозначавшего субъективную неопределенность в результате отсутствия опыта или недостатка информации, неясности значения фактов, серьезного разногласия мнений наблюдателей и экспертов или противоречивости разных типов свидетельств. (Я предполагал – и это позднее подтвердилось{44} во многих лабораторных экспериментах, – что такую неопределенность нельзя охарактеризовать одной численной вероятностью распределения ни взглядов людей, ни их поведения, хотя и то, и другое не было «полностью неопределенным».)

Неопределенность стратегического предупреждения, описываемая здесь, похоже, подпадала под эту категорию. И Уолстеттер не уставал подчеркивать, что та же самая проблема существует и в контексте «тактического» предупреждения: данных радаров дальнего обнаружения{45} и космических инфракрасных датчиков, сигнализирующих о приближении вражеских самолетов или запуске ракет в сторону Соединенных Штатов до того, как они достигнут цели.

Радары арктической линии раннего обнаружения (Distant Early Warning Line – DEW) не раз, как я узнал вскоре, принимали высоко летящие стаи гусей за советские бомбардировщики, приближающиеся к нам со стороны Северного полюса. До появления МБР у нас было несколько часов, чтобы распознать ошибку и тем временем поднять на боевое дежурство свои самолеты. А всего через год после моего прихода в RAND высокотехнологичная радиолокационная и компьютеризированная система раннего обнаружения баллистических ракет (Ballistic Missile Early Warning System – BMEWS) в первую же неделю эксплуатации сообщила о приближении ракет. В этот раз на принятие решения было всего 15 минут.

5 октября 1960 г. ряд высокопоставленных представителей отраслей, занимающихся разработкой технических систем для ВВС, включая Тома Уотсона, главу IBM, посетили командный пункт NORAD, устроенный в горе Шайен, штат Колорадо. Пит Петерсон, впоследствии министр торговли в администрации Никсона, а на тот момент исполнительный вице-президент Bell & Howell, занял кресло командующего на балконе перед огромной картой мира. В честь высоких гостей устроили своего рода ролевую игру. В своей книге «Управление и контроль» (Command and Control) Эрик Шлоссер рассказывает, что происходило в тот день, и его версия во многом совпадает с тем, что тогда доходило до меня и других, работавших над проблемой.

«Первый радиолокационный комплекс BMEWS, расположенный на авиабазе Туле, Гренландия, был введен в строй на той неделе, и бизнесменам объясняли суть численных уровней угрозы, идентифицируемых новой системой предупреждения.

Если над картой мира вспыхивала красная цифра 1, это означало, что к Соединенным Штатам приближаются неопознанные объекты. Если загоралась цифра 3, то уровень угрозы был высоким, и об этом немедленно уведомлялись Стратегическое авиационное командование (SAC) и Объединенный комитет начальников штабов. Максимальный уровень угрозы был равен 5 – это сгенерированное компьютером предупреждение означало 99,9 %-ную вероятность нападения на Соединенные Штаты. Петерсон сидел в кресле командующего, когда уровень угрозы вдруг начал расти. Загорелась цифра 4, и помещение быстро заполнили офицеры NORAD, а когда замелькала цифра 5, Петерсона и других руководителей быстро выпроводили из зала, отвели в небольшой офис, закрыли за ними двери и оставили в уверенности, что началась ядерная война».

Один из присутствовавших там бизнесменов, Чак Перси, в то время президент Bell & Howell, а позднее сенатор от штата Иллинойс, «вспоминал потом о чувстве паники в NORAD». Именно так при мне в том месяце говорили полковники ВВС, хотя Пентагон, когда слухи о случившемся все же просочились наружу, уверял, что сигнал предупреждения никто не воспринял всерьез. Одно обстоятельство заставило некоторых в NORAD счесть сигнал более «неоднозначным», чем компьютерные 99,9 %, – пребывание в Нью-Йорке Хрущева, который прибыл на той неделе для участия в ассамблее ООН. Как оказалось, радары BMEWS засекли отраженный от Луны сигнал, когда она всходила над Норвегией. Разработчики, как я слышал в Пентагоне, предполагали, что сигнал радара достигнет Луны, но не ожидали, что эхо будет таким же сильным, как и в случае приближающихся ракет. Ошибаются все.

Во время чтения упомянутых заключений Уолстеттера меня поразил не только акцент на неоднозначности сигналов предупреждения, но и указание на когнитивные и поведенческие эффекты этой неоднозначности. Она неизбежно должна приводить к задержке ответной реакции на разных уровнях управления вооруженными силами, а также к ответной реакции самого президента. В ракетную эру задержка на несколько минут означает лишение способности нанести ответный удар и уничтожение командования. Но что должен делать президент или военное командование в случае получения сигнала о «возможной» атаке или даже сигнала о 99,9 %-ной вероятности от компьютерной программы, которая может просто дать сбой?

Уолстеттер предлагал путь повышения выживаемости находящихся в боевой готовности бомбардировщиков при неоднозначном или неясном сигнале предупреждения без вступления в войну. Для частичного решения проблемы ложных сигналов и недостатка информации Альберт разработал процедуру «подтверждающего контроля». Она предполагала отделение «подъема бомбардировщиков в воздух по сигналу предупреждения» от принятия решения об исполнении военных планов, т. е. отправки бомбардировщиков к целям. Самолеты, поднятые в воздух при подтверждающем контроле, должны были следовать в определенный район сбора и кружить там до тех пор, пока не получат прямой, «подтверждающий» приказ об «исполнении», т. е. движения к заранее определенным целям, или приказ о возвращении на базу.

Если они не получали никакого приказа, то должны были возвращаться на свою базу в точке, для достижения которой у них хватало топлива. (У баллистических ракет такая возможность отсутствует, их нельзя отозвать после запуска. Президент Рейган как-то раз заявил об обратном{46} для ракет, базирующихся на подводных лодках. Наверное, он был не совсем в курсе. Непростительная ошибка для президента.)

Но были ли эти меры предосторожности надежными в реальной практике? Ни один военный секрет не охраняют тщательнее сведений о том, как, кто и при каких обстоятельствах принимает решение об исполнении планов на случай ядерной войны, т. е. об использовании самолетов и неотзываемых ракет. Мне, однако, неожиданно представилась возможность исследовать этот вопрос в реальных условиях с максимальным доступом, хотя и не президентского уровня. Главнокомандующий вооруженными силами США в тихоокеанском регионе (CINCPAC) адмирал Гарри Фелт направил запрос на изучение проблем управления системами ядерного оружия в тихоокеанском регионе Управлению научно-исследовательских работ ВМС (ONR). Я был рад тому, что RAND отрядила меня для участия в этой работе.

Осенью 1959 г. я прибыл в Кэмп-Смит на острове Оаху, Гавайи, в штаб-квартиру CINCPAC в качестве одного из участников исследовательской группы под руководством доктора Джона Уилкса. Я не согласился остаться там на целый год (моя жена оказалась неготовой отправиться туда с семьей вслед за мной) и после нескольких месяцев пребывания на острове уехал оттуда и бывал в тех краях в течение 1960 г. лишь наездами для помощи группе на заключительных этапах исследования. Значительная часть нашей работы выполнялась в штаб-квартирах CINCPAC и командования ВВС США в зоне Тихого океана (PACAF) на Оаху, однако нам приходилось ездить и по всему тихоокеанскому региону. Я изучал оперативную деятельность и беседовал с командирами, разработчиками планов и операторами практически на всех командных пунктах в районе Тихого океана.

Основная проблема, на которую главнокомандующий нацеливал наше внимание, заключалась в том, как после принятия решения об использовании ядерного оружия обеспечить надежное и своевременное доведение его собственного приказа об «исполнении» плана военных действий до различных родов войск в тихоокеанском регионе. Приказ должен был дойти до командных пунктов, прежде чем они, линии связи и наступательные силы будут уничтожены в результате советского удара. Я, однако, занимался другим вопросом: уменьшением вероятности несанкционированного действия. Как гарантировать, что ни у кого из подчиненных не возникнет соблазн или возможность отдать команду на использование находящихся в их распоряжении средств в отсутствии санкции со стороны вышестоящих командиров или президента?

В принципе, несанкционированные действия были просто запрещены. В соответствии со всеми совершенно секретными военными планами приказ об исполнении на всех уровнях командования должен отдаваться на основании прямого, явного приказа вышестоящего командира, по сути, президента. Однако в планах были положения о выполнении различных подготовительных действий со стороны местного командования и даже предусматривалась возможность подъема самолетов в воздух по сигналу о неизбежной вражеской атаке для их защиты от уничтожения. Это был тот самый процесс «подтверждающего контроля» Уолстеттера. Такой взлет самолетов не означал решения об исполнении плана войны, т. е. об отправке самолетов к намеченным целям.

Эту процедуру называют также «отказобезопасной». Если с базы не поступает сигнал приступить к действиям или вернуться, то на самолетах должны считать, что получили сигнал о возвращении. Такой сигнал может быть ошибочным, если действительно началась война и средства связи уничтожены, однако подобная ошибка менее опасна, чем ошибочный налет на цели в отсутствии военных действий, когда средства связи вышли из строя по техническим причинам или из-за атмосферных помех.

Процесс «подтверждающего контроля», или «отказобезопасная» процедура, предполагает обучение пилотов и выработку у них понимания, что они не должны брать курс на цель ни при каких обстоятельствах без прямого приказа – явного и однозначного – от вышестоящего командира. А приказ об исполнении должен сопровождаться «подтверждением» того, что он исходит от высшего командования, т. е. должен сопровождаться кодовым обозначением и передаваться так, чтобы его принадлежность к высшему командованию была очевидной.

Но в какой мере их поведение соответствует этим инструкциям? Насколько в реальности безопасен этот процесс? Я поставил эти вопросы в первой{47} же докладной записке, направленной в Министерство обороны всего через месяц после моего прихода в корпорацию RAND в качестве летнего консультанта в 1958 г. Она была озаглавлена «Слабые места отказобезопасной системы» и адресована Уолстеттеру, автору отказобезопасной процедуры, и Фрэнку Элдриджу, ведущему эксперту RAND по средствам коммуникации, одному из аналитиков, которых я консультировал. Записка отражала мои личные впечатления от закончившейся всего год назад службы в высокодисциплинированной организации, Корпусе морской пехоты, и познания, почерпнутые в процессе изучения военной истории. Я знал, что поведение добросовестных офицеров должно основываться не только на том, что их учили делать в конкретных обстоятельствах, но и на понимании миссии, а также на фактических представлениях о текущей ситуации, полученных в результате непосредственного опыта и наблюдений.

Короче говоря, в докладной записке я утверждал, что отсутствие прямого приказа об исполнении после приказа о подъеме самолетов в воздух, сопровождаемого явными признаками вражеской атаки, неизбежно будет неоднозначным, как и тактический сигнал предупреждения, на основании которого были подняты самолеты. Отсутствие каких-либо сигналов может означать желательность возвращения на базу. Из существующих правил следовало, что действовать нужно именно так. Вместе с тем это может означать и то, что приказ об исполнении был отдан, но еще не поступил и, не исключено, не успеет прийти вовремя, когда запасов топлива еще достаточно для выполнения задания. Или его бы отдали и получили, если бы вражеский ядерный удар не уничтожил командный пункт с передающей станцией или не нарушил связь.

Иными словами, отсутствие прямого приказа могло быть очень тревожным знаком в зависимости от того, с какими другими свидетельствами оно сочетается. Например, как часто пилоты тренируются в достижении заданной точки и выжидании в определенном районе без получения сигнала о возвращении и без, как оказывается впоследствии, нападения на их базу?

Если вся процедура отрабатывается достаточно часто вплоть до этой точки, то пилоты будут предполагать в любом отдельно взятом случае в отсутствии других признаков, что они участвуют в учениях. У них должна выработаться привычка возвращаться. У них не должно быть причин нарушать привычный ход событий, не подчиняться постоянным инструкциям и лететь к намеченным целям даже при отсутствии дополнительных приказов. Они должны были в плановом порядке возвращаться на базу.

Однако результаты работы в RAND и изучения ситуации на местах в составе исследовательской группы CINCPAC не позволяли с уверенностью утверждать, что у большинства пилотов в тихоокеанском регионе была возможность приобрести такую привычку. Фактически, несмотря на разные мнения по этому вопросу, выработка подобной привычки казалась маловероятной.

Как выяснила наша группа во время посещения авиабазы Кадена на Окинаве, первую часть процедуры подъема самолетов в воздух по сигналу предупреждения отрабатывали часто, практически ежедневно, в разное время, вплоть до выруливания на взлетно-посадочную полосу. На авиабазе Кадена пилоты не находились непрерывно в готовых к взлету самолетах или казарме для дежурных экипажей у взлетно-посадочной полосы. Они свободно перемещались по всей территории, но у каждого был персональный джип с водителем, поскольку тревоги объявлялись не менее одного раза в день.

Дежурный офицер предложил нашей исследовательской группе самой назначить время для учебной тревоги в тот день. Тогда наш руководитель Джон Уилкс сказал: «Окей, сейчас». Тотчас же по всей территории загудели клаксоны, и практически мгновенно на всех дорогах, ведущих к взлетно-посадочной полосе, появились джипы с пилотами, которые выпрыгивали из машин и быстро забирались в кабины, на ходу застегивая шлемы и комбинезоны. На десятке самолетов заработали двигатели, почти одновременно. На все ушло 10 минут.

Эта учебная тревога показала, что самолеты будут готовы к взлету вовремя при получении приказа. В этом отношении все было идеально, однако дальнейшая часть упражнения, гарантированное обеспечение полета к району выжидания с последующим возвратом в случае отсутствия приказа о выполнении боевого задания, требовала намного больше времени и затрат (с точки зрения топлива и технического обслуживания). Понятно, что отрабатывали ее намного реже. Мы интересовались, проводилась ли такая отработка вообще. Ответы были туманными и противоречивыми. Стратегическое авиационное командование, которое разработало эту процедуру, действительно проводило ее полномасштабную отработку часто, однако занимались ли этим вооруженные силы театров военных действий, было неясно.

Фактически мы узнали на авиабазе Кадена, что тактические дежурные самолеты там никогда не поднимались в воздух во время ежедневных учений, и причиной этого были вовсе не затраты. Они даже не выруливали к месту старта. Причиной, как нам объяснили, была опасность аварии, возможно, даже ядерной аварии.

Каждый из дежурных самолетов F-100 с одним пилотом нес подвешенную к фюзеляжу термоядерную бомбу Mark 28. Говорят, что такие бомбы были предназначены для размещения внутри самолета в целях повышения безопасности, но на тактических истребителях-бомбардировщиках для них не было места.

Более того, у таких бомб не было «защиты от одноточечной детонации». Водородные, термоядерные бомбы приводились в действие плутониевым зарядом, подобным тому, который уничтожил Нагасаки. Плутониевое ядро было окружено сферической оболочкой из кумулятивных зарядов взрывчатого вещества. Когда их одновременно подрывали, они сжимали плутониевое ядро и доводили его массу до сверхкритической, после чего происходил ядерный взрыв, поджигавший термоядерное топливо.

«Защита от одноточечной детонации» означала, что конструкция не допускала ядерного взрыва при случайной детонации одного из кумулятивных зарядов. Точнее говоря, вероятность ядерного взрыва составляла «менее одного на миллион». Только детонация нескольких кумулятивных зарядов – в результате падения, возгорания, выстрела или замыкания – приводила к частичному ядерному взрыву. Его мощность могла быть эквивалентной бомбе, сброшенной на Хиросиму.

Поскольку эти боеприпасы не имели защиты, существовала опасность детонации одного-двух кумулятивных зарядов при аварии с последующим радиоактивным заражением большой территории и даже частичным или полным ядерным взрывом. Хотя вероятность последнего была небольшой, рисковать во время учений, которые проводились ежедневно, все же не стоило.

Таким образом, во время учебных тревог пилоты всего лишь садились в самолеты и запускали двигатели. Они не выруливали со стоянок к месту старта, не говоря уже о взлете. Пилоты, когда не были на дежурстве, конечно, регулярно летали на самолетах без бомб. Они, несомненно, выполняли и тренировочные задания с реальным оружием на борту, но не в условиях тревоги. Однако мы так и не смогли получить ясный ответ на вопрос, взлетали ли находящиеся на дежурстве пилоты для выполнения тренировочных заданий с ядерным оружием на борту. Нам говорили, что такое если и случалось, то редко, а может быть, и никогда.

На мой взгляд, прозвучи приказ вырулить на взлетно-посадочную полосу, дежурные пилоты восприняли бы его как экстраординарное, а может быть, и беспрецедентное событие. Даже если бы это было всего лишь учебным заданием (о чем пилотам не сообщалось), первую пару раз они наверняка подумали бы: «Началось!» Вражеская атака неизбежна или это упреждающий удар. Как минимум пилоты должны были решить, что угроза вражеской атаки на этот раз более серьезна, чем прежде. Именно с таким настроением они летели бы к району выжидания даже в отсутствии приказа о выполнении боевого задания после взлета.

О таком последствии отсутствия регулярных подъемов самолетов в воздух по тревоге в условиях, близких к реальным, похоже, не подозревали ни офицеры, отвечавшие за контроль над ядерным оружием, ни пилоты, с которыми я разговаривал. Фактически они признавались в том, что подобное им и в голову не приходило. Все воспринимали мои доводы как нечто новое, интересное и правдоподобное. Такое положение не могло не беспокоить. Они соглашались с тем, что в первый раз (даже несколько раз) вначале дежурные пилоты, оказавшиеся в районе выжидания, неизбежно должны были предполагать самое худшее просто потому, что такого раньше не случалось. Пилоты наверняка будут думать, что война началась или неизбежна, поскольку командиры, отдавшие беспрецедентный приказ, похоже, считают именно так.

А что если у пилотов есть и другие причины так думать? Допустим, это случилось во время международного кризиса и регионе или где-нибудь еще в мире. Допустим, это произошло после получения стратегического предупреждения или в условиях повышенной угрозы войны или нападения. Что если в регионе идет реальная война, скажем, между КНР и Тайванем или в Индокитае? Или случился серьезный кризис, подобный тому, что реально произошел в 1954–1955 гг. и повторился в 1958 г. (вскоре после того, как я написал свою докладную записку), когда коммунистический Китай на материке на протяжении нескольких месяцев вел артиллерийский обстрел близлежащих островов, занятых войсками Гоминьдана? В обоих случаях на президентском уровне обсуждалась возможность использования американского ядерного оружия для прекращения атаки и сохранения доступа к островам Цзиньмынь и Мацзу. (В начале 1958 г. на Тайване и в районе г. Осан, Южная Корея, были размещены крылатые ракеты Matador с ядерными боеголовками.)

Что если после подъема самолетов по сигналу предупреждения на одной из американских баз в регионе, возможно, на той самой базе, откуда стартовали самолеты, произойдет мощный взрыв? На первый взгляд это может показаться невероятным совпадением, слишком далеко выходящем за рамки наихудшего сценария. Однако по размышлении такое событие кажется уже не таким невероятным. Насколько я мог понять из множества разговоров, никому в регионе даже в голову не приходила такая мысль. Вместе с тем никто не отвергал ее как неправдоподобную после короткого обсуждения.

Нужно только вспомнить, почему дежурные F-100, несмотря на неудержимую тягу командования к учебным тревогам в условиях, приближенных к реальным, и к соблюдению всех требований, самолеты очень редко, если вообще когда-либо, выводились на взлетно-посадочную полосу. Этого не делали именно из-за возможности аварии и ядерного инцидента с конкретными боеприпасами. В основе нежелания командиров проводить такие учения лежало опасение, что поспешное выруливание самолетов на взлетно-посадочную полосу могло привести к столкновению, возгоранию и мощному взрыву самолетов с последующим радиоактивным заражением большой территории и даже реальным ядерным взрывом.

Можно не сомневаться в том, что подобные мысли приходили в голову многим. Именно поэтому самолеты оставались на своих местах. О чем никто не думал, так это о следующем вопросе. Как такое событие повлияет на умонастроение дежурных пилотов, которые уже взлетели либо с этой базы, либо с соседней, либо с какой-то отдаленной базы в этом регионе?

Они могут, конечно, догадаться об истинной причине случившегося – о том, что произошла беспрецедентная авария. Однако, даже если такая мысль придет в голову всем сразу, ей будет противопоставлено другое объяснение, которое выглядит намного более вероятным в сложившихся условиях. В конце концов, зачем вообще самолеты с бомбами на борту подняли в воздух? Может ли такой реалистичный вылет оказаться тренировкой, несмотря на все риски? Или все же командиры получили более серьезные, чем обычно, возможно, однозначные свидетельства неминуемой вражеской атаки? А теперь еще этот взрыв! Каким он был – ядерным или нет, необязательно ясно в первый момент, особенно при наблюдении с самолетов, находящихся в воздухе. Вполне можно решить, что это реальная атака.

В этот момент между самолетами должен идти интенсивный обмен информацией, и они должны пытаться связаться со своей базой. Но если на этой базе произошел частичный ядерный взрыв, установить связь будет невозможно. Сам взрыв вполне может уничтожить все пункты радиосвязи, а электромагнитный импульс – вывести из строя средства высокочастотной дальней связи на значительной территории.

Это означает, что последним сигналом, которые самолеты получат со своей базы, а может быть, и с других баз в регионе, будет грибообразное облако, поднимающееся над тем местом, откуда они только что стартовали. Таким образом, самолеты будут на какое-то время отрезаны от связи. Последующее отсутствие приказа выполнить задание или возвратиться, как, впрочем, и каких-либо других приказов, может найти очень простое объяснение: вражеский удар. И это совершенно понятно с учетом беспрецедентности подъема самолетов в воздух и прочих обстоятельств, подкрепляющих уверенность в том, что был нанесен удар.

По моим представлениям, в результате ложной тревоги, сочтенной достаточно серьезной, чтобы поднять в воздух тактические силы на любой базе в тихоокеанском регионе, а может быть, и в любом другом районе мира, где тип боеприпасов не позволял регулярно тренироваться в осуществлении взлета, некоторые пилоты в воздухе с термоядерными бомбами на борту вполне могли решить, хотя они и не получили приказа о выполнении боевого задания, что началась всеобщая ядерная война и приказ действовать не поступает из-за нарушения связи.

Таким образом, за приказом на взлет может последовать сильный взрыв на американской авиабазе и отсутствие связи, обусловленные именно реальным подъемом в воздух множества самолетов с ядерным оружием, которое, как известно, не отличается максимальной безопасностью. На практике вероятность таких событий, которые по отдельности маловероятны, но взаимосвязаны, может резко возрастать.

Если ложные тревоги, приводящие к заблаговременному взлету самолетов, являются распространенным явлением на театре военных действий или даже в мире, то большое количество задействованных авиабаз и самолетов должно резко повышать вероятность случайного взрыва. Даже если первоначальный взлет происходит по инициативе начальника всего лишь одной авиабазы, то сильный взрыв – особенно такой, который вызывает отключение каналов связи, – может привести к заблаговременному взлету самолетов в других местах и, следовательно, повысить вероятность второго взрыва. А любое такое событие способно повлечь за собой прекращение связи.

Из опыта службы в Корпусе морской пехоты я хорошо знал, как в армии интерпретируют приказы и воинский долг, а многочисленные разговоры с высокопоставленными офицерами ВВС еще больше убедили меня в том, что в такой ситуации многие пилоты сочтут своим долгом выполнить назначенную миссию, т. е. военную задачу, в нарушение буквы приказа ждать однозначной санкции сверху. Они будут думать, что такая санкция вряд ли поступит, если вражеский удар нанесен после их взлета. Таким образом, приказ командира о заблаговременном взлете может невольно оказаться равносильным приказу на выполнение боевого задания.

Когда я представлял эти аргументы опытным штабным офицерам на разных командных пунктах и авиабазах в тихоокеанском регионе, ничего обнадеживающего в ответ не слышал. Они считали их непривычными, но вполне реальными. Никто из них не сказал, что я упускаю из виду нечто, снижающее вероятность представленной катастрофической цепочки событий.

В конечном счете я пришел к выводу, что эти соображения нужно протестировать на самом нижнем уровне оперативного командования. Посмотрев на карту в штаб-квартире около Токио, я выбрал небольшую американскую авиабазу в Южной Корее: Кунсан. Это была самая северная в Корее (вернее сказать, в тихоокеанском регионе) база, где на боевом дежурстве находились самолеты с ядерным оружием. Пожалуй, эти самолеты были ближе к территории коммунистического государства, чем самолеты на любой другой базе в тихоокеанском регионе. Члены нашей группы имели право пользоваться военными самолетами, а адмирал Фелт разрешил нам «посещать любые места, говорить с кем угодно, осматривать любые объекты». Практически без предупреждения я отправился в Корею, чтобы встретиться с начальником авиабазы в Кунсане.

После приземления в Сеуле я продолжил путь до Кунсана на легкомоторном самолете и вскоре оказался на пыльной взлетно-посадочной полосе авиабазы, смахивающей на небольшой городок на Диком Западе. Начальником базы был майор ВВС. Под его командованием находились 12 самолетов F-100, к фюзеляжу каждого из которых была подвешена термоядерная бомба Mark 28 мощностью 1,1 Мт. Одна такая бомба была эквивалентна половине взрывчатки, брошенной Соединенными Штатами за всю Вторую мировую войну в Европе и тихоокеанском регионе. В распоряжении всего лишь одного майора, командовавшего небольшой группой самолетов среди безлюдных холмов, находилось огневая мощь, в шесть с половиной раз превышавшая ту, что была использована за все время Второй мировой войны.

Насколько я помню, как и на авиабазе Кадена, эти бомбы в то время не имели защиты от одноточечной детонации. В ответ на мой вопрос майор сообщил, что пилоты не выполняют упражнения по выруливанию на взлетно-посадочную полосу с бомбами на борту. Часть этой эскадрильи находилась в постоянной боевой готовности. Мы были в нескольких минутах полета от Северной Кореи, но цели этих самолетов располагались на северо-востоке России – еще примерно час полета. Я поинтересовался, через какое время, если самолеты направятся в район выжидания, их засекут северокорейские или русские радары и через сколько они выйдут за пределы прямой видимости с базы. Майор вдруг занервничал, сказал, что это очень чувствительные вопросы и отказался отвечать на них до «подтверждения моих полномочий».

После того, как он повторил это пару раз, я разозлился и сказал: «Хорошо, тогда позвоните в Японию и спросите подтверждение там». Мы пошли на командный пункт, и майор попробовал связаться со штаб-квартирой в Японии по радио. В результате выяснилось, что связи с Японией нет и что она отсутствовала уже несколько часов. Не удалось связаться с Японией и через штаб-квартиру американских войск в Корее в Осане. Я спросил, часто ли такое случается, и майор ответил, что «практически каждый день» атмосферные помехи оставляют его без связи с Японией.

Я решил, что беседовать дальше не имеет смысла, пока майор не переговорит с дежурным офицером в Японии о моем допуске, и почти час листал журналы в командном пункте. В Осане, где я немного пообщался с персоналом перед вылетом в Кунсан, мои вопросы тоже встретили с настороженностью. Похоже, случись там ядерный взрыв по изучаемым мною причинам, Кунсан вполне мог оказаться отрезанным от всего мира.

В конце концов майор связался с Японией, и ему разъяснили, что мне можно рассказать «все». Он предложил мне повторить вопросы еще раз. Я задавал их, а майор качал головой и спокойно говорил, что у него нет ответов. Это было довольно странно с учетом его беспокойства по поводу секретности, заставившего отложить наш разговор на целый час. Меня мучила мысль, не лжет ли он мне на этот раз, но майор казался искренним, и я успокоился. Вообще он оказался довольно общительным. Ему в Кунсане не приходилось раньше сталкиваться с исследователями, и он, похоже, с удовольствием обсуждал задаваемые мною вопросы.

Поскольку база Кунсан располагалась так близко к радарам на территории коммунистической Кореи, как мне сказали в Осане, ее начальник не имел права поднимать самолеты в воздух по собственной инициативе в соответствии с процедурой подтверждающего контроля даже в целях снижения ущерба от ожидаемой атаки. Он не должен был поднимать самолеты в воздух ни при каких обстоятельствах, кроме получения прямого приказа из вышестоящего штаба через Токио или, возможно, через Осан. Я хотел услышать от майора подтверждение этого, а потом посмотреть, как он отреагирует на определенные гипотетические ситуации. Но все получилось не так.

Я спросил, может ли он при каких-то обстоятельствах поднять самолеты по тревоге, например при ожидании неминуемой атаки. Майор ответил: «Вы ведь знаете, когда я должен сделать это, не так ли?» Он словно пытался прощупать, что мне известно.

Я сказал: «Да. Только когда вы получите приказ из Токио или Осана».

«Правильно, – ответил он и продолжил, – но, хочу заметить, что я командую этой базой, а у каждого командира есть неотъемлемое право защищать свое подразделение. Это фундаментальный закон войны. Это старейший принцип войны, и я, как командир, имею моральное и официальное право защищать своих людей. Если я вижу, что им грозит опасность, я должен вывести их из-под удара».

Я не понимал, почему майор говорит это и, похоже, хочет, чтобы сказанное было записано. Мы только что выяснили, что я приехал для оценки системы управления системами ядерного оружия по заданию главнокомандующего вооруженными силами США в тихоокеанском регионе адмирала Фелта, а он твердит, что фактически чувствует себя вправе, руководствуясь фундаментальными принципами войны, нарушать конкретные и прямые инструкции CINCPAC. Для меня не было неожиданностью, что полевой командир может вести себя подобным образом в определенных ситуациях. Именно это предчувствие и привело меня в Корею. Но я совершенно не ожидал, что командир уже обдумал такое решение и будет так откровенно говорить о своей готовности не подчиняться приказам из штаб-квартиры.

Эти приказы, в конце концов, не были чем-то сумасбродным. Их отдали базе Кунсан из-за ее близости к вражеской территории и радарам. Неожиданный подъем эскадрильи в воздух может быть обнаружен и интерпретирован коммунистами как сигнал неминуемого нападения. (В реальности, с учетом дальнейшего рассказа майора, враг был не таким глупым, чтобы подумать именно так.) Таким образом, существовала серьезная причина держать самолеты строго под контролем более высокой инстанции независимо от того, нарушает это принципы войны или нет.

Но я не реагировал на выступление майора. Мне хотелось узнать, какие условия могли заставить его поднять самолеты в воздух. Я поинтересовался, как бы он воспринял внезапное отсутствие связи во время острого кризиса (вроде кризиса в Тайваньском проливе год назад). Он сказал, что это «вполне могло» заставить его дать команду на взлет без приказа сверху.

И вновь это не было чем-то удивительным или чем-то таким, чего не могло произойти на других базах, где не подразумевалось нарушение директив. Так было даже в эру, когда отсутствие связи в результате естественных помех считалось обычным явлением. Атмосферные помехи нарушали высокочастотную связь практически ежедневно по всему тихоокеанскому региону: примерно раз в день в Кунсане, как сказал мне майор. Даже подводные кабели связи с Японией бывало повреждались траулерами. Во время одного реального кризиса все виды связи между NORAD и системой дальнего обнаружения баллистических ракет одновременно вышли из строя, насколько я помню, из-за лесного пожара, уничтожившего наземные линии на одном конце континента, и землетрясения, повредившего коммуникации на другом конце.

Как бы то ни было, командиры и штабные офицеры говорили мне, что неожиданное нарушение связи во время кризиса всегда считается очень тревожным знаком, требующим перехода на высокий уровень готовности и, возможно, подъема в воздух части самолетов. Таким образом, ответ майора ничем не отличался от ответов на других базах. Он просто не признавал, что его директивы, которые отличались от директив на других базах, спущены ему во избежание опрометчивых действий.

Ну а как вы отнесетесь к сообщению о ядерном взрыве где-нибудь в западной части тихоокеанского региона? По его словам, этого было бы более чем достаточно. В этом случае он не стал бы ждать приказа.

Теперь большой вопрос. Я спросил, что, по его мнению, произошло бы, если бы он отдал приказ на взлет. Майор ответил: «Вы ведь знаете содержание приказов. Самолеты отправились бы в район выжидания и стали бы кружить там до получения дальнейших приказов. Они могут кружить около часа, и после этого запасов топлива у них хватит для достижения цели или возвращения на базу. Если не будет команды на выполнение боевого задания, они должны вернуться. У них такие приказы».

До этого он говорил мне, что у самолетов в районе выжидания не будет связи с базой. Если их подняли в воздух в рамках тревоги на всем театре военных действий, то в районе выжидания должен находиться самолет управления с другой базы, имеющий более мощные средства связи. А самолеты, поднятые в воздух только по его приказу, будут кружить в районе выжидания сами по себе, не имея возможности связаться с кем-либо.

Я спросил: «Ну а что дальше?»

«Если они не получат приказа выполнить боевое задание? Думаю, они вернутся назад, – сказал майор и добавил: – Большинство из них».

Последние три слова дошли до меня не сразу, поскольку до того, как он произнес их, мой мозг буквально разрывался. Хотя внешне я оставался бесстрастным, внутренний голос кричал: «Думаю? Ты думаешь, что они вернутся назад?!»

И это их командир, тот, кто отдает им приказы, человек, который отвечает за их подготовку и дисциплину! Пока я приходил в себя от такого ответа, последние слова «большинство из них» звучали у меня в ушах.

«Конечно, если один из них решит закончить выжидание и направится к цели, я думаю, остальные последуют за ним, – добавил майор, запнулся и затем продолжил: – А они могут сделать это. Если один возьмет курс на цель, они могут все последовать его примеру. Хотя я и приказываю им не делать этого».

Я старался не выдавать своих эмоций. У меня в запасе было еще несколько вопросов. Может ли произойти частичный ядерный взрыв бомбы Mark 28 под фюзеляжем самолетов в случае аварии на взлетно-посадочной полосе? Майор кивнул. Я обрисовал ситуацию. Что если первые пять взлетевших пилотов увидят позади грибообразное облако над базой в результате взрыва шестого самолета на взлетно-посадочной полосе? Что они подумают, как поведут себя, когда их тряхнет взрывной волной?

Похоже, такой вопрос майор слышал впервые, и он заинтересовал его. Первый ответ был уклончивым. «Ну, здесь все-таки не Окинава, где взрыв означал бы гибель семей пилотов». Он хотел сказать, как оказалось, что вероятность неподчинения инструкциям зависит от того, кто именно погибнет в результате взрыва, в такой же мере, как и от того, в чем пилоты увидят причину взрыва – в аварии или в нападении на базу. «На Окинаве», где у некоторых пилотов на базе находятся семьи, по его словам, «они наверняка ослушались бы приказа». В конце концов, трудно точно определить, авария это или что-то другое, а потом, после такого инцидента у пилотов просто исчезнет смысл жизни. В Кунсане если пилоты в воздухе поймут, что лишились (всего лишь) майора и базы, у них вряд ли будет полная уверенность во вражеском ударе, и они могут отправиться на запасную базу в отсутствии приказа атаковать цели.

После того, как майор провел такое различие, я напомнил ему наше исходное предположение: пилоты поднимаются в воздух по тревоге впервые по приказу Токио, Осана или своего командира. С учетом этого и других моментов, характерных для кризиса, он согласился с тем, что его пилоты примут частичный ядерный взрыв в Кунсане или, если уж на то пошло, сообщение о взрыве в Осане или Кадене за нападение. Связь будет нарушена, поэтому они не смогут получить приказ о возврате. В общем, они наверняка возьмут курс на цели.

* * *

Я возвратился в Кэмп-Смит с ощущением, что получил практически исчерпывающий ответ на один из своих вопросов: реально ли возникновение таких обстоятельств, в которых даже дисциплинированный офицер – не какой-нибудь негодяй или псих – может не подчиниться инструкции воздерживаться от выполнения планов ядерной войны без прямого и подтвержденного приказа начальства. Однако в рамках своей работы по оценке системы управления и контроля, в RAND и в Объединенном командовании вооруженных сил США в зоне Тихого океана (PACOM), я задавал и другие вопросы. Если такой приказ поступит, какова уверенность в том, что он действительно исходит от президента или другого уполномоченного лица? Может ли кто-то на нижестоящем уровне по собственной инициативе отдать такой «подтвержденный» приказ?

В теории – подразумевающей прямые указания командования – ответ был отрицательным. Однако в первый месяц работы в RAND я наткнулся на наставление SAC{48} с описанием порядка аутентификации приказа о выполнении боевого задания для бомбардировщиков. Там мне в глаза бросилась еще одна уязвимость отказобезопасной системы, которую я описывал в первом пункте своего секретного исследования.

Я указывал в докладной записке на возможность того, что в описанных выше условиях какой-нибудь из пилотов на боевом дежурстве мог «даже в отсутствии полной уверенности в начале войны счесть основания для выполнения боевого задания вполне достаточными». По моим предположениям, с его точки зрения, имело смысл «попытаться при случае потянуть за собой сослуживцев, направив им вроде бы аутентичный сигнал “атаки”». Я написал, что «независимо от того, насколько вероятна такая ситуация, по моему мнению, у него есть возможность сделать это» (именно так это место было выделено в оригинале записки).

В соответствии с порядком SAC в самолете дежурного пилота (или у него лично) находился запечатанный конверт с кодом из нескольких цифр – скажем, из четырех – на внешней стороне и еще одним кодом из четырех цифр внутри. После получения радиосигнала из восьми цифр, первые четыре из которых соответствуют цифрам на внешней стороне конверта, пилот должен вскрыть конверт и свериться с цифрами внутри него. Если они совпадают с последними четырьмя цифрами сигнала, значит, пилоту поступил подтвержденный приказ о выполнении боевой задачи, и он должен взять курс на цель.

Ряд коллег по RAND, знакомых с порядком SAC, соглашались с моим предположением о том, что цифры в коде на всех самолетах SAC на боевом дежурстве были одинаковыми. Чтобы поднять в воздух все самолеты, требовался всего один сигнал. Кроме того, по разумению моих коллег, код менялся очень редко.

В подразделениях тактических сил наземного базирования в тихоокеанском регионе выяснилось, что их процедура под кодовым названием Spark Plug была примерно такой же, как и процедура SAC. В соответствии с моими заметками «процедура Spark Plug являлась единственным способом{49} инициирования применения [ядерного оружия] Силами быстрого реагирования… Аутентичная команда, передаваемая в соответствии с ней… подразумевала наличие санкции президента на применение ядерного оружия».

В каждом самолете на боевом дежурстве или командном пункте находился конверт в конверте. После получения сообщения в соответствии с процедурой Spark Plug надлежало выполнить следующие действия:

«На внешней стороне [конверта] указана серия… Если эта серия совпадает с той, что передана в сообщении, вскрыть конверт. На внешней стороне внутреннего конверта напечатаны две кодовые буквы; если эти буквы совпадают с первыми двумя буквами сообщения, “Подняться в воздух”. Если получено сообщение (первое или последующее), содержащее четыре буквы, первые две из которых совпадают с теми, что напечатаны на внешней стороне внутреннего конверта, вскрыть внутренний конверт. Если карточка внутри содержит все четыре буквы, “Применить” имеющееся оружие для удара по намеченной цели.

При наличии возможности и в целях снижения вероятности ненамеренного или несанкционированного действия конверт надлежит вскрывать в присутствии как минимум еще одного лица, знакомого с процедурой Spark Plug (не применяется к командирам самолетов, несущих бомбы)».

Требование вскрывать конверт в присутствии двух человек относилось только к командным пунктам, поскольку практически все бомбардировщики Командования ВВС США в зоне Тихого океана (PACAF), в отличие от бомбардировщиков SAC, были одноместными. «После получения сообщения передающие станции транслируют его открытым текстом [т. е. в незашифрованном виде] с установленными интервалами в течение одного часа, если не получают приказ прекратить трансляцию».

Тот факт, что коды одинаковы для всех самолетов и меняются редко, стал полной неожиданностью и для SAC, и для Командования ВВС в зоне Тихого океана. В обоих случаях это означало, что любой пилот на боевом дежурстве на земле или в воздухе мог просто вскрыть свой конверт – два конверта в случае PACAF – и узнать полный код аутентификации.

Поскольку любой пилот в воздухе, получив такой сигнал, должен был передать его другим самолетам своей эскадрильи по прямому высокочастотному каналу, тот, кто поднялся в воздух по тревоге и решил увлечь за собой остальные бомбардировщики для удара по России, мог вскрыть конверты и сообщить другим самолетам о получении очень слабого сигнала с соответствующим кодом. В условиях, которые я описывал выше, это вполне могло сработать.

Возвращаясь к той первой моей докладной записке по вопросам национальной безопасности, я сейчас понимаю, что она, во-первых, повлияла на направление моих исследований на базах Командования ВВС в зоне Тихого океана в следующем году, а во-вторых, предвосхитила ошеломляющие ответы, полученные мною. Никто из тех, с кем я говорил, не задавался прежде такими вопросами, и никто не считал их оторванными от действительности, когда они были озвучены.

Например, в случае аутентификации с использованием конвертов, когда я спрашивал о возможности возникновения ситуации, в которой сделавший сознательный выбор (или неуравновешенный) пилот может убедить других в необходимости атаковать цели, типичный ответ выглядел так: «Ну, он не может сделать этого по той причине, что ему неизвестен полный код подтверждения подлинности сообщения».

В этом месте я делал паузу в ожидании, что кто-нибудь изменит свое мнение (но этого никогда не случалось). А затем замечал небрежно: «Если он не вскроет конверты».

Даже после этого далеко не всегда наступало прозрение. Я нередко слышал: «Но это нарушение приказа. Если не получен полный сигнал, он не может вскрыть его».

Такой ответ, впрочем, повисал в воздухе ненадолго. Исходная предпосылка, в конце концов, заключалась в том, что офицер по той или иной причине был уверен (как генерал Джек Риппер в фильме Кубрика «Доктор Стрейнджлав», вышедшем на экраны через несколько лет) в начале Третьей мировой войны. Он собрался сбросить термоядерную бомбу на Россию и не рассчитывал вернуться назад. Все, с кем я встречался, соглашались к этому моменту дискуссии, что это реальная проблема, какой бы маловероятной она ни была.

* * *

Помимо прочего, я обнаружил, что такая ситуация характерна не только для пилотов на боевом дежурстве, но и для дежурных офицеров на уровне баз, авианосцев и тихоокеанского командования вооруженными силами в целом. Другим повсеместным явлением было несоблюдение правила двойного контроля при вскрытии конвертов.

Для предотвращения несанкционированного действия с кодами со стороны одного дежурного офицера на каком-либо командном пункте было придумано универсальное и, казалось, надежное правило, в соответствии с которым на дежурстве постоянно, днем и ночью, должны находиться как минимум два офицера. Они вдвоем должны участвовать и прийти к общему мнению по вопросам аутентификации приказа о применении ядерного оружия от вышестоящего командира и передачи этого приказа нижестоящим командирам.

Поскольку условия на разных базах были разными, на каждом командном пункте, как оказалось, существовали собственные процедуры исполнения данной директивы. В соответствии со стандартной процедурой код подтверждения подлинности сообщения делился на две части и хранился в двух конвертах, и у каждого из двух постоянно присутствовавших дежурных офицеров находился только один конверт. Помимо этого, половины кодов, которые посылались нижестоящим командирам для аутентификации приказа о выполнении боевого задания, хранились в отдельных сейфах.

Каждый из двух дежурных офицеров должен был держать один конверт и знать комбинацию замка только одного из сейфов. При получении сигнала, скажем, из восьми цифр офицеры должны были вскрыть свои конверты и убедиться в том, что четырехзначные коды на карточках внутри соответствуют целой группе полученных цифр. После этого офицерам предписывалось открыть свои сейфы и в случае обоюдного согласия послать сообщение с объединенным кодом.

На командных пунктах, где был только один сейф, оба офицера могли держать свои половины кода в нем. Так или иначе, предполагалось, что на всех командных пунктах создавались условия, в которых один офицер не мог самостоятельно ни аутентифицировать входящее сообщение, ни отдать аутентичную команду на выполнение боевого задания.

На практике, однако, не все выглядело так. Как объяснили мне дежурные офицеры в разных местах, нередко на дежурстве находился только один человек. Требование иметь двух квалифицированных офицеров на каждом посту в любой момент времени ночью было слишком сложным для выполнения. График дежурств составлялся соответствующим образом, однако он не предусматривал подмены, когда одному из офицеров нужно было отлучиться для принятия пищи или по неотложным делам, связанным со здоровьем, а на некоторых базах с семьей. Следовало ли блокировать всю систему передачи команд и делать невозможным прием аутентичных приказов о выполнении боевой задачи, если один оставшийся дежурный офицер получал то, что представлялось командой на применение ядерного оружия?

Этого нельзя было допускать, с точки зрения несущих дежурство офицеров, каждый из которых мог на практике оказаться в такой ситуации. Поэтому они подходили к ней «неформально», по своему усмотрению или, чаще, по негласной договоренности со своими сослуживцами. В действительности все они знали комбинации замков обоих сейфов или могли получить их в нужный момент. Если сейф был единственным, то каждый офицер получал доступ к нему. Оба конверта находились у одного офицера, когда второй отлучался. Там, где существовали более строгие правила безопасности, офицеры всегда изобретали на досуге пути их обхода «в случае необходимости». И такие пути обязательно находились. Я видел это на всех командных пунктах, где побывал.

Офицеры рассказывали это, как говорится, «не для протокола», но всегда с некоторой гордостью иногда с тем, чтобы убедить меня в своей добросовестности, а иногда с тем, чтобы продемонстрировать работоспособность системы даже при отсутствии сослуживца в критический момент. Так или иначе, это означало, что правило двойного контроля было в тихоокеанском регионе не более чем формальностью. Способность системы не допускать возникновения ситуаций, в которых один человек мог скомандовать своим подчиненным «Вперед!», оказалась ложной. К тому же правило двойного контроля не исключало разногласий, когда присутствовали два человека, и даже использования силы (например, угрозы применить оружие). Такое было вполне реальным, особенно в условиях кризиса. Лет через 15 после этого, когда я рассказывал о своих открытиях журналисту Бобу Вудворду, он заметил, что сам когда-то был офицером, отвечавшим за системы ядерного оружия на флагманском корабле ВМС США, и подтвердил мои данные. Вудворд очень ярко обрисовал «меры предосторожности», которые он со своими сослуживцами предпринимали, чтобы один человек мог «в случае необходимости» отправить приказ о выполнении боевого задания нижестоящим подразделениям. Думается, что тысячи бывших офицеров помнят свои собственные способы обхода правила двойного контроля (которое до сих пор представляют как панацею во всех официальных описаниях системы ядерного контроля).

Позднее процедуры контроля пуска ракет шахтного базирования значительно усложнились, стали аппаратными и, надо полагать, более надежными. Однако и они имеют недостатки.

Джон Рубел, бывший заместитель начальника управления по исследованиям и разработкам Министерства обороны, пишет, что операторы ракет Minuteman успешно обходили{50} особенность системы, для запуска которой требовалось получение в течение короткого интервала согласованного решения двух центров управления, т. е. двух дежурных офицеров. На случай уничтожения какого-либо центра система предусматривала пуск по команде одного из них при отсутствии сигнала от другого в течение определенного времени X. На практике, как выяснил Рубел, время X нередко (а может быть, и всегда) устанавливалось на ноль, что позволяло одному центру произвести пуск в любой момент.

В определенной мере по настоянию Рубела министр обороны Макнамара заставил разработчиков ракеты Minuteman, несмотря на их упорное сопротивление, добавить в систему электронный замок, не позволявший осуществить пуск без получения кодового сообщения от вышестоящего командования. Через несколько десятилетий после ухода Макнамары в отставку Брюс Блэр, офицер стартовой команды Minuteman в прошлом, рассказал бывшему министру обороны о том, что коды в центрах управления пуском ракет в ВВС были постоянно установлены на 00000000. По словам Блэра, Макнамара взорвался: «Это черт знает что! Какой идиот додумался до такого?!»

«А узнал он от меня, – рассказывает Блэр, – о том, что, хотя электронные замки и были установлены{51}, все знали, как они открываются. Стратегическое авиационное командование (SAC) в Омахе втихую решило установить код на “замках” в виде нулей, чтобы обойти эту меру предосторожности. С начала и до середины 1970-х гг., пока я был офицером стартовой команды Minuteman, код ни разу не менялся. Инструкция о порядке проверки системы фактически требовала от стартовой команды выполнения двойного контроля с тем, чтобы на пульте блокировки в подземном бункере случайно не оказалось никаких других цифр, кроме нулей. Возможность несанкционированного пуска волновала SAC значительно меньше, чем возможность задержки из-за этих мер предосторожности в случае получения приказа о пуске. Таким образом, “секретный код разблокировки” в периоды ядерных кризисов во времена холодной войны всегда был одним и тем же – 00000000».

Реальность, которую я увидел в тихоокеанском регионе, была следующей: с точки зрения командиров и операторов на всех уровнях, вплоть до самого адмирала Гарри Фелта, обеспечение надежности передачи приказа главнокомандующего о применении ядерного оружия считалось несравненно более важной задачей, чем устранение возможности несанкционированного нанесения удара по целям без приказа Фелта или вышестоящего военачальника. Как мы увидим далее, приоритеты на высших уровнях национальной военной и гражданской иерархии выглядели точно так же в 1950-е гг. и во многом так же впоследствии.

На всем протяжении холодной войны эти приоритеты доминировали в командной среде, где:

– обеспечение надежности передачи приказа о применении ядерного оружия считалось намного более важным, чем предотвращение ложной тревоги или несанкционированного действия;

– особое внимание уделялось быстроте реагирования на сигналы предупреждения о ядерной атаке и принятия на высшем уровне решения о применении ядерного оружия по двум причинам:

1. Чтобы успеть уничтожить ядерное оружие неприятеля до того, как его применят;

2. Чтобы успеть запустить американские носители ядерного оружия до того, как будут уничтожены командные пункты и средства связи.

Эффективные предохранители в виде правил или физических средств безопасности означали возможность задержки ответа. А задержка была недопустимой, опасной для выполнения миссии – обезоруживающего удара по неприятелю – и выживания своих вооружений, системы управления и самой страны. Начать с того, что военное руководство прекрасно знало о чрезвычайной уязвимости командных центров и линий связи, но не хотело информировать об этом представителей гражданского общества и чиновников. Перед лицом врага, сравнимого по жестокости с гитлеровцами и имеющего ядерное оружие, которое, как считалось (ошибочно), превосходит наше собственное, любые соображения относительно безопасности и жесткого контроля уходили на второй план.

Существовала еще одна причина – как я понял с подачи ряда офицеров, – по которой Объединенный комитет начальников штабов мирился с недостатками системы управления и длительное время упорно сопротивлялся любым мерам по ужесточению контроля над ядерным оружием. Это было недоверие, прежде всего в периоды кризисов, к мнению гражданского руководства, персонала и советников, особенно к их готовности применить ядерное оружие, когда военное руководство не сомневалось в необходимости такого шага. Такое недоверие возникло при Гарри Трумэне во время Корейской войны (несмотря на Хиросиму и Нагасаки) и усилилось при Эйзенхауэре, особенно в момент кризиса в Тайваньском проливе в 1958 г. Во времена Джона Кеннеди и Макнамары оно лишь углубилось.

Все это вылилось в потрясающее, на мой взгляд, выхолащивание процедур с аутентификационными кодами в конвертах в подразделениях ВВС в тихоокеанском регионе, на которое я наткнулся в начале своего исследования в 1959 г. Оно присутствовало также и в стратегических силах SAC. Там фактически остался всего один конверт с единственной карточкой, содержащей последние четыре цифры восьмизначного сигнала. По сути, это был код начала всеобщей ядерной войны.

Кода команды «Остановиться» или «Вернуться» в конверте или чего-нибудь подобного этому у экипажей самолетов не было. После получения аутентичного приказа о выполнении боевой задачи не оставалось никакой возможности – совершенно сознательно, как оказалось, – убедиться в подлинности приказа развернуться, отданного президентом или кем-либо еще. А подчиняться такому неподтвержденному приказу не полагалось.

Не существовало официально утвержденной процедуры, с помощью которой президент, Объединенный комитет начальников штабов или кто-либо еще мог удержать самолеты, получившие приказ о выполнении боевого задания, от сбрасывания бомб на цели. С этого момента самолеты, как тактические, так и стратегические, уже никто не мог вернуть назад – ни президент, ни его подчиненные, точно так же, как баллистические ракеты. А ведь многим самолетам SAC, взлетевшим с территории США, для достижения цели после получения приказа требовалось 12 часов, если не больше. Этого времени достаточно, чтобы и мировая история, и облик цивилизации решительно изменились: в советско-китайском блоке может произойти переворот, Советы могут признать поражение, не говоря уже о том, что может обнаружиться ужасная ошибка.

Помимо прочего, после отдания приказа о выполнении боевой задачи времени достаточно и для того, чтобы президент просто передумал (по словам некоторых высокопоставленных штабных офицеров, командование беспокоила такая возможность). Опасение подобного рода присутствовало, хотя и не в первых строках, в числе объяснений отсутствия приказа о возвращении в конвертах с кодами аутентификации. Чаще всего говорили, что при наличии в конверте двух карточек с кодом «Стоп» и с кодом «Вперед» в напряженной кризисной ситуации пилот может по ошибке выбрать не ту, которую нужно. Это довольно сомнительное объяснение – если не получен код, соответствующий приказу «Вперед», то код «Стоп» не нужен и не имеет смысла.

Серьезнее было предположение, высказанное мне в 1960 г., о том, что «Советы могут узнать код “Стоп” и развернуть всю армаду назад». Именно такую версию излагают президенту в кинофильме «Доктор Стрейнджлав», объясняя, почему он не может остановить самолеты, посланные безумным начальником базы генералом Джеком Риппером.

Меня сразил реализм этой сцены среди прочего, когда я впервые увидел фильм в 1964 г. Мы с Гарри Роуэном отправились из Пентагона в город в рабочее время, чтобы посмотреть его «по профессиональным соображениям». Мы вышли из темного зала на залитую солнцем улицу, совершенно потрясенные и уверенные в том, что нам показали не художественный фильм, а документальный. (Никто из нас и не подозревал в тот момент, как этого не подозревали и в SAC, что существующие стратегические планы первого и ответного удара в буквальном смысле были аналогом «машины Судного дня» из фильма.)

Откуда, недоумевал я, создатели фильма могли узнать о такой понятной лишь посвященным, предельно секретной (и совершенно немыслимой) детали, как отсутствие кода «Стоп», а также о предположительном объяснении этого отсутствия? Или, если на то пошло, о реальном отсутствии физических ограничений возможности начать атаку по решению командира эскадрильи и даже пилота бомбардировщика без санкции президента? Как оказалось, Питер Джордж, один из сценаристов и автор книги «Красная тревога» (Red Alert), положенной в основу фильма, когда-то был офицером командно-летного состава бомбардировочной авиации британских ВВС. Надо думать, в системе управления бомбардировочной авиацией в Великобритании было много общего с системой SAC, и, похоже, по тем же самым причинам.

Реальное беспокойство, как я слышал не раз от авторитетных штабных офицеров – в частности, от подполковника, а позднее генерал-майора Боба Лукмана из Управления ВВС по военному планированию, – вызывало то, что гражданский президент или (в случае его недоступности или уничтожения Вашингтона) гражданский заместитель может в ситуации неминуемого нападения после отдачи приказа о нанесении ядерного удара передумать и попытаться изменить этот приказ или отменить его. Как результат в лучшем случае мы упустим возможность нанесения скоординированного неожиданного удара, а в худшем – оставим свои вооруженные силы (а вместе с ними и страну) беззащитными перед вражеской атакой, которая уже началась или начнется, как только неприятель узнает о том, что произошло у нас.

Именно такой аргумент генерал Бак Терджидсон (в фильме «Доктор Стрейнджлав» его исполняет Джордж Скотт) приводит президенту, который пытается отозвать самолеты, отправленные генералом Риппером в сторону России. Это довольно реальное представление об ожидаемой реакции большинства офицеров ВВС всех рангов. Как сказал мне майор на авиабазе Кунсан, «если один самолет возьмет курс на цель, все остальные могут последовать его примеру».

Действительно ли это неверие в готовность высокопоставленных гражданских лиц начать ядерную войну – с которым я раз за разом сталкивался на своем опыте в Пентагоне – было ключевым мотивом отсутствия карточки с кодом «Стоп» в конвертах или нет, системы, создаваемые и управляемые военными, на практике гарантировали невозможность возврата бомбардировщиков после получения ими аутентичного приказа о нанесении ядерного удара (отданного кем угодно). Не мог президент и тогда, и сейчас{52} – через эксклюзивное обладание кодами, необходимыми для использования любого вида ядерного оружия (таких кодов, впрочем, не было никогда и ни у одного президента) – физически или как-то иначе гарантированно не допустить отдачу аутентичных приказов Объединенным комитетом начальников штабов или нижестоящим командующим (или даже, как я уже говорил, дежурным офицером на каком-нибудь командном пункте). Это, конечно, не соответствует тому, что все президенты, вплоть до нынешнего, говорили публике. Как я покажу далее, впечатление, которое они создают, не соответствует действительности.

Глава 3

Делегирование полномочий

Сколько пальцев лежат на кнопке?

В 1959 г. офицер, отвечавший за контроль над ядерным оружием в штабе адмирала Гарри Фелта, рассказал мне, что президент Эйзенхауэр вручил Фелту секретное письмо за своей подписью, которое дает адмиралу право применять ядерное оружие по собственному усмотрению, если он сочтет это необходимым в условиях отсутствия связи между Вашингтоном и его штаб-квартирой на Гавайях.

Это означало, что адмирал Фелт располагал таким правом в течение какого-то времени ежедневно. Именно с такой периодичностью в среднем прерывалась высокочастотная связь между Вашингтоном и Гавайями из-за атмосферных помех.

Я не спрашивал, видел ли этот офицер лично данное письмо, но у него не было сомнений в его существовании. То, что он сказал мне по большому секрету, шло вразрез с догматическим представлением о системе контроля над ядерным оружием, о котором твердили на каждом углу: представлением об отсутствии предварительного делегирования полномочий, о том, что только президент может законно принимать решение о начале ядерной войны и что он должен отдавать распоряжение лично в момент принятия решения.

Американское общество убеждают в этом на протяжении всей ядерной эры. Символом (впрочем, не только символом, но и физическим воплощением) гарантии того, что лишь президент принимает решение о начале ядерной войны, служит традиционный «ядерный чемоданчик», который носит военный помощник, сопровождающий президента «все время и везде». В ядерном чемоданчике находятся коды и электронное оборудование, с помощью которого президент, получив предупреждение о ядерном нападении, может передать военным свое решение о «варианте» ответа. Телевизионные камеры во время инаугурации нового президента нередко показывают, как помощник с ядерным чемоданчиком символично переводит взгляд с уходящего президента на нового во время произнесения присяги. Это символизирует не только то, что новый президент приобретает всю полноту власти, но и то, что место верховного главнокомандующего ядерными силами Соединенных Штатов – с предположительно исключительным контролем над почти неземным орудием уничтожения – ни на секунду не остается незанятым.

Теперь оказывается, что эта уверенность и все официальные заверения в ее подтверждение – сплошной обман. В действительности не только президент может принять решение и отдать приказ и даже не министр обороны или Объединенный комитет начальников штабов в Пентагоне (как считают по большей части те, кто когда-либо задумывался об этом вопросе), а командующие за тысячи километров от Вашингтона, которые решили, что их подчиненным грозит уничтожение. Аналогичные письма, по словам штабного офицера, получили все командующие объединенными силами, в распоряжении которых есть ядерное оружие, и командующий стратегической авиацией в Омахе.

Я прибыл в тихоокеанский регион в составе исследовательской группы в полной уверенности, характерной практически для всех американцев, в том, что только президент имеет право принимать решение об использовании ядерного оружия. Именно поэтому при изучении вопроса о том, как по инициативе США может начаться ядерная война, я сконцентрировался исключительно на возможности несанкционированных действий. И вдруг я узнаю из очень надежного источника, что меня вместе со всеми остальными попросту обманывали. Нынешний президент делегировал свое право принимать решение командующим войсками на театрах военных действий, в том числе и командующему стратегической авиацией США (CINCSAC). При определенных обстоятельствах военачальник с четырьмя звездами на погонах мог самостоятельно отдать приказ о нанесении ядерного удара без предварительного решения президента.

Несмотря на всю неожиданность такой новости, практический смысл подобного делегирования был довольно ясен. Без этого Советы могли предотвратить ответный удар после нападения на Соединенные Штаты, просто уничтожив Вашингтон до того, как президент отдаст приказ об ответных действиях, или даже до того, как будет получен сигнал предупреждения. Допускать такое нельзя ни при каких обстоятельствах.

Единственная боеголовка, достигшая столицы, может уничтожить не только президента, но и всех его официально назначенных преемников в правительстве и Конгрессе (и Объединенный комитет начальников штабов вместе с министром обороны, единственным гражданским лицом, кроме президента, в вертикали управления вооруженными силами) – всех, кто находится в городе в тот момент. Чтобы система ядерного сдерживания не превратилась в блеф, нельзя было допускать возможности блокировать единственным ядерным взрывом санкционированный и скоординированный ответ на нападение, или ответный ядерный удар. Такая возможность практически служила бы для Советов соблазном в условиях кризиса – когда существовали реальные основания опасаться американского ядерного удара – предотвратить либо первый, либо ответный удар США простым уничтожением Вашингтона и «обезглавливанием» американского политического и военного руководства.

Фактически если бы Советы были уверены в том, что небольшой, начальный «обезглавливающий» удар может парализовать наши стратегические и тактические ядерные силы, то заранее спланированное неожиданное нападение выглядело бы для них не только оправданным, но и безопасным. Даже лучшие американские системы предупреждения не смогли бы надежно засечь и оповестить власти о приближении всего лишь одного средства доставки боезаряда, в особенности низколетящей крылатой ракеты, баллистической ракеты с подводной лодки или корабля и даже бомбы «в чемодане», заблаговременно тайно привезенной в столицу.

Такое положение вещей становилось очевидным, стоило лишь задуматься об этом. Общепринятое представление об исключительном контроле со стороны президента или хотя бы высшего военного командования, которое я разделял до этого момента, не могло быть достоверным. В еще большей мере это относилось к представлению о том, что только президент мог «нажать на кнопку». Иначе пуля киллера или временная неспособность президента контролировать ядерный чемоданчик (как это случалось несколько раз, в том числе при покушении на президента Рейгана и впоследствии) могла бы полностью лишить нас способности ответить на ядерный удар.

Реальность выглядела не так. Устройство, символизировавшее ежесекундный круглосуточный доступ президента к ядерной кнопке, с его уникальными, по общему мнению, кодами авторизации всегда было по большому счету театральной выдумкой. Какими бы ни были публичные заявления, право и возможность инициировать ответный удар всегда делегировалось не только официальным лицам за пределами Овального кабинета, но и за пределами Вашингтона, иначе у ядерного сдерживания отсутствовала бы реальная основа.

В то время не существовало системы предохранительных устройств{53} ядерных боеприпасов, которые допускали запуск ракеты или взрыв боеголовки только по кодовому сигналу. Это предположительно предотвращало бы запуск или взрыв без получения кодовой «комбинации» от вышестоящего органа. Но если бы такая система появилась – чему я в числе других всячески способствовал, – то и в этом случае необходимая комбинация не могла бы находиться только у президента или у кого-то одного в Вашингтоне или в расположенном по соседству Пентагоне. Иначе всего одна мощная бомба, сброшенная на эту объединенную цель, полностью лишала бы Соединенные Штаты возможности нанесения ответного удара.

Наиболее очевидна необходимость делегирования права на применение ядерного оружия Стратегическому авиационному командованию на авиабазе Оффут в Омахе, штат Небраска. Однако оно может быть уничтожено взрывом одной мощной бомбы точно так же, как и столица, несмотря на наличие и там, и там подземных укрытий. У SAC в те времена и на протяжении всей холодной войны в воздухе постоянно находился летающий командный пункт во главе с бригадным генералом. Так вот, этот офицер ВВС должен был иметь (и генерал Кертис Лемей позднее подтвердил это мне) право отдавать приказ о нанесении ядерного удара. А в соответствии с тем, что мне говорят сейчас, делегирование этого права было еще шире – вплоть до руководства тактическими силами на театрах военных действий.

Как ни крути, без делегирования такого права главнокомандующему вооруженными силами США в тихоокеанском регионе авианосцы и авиабазы по всему Тихому океану могли лишиться возможности нанести ответный удар из-за атмосферных помех, блокирующих передачу приказа из Пентагона на Гавайи, даже если Вашингтон остается в целости и сохранности. Та же самая аргументация применима и к проблеме передачи приказа о применении ядерного оружия из штаб-квартиры CINCPAC на острове Оаху нижестоящим подразделениям. Большинство из них располагалось в западной части Тихого океана – на авианосцах Седьмого флота, на базах в Корее, в Японии, на Окинаве, в Тайване и на острове Гуам. Они были оторваны от острова Оаху точно так же, как Гавайи, – от континентальной части Соединенных Штатов. Связь Оаху с ними была такой же неустойчивой из-за штормов в Тихом океане и атмосферных помех, как и с Вашингтоном. В среднем, как выяснила наша исследовательская группа, командование на Гавайях теряло связь с Вашингтоном на некоторое время каждый день. То же самое можно сказать и о связи командования на Гавайях с объектами в западной части Тихого океана.

В результате, как сказал мне офицер в штабе CINCPAC, отвечавший за контроль над ядерным оружием, адмирал Фелт делегировал право на применение ядерного оружия офицерам нижестоящего уровня, в том числе командующему Седьмым флотом. И вновь все было оправданно и логично. Тем не менее это, как и его первое откровение, потрясло меня. Я не мог поверить в то, что наша реальная, секретная практика управления так сильно расходится с политическими заявлениями Белого дома и министра обороны. Штабной офицер явно считал правильным то, о чем он сообщил мне под большим секретом (как члену команды консультантов, подчинявшихся непосредственно адмиралу Фелту). Но можно ли было считать это правильным?

Возможность проверить это появилась у меня позднее во время посещения крейсера St. Paul, флагманского корабля Седьмого флота. В моих записях от 26 января 1960 г. отмечено, что на встрече с вице-адмиралом Фредериком Киветтом, командующим Седьмым флотом, и вице-адмиралом Кларенсом Экстромом, командующим авиацией ВМС в тихоокеанском регионе, оба подчеркивали важность относительной независимости частей, участвующих в реальных боевых операциях, и минимального вмешательства в их действия со стороны вышестоящего командования. Даже в ограниченной войне, по словам Киветта, «нельзя допускать» зависимости от отсутствия связи между Оаху и Седьмым флотом и даже между Седьмым флотом и ударными авианосными группами. «Операции должны быть децентрализованными, я не должен вмешиваться, кроме случаев, когда получаю разведданные, которых нет у них», – говорил он.

Киветт считал, что управление в ограниченной войне должно оставаться централизованным лишь до тех пор, пока преобладают политические маневры без стрельбы, как это было во время Ливанского и Тайваньского кризисов в 1958 г. (Экстром командовал Шестым флотом в Средиземном море во время Ливанского кризиса.) Два адмирала ратовали за предельную децентрализацию «с первых же выстрелов». Таким образом, хотя они и предполагали, что связь будет часто нарушаться, особенно в военное время, последствия этого не слишком беспокоили их.

Оба военачальника отбрасывали идею предварительного планирования, как средства решения проблем. Все спланировать невозможно – неожиданности неизбежны. Одновременно они не предполагали и не стремились к централизованному управлению в периоды противостояния, а предпочитали полагаться на суждение командующих ударными авианосными группами и просто ставили перед ними задачи. Они подчеркивали, что у командующих флотилиями должен быть простор в интерпретации и исполнении приказов. «Вы просто должны доверять своему командующему в море». В еще большей мере, по их словам, все это относилось к действиям в условиях всеобщей ядерной войны. Адмиралы соглашались, что было бы «неплохо знать» об ударах по базам ВВС с самого начала ядерной войны или об уничтожении авианосцев. Однако в соответствии с планом CINCPAC на случай всеобщей ядерной войны «это по большому счету не имело значения».

К этому моменту разговора у нашей команды, похоже, сложилось определенное взаимопонимание с адмиралами. Я выжидал и помалкивал о своей обеспокоенности в отношении их видимого безразличия к ненадежности связи во время ядерной или неядерной войны, которая в любой момент могла перерасти в ядерную. Наконец у меня появилась возможность поднять вопрос, о котором мне рассказали по большому секрету. Я поинтересовался у адмирала Киветта, слышал ли он о письме президента Эйзенхауэра, предоставлявшем адмиралу Фелту право принимать решение о применении ядерного оружия в случае отсутствия связи. Он сказал, что ему известно о наличии такого письма у адмирала Фелта.

Я спросил, как часто его собственный флагманский корабль теряет связь с адмиралом Фелтом на Гавайях. Он ответил: «Практически каждый день на некоторое время».

Следующий вопрос выглядел так: «Что будет, если у вас нет связи с Оаху, а вы решите по некоторым признакам, что ядерная война, возможно, началась или вот-вот начнется? Что вы будете делать?»

На все предыдущие вопросы мы сразу же получали ответ от одного или другого адмирала. В этот же раз адмирал Киветт сделал многозначительную паузу и сказал мне: «Я не буду отвечать».

Это был единственный вопрос, на который он не дал прямого ответа, а лишь выпрямился в кресле и напустил на себя официальный вид. Потом, однако, адмирал улыбнулся, как бы говоря – так мне показалось, – что, по его мнению, я знаю ответ, но большего он не может сказать и в данном контексте именно так и надо отвечать. По всей видимости, он считал или хотел показать нам, что передача ему права принимать решение об использовании ядерного оружия является более чувствительным вопросом, чем передача такого права от президента Эйзенхауэра адмиралу Фелту (о которой я уже знал).

Выдержав паузу, Киветт добавил: «В любом случае я не верю, что мы можем остаться вообще без связи; так или иначе мы свяжемся с кем-нибудь, а он будет знать, что происходит».

Адмирал Экстром добавил к этому: «Все будет зависеть от общей картины. Что будет происходить в тот момент, насколько мы готовы, какой у нас запас топлива и т. п.».

Час спустя я задал тот же вопрос офицеру из штаба адмирала Киветта, отвечавшему за контроль над ядерным оружия. Этот офицер с готовностью сообщил, что да, адмирал Фелт делегировал адмиралу Киветту такое же право, которым, как он выразился, президент Эйзенхауэр письменно наделил адмирала Фелта: право использовать ядерное оружие по своему усмотрению во время кризиса в случае отсутствия связи.

Если письмо президента было правдой, то это противоречило и упраздняло указание в совершенно секретном стратегическом плане, в том числе в Общем плане действий тихоокеанского командования в чрезвычайной обстановке в условиях ядерной войны, – указание о том, что решение о ядерном ударе может принимать только президент США в случае неизбежной атаки. Общественность была уверена в этом и считала, что президент не передает это право никому, никогда и ни при каких условиях. В кои-то веки то, что говорили публике, соответствовало реальному секретному указанию, вписанному в стратегические планы Объединенного комитета начальников штабов. В то же время если те офицеры говорили мне правду, то письменная передача президентом, т. е. главнокомандующим, своих полномочий, как, впрочем, и дальнейшее делегирование со стороны CINCPAC, шла вразрез с тем, что значилось в планах Объединенного комитета. Право использовать ядерное оружие в некоторых вполне реальных ситуациях получали не только полдесятка адмиралов и генералов с четырьмя звездами на погонах, но и их разбросанные по миру подчиненные с тремя звездами. И кто знает, сколько еще других военачальников помельче?

У меня все еще не было полной уверенности в реальности существования подобных писем президента Эйзенхауэра – никто их не показывал и даже не говорил, что видел собственными глазами. Тем не менее из слов офицера, отвечавшего за контроль над ядерным оружием в Седьмом флоте, о том, что главнокомандующий в тихоокеанском регионе своей властью передал право использовать ядерное оружие командующему Седьмым флотом (и, возможно, другим), вытекало, что за официальной передачей президентом полномочий одному человеку независимо от того, было это правдой или нет, следовало дальнейшее расширение круга наделенных такими полномочиями.

По тому, как офицеры, отвечавшие за контроль над ядерным оружием, вели себя, было понятно, что они доверяют мне чрезвычайно чувствительную информацию. Я не стал спрашивать, что им известно о дальнейшей передаче этого права офицерам более низкого ранга в цепочке управления. В свете широко распространенного среди военных (наряду с гражданским населением) представления – прямо подтверждаемого секретными планами ведения ядерной войны – о том, что право принимать решение о начале ядерной войны имеет только президент, такое делегирование должно было восприниматься получателями как сомнительное и даже незаконное, если бы они не знали о секретном решении самого президента передать это право главнокомандующим на театрах военных действий. Однако с учетом уверенности в существовании такого решения – в чем, как я выяснил, многие в тихоокеанском регионе не сомневались – становилось понятно, что причины для дальнейшего делегирования были теми же самые, что и у президента.

На каждом уровне командования имелись основания опасаться, что отсутствие связи во время кризиса из-за помех, технических проблем или неприятельского удара по командным пунктам могло парализовать управление ядерным оружием в нижестоящих подразделениях, если не наделить их правом действовать самостоятельно. Не зря же, по общему мнению, президент делегировал такое право главнокомандующему вооруженными силами в тихоокеанском регионе. В самом деле, главнокомандующий должен был по логике прийти к выводу, что если он не может гарантированно выполнить приказ президента в отношении использования ядерного оружия в случае удара по Вашингтону или отсутствия связи, то и подчиненные ему военачальники тоже не смогут выполнить его команду в случае удара по штаб-квартире или отсутствия связи по другим, вполне заурядным причинам.

Он мог обеспечить гарантии только таким образом, каким это сделал президент Эйзенхауэр: а именно, позволив нижестоящим командирам действовать по своему усмотрению в определенных ситуациях. Как бы то ни было, два адмирала считали дальнейшее делегирование права использовать ядерное оружие абсолютно естественным, даже обязательным с точки зрения традиций ВМС. Но в этой ситуации логика, применимая к ВМС и к главнокомандующему в тихоокеанском регионе, была в равной мере применима ко всем главнокомандующим на других театрах военных действий – в Европе, на Аляске, в средиземноморском регионе, атлантическом регионе. Кроме того, существовали еще Стратегическое авиационное командование и NORAD – командование воздушно-космической обороны Северной Америки.

В отсутствие явного запрета президентом подобного дальнейшего делегирования (а, возможно, даже и при наличии запрета) ситуацию с главнокомандующим вооруженными силами в тихоокеанском регионе вполне можно распространить и на другие театры военных действий по всему миру. А из сказанного мне офицерами следовало, что прямого президентского запрета на дальнейшее делегирование права использовать ядерное оружие не существовало.

И все же мне было трудно поверить в то, что президент хотел дальнейшей передачи права использовать ядерное оружие, и то, что он знал об этом. Сам он – если считать, что письма, о которых шла речь, действительно существовали, – передал такое право немногим более половины десятка генералов и адмиралов с четырьмя звездами на погонах. Последующее делегирование увеличивало число людей, имеющих право при определенных обстоятельствах инициировать ядерную войну, и включало в их круг офицеров все более низкого ранга с меньшим опытом, меньшей ответственностью и более ограниченным доступом к информации.

В определенной точке при движении вниз по структуре командования преимущества в обеспечении гарантии ответного удара неизбежно должны перевешиваться, как мне казалось, повышением риска ошибочного ответа. С уменьшением размера частей и соединений и понижением уровня командования не только пропорционально возрастали риски, но и, если смотреть с позиции президента, снижалась потребность в дальнейшем делегировании полномочий более мелким подразделениям сил ответного удара.

Однако для командира более низкого уровня, которому его задача, если она связана с использованием ядерного оружия, кажется по понятным причинам важнее всего остального, ситуация выглядит иначе. Ему нужна уверенность в том, что «его» оружие примет участие в большой войне – в борьбе за выживание страны и победу. Если оставить принятие решения о дальнейшем делегировании права использовать ядерное оружие на усмотрение каждого последующего звена командования, то, я подозреваю, это право быстро окажется на самом нижнем уровне. В предельном случае каждый командир самолета, если не каждый пилот, будет чувствовать себя вправе при определенных обстоятельствах принять решение о начале ядерной войны с коммунистическим блоком. (Он может быть уполномочен устно или письменно непосредственным начальником с ведома или без ведома вышестоящего командования.)

Я принял как неизбежность идею передачи Эйзенхауэром права начать ядерную войну небольшой группе адмиралов и генералов с четырьмя звездами на погонах за пределами Вашингтона. Однако меня очень беспокоила, мягко выражаясь, перспектива все более широкого делегирования этого права нижестоящим командирам, не говоря уже о физической возможности несанкционированных действий со стороны офицеров, отвечавших за контроль над ядерным оружием, или экипажей самолетов или подводных лодок с ядерным оружием.

Эта мысль уже сидела в моей голове, когда я решил отправиться в Кунсан. Как оказалось, начальник авиабазы был готов к сознательному невыполнению приказа, и ситуация усугублялась более слабым контролем за ядерным оружием в тихоокеанском регионе, чем я мог себе представить. Это само по себе вызывало серьезную тревогу, а тут еще широко распространенная практика делегирования права использования ядерного оружия.

Более того, я считал, что процедура санкционированного инициирования ядерного удара в чрезвычайной ситуации на более низком уровне, чем Вашингтон, открывала путь для несанкционированных действий со стороны неадекватного командующего и его подчиненных в отсутствие реальной чрезвычайной ситуации. (Несколько лет спустя эта идея легла в основу сюжета фильма «Доктор Стрейнджлав».)

Однако более вероятным казалось то, что у какого-нибудь вполне здравомыслящего и добросовестного командира найдется причина считать себя вправе начать ядерную войну при вполне рядовых обстоятельствах: возможно, на основании неоднозначного или ложного тактического сигнала предупреждения в момент отсутствия связи с вышестоящим начальником. Признаки возможной неминуемой атаки будут требовать от этого командира немедленных мер по защите его собственных частей и соединений от уничтожения, а также нанесения упреждающего удара для уменьшения ущерба другим подразделениям американской армии и стране.

По моему разумению, президент должен был знать о таком ползучем делегировании права применять ядерное оружие, а я сильно подозревал, что он находится в неведении. Я не мог поверить в то, что он хотел или сознательно допускал подобное распространение права начать Третью мировую войну. А раз так, то стоило поставить его в известность, и он мог пересмотреть свое первоначальное решение о наделении этим правом главнокомандующих на театрах военных действий. Или, скорее, с учетом необходимости сдерживания обезглавливающего удара, президент мог позаботиться о том, чтобы главнокомандующие не передавали право принимать решение о начале ядерной войны далее по цепочке управления (и реально усилили меры по предотвращению несанкционированных действий, например ввели повсеместное использование предохранительных блокировочных устройств).

В 1960 г. я не знал, как решить эту проблему – как, через кого и по каким каналам поднять эти деликатные вопросы. Вряд ли что изменилось бы, если бы мое сообщение и рекомендации вызвали опасение, что я знаю слишком много и распространяю чувствительную информацию, желание выяснить, кто выдал мне все это, и наказать виновных. Поскольку я работал над проблемой управления системами ядерного оружия по заданию главнокомандующего вооруженными силами в тихоокеанском регионе, офицеры, информировавшие меня, могли утверждать, что мне «нужно было знать» это. Однако мне самому было труднее оправдать распространение подобной информации за пределами Тихоокеанского командования, если это была не более высокая инстанция в цепочке управления. У кого в Вашингтоне было достаточно властных полномочий для проведения расследования и, возможно, изменения ситуации?

Таким человеком, очевидно, был президент, но в тот момент я не работал по этим вопросам с кем-либо в Белом доме или в RAND. Вряд ли можно было попасть к президенту или к достаточно близкому к нему члену аппарата, не раскрывая того, что именно требует срочного внимания. Министр обороны? Та же самая проблема. Выдать свои открытия кому-то, кто еще не знал о них (а к этой категории относились практически все), значило открыть себя для обвинений в разглашении военной тайны, в серьезном нарушении режима секретности. Это могло очень быстро лишить меня, а вместе со мною и RAND, всех шансов на исправление сложившейся ситуации.

Я не знал, как поступить, но был полон решимости найти способ привлечь внимание президента к этому вопросу.

Глава 4

Ивакуни

Неофициальное ядерное оружие

Во время полевой работы по заданию главнокомандующего вооруженными силами в тихоокеанском регионе я обнаружил еще одну область, где соображения безопасности и даже интересы союзников вместе с правовыми основаниями размещения американских баз за рубежом приносились в жертву стремлению командования обеспечить быстроту реагирования. Речь шла об окутанном завесой тайны и лжи нарушении распоряжений высшего органа власти, которое вело к неподчинению и даже нарушению международных договоров. Это был еще один пример парадоксальной – и тревожной – слабости контроля над ядерным оружием в Тихоокеанском командовании.

План действий Объединенного командования вооруженных сил США в зоне Тихого океана предполагал, что в применении ядерного оружия в случае всеобщей войны будет задействован целый ряд баз, расположенных в Японии. Однако американские планы по использованию этих баз противоречили политике Японии, которая отказывалась от разработки, обладания и ввоза ядерного оружия на свою территорию. Память о Хиросиме порождала в Японии то, что американские разработчики военных планов называли «ядерная аллергия». Одно из основных положений японско-американского договора о взаимной безопасности 1960 г. прямо запрещало размещение ядерного оружия на территории Японии. Любое нарушение этого договора могло привести к потере нашего главного союзника в Азии и важнейших со стратегической точки зрения баз на Востоке.

На практике Соединенные Штаты действовали так, словно в договоре было предусмотрено одно исключение. Как мне говорили, некоторые высшие должностные лица в Японии знали о таком положении вещей, однако ни та, ни другая сторона никогда публично не признавала этого. Американские военные корабли, которые заходили в японские порты для отдыха экипажей – отдых и восстановление сил были очень важны для поддержания боевого духа моряков ВМС в Тихом океане, – практически всегда имели на борту ядерное оружие. Это относилось не только к авианосцам, имевшем ядерные бомбы для снаряжения самолетов. Как признался впоследствии адмирал Юджин Ларок{54}, практически все корабли ВМС, которые могли нести ядерное оружие, имели его на борту, вплоть до эскадренных миноносцев, оснащаемых ядерными торпедами и противолодочными системами. Ни один из них не выгружал ядерное оружие перед заходом в японские воды.

Министерство обороны и раньше, и сейчас придерживается политики непризнания наличия или отсутствия ядерного оружия на любом конкретном корабле или базе в любой точке мира. Главная цель такой политики – избежать необходимости прямо лгать или допускать наличие ядерного оружия на борту этих кораблей в японских портах в ситуациях, когда политическая оппозиция в Японии или антиядерные активисты поднимают этот вопрос. Когда высокопоставленных представителей власти в Японии спрашивают об этом, они отвечают (притворно), что уверены в отсутствии ядерного оружия на американских кораблях, поскольку Соединенные Штаты не уведомляли их о противном и не проводили предварительных консультаций в соответствии с договором о взаимной безопасности.

Соединенные Штаты могут объяснять это нежеланием представителей японского руководства получать официальные уведомления и терять в результате возможность давать вышеприведенный ответ без демонстративной лжи. А если правда когда-нибудь всплывет, Соединенные Штаты могут сказать, что, по их представлению, договор не требует от них уведомления японцев об оружии, которое не «размещено» в Японии, а просто находится транзитом, на время визита.

Так или иначе, тот факт, что такое оружие присутствовало в японских портах от нескольких дней до недель на борту какого-нибудь корабля, а в любой момент где-нибудь в водах Японии на якоре стоял один или несколько кораблей, делал японские прибрежные города очевидной первоочередной целью в глазах советских военных стратегов, как и в случае, если бы ядерное оружие было размещено там на постоянной основе. В результате наличия ядерного оружия на кораблях вероятность взрыва инициирующего заряда одного из боеприпасов при аварии или выброса радиоактивных материалов иным образом в окрестностях какого-либо японского города была не нулевой и даже более высокой, чем в случае размещения ядерного оружия на берегу.

Это же относилось и к ядерным реакторам на борту кораблей и подводных лодок с атомными энергетическими установками. Министерство обороны рассчитывало, что в конечном итоге ему удастся разместить подводные лодки с ракетами Polaris в японских водах, а это повлекло бы за собой появление дополнительного риска аварий с ядерным оружием, аналогичного риску аварий с ядерными бомбами на авианосцах и других надводных кораблях. Взрыв инициирующего заряда вполне мог привести к частичному или полномасштабному ядерному взрыву, однако даже без этого маловероятного события выброс радиоактивного материала в густонаселенном районе был бы крайне плохим способом уведомления японского народа о присутствии американского ядерного оружия в его водах. Впрочем, этот риск на фоне удобства использования японских портов казался слишком мелким, чтобы упоминать о нем.

Помимо этого молчаливого соглашения, однако, мы, как всегда мне говорили, не нарушали договор ни в чем и не размещали ядерное оружие на суше ни на одной из баз американских ВВС в Японии. Самолеты на этих базах имели множество целей для нанесения удара в районе Владивостока и в Китае в случае всеобщей войны, однако ядерное оружие для них нужно было доставить с Окинавы или Гуама. На Окинаве находились в постоянной готовности самолеты-топливозаправщики KC-97 с грузом ядерных боеприпасов для этих японских баз. Операция по их доставке носила кодовое наименование High Gear. При получении приказа о начале ядерной войны или в случае подъема по тревоге эти самолеты должны были отправиться в Японию.

В принципе, мы должны были получать разрешение японского правительства, прежде чем доставлять какое-либо ядерное оружие в Японию или использовать его на японских базах. Однако планы действий по тревоге требовали посадки транспортных самолетов, стартовавших с Окинавы, на базах в Японии и доставки туда ядерного оружия независимо от наличия разрешения японцев. Возврат самолетов на Окинаву с грузом боеприпасов на борту не предусматривался ни в случае ложной тревоги, ни в случае отсутствия разрешения японцев.

Таким образом, ложная тревога точно так же, как и реальная, могла привести к доставке ядерных бомб в Японию в нарушение существующего договора. Такая возможность прямо предусматривалась в наших планах по секрету от японцев. Если бы об этом узнала японская общественность, то результат мог быть почти таким же, как и результат известия об осуществлении наших планов. Впрочем, японцы вряд ли узнали бы о таких планах. Риск считался приемлемым – в случае ложной тревоги и посадки самолетов на американских базах им никто бы не рассказал о временном нарушении договора.

Чувствительность этих планов объяснялась тем, что к соответствующему положению договора относились серьезно. Все понимали, что известие о нарушении этого положения, скорее всего, привело бы к аннулированию договора о взаимной безопасности и, возможно, к отставке проамериканского правительства в Японии. Новое правительство вполне могло полностью изменить взаимоотношения страны с Соединенными Штатами и Китаем. Практически наверняка США потеряли бы свои базы в Японии и на Окинаве.

С учетом возможных последствий и риска обвинений США в нарушении договора о взаимной безопасности ВВС со всей очевидностью не могли настаивать на размещении ядерного оружия на территории баз в Японии. У стратегического авиационного командования уже были ядерные силы на Окинаве и в Корее, поэтому незначительное их наращивание за счет Японии не оправдывало риска потерять ценного союзника.

Вместе с тем в начале 1960 г. один из офицеров, отвечавших за контроль над ядерным оружием в тихоокеанском регионе, поведал мне под большим секретом, что по плану самолеты на небольшой авиационной базе морской пехоты в районе города Ивакуни, Япония, должны очень быстро получить ядерное оружие в случае начала всеобщей войны. В отличие от всех остальных японских баз морская пехота на Ивакуни получала ядерное оружие в течение нескольких минут, а не часов. Поскольку морскую пехоту и ВМС США связывали особые отношения, на одном из плоскодонных десантных кораблей для высадки бронетанковой техники, стоявшем на якоре рядом с Ивакуни, находились плавающие бронетранспортеры с ядерным оружием в количестве, достаточном для оснащения самолетов базы.

Этот десантный корабль, San Joaquin County, для всех непосвященных был плавучей мастерской для ремонта радиоэлектронной аппаратуры. Он постоянно стоял не в трех милях от японских территориальных вод, а всего в паре сотен метров от берега, в зоне прилива. По любым меркам он находился на территории Японии, а вместе с ним и ядерное оружие на его борту.

В случае ядерной тревоги San Joaquin County должен был осуществить то, для чего он предназначался по определению, – десантирование. Он должен был поднять якорь, подойти к берегу и высадить плавающие бронетранспортеры с ядерным оружием в воду или прямо на сушу. После этого бронетранспортерам предписывалось отправиться кратчайшим путем к взлетно-посадочной полосе и погрузить ядерное оружие на самолеты морской пехоты.

Таким образом, небольшая группа самолетов морской пехоты должна была получить ядерное оружие на 6–10 часов раньше других самолетов на базах ВВС в Японии. В случае использования такого преимущества на старте и немедленного вылета на задание эти самолеты могли бы первыми наряду с самолетами в Корее сбросить бомбы на цели в России или Китае. Учитывая, что таких самолетов было немного, а их цели располагались на периферии, основным эффектом подобного налета могло стать лишь предупреждение коммунистических стран по всему миру о начале всеобщей войны, если они, конечно, не начали ее первыми. Однако в большинстве случаев предполагалось, что самолеты морской пехоты будут подниматься в воздух не сразу, а одновременно с самолетами других частей, поэтому более быстрое получение ядерного оружия ими практически ничего не давало.

Вместе с тем последствия обнаружения японцами того факта, что ядерное оружие постоянно присутствует на их территории, были бы очень ощутимыми. Япония могла из-за этого разорвать отношения с Соединенными Штатами. Если бы японское правительство или, что еще хуже, политическая оппозиция узнала о реальном положении вещей, Соединенные Штаты, скорее всего, лишились бы своих баз в Японии. Дело могло дойти даже до полного разрыва дипломатических отношений между странами и сближения Японии с Китаем.

По этим причинам реальное положение вещей, как я уже говорил, держалось в строжайшем секрете от Японии, и о нем знали даже далеко не все офицеры по стратегическому планированию в ВВС и ВМС США. Между тем на самой базе все прекрасно знали о существующем плане, а на десантном корабле, как говорили, время от времени проводились учения по высадке бронетранспортеров с бомбами. То, что было известно пилотам и членам экипажей бронетранспортеров на базе, вполне могло в той или иной мере дойти и до их японских подруг. Честно говоря, офицеры Седьмого флота по стратегическому планированию, с которыми я обсуждал это и в Японии, и на Гавайях, допускали, что шпионы из коммунистических стран вполне могли знать о ситуации и просто ждали момента, когда разглашение секрета произведет наибольший эффект.

Исследования возможностей осуществления диверсий, проводимые в RAND, показывали, как это может произойти. Боевым пловцам из коммунистических стран, японцам и вообще кому угодно было несложно подобраться к десантному кораблю и прикрепить магнитную мину к его днищу. Взрыв того, что считалось мастерской по ремонту радиоэлектронной аппаратуры, как минимум привлек бы внимание публики и спровоцировал бы официальное расследование, которое быстро выявило бы подлинный характер груза на борту. При определенном везении и использовании достаточно большой мины диверсанты могли вызвать детонацию инициирующего заряда в одной или нескольких ядерных бомбах, рассеиванию радиоактивного материала в районе города Ивакуни (который находился не так уж далеко от Хиросимы) и даже частичный ядерный взрыв. В любом случае объяснить произошедшее действиями врагов, а не случайным взрывом американской бомбы, находящейся на борту корабля, было бы невозможно. Реальная причина взрыва, который уничтожил броненосец Maine в Гаванской бухте, оставалась спорной на протяжении 75 лет, однако неоднозначность не помешала Соединенным Штатам вступить в войну более столетия назад.

Размещение ядерного оружия в приливной зоне Японии, не дающее никаких ощутимых военных преимуществ, было самым безответственным действием, которое только можно представить. Именно так его воспринимали все офицеры по стратегическому ядерному планированию, которые были в курсе. Они, однако, не знали, что с этим делать, поскольку адмирал, главнокомандующий вооруженными силами в тихоокеанском регионе, считал ситуацию приемлемой. Знал ли об этом кто-нибудь из гражданских или военных чиновников, которые стояли выше адмирала по рангу? Офицеры не могли дать ответ на такой вопрос, а попытки выяснить это или поставить в известность вышестоящее руководство в обход промежуточных звеньев командования и самого адмирала были связаны с огромным риском для собственной карьеры.

Возможно, именно поэтому один из офицеров рассказал мне об этом, а остальные делились своими опасениями, когда я их спрашивал. Как консультант RAND, человек, не связанный с их цепочкой управления, я мог привлечь внимание вышестоящих инстанций или других агентств, не рискуя в той же мере, что и они. Помимо прочего у них была возможность оправдать свою откровенность общим указанием рассказывать мне все, что требовалось для моего исследования.

Честно говоря, как и в случае с ползучим делегированием права использовать ядерное оружие, о котором говорилось в предыдущей главе, я и сам не знал, что делать с полученной информацией, поскольку у меня не было связей ни в окружении министра обороны, ни в Госдепартаменте, ни в Белом доме. Я обратился к руководству RAND, а оно, по его словам, передало информацию одному из генералов в Управлении планирования ВВС. Ричард Голдстейн, вице-президент RAND, сообщил мне, что офицеры ВВС также сочли ситуацию очень серьезной, но им было сложно изменить что-либо, так как дело касалось ВМС. На протяжении многих лет ВМС и ВВС общими усилиями выпячивали стратегическую важность ядерного оружия, что позволяло им получать преимущества перед сухопутными силами в финансировании. Поэтому мой вопрос был очень деликатным и нес в себе угрозу этому союзу – ведь ВВС пришлось бы выяснять, где и как ВМС хранят свое ядерное оружие.

По тем же самым причинам, что и в случае делегирования полномочий, мне нужно было действовать очень осторожно.

Глава 5

Тихоокеанское командование

С самого начала работы нашей исследовательской группы на Гавайях я настаивал на том, что нам необходимо иметь представление о характере планов военных действий, исполнение которых инициируется приказом о применении ядерного оружия. В результате мне и поручили заниматься этой частью исследования. В связи с этим я запросил разрешение и получил доступ в совершенно секретную «клетку» в отделе планирования штаб-квартиры главнокомандующего вооруженными силами США в тихоокеанском регионе (CINCPAC). Это была в буквальном смысле клетка, затянутая сеткой из толстой проволоки, под охраной уоррент-офицера[5] и еще одного военнослужащего, который выполнял также роль библиотекаря. Внутри клетки находился небольшой читальный зал со множеством стеллажей, заполненных документами, и картотекой. Я был, похоже, единственным гражданским лицом, получившим доступ туда.

Я дневал и ночевал в этой клетке, изучая текущие планы ядерной войны. Довольно быстро мне удалось выяснить общую структуру планов действий в случае ядерной войны на всех уровнях вертикали управления. Все начиналось с Общего плана действий в чрезвычайной обстановке CINCPAC, который устанавливал широкие цели и принципы действия ядерных сил США в тихоокеанском регионе и служил основой для планов сухопутных сил, ВМС и ВВС. Эти планы в свою очередь составляли основу для планов флотов, дивизионов, эскадр, авианосцев и даже отдельных пилотов.

В процессе изучения этих планов, а позднее во время посещения командных центров, авианосцев и аэродромов в тихоокеанском регионе я заметил поразительный, на мой взгляд, факт. Мне казалось нормальным, когда на высшем уровне ядерного планирования рассматривались конфликты с участием только Советского Союза: они вполне могли возникнуть, например из-за доступа в Западный Берлин, нападения Советов на европейские страны или Соединенные Штаты. Однако скоро стало ясно, что планы тихоокеанских сил сверху до низу предусматривали нанесение ударов не только по целям в России. Во всех без исключения планах войны с Советским Союзом присутствовали цели в Китае (практически все крупные китайские города).

Как я понял из разговоров с офицерами по стратегическому планированию в штабе CINCPAC, у них были веские основания предполагать, что, вступив в схватку с Россией, мы в любом случае захотим уничтожить ее коммунистического партнера – Китай. С учетом пределов досягаемости почти все цели CINCPAC на территории СССР находились в районе Владивостока и Сибири. Таким образом, в случае получения приказа президента нанести удар по советским целям силы CINCPAC, уничтожив Владивосток и ряд других более мелких объектов на востоке страны, фактически оставались не у дел, становились «сторонними наблюдателями» во время большой игры.

Эта мысль была невыносима для офицеров высшего ранга в тихоокеанском регионе, как стало ясно для всей исследовательской группы в тот день, когда мы нанесли официальный визит на флагман Седьмого флота крейсер St. Paul, который находился в западной части Тихого океана. После того, как нас доставили туда вертолетом с борта авианосца, мы встретились с вице-адмиралами Киветтом и Экстромом, командующим авиацией ВМС в тихоокеанском регионе.

Я уже рассказывал об их отношении к проблеме делегирования полномочий. Однако значительно более резкую реакцию у адмиралов во время нашей двухчасовой встречи вызвал мой вопрос о том, что будет, если президент решит начать войну только с Советским Союзом, а не с Китаем. Оба адмирала буквально отпрянули и, похоже, испытали реальный шок. Адмирал Киветт сказал: «Об этом и речи быть не может!»

Я повторил вопрос: «Предположим все же, что Объединенный комитет начальников штабов отдаст приказ вступить в войну только с Советским Союзом. Как вы отреагируете на него и сколько времени вам на это потребуется?»

Возникла продолжительная пауза, во время которой казалось, что адмирала Экстрома вот-вот стошнит. Потом он сказал, отчеканивая каждое слово, будто задыхаясь от почти непереносимой боли: «Вы… должны… верить… чуточку… больше… в рациональность… высшего… командования… в то, что оно не пойдет на такое… безумие… и не объявит… войну… одному коммунистическому государству…, позволив другому… остаться… безнаказанным».

Получив такой эмоциональный ответ (именно с такими пробелами он был внесен в мои заметки сразу же после разговора), я не стал развивать эту линию, хотя разведданные, доступные в RAND, уже тогда ясно говорили о назревающем разрыве Китая и Советов. (Как оказалось, его причиной стал именно отказ русских предоставить ядерное оружие материковому Китаю во время кризиса в Тайваньском проливе в 1958 г. и последующий вывод советских специалистов по ядерному оружию из Китая.)

Мне казалось, что я обнаружил местнический перекос в Тихоокеанском командовании, о котором должны знать разработчики стратегических планов и лица, принимающие решения, на национальном уровне. Но я глубоко заблуждался. Не прошло и года, как я выяснил в Пентагоне, что и президент Эйзенхауэр, и Объединенный комитет начальников штабов полностью разделяли мнение адмиралов. Никто не собирался ни при каких обстоятельствах шокировать адмирала Киветта приказом щадить Китай – с самого начала или по ходу дела – в случае войны с Советским Союзом.

Однако к тому моменту, когда это стало известно, я уже прекрасно понимал, что даже если высшее командование и отдаст такой приказ, т. е. если оно во время кризиса передумает и, в конце концов, захочет исключить Китай хотя бы на начальном этапе, то в тихоокеанском регионе такое решение будет практически невозможно быстро выполнить. Все упиралось в технические и бюрократические барьеры. Стратеги штаба CINCPAC трудились не покладая рук круглый год над созданием единого плана ядерной войны против советско-китайского блока, и у них просто не было возможности разработать второй план для войны только с Советским Союзом.

Из десятков тысяч объектов на территории советско-китайского блока, которые разведка считала важными, Пентагон выбрал порядка тысячи целей для нанесения удара в случае всеобщей войны с коммунистическими странами. Основной проблемой разработчиков планов на нижнем уровне было то, что многие из этих целей находились сравнительно недалеко друг от друга. Иными словами, две цели, к которым направлялись два самолета, нередко располагались достаточно близко, чтобы ядерный взрыв на одной из них мог поразить второй самолет или как минимум ослепить его пилотов.

Во избежание такой проблемы, которую называли «воздействием», разработчики планов выполняли очень сложные расчеты, по большей части вручную, чтобы определить маршруты и время подлета, исключавшие взаимное поражение самолетов. (В этом районе ядерные боезаряды доставлялись в основном самолетами. После того, как десятилетия спустя доставку боеголовок стали осуществлять преимущественно ракетные системы, оказалось, что старая проблема не исчезла: взрыв одной боеголовки мог сбить другие ракеты с курса или уничтожить их.) Разработчики планов имели дело с тысячами целей и множеством систем вооружения, так что им приходилось прокладывать замысловатые маршруты для самолетов в буквальном смысле через минные поля, рассчитывая время так, чтобы их не задел взрыв то с одной стороны, то с другой.

Ключевым моментом был точный расчет времени каждого взрыва. Требовалась идеальная синхронизация действий с учетом времени, необходимого экипажу для взлета после получения приказа о выполнении боевой задачи, времени набора высоты, крейсерской скорости самолета на заданной высоте и расстояния до цели. В планах расписывалось вплоть до секунды, когда должен произойти конкретный ядерный взрыв (например, через 117 минут и 32 секунды после получения приказа о выполнении боевой задачи), затем указывалось время соседнего взрыва (например, через 2 минуты и 12 секунд) и т. д. Если все пойдет по плану, то ни один самолет не должен был пострадать от взрыва бомбы, сброшенной другим самолетом, т. е. «взаимное уничтожение» исключалось.

Изучая эти планы и обсуждая их с разработчиками, я довольно быстро выявил ряд вопиющих недостатков такой конструкции в целом: очевидные и предсказуемые причины, по которым все не могло в точности соответствовать плану.

Начать с того, что отчеты об учебных тревогах в тихоокеанском регионе говорили о разном времени реагирования на приказ о выполнении боевого задания на разных базах. Различие доходило до нескольких часов, а в плане счет шел на секунды. Проблема крылась не в экипажах, находящихся на боевом дежурстве, – они многократно отрабатывали процедуру взлета и могли подняться в воздух уже через 10 минут после получения приказа. (Конечно, в реальности это время тоже варьировало от базы к базе, однако данное звено цепи было сравнительно надежным.) Так или иначе, им требовалось не меньше 10 минут с момента получения приказа.

Сотни подразделений – авианосцы и базы – по всему тихоокеанскому региону должны были получить приказ одновременно, и все планы строились на предположении, что именно так и произойдет. Вместе с тем, изучая отчеты об учениях на командных пунктах – данные о том, когда отдавались приказы и когда они фактически поступали на базы, – я видел, что разброс времени реального получения приказов в разных местах достигал один, два, а то и все четыре часа. Некоторые базы не получали приказа вообще. Причиной были атмосферные помехи, неправильная адресация сообщений, задержки в некоторых ретрансляционных пунктах.

Помимо прочего способность уложиться в плановое время очень сильно зависела от ветра. Если бы самолеты стартовали в одном и том же направлении, то ветер не имел бы значения – он приводил бы либо к замедлению, либо к ускорению движения всех самолетов. Однако к каждой цели направлялись самолеты с разных баз – это делалось с целью дублирования (на случай уничтожения той или иной базы). Самолеты нередко подлетали к цели под углом 90° и даже 180º друг к другу. Таким образом, куда бы ветер ни дул, он всегда будет влиять на эти самолеты по-разному, замедляя один из них и ускоряя другой.

Могли ли разработчики планов учесть этот факт, не зная, как будет дуть ветер в тот момент, когда поступит приказ о выполнении боевого задания? Поскольку направление и силу ветра предугадать было невозможно, они поступали просто – не учитывали ветер вообще, считали, что его нет. Это ставило под большой вопрос точность исполнения планов.

Я как-то раз указал на эти две проблемы одному из разработчиков.

– Да, я думал об этом, – сказал он.

– Но раз так, то разве это не делает сомнительной ценность всех ваших расчетов и планов?

– Летчики рискуют жизнью, отправляясь туда. Мы стараемся сделать все от нас зависящее, чтобы защитить их.

– А вам не кажется, что такой план не оставляет им никаких шансов? Он может сработать, только если следовать ему с точностью до секунды, а это практически невозможно.

– Нам приказывают делать эти расчеты, мы ими и занимаемся.

Сложность расчетов, связанных с этим (иллюзорным) предприятием, приводила к тому, что разработчики были просто не в состоянии подготовить альтернативные планы. Их ресурсы полностью поглощала разработка единственного ежегодно обновляемого плана. На словах они признавали необходимость повышения гибкости, но на деле всячески противились идее разработки еще какого-то плана, кроме одного, включавшего цели не только в России, но и в Китае. Разработчиков приводила в ужас даже мысль о простом изменении списка целей, не говоря уже об исключении из плана целой страны.

Во многих центрах оперативного и стратегического планирования и командных пунктах на Окинаве, Тайване, Гуаме и в Токио, а также на ряде авианосцев и флагманских кораблях в тихоокеанском регионе, на которых я побывал, висели большие карты с нанесенными на них целями ядерных ударов. Эти карты считались самым большим секретом. Их обычно закрывали экраном или занавеской, когда в помещении находился кто-то не имеющий допуска (в отличие от меня). На них не было никакой границы между Китаем и Россией. Советско-китайский блок выглядел как один гигантский массив суши, где стрелками и булавками были обозначены цели. Глядя на эти булавки, невозможно было определить, Россия это или Китай. Иногда местные разработчики планов прикрепляли к карте цветную нитку, чтобы примерно обозначить границу между Россией и Китаем.

Иными словами, разработчики высокого уровня в этом подразделении в случае приказа нанести удар только по одной стране не могли, глядя на цели, уверенно определить, какие именно булавки нужно удалить. На практике, как я выяснил, эта процедура была крайне трудоемкой. В компьютерах хранились бортовые номера самолетов, закрепленных за конкретными координатами, но о том, в какой стране находилась точка с этими координатами, информации не было. Для привязки координат к стране требовались не минуты и часы, а дни или даже недели.

Более того, в летных частях, которые я посещал, на Гуаме, Окинаве, в Корее и на авианосцах цели дежурных самолетов, находящихся в 10-минутной готовности к взлету, распределялись в определенном порядке. Целью одного самолета с мегатонной бомбой был Владивосток, а цель следующего самолета, который должен был взлететь через несколько секунд, находилась в Китае. Иначе говоря, цели самолетов дежурного подразделения были беспорядочно перемешаны с точки зрения их географической принадлежности. Экипажи постоянно отрабатывали процедуру взлета. Эта процедура, однако, была всегда одной и той же и не предполагала старта самолетов только в Китай или только в Россию.

Пилоты обычно не знали, в какую страну их посылают. Цели распределялись операторами системы на базе вычислительной машины IBM, которые не сообщали, где находится цель – в Китае или в России, а указывали только координаты. В результате было невозможно ни вручную, ни автоматически быстро рассортировать цели и отдать команду на взлет только самолетам, скажем, 7, 6 и 11, нацеленным на Россию.

В совокупности эти факторы создавали ситуацию, в которой при получении сигнала о нападении было физически невозможно нанести ответный удар только по российским или только по китайским целям, даже если бы президент отдал такой приказ.

Высшее командование, если бы оно решило нанести удар только по целям в России, могло, в принципе, полностью исключить из операции силы, находящиеся под командованием CINCPAC, которые почти целиком были ориентированы на Китай. Однако такое могло произойти, лишь если бы в задействовании этих сил усмотрели проблему. Я ни разу не встречал в Вашингтоне кого-то, кто задумался бы о такой проблеме. Никто просто не подозревал о ней. Мало у кого был доступ более чем к паре уровней ядерного планирования, а у тех, кто имел его, не хватало времени для анализа планов низкого уровня или деталей их практической реализации. Эти задачи отдавались на откуп командованию нижнего уровня (которое обычно не имело доступа к планам более высоких уровней).

Мне еще предстояло выяснить, что причина, по которой в этом не видели проблемы, крылась не в особых склонностях офицеров Объединенного командования вооруженных сил США в зоне Тихого океана (PACOM) или в их географическом положении, как я представлял поначалу. Все шло сверху. Как выяснилось на высшем уровне планирования в Пентагоне – недоступном для PACOM и закрытом для гражданских органов власти, – ни президент, ни командующий стратегической авиацией США никогда не рассматривали возможность войны лишь с Россией в отрыве от Китая.

Глава 6

План ядерной войны

Интерпретация объединенного плана использования стратегических сил и средств

Во время выполнения моего задания в тихоокеанском регионе я несколько раз встречался с доктором Рут Дейвис, отвечавшей за разработку компьютерных систем для CINCPAC. Она была одним из самых высокопоставленных гражданских лиц, работавших непосредственно в вооруженных силах. Когда я обрисовал ей некоторые из неразрешимых вопросов и поразительных характеристик проанализированных мною планов, она доверительно сообщила, что именно мне нужно увидеть, если я хочу понять суть американского ядерного планирования. То, о чем она говорила, называлось Объединенным планом использования стратегических сил и средств (JSCP), именно он лежал в основе Общего плана действий в чрезвычайной обстановке CINCPAC. Дейвис сказала, что ни один гражданский представитель власти, включая министра обороны и президента, не знает не только о содержании, но и о самом существовании JSCP. Ее слова подтвердил представитель Управления планирования ВВС подполковник Боб Лукман, из рук которого я в конечном итоге получил экземпляр этого плана для изучения в стенах Пентагона.

Чтобы понять, каким образом мог существовать глобальный план ядерной войны, о котором не подозревал министр обороны, нужно знать кое-какие детали истории взаимоотношений министра обороны и вооруженных сил. До 1947 г., когда было создано Национальное военное ведомство (переименовано в 1949 г. в Министерство обороны), которое объединило Военное министерство (сухопутные силы) и Военно-морское министерство с военно-воздушными силами, выделившимися из сухопутных сил, должности министра обороны не существовало. Сфера ответственности и обязанности министра обороны формировались постепенно на протяжении следующего десятилетия. До 1958 г. министр обороны и его помощники в министерском аппарате (OSD) отвечали в основном за такие не связанные с боевыми операциями сферы, как материально-техническое обеспечение, исследования и разработки, персонал и бюджет, и не касались непосредственно боевых действий и их планирования.

В результате этого министр обороны времен Чарльза Уилсона вполне мог не участвовать в обсуждении кризисных ситуаций и принятии решений на высоком уровне во время таких событий, как кризис в Тайваньском проливе 1954–1955 гг. Документы того периода показывают, что министры обороны иногда присутствовали на критически важных совещаниях и иногда нет. Все зависело от их влиятельности и связей с президентом. Довольно долго после создания министерства у Объединенного комитета начальников штабов были законные основания говорить, что у министра и его аппарата «нет необходимости знать» детали военных планов, поскольку они не участвуют в управлении боевыми действиями.

В 1958 г., однако, Закон о реорганизации ввел министра обороны непосредственно в цепочку управления и поставил его на второе место после президента в качестве связующего звена с командующими объединенными и специальными силами и их подчиненными. (Командующие объединенными силами – это главным образом командующие войсками на театрах военных действий, например в тихоокеанском регионе или в Европе, в подчинении которых находились подразделения различных родов войск. К разряду командующих специальными силами относился лишь начальник Стратегического авиационного командования, которому подчинялся один род войск.) Закон исключил Объединенный комитет начальников штабов из цепочки управления. Это было сделано под нажимом президента Эйзенхауэра. Он скептически относился к Объединенному комитету начальников штабов как к органу управления, исходя из опыта взаимодействия с ним в свою бытность начальником штаба сухопутных войск, а позднее верховным главнокомандующим войск в Европе. Особенно негативно Эйзенхауэр оценивал послевоенную деятельность комитета и даже хотел полностью упразднить его. Однако этому воспротивился Конгресс, который внес в Закон о реорганизации положение о том, что Объединенный комитет начальников штабов, хотя и исключается из цепочки управления, становится «главным военным советником» президента.

Пост министра обороны в момент принятия закона 1958 г. занимал Нил Макэлрой, который до этого был генеральным директором компании Procter & Gamble. Говорят, он был очень умным человеком, но мало что понимал в военных делах. Макэлрой к тому же установил необычно короткий рабочий день, поскольку хотел проводить больше времени с больной женой. В результате, как мне впоследствии рассказывали офицеры из штаба ВВС, Объединенный комитет начальников штабов мог манипулировать им без особых проблем. С подачи комитета Макэлрой подписал директиву Министерства обороны, которая давала иную трактовку закона: «Команды передаются по цепочке от президента, как главнокомандующего, министру обороны, а затем командующим объединенными и специальными силами через Объединенный комитет начальников штабов» (курсив автора). Из этого следовало, что Объединенный комитет становился каналом передачи распоряжений президента. Помимо прочего Объединенный комитет добился передачи управления оперативной деятельностью в его полное ведение. Фактически смысл закона и намерений президента Эйзенхауэра был изменен. Хотя закон никто не отменял, в 1958 и 1959 гг. никаких реальных изменений в управлении оперативной деятельностью не произошло.

Томас Гейтс, сменивший Макэлроя на посту министра обороны при Эйзенхауэре, был значительно более склонен прибрать бразды правления к своим рукам. Так или иначе, для аппарата министра обороны – в составе самого министра и его штаба, а также всех заместителей и помощников – Объединенный план использования стратегических сил и средств был и остается тем, что один из последующих министров обороны Дональд Рамсфелд называл «неизвестными неизвестными»: чем-то таким, о чем аппарат не знает, что не знает.

Фактически, как я узнал позднее, Объединенный комитет начальников штабов официально установил порядок, исключавший появление вопросов со стороны министра обороны о плане всеобщей войны. Прежде всего ежегодно обновляемый план войны назвали Объединенным планом использования стратегических сил и средств с тем, чтобы у непосвященного он не ассоциировался с текущими операциями или, точнее, с текущим набором целей для нанесения удара в случае ядерной войны. При ссылках план обычно обозначали аббревиатурой JSCP, но у Объединенного комитета начальников штабов существовала письменная директива, которая требовала (я видел это собственными глазами), чтобы слова «Объединенный план использования стратегических сил и средств, или аббревиатура JSCP, никогда не применялись при переписке между Объединенным комитетом и аппаратом министра обороны».

Все документы Объединенного комитета начальников штабов, которые передавались министру обороны или его аппарату, перепечатывались, а все ссылки на JSCP вымарывались. Когда без упоминания таких планов невозможно было обойтись, директива требовала использовать фразу «планирование боевых возможностей» (без прописных букв) с тем, чтобы избежать даже намека на существование конкретного плана и такой разновидности военных планов в целом.

Эта фраза – равно как и официальное название «Объединенный план использования стратегических сил и средств» – была эвфемизмом, прикрытием. Она предназначалась для того, чтобы скрыть от министра – а главное, от его заместителей, помощников и их гражданского персонала – существование глобального ежегодно обновляемого плана ведения всеобщей или ограниченной войны, обязательного руководства для разработки всех оперативных планов более низкого уровня.

Все это вместе взятое должно было предотвратить реализацию кошмарного сна членов Объединенного комитета начальников штабов: обнаружение незнакомой аббревиатуры министром или его гражданским служащим, возникновение вопросов и, наконец, требование показать план. В результате гражданские лица, работающие на президента, могли проанализировать план и потребовать внести изменения. Туманная ссылка в директиве на «проблемы, возникающие при планировании боевых вопросов», не давала им возможности запросить конкретный документ и даже не намекала на существование особо важного документа, который требует изучения.

В итоге практически никому из гражданских, включая министра обороны, не было известно о существовании документа такого характера, как JSCP. Это, конечно, относилось и к критически важному «Приложению C» – плану действий SAC, который определял некоторые детали характера наших операций во время всеобщей (ядерной) войны. В JSCP значилось, что «в случае всеобщей войны “Приложение C” подлежит обязательной реализации»{55}.

Увидев название JSCP и зная содержание «Приложения C», можно решить, что положения плана относятся в целом ко «всеобщей войне» с оперативной точки зрения. Ведь только после приказа президента могло начаться осуществление прилагаемого плана SAC, плана нанесения ядерного удара по нашему главному врагу, Советскому Союзу. Но в каком случае он может отдать такой приказ?

Понятно, что подобное судьбоносное решение зависит от многих обстоятельств и от суждения президента, точно определить которое невозможно. В то же время вполне естественно, опираясь на здравый смысл, описать предполагаемые обстоятельства. Очевидно, что нападение или однозначная неизбежность неожиданного ядерного удара Советов по Соединенным Штатам или их вооруженным силам является одним из таких обстоятельств. Именно на этом сценарии практически полностью сосредоточились специалисты RAND по анализу стратегических проблем.

Тем, кто знаком с системой планирования НАТО и обязательствами союзников (т. е. практически всем разработчикам планов в Пентагоне), должно быть известно, что массированная неядерная атака Советов, грозящая разгромом сил НАТО и оккупацией Западной Европы, является убедительным основанием для президента отдать приказ об осуществлении плана SAC. (Опросы общественного мнения во времена холодной войны показывали, как это ни удивительно, что большинство американцев, в отличие от большинства граждан Западной Европы, не знали о наличии у Соединенных Штатов такого официального обязательства перед союзниками по НАТО.) Существовали ли другие обстоятельства, оправдывавшие использование сил SAC и других тактических ядерных сил?

В действительности JSCP содержал четко сформулированное определение «всеобщей войны». Оно было, пожалуй, самой чувствительной частью всего документа и главной причиной, по которой этот документ прятали от глаз представителей гражданской власти. Никогда забуду тот момент, когда – благодаря подполковнику Бобу Лукману из штаба ВВС, – читая в подвале Пентагона этот сакральный документ, я наткнулся на определение: «Под всеобщей войной понимается вооруженный конфликт с Советским Союзом».

Чтобы полностью осознать жуткий смысл этого определения, его нужно читать в контексте двух других ключевых положений JSCP: «В случае всеобщей войны “Приложение C” подлежит обязательной реализации» и «В случае всеобщей войны, т. е. войны, в которой происходит открытое столкновение вооруженных сил СССР и США, основной военной целью вооруженных сил США является уничтожение советско-китайского блока».

Смысл слов «вооруженный конфликт», которые в этом случае были ключевым триггером для полномасштабного применения военного плана SAC против советского блока и Китая, вызывал в военных кругах определенные разногласия. Было принято считать, что стычка с участием взвода или экипажа с русскими военными в Берлинском коридоре или на границе с Восточной Германией (которая необязательно была следствием сознательного решения того или иного советского руководителя) не должна восприниматься как «вооруженный конфликт» в целях определения, данного в JSCP. Однако как расценивать конфликт с участием бригады (двух батальонов) или одной-двух дивизий (который мог легко вылиться в горячий кризис)? Он, без сомнения, должен был удовлетворять определению со всеми вытекающими последствиями.

К тому же определение не ограничивалось Европой. Из него следовало, что столкновение вооруженных сил США с несколькими советскими батальонами в любой точке мира – в Иране, Корее, на Ближнем Востоке, в Индокитае – должно немедленно влечь за собой нанесение стратегических ударов по всем городам и командным пунктам в Советском Союзе, а также в Китае. Осуществление такого плана в реальности выглядело безумием. Тем не менее, как я выяснил в тихоокеанском регионе (а в остальных местах ситуация ничем не отличалась), альтернативных планов войны на случай участия в конфликте более пары советских дивизий не существовало. И это был результат прямого указания президента Эйзенхауэра, который не предполагал ведения «ограниченной войны» с Советским Союзом – ни ядерной, ни обычной, ни при каких обстоятельствах, ни в какой точке земного шара.

Эйзенхауэр был уверен, что любая война с участием значительных сил Соединенных Штатов и Советского Союза может иметь ограниченный характер лишь в первый момент. А раз так, то в случае назревания подобного конфликта Соединенные Штаты должны были немедленно нанести полномасштабный первый ядерный удар, не дожидаясь, когда это сделают Советы.

Даже если такой подход подвергался сомнению – что неоднократно делал начальник штаба сухопутных войск генерал Максвелл Тейлор, – Эйзенхауэр все равно стоял на своем и считал, что альтернативы неприемлемы по финансовым соображениям. Под влиянием консервативных экономических советников он утвердился во мнении, что подготовка к боевым действиям против ограниченного контингента советских дивизий на суше (как предлагал Тейлор) с применением тактического ядерного оружия или без его применения приведет к увеличению военных расходов и к росту инфляции, результатом которой станет депрессия и «банкротство государства».

Бюджетная баталия между военными ведомствами разворачивалась, как ни странно, вокруг определения «всеобщей войны». Все без исключения ведомства исходили из того, что «всеобщая война» в ядерную эру означает полномасштабную ядерную войну с Советским Союзом, в которой доминирующую роль играло Стратегическое авиационное командование. Военно-морские силы с их авианосцами и подводными лодками стояли на втором месте, а сухопутные силы считались в лучшем случае чем-то вспомогательным. В целях планирования – определения структуры вооруженных сил, их комплектования и операций – и, самое главное (с точки зрения ведомств), определения размера и разбивки бюджета ключевой вопрос был в том, когда с учетом всего спектра потенциальных угроз интересам США может потребоваться такой апокалиптический ответ.

Командующие сухопутными силами вроде Тейлора и первоначально командующие ВМС хотели определить «всеобщую войну» как можно более узко с тем, чтобы на широкий диапазон конфликтных ситуаций, предусмотренных в планах и получивших финансирование, можно было реагировать без удара стратегической авиации по Советскому Союзу или Китаю. По их мнению, это с высокой вероятностью, если не гарантированно, повлечет за собой сокрушительный ответный удар по Соединенным Штатам, поэтому использовать стратегическую авиацию необходимо только в самых крайних, безотлагательных ситуациях.

В одном из предложенных ими вариантов «всеобщая война» определялась как вооруженный конфликт, где главными противниками являются СССР и США, которые «считают, что на кону стоит само существование государства». Разведуправление ВВС, как следует из моих записей, возразило, что ВВС США «не допускают даже мысли о возможности вооруженного конфликта между Соединенными Штатами и Советским Союзом, в котором на кону не будет стоять вопрос существования обоих государств». В 1956 г. Эйзенхауэр взял сторону ВВС, заявив, что ограничительную оговорку в конце определения следует исключить и понимать под всеобщей войной просто «вооруженный конфликт с СССР».

Сухопутные силы и ВМС не сдавались, но их больше не слушали. В моих записях от 30 октября 1959 г. отмечено, что, по мнению сухопутных сил и ВМС, всеобщую войну следует определять, как «начатый по указанию правительства открытый вооруженный конфликт между странами с целью полного подчинения или уничтожения вражеского государства», а все прочие формы вооруженных конфликтов, включая столкновение американских и советских военных частей, считать «ограниченными по территории, вооружениям, задействованным силам, участникам или целям».

Стороннему наблюдателю это может показаться вполне здравым. Однако что Эйзенхауэр, ВВС и председатель Объединенного комитета начальников штабов углядели в таких вроде бы невинных формулировках, так это разрешение командованию сухопутных сил идти прямиком к своим сторонникам в Конгрессе за мандатом на ведение боевых действий против многочисленных советских дивизий в ограниченной, неядерной и невсеобщей войне. Как раз этого-то и не хотели допускать озабоченный бюджетом президент Эйзенхауэр и ведомства, соперничающие с сухопутными силами за бюджетные деньги. Как подчеркивал мой друг полковник Эрни Крэгг из Управления планирования ВВС в меморандуме от 21 января 1961 г. (на следующий день после инаугурации Кеннеди):

«Принятие “идеи” возможности ограниченной войны между США и СССР есть не что иное, как “приглашение” к нападению. Это также может потребовать наращивания сил для ведения ограниченной войны в ущерб силам для ведения всеобщей войны… Это позволит сухопутным силам и ВМС повышать свои “запросы” на ресурсы для ограниченной войны практически безгранично».

Последний аргумент, часто повторявшийся Эйзенхауэром, похоже имеет особый вес – не случайно на протяжении многих лет разведслужбы и США, и НАТО представляли невероятно раздутые оценки потенциала советских сухопутных сил. Они, например, скромно умалчивали о том, что русская дивизия по численности в два раза меньше американской. К тому же предполагаемое количество советских дивизий чрезвычайно завышалось. Наиболее часто цитируемое число «175 советских дивизий» включало в себя военные части, существовавшие только на бумаге в планах мобилизации в военное время, неполностью укомплектованные части и части, в которых, кроме штабного персонала, ничего больше не было. Так или иначе, создание противовеса 20 с небольшим советским бронетанковым дивизиям в Восточной Германии оправдывало серьезные бюджетные притязания сухопутных сил США. В случае их удовлетворения финансирование должно было осуществляться за счет урезания бюджетов ВВС и ВМС.

Одной из главных причин, по которым Объединенный комитет начальников штабов старался не доводить споры по размерам ассигнований до министра обороны, было опасение, что тот мог разрешить их не в пользу ВВС или какого-то другого ведомства. Несмотря на все попытки министра обороны Гейтса активно участвовать в решении оперативных вопросов, до него доходило только то, что единодушно допускали начальники штабов. А такое случалось лишь в тех случаях, когда начальники штабов рассчитывали получить выигрыш от участия министра. Как результат, министр обороны не знал о многих важных проблемах. Одна из них, впрочем, все же дошла до него – она касалась определения «всеобщей войны», которое должно было использоваться при «планировании боевого потенциала». В июне 1960 г., как значится в моих записях, министр обороны Гейтс подтвердил определение: «война с СССР».

Поскольку существовал всего один план войны с русскими в любой точке мира в любых обстоятельствах, предусматривавший (помимо применения стратегической авиации) использование подводных лодок с ракетами Polaris и группировок на театрах военных действий, Эйзенхауэр поручил в 1959 г. координирование единого стратегического плана штаб-квартире SAC в Омахе. В результате «Приложение C» плана JSCP превратилось в декабре 1960 г. в Единый интегрированный оперативный план (SIOP).

К 1960 г. разработчик SIOP, Объединенный штаб планирования стратегических целей, свел списки целей различных военных структур, включая SAC, НАТО и PACOM, в единый перечень с тем, чтобы более эффективно распределить системы вооружения по всему миру. Главный довод в пользу централизации определения целей заключался, как говорили, в уникальных вычислительных возможностях SAC. В реальности, однако, вычислительная техника SAC находилась в таком состоянии, что большинство расчетов приходилось выполнять вручную, с использованием арифмометров.

Помимо прочего, нужно было минимизировать «воздействие» друг на друга или «взаимоуничтожение» средств доставки боезарядов при ударах по близко расположенным целям. Также следовало учитывать желание Эйзенхауэра сократить «дублирование» действий разных родов войск. Фактически при планировании и то, и другое полностью игнорировалось – второе в результате того, что каждое командование и ведомство было полно решимости полагаться только на собственные силы, когда дело доходило до важных целей. По одним оценкам на Москву было нацелено более 80 систем вооружения, а по другим – 180. Ну а предотвращение «воздействия», как показывала ситуация в тихоокеанском регионе, было вообще нереальной целью.

Как и в случае с планом CINCPAC, который я анализировал ранее, сложность координации действий на таком высоком уровне была настолько значительной, что возможности для существования более одной реальной стратегии не оставалось. Ценой согласования и объединения планов всех уровней была полная потеря гибкости их реализации. Составление этого единственного сценария требовало таких трудозатрат, что на разработку альтернативы не оставалось ни сил, ни машинного времени. Мысль о возможных накладках и хаосе, связанных с альтернативным планом, приводила создателей SIOP в ужас точно так же, как и разработчиков планов CINCPAC, с которыми я встречался до этого.

Руководствуясь положениями JSCP, разработчики планов в штаб-квартире SAC вознамерились объединить все боеголовки в арсенале США в многоголовое чудовище, готовое поразить намеченные цели практически одновременно, предпочтительно до того, как Советы успеют дать старт своим ракетам.

На аэродромах авиабаз вроде тех, что располагались в Кунсане или Кадене, и на авианосцах, окружавших советско-китайский блок (именно так его обозначали в 1961 г., хотя Китай и Советы фактически разорвали сотрудничество за пару лет до этого), находилось более тысячи тактических истребителей-бомбардировщиков с водородными бомбами в пределах досягаемости территории России и Китая. Каждый из них мог уничтожить город среднего размера, а два самолета – превратить в руины мегаполис. Вместе с тем вплоть до этого момента разработчики планов SAC считали тактические силы настолько уязвимым, ненадежным и незначительным элементом в условиях полномасштабной ядерной войны, что не учитывали их при прогнозировании результатов нанесения ударов.

В 1961 г. в распоряжении SAC насчитывалось порядка 1700 бомбардировщиков, в том числе более 600 B-52 и 1000 B-47. В бомбовых отсеках самолетов SAC находились значительно более мощные термоядерные бомбы, чем те, что я видел на Окинаве. Их мощность варьировала от 5 до 25 Мт. Каждая 25-мегатонная бомба (в 1250 раз больше ядерной бомбы, сброшенной на Нагасаки) была эквивалентна по мощности 25 млн т тротила, или в 12 раз больше суммарной мощности бомб, сброшенных во время Второй мировой войны. Всего в арсенале находилось около 500 бомб мощностью 25 Мт. Мощность каждой из них превышала общую огневую мощь бомб и снарядов, выпущенных в войнах на протяжении всей истории человечества.

Эти межконтинентальные бомбардировщики и ракеты были практически полностью размещены на континентальной части Соединенных Штатов, хотя их и можно было перемещать на базы за пределами страны во время кризисов. Небольшая группа B-52 постоянно дежурила в воздухе. Значительная часть остальных самолетов находилась в постоянной боевой готовности. Я видел секретный фильм, где показывали, как группа B-58 (меньших по размеру, чем B-52, тяжелых бомбардировщиков) выруливала на взлетно-посадочную полосу, а затем взлетала одновременно, а не по очереди. Цель упражнения заключалась – как на авиабазе Кадена и в других местах – в отработке предельно быстрого взлета по сигналу о неминуемой атаке и удаления до того, как вражеская ракета уничтожит аэродром. За то время, которое обычно требовалось для взлета одному самолету, в воздух поднималась целая эскадрилья и брала курс на намеченные цели.

В фильме эти тяжелые бомбардировщики, каждый размером с авиалайнер, разгонялись на взлетно-посадочной полосе один за другим с таким маленьким интервалом, что стоило одному чуть замедлиться, следующий за ним самолет, заправленный под завязку топливом и груженный термоядерными бомбами, наверняка врезался бы в его хвост. Затем они вместе набирали высоту, как стая птиц, спугнутых выстрелом. Это было потрясающее зрелище: красивое и ужасное одновременно.

На авианосцах не такие большие тактические бомбардировщики разгонялись при взлете с помощью катапульты, эдакой гигантской рогатки. Однако, поскольку план всеобщей ядерной войны, насколько мне было известно, требовал практически одновременного старта всех имеющихся у США самолетов и ракет, которые находились в готовности в момент получения приказа о выполнении боевой задачи, все готовились к одной, всеобъемлющей, негибкой глобальной атаке. Создавалось полное впечатление, что весь разрушительный арсенал Соединенных Штатов приводился в действие единой катапультой – рогаткой, созданной для Голиафа.

В число заранее намеченных целей этой армады входили, помимо военных объектов, все города Советского Союза и Китая. На каждый город с населением 25 000 человек и более в Советском Союзе приходилась как минимум одна боеголовка. «Военных» целей (многие из которых находились в городах или рядом с ними и могли считаться военными лишь с большой натяжкой) было значительно больше, поскольку для уничтожения всех городов требовалась лишь малая часть ядерных боеприпасов.

В 1960–1961 гг. существовали вполне реальные шансы, что после такого первого удара на территорию США не упадет ни одна вражеская ядерная боеголовка (хотя оценки «ракетного разрыва», распространяемые ВВС и ЦРУ, и говорили об обратном). Глобальное радиоактивное заражение в результате нашего собственного ядерного удара неизбежно убило бы американцев, но это должно было произойти не сразу, поскольку вымирание людей от рака, вызванного облучением, сильно растянуто во времени, и повышение смертности в любом отдельно взятом году необязательно статистически заметно. Однако гибель наших западноевропейских союзников по НАТО произошла бы очень быстро по двум причинам: во-первых, в результате ударов советских мобильных ракет среднего радиуса действия и тактических бомбардировщиков, уничтожения которых наш первый удар гарантировать не мог, и, во-вторых, в результате выпадения радиоактивных осадков от ядерных взрывов на территории советского блока.

Джон Рубел в своих воспоминаниях приводит яркий рассказ о первом представлении на высоком уровне плана SIOP-62 небольшой группе посвященных гражданских лиц. Я привожу его полностью, поскольку не знаю больше ни одного опубликованного отчета инсайдера. Рубел – единственный знакомый с SIOP человек, который пишет в комментариях к воспоминаниям о такой же эмоциональной реакции, какую испытал я, увидев несколько месяцев спустя в Белом доме представленную Объединенным комитетом начальников штабов оценку потерь в результате нашего ядерного удара.

– Встреча проходила примерно в середине декабря 1960 г.{56} в штаб-квартире Стратегического авиационного командования (SAC) на авиабазе Оффутт недалеко от Омахи, штат Небраска. На ней присутствовали министр обороны Гейтс, заместитель министра обороны Джим Дуглас, я, члены Объединенного комитета начальников штабов и генералы, представлявшие штабы объединенных и специальных сил по всему миру.

Брифинг по SIOP проводился на этаже, где располагался командный центр SAC. Перед присутствовавшими находилась высокая стена, вдоль которой размещались огромные подвижные доски с картами и схемами. Направляющие досок тянулись вдоль всего зала длиной не меньше 30 м. Позади располагался застекленный балкон. Генералы должны были командовать действиями SAC во время войны, находясь за длинным рядом столов с телефонами и глядя через стеклянную перегородку на карты, где разворачивалась картина военных действий в каком-либо месте – практически в любой или почти в любой точке мира…

По знаку генерала Пауэра [главнокомандующего SAC] на сцену прямо перед аудиторией примерно в пяти-шести метрах от первого ряда вышел докладчик…

Описав несколько схем, он подошел к карте, где была представлена схема первой волны ударов по Советскому Союзу. Насколько я помню, эта задача отводилась бомбардировщикам на авианосцах, располагавшихся в районе Окинавы. Сделав это сообщение, докладчик отошел в сторону.

Вслед за тем у стены с картами появились два сержанта ВВС с высокими стремянками. Они остановились у краев большой карты, на которой, как мы теперь видели, была изображена территория Китая и Советского Союза и некоторых пограничных с ними стран. Сержанты быстро вскарабкались по ступенькам и одновременно оказались наверху. Каждый из них протянул руку к красной ленте, которая, как теперь стало ясно, удерживала большой рулон прозрачной пленки, и одним движением развязал узел на своем конце. Пленка со свистом развернулась, немного покачалась и повисла неподвижно перед картой. На пленке было множество точек, представлявших ядерные взрывы, большинство из них располагалось вокруг Москвы. Сержанты спустились, сложили стремянки и удалились вместе с ними.

Докладчик повторял эту процедуру несколько раз, показывая последовательные волны бомбовых ударов по СССР. Сначала их наносят B-52, находящиеся на боевом дежурстве в воздухе, и истребители-бомбардировщики с авианосцев в Средиземном море, американских баз в Германии, с авианосцев и баз вокруг Японии, а потом B-47 и B-52 с баз на территории Соединенных Штатов и Европы. Используется также несколько баллистических ракет (их количество значительно выросло в последующие годы).

Демонстрация каждой волны ударов требовала повторения танца с участием хозяев стремянок. Они развязывали очередную пару красных лент, прозрачная пленка с шорохом разворачивалась, и Москва все больше покрывалась сетью маленьких точек. Точки были и в других местах, но кто-то заметил, что треть советской военно-промышленной мощи сосредоточена в Московской области, этим и объясняется концентрация ударов по ней. Насколько я помню, в соответствии с планом суммарная мощность бомб, сбрасываемых на Москву, должна была составить 40 Мт – мегатонн, – в 4000 раз больше бомбы, уничтожившей Хиросиму, и примерно в 20 или 30 раз больше мощности всех обычных бомб, сброшенных союзниками за четыре с лишним года во время Второй мировой войны…

В тот момент, когда докладчик говорил о том, что некоторые бомбардировщики пойдут из района Средиземного моря на северо-восток к Москве, генерал Пауэр махнул рукой и произнес: «Одну минуту. Одну минуту». Затем он повернулся и, глядя на аудиторию, сказал: «Надеюсь, ни у кого из вас нет родственников в Албании. Там прямо у нас на пути находится их радиолокационная станция, мы ее уничтожим». Ответом была гробовая тишина. Пауэр повернулся к докладчику и еще раз махнул рукой, чтобы тот продолжал.

Докладчик перешел к диаграмме, на вертикальной оси которой были отложены людские потери, а на горизонтальной – время (несколько недель с почасовой разбивкой). Он сообщил, что население СССР составляет 175 млн человек. Диаграмма демонстрировала потери только от радиоактивных осадков – не от ударной волны и проникающей радиации в момент взрыва, а от последующего выпадения радиоактивной пыли, выброшенной в верхние слои атмосферы. Кривая потерь шла вверх и образовывала плато на уровне 100 млн, показывая, что больше половины населения Советского Союза будет уничтожено только в результате выпадения радиоактивных осадков…

Этот брифинг вскоре закончился, а за ним состоялся еще один, посвященный удару по Китаю. Его проводил другой докладчик, который также завершил свое выступление демонстрацией диаграммы потерь от выпадения радиоактивных осадков. «В Китае проживает примерно 600 млн человек», – сообщил он. Его диаграмма поднималась до половины этого числа, до 300 млн на вертикальной оси. Иными словами, от радиоактивных осадков должна была погибнуть половина населения Китая.

Из глубины зала позади меня раздался чей-то голос: «Можно задать вопрос?» Генерал Пауэр опять повернулся, поглядел в затемненный зал и сказал неодобрительным тоном: «Да, что вы хотели узнать?» «А что если это будет война не с Китаем? – произнес голос. – Что если это будет война только с Советами? Можете ли вы изменить план?»

«Ну, конечно, – смиренно ответил генерал Пауэр, – мы можем, но, я надеюсь, что никому это не придет в голову, поскольку такое решение реально угробит план».

Комментарии Рубела:

– Этот обмен репликами стал последней каплей. И без того подавленный услышанным, я внутренне сжался от ужаса. В голове крутилась мысль о Ванзейской конференции, состоявшейся в январе 1942 г., где чиновники германского правительства и нацистские руководители приняли программу уничтожения всех евреев в Европе с помощью более эффективных методов массового истребления, чем использовавшиеся до этого мобильные душегубки с выхлопными газами, массовые расстрелы и сжигание в амбарах и синагогах. Было такое ощущение, что у меня на глазах происходит точно такое же погружение в царство тьмы, преисподнюю из-за действий хорошо организованной, методичной и совершенно бездумной машины принятия решений, нацеленной на уничтожение половины населения почти одной трети земной суши. Это ощущение сохраняется у меня до сих пор, хотя с того темного момента прошло уже больше 40 лет.

На следующее утро, как рассказывает Рубел, министр обороны Гейтс созвал совещание «для обсуждения основных моментов предыдущего вечера. Там присутствовали члены Объединенного комитета начальников штабов и я, а также министры сухопутных войск, ВМС и ВВС». Начиная с председателя Объединенного комитета генерала Лаймана Лемницера, все участвовавшие в обсуждении твердили практически одно и то же: «Парни очень хорошо выполнили свою работу, очень сложную работу, и им нужно вынести благодарность за нее».

– Слава богу, Гейтс ни разу не обратился ко мне. Если бы это случилось, я не знаю, что сказал бы. Боюсь, у меня не хватило бы смелости заявить, что этот так называемый «план» был самым варварским, немыслимым и безумным предложением, которое я когда-либо слышал и мог себе представить.

Один человек все же высказал возражение на втором заседании. Это был командующий Корпусом морской пехоты Дэвид Шуп, награжденный Почетным орденом Конгресса за осуществление высадки морских пехотинцев на атолл Тарава во время Второй мировой войны. За пять лет до этого брифинга он выступал с напутственным словом перед выпуском моего курса в Учебном центре Корпуса морской пехоты в Квонтико. (С 1961 г. до самого конца войны во Вьетнаме Шуп резко выступал против нашего присутствия в этой стране.)

– Я могу сказать лишь то, – произнес [Шуп] ровным голосом, – что ни один план, предполагающий уничтожение 300 млн человек в Китае, который не обязательно участвует в войне, нельзя назвать хорошим. Это не американский путь.

Так или иначе, американский план был именно таким. Хотя у президента Эйзенхауэра что-то дрогнуло внутри, когда советник по науке Джордж Кистяковски сообщил ему{57} об огромной «избыточности жертв», он утвердил план и передал его без изменений Джону Кеннеди месяцем позже. Изменение этого плана стало делом моей жизни.

Глава 7

Информационная справка для Банди

Не стоит думать, однако, что лишь небольшая группка ознакомленных с Единым интегрированным оперативным планом гражданских лиц (в тот момент я даже не подозревал о существовании кого-то вроде Рубела) видела необходимость кардинального изменения этого безумного плана. Через своего знакомого в штабе ВВС я узнал, что некоторых офицеров ВВС, занимавшихся стратегическим планированием, сильно беспокоило безумие процесса планирования и текущих планов. Однако, поскольку решения принимало их начальство, они не могли изменить что-либо, не нарушая субординации.

В принципе, в такой же ситуации находился и я в RAND. В тот период RAND работала не с министром обороны, а с ВВС. Таким образом, исследователи и офицеры RAND могли проинформировать министра обороны о сложившейся ситуации, лишь перепрыгнув через существующие инстанции и, таким образом, поставив под угрозу финансирование и само существование своей организации.

Так или иначе, во мне крепла уверенность в необходимости проинформировать президента и министра обороны о характере нашей системы планирования всеобщей войны и присущих ей рисках повышения вероятности возникновения войны и того, что любое заметное столкновение с русскими вооруженными силами приведет к уничтожению людей по всему миру в практически немыслимых масштабах. На мой взгляд, президенту обязательно нужно было иметь перед глазами Объединенный план использования стратегических сил и средств и рассматривать SIOP именно в его контексте, чтобы увидеть чрезвычайную близорукость, не говоря уже о негибкости, тупости и кровожадности этих планов. Предельную степень этих качеств, по моему мнению, невозможно было передать без анализа изложенных на бумаге планов.

На протяжении нескольких лет одной из высших целей в сфере моего влияния на национальную оборону было продвижение нескольких листочков бумаги с одной ступени власти на другую, более высокую, с военного на гражданский уровень руководства. В особенности мне хотелось, чтобы один документ, а именно JSCP с «Приложением C», попал из Объединенного комитета начальников штабов или из штаба ВВС в кабинет министра обороны или в Овальный кабинет и гражданские власти узнали о характере наших планов всеобщей войны и могли изменить его. (Десятилетие спустя моя цель была почти такой же, но касалась продвижения документов с одного уровня гражданской власти на другой: я хотел, чтобы более 7000 совершенно секретных страниц – «документы Пентагона» – попали из Пентагона и RAND в Сенат и к американской публике.) Я также хотел, чтобы гражданские власти узнали о крайне высокой степени делегирования права использовать ядерное оружие и, кроме того, о рисках несанкционированных действий. К сожалению, у меня не было прямого доступа к министру обороны Гейтсу.

В 1960 г. после возвращения из тихоокеанского региона я познакомился с двумя людьми, которым молва прочила место в будущей администрации Кеннеди. Одним из них был Пол Нитце, принимавший участие в организованной RAND конференции в Асиломаре, Монтерей, по альтернативной военной стратегии. Во время перерыва я и Нитце прокатились на автомобиле до живописного местечка Биг-Сур. Он был разработчиком проекта NSC-68 – знаменитого документа АНБ, который лег в основу плана наращивания нашего арсенала в 1950 г. Теперь Нитце возглавлял комитет по внешней политике в Консультативном совете демократической партии и являлся, таким образом, главной фигурой демократов по военно-политическому планированию. В нем видели одного из претендентов на высокий пост в администрации.

Всю дорогу я старательно втолковывал ему, насколько важно, чтобы президент лично изучил, проявил интерес и настоял на мониторинге и надзоре над планами всеобщей войны, хотя и не расписывал их в деталях. У Нитце был допуск к совершенно секретным сведениям – он какое-то время работал помощником министра обороны по вопросам международной безопасности при Эйзенхауэре и с той поры оставался консультантом. Вместе с тем по правилам игры на тот момент у него не было «необходимости знать» эту чувствительную информацию. Как, впрочем, и у меня, строго говоря. Тот факт, что некоторые полковники из штаба думали иначе, не был основанием болтать об этом с теми, кто не имел статуса официального лица. По той же самой причине я не посвятил в тему никого из своих коллег по RAND. В разговоре с Нитце я всесторонне обрисовал неотложность этой проблемы и сделал акцент на том, что, если он войдет в состав новой администрации, нужно будет настоять на безотлагательном ознакомлении президента с нею.

Похожий разговор состоялся у меня и с Уолтом Ростоу, который, как и Нитце, был членом комитета по внешней политике Консультативного совета демократической партии и считался претендентом на место в администрации Кеннеди, если тот победит на выборах. С Ростоу я познакомился во время предвыборной кампании Кеннеди на встрече консультантов по программным выступлениям, организованной профессором Арчибальдом Коксом в Гарвардской школе права. Во время большого перерыва мне удалось уединиться с Ростоу на парковке Школы права, где я изложил ему все то, что говорил до этого Нитце. Я подчеркивал, что если Ростоу когда-либо войдет в круг приближенных будущего президента (в 1961 г. он стал помощником Макджорджа Банди в Белом доме), то он должен настоять на том, чтобы президент потребовал представить ему JSCP вместе с «Приложением C».

В январе 1961 г. в благодарность за помощь в привлечении исследователей RAND к составлению речей Кеннеди во время предвыборной кампании меня пригласили на бал в честь инаугурации в Вашингтоне. В понедельник после инаугурации я пришел повидаться с Полом Нитце в его новой должности в качестве (уже во второй раз) помощника министра обороны по вопросам международной безопасности (ISA).

Я напомнил ему о нашем разговоре прошлой осенью в Монтерее. «Теперь, когда вы официально заняли должность, вас можно посвятить в детали этих планов», – сказал я. Помощник министра обороны по вопросам международной безопасности отвечал за планирование политики Министерства обороны, и ему по штату было положено иметь дело с разными планами, хотя до этого офис министра никогда не занимался оперативными военными планами.

После этого Нитце направил запрос на ознакомление с JSCP через Гарри Роуэна, моего близкого друга и коллегу по RAND, который теперь был заместителем Нитце по вопросам планирования и политики. Гарри переадресовал эту задачу мне как консультанту ISA от RAND.

Я отправился к офицеру, отвечавшему за планы и находившемуся под началом Роуэна, армейскому генералу, который занимал эту должность еще в предыдущей администрации. В ответ на просьбу предоставить мне JSCP с целью ознакомления Роуэна и Нитце я получил отказ. Генерал отрезал: «У вас нет необходимости знать». Когда же я подчеркнул, что это требование его начальника, помощника министра обороны, он сказал: «У него также нет необходимости знать». На вопрос, видел ли он сам этот план, тот ответил утвердительно, но как армейский генерал, а не сотрудник аппарата помощника министра обороны. Я доложил обо всем Гарри, непосредственному начальнику генерала. Нитце так и не получил JSCP.

Позднее в том же первом месяце Роуэн устроил мне встречу с Макджорджем Банди, советником президента по национальной безопасности, с целью информирования его о военных планах и проблемах управления и контроля, которые я обнаружил в тихоокеанском регионе. В кабинет Банди меня проводил Боб Комер, его заместитель. Я не был знаком с Банди, который занимал должность декана факультета в Гарварде во времена моего членства в Гарвардском обществе стипендиатов (он входил в это общество десятилетием ранее). Но с Комером я встречался несколько раз до этого, когда тот приезжал в RAND.

На нашу встречу с Банди отводился час. По пути в кабинет меня все больше беспокоила мысль о том, что широта моих познаний (познаний штатского человека) в сфере военных планов может вызвать у Банди скепсис и даже подозрение. Мне показалось, что начать следует с предпосылок, с причин, по которым я получил доступ к этой информации. Итак, я начал с рассказа о моем участии в выполнении задания главнокомандующего вооруженными силами в тихоокеанском регионе, о проекте по оценке системы управления и контроля, а также о работе на Объединенный комитет начальников штабов. Минуты через две или три Банди прервал меня, задав сухим, ледяным тоном вопрос: «Это что, брифинг или исповедь?» Он был известен своим высокомерным отношением ко всем имевшим более низкий интеллектуальный уровень (т. е. к подавляющему большинству людей) и привычкой обрывать подчиненных, которые излагали информацию недостаточно «четко».

Я подумал «Ну ладно, умник, ты сам напросился на это» и прямо заявил, что он, возможно, не в курсе многих аспектов военных планов и действий с применением ядерного оружия. После этого я выложил все, что знал о JSCP, включая его нацеленность на нанесение первого удара и уничтожение всех городов в советско-китайском блоке при любых обстоятельствах, и о недостатках системы контроля над ядерным оружием. Было приятно наблюдать, как у Банди отвисла челюсть. Он стал лихорадочно записывать за мной, кивать головой и чуть слышно приговаривать что-то.

Наша беседа заняла не один, а почти два часа, я давал рекомендации, а Банди записывал их. Прежде всего ему нужно было продемонстрировать свои властные полномочия и получить JSCP, потом прочитать план, уяснить его суть и начать работу над ним с помощью военных советников, которые могут объяснить базовые дилеммы и их последствия.

Я рассказал о десантном корабле с ядерным оружием у Ивакуни, повсеместном нарушении правила двойного контроля и полном отсутствии физических средств контроля – любых видов блокирующих устройств – на ядерном оружии. В качестве проблемы, требующей первоочередного внимания со стороны Белого дома, я назвал распространенную уверенность – противоречащую не только публичным заявлениям, но и положениям секретных планов – в том, что президент Эйзенхауэр передавал другим лицам право использовать ядерное оружие в различных ситуациях. По поведению Банди, который занимал свою должность всего две недели, было видно, что эта новость удивила и потрясла его, но он не выказал ни капли недоверия.

Я рассказал ему о предположительно существующих письмах президента Эйзенхауэра командующим объединенными и специальными силами. Я сообщил, что сам не видел этих писем, но мне точно известно, что высокопоставленные офицеры в тихоокеанском регионе уверены в их существовании и что их уверенность имеет опасные последствия. Она ведет к делегированию права применения ядерного оружия на более низкие уровни командования, возможно (по моим предположениям), намного более широкому, чем хотел президент Эйзенхауэр.

Почти 40 лет спустя рассекреченные к тому моменту{58} документы конца 1950-х гг. показали, что я сильно заблуждался. К моему большому удивлению, Эйзенхауэр фактически предвидел и санкционировал широкое делегирование этого права, казавшееся мне таким опасным. Но, даже если бы я знал об этом во время разговора с Банди, мои рекомендации ничуть не изменились бы. Риски, связанные с возможностью и правом множества командиров применять ядерное оружие в кризисных ситуациях, казались настолько высокими, что, по моим представлениям, президент Кеннеди должен был безотлагательно употребить власть и взять систему под свой контроль.

* * *

Через несколько дней после брифинга Гарри Роуэн сообщил мне, что он и Банди согласны с необходимостью тщательного расследования вопроса делегирования права применять ядерное оружие. Банди не смог найти в переданных делах ничего подтверждавшего мои слова, однако ему уже было известно, что Эйзенхауэр, покидая Белый дом, забрал значительную часть документов с собой. На совещании Совета национальной безопасности Банди объявил о создании объединенного комитета Белого дома и Министерства обороны в составе одного лица – а именно Дэниела Эллсберга – для расследования проблемы санкционирования президентом использования ядерного оружия. Моя задача, как объяснил мне Роуэн, заключалась в выяснении, действительно ли существуют письма, о которых я слышал. Для ее выполнения меня наделяли полным правом, которое подтверждалось Белым домом, «посещать любое место, запрашивать все, что угодно, и смотреть все, что бы то ни было».

Первым, кого я посетил, был коммандер Тейзвелл Шепард-младший, военно-морской адъютант президента Кеннеди, отвечавший за действия в случае ядерной тревоги, и один из тех, кто носил «ядерный чемоданчик». Я изложил ему то, что слышал во время моей исследовательской работы в тихоокеанском регионе. Для него это стало новостью, и было похоже, что он искренне верит в безосновательность моих рассказов. По его словам, как ответственный за связь президента с системой управления и контроля над ядерным оружием, он наверняка знал бы об этих письмах, если бы они действительно существовали. Он поклялся, что никогда не слышал ни о чем подобном. Более того, по словам Шепарда, он вообще не знал о какой-либо передаче командующим объединенными и специальными силами права осуществлять свои военные планы в отсутствие прямого приказа президента. По его мнению, в случае существования такой передачи права, он знал бы об этом.

К тому времени я был уже достаточно опытен и знал о том, что офицер в его положении не только мог, но и был обязан убедительно лгать, отвечая на такие вопросы, в интересах сохранения секретности. В данном случае, однако, чутье подсказывало мне, что он старался помочь и был честным со мной. Он знал, что правом задавать вопросы и получать прямые ответы меня наделил Банди, и ему было ни к чему пытаться обмануть советника президента.

Шепард опросил других сотрудников президентского командного пункта в Белом доме, но они тоже сказали, что не слышали ни о чем подобном. Тогда Шепард организовал для меня посещение подземных командных пунктов, которые должны были участвовать в передаче приказов в случае ядерной войны. Одним из них был Объединенный резервный центр связи в горном массиве Рэйвн-Рок{59}, примерно в 60 км от Вашингтона, который служил резервным командным пунктом для Объединенного комитета начальников штабов. Еще существовали подземный комплекс Хай-Пойнт, в другом горном массиве, для укрытия руководства страны во время ядерного кризиса и Кэмп-Дэвид – бункер для президента в штате Мэриленд.

Шепард попросил проинформировать его о результатах моих поисков. Однако офицеры в этих командных центрах в один голос заявляли, что никогда не слышали ни о каком делегировании полномочий. По их уверениям, им не было известно и о широко распространенном в тихоокеанском регионе мнении о том, что такое делегирование существует.

В довершение я переговорил с дежурными офицерами в ситуационной комнате Белого дома. Все они считали, что наверняка знали бы, если бы кто-то другой, кроме президента, имел право начать ядерную войну, но, по их словам, у них такой информации не было. И опять никто из них понятия не имел о том, во что так верили в тихоокеанском регионе.

Я пришел к выводу, в предварительном порядке, что в основе этой уверенности в тихоокеанском регионе лежал миф, миф, который по понятным причинам следовало развеять. Конечно, абсолютной уверенности в таком отрицательном результате не было. Речь шла лишь о моем суждении – это я поверил, что Шепард и другие офицеры не обманывают меня, что право самостоятельно принимать решение, не говоря уже о письмах, не могло быть передано командующим до вступления Шепарда в должность совершенно незаметно для него и всех остальных.

О своих выводах я доложил Карлу Кайзену, новому заместителю Макджорджа Банди. (Именно Кайзен, профессор экономики из Гарварда, давал когда-то мне рекомендацию для вступления в Гарвардское общество стипендиатов.) Я объяснил ему свое замешательство в связи со сложившейся ситуацией. Мне не удалось найти никого в Вашингтоне, где состоялось предполагаемое делегирование права и где находится командование высшего уровня, кому известно о том, что кто-то за пределами Вашингтона наделен правом инициировать ядерную атаку по своему усмотрению. Тем не менее нет явной причины сомневаться в том, что офицеры в тихоокеанском регионе уверены в реальности такого делегирования, а также в передаче права принимать решение о применении ядерного оружия на более низкие уровни.

Существовало несколько возможных объяснений такого противоречия. Я сказал Кайзену, что, по моему разумению, офицеры в тихоокеанском регионе были введены в заблуждение. Предполагаемых писем Эйзенхауэра, возможно, не существует. Однако, на мой взгляд, уверенность в существовании этих писем совершенно реальна и она влечет за собой реальные последствия, очень опасные последствия, которые необходимо ликвидировать. Она создает ложный прецедент для дальнейшего делегирования права, которое, как говорят, осуществил главнокомандующий вооруженными силами в тихоокеанском регионе и, возможно, другие. (Если письма Эйзенхауэра все же существуют, то прецедент был не ложным, но не менее опасным по своим последствиям.) В любом случае опасная ситуация сохраняется, и Кеннеди нужно принять меры для ее устранения.

Примерно месяц спустя, в конце июня или в начале июля 1961 г., когда я находился в кабинете Кайзена в здании Исполнительного управления, он сказал мне: «Кстати, мы нашли вашу черную тетрадь».

«Какую тетрадь?» – я не слышал ни о какой тетради и никогда не говорил ему о чем-то подобном.

«Ту самую, с письмами Эйзенхауэра». Он показал на тетрадь, скрепленную разъемными скобами, на столе у окна. Кайзен сказал, что в ней находятся копии писем за подписью Эйзенхауэра, адресованных всем командующим на театрах военных действий, а также SAC и NORAD, в распоряжении которых было ядерное оружие. В письмах определялись обстоятельства, при которых они имеют право применять ядерное оружие без прямого указания со стороны президента.

В числе таких обстоятельств, по его словам, была необходимость в быстрых действиях в моменты отсутствия связи с Вашингтоном. Но этим обстоятельства не ограничивались. Речь шла также о ситуациях физической недееспособности президента, как случилось во время инсульта Эйзенхауэра. (Было похоже, что командование передавалось вовсе не министру обороны, который был назван вторым лицом в цепочке управления в Законе о национальной безопасности 1958 г. Письма, впрочем, рассылались в 1957 г.)

Мне бы надо было попросить разрешения взглянуть на письма, но я не сделал этого. Не стал я расспрашивать и о деталях, когда поинтересовался, как он нашел письма. Кайзен просто сказал, что его не удовлетворило мое заключение и он продолжил расследование, в результате которого и всплыла тетрадь. Я спросил: «Что президент решил делать с этим?»

«Ничего. Он не сделал ничего. Он оставил все как есть».

Это было совсем не то, что я хотел услышать, и потому поинтересовался: «Почему он так поступает?»

Кайзен ответил: «Для лейтенанта Кеннеди еще не пришло время отменять решение Великого генерала».

Кеннеди был лейтенантом военно-морских сил во время Второй мировой войны. Во всех предвыборных кампаниях он выставлял себя героем войны, однако этот статус он заработал после того, как японский эсминец потопил его торпедный катер. Теперь Кеннеди стал главнокомандующим, но ему далеко было до верховного главнокомандующего союзных войск в Европе, вот поэтому Кайзен и сказал, что для него еще не пришло время пересматривать решения генерала, который был этим верховным главнокомандующим.

Да и в целом «время было неподходящим». Я мог понять политическую подоплеку этого, бюрократическую и дипломатическую – только что провалилась операция по высадке десанта в заливе Свиней, а Кеннеди выглядел очень бледно на фоне Хрущева во время саммита в Вене, – однако такая пассивность все равно коробила меня. Она означала, что Кеннеди и Совет национальной безопасности не собирались вникать или что-то делать с проблемой, в которой я видел чрезвычайную опасность. Если бы спросили у меня, то я бы настоял на том, чтобы Кайзен и Банди отменили эти письма или как минимум ограничили дальнейшее делегирование права применять ядерное оружие.

Однако даже простое ограничение означало конфронтацию с военными, причем не менее острую, чем в случае, если бы Кеннеди решил отозвать предоставленное Айком[6] право у CINCPAC, CINCSAC и других командующих объединенными и специальными силами. Генерал Лорис Норстад в НАТО и другие наверняка слили бы информацию республиканцам в Конгрессе, чтобы те инициировали закрытые слушания. После этого в публичное пространство просочились бы сведения о том, что Кеннеди не только идет против требований военных к обеспечению национальной безопасности, но и отменяет решение Великого генерала.

Желая избавиться от образа неопытного политика, сложившегося после событий последних месяцев, Кеннеди назначил на пост начальника штаба ВВС США генерала Кертиса Лемея, имевшего репутацию самого ярого милитариста в вооруженных силах. Он пошел на это, даже несмотря на то, что ряд наблюдателей, включая Роберта Кеннеди, докладывали ему о случаях, когда некоторые военные – и в первую очередь Лемей – вели себя безрассудно, как безумцы, совершенно оторвавшиеся от реальности. (В числе таких случаев было категорическое заявление Лемея утром в воскресенье 1962 г., когда Хрущев объявил о демонтаже своих ракет на Кубе, о том, что президенту все равно нужно нанести удар по Кубе.) Так или иначе, именно Кеннеди назначил Лемея начальником штаба ВВС 30 июня 1961 г.

Осенью 1961 г. в рамках участия в Рабочей группе по оценке системы президентского управления и контроля под руководством генерала Эрла Партриджа я договорился об интервью с начальником штаба ВВС. В разговоре с Кайзеном я обмолвился об этом, и он загорелся желанием присоединиться ко мне, чтобы своими глазами посмотреть на легендарного Лемея.

В ходе беседы я спросил Лемея, в какой мере его, как командующего SAC, беспокоит возможность неожиданного ракетного удара с советской подводной лодки по Вашингтону. Он спокойно сказал, что ему, как CINCSAC, «достаточно» его права осуществить планы военных действий в этом случае, явно намекая на письма Эйзенхауэра о делегировании полномочий, о которых я докладывал в начале этого года и существование которых подтвердил Кайзен.

Однако прежде, чем я смог развить эту тему – первое подтверждение делегирования права применять ядерное оружие, которое я услышал за пределами командования вооруженными силами в тихоокеанском регионе, – Лемей перевел разговор в такую плоскость, о которой я ранее не задумывался. Допустим, что по Вашингтону не был нанесен удар, когда поступил сигнал о вражеской атаке. Должен ли президент вообще участвовать в процессе принятия решения, даже если он жив и находится на связи?

Ни Кайзену, ни мне даже в голову не приходил такой вопрос. Мы ждали, что Лемей продолжит. По всей видимости, он рассчитывал именно на такую реакцию. Он перекатил свою сигару в угол рта характерным движением, которое, как я заметил, копировали некоторые его штабные офицеры. (Вечная наполовину выкуренная сигара Лемея придавала ему непреклонный вид, соответствующий его репутации. Я узнал впоследствии, что он использовал ее для маскировки частичного паралича лицевого нерва.) Хриплым голосом Лемей произнес риторический вопрос: «В конце концов, кто более компетентен в таком деле [в принятии решения о начале ядерной войны по сигналу тревоги]: какой-то политик, который сидит в кресле, быть может, всего пару месяцев… или человек, который готовился к этому всю свою сознательную жизнь?» Его губы презрительно скривились при словах «какой-то политик». Было ясно, кого и что именно он имеет в виду. Это был первый президентский год нынешнего политика, когда «лейтенант Кеннеди» отказался от поддержки с воздуха своего окруженного десанта в заливе Свиней. (И, как я узнал позднее, год, когда он воздержался от сноса новой Берлинской стены, а затем не стал отправлять боевые части во Вьетнам{60}, как до этого в Лаос.) Генерал, говоривший это и долгие годы стоявший во главе Стратегического авиационного командования, был человеком, который планировал и осуществлял уничтожение сотен тысяч японцев во время нанесения удара по Токио зажигательными бомбами 9–10 марта 1945 г., а пять месяцев спустя командовал атомной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки[7].

Я так и не узнал, почему мне не удалось подтвердить существование писем Эйзенхауэра до этого. Когда я значительно позднее задал этот вопрос Тейзвеллу Шепарду – капитану ВМС первого ранга к тому времени – после того, как Кайзен вытащил на свет тетрадь с письмами, тот клятвенно уверял, что не обманывал меня и действительно не знал об их существовании в момент нашего разговора. Если бы я не наткнулся на эту проблему в тихоокеанском регионе и не изложил ее Банди впоследствии, то, вполне возможно, никто в Белом доме еще долго не знал бы о ней.

* * *

Между тем доступ в Белый дом позволил мне раскрутить еще одну нерешенную проблему. В апреле 1961 г. я рассказал Гарри Роуэну о ситуации в Ивакуни. Его босс Пол Нитце отвечал за связи в военной сфере с зарубежными странами и в том числе за соглашения о военных базах. Во времена Макнамары он был уполномочен регулировать наши отношения с Японией, а следовательно, вопрос о возможном нарушении договора в Ивакуни находился в его компетенции. Гарри попросил меня изложить проблему в письменном виде для Нитце и для обеспечения безопасности напечатать справку собственноручно в его кабинете. Напечатав справку, я поставил на ней гриф «Совершенно секретно – лично Полу Нитце».

Пометка «лично» не считалась грифом секретности, она служила для указания адресата и того, что документ не подлежит обычной рассылке по агентству или ведомству, не должен копироваться и передаваться кому-либо, кроме лица, обозначенного в шапке. Документ предназначался исключительно для этого лица. Необходимость такой пометки объяснялась тем, что в офисе помощника министра обороны по вопросам международной безопасности работали по большей части находящиеся на действительной службе офицеры разных родов войск. Теоретически они напрямую подчинялись помощнику министра и его начальнику, но на практике их карьера зависела от взаимоотношений с прошлым и будущим начальством в своем ведомстве. Поэтому они поддерживали связи и информировали свои штабы обо всем, что могло представлять для них интерес. Таким образом, поскольку ВМС и Корпус морской пехоты могли воспротивиться вмешательству Нитце в их практику, было крайне важно оттянуть их ознакомление с намерениями помощника министра обороны.

Я подробно описал все, что знал о ядерном оружии на борту десантного корабля San Joaquin County, и то, как получил эти сведения. Я также привел всесторонний анализ «за» и «против» с учетом того, что у любого, впервые услышавшего о таком ненормальном положении, наверняка возникнет мысль о существовании какого-нибудь особого оправдания ситуации. Я сообщил, что, с точки зрения офицеров этого театра военных действий, в подобном положении вещей нет никакого стратегического или технического смысла, мы не получаем никакого существенного военного преимущества, которое компенсировало бы очевидные дипломатические риски.

Причина, по которой самолеты Корпуса морской пехоты на базе Ивакуни быстро получали доступ к ядерному оружию, объяснялась тем, что морская пехота входила в состав ВМС и участвовала в десантных операциях, а у ВМС была возможность и желание обеспечить их снабжение со стоящего поблизости десантного корабля. Надо полагать, что у ВВС аналогичное желание не возникало просто потому, что постоянно держать в воздухе над базой в Японии топливозаправщик KC-97, груженный ядерными бомбами, было невозможно. Если бы еще от такого шага выигрывало множество баз ВМС. Так нет же – серьезное нарушение международного договора касается ничтожной доли вооружений на одной-единственной базе. А политический риск при этом практически такой же, как если бы дело касалось множества баз.

Нитце назначил ответственного за работу с моей справкой. Он дал указание своему помощнику Тимоти Стенли заняться проблемой, а Стенли попросил меня переписать справку так, чтобы с нею могли работать другие сотрудники аппарата. В конечном итоге мне показали целый ряд отчетов по этой проблеме. Все предоставленные мною факты были подтверждены. Специалисты по международным отношениям в аппарате ISA также подтвердили, что мы имеем дело с явным нарушением буквы и духа договора о взаимной безопасности с Японией.

По их заключениям ситуация в Ивакуни резко отличалась от случаев кратковременного захода авианосцев в японские порты и даже от возможности исполнения наших планов по тревоге. Действия San Joaquin County квалифицировались как постоянное размещение. Нельзя было даже сказать, что судно стоит «в водах, а не на территории», поскольку из-за ничтожного расстояния до берега оно по всем правовым критериям считалось находящимся на территории Японии. Ответы также подтвердили чрезвычайно высокую рискованность ситуации и указывали на необходимость немедленного изменения положения.

Вместе с тем появилась и кое-какая новая информация. Один из сотрудников аппарата сообщил, что сначала он встретился со специальным советником министра обороны по атомному оружию и атомной энергии Джеральдом Джонсоном, которому полагалось знать все о месте размещения каждого ядерного боеприпаса в мире, включая опытные образцы и боеприпасы, находящиеся в стадии изготовления. У специального советника был огромный скоросшиватель, в котором находились данные о текущем размещении всех принятых на вооружение боеприпасов в мире. Сведений о размещении ядерного оружия в Японии не было. Ни одно судно с ядерным оружием не располагалось там. Фактически этот скоросшиватель отрицал существование описанной мною ситуации.

Когда сотрудник Нитце стал настаивать, Джонсон, который в силу своей позиции прямого представителя министра обороны имел очень высокий статус, поднял трубку и позвонил своему коллеге в ВМС. Тот ответил, что ничего подобного не существует и моя история безосновательна.

Вместе с тем, воспользовавшись названием десантного корабля, которое я сообщил, сотрудник Нитце довольно быстро обнаружил, что San Joaquin County, по данным ВМС, базируется на Окинаве. Дальнейшие расспросы показали, что это было всего лишь прикрытие с целью обмана специального советника и его босса, а на самом деле судно постоянно находилось в Ивакуни, за исключением нескольких месяцев раз в три года, когда его ремонтировали на Окинаве. По случайному совпадению в момент расследования судно как раз вернулось на Окинаву для очередного переоснащения, которое должно было занять месяц или немного больше.

Обман министра обороны в отношении места расположения ядерных боеприпасов был грубейшим проступком с точки зрения бюрократии. Никто из читавших отчет не мог не обратить на это внимания. Бюрократическое решение этой проблемы было очевидным. Все, что следовало сделать, это оставить десантный корабль там, где он есть, на Окинаве. Персонал аппарата рекомендовал Нитце немедленно доложить об этом Макнамаре. Был подготовлен проект директивы для Макнамары с приказом не возвращать корабль в Японию. Макнамара подписал ее и отправил главнокомандующему ВМС адмиралу Арли Берку.

Что произошло потом, мне рассказал Гарри Роуэн. Вскоре после того, как была подписана та директива, Нитце на одном из совещаний по другому вопросу в офисе Макнамары встретился с адмиралом Берком. После совещания Берк пригласил Нитце зайти к нему в кабинет, находившийся в другой части Пентагона. Когда они пришли туда, Нитце сразу увидел лежащую на столе «термокопию» (предшественницу ксерокопии – довольно нечеткий дубликат на тонкой коричневатой бумаге) моей справки с грифом «совершенно секретно – лично», которая предназначалась одному Нитце и не предполагала копирования.

Было очевидно, что какой-то из офицеров, работавших на Нитце, увидел мою справку, скопировал ее и передал копию адмиралу Берку. Помимо этого на столе лежали копия отчета о расследовании ISA и директива Макнамары.

Берк начал обсуждать мою справку и отчет, не сказав ни слова о том, как они оказались на его столе. Как Нитце сказал потом Гарри, «Берк был в бешенстве». Он был известен своими приступами гнева, но подобная выходка перед помощником министра обороны стала неожиданностью для Нитце. Берк не пытался ни отрицать факты, ни оправдать что-либо. Единственное, что он выпалил, так это «Как смеете вы, штатский человек, совать нос в вопрос перемещения кораблей ВМС США?».

То, что этот корабль нарушает один из наиболее важных для нас договоров о взаимной безопасности и создает огромные дипломатические риски, что он несет ядерное оружие в нарушение правил о его размещении в тайне от министра обороны, что в ВМС лгали специальному советнику министра, совершенно не волновало Берка, и он не хотел даже слышать об этом. По его мнению, указания министра обороны в отношении того, где ВМС должны размещать свои корабли, были абсолютно неприемлемыми.

Роуэну показалось, что Нитце вышел из кабинета совершенно ошарашенный напором Берка, но полный решимости заставить ВМС подчиняться. Сам он не мог командовать Берком – его воспринимали лишь как представителя министра обороны. Все зависело от позиции Макнамары в отношении его собственной директивы и от того, поддержит ли он Нитце. Роуэн сказал, что Нитце пошел к Макнамаре и доложил о крайней срочности вопроса и необходимости настоять на исполнении директивы Берком и на соблюдении условий международного договора.

Я спросил Гарри: «Ну и что дальше?»

«Макнамара решил отозвать свою директиву. Он пошел на попятную. С учетом всех прочих распрей с ведомствами ему было ни к чему затевать еще и эту».

«А Макнамара знает, что в ВМС ему солгали?» – поинтересовался я.

«Да, – ответил Гарри, – именно это разозлило его. Именно по этой причине он и направил директиву».

Однако, узнав от Нитце о ярости Берка, Макнамара решил ограничиться существующими распрями, в числе которых были разногласия относительно количества атомных авианосцев. На этот раз, насколько я понимал, с большой вероятностью ВМС устроили бы утечку информации о споре в один из дружественных им комитетов Конгресса, перевернули бы все с ног на голову и заставили бы министра обороны отбиваться от обвинений во вмешательстве в оперативную деятельность и перемещения отдельных кораблей.

Меня самого ждали вопросы со стороны вице-президента RAND Ричарда Голдстейна, когда я возвратился в Калифорнию. Генерал Лемей присутствовал на заседании Консультативного совета ВВС, который контролировал бюджет RAND. Голдстейн пригласил меня к себе в кабинет и сказал: «Дэн, в это трудно поверить, но генерал Лемей предъявил нам претензии – с подачи адмирала Берка – в том, что ты отдаешь ВМС приказы о том, как нужно командовать действиями отряда эсминцев. Это правда?»

«Что?!» – удивился я. Действительно, мои вашингтонские похождения по большей части должны были казаться военным безумно дерзкими, но я не делал ничего хотя бы отдаленно напоминавшего это. Я не сразу даже сообразил, о чем именно идет речь. Подсказкой стало упоминание Берка. Я рассказал Голдстейну всю историю от начала до конца, и это удовлетворило его. Никто больше не цеплялся ко мне, хотя, как я узнал, Берк просил Лемея сделать все, чтобы меня выперли из RAND.

San Joaquin County вернулся в Ивакуни с грузом ядерных боеприпасов. Пару лет спустя Нитце предпринял еще одну попытку убрать корабль оттуда, но успеха не добился. Корабль стоял у Ивакуни вплоть до 1966 г., когда Эдвин Райшауэр, наш посол в Японии, узнал об этом (в результате утечки информации) и потребовал убрать его, пригрозив уйти в отставку, если требование не выполнят. В 1967 г. San Joaquin County наконец ушел на Окинаву.

Глава 8

«Мой» план войны

На протяжении всей весны 1961 г. я занимался проектом, который переложил на меня Гарри Роуэн. Его босс Пол Нитце поручил ему разработать новые основные принципы обеспечения национальной безопасности (BNSP) для Министерства обороны. Начало разработке этого ежегодно обновляемого совершенно секретного документа положил президент Эйзенхауэр. Он выполнял роль заявления гражданской власти о целях и принципах военного планирования в Министерстве обороны.

При Эйзенхауэре BNSP обычно представлял собой трех-четырехстраничный документ, содержавший доктрины «новой политики» и «массированного возмездия» Джона Фостера Даллеса и председателя Объединенного комитета начальников штабов Артура Рэдфорда. Приоритет в них отдавался ядерному оружию, а не обычным, неядерным видам вооружения. Фактически это выливалось в склонность чиновников из администрации Эйзенхауэра описывать само ядерное оружие как «обычное». Джон Кеннеди, когда еще был сенатором, считался критиком идеи массированного возмездия и поддерживал то, что генерал Максвелл Тейлор – председатель Объединенного комитета начальников штабов называл «стратегией гибкого реагирования». В Пентагоне понимали, что после избрания Кеннеди на пост президента следовало ожидать значительного изменения подходов к военному планированию. Как предполагалось, они должны были выразиться в радикальном пересмотре основных принципов обеспечения национальной безопасности.

Уже в феврале Билл Кауфманн из департамента социальных наук RAND проинформировал министра обороны Макнамару о предложениях штаба ВВС отойти от того, что наш коллега по RAND Герман Кан окрестил «спазматической» концепцией всеобщей войны. Кауфманн призывал вместо создания возможностей для длительного и контролируемого «ведения боевых действий» сосредоточиться главным образом на военных целях, а города исключить из объектов первого удара.

В глазах сторонников этой идеи в ВВС (Лемей в их число не входил) такая стратегия метила в их соперников из ВМС в такой же мере, как и в Советский Союз. Ракеты Polaris на подводных лодках были, в конце концов, не такими мощными, как МБР наземного базирования в распоряжении ВВС, и значительно менее мощными, чем бомбы на самолетах. К тому же во времена до появления GPS-систем они имели значительно меньшую точность. Хотя ракеты Polaris были менее уязвимыми и хорошо подходили, чтобы держать под прицелом города и, таким образом, обеспечивать политику сдерживания, они не могли эффективно поражать укрепленные военные цели вроде МБР в шахтах (которых в 1961 г. у Советов еще не было, однако в ближайшем будущем они могли появиться в количестве от нескольких сотен до нескольких тысяч). В случае принятия такой стратегии бомбардировщики и ракеты ВВС получали преимущество. Фактически они имели относительное преимущество, лишь когда использовались в качестве оружия контрудара, позволявшего ограничить ущерб, наносимый Соединенным Штатам в случае полномасштабного первого удара, путем уничтожения советских ракет наземного базирования до их запуска. Понятно, что при этом ВВС оказывались в выигрышном положении, и Макнамара, по всей видимости, воспринял доводы Кауфманна благожелательно.

Гарри, естественно, должен был бы поручить подготовку проекта раздела по всеобщей войне в BNSP Кауфманну, который, как и я, работал в то время консультантом ISA в Вашингтоне. Однако, к моему удивлению, Роуэн попросил меня заняться этим разделом, а Кауфманна определил на разработку раздела по ограниченной ядерной войне. Я знал, что мои взгляды на то, как должна выглядеть политика, были ближе к представлениям Роуэна о важности сил для нанесения ответного удара, и счел, что именно поэтому получил эту работу. Я решил использовать подготовку проекта для реализации своих собственных идей и их конкретизации в расчете на то, что конечный результат будет приемлемым для Роуэна. Должно быть, он тоже рассчитывал на это, поскольку дал мне единственную директиву: «Напиши то, что, с твоей точки зрения, должно быть в этом документе». Именно этим я и занялся.

Концепция ВВС по «ведению боевых действий» или «ограничения ущерба» (т. е. ограничение ущерба, наносимого Соединенным Штатам в результате применения Советами наступательного ядерного оружия) предполагала продолжительное и контролируемое нанесение контрударов по военным целям на территории Советского Союза и его союзников в Европе. В числе целей были укрепленные стартовые позиции ракет и командные центры. Наряду с нашими наземными МБР концепция предусматривала увеличение числа современных бомбардировщиков, способных преодолевать системы русской противовоздушной обороны – т. е. летать либо ниже зоны видимости радаров, либо выше потолка досягаемости ракет ПВО – и обеспечивать более точную доставку мощных боезарядов, чем ракеты. Таким образом, эта концепция обеспечивала поддержку предложений ВВС по созданию бомбардировщика B-70 (позднее названного B-1).

Генерал Кертис Лемей, бывший глава SAC, инстинктивно не принимал идеи, принижавшие значение ударов по городам. Однако он хотел, чтобы у ВВС появились большие, высотные, скоростные бомбардировщики, способные нести значительный груз, и страстно поддерживал программу создания B-70. Мой друг подполковник Боб Лукман рассказывал, как один из высших чинов втолковывал гражданскому служащему в Пентагоне, что на первом месте у ВВС в 1961 г. стоит задача получить B-70, а тот спросил, что тогда стоит у ВВС на втором месте. Военный ответил: «У нас не бывает второго места». Как объяснил Лукман, «у ВВС всегда только один приоритет».

Стратегия контрудара также предполагала значительное повышение точности наших ракет. Это была еще одна цель, которая, как тогда считали, уменьшает значение мобильных ракет ВМС, ракет Polaris, и смещает баланс в пользу ракет наземного базирования, контролируемых ВВС. Между тем требовалось большое количество наземных ракет для компенсации их текущей неточности в случае применения против небольших и укрепленных военных целей. В этом году Лемей и генерал Томас Пауэр, который сменил Лемея на посту главы SAC, запросили 10 000 перспективных МБР Minuteman наземного базирования.

Представляя концепцию Макнамаре, Кауфманн определенно выполнял пожелания спонсоров RAND из ВВС в части бомбардировщиков B-70 и ракет наземного базирования. Верил ли он на самом деле в новую миссию ВВС, я, разумеется, не знал. У остальных в RAND было неоднозначное отношение к стратегии Кауфманна – ВВС. Так или иначе, руководство RAND и аналитики отнеслись к ней довольно благосклонно, когда выяснилось, что брифинг Кауфманна был принят с энтузиазмом и высшим командованием ВВС, и новым министром обороны.

Я был в рядах сомневающихся, как и Гарри Роуэн. Расчеты, которые я видел в RAND, показывали, что масштабы ограничения ущерба от контрударов как в районе целей, так и на территории Соединенных Штатов не будут впечатляющими. Если исходить из того, как это делали мы весной 1961 г., что Советы располагают значительным числом МБР, которые не сегодня-завтра упрячут в шахты и дополнят ракетами подводного базирования, то, на мой взгляд, было очевидно, что в случае развязывания всеобщей ядерной войны ничто не сможет сократить ущерб до уровня ниже катастрофического. Таким образом, при любых обстоятельствах наиболее выгодной для ядерных держав была бы политика сдерживания, предотвращения и избежания всеобщей ядерной войны.

Вместе с тем оставался вопрос: что нам делать в случае провала политики сдерживания? Как и Кауфманн, я принимал идею о том, что в случае начала всеобщей ядерной войны наши ракеты наземного базирования должны быть направлены на военные цели, прежде всего на советские ракеты и авиабазы независимо от того, насколько это может ограничить ущерб. Однако, на мой взгляд, более перспективными, чем простое «ограничение ущерба путем контролируемых контрударов», превозносимое Кауфманном, были другие части представленной Макнамаре стратегии – «принуждение», «исключение городов», – нацеленные на быстрое прекращение войны до того, как стороны используют весь арсенал оружия, и, в частности, до того, как хотя бы один, несколько или все города окажутся уничтоженными. (Мне потребовалось много времени, чтобы увидеть неустранимое противоречие между этими двумя компонентами единой стратегии и фактическую нереальность каждого из них.)

Эта, последняя, цель требовала, с одной стороны, удержания (при возможности) противника от нанесения удара по городам Соединенных Штатов и их союзников даже в случае начала ядерной войны, а с другой – предполагала, что противник может остановить военные действия до того, как будут израсходованы все ядерные боеприпасы.

Для реализации этих двух подзадач наши собственные планы и операции должны были отвечать трем условиям. Во-первых, нужно было полностью убрать города противника из числа целей нашего первого удара – именно это подразумевало «исключение городов». Мы должны были заявить о таком намерении задолго до начала боевых действий. В нашей ситуации это означало резкий отход от прежней политики уничтожения городов при любых обстоятельствах, т. е. политики, которая полностью развязывала противнику руки для нанесения ударов по нашим собственным городам.

Во-вторых, это требовало, чтобы США практически при любых условиях располагали защищенными и контролируемыми резервными силами, которые могли бы служить угрозой и склонять противника к прекращению войны. Они могли бы также удерживать противника от автоматического уничтожения наших городов в рамках военной стратегии.

В-третьих, это требовало сохранения у обеих сторон системы управления и контроля, не теряющей способности командовать резервными силами и прекращать боевые действия. Нам требовалась устойчивая система управления, которая могла делать нечто большее, чем просто отдать приказ «Вперед!». А еще, мы не могли позволить себе лишить Советы такой же возможности{61}.

Первые два момента присутствовали в докладе Кауфманна у Макнамары в начале 1961 г. Они опирались на исследования RAND, которые начались задолго до моего прихода туда и восходили к Бернарду Броди, Эндрю Маршаллу, Джиму Дигби и Чарли Хитчу, как ясно показал Фред Каплан[8]{62}. Обе идеи были близки мне в силу моего прошлого опыта: «исключение городов» как результат неприятия бомбардировок гражданских объектов еще со школьных времен; «принуждение» Советов путем превращения их собственных городов в заложников наших резервных сил как результат более поздних представлений о сдерживании. Таким образом, я в большей мере, чем другие, акцентировал внимание на важности сохранения управления и контроля с обеих сторон, а не только с нашей собственной. (Это оказалось непреодолимым препятствием в глазах разработчиков военных планов обеих сторон.)

Ни у меня, ни у Гарри Роуэна в то время не было иллюзий по поводу того, что подобные меры с высокой вероятностью повлияют желательным образом на планы неприятеля или на характер боевых действий. Тем не менее шансы получить хоть какой-нибудь положительный эффект в этом случае – сохранить часть, возможно, даже значительную часть городов с обеих сторон и положить конец начавшейся войне, не доводя дело до полного взаимного уничтожения, – казались нам более высокими, чем при использовании стратегии ВВС, которая ограничивалась исключительно контрударами и не предусматривала никаких механизмов прекращения войны или уменьшения ущерба.

Такое сочетание целей по ограничению ущерба и прекращению войны подразумевало, что у выжившего руководства США должен был оставаться выбор даже после начала всеобщей войны. С учетом характера и неотложности подобных решений (от которых могла зависеть судьба всего нашего общества) было крайне желательно, чтобы президент лично или как минимум кто-то пользующийся его полным доверием оставался способным принимать решения после начала всеобщей войны. (Заранее подготовленный «единый» интегрированный оперативный план Эйзенхауэра фактически не требовал этого.) Иными словами, появлялась задача физического сохранения президента или его представителя наряду с сохранением надежных каналов коммуникации.

В то же время просматривалось второе, более важное преимущество сохранения возможности выбора вариантов даже в разгар войны. Это давало президенту и его гражданским советникам основание («необходимость знать») знакомиться до начала войны с характером и деталями военных планов.

У моего плана было и третье преимущество: после признания необходимости сохранения способности высшего руководства (гражданского или военного) осуществлять управление во время войны и после принятия мер по их физической защите у военных пропадали основания для возражений против применения физических средств контроля (PAL), не позволяющих командирам нижнего звена по ошибке или несанкционированно использовать ядерное оружие.

Наконец, фокусирование внимания на существующих планах, предусматривающих немедленное уничтожение советских и китайских городов в случае всеобщей войны, открывало простор для их критики со стратегической и моральной точек зрения. До сих пор эти планы рассматривались как нечто не подлежащее сомнению (особенно со стороны гражданского руководства), поскольку казалось, что им нет альтернативы с точки зрения сдерживания или боевых операций.

Я надеялся на то, что тщательный анализ этих планов на высшем уровне гражданской власти позволит исключить или как минимум уменьшить вероятность безумного удара по Китаю в случае войны с Советским Союзом и автоматического массового уничтожения городов в Китае или в СССР. Подчеркивание важности сохранения резервных сил (что означало использование в основном ракет Polaris) и исключения городов из целей первого удара, на мой взгляд, должно было минимизировать уничтожение городов как в случае упреждающего, так и ответного удара.

Такой подход требовал кардинального пересмотра взглядов на подготовку планов и приготовления, существовавших с 1953 г. По этой причине новые Основные принципы обеспечения национальной безопасности (BNSP) должны были представлять собой детально проработанный документ, а не нечто краткое и неопределенное, к чему военные привыкли за долгие годы, когда BNSP просто подтверждали доктрину «новой политики», ставившую во главу угла ядерное оружие, стратегическое и тактическое, по долгосрочным бюджетным соображениям. Помимо прочего, хотя BNSP по сути официально определяли национальную политику, а не отстаивали ее, некоторые их идеи были настолько необычны для секретного стратегического диалога, что хотелось включить в них как можно больше аргументов, позволявших сломить сопротивление разработчиков планов и познакомить их с соображениями, которые до этого не фигурировали в военных документах.

Например, даже высокопоставленный гражданский чин в Министерстве обороны, незнакомый с деталями этих планов и приготовлений в силу бюрократических барьеров и секретности военных, мог удивиться необходимости включения в документ, определяющий политику на высшем уровне, такой очевидной вещи, как создание резервных сил. Ответ, как ни удивительно, крылся в том, что в США военные планы высшего уровня в то время предусматривали немедленное и полное использование всех вооружений при любых обстоятельствах в случае начала всеобщей войны («вооруженного конфликта с Советским Союзом»). Другими словами, эти планы, а также все учения и приготовления не только не предполагали создания и поддержания тактических или стратегических резервов – ключевого аспекта классического военного планирования, – но и прямо требовали отказа от создания значимых резервов.

Более того, для устранения прежней неоднозначности смысла понятия «всеобщая война» мы с Кауфманном решили использовать в наших проектах термин «война с применением основных стратегических средств» (термин, принятый в RAND) и термин «локальная война» (вместо «ограниченной войны»). «Война с применением основных стратегических средств» определялась в моем проекте (позднее подписанном Макнамарой) как «война с преднамеренным нанесением ядерных ударов, санкционированных правительством, по территории одной или обеих крупнейших держав, по Соединенным Штатам и Советскому Союзу». Это было в духе предложенного сухопутными силами и ВМС более узкого определения «всеобщей войны», которое было отвергнуто ВВС, министром обороны Гейтсом и президентом Эйзенхауэром. В нашем руководстве больше не было концепции «всеобщей войны», определенной просто как «вооруженный конфликт с Советским Союзом».

«Локальная война» определялась в наших проектах как «любой другой вооруженный конфликт». Прежняя концепция «ограниченной войны» – как нечто отличное от войны с Советским Союзом – была отброшена, поскольку мы предлагали ориентироваться на ограничение при возможности любых боевых действий с Советским Союзом, даже в случае войны с применением основных стратегических средств.

Ближе к вечеру 7 апреля 1961 г. с чувством глубокого удовлетворения я написал последнюю строчку моего первого проекта раздела BNSP, посвященного всеобщей войне{63}. Я хорошо помню, как взглянул на часы, висевшие на стене в офисе помощника министра обороны по вопросам международной безопасности, где я печатал проект, и увидел, что уже 17:00. Впервые с утра я вспомнил, что ведь это мой день рождения. Мне исполнилось 30. Мелькнула мысль: «За всю оставшуюся жизнь мне вряд ли удастся сделать что-либо более важное, чем это». Я сообщил Гарри, что у меня сегодня день рождения и что подготовка проекта закончена. Он сказал, что нам нужно сворачиваться и отметить это дело, и пригласил меня на ужин.

Через несколько дней я получил готовый документ. Это было 12-страничное обсуждение целей, возможностей и требований, которые позволяли внести необходимые изменения и полностью обосновать их для военных, занимающихся разработкой Объединенного плана использования стратегических сил и средств, а также планов более низкого уровня.

Неосведомленному читателю – т. е. практически любому не связанному с реальным процессом ядерного планирования, включая министра обороны и президента, – предлагаемые принципы вполне могли показаться чем-то вытекающим из здравого смысла. Так оно и было на самом деле, за исключением того, что почти каждое предложение предусматривало радикальное изменение и отход от той или иной фундаментальной характеристики существовавших в то время планов. Например:

• Мое предложение по сохранению стратегического резерва (в частности, ракет Polaris, нацеленных на города) полностью перечеркивало предыдущий план, который предписывал максимально быстрое использование всех доступных носителей, включая ракеты Polaris, для удара по заранее намеченным целям.

• Мое настойчивое требование сохранять надежное управление и контроль противоречило идее о необходимости несанкционированной «инициативы» на высшем или более низком уровне военного командования, подходу, который повышал вероятность несанкционированной «инициативы» во время кризисов, неоднозначных сигналов оповещения или отсутствия связи с вышестоящим командованием.

• Несмотря на существование физических устройств защиты от случайных пусков, практически ничего не предусматривалось для предотвращения несанкционированных действий на отдельных средствах доставки ядерного оружия и командных пунктах. Я предлагал использовать блокирующие устройства на боеприпасах, для разблокирования которых требовался код, передаваемый вышестоящим командиром (разновидность PAL).

• Жесткий Единый интегрированный оперативный план не делает различия между СССР и Китаем; он не позволяет отказаться от ударов по городам или отложить их; он не предусматривает минимизацию потерь среди гражданского населения; он не оставляет возможности противнику сохранить управление и контроль. В отличие от этого я ратовал за гибкое многовариантное планирование.

• Существующее планирование не предполагало прекращения боевых действий после получения Стратегическим авиационным командованием подтвержденного приказа о начале войны. Это означало нанесение ударов по всем крупным населенным и промышленным центрам Советского Союза и Китая и не могло подталкивать советских командиров к прекращению операций до полного использования всех средств для нанесения ударов по городам США и их союзников. Я же исходил из необходимости сохранения системы управления и контроля, позволявшей ограничить или прекратить конфликт до задействования всех наших сил, с надежными приказами «о прекращении действий» или «возврате».

Все это было изложено в справке для Гарри Роуэна, Пола Нитце и министра обороны Макнамары вместе с перечнем недостатков существующих планов, которые я собирался исправить.

Вторая справка содержала изменения, которые предусматривал мой проект руководства:

• упразднение SIOP как единственного, автоматического ответа на войну с применением основных стратегических средств;

• отмена автоматического включение в число целей Китая и стран – союзниц Советов;

• планы по сохранению резерва и исключению городов противника, а также правительственных и военных центров управления из первоочередных целей;

• создание устойчивой и гибкой системы управления и контроля во главе с президентом или другой, как можно более влиятельной, фигуры;

• попытка склонения противника к прекращению войны путем отказа от уничтожения всех крупных населенных и промышленных центров в первую же минуту;

• планы и приготовления к использованию обычных видов вооружения в локальных конфликтах вплоть до их превращения в крупномасштабный конфликт (в дополнение к планам использования ядерного оружия);

• отказ от использования какого-либо единого, негибкого плана (в том числе и SIOP) или от жестко заданного набора целей, подлежащих немедленному автоматическому уничтожению, во всех ситуациях в случае начала войны с применением основных стратегических средств;

• отказ считать неизбежной войну с применением основных стратегических средств при любом военном конфликте с Советским Союзом.

В результате я получил задание от офиса Макнамары подготовить на основе этих справок и еще одного документа проект, который можно было представить Объединенному комитету начальников штабов, в том числе командующему стратегической авиацией как ответственному за планирование стратегических целей для изучения и высказывания конкретных рекомендаций. Мы с Аленом Энтовеном просидели полдня в его отделе системного анализа, стараясь привести «варианты» планов начерно в соответствие с моим руководством{64}. Детали прорабатывали Фрэнк Тринкл и Дейв Макгарви, консультанты Алена из RAND (Ален и Билл Кауфманн с давних пор полагались на их расчеты).

Первый вариант проекта, который я показал подполковнику Лукману из Объединенного комитета начальников штабов, был, по его мнению, недостаточно дипломатичным, чтобы получить приемлемый отзыв генерала Пауэра. В частности, Пауэру наверняка не понравится указание на то, что у существующего плана нет реальных альтернатив. В плане, конечно, присутствовало то, что можно было называть «альтернативами», однако они неизменно предусматривали нанесение удара с использованием всех доступных средств – и всех сил без сохранения каких-либо резервов – по одному и тому же набору целей. Лукман подредактировал мой проект с тем, чтобы он казался SAC менее вызывающим, а именно расставил знаки вопроса и добавил предложение, начинающееся со слов: «С учетом того, что эти планы уже предусматривают различные варианты по срокам предупреждения, географии, ограничениям, условиям погоды и видимости…»

Окончательная версия под заголовком{65} «Руководящие указания по планированию войны с применением основных стратегических средств» за подписью заместителя министра обороны Розуэлла Гилпатрика была направлена председателю Объединенного комитета начальников штабов 5 мая 1961 г. одновременно с моей частью предлагаемых BNSP{66}. (Тексты всех этих справок и проектов можно найти на сайте www.ellsberg.net.)

«Мои» пересмотренные руководящие указания стали основой для оперативных планов военных действий при Кеннеди. Я перерабатывал их для заместителя министра обороны Гилпатрика в 1962 и 1963 гг., а потом еще раз для администрации Джонсона в 1964 г. По словам посвященных в тему и научных работников, они оказали критически важное влияние на дальнейшее стратегическое военное планирование в США{67}.

Годы спустя, когда я рассказал одному из своих друзей, что закончил работу над первым проектом совершенно секретных руководящих указаний по планированию войны с применением основных стратегических средств к своему 30-летию, он неодобрительно заметил: «Какой ужас!» Я сказал: «Это правда. Но видел бы ты тот план, который я хотел изменить». Впоследствии воспоминания об этом достижении уже не приносили мне такого же удовлетворения, как тогда в 30-летнем возрасте.

Глава 9

Вопрос к Объединенному комитету

«Сколько людей погибнет?»

Весной 1961 г. Гарри Роуэн сказал, что после моего доклада Макджорджу Банди в январе тот позвонил начальнику объединенного штаба JCS и попросил его «прислать экземпляр JSCP».

– Мы не можем предоставить его, – заявил начальник штаба.

– С ним хочет ознакомиться президент, – сказал Банди.

– Но мы никогда и никому не предоставляем его. Я не могу сделать этого, – ответил начальник штаба.

– Вы, похоже, не слышите меня. Это президент хочет ознакомиться с ним, – возразил Банди.

– Мы проинформируем его.

– Президент умеет читать. Он хочет увидеть план собственными глазами.

По словам Гарри, в конце концов договорились, что президент получит экземпляр JSCP, а представитель объединенного штаба все же сделает доклад по нему.

Вскоре после того, как я закончил работу над основными принципами обеспечения национальной безопасности, у нас с Роуэном состоялся разговор с заместителем министра обороны Розуэллом Гилпатриком в его кабинете в Пентагоне, в ходе которого Гилпатрик заметил: «Кстати, мы наконец получили JSCP». По его словам, вместо передачи экземпляра в Белый дом объединенный штаб все же настоял на проведении брифинга по этому вопросу в кабинете Гилпатрика. На брифинге присутствовали Макнамара и Макджордж Банди, который приехал по этому случаю из Белого дома.

Я поинтересовался, показали ли им реальный экземпляр плана в конечном итоге. Он сказал, что да, докладчик принес с собой план. Я спросил, можно ли взглянуть на него. Гилпатрик подвел нас к своему сейфу. У него был не металлический шкаф с ящиками, а длинный стенной шкаф, превращенный в нечто подобное банковскому сейфу с тяжелой стальной дверью. Вдоль бронированных стен шкафа шли ряды библиотечных полок, заполненные документами с грифом «Совершенно секретно» и выше. Гилпатрик взял документ, лежавший на одной из полок недалеко от входа, и протянул его мне.

Мне сразу показалось, что документ не похож на JSCP, поскольку он был отпечатан на стандартных листах форматом 8×10 дюймов, а не на более плотной бумаге размером 11×14 дюймов, на которой печатались чистовые документы Объединенного комитета начальников штабов. Ну хорошо, они вполне могли просто перепечатать документ на стандартных листах для заместителя министра. Тогда я стал выискивать ключевой раздел, который существует только в JSCP и тщательно вымарывается из материалов, предназначенных для гражданских лиц, – определение «всеобщей войны».

Его не было. Раздел с определениями отсутствовал, а вместе с ним и понятия «всеобщей войны» и «ограниченной войны». Я вернулся к первой страницы и прочитал заголовок. Это был не «Объединенный план использования стратегических сил и средств». Документ назывался «Брифинг по JSCP». Даже такое название нарушало директиву Объединенного комитета начальников штабов, которую я однажды видел. Она предписывала объединенному штабу «никогда не использовать название “Объединенный план использования стратегических сил и средств” и аббревиатуру JSCP в переписке с офисом министра обороны». В нарушение этого правила в заголовке документа красовалась запретная аббревиатура JSCP, надо думать потому, что звонок Банди начальнику объединенного штаба ясно показал – секрета больше нет. Кто-то, по-видимому, разболтал о существовании аббревиатуры. Однако в объединенном штабе не знали, что Белому дому и министру обороны известна не только аббревиатура, но и содержание плана, и поэтому продолжали скрывать его.

Я сказал Гилпатрику: «Это не JSCP. Это все, что они передали вам?»

Он опешил и впервые смутился. «Да нет, это план. Я ведь не ослышался, они сказали мне, что это JSCP, что они передают мне экземпляр JSCP. Вы уверены, что это не то?»

Я указал на заголовок. «Это не JSCP. Это текст брифинга, который они провели для вас». Я обратил внимание Гилпатрика на формат бумаги и отсутствие важнейшей части. Со всей очевидностью, она была изъята из передаваемой информации. Они вполне могли исключить и еще что-то.

Гилпатрик, похоже, был больше смущен, чем рассержен. Он сказал: «Они заявили, что будут рады ответить на любые вопросы, касающиеся брифинга и документа. Я попрошу вас взять документ и написать вопросы, которые я мог бы направить им».

Я унес текст брифинга в комнату в офисе Роуэна, где работал, и положил его в сейф. Затем я отправился в офис штаба ВВС и спросил у подполковника Боба Лукмана, который впервые показал мне JSCP, не может ли он дать мне экземпляр плана еще раз. Я не сказал, зачем он мне нужен, и Лукман принес его без лишних вопросов.

Через несколько минут я вернулся в свою комнату с документом, который Банди – представлявший президента – и министр обороны так и не смогли получить. Представители RAND всегда пользовались определенными преимуществами. В штабе ВВС нас считали своими. Именно поэтому мне и показали JSCP год назад. Однако в этот раз, в 1961 г., Лукман знал, что я являюсь консультантом министра обороны. Это означало (и означает для начальника штаба ВВС), что я работал на «врага», не менее значимого, чем ВМС или Конгресс.

Прежде чем показывать мне что-либо, Лукман должен был предварительно получить разрешение своего непосредственного начальника бригадного генерала Гленна Кента. Насколько я понимал, то, что мой друг подполковник считал правильным, было правильным и с точки зрения его начальника. Они оба считали политику командования ВВС неправильной, хотели ее изменить и использовали меня в качестве канала связи с гражданскими органами власти.

Я положил рядом на стол JSCP и текст брифинга от Гилпатрика и начал сравнивать их строчка за строчкой. В результате получился перечень расхождений, опираясь на который, я стал излагать вопросы в адрес Объединенного комитета начальников штабов. Вопросы я сопровождал своими комментариями{68}. На эту работу у меня ушла неделя.

Некоторые вопросы касались смысла нанесения массированного удара по городам и населению сразу же при всех – или, если уж на то пошло, при любых – обстоятельствах в случае начала войны. Это был аспект концепции «оптимального сочетания», включенной в Единый интегрированный оперативный план. Я спрашивал:

• Почему удар по крупным населенным и промышленным центрам или центрам управления нужно было наносить одновременно с ядерным ударом по военным целям?

• Почему национальные интересы требовали включения крупных населенных и промышленных центров в «минимальный перечень принципиально важных целей» для первого удара? На каком основании они считаются «принципиально важными целями»? Во что нам обойдется, с точки зрения целей США, исключение этих объектов из числа целей?

• Как распределяются, по типам, цели в странах-союзницах? Какой вклад они непосредственно вносят в наступательный потенциал советско-китайского блока?

• Чему равна суммарная мощность нашего удара в мегатоннах в случае действий по тревоге? В случае действий по сигналу стратегического предупреждения [полная мощность]? Каково суммарное количество продуктов деления? Сколько будет произведено воздушных взрывов и наземных взрывов? Каковы будут масштабы глобального выпадения радиоактивных осадков? Какими будут глобальные потери?

• В какой степени и насколько по срокам в днях планируемый удар по населенным и промышленным центрам, а также по дополнительным целям отличается от удара с целью максимального уничтожения населения{69} в Советском Союзе? В коммунистическом Китае? Какой вклад осуществление таких ударов при различных обстоятельствах начала войны вносит в достижение военных или послевоенных целей США?

• Исходит ли план из предположения, что в наших национальных интересах следует считать население СССР и коммунистического Китая ответственным за действия их правительств? Отвечает ли народ коммунистического Китая за действия советского правительства?

Другие вопросы указывали на отсутствие гибкости планирования, следующий аспект Единого интегрированного оперативного плана («Приложения C» JSCP, руководящих указаний по оперативному планированию применения средств SAC и ракет Polaris, которые не упоминались вообще в тексте брифинга):

• План предусматривает «оптимальное применение… при различных обстоятельствах начала военных действий». Что это за обстоятельства, кроме неожиданного [ядерного] удара со стороны Советов? Как планируемые ответы отличаются в зависимости от этих обстоятельств? Является ли единый, неизменный ответ оптимальным для всех случаев?

• Почему все варианты предполагают полное использование сил? Почему не предусматривается создание стратегического резерва?

• Есть ли у Объединенного комитета начальников штабов возможность принять капитуляцию противника в процессе исполнения Единого интегрированного оперативного плана? Что предусмотрено на этот случай? Проработаны ли приемлемые условия капитуляции? Насколько реальна возможность остановить нанесение ударов после отдачи приказа о начале боевых действий? Предусмотрен ли механизм контроля выполнения условий капитуляции?

Некоторые из моих вопросов явно не могли возникнуть после ознакомления с одним лишь текстом брифинга. Я включил их из желания показать получателям, что кое-кто в окружении Гилпатрика знаком с проблемами оперативного планирования:

• Предполагается ли при согласовании планов, что все носители ядерного оружия получают приказ о выполнении боевого задания одновременно? Если да, то какова расчетная надежность такого предположения? Как влияет на согласование расчетная задержка получения приказа? Или как учитывается влияние направления и силы ветра на разные группы ударных сил при планировании во избежание взаимного воздействия?

Поскольку эти вопросы формально исходили от Гилпатрика, которому так и не предоставили JSCP, мне нужно было сформулировать их так, чтобы они казались основанными только на тексте брифинга. Впрочем, любой знакомый с реальными планами сразу видел, что такие вопросы готовил не Гилпатрик. Их мог задавать только тот, кто очень хорошо знал содержание JSCP и представлял все присущие ему неувязки, у кого, скорее всего, перед глазами был экземпляр этого плана. Другими словами, объединенный штаб и его начальники – Объединенный комитет начальников штабов – сразу должны были понять, что экземпляр JSCP все же попал в кабинет министра обороны. Более того, для них должно быть очевидно, что заместителя министра обороны консультирует либо разработчик планов (т. е. крот), либо человек, очень хорошо проинформированный таким разработчиком.

Вопросы представляли собой послание. Они должны были донести до Объединенного комитета начальников штабов мысль о том, что их процессы, конфликты, компромиссы и маневры больше не тайна для офиса министра обороны. Я надеялся показать им, что игра идет на равных, что они должны перестать увиливать и начать прямо отвечать на вопросы. Они должны бояться, что любая попытка солгать или уйти от ответа не останется незамеченной со стороны того, кто писал эти вопросы. (Не исключено, что у него есть какие-то каналы, позволяющие получать информацию об их внутренних дискуссиях о том, как решить проблему с ответами Гилпатрику.)

Каждый вопрос должен был проводить мысль о том, что кто-то в окружении Гилпатрика знает, где зарыта собака. Должно быть совершенно ясно не только то, что «он знает содержание JSCP и имеет экземпляр плана», но и то, что ему каким-то образом известно, почему он написан именно так, в чем заключаются его противоречия, как их замяли и все остальное, чему Объединенный комитет начальников штабов не мог дать объяснения или оправдания.

У меня нет окончательного варианта справки, переданной Гилпатрику, где формулировки вопросов были более гладкими, чем в тексте выше. Для сохранения видимости того, что вопросы опираются на информацию, переданную Гилпатрику, а не на реальный JSCP (хотя это и не могло ввести в заблуждение получателей), большинство моих вопросов (их насчитывалось порядка 30) начинались со ссылки на то или иное утверждение в тексте брифинга, за которым шел перечень относящихся к делу подвопросов. У меня в памяти сохранилась дословная формулировка первого вопроса:

Вы говорите на странице 1, что каждый оперативный план представляется для согласования и утверждения на следующий более высокий уровень командования.

a) Предоставлялся ли JSCP министру обороны Гейтсу для анализа и утверждения?

b) В какой момент годового цикла планирования JSCP обычно предоставляется министру обороны для анализа и утверждения?

Реальные ответы должны были выглядеть так: a) нет; b) никогда. Не возникало сомнений в том, что человек, составлявший вопросы, знал об этом. Однозначно сказать, как должно выглядеть удовлетворительное объяснение таких ответов, было невозможно. Ничем не отличалась и ситуация с остальными вопросами, которые были еще жестче.

Когда я протянул перечень Гилпатрику, он быстро проглядел его, кивнул головой и сказал с уважением: «Да, это очень… глубокие вопросы». Потом он прочитал вопросы более внимательно, тепло поблагодарил меня и отправил их без изменений в объединенный штаб, снабдив сопроводительным письмом.

Эти вопросы ставили Объединенный комитет начальников штабов в сложное положение. Все понимали, что ложь и уклонение от ответа не останутся незамеченными. Однако в случае честного ответа членам Объединенного комитета придется одновременно подать в отставку. Боб Комер, заместитель Макджорджа Банди в СНБ, высказался еще жестче. Прочитав проект у себя в офисе по соседству с Белым домом, он сказал мне: «Будь они японскими генералами, им пришлось бы сделать харакири после такого».

Но генералы и адмиралы, которые получили вопросы, были не японскими. Никто из них не кончил жизнь самоубийством, но они услышали послание. Уже через несколько часов после отправки вопросов начальник объединенного штаба названивал Гарри Роуэну. По словам Гарри, он звучал очень обеспокоенно: «Вам известно что-нибудь о вопросах, которые мы только что получили от Гилпатрика?»

Гарри сказал: «Возможно».

Наступила пауза, а затем начальник штаба выпалил: «Кто написал их?»

Гарри отказался сообщить ему. На этом разговор завершился.

В тот период военные работали денно и нощно, чтобы выполнить в срок многочисленные исследования по заданию министра обороны, но это был единственный набор вопросов так и оставшихся без ответа. Когда подошел срок, начальник объединенного штаба запросил дополнительное время, потом запросил вторую отсрочку, третью… На очередной встрече я поинтересовался у Гилпатрика, как обстоят дела, и узнал, что официального ответа все еще нет. Он так и не был получен.

«Все отлично, – ответил Гилпатрик. – Они у нас на крючке. Если они попробуют перечить нам по новым планам, то мы можем просто сказать: “Ну тогда вернемся к обсуждению ваших старых планов”. И мы снова вытащим эти вопросы на свет».

Тем временем мое пересмотренное руководство по основным принципам обеспечения национальной безопасности было подписано министром обороны, направлено Объединенному комитету начальников штабов и в конечном итоге превратилось в новую политику. (Президент Кеннеди решил не выпускать новые BNSP от своего имени.)

* * *

Как оказалось, один из вопросов, сформулированных мною для Гилпатрика, ожидала иная судьба. В составе общего перечня он был направлен в объединенный штаб и остался без ответа точно так же, как и все остальные вопросы. Однако Боб Комер из Белого дома выбрал его для направления в Объединенный комитет начальников штабов в качестве президентского запроса. Так вот, этот вопрос, к моему удивлению, получил быстрый, конкретный и, по всей видимости, точный ответ.

Как я уже говорил в прологе, этот вопрос выглядел так: «Если ваши планы всеобщей [ядерной] войны пойдут, как задумывалось, сколько людей погибнет только в Советском Союзе и Китае?»

Формулируя изначально этот вопрос, я опирался на информацию Лукмана и его коллег из штаба ВВС и предполагал, что Объединенный комитет начальников штабов никогда не делал таких расчетов для текущих оперативных планов, которые предусматривали быстрое и гарантированное уничтожение целей, включавших в себя все крупные города Советского Союза и Китая. Такое предположение могло показаться странным, но для него имелись основания. Хотя я был знаком с процессом военного планирования и с самими планами, мне никогда не попадались подобные оценки. Полковники Лукман, Крэгг и другие говорили, что они тоже никогда не видели ничего подобного и не верят в их существование. Человеку, сталкивавшемуся с военной бюрократией, несложно было представить барьеры, которые стояли на пути таких исследований. Все объяснялось боязнью утечки информации и появления внутренних критиков планов, которые могут ужаснуться при виде реальных цифр.

Итак, по моим представлениям, Объединенный комитет начальников штабов должен был признать, что у него нет таких данных. Или ему придется запросить дополнительное время для выполнения расчетов. Любой вариант ответа должен был ослабить его позиции при защите существующих планов от предлагаемых нами альтернатив. «Как, вы даже не знаете последствий осуществления своих планов?» Чтобы еще больше затруднить задачу, я запрашивал данные только по Советскому Союзу и Китаю – это не позволяло просто сделать вид, что нужно дополнительное время для подсчета потерь где-нибудь в Албании.

Я не исключал, что они могли также выложить наобум какую-нибудь абсурдно низкую цифру. Единственные оценки, которые я видел в военных планах, имели именно такой характер. Они датировались 1950-ми гг. и варьировали от 1 млн убитых в Советском Союзе в планах начала десятилетия до 10–15 млн в планах несколькими годами позже. Это было смехотворно мало даже для эры атомных бомб (которые к тому времени значительно превышали мощность бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки). В эру термоядерного оружия старые оценки выглядели бы еще смехотворнее. Чудовищная недооценка служила бы с точки зрения внутренней бюрократии той же цели, что и планы вообще без оценок. Возможность быстрого представления реалистичной оценки я даже не рассматривал.

Я ошибался, как, впрочем, и обычно осведомленные полковники, которые меня консультировали. Оказалось, что объединенный штаб располагал адекватной компьютерной моделью для расчета подобных эффектов и смог дать Белому дому ответ в течение одного или двух дней. Как я уже говорил, эта информация имела гриф «Совершенно секретно – лично президенту», но, поскольку вопрос был мой, Комер пригласил меня в офис СНБ, чтобы показать ее.

Ответ был представлен в форме диаграммы, которая приведена в прологе. Из нее следовало, что в первые часы число жертв составит 275 млн, а в последующие шесть месяцев вырастет до 325 млн. Хотя это были данные только по Советскому Союзу и Китаю, быстрота ответа говорила о том, что у военных имелась действующая компьютерная модель и, возможно, результаты ручных расчетов по регионам. Так потом и оказалось. Я сформулировал для Комера дополнительный вопрос, касающийся соседних с советско-китайским блоком территорий, и объединенный штаб предоставил всеобъемлющие оценки так же быстро. Данные были в табличной форме.

По оценке, в странах Восточной Европы должны были погибнуть еще 100 млн человек в результате ударов в соответствии с нашими планами. В большинстве своем целями в этих странах были системы ПВО и другие военные объекты, но они находились рядом с городами (сами города не рассматривались в качестве целей). Чтобы проложить «воздушные коридоры» для бомбардировщиков, которые пойдут к Советскому Союзу через страны Варшавского договора, нужно было разбомбить все, что мешало их продвижению, – радиолокационные станции, средства ПВО, стартовые позиции ракет земля-воздух. (Вспомните замечание генерала Пауэра на брифинге по SIOP, на котором присутствовал Джон Рубел, о печальной судьбе Албании, где на пути наших самолетов к России находилась радиолокационная станция.) Хотя уничтожение населения в «порабощенных странах» не рассматривалось в качестве «бонуса» – как в случае Советского Союза и Китая, – большинство боеголовок, нацеленных на Восточную Европу, должны были взрываться на земле с максимальным образованием радиоактивных осадков.

Радиоактивные осадки от наземных ядерных взрывов на территории Советского Союза, его союзников и Китая должны были уничтожить население не только в советско-китайском блоке, но и во всех соседних нейтральных странах, например в Финляндии, Швеции, Австрии и Афганистане, а также в Японии и Пакистане. С учетом преобладающего направления ветров финны в буквальном смысле должны были исчезнуть с лица земли в результате радиоактивного заражения после ударов по укрытиям для советских подводных лодок у их границ. Таким образом, гибель грозила еще одной сотне миллионов человек на территориях за пределами стран НАТО и Варшавского договора, куда не предполагалось сбрасывать ни одной ядерной бомбы.

Потери от радиоактивного заражения западноевропейских стран НАТО в результате американского удара по странам Варшавского договора зависели от погодных условий и направления ветра. Как выразился один из генералов на слушаниях в Конгрессе, число жертв у европейских союзников в результате нашей атаки может достичь 100 млн «в зависимости от того, куда подует ветер».

Как я и предполагал, Объединенный комитет начальников штабов интерпретировал фразу «если ваши планы всеобщей [ядерной] войны пойдут как задумывалось» однозначно: «если американские стратегические силы нанесут удар первыми и их действиям не помешает упреждающий удар со стороны Советов». Представленные цифры явно исходили из того, что все или большинство американских средства доставки ядерного оружия были подняты в воздух до нанесения по ним первого удара. Иными словами, расчеты подразумевали – как подавляющая часть наших планов, – что именно Соединенные Штаты начнут полномасштабную ядерную войну: либо в результате эскалации ограниченного регионального конфликта с участием советских вооруженных сил, либо по сигналу тактического предупреждения для предотвращения советской ядерной атаки. (Предупреждение, разумеется, могло быть ложным. Или, если оно не ложное, советская атака могла быть ответом на полученный Советами ложный сигнал об американской атаке.)

Фраза «пойдут как задумывалось» намекала на допущение, лежавшее в основе практически всех наших планов, на то, что при любых обстоятельствах, в которых может начаться ядерная война, мы должны «быть первыми». Мы должны ударить первыми до того, как вражеские боеголовки упадут на нашей территории, или даже до того, как будет отдан приказ об их запуске.

Таким образом, потери, о которых Объединенный комитет начальников штабов докладывал Белому дому, были расчетным результатом нашего первого удара. Суммарные потери от нашей атаки объединенный штаб оценивал примерно в 600 млн человек. Львиная доля потерь приходилась на первую пару дней, оставшаяся часть – на последующие шесть месяцев.

И это был результат одной лишь американской атаки без учета ответного удара Советов по Соединенным Штатам и их союзникам в Европе и других местах. По данным ЦРУ в июне 1961 г., та сотня МБР, которую удалось обнаружить у Советов, составляла лишь малую часть реального потенциала. Даже в случае очень эффективного первого американского удара ответные действия Советов должны были добавить общему счету еще десятки миллионов погибших американцев.

По мнению сухопутных сил и ВМС, число советских МБР, угрожавших Америке, было «небольшим». Однако по всем оценкам на Западную Европу, в частности на Германию, было нацелено несколько сотен ракет средней дальности помимо сотен бомбардировщиков. Даже после самого успешного первого удара со стороны США и НАТО ответные удары Советов по Европе вполне могли добавить еще сотню миллионов погибших от прямого воздействия взрывов, пожаров и проникающей радиации еще до того, как ветер принесет с востока радиоактивные осадки от нашей собственной атаки.

Глядя на эту диаграмму весной 1961 г. – ответ на мой первоначальный вопрос о потерях только в Советском Союзе и Китае, – я понял: «Они знали об этом». Как я уже говорил в прологе, диаграмма казалась мне картиной абсолютного зла. На Земле не должно было существовать ничего такого, о чем в ней говорилось.

Однако все нарисованное там было более чем реальным. Я своими глазами видел не самые крупные водородные бомбы мощностью 1,1 Мт каждая – эквивалентные 1,1 млн т тротила, половине суммарной мощности всех бомб, сброшенных во время Второй мировой войны. Я видел их подвешенными под фюзеляжем одноместных истребителей-бомбардировщиков F-100 на боевом дежурстве на авиабазе Кадена, готовых подняться в воздух через 10 минут после объявления тревоги. Как-то раз я даже дотронулся до одной из них. Несмотря на прохладную погоду, гладкая металлическая поверхность бомбы была теплой из-за радиоактивного распада внутри.

Три тысячи боеприпасов вроде этих – большинство намного мощнее, до 20 раз мощнее – планировалось сбросить на советский блок и Китай на первом этапе осуществления SIOP. Я знал, что подавляющая их часть предназначалась для наземных взрывов, радиоактивные осадки от которых должны были уничтожить население не только советского-китайского блока, но и его соседей, включая наших союзников и нейтральные государства.

Меня повергло в шок не только расчетное число погибших, хотя, признаюсь, я еще не сталкивался с подобными оценками в секретных исследованиях. В RAND мне встречались исключительно оценки потерь населения, которые Соединенные Штаты могут гарантировать при ответном, втором, ударе в целях удержания Советов от нанесения первого удара. В контексте опасений Альберта Уолстеттера и RAND по поводу возможности полного уничтожения сил SAC в случае спланированного наподобие Перл-Харбора советского удара все исследования были сфокусированы на том, как сделать, чтобы потери от ответного американского удара оказались не меньше потери Советов во Второй мировой войне: в районе 20 млн человек. Ничто менее существенное, настаивал Уолстеттер, а его последователи (вроде меня) вторили ему, не сможет надежно сдержать безжалостных большевистских лидеров в случае острого кризиса. Затрудняюсь сказать, попадались ли мне в RAND оценки людских потерь после первого американского удара всеми силами – там такую возможность никто не рассматривал, за исключением Германа Кана.

Однако, увидев реальные военные планы в командовании тихоокеанского регионе и в Пентагоне, я понял, что они нацелены именно на нанесение первого удара Соединенными Штатами либо в целях упреждения, либо в результате эскалации регионального конфликта. Кроме того, речь шла не о том, что аналитики RAND называли тщательно проработанным первым ударом, сфокусированном исключительно на советских военных целях, а о прямой атаке всех советских (и китайских) городов с первого же захода. Таким образом, я давно знал, что разрушения в результате исполнения такого плана (невозможного для Соединенных Штатов, с точки зрения RAND) будут «огромными», «ужасными», превосходящими все известные мне расчеты RAND, но никогда не пытался представить их конкретные масштабы. То, что я держал в руках теперь, казалось реалистичным.

Видеть такие оценки на бумаге было страшно, хотя я давно считал, знакомясь с военными планами, что это картина конца цивилизованного мира. Это были планы уничтожения мира городов, планы, которые когда-нибудь могли осуществиться. Вместе с тем мне казалось, что больше никто из читавших и писавших эти планы не подозревал этого.

Шоком для меня было осознание того, что в Объединенном комитете начальников штабов прекрасно понимали, о чем идет речь. Их процесс планирования оказался вовсе не таким слепым в отношении глобальных последствий, как я предполагал. Все было намного хуже. Что не поддавалось объяснению, так это, почему они сочли возможным быть честными в отношении именно этого вопроса и ответили на него без задержки, открыто и реалистично, в то время как забуксовали по всем остальным.

Ответ не только не сопровождался заявлениями об отставке, отсутствовало даже смущение, стыд, попытка извиниться или придумать отговорку: полная уверенность в том, что нет необходимости давать какие-либо объяснения новому президенту. Я подумал: «И к этому Соединенные Штаты пришли всего через 16 лет после Хиросимы – к планам, ожидающим только приказа президента об исполнении (а в некоторых случаях, как я выяснил, обходящимся и без него), к планам, для определения предвидимых последствий которых не подходит даже термин “геноцид”».

В то время я не входил в число критиков формальной логики политики сдерживания или ее законности. Напротив, я усердно работал вместе с коллегами в RAND и в Пентагоне над проблемой сохранения нашей способности угрожать Советскому Союзу нанесением неприемлемого ущерба даже после его самого успешного ядерного удара по Соединенным Штатам. Но оказалось, что планировалось уничтожение сотен миллионов русских (и китайцев), в 20 раз больше потерь Советского Союза во Второй мировой войне, а в дополнение к этому еще и уничтожение такого же числа граждан наших союзников и нейтральных стран! Такой ожидаемый результат свидетельствовал о невообразимой безрассудности, сумасбродстве и безумии нашего ядерного планирования.

Так или иначе, оценка потерь с учетом всего, что можно было учесть в расчетах в то время (даже до обнаружения эффекта ядерной зимы), была фантастически заниженной. Более чем 40 лет спустя доктор Линн Иден из Стэнфордского центра международной безопасности и сотрудничества в своей книге «Весь мир в огне»{70} (Whole World on Fire) рассказала о том, что разработчики планов в SAC и Объединенном комитете начальников штабов на протяжении всей ядерной эры, вплоть до сегодняшнего дня намеренно опускали и опускают в своих оценках эффект сплошных пожаров от массированного ядерного удара.

Это делается на том сомнительном основании, что такие эффекты сложнее предсказать, чем эффекты ударной волны или радиоактивного заражения, на основе которых оцениваются потери. Вместе с тем целый ряд экспертов, включая Хала Броуда, возражают против этого уже не одно десятилетие. (Более правдоподобное объяснение столь упорного нежелания учитывать эффект пожаров связано с опасением, что это приведет к сокращению количества находящихся под контролем ВВС США боеголовок, необходимых для нанесения требуемого ущерба, и даст, таким образом, преимущество ракетам на подводных лодках ВМС.)

Между тем даже в 1960-е гг. сплошные пожары, вызванные термоядерными взрывами, считались главнейшим фактором гибели людей. С учетом того, что почти у всех стратегических ядерных боезарядов радиус сплошных пожаров от двух до пяти раз больше радиуса разрушений от ударной волны, более реалистичная оценка потерь от планировавшегося в 1961 г. американского удара по советско-китайскому блоку должна была вдвое превышать оценку на диаграмме, которую я видел. Иначе говоря, она переваливала за 1 млрд человек – треть населения Земли, которое составляло 3 млрд человек на тот момент.

Помимо всего прочего, никто на протяжении 22 лет не брал в расчет косвенные последствия нашего планируемого первого удара, которые ставили под угрозу существование оставшихся двух третей человечества. Эти последствия связаны с еще одним игнорируемым результатом нашего удара по городам – дымом. Фактически отказ от учета пожаров приводил к отбрасыванию той истины, что огня без дыма не бывает. Однако для нашего выживания опасность представляет не дым от обычных пожаров, даже крупных, который остается в нижних слоях атмосферы и осаждается с дождями. Выброшенный в стратосферу дым от сплошных пожаров, которые неизбежно возникнут в результате ударов по городам, – вот что грозит людям (см. главу 16).

Сильные восходящие потоки воздуха, возникающие в результате сплошных пожаров, приведут к забрасыванию миллионов тонн дыма и сажи в стратосферу, где нет дождей, которые способствуют их осаждению. Дым и сажа быстро образуют плотную завесу вокруг земного шара и изолируют его от солнечного света на десятилетие или больше. Без солнечного света глобальная температура понизится{71} до уровня, при котором исчезнет растительность и человечество – не полностью, но почти полностью – погибнет от голода (а вместе с ним и другие животные, питающиеся растительной пищей). Население Южного полушария – избежавшее прямого воздействия ядерных взрывов и даже выпадения радиоактивных осадков – будет почти полностью уничтожено, точно так же, как и население Евразии (в соответствии с прогнозами Объединенного комитета начальников штабов), Африки и Северной Америки.

В каком-то смысле военачальников из Объединенного комитета нельзя винить за неспособность предвидеть то, что сплошные пожары в результате планируемых ударов фактически приведут к почти полной гибели человечества (в 1960 г. 3 млрд человек, а сегодня – 7 млрд человек) из-за глобального голода. В конце концов, о феномене ядерной зимы экологи заговорили лишь через несколько десятков лет после Карибского ракетного кризиса.

Тем не менее возникает вопрос, почему они более глубоко не исследовали возможные последствия своего беспрецедентного экологического эксперимента – крупномасштабной термоядерной войны, – к которому велась подготовка? Или почему, спустя 30 с лишним лет после того, как ученые впервые заявили об опасности, и спустя 10 с лишним лет после того, как были устранена научная неопределенность их расчетов, наши планы продолжают предусматривать «возможности» взрыва сотен ядерных боеприпасов вблизи городов, хотя это неизбежно приведет к выбросу в стратосферу достаточного количества дыма и сажи, чтобы обречь на голодную смерть почти всех живущих на Земле, в том числе и нас самих?

Как бы то ни было, даже если бы я знал обо всем этом в 1961 г., моя реакция на диаграмму, увиденную тем весенним утром, вряд ли была другой. Более того, недвусмысленные расчеты Объединенного комитета начальников штабов говорили о том, что не только для уверенности, но и для реалистичной надежды на отказ на использование находящихся на боевом дежурстве частей обеих сторон места не было. Американцы выстроили эту машину, зная, что, если привести ее в действие, она уничтожит более полумиллиарда человек (и не раздумывая доложили об этом президенту). Такие люди без раздумья нажмут на кнопку по приказу президента или, как я уже говорил, кого-нибудь более низкого по рангу.

А сами президенты? Всего несколько месяцев назад Дуайт Эйзенхауэр тайно утвердил замысел этой машины всеобщего геноцида. Более того, он потребовал, по соображениям экономии, отказаться от разработки альтернативных планов войны с русскими. Эйзенхауэр подписал этот единый стратегический план, хотя, как говорят, и ужаснулся внутренне от мысли о его последствиях. А когда Объединенный комитет начальников штабов без промедления ответил на вопрос нового президента о количестве жертв нашей атаки, его члены явно считали, что Кеннеди не отправит их в отставку, не выгонит с позором и не прикажет ликвидировать машину уничтожения. (И они, как оказалось, были правы.)

Конечно, ни один из президентов реально не хотел отдавать когда-либо приказ об исполнении этих планов, и у их преемников вряд ли возникнет такое желание. Однако всем им следовало бы знать об опасности существования подобной системы. Им следовало бы поразмыслить и заранее понять, какое множество неподконтрольных им случайностей – аварийные ситуации, ложные тревоги, отсутствие связи, неправильная интерпретация действий Советов командирами нижнего уровня, несанкционированные действия, неразумные советские программы или реакция на американские угрозы, эскалация напряженности в результате волнений в Восточной Германии или в других странах Восточной Европы – может запустить эту машину в действие и заставить нанести упреждающий удар.

Эйзенхауэр решил принять эти риски и подвергнуть им все человечество и другие формы жизни. Кеннеди, а позднее Джонсон и Никсон, по моим сведениям, поступили так же. По всем признакам такие же катастрофические «основные варианты нанесения ударов»{72} предоставлялись президенту Картеру, Рейгану и Джорджу Бушу-старшему, т. е. до самого конца холодной войны. О характере предоставляемых вариантов в последующий период мало что известно, однако четыре сотни ракет Minuteman постоянно находятся в полной боевой готовности наряду примерно с таким же количеством ракет подводного базирования Trident. Того и другого даже по отдельности вполне хватит, чтобы привести к ядерной зиме.

Более того, в 1961 г. я сильно подозревал, что существующий потенциал нравственной и физической катастрофы – готовность нашего правительства истребить население целого полушария с помощью ядерных взрывов и радиоактивных осадков – был не только продуктом больного воображения американцев или чисто американским явлением. И это оказалось правдой. Через несколько лет после унижения во время Карибского ракетного кризиса и отстранения Хрущева русские задались целью скопировать наш разрушительный потенциал во всех деталях и превзойти его там, где возможно. К концу десятилетия они вполне преуспели в этом. С той поры существует две машины Судного дня, каждая из которых находится в высокой боевой готовности и может быть приведена в действие в результате ложной тревоги или под влиянием соблазна нанести упреждающий удар. Ситуация стала в два раза более опасной, чем была в начале 1960-х гг.

Спору нет, американцы, в особенности разработчики планов в ВВС США, были поначалу единственными на Земле, кто верил в то, что можно победить в войне путем бомбардировки гражданского населения, например в Японии. Однако ядерная эра открыла дьявольский соблазн – возможность сдерживания, нанесения поражения или наказания врага с помощью оружия, способного почти полностью уничтожить его гражданское население – перед многими странами. К весне 1961 г. четыре государства (потом их стало пять, а теперь уже девять) приобрели такую возможность за огромную плату. Такие же, как и в Америке, стратеги – и президенты – наверняка создали аналогичные планы ядерной бомбардировки городов.

Я лично знал многих американских разработчиков планов, хотя, судя по диаграмме потерь, и не так хорошо, как полагал. Они вовсе не были кровожадными в обычном смысле слова. Это были нормальные американцы, достойные и патриотичные. Уверен, что они ничем не отличались от русских, которые выполняли такую же работу, и точно не были хуже них или тех, кто занимал похожие должности в последующих администрациях в США и других ядерных держав.

Мне нравились многие знакомые разработчики планов и аналитики: не только физики из RAND, которые создавали бомбы, и экономисты, которые размышляли над стратегией (вроде меня), но и непосредственно занимавшиеся планами полковники, с которыми я консультировался в рабочее время и пил пиво по вечерам. То, с чем я столкнулся, было не просто проблемой Америки или проблемой сверхдержавы. Для противоборствующих государств в термоядерную эру это было проблемой выживания.

Через несколько лет после ухода из Белого дома{73} Макджордж Банди написал в журнале Foreign Affairs: «В реальном мире реальных политических лидеров – как здесь, так и в Советском Союзе – решение, которое приведет к сбрасыванию хотя бы одной водородной бомбы на один город в своей стране, должно рассматриваться как катастрофическая ошибка; 10 бомб на 10 городов – как беспрецедентная в истории человечества катастрофа; сотни бомб на сотню городов – как немыслимое дело».

В последний год холодной войны{74} Герберт Йорк[9] процитировал высказывание Банди на чтениях в Ливерморской национальной лаборатории Лоуренса (он был первым директором этой лаборатории). Именно там наряду с Лос-Аламосской лабораторией создавалось все американское ядерное оружие. Йорк задался вопросом, сколько ядерных боеголовок требуется для сдерживания врага, который достаточно рационален, чтобы его можно было сдержать. Соглашаясь с суждением Банди – а кто с ним может не согласиться? – он ответил на свой вопрос так: «Где-то на уровне 1, 10 или 100… ближе к 1, чем к 100».

В 1986 г. у США было 23 317 ядерных боеголовок, а у России – 40 159, в сумме 63 836{75}.

Глава 10

Берлин и ракетный разрыв

В начале июня 1961 г., всего через месяц после того, как Гилпатрик отправил Объединенному комитету начальников штабов предложенные мною изменения в военный план JCS-SAC, на горизонте неожиданно замаячила возможность реализации этого жуткого плана. На венском саммите 3–4 июня Хрущев предъявил Кеннеди ультиматум{76}, который он уже выставлял президенту Эйзенхауэру в 1958 г. (после запуска первого спутника), но пошел на попятную перед лицом неуступчивости Эйзенхауэра. Теперь он вновь предупредил, что полностью передаст восточным немцам контроль доступа в Берлин к концу текущего года в связи с подписанием мирного договора с Восточной Германией.

Это означало, что восточные немцы перекроют нам доступ в Берлин, если мы не согласимся на их условия, в том числе на досмотр грузов. В таком случае Германская Демократическая Республика фактически признавалась суверенным государством, а не марионеткой Советов, что было абсолютно неприемлемо для нашего ближайшего союзника Конрада Адерауэра – канцлера Федеративной Республики Германии, который претендовал на право эксклюзивно представлять немецкий народ.

Если американская военная автоколонна не подчинится требованиям Восточной Германии и при этом не повернет в Западную Германию, а попытается пробиться в Берлин, то она столкнется с вооруженным противодействием восточногерманских войск, которые тут же будут поддержаны советскими дивизиями. Такое столкновение даст повод для начала всеобщей войны, на случай которой у Соединенных Штатов был всего один план. Хрущев был уверен, что президент Кеннеди не допустит такого развития событий.

Угроза, связанная с Берлином, прозвучала в конце венской встречи после того, как Кеннеди сделал в разговоре с Хрущевым заявление, которое многие офицеры в Пентагоне сочли убийственно неприемлемым. Кеннеди сказал, что в целях продолжения дискуссии ядерные силы двух стран можно считать «равными». Хрущев с готовностью принял это признание, хотя и заметил, что его генералы считали Россию более сильной.

Весной 1961 г., как, впрочем, и до этого, ВВС США всеми силами старались представить такие оценки военной мощи России, которые подтверждали мнение Хрущева, а не Кеннеди. Так вот, открытое признание Кеннеди равенства стратегических сил США и России страшно обеспокоило военных (которые всегда говорили, что наши стратегические силы значительно слабее численно), поскольку такое «допущение» со всей очевидностью усиливало позицию Хрущева в переговорах. По их мнению, это демонстрировало одновременно наивность Кеннеди и слабость его характера. Как и военная машина США в целом, ВВС хотели, чтобы президент занимал жесткую линию в кризисах холодной войны вроде этого.

Вместе с тем они не могли рассказать президенту правду о том, что он неправильно представляет себе стратегический баланс и что мы на самом деле сильнее. Как ни крути, принципиальные решения о размерах американских ракетных сил, которые основывались на масштабах предполагаемой советской угрозы, пока что приняты не были. Фактически организованная ВВС утечка информации о советском превосходстве в количестве МБР помогла Кеннеди выиграть президентскую гонку на обещании устранить «ракетный разрыв». С точки зрения ВВС, даже намек на то, о чем разведка сухопутных сил и ВМС потихоньку докладывала уже не один год, – на то, что Советы на самом деле значительно уступают Соединенным Штатам по стратегическим возможностям и количеству боеголовок и что они, по всем признакам, не пытаются изменить сложившуюся ситуацию, – мог развеять представление о необходимости наращивания ракетных сил и, не исключено, привести к радикальному сокращению военных приготовлений, обещанных администрацией Кеннеди.

Эта дилемма становилась все более острой для ВВС по мере углубления кризиса в течение лета. В администрации бывший госсекретарь Дин Ачесон, выполнявший роль высокопоставленного консультанта во главе группы планирования действий по Берлину, настаивал на жестком отказе от каких-либо уступок и изменений нашего права на доступ в город. Ачесон подчеркивал желательность защиты этого права, применения военной силы при необходимости, первоначально без использования ядерного оружия. Одновременно он подчеркивал, что с учетом превосходства русских в обычных вооружениях доступ может быть гарантирован только в том случае, если у президента хватит решимости пригрозить использованием ядерного оружия. Такая угроза, однако, считал он, не будет достаточно правдоподобной, если президент реально не решится использовать его в тот момент, когда это потребуется.

Когда Кеннеди спросил летом Ачесона{77} в присутствии одного лишь Банди, в какой момент ему следует применить ядерное оружие, тот ответил, что президент должен сам заблаговременно и тщательно обдумать этот вопрос, что «он должен сам принять четкое заблаговременное решение о своих действиях и что ему не следует никому говорить о том, каким было это решение». По всей видимости, Ачесон опасался, что Кеннеди может отказаться от сдерживания Хрущева. Банди впоследствии говорил, что, по его мнению, ответ Ачесона на вопрос президента должен был выглядеть так: «Правильным окончательным решением может быть согласие на поражение и потерю Западного Берлина, если не останется иной альтернативы, кроме начала ядерной войны».

Я всецело был согласен с этим. Я, как и Ачесон, считал, что отстаивание нашей позиции по Берлину было чрезвычайно важным при возможности. Однако я никогда не верил в то, что ядерная война в Европе или еще где-либо будет оправданна в этой ситуации. Внутренне мне была отвратительна политика угроз, которые, на мой взгляд, ни в коем случае нельзя было выполнять. Наряду с несколькими коллегами по RAND, включая Гарри Роуэна и Мортона Халперина – молодого консультанта по вопросам контроля над вооружениями, я считал, что для Соединенных Штатов начало ограниченной или всеобщей ядерной войны означало бы катастрофу при любых обстоятельствах. Мы твердо придерживались этой позиции, несмотря на ее кардинальное расхождение с оборонной политикой и стратегией США в НАТО, стержнем которых была наша готовность осуществить угрозу и нанести первый ядерный удар в случае крупномасштабной атаки Советов с использованием обычных вооружений. Кроме того, у меня была особая причина верить, что Роберт Макнамара втайне согласен с нами.

В начале июля Ален Энтовен организовал для меня краткую встречу с Макнамарой за обедом, чтобы я мог обсудить свою работу над руководящими указаниями по планированию войны, которые он уже утвердил и отправил Объединенному комитету начальников штабов. Мы ели за его столом у него в кабинете. На встречу было отведено всего полчаса, но она продолжалась почти на час дольше. Я рассказал Макнамаре об ошеломляющих ответах, которые Объединенный комитет дал на вопросы, направленные ему от имени президента, в частности о предполагаемых последствиях нашего удара по советско-китайскому блоку для европейских союзников. Я вовсе не собирался демонстрировать свои крайне еретические взгляды на первое использование ядерного оружия, однако в середине нашего разговора министр сам обратился к этой теме.

В Европе не может быть такой вещи, как ограниченная ядерная война, заявил он. «Это будет тотальная война, тотальное уничтожение для европейцев!» Макнамара произнес эту фразу очень эмоционально, развеивая свою репутацию бесстрастного как компьютер эксперта. Помимо прочего, он считал абсурдным предположение о том, что «ограниченное использование» не выйдет за пределы Европы, что оно не спровоцирует быстро всеобщую ядерную войну между Соединенными Штатами и Советским Союзом с катастрофическими последствиями.

Я еще ни разу не встречал человека с более глубоким пониманием ситуации и более сильным стремлением изменить ее. Три десятилетия спустя Макнамара написал{78} в своих мемуарах «Вглядываясь в прошлое» (In Retrospect), что он втайне от других рекомендовал президенту Кеннеди, а потом президенту Джонсону не начинать ядерную войну ни при каких обстоятельствах. Мне он ничего такого не сказал, но это подразумевалось во всем, что он говорил за тем обедом. Как бы то ни было, все это прямо противоречило безумным «гарантиям» готовности США первыми применить ядерное оружие, которые Макнамара периодически давал представителям НАТО (включая речи, которые я готовил для него) на протяжении своего пребывания в должности министра обороны.

В конце обеда к нам присоединился Адам Ярмолински, помощник Макнамары. Когда мы вышли из кабинета Макнамары, Адам проводил меня в свою небольшую комнату по соседству и сказал, что никогда еще обед Макнамары не продолжался так долго. По словам Ярмолински, Макнамара ни с кем, кроме меня, не говорил так откровенно. Адам расписывал мне все это с тем, чтобы придать вес своим следующим словам: «Вы не должны рассказывать никому за пределами этого офиса о том, что министр Макнамара говорил вам».

Я полюбопытствовал, не реакции ли Конгресса и Объединенного комитета начальников штабов (можно было бы добавить сюда еще и НАТО) они опасаются. Ярмолински ответил: «Именно ее. Это может привести к отставке Макнамары». Я сказал, что понял. Однако это его не удовлетворило, и он конкретизировал свою просьбу. «Ни единой душе, – сказал он. – Я имею в виду никому, даже Гарри Роуэну». Теперь я действительно понял, о чем идет речь. Похоже Ярмолински знал, что Гарри был моим самым близким другом, коллегой, с которым я обычно делюсь самой чувствительной информацией, даже когда обещаю никому ничего не говорить. И я действительно не стал рассказывать никому, в том числе и Роуэну, о том, что услышал от Макнамары, хотя Гарри наверняка воспринял бы это с одобрением. Не удержавшись, я задал Адаму еще один вопрос: «Как вы полагаете, мнение президента Кеннеди по этим вопросам отличается от мнения министра?»

Адам поднял руку, плотно сжал большой и указательный пальцы и сказал: «Ни на йоту».

Я вышел из офиса министра обороны в уверенности, что в лице Роберта Макнамары я нашел человека, чьему мнению могу доверять. Он, на мой взгляд, правильно видел величайшие опасности в мире и обладал необходимой властью и решимостью, чтобы уменьшить их. Помимо прочего, он и его помощник были достаточно искушенными, чтобы понимать: если они хотят добиться чего-либо, им нужно держать свои планы в секрете.

* * *

25 июля 1961 г. президент Кеннеди сделал резкое заявление в связи с Берлинским кризисом, объявил о призыве резервистов, предупредил о реальной возможности развязывания ядерной войны и потребовал начать общенациональную программу строительства укрытий от радиоактивных осадков. Как считал Герман Кан, чтобы создать правдоподобную угрозу нанесения первого удара, нам нужно продемонстрировать с помощью строительства укрытий способность пережить ответный удар или как минимум уверенность в такой способности. Для этого необходимо действовать так, словно веришь (как верил Кан) в то, что укрытия помогут, и подтолкнуть людей к их строительству. Я собственными ушами слышал, как Макджордж Банди сказал тогда: «Мы будем делать это вовсе не по соображениям Германа Кана». Возможно, он имел в виду, что мы не занимаемся созданием угрозы нанесения первого удара или не собираемся пользоваться укрытиями; мы просто… А для чего еще, спрашивается, это можно делать? На мой взгляд, это меры предосторожности, которые могут помочь, если начнется ядерная война.

Однако в реальности у президента не было иных причин, кроме названных Каном, говорить о строительстве укрытий в тот момент. Если бы ядерная война началась именно тогда, ее причиной было бы исключительно наше стремление сохранить доступ в Берлин. Понятное дело, администрация Кеннеди прямо не говорила американскому народу о том, что риск ядерной войны связан с нанесением первого удара Соединенными Штатами.

Так или иначе, выступление президента спровоцировало лихорадку вокруг укрытий от радиоактивных осадков – и вал коммерческих предложений по их строительству в частных домах. Чарли Хитч, руководитель экономического департамента RAND и человек, который взял меня на работу, реально построил убежище у себя во дворе. (Если я не ошибаюсь, оно в конечном счете превратилось в винный погреб.) Точно так же поступил и Уиллард Либби из Комиссии по атомной энергии. Однако его убежище сгорело на следующий год, в разгар Карибского ракетного кризиса. Лео Сциллард в ответ на это заметил, что данное событие доказывает не только существование Бога, но и наличие у него чувства юмора. В журнале Life развернулась дискуссия об этической стороне оборудования индивидуального убежища пулеметом для отпугивания менее дальновидных соседей, которые не позаботились о строительстве собственного бункера. Некоторые католические и протестантские теологи пришли к выводу, что такая защита своей семьи не противоречит христианской морали.

Хрущев в ответ на жесткую позицию Кеннеди начал 31 августа строительство стены вокруг Восточного Берлина. Это положило конец оттоку квалифицированных работников и их семей из Восточной Германии в Западную, который был главной причиной желания советского режима изменить статус Западного Берлина. Однако Хрущев не отменил своего намерения передать до конца года контроль доступа в Берлин в руки восточных немцев, что, на наш взгляд, неизбежно должно было привести к войне.

* * *

В конце августа 1961 г. я побывал в штаб-квартире Стратегического авиационного командования в Омахе, чтобы узнать о реакции SAC на подготовленный мною с помощью полковника Лукмана проект телеграммы, которую Макнамара направил генералу Томасу Пауэру – главнокомандующему SAC. Телеграмма заставила Пауэра срочно искать пути адаптации текущих планов и операций к разработанным мною Руководящим указаниям для JCS, которые должны были вступить в силу до начала следующего года.

Я поговорил с полковником Дейвом Либманом, тогдашним начальником отдела военного планирования SAC, с которым мы были знакомы и взаимодействовали до этого, когда он наряду с Лукманом бывал в Управлении планирования ВВС. Либман сказал, что после первоначальных опасений мои руководящие указания получили положительную оценку. По его словам, в Омахе все, начиная с генерала Пауэра, считали, что «с этим можно работать». Это стало для меня приятной неожиданностью – до визита я не осмеливался даже надеяться на такое. (Оглядываясь назад, я понимаю, что подобное отношение Пауэра к указаниям должно было как минимум встревожить меня.)

В ходе разговора Либман заметил, что он и большинство его коллег в SAC крайне недовольны отсутствием решимости и жесткости у президента Кеннеди в берлинском вопросе. По его мнению, президент пасует перед перспективой ядерной войны, хотя по настоянию генерала Пауэра Объединенный комитет начальников штабов заверил его в том, что «даже в наихудшем из худших сценариев» при начале всеобщей войны из-за Берлина «упреждающий удар по Советскому Союзу не позволит потерям США превысить 10 млн человек».

Услышать слова «не позволит потерям превысить 10 млн человек»{79}, в качестве гарантии, от офицера SAC было легче, чем от большинства других людей, кроме Германа Кана, но все же меня поразила такая низкая оценка. Я сказал: «Десять миллионов? Это ведь население Нью-Йорка! Одна большая боеголовка, или пара, на Нью-Йорк или Лос-Анджелес – и все! Как мог Пауэр сказать, что потери будут такими низкими?»

«Ну, он так считает, и именно так JCS говорит президенту, – ответил Либман. – Они говорят президенту, что при переговорах с русскими у него есть гарантия выполнимости угроз в этих пределах даже в наихудшем из худших сценариев».

По всей видимости, они не учитывали потери западноевропейских союзников, хотя Советы имели в Европе сотни ракет среднего радиуса действия, помимо бомбардировщиков, количество которых было в действительности даже больше, чем мы предполагали. (Впоследствии выяснилось, что американское разведывательное сообщество преуменьшало советские ядерные силы, нацеленные на Европу и Англию, и преувеличивало советские возможности по нанесению удара по Соединенным Штатам. В частности, Советы располагали ракетами среднего радиуса действия, способные оставить от Западной Германии глубокую дымящуюся воронку и, таким образом, раз и навсегда решить проблему двух Германий.) Более того, Советы выпускали и имели на вооружении ракеты и бомбардировщики, которые доставали до всех наших зарубежных баз в Западной Европе, Северной Африке, Великобритании и Японии. Советские удары по этим целям, которые невозможно было предотвратить нашим упреждающим ударом, неизбежно привели бы к уничтожению населения всех этих регионов.

Более того, как Объединенный комитет начальников штабов проинформировал президента ранее, одни лишь радиоактивные осадки от нашего удара по советскому блоку убьют 100 млн человек в Западной Европе, а заодно еще сотню миллионов человек на территориях по соседству с Советским Союзом и Китаем. Однако в представлениях Объединенного комитета, президента настолько мало должны были волновать потери союзников и нейтральных стран, что он не счел нужным даже упоминать о них.

Судя по документам, они, пожалуй, были правы. Для американских стратегов тогда (да и впоследствии) исключение потерь в Европе, в Северной Африке и в Азии из расчетов было в порядке вещей. Я ни разу не слышал, чтобы президент или любой другой представитель гражданской власти поднимал этот вопрос когда-либо. В ретроспективе это кажется очень пугающим фактом.

Позднее во время разговора в кабинете Либмана мы коснулись последней оценки ракетного потенциала Советов, выпущенной ЦРУ в июне: там считали, что в середине 1961 г. у СССР было от 50 до 100 МБР{80}. Помощник начальника штаба ВВС по разведке не соглашался с этим – по его мнению, количество МБР составляло «как минимум» 120 и должно было увеличиться к середине 1962 г. до 300. Аналогичного взгляда придерживался и начальник разведслужбы Госдепартамента – 75–125 ракет в настоящее время, но «возможно» и 200, и 150–300 через год.

С этими оценками контрастировали «замечания» разведслужб сухопутных сил и ВМС, по данным которых Советы приняли на вооружение всего «несколько» ракет в период с середины 1960 г. по середину 1961 г. Впервые я увидел такие выпадающие из общего ряда данные (вместе с их обоснованием, занимавшим целую страницу) 7 июня, когда читал документ под названием «Национальная разведывательная оценка» в Пентагоне. По решению администрации Эйзенхауэра подрядные организации вроде RAND перестали получать этот документ с 1958 г. Впредь сотрудникам RAND показывали только разведданные ВВС по советским наступательным вооружениям. Мы знали, что они были выше оценок ЦРУ. Я уже не раз слышал о ереси сухопутных сил и ВМС в вопросе ракетного разрыва от офицеров ВВС, которые считали ее практически предательством. По их мнению, единственной причиной распространения сухопутными силами и ВМС таких сказок было желание сократить запрашиваемые ВВС бюджетные ассигнования на строительство ракет. Теперь же я воочию увидел на бумаге то, о чем говорили в ВВС.

Если не брать в расчет предположительно предвзятые оценки сухопутных сил и ВМС, то даже минимальные оценки разведывательного сообщества говорили о том, что количество советских МБР в июне было больше 40 стоявших тогда на вооружении США ракет Atlas и Titan – возможно, в два раза, а может быть, и в три, и даже в пять раз. Основное внимание уделялось прогнозированию момента, когда Советы будут или смогут иметь 300 ракет и более. По общему мнению, такой потенциал позволял накрыть только одними ракетами все базы SAC в Соединенных Штатах и за рубежом, а также наши неукрепленные стартовые позиции МБР. Генерал Томас Пауэр докладывал Конгрессу, что Советы могут получить такой критически опасный арсенал в 1960 г., как предсказывал Герман Кан. ЦРУ в июне поставило крайний срок достижения этой точки на середину 1963 г. Госдепартамент считал, что это произойдет в середине 1962 г., а ВВС утверждали, что в середине 1962 г. у Советов будет 300 ракет, в середине 1963 г. – 550, в 1965 г. – более 1000.

Именно последние оценки лежали в основе требований ВВС значительно увеличить их ударный потенциал. Перед Макнамарой встал вопрос о необходимом количестве МБР Minuteman, ракет на твердом топливе (т. е. с быстрым запуском) в укрепленных шахтах. В стенах Пентагона Макнамара даже заикнуться не мог о таком небольшом числе, как 1000 единиц, которое он считал целевым. Генерал Пауэр при поддержке Лемея запрашивал 10 000. Президенту Макнамара сказал{81}, что в действительности нам не нужно более четырех сотен ракет, однако тысяча – это наименьшее число, которое можно протащить через Конгресс.

Последним годом, когда ответ США на первый удар Советов полностью зависел от «незащищенных» авиационных баз и пусковых площадок, которые могли быть уничтожены двумя или тремя сотнями советских МБР, был 1962 г. После этого для гарантированного уничтожения большого числа укрепленных ракетных шахт, которые США вознамерились создать (не считая ракет Polaris на подводных лодках), потребовались бы уже тысячи советских МБР. Другими словами, 1962-й стал последним годом, когда Советы могли рассчитывать на достаточно высокий успех при нанесении обезоруживающего первого удара.

Вместе с тем, когда я поинтересовался у Либмана, почему оценки ВВС настолько превышают оценки ЦРУ, он назвал более конкретную причину. «Мы просто не верим им. Слишком многое указывает на то, что там [у Советов] намного больше ракет, – сказал он. – Знаешь, сколько, по мнению моего шефа [генерала Пауэра], у них ракет?»

Я молча ждал, какое число назовет Либман.

«Тысяча. Он не сомневается в том, что у них их тысяча. Уже сейчас».

Я помолчал немного, а потом спросил: «А у скольких ракет, по его мнению, известно точное место расположение?» Меня интересовало, сколько МБР можно обозначить в качестве цели для удара из той тысячи, которой, как считал Пауэр, располагали Советы.

«Примерно две сотни».

«Две сотни, – повторил я и, немного помедлив, продолжил. – Так, значит, порядка восьми сотен МБР, место расположение которых неизвестно, не могут быть целью?»

Либман кивнул.

Я сказал: «Ну и как это стыкуется с утверждением, что наши потери после первого американского удара не превысят 10 млн человек?»

Повисла долгая пауза. Либман прищурился и скривил лицо. Затем он произнес: «Это очень любопытный вопрос. Не думаю, чтобы кто-нибудь задавал его до тебя». Подумав немного, Либман добавил: «Думаю, кое-кому будет интересно услышать его».

Он проводил меня в подземные недра штаб-квартиры SAC и представил начальнику службы анализа и оценки разведывательного управления полковнику Джорджу Кигану-младшему. Либман описывал его, как «настоящего интеллектуала», а я слышал, что в Пентагоне его называли отцом ракетного разрыва. (Киган был одним из претендентов на это звание. В конце 1970-х гг. он был пылким сторонником «разрыва в пучковом оружии»{82}: гонки за создание «лучевого, пучкового оружия», в области которого Советы, по его словам, были впереди.)

Либман сказал Кигану, в компании с которым находились еще два полковника, о том, что я задал любопытный вопрос. Он попросил меня повторить его, и я сделал это. Но Киган не дал мне ответа, вместо этого он отреагировал точно так же, как и Либман. Он бесстрастно поглядел на меня и сказал: «Это любопытный вопрос. Хмм…»

Немного помолчав, я заметил: «Знаете, если вы хотите призвать президента занять твердую позицию в берлинском вопросе, то сообщение о том, что ему противостоит тысяча советских ракет, может оказать обратный эффект».

Киган резко выпрямился на стуле при этих словах, казалось, что он потрясен и не верит своим ушам. «Не хотите ли вы сказать, что мы должны занизить наши оценки?»

Киган уставился на меня, пытаясь отыскать намеки на иронию на моем лице, но ничего такого не нашел. Казалось, будто он совершенно не знал о славе аналитиков из ВВС (и особенно из SAC) как о специалистах по раздуванию оценок. Однако момент для шуточек на эту тему был явно неподходящим.

Я сказал: «Конечно нет. Ни в коем случае». (Занизить? Да у меня и мысли такой не было.)

«Однако… – я начало осторожно, – если бы вы указали диапазон неопределенности, это было бы лучше со всех точек зрения, чем выпячивать только верхнее значение диапазона».

Спустя некоторое время Либман проводил меня обратно.

* * *

В сентябре Том Шеллинг, мой бывший гарвардский наставник по теории переговоров, организовал военно-политическую игру-тренинг по ситуации в Берлине. Он уже проводил такие игры для Пентагона. На этот раз в ней участвовали высокопоставленные военные и гражданские должностные лица, как действующие, так и отошедшие от дел. Там, например, присутствовал генерал Максвелл Тейлор, который вскоре после этого стал председателем Объединенного комитета начальников штабов, а потом послом во Вьетнаме. В момент проведения игры он занимал пост военного советника Кеннеди в Белом доме.

По условиям игры действие происходило в командном пункте, где участники сидели за круглым столом и каждый из них получал условные телеграммы (распределяемые Шеллингом как руководителем мероприятия) из Германии, т. е. поток сообщений в режиме реального времени. В одной из них, как мне запомнилось, говорилось о том, что студенты Свободного университета в Берлине устроили демонстрацию против наших военных акций. (Всего год спустя мы с Уолтом Ростоу будем читать реальные телеграммы такого характера во время ракетного кризиса на Кубе; см. главу 12.)

В той игре 1961 г. рассматривались наши действия и возможная реакция Советов на них. В моей памяти сохранилось лишь общее впечатление – как всегда в таких играх, «команде синих», т. е. США, было довольно трудно решиться на применение ядерного оружия, хотя оно и лежало в основе нашего реального планирования. Угроза всеобщей катастрофы была настолько очевидной, что никто с нашей стороны не мог пойти на это легко и просто. На мой взгляд, причина крылась не в том, что это была «всего лишь игра». На тренингах, которые устраивал Шеллинг, участники полностью втягивались в действие, и в атмосфере витало реальное ощущение экстренности и напряженности.

Ну хорошо. Допустим, никто не хотел оказаться в числе чиновников, которые не остановятся перед началом ядерной войны. Однако из этого следовало, что наши текущие планы по сохранению доступа в Берлин во многом нереальны. Иначе говоря, они являлись блефом. Или должны были являться блефом: поскольку нежелание участников игры начинать ядерную войну – которую предусматривают наши планы, если Советы используют все свои силы в Восточной Германии для блокирования доступа, – выглядело здравым, намного более здравым, чем реализация этих планов. Однако существовал и другой, не менее вероятный, вариант, когда планы оборачивались не блефом по той причине, что некоторые американские части, которых там предостаточно, могли использовать ядерное оружие без приказа для собственной защиты или в отместку против желания командования вооруженных сил США и НАТО. На тактическом оружии не было предохранительных устройств (как и на стратегическом оружии в распоряжении SAC), которые помешали бы сделать это.

Я ясно помню, как после окончания игры мы вышли из здания вместе с Эйбом Чайесом, бывшим профессором права из Гарварда и тогдашним советником Госдепартамента по правовым вопросам, и он, обернувшись ко мне в сумерках, сказал: «Нам нужно убираться из Берлина».

Я посмотрел на него и ничего не ответил. Он продолжил: «Знаешь, наше положение там абсолютно уязвимое. Игра четко показала это. Мы не можем защитить эту территорию». В кругах, связанных с национальной безопасностью, это сочли бы величайшей ересью, которую только можно было представить. Я никогда не слышал ничего похожего ни до, ни после игры. Так или иначе, с точки зрения обычных видов вооружения вопроса не было: НАТО не могло защитить Берлин. Помимо того, что он находился в центре Восточной Германии и был окружен советскими частями, эти части считались лучшими в советской армии. Рядом с Берлином стояли 22 советские дивизии, в основном танковые, их было намного больше, чем мы могли перебросить туда. А если рассматривать ядерное столкновение на европейском театре военных действий, то и здесь Советы имели значительное преимущество в тактическом оружии. У нас не было возможности для эффективного военного противостояния.

Если у нас и был какой-то план реагирования на ввод хотя бы одной советской дивизии в Западный Берлин, то я никогда не слышал о нем. Когда дело доходило до такой чрезвычайной ситуации, то, на мой взгляд, никто не хотел даже думать о ней. Единственное, о чем мы задумывались, была возможность повторения того, что Советы сделали в 1948 г., – блокады города руками восточных немцев, однако на этот раз блокады не только на земле, но и в воздухе. Не допустить такого развития событий можно было лишь угрозой начала ядерной войны.

Конечно, мы предприняли ряд шагов в этом направлении. За чрезвычайное планирование в Пентагоне в ситуации с Берлинским кризисом отвечал Пол Нитце. Планы предполагали отправить небольшое американское подразделение (поначалу очень небольшое – всего пару взводов или экипажей) и попробовать прорвать блокаду. Если его остановят, мы должны были отправить батальон. Если и ему не удастся прорваться, мы могли отправить бригаду или полк. На этом, однако, предложения, которые я видел, заканчивались.

Здесь мы упираемся в эйзенхауэровское определение «всеобщей войны». В середине 1961 г. единственным планом, который имелся у Пентагона на случай крупного столкновения с советскими вооруженными силами, был оставшийся после Эйзенхауэра план ядерного удара по Советскому Союзу всеми силами и средствами. Розуэлл Гилпатрик говорил мне, что они с Макнамарой собираются в случае такого кризиса отказаться от старых планов и создать новые. Однако какой была ситуация на самом деле? Натовские планы просто не предусматривали – в силу характера альянса и существовавших реалий – наступательных операций на территории стран Варшавского договора.

Кеннеди и Макнамара со временем ввели в НАТО понятие «гибкого реагирования», которое начиналось с защиты с использованием обычных средств от крупномасштабного вторжения Советов в Западную Германию. Гибкое реагирование могло даже включать в себя «демонстрационные» ядерные удары (сбрасывание одного-двух ядерных боезарядов на тщательно выбранные цели) с целью предупреждения Советов и принуждения их к выводу войск. Макнамара подчеркнул во время нашего обеда в его кабинете, что он никогда не предлагал таких вещей. Как я уже говорил, много позже он признался, что фактически рекомендовал и Кеннеди, и Джонсону никогда, ни при каких обстоятельствах не применять первыми ядерное оружие. По его словам, они были согласны с ним. Таким образом, на самом деле это был блеф. Однако безрассудная «демонстрация» была, на мой взгляд, прямым путем к обмену полномасштабными ядерными ударами. Оставалось лишь надеяться, что наши союзники придерживаются такого же взгляда.

Именно поэтому я не мог ответить на высказывание Чайеса о невозможности защиты Западного Берлина, не выставив себя полным безумцем: таким же полным, как наши реальные стратеги. В конце концов, одна возможность удержаться в Западном Берлине (без достижения согласия с Советами и восточными немцами) все же существовала. Мы полагались на нее со времен первого ультиматума Хрущева в 1958 г. и делали это на протяжении жизни целого поколения. Это была угроза осуществить наши планы в отношении Берлина. Планы, которые мы угрожали осуществить, лучше всего охарактеризовал один из скептически настроенных пентагоновских коллег: «Мы посылаем все более крупные подразделения для проведения разведки боем. Если никому из них прорваться не удастся, то мы наносим предупредительный [ядерный] удар. Если это не дает результата, мы разносим на куски весь мир».

Вот что мы планировали. Чайес фактически говорил, что это плохой план, даже в смысле блефа. Он был недостаточно правдоподобным или надежным в качестве угрозы и катастрофическим в случае реализации. Держаться за Западный Берлин не имело смысла. Я не собирался спорить с этим. Вместе с тем я не был готов прямо сказать, что согласен с его словами, даже самому себе. Воспоминания о блокаде Берлина, когда мне было 17 лет, помноженные на впечатления от службы в Корпусе морской пехоты в 20-летнем возрасте и догматы холодной войны, слишком сильно держали меня.

В то же время мысль о воплощении в жизнь угроз, на которые мы полагались, была абсолютно ненавистна мне. Как это ни удивительно, но в августе 1961 г., на пике размахивания угрозами, мы по собственным официальным оценкам уступали Советскому Союзу в стратегических ядерных вооружениях. Я не мог поверить в то, что кто-то в Пентагоне или администрации был способен всерьез задуматься о нанесении первого удара перед лицом такой реальности.

Да, Энди Маршалл говорил мне за год до этого – без объяснений, – что «никакого ракетного разрыва не существует», и Макнамара говорил в феврале об отсутствии разрыва{83} во время брифинга для журналистов, предполагая, что те не будут давать ссылок на источник. Когда же его заявление оказалось в прессе, он подал прошение об отставке в связи с тем, что поставил в неловкое положение президента, который вел предвыборную кампанию под флагом устранения разрыва. Кеннеди оставил без внимания этот неуместный поступок. Макнамара, однако, мог ошибаться. (Его мнение сформировалось под влиянием Томаса Гейтса, предыдущего министра обороны из администрации Эйзенхауэра.)

Действительно, самые скромные оценки, если не брать в расчет предположительно искаженные данные сухопутных сил и ВМС, говорили об отсутствии значительного разрыва – 50 советских МБР против 40 наших, – однако по мнению большинства в разведывательном сообществе Советы имели преимущество в ракетах. На это указывала Национальная разведывательная оценка от 7 июня (всего через несколько дней после венского саммита).

* * *

В последнюю неделю сентября 1961 г. Ален Энтовен, теперь помощник министра обороны по системному анализу, и Гарри Роуэн, помощник министра обороны по вопросам международной безопасности, сообщили мне о новой Национальной разведывательной оценке. Это было нечто поразительное. В целом она подтверждала то, о чем аналитики сухопутных сил и ВМС твердили на протяжении двух лет в своих замечаниях к этим документам: что Советы имели «лишь небольшое количество» МБР. Реально замеченных ракет было всего четыре.

«Реально замеченных» – вот, что составляло большой секрет. Ни Ален, ни Гарри не сказали мне заранее, какая информация содержится в новом разведывательном отчете, однако всего через несколько дней из разговоров в Пентагоне я понял, о чем идет речь. Это была не просто «оценка», основанная на расчетах производственных мощностей, или на советских «ресурсах», или на туманных данных электронной разведки. Четыре ракеты реально были обнаружены и сфотографированы в Плесецке с помощью нашей наисекретнейшей в то время спутниковой разведывательной системы, созданной в рамках программы Corona. (Программа носила кодовое наименование Discoverer. Она пришла на смену разведывательным самолетам U-2, которые также были большим секретом до той поры, пока Советы не сбили один из этих самолетов над своей территорией и не взяли в плен его пилота Гэри Пауэрса в 1960 г.) После практически полного обследования возможных мест размещения ракет в Советском Союзе другие пусковые площадки, за исключением пары первых стартовых позиций на испытательном комплексе Тюратам, обнаружить не удалось.

Из-за того, что это были «достоверные» разведданные, основанные на реальных фотографиях, они относились к особо важной информации, т. е. имели гриф выше, чем «совершенно секретно». Для работы с ними требовался допуск уровня Keyhole (K), более высокий, чем допуск к совершенно секретной информации, который был у меня в то время. Существование более высоких допусков, чем допуск к совершенно секретным документам, в те годы было само по себе секретом наряду с характером информации, на которую они распространялись. Обладатели такого допуска не имели права даже намекать на известные им секреты кому-либо без этого допуска.

Наказанием за подобное нарушение режима секретности было немедленное, через считаные минуты после обнаружения проступка, исключение из компьютерного списка допущенных. Это означало исключение из рядов тех, кто мог участвовать в обсуждении вопросов национальной безопасности в правительстве, – тех, кто имел доступ к соответствующей информации и мог свободно делиться ею в кругу равных. Такая санкция очень эффективно обеспечивала защиту секретов. Утечек в прессу не было – публика не знала ни об уровнях допуска, ни о средствах разведки, ни о содержании информации. Нарушений дисциплины (как намеренных, так и случайных) даже при общении с коллегами без специального допуска просто не существовало, если не считать нескольких исключений.

Некоторые из этих исключений были связаны со мной. Разговаривая как-то вечером в кафетерии Пентагона с полковником Эрни Крэггом, я спросил его о чем-то связанном с базой новых оценок количества ракет. Он начал было отвечать, но вдруг замолчал, посмотрел на меня и сказал: «У тебя допуск T и K?»

Когда я сказал «нет», Крэгг прикусил язык, очевидно, поняв, что уже выложил мне больше, чем нужно.

Вопрос Крэгга был нарушением номер один. Как я узнал позднее, когда получил эти допуски, он в случае сомнений в отношении права собеседника на получение соответствующей информации не должен был называть кодовые буквы и раскрывать факт существования таких допусков. Если он действительно хотел обсудить эти вопросы, ему следовало под каким-нибудь предлогом отойти, набрать на внутреннем телефоне Пентагона специальный номер, идентифицировать себя по персональному коду и спросить офицера на другом конце линии: «Какой допуск у Дэниела Эллсберга, T или K?» Получив отрицательный ответ, он должен был вернуться и сменить тему разговора.

В случае положительного ответа он по возвращении должен был сказать мне, что навел справки, и предложить мне сделать то же самое в отношении себя. Для действующего полковника Управления планирования ВВС, которого я знал лично, это, возможно, было необязательно. Однако теоретически он мог взять меня на пушку, услышав кодовые буквы «T» и «K» или узнав их значение, и втравить в обсуждение темы, к которой не имел допуска.

Такая возможность была основанием для подобной формалистики и причиной, по которой в общественном месте допускалось упоминание только первых букв кодовых слов «Talent» (для фотосъемки с разведывательных самолетов U-2) и «Keyhole» (для программы спутниковой разведки). Несмотря на громоздкость такой процедуры с двумя телефонными звонками, я пользовался ею не раз в последующие годы, прежде чем пускаться в разговоры с кем-либо, чей допуск был мне неизвестен. Подобные процедуры и угроза потерять при их несоблюдении допуск, право на работу и возможность продвижения по службе позволяли долгое время держать огромный объем информации, связанной с принятием решений на правительственном уровне, в секрете от публики и Конгресса, не говоря уже об иностранцах и врагах. Они гарантировали отсутствие утечек на протяжении десятилетий и поколений, даже когда информацией владели сотни или тысячи людей, имевших допуск.

Расхожее мнение о том, что «все утекает; все в конечном итоге попадает на страницы New York Times», абсолютно не соответствует действительности, и в первую очередь это касается особо важной информации. Это всего лишь прикрытие, придуманное для маскировки и поддержания эффективности системы секретности в целом. (Эдвард Сноуден был первым, кто раскрыл большой объем особо важной информации, включая совершенно антиконституционную и преступную слежку за американскими и другими гражданами по всему миру даже без достаточных оснований для подозрения. Тысячи сотрудников АНБ на протяжении десятилетия прекрасно знали о массовой слежке и о ее преступности, и ни один из них не проговорился. Сноуден находится в изгнании и будет изгоем, скорее всего, до конца своей жизни.)

По иронии судьбы второе нарушение совершил мой крайне немногословный коллега, от которого вряд ли можно было ожидать такого. В RAND он имел репутацию человека, имевшего «все мыслимые допуски». После промаха Крэгга я спросил у него, что означают буквы «T» и «K», и он фактически рассказал мне об этом.

В ретроспективе невозможно понять, почему он поступил так, – это было не только против правил, которые практически никогда не нарушались, но и совершенно нехарактерно для него. Помимо прочего он сказал, что мне нужно получить эти допуски, а также допуск SI (Special Intelligence – условное обозначение для данных радиоэлектронной разведки, включающих в себя результаты перехвата радиосообщений и других электронных сигналов). Три допуска вместе составляли один, который назывался «допуском ко всем источникам», т. е. к результатам радиоэлектронной и других видов разведки.

Лишь об обладателях допусков SI, T и K, помимо допуска к совершенно секретным документам, говорили, что они имеют все возможные допуски. Однако это была очередная «легенда». На самом деле существовало множество допусков еще более высокого уровня.

Программы особого доступа, требующие так называемого «оперативного» допуска, – например, процесс реального управления и принятия решений в отношении использования U-2 и его преемников, семейства разведывательных спутников или тайных операций – так и остаются закрытыми для тех, кто имеет «только» допуск ко всем источникам. Лично у меня был с десяток подобных допусков, когда я работал специальным консультантом помощника министра обороны в 1964–1965 гг. Так, допуск «Ideal» (I) давал право на доступ к информации об операциях в рамках программы U-2, о процессе принятия решений по ней и о приоритетах. О существовании этого допуска и о предоставляемых им полномочиях не должны были знать обладатели допуска «Talent», которые работали с фотоснимками, полученными с U-2.

Окончательное мнение о том, насколько можно доверять новой оценке советской ракетной мощи, сложилось у меня после рассказа Гарри Роуэна (у которого, как и у Алена Энтовена, теперь был не только допуск ко всем источникам информации, но и другие допуски) о разговоре, который состоялся в кабинете Карла Кайзена в Белом доме при участии Алена и ряда представителей ЦРУ. Они пустили по кругу подлинные фотографии с одного из спутников программы Corona, где красовались четыре советские МБР и было видно, что в других предполагаемых местах размещения ракет нет. Один из них, по словам Гарри, пошутил: «Эти снимки обошлись нам в миллиард долларов». Кто-то ответил ему: «Они стоят этого».

Слова Гарри о том, что теперь у нас есть снимки всех подозрительных мест и одного, где действительно размещены ракеты, были третьим нарушением. К этому секрету у меня не было допуска. Такое нарушение стояло в одном ряду с вопросом Крэгга о допусках T и K и объяснением моего друга смысла этих букв. Та версия новой Национальной разведывательной оценки, которую я видел, имела гриф «Совершенно секретно». В ней не было ни малейшего намека на то, что за новые свидетельства позволили сделать достоверное заявление о ракетной мощи Советов. Мои коллеги в Санта-Монике не видели новой Национальной разведывательной оценки. Даже если бы они прочитали ее, то, не зная, на чем она основана, не смогли бы сказать, можно ли ей верить. Я теперь знал.

Я расписываю все это с тем, чтобы подчеркнуть надежность новой оценки – фантастической, совершенно невероятной для любого, кто полагался на данные ВВС или даже ЦРУ (т. е. на любые оценки кроме тех, что давали сухопутные силы и ВМС). Она опиралась на знание такой информации, о существовании которой большинство имевших отношение к национальной безопасности в правительстве и за его пределами даже не подозревали. С учетом внутренних утечек – «несанкционированного разглашения» – я был полностью уверен в ней, даже несмотря на то, что она перечеркивала мои фундаментальные представления и результаты работы на протяжении нескольких последних лет.

Дело было не просто в цифрах, хотя они и лишали смысла практически все секретные исследования, с которыми я соприкасался и в которых участвовал. Поскольку считалось бесспорным, что у Советов была реальная возможность произвести и разместить много, значительно больше ракет за три года после первого испытания МБР, вставал вопрос о справедливости фундаментального предположения о том, что они намереваются завоевать мир подобно Гитлеру.

Как объяснил начальник Разведуправления ВВС в своем заявлении о несогласии с низкими цифрами июньской оценки, стремление к глобальному доминированию просто обязано толкать Советы к скорейшему обретению способности нанести обезоруживающий удар по главному препятствию на этом пути – Соединенным Штатам и их стратегическим силам. Его представление об устремлениях Советов, насколько мне было известно, разделяли многие мои коллеги по RAND и все, с кем я сталкивался в Пентагоне:

По мнению помощника начальника штаба ВВС по разведке, нацеленность Советов на достижение глобального доминирования{84} вполне достаточна для признания того факта, что полностью устранить США как главное препятствие на пути к этой цели невозможно без явного превосходства в военном потенциале.

Если бы их намерение было именно таким, то они наверняка сделали бы все возможное, чтобы добиться военного превосходства до 1963 г. Период 1959–1962 гг. был единственным окном, когда они могли создать необходимый ракетный потенциал с целью шантажа или реального нанесения удара. После этого наши программы предусматривали размещение все большего числа ракет Atlas и Minuteman в укрепленных шахтах и наращивание количества ракет Polaris на подводных лодках. Это навсегда ликвидировало даже умеренную уверенность в возможности обезоружить нас и избежать катастрофических потерь от ответного удара.

Четыре ракеты в 1960–1961 гг. были с точки зрения реализации такой цели стратегически эквивалентны нулю. Они могли уничтожить Вашингтон и штаб-квартиру SAC, но не способность SAC нанести ответный удар. Советы могли стереть с лица земли один-два города, решившись на первый удар. Но это было равносильно самоубийству – ракет для второго удара по континентальной части Соединенных Штатов не существовало.

Четыре советские ракеты, находящиеся в боевой готовности, располагались на одной наземной пусковой площадке. Это были легкоуязвимые жидкостные ракеты с очень летучим топливом, на заправку которым требовались часы. Всего одна американская ракета, упавшая в нескольких километрах, должна была практически гарантированно уничтожить всю советскую ракетную мощь. В 1961 г., в самый разгар Берлинского кризиса, Советы, с точки зрения ракет с высокой живучестью, вообще не имели средств для устрашения Соединенных Штатов.

Хрущев однозначно блефовал, когда говорил о своих темпах производства ракет. По его словам, их штамповали «как сосиски». Это было похоже на правду в отношении ракет среднего радиуса действия, которые доставали до Европы и наших зарубежных баз. Однако в том, что касалось МБР, он со всей очевидностью обманывал нас. Более того, Хрущев, похоже, сознательно отказывался от ускоренного создания потенциала первого удара в тот единственный короткий период, когда это было возможно.

Наши предположения о его целях и понимании условий, необходимых для их осуществления, оказались под большим вопросом. Или по крайней мере должны были вызвать вопросы.

Первое, что мне захотелось сделать, это как можно скорее сообщить коллегам из RAND о таком неожиданном повороте дел, хотя они официально и не имели права знакомиться с новой оценкой. Я вернулся в Санта-Монику и запланировал провести нечто необычное для RAND – совершенно секретный брифинг. Практически все работы в RAND, за исключением ключевых отчетов, имели гриф «секретно». Хотя у каждого в нашем здании, включая секретарей и обслуживающий персонал, был допуск к совершенно секретной информации, многим он никогда не требовался.

К правилам соблюдения режима секретности в RAND относились очень серьезно, чего нельзя было сказать об офисах в Вашингтоне, где я часто бывал. Большинство документов с грифом «совершенно секретно» там свободно циркулировали по кабинетам (иногда их просто переносили в портфеле из Пентагона в Госдепартамент или в Белый дом). На совершенно секретные брифинги в RAND можно было попасть только по приглашению, их проводили в специальном помещении с охраной у дверей, а внутрь пропускали по списку у дежурного. В Вашингтоне я ни разу не видел такого.

«Брифинги» были основной формой устного информирования коллег по RAND или представителей ВВС о проводимых исследованиях и их результатах. Они почти всегда сопровождались демонстрацией графиков на стендах или слайдов с диаграммами и тезисами. Я неоднократно проводил брифинги в RAND, но никогда не использовал графики. Это было не в моем стиле. Не любил я и доски, привычные для кабинетов, – вертикальная поверхность мешала мне сосредоточиться.

В этот раз, однако, после того, как все зарегистрировались и расселись, я начал так: «Герман [Кан] говорит, что наглядная информация никогда не помешает, поэтому я кое-что подготовил для вас». Плакаты висели на стенде. На каждом из них я сделал пометку «Совершенно секретно».

На первом плакате значилось: «Да, Вирджиния, ракетный разрыв существует»[10].

Я перешел ко второму: «Он составляет в настоящее время 10 к 1».

Затем к третьему: «В нашу пользу».

Никакой реакции. А ведь в большом конференц-зале нашего здания собралось почти 50 человек – руководители отделов, топ-менеджеры, ключевые исследователи. Они выглядели озадаченными и ждали продолжения. Я пояснил: в соответствии с последней разведывательной оценкой Советы имеют всего четыре МБР – жидкостные ракеты на незащищенных позициях в одном месте, в Плесецке. На тот момент мы располагали 40 МБР Atlas и Titan. И это не считая баллистических ракет среднего радиуса действия, которые могли достать до территории Советского Союза (в течение года их число должно было достичь 120), и ракет Polaris на подводных лодках, количество которых должно было приблизиться к 60 в течение года. Таким образом, если брать только МБР, то их соотношение составляло 10 к 1 в нашу пользу.

Результат оживленной дискуссии, которая последовала за этим, был потрясающим – мне никто не поверил. Никто. Главный вопрос звучал так: «Откуда это известно?» Я не мог рассказать об этом. Мои коллеги с большим запозданием, только в прошлом году, узнали о программе U-2, да и то лишь потому, что Советы сбили Гэри Пауэрса. До этого события те несколько сотрудников RAND, которые имели допуск «Talent», неукоснительно следовали правилам и держали язык за зубами.

Допуск «Keyhole» имели порядка пяти инженеров RAND (как я узнал позднее, когда сам получил этот допуск). Все они очень критически относились к большинству национальных программ технической разведки сначала с использованием самолетов, потом неуправляемых аэростатов, U-2 и, наконец, спутников. Эти инженеры, даже если бы ничего не знали о последних результатах – говоривших о том, что новейший спутник Corona сфотографировал все возможные места размещения ракет в Советском Союзе, – сразу бы поняли, на чем основана новая оценка. Но если кто из них и находился в тот день среди слушателей, то он ничем себя не выдал.

«С какой стати ЦРУ считает, что мы должны верить этому?» – на этот вопрос я сам, по идее, не должен был знать ответа. Мне следовало молчать, иначе я мог лишиться шанса получить необходимые допуски (ближе к концу года я все же стал их обладателем). Как минимум один из присутствовавших, Амрон Кац, эксперт по технической разведке, знал о программе U-2 и о том, что эти самолеты-разведчики не обнаружили ни одной МБР. Однако он написал целый ряд справок RAND о том, что Советы могут противодействовать технической разведке, используя маскировку, скрытность и отвлекающие действия. Кац не был склонен верить в результаты разведки без тщательного анализа всех деталей (даже несмотря на то, что он, как оказалось позже, играл важную роль в программе Corona). Остальные с тревогой ждали, что Советы осуществят свою угрозу и нанесут удар, задействовав свои бомбардировщики и большое количество ракет.

Пожалуй, мало кто всерьез воспринимал официально доступные RAND прогнозы ВВС, в соответствии с которыми в ближайшем будущем у Советов будут сотни, если не тысячи ракет. Однако более умеренные оценки ЦРУ большинство считало слишком низкими. (Пресловутые «оценки» сухопутных сил и ВМС вызывали презрение.) Все мы видели в прессе утверждение Макнамары об «отсутствии ракетного разрыва», но вряд ли кто в RAND обратил на него внимание. Оно от силы означало, что у Советов ненамного больше МБР, чем у нас (в 1961 г. мы располагали 40 МБР). Этого в сочетании с бомбардировщиками и ракетами на подводных лодках было по нашим расчетам достаточно, чтобы парализовать действия SAC.

Только те, кто видел национальные разведывательные оценки в Вашингтоне (а таких было раз, два и обчелся, поскольку разведывательные оценки больше не поступали в RAND), могли знать об официальных замечаниях сухопутных сил и ВМС, предсказывавших наличие у Советов «лишь небольшого количества» МБР в 1959, 1960 и 1961 гг. Если они и видели эти замечания, то наверняка реагировали на них точно так же, как и мои коллеги из ВВС и Пентагона, которые считали, что армия и ВМС, проталкивая свои узкие интересы, дошли почти до предательства.

В RAND работали два ведущих советолога – Арнольд Горелик (возглавивший позднее департамент советских оценок в ЦРУ) и Майрон Раш. (Раш снискал славу тем, что практически единолично предсказал приход Хрущева к власти на основе изучения расположения кремлевских руководителей на фотографиях во время парадов на Красной площади и других официальных мероприятий. Эта эзотерическая форма разведывательного анализа дала начало термину «кремлинолог».) В 1959 г. они совместно подготовили совершенно секретный меморандум – как я уже говорил, в RAND подобное случалось очень редко – с предупреждением о том, что Советы, по всей видимости, осуществляют сверхсрочную программу создания МБР, которая должна обеспечить им возможность нанесения первого удара уже в текущем году. В основе такого заключения лежал тщательный анализ всех заявлений Хрущева по этому вопросу. Исследователи исходили из того, что большевики не блефуют. С учетом такого предположения, на их взгляд, из упоминания Хрущевым ракет и сосисок следовало, что Советы уже обладают такой возможностью и просто заявляют о ней вслух.

Они ошибались. Хрущев блефовал. Именно об этом говорила новая оценка. Она была правильной, как Горелик и Раш признали вскоре сами{85} в совершенно секретном отчете. Так или иначе, многие в RAND верили в их предыдущий меморандум, и мой брифинг явно не мог изменить это мнение.

Намного серьезнее было то, что новая оценка противоречила и фактически перечеркивала ключевые исследования RAND по уязвимости SAC, выполненные после 1956 г. Эти исследования прямо исходили из такой советской ракетной мощи, которая могла сыграть решающую роль в сочетании с авиационными ударами. После того, как термин «ракетный разрыв» вошел в широкое употребление в 1957 г., Альберт Уолстеттер признал его устаревшим. Он подчеркивал, что этот термин предполагал возможность нанесения хорошо продуманных авиационных ударов и ударов с подводных лодок в сочетании с использованием ракет наземного базирования, а ранее даже без такого сочетания. Теперь же Уолстеттер отдавал предпочтение термину «разрыв в средствах устрашения». Однако разрыва в средствах устрашения также не существовало. И никогда не было.

Для такого признания нужно было согласиться с тем, что RAND одержимо занималась неверно выбранными проблемами в сфере национальной безопасности. Подобное признание дается нелегко большинству людей в организации. RAND требовались месяцы, если не годы, чтобы смириться с этим. Мне казалось даже, что корпорации уже не восстановить прежнего престижа и чувства миссии. Тем не менее ее здание и бюджет становились лишь больше. Какое-то время большинство моих бывших коллег все так же уделяли основное внимание уязвимости SAC, почти как раньше, и продолжали сомневаться в достоверности новой оценки.

Не торопились принимать новые цифры и в ВВС, особенно в SAC, хотя они, как ни крути, поддерживали идею SAC и Объединенного комитета начальников штабов о желательности жесткой позиции США в Берлинском кризисе. RAND и ВВС ожидали, что Советы обязательно будут наращивать свои ракетные силы. И такое наращивание действительно началось в 1963–1964 гг. (после того, как на смену Хрущеву пришел Брежнев), но оно уже не могло обеспечить Советам стратегического преимущества, которое можно было бы получить в 1958–1962 гг.

Тем временем Берлинский кризис продолжал углубляться. Попытка президента мобилизовать общественное мнение в свою поддержку перед лицом серьезной угрозы развязывания ядерной войны обернулась против него. Его решение развернуть широкомасштабную программу строительства индивидуальных укрытий от радиоактивных осадков оказалось ошибкой и привело лишь к ожесточенной полемике. Русские продолжали твердо настаивать на подписании мирного договора и на передаче контроля над доступом в Берлин восточным немцам.

На пути в Вашингтон в конце сентября после неудавшейся попытки переориентировать RAND я не мог отделаться от мысли о берлинской игре и выводе Эйба Чайеса. Меня занимала одна проблема: как использовать эту новую оценку для изменения наших перспектив в Берлине?

Западный Берлин находился в глубине территории, контролируемой Советами. Началось возведение Берлинской стены. Кеннеди принял этот факт молча (даже с облегчением). С точки зрения Хрущева, она устраняла неотложную проблему: массовое бегство жителей Восточной Германии на запад через Берлин. Стена также была приемлемым решением его долгосрочной проблемы стабилизации режима в Восточной Германии и, таким образом, укрепления позиции Советов в Восточной Европе. Однако этот факт был не таким очевидным для Хрущева и еще менее очевидным для Запада. Ультимативное заявление Хрущева о передаче контроля доступа в руки восточных немцев к концу года никто не отменял, как и его предостережения относительно попыток обеспечить доступ с помощью силы.

Неожиданно выяснилось, что обе эти угрозы опирались на грандиозный, многолетний блеф относительно стратегического «паритета» Советского Союза и Соединенных Штатов. Не так давно раскрытые документы из советских архивов показывают, что на этот раз Хрущев обманывал своих собственных союзников по Варшавскому договору{86} (помимо наших союзников по НАТО), убеждая их в контроле над кризисом и отсутствии рисков в очевидно провокационной советской дипломатии.

Так почему бы не уведомить Хрущева, частным образом, о том, что его блеф раскрыт и что ему следует отказаться от ультиматума и угроз? Примерно в таком ключе я и набросал проект предложений.

Глава 11

История двух выступлений

Призрак «ракетного разрыва» долгие годы преследовал моих коллег из RAND и Министерства обороны. Осознание его иллюзорности позволило по-новому смотреть на все. Оно вполне могло привести к полной переоценке наших планов массированного наращивания стратегических арсеналов и таким образом предотвратить катастрофическую гонку вооружений. Однако ничего такого не случилось. Я не знаю никого, кто хотя бы на мгновение задумался об этом. Вместе с тем в краткосрочной перспективе это открывало другие возможности, в частности в сфере решения проблемы Берлина.

Моя первая мысль была о том, что президент Кеннеди должен как-то сообщить о новом понимании ситуации напрямую премьеру Хрущеву. Он мог бы сделать это по своим частным секретным каналам, чтобы минимизировать унижение Хрущева и не отбить у него охоту идти на попятную. Я написал две аналитические справки, предназначенные главным образом для Кеннеди. Чтобы они попали к нему, я передал их Карлу Кайзену, который занимался с Макджорджем Банди ядерными вопросами и с которым я уже контактировал весной по проблеме делегирования полномочий.

В одной из справок, переданных ему 9 октября{87}, содержался набор тезисов, которые, на мой взгляд, следовало использовать в разговоре с Хрущевым или его представителем. Другая справка, так называемое «Предложение по просвещению Хрущева», объясняла президенту смысл тезисов и цель послания Хрущеву.

Идея заключалась в ясном информировании Хрущева о том, что нам точно известно, чем он располагает. Я предлагал сообщить ему не только число ракет – четыре МБР, – но и точные координаты базы в Плесецке. Для полноты мы могли бы включить и координаты полигона Тюратам, где у Советов находилась пара экспериментальных ракет. Подразумеваемая идея послания выглядела так: «Вам пора прекратить нести всю эту чушь насчет “паритета” и “превосходства”. Мы знаем, что у вас есть и где это находится. У вас почти ничего нет, а то, что имеется, слабо защищено. Поэтому хватит твердить о том, что вы можете что-то устроить в Берлине. И вам, и нам прекрасно известно, что у вас нет возможностей для этого». Это были, конечно, не слова, а смысл того, что я хотел передать.

Кайзен прочитал справки и предложил мне обсудить их. Он собирался ехать на какую-то встречу в Вашингтоне и попросил меня прокатиться вместе с ним в автомобиле. Он сказал: «Слушай, Дэн. Ты должен понимать, как происходит обмен информацией здесь. Кеннеди никогда… он не говорит так». Было неясно, осуждает ли он стиль президента или соглашается с ним. Кайзен просто повторил: «Это немыслимо. Кеннеди не будет говорить так с Хрущевым».

На мой взгляд, все-таки было очень важно передать Советам каким-то образом, что им не стоит вести себя в этом вопросе так, словно мы верим в их превосходство или хотя бы в равенство. «Мы знаем, что эти претензии не соответствуют действительности, поэтому не упорствуйте в угрозах, которые вы не в состоянии выполнить». Это было минимальное послание, которое мне хотелось бы донести до Хрущева. «Угрозы, подобные этим, создают реальные риски, и ситуация может выйти из-под контроля». Однако, как следовало из слов Кайзена, Кеннеди не мог сказать такое напрямую Хрущеву – ни при встрече с глазу на глаз с его представителем, ни в личном послании.

Через день или два после этого я вновь оказался в Пентагоне, в кабинете Адама Ярмолински – помощника министра обороны. Я по-прежнему был консультантом RAND, получавшим зарплату от RAND по бессрочному контракту с ВВС, но проводил более половины времени в Вашингтоне, занимаясь документами и административной работой в Пентагоне и Госдепартаменте. Адам сказал, что готовит проект выступления Кеннеди в военной академии. Белый дом поручил подготовку проектов ряду агентств, и Ярмолински работал над версией, которую должны были отправить от имени Макнамары. Он предложил мне взглянуть на проект и добавить в него все, что я сочту нужным. Таким образом, у меня появилась еще одна возможность добиться, чтобы президент изложил мои соображения – на этот раз публично.

Я просто адаптировал положения своих справок к характеру публичного выступления таким образом, чтобы они не выглядели обращением лично к Хрущеву. Я написал текст от руки на листках из блокнота и отдал Адаму, а тот включил его полностью в свой проект для Макнамары. Некоторое время спустя он сказал мне: «Макнамара остался доволен. Он отправил это в Белый дом».

Через несколько дней я прочитал текст выступления Кеннеди, который подтвердил все, что говорил Кайзен о примиренческом стиле президента. Он не использовал ничего из того, что я написал. В результате я перестал смотреть на Кеннеди как на возможного проводника своего послания.

Однако потом я заглянул к своему другу Тимоти Стэнли – специальному помощнику в офисе Пола Нитце, где я проводил львиную долю своего времени, находясь в Вашингтоне. С Нитце я работал над военными планами ранее в этом году, именно он занимался проверкой моей справки о десантном корабле в Ивакуни. Стэнли располагался в крошечной комнатенке прямо напротив входа в кабинет помощника министра обороны. (Три года спустя я сам оказался в этой комнатенке, когда стал специальным помощником Джона Макнотона, преемника Нитце.) Стэнли в разговоре обмолвился, что готовит текст выступления для Розуэлла Гилпатрика.

Я отдал Тиму свои исходные рукописные заметки и сказал: «Слушай, я написал это для Кеннеди, но он не воспользовался ими. Если хочешь, то можешь включить их в свой текст». Он прочитал мои материалы. Они, конечно, не тянули на цельное выступление, это были лишь тезисы на нескольких страницах, включая следующее заявление: «Наши силы размещены и защищены так, что внезапным ударом нас невозможно обезоружить». Увидев это, Тим посмотрел на меня и прочитал следующий абзац вслух:

Разрушающая мощь, которую Соединенные Штаты способны сохранить даже после неожиданного нападения Советов, не меньше, а скорее больше мощи всех средств, доступных неприятелю для нанесения первого удара. Иными словами, мы обладаем возможностью нанесения второго удара не меньшего по масштабам, чем первый советский удар. Иначе говоря, можно не сомневаться в том, что Советы не решатся на развязывание крупного ядерного конфликта.

Он спросил с удивлением: «Это правда?» Я ответил: «Поверь мне, Тим, это правда. Именно так оно и есть». Сделать расчет было несложно, учитывая то, что я узнал о советском арсенале. Четыре МБР! Чуть более полутора сотен стратегических бомбардировщиков!

Хотя в новой разведывательной оценке не было сравнений американских и советских стратегических сил до или после нанесения удара с той или другой стороны, я не сомневался в правильности своей «чистой оценки» «обмена ядерными ударами» (по терминологии Пентагона). В нее, однако, было трудно поверить тому, кто на протяжении многих лет слышал о ракетном разрыве или читал секретные отчеты RAND об уязвимости наших стратегических сил. Я был уверен в том, что она выдержит все бюрократические проверки текста выступления.

Вопрос был в том, дадут ли Гилпатрику сказать это (т. е. сделать такое откровение), если учесть, что администрация до сих пор воздерживалась от признаний. Тиму не давали поручений делать подобные откровения, и проект, который он показал мне, был обычным для Пентагона набором клише, включаемых чиновниками Министерства обороны практически в каждую речь. Там говорилось об укреплении нашей обороноспособности, о том, насколько мы должны увеличить резервы и наступательные силы, ну и кое-что о Берлине. Добавив в текст почти все мои пункты, Тим полностью изменил тональность и характер проекта. Некоторые из моих пассажей не слишком подходили к его теме, но этот вписывался очень хорошо:

Наша уверенность в способности сдержать устремления коммунистов и не поддаться на шантаж с их стороны опирается на трезвую сравнительную оценку военного потенциала обеих сторон. Мы считаем, что советское руководство смотрит на вещи не менее реалистично, хотя это и не всегда очевидно, если судить по его экстравагантным выходкам. Хотя Советы используют жесткий режим секретности как одно из средств в противостоянии с нами, их железный занавес не настолько непроницаем, чтобы мы принимали за чистую монету хвастливые заявления Кремля.

Эта страна вроде бы обладает такой ядерной мощью для ответного удара, что любое недружественное действие, которое заставит использовать эту мощь, обернется самоубийством для решившегося на подобное действие.

Идея была такой. Я хотел донести следующее послание для тех, кто знает что к чему в Кремле и НАТО: «Нам известно, что они блефуют!» А американская и европейская публика должна была услышать: «Мы остаемся в Берлине, и никакой войны не будет». Я думал о послании как о разоблачении блефа Хрущева и ради этого даже обкатал формулировку дома:

Угрозу Советов нанести ракетный удар по свободному миру – нацеленную в первую очередь против европейских членов НАТО – следует оценивать против неопровержимого факта ядерного превосходства Соединенных Штатов, о котором я говорил ранее.

С учетом уверенности в том, что американские патрули вдоль берлинского коридора не будут блокированы, я чувствовал себя вправе подчеркнуть в последнем абзаце наше обязательство:

Соединенные Штаты не стремятся решать споры силой. Однако если силовое противодействие исполнению наших прав и обязательств приведет к вооруженному конфликту – что вполне может случиться [хотя я больше не верю в это], – то Соединенные Штаты не будут стороной, потерпевшей поражение.

Гилпатрик выступил с речью 21 октября 1961 г.{88} Эти и другие написанные мною пассажи он сохранил, и они немедленно попали в New York Times. Фактически все, что цитировалось журналистами и обозревателями тогда и впоследствии, было предложено и написано мною.

Здесь будет уместно признаться кое в чем. На протяжении десятилетий после моего участия в разработке планов ядерной войны в 1960-х гг. я не раз говорил, что никогда не предлагал и не был сторонником угрозы первого ядерного удара или первого использования ядерного оружия во время кризиса. Не сомневаюсь, что мог бы подтвердить истинность такого утверждения даже на детекторе лжи. Однако в действительности это не совсем так. В дополнениях к речи Гилпатрика я писал, что если Советы заблокируют наши патрули вдоль берлинского коридора силами расквартированных неподалеку танковых дивизий, то они вынудят США первыми применить ядерное оружие. Причем это будет сделано в уверенности, что Советы не смогут ответить ударом ядерными ракетами малой дальности, поскольку мы тогда воспользуемся своим «ядерным превосходством» в стратегических вооружениях для обезоруживания и уничтожения самого Советского Союза.

Почему я на протяжении многих лет не упоминал о возможных последствиях своих формулировок осенью 1961 г.? Должен сказать, что люди в большинстве своем предпочитают не признавать или не помнить о неблаговидных и неприятных моментах собственного поведения. Как всем, с кем я работал (ну, разве что за исключением Эйба Чайеса), мне хотелось сохранить доступ в Западный Берлин. В то же время, как и моих ближайших коллег, меня приводила в ужас мысль о возможности достижения этой цели путем развязывания ядерной войны любого масштаба. Между тем без уступки Хрущеву в вопросе признания Восточной Германии (это вопрос не моей компетенции) у нас не было способа защитить Берлин от советских обычных и ядерных сил за исключением угрозы применить ядерное оружие и демонстрации готовности нанести первый ядерный удар.

По моим представлениям, все это не должно было выходить за рамки абсолютного блефа. А в свете головокружительных новых разведданных блеф стал казаться особенно эффективным средством. Вот так я и перестал замечать, что речь шла в конечном итоге об угрозе первого использования ядерного оружия и первого ядерного удара.

Это не прошло незамеченным в Советском Союзе. Через день после выступления Гилпатрика министр обороны Родион Малиновский доложил XXII съезду Коммунистической партии в Москве, что

[Гилпатрик] выступил с обращением к участникам заседания Делового совета в Вирджинии{89}, предположительно, не без ведома президента Кеннеди, в котором превозносил военную мощь Соединенных Штатов и угрожал нам применением силы. Что можно сказать в ответ на эту угрозу, на это жалкое выступление? Только одно: мы этой угрозы не боимся!

Они угрожают применить силу в ответ на наши вполне обоснованные предложения подписать мирный договор с Германией и положить конец ненормальной ситуации в Западном Берлине… Реалистичная оценка картины говорит о том, что империалисты вынашивают планы нанести неожиданный ядерный удар по СССР и социалистическим странам.

Мне было приятно видеть, что советский министр обороны так быстро ответил на мои слова и что его выступление имело, на мой взгляд, оборонительный характер. Его интерпретацию я воспринял как советское преувеличение. В конце концов, я знал и, полагаю, он тоже, что у нас не было намерений или планов нанести «неожиданный ядерный удар». Гилпатрик ничего напрямую не говорил о наших возможностях по нанесению первого удара или потенциальных намерениях. И у меня, как у автора проекта оскорбительных комментариев, совершенно не было желания инициировать ядерную войну при каких-либо обстоятельствах.

Так на какую же «угрозу» жаловался Малиновский? По его собственным словам, это была просто угроза применения силы, а вовсе не ядерный удар. Точнее говоря, мы предупреждали, что не остановимся перед использованием разведывательных групп с обычным вооружением в случае попытки восточных немцев перекрыть нам доступ в Западный Берлин. Как я представлял все это и тогда, и впоследствии, мы просто разрушали их необоснованные претензии на ядерное превосходство и угрозы отрезать нас от Берлина, опираясь на явное превосходство в обычных вооружениях в этом регионе. Так или иначе, Малиновский увидел в моем тексте нечто большее, чем я вкладывал в него.

А как сам президент Кеннеди относился к этим угрозам? В большинстве отчетов о сути речи фигурируют пассажи, которые я написал для президента. Историк Майкл Бешлосс представляет это следующим образом:

Президент, Банди, Раск и Макнамара участвовали в подготовке речи Гилпатрика…{90} Считается, что ее проект написал Дэниел Эллсберг.

Это не так. Высокопоставленные должностные лица, конечно, визировали окончательный вариант речи и вполне могли внести то или иное сильное утверждение об укреплении обороноспособности и о нашем относительном превосходстве в проект, который готовил Тим Стэнли. Не исключено, что никто из них, начиная с Гилпатрика, даже не подозревал о моем участии во всем этом. Никто ничего не говорил мне ни до, ни после. У меня не было никаких заданий. Выше я просто описал реальную последовательность событий. Бешлосс правильно описывает мой предшествующий разговор с Кайзеном, включая предложение сообщить Хрущеву точные координаты размещения его четырех МБР. Однако он ошибается, когда говорит, что после этого я якобы получил задание подготовить проект речи. Такого не было. Все пять пассажей, которые цитируют и New York Times, и Бешлосс, я взял из собственных рукописных заметок для Джона Кеннеди и передал Стэнли по своей инициативе.

Я подчеркиваю это вовсе не ради утверждения своего авторства. Как уже говорилось, мне крайне неловко сознавать, что я более полувека неправильно интерпретировал реально сказанные слова. Я долгое время считал, что просто предупреждаю о твердом намерении использовать обычные силы с целью защиты наших «прав» и исполнения «обязательств» по обеспечению доступа в Берлин. Я говорил, что нас не остановит советский ядерный блеф. Однако Советы никогда не угрожали первым использованием ядерного оружия ни в Берлине, ни где-либо еще. Кто это делал, так это мы. Мне не приходило в голову, что блеф Хрущева предназначался именно для противодействия нашим угрозам первыми применить ядерное оружие. Это мы размахивали им, видя превосходство Советов в обычных вооружениях в Германии. И я участвовал в этом, не осознавая того.

Ну хорошо, я пошел за толпой. Однако в ретроспективе все оказывается намного хуже. Если взять один год, то моя инициатива и провокационные слова выглядели почти катастрофическими. Но в первый момент этого не было видно – ситуация казалась прямо противоположной. Последствия угроз, появившихся одномоментно, нарастали с поразительной скоростью. Узнав вскоре после этого о том, что ультимативное заявление Хрущева о подписании мирного договора с Восточной Германией и передаче контроля над доступом восточным немцам было отозвано на партийном пленуме, я вместе с другими в Пентагоне увидел причину такого решения в речи Гилпатрика. Мне было очень лестно сознавать это. Я долгое время считал, что внес вклад в разрешение Берлинского кризиса в 1961 г.

Каково же было мое разочарование, когда 40 лет спустя я прочитал в докладе, написанном моим другом Сеймуром Хершом, о том, что «Хрущев публично снял ультиматум» в своей речи на открытии партийного съезда за четыре дня до выступления Гилпатрика. Таким образом, «речь Гилпатрика, похоже, была ответом Кеннеди{91} на отступление Советов».

Майкл Бешлосс указывал на это еще раньше:

Предложив Гилпатрику выступить с этой речью{92} [стиль автора сохранен], Кеннеди, возможно, хотел не только усилить свою внутреннюю политическую позицию и успокоить американских союзников, но и подорвать позицию Хрущева в Кремле и в мире.

Внутренняя и внешняя политика председателя Совета министров опиралась исключительно на создание иллюзии советского ядерного превосходства. Теперь, когда мир узнал, что король голый, Хрущев должен понимать, что третий мир и даже союзники, загипнотизированные советской мощью, могут начать отворачиваться от Москвы… Хрущев создавал иллюзию силы Советов прежде всего для того, чтобы Соединенные Штаты разговаривали с его страной как с равной. Кеннеди, похоже, намеренно решил унизить его.

Первой реакцией Хрущева было проведение испытательного взрыва мощностью 30 Мт через два дня после выступления Гилпатрика, за которым последовал еще один взрыв мощностью 58 Мт.

Взрыв мощностью 30 Мт и жесткая риторика Малиновского{93}, наверное, утешила на время делегатов партийного съезда, однако серьезные проблемы, созданные для Хрущева выступлением Гилпатрика, никуда не делись. Они требовали от Хрущева каких-то демонстративных действий, способных изменить глобальное восприятие ядерного баланса между Советским Союзом и Соединенными Штатами.

Бешлосс приходит к такому выводу:

Это выступление шло вразрез с правилом президента не загонять противника в угол. Кеннеди просто не удосужился задуматься над тем, как Хрущев может воспринять речь Гилпатрика.

Так это или нет в отношении высокопоставленных лиц, которые визировали обращение, но меня это касалось напрямую.

Хрущев почти наверняка задавал вопрос{94}, почему президент решил публично унизить его, ткнув носом в относительную слабость Советов, да еще во время такого важного события, как партийный съезд. Не является ли это обращение предзнаменованием американского первого удара по Советскому Союзу?

Хрущев знал, что его критики в Кремле и в вооруженных силах не упустят случая потребовать ослабления противодействия гигантскому наращиванию советской военной мощи. Силы, приведенные в движение речью Гилпатрика и попытками Кеннеди показать превосходство, заставили Хрущева искать быстрый и дешевый способ восстановления баланса сил… Не просчитав, к чему речь Гилпатрика могла подтолкнуть Хрущева, президент Соединенных Штатов играл с огнем.

Не прошло и нескольких месяцев, как Хрущев придумал дешевый и быстрый способ рассчитаться за унижение и восстановить баланс. Его нельзя назвать единственной или даже главной целью размещения ядерного оружия на Кубе в 1962 г. (см. главу 12).

Тем не менее в октябре 1961 г. я приложил руку к приближению Карибского ракетного кризиса.

* * *

Когда я оказался в кабинете Адама Ярмолински в начале июня 1962 г. – после работы на протяжении полугода над докторской диссертацией в RAND, – он сказал, что занимается подготовкой речи Макнамары на церемонии вручения дипломов, которая должна была состояться в июле в Мичиганском университете в городе Анн-Арбор. Макнамара решил использовать по такому случаю{95} несекретный вариант речи, с которой он выступал 5 мая на конференции НАТО в Афинах. Ее автором, по словам Адама, был Билл Кауфманн.

Адам значительно переработал вариант Билла. Он протянул мне свою рукопись и попросил высказать мнение. Я затребовал у него и получил также исходный документ, афинскую речь, который имел гриф «Космик – совершенно секретно» (натовский гриф секретности). Макнамара изложил впервые перед нашими союзниками по НАТО стратегию «исключения городов» и принуждения (ее продвигала RAND и сам Кауфманн), которая лежала в основе моего проекта руководящих указаний, принятого министром обороны год назад. Соединенные Штаты, по его словам, пришли к выводу, что в ядерной войне, начавшейся в результате масштабного нападения на альянс, «нашей основной военной целью должно быть уничтожение вооруженных сил врага», а не гражданского населения, хотя у нас и остаются резервы, достаточные для удара по населенным и промышленным центрам. Это должно служить для Советов «очень сильным стимулом… принять аналогичную стратегию» и, таким образом, давать надежду на сохранение структуры стран в ходе ядерной войны.

Когда я сравнил проект Ярмолински с афинской речью, довольно многое в нем мне не понравилось. Прежде всего, на мой взгляд, логика подхода была представлена в новой версии не так ясно, как у Кауфманна. Из проекта Адама исчезли не только секретные цифры, касающиеся вооруженных сил НАТО и Советов, но и сама идея нового подхода, который сильно отличался от прежних взглядов США на стратегическое планирование.

Потом, мне показалась сомнительной дипломатическая сторона речи по отношению к альянсу. Это касалось и афинской версии. Кауфманн, работавший практически без методической помощи при подготовке секретного варианта речи о новой стратегии, решил представить ее на примере удара по независимым французским ядерным силам, созданием которых в то время занимался Шарль де Голль. Речь подчеркивала важность централизованного контроля для стратегии, нацеленной на предотвращение уничтожения гражданского населения в городах с обеих сторон, исключавшей города из первоначальных целей, но сохранявшей угрозу их уничтожения силами американского резерва. Кауфманн не говорит открыто, что речь идет о французских ядерных силах, действия которых де Голль не собирался координировать с американцами и которые были нацелены исключительно на советские города, в первую очередь на Москву. Однако он привлекает внимание к проблеме, создаваемой такими силами для реализации американской стратегии, в которой видится лучшая (или единственная) возможность «сохранить структуру» союзных стран в ходе ядерной войны. Нескоординированный французский удар по Москве и другим городам в первый же момент войны означал бы «уничтожение наших заложников – советских городов» и гарантировал бы катастрофический удар Советов по городам стран – членов НАТО.

Кауфманн добавил к этому еще и описание сил альянса, которое словно специально задевало чувства Франции, а может быть, и Великобритании: «Короче говоря, ограниченные ядерные силы и средства, используемые независимо, опасны, затратны, подвержены устареванию и ненадежны как средство сдерживания».

Я не видел смысла так беспричинно оскорблять двух союзников даже в секретной речи, не говоря уже о публичном выступлении. Тем не менее и критика роли независимых сил, и агрессивный тон сохранились в версии Ярмолински.

Когда я усомнился в необходимости этого, Адам сказал, что он следует прямым указаниям Макнамары. Тому нравились и общая концепция Кауфманна, и его язык. Он с удовольствием поддел Францию в Афинах и, хотя знал, что французам это не понравилось, хотел проделать это еще раз в Анн-Арборе. (Я до сих пор не знаю, почему он делал это. Наверное, как и у Кауфманна, у него был зуб на де Голля.)

На мой взгляд, эта тема совершенно не подходила для публичного обсуждения. Даже командованию союзников никогда не говорили, как именно Соединенные Штаты собираются вести ядерную войну. В конце концов, генерал Кертис Лемей более десятилетия делал все, чтобы такие вопросы оставались в тайне даже для Объединенного комитета начальников штабов и представителей гражданской власти всех уровней.

Я сказал Адаму, что американская публика, услышав об этом в буквальном смысле впервые, придет в ужас.

Моя реакция, возможно, требует пояснений. Да, я гордился тем, что в прошлом году помог сформулировать ту самую стратегию, о которой идет речь. (Чуть ранее на этой неделе я по заданию Гилпатрика проанализировал новый объединенный план JSCP-63, впервые представленный ему на утверждение Объединенным комитетом начальников штабов, и обнаружил в нем, по крайней мере формально, практически все изменения, предложенные мною в 1961 г.) Однако это связано с тем, что я был против плана эйзенхауэровской эры, который в моих глазах однозначно выглядел намного ужаснее.

Более того, весной 1961 г. я работал над руководящими указаниями относительно плана наших действий в случае советского ядерного нападения в Европе. Я исходил из того, что это будет план ответных действий, второго удара, поскольку тогда еще верил в преимущество Советов в стратегических ракетах или как минимум в паритет потенциалов второго удара. И то, и другое практически исключало нанесение первого удара со стороны США, даже несмотря на наши обязательства перед союзниками. Таким образом, в безысходной ситуации «мой» план был, как я представлял это, наименее ужасным ответом на неожиданный советский удар.

В этом контексте его последствия вовсе не должны были казаться хорошими или даже «терпимыми», и они мне определенно не казались такими. Они выглядели, скорее, катастрофическими. В целях оперативного планирования, по моему предложению, они должны были выглядеть лишь чуть менее ужасно, чем любые доступные альтернативы, включая ранее существовавший план. Стратегия предлагала возможность избежать катастрофы, которая была еще ужаснее и неизбежнее.

Это совершенно не походило на жизнеутверждающее послание, которое можно представить публике. Понятное дело, никто и никогда не пытался выступить с ним официально. Однако в 1962 г. складывалась еще более неподходящая для этого ситуация. В контексте закрытого выступления в Афинах и в свете колоссального дисбаланса сил, о котором мы узнали в сентябре 1961 г., Макнамара сейчас фактически описывал американскую стратегию первого удара во исполнение наших долгосрочных обязательств перед НАТО в случае агрессии Советов против Западной Европы.

Высокопоставленная натовская публика привыкла слышать – и, можно сказать, ожидала услышать – заявления о нашем намерении нанести удар по Советскому Союзу в этом случае (хотя ей и не рассказывали в деталях, что именно мы собираемся делать). Однако американской публике никогда не говорили, что крупная неядерная военная операция Советов в Европе – не на континентальной части Соединенных Штатов – должна почти автоматически привести к полномасштабному ядерному удару по Советскому Союзу и к ответному удару всей мощью Советов по Соединенным Штатам.

Помимо прочего, американской публике никто не говорил, что собой представляла эта мощь Советов в 1961–1962 гг. Хотя администрация Кеннеди признала в конце 1961 г. «отсутствие ракетного разрыва», а речь Гилпатрика (с моей подачи) показала, что мы значительно превосходим Советы по стратегическим ядерным силам, публике никогда официально или неофициально не говорили, насколько малым был советский стратегический потенциал в те годы. Фактически реальный масштаб этой диспропорции публика не осознает до настоящего дня. Даже такой авторитетный ученый, как Ричард Родс{96}, в 1995 г. писал, что у Советов было более 40 МБР в 1961 г. – в 10 раз больше, чем они имели на самом деле.

В Афинах Макнамара хотел заверить наших военных союзников в том, что у нас есть чем ответить на советское вторжение в их страны, что мы реально готовы исполнить свои обязательства и нанести первый ядерный удар. Более того, альянс должен полагаться на Соединенные Штаты в этом плане, а не стремиться к наращиванию независимых (французских) сил, которые лишь комкают стратегию и делают ее неосуществимой из-за нанесения удара по советским городам и системе централизованного управления и контроля в самом начале.

Каким бы малоэффективным ни казался этот план нашим союзникам, уверенный тон Макнамары – и многомиллиардные вложения Соединенных Штатов в реализацию плана – вполне мог убедить некоторых в том, что министр обороны реально верит в него и осуществит при необходимости. Как минимум такое впечатление должно было возникнуть у Советов и напугать их в достаточной мере, чтобы удержать от вторжений в Западную Европу. (Макнамара и Кауфманн, на мой взгляд, ошибались, если думали, что логичность плана могла разубедить французов в необходимости создания собственных ударных сил. Это определенно было не так.)

В любом случае раскрытие стратегии американской публике не давало даже таких довольно туманных выгод, особенно в контексте первого удара. Стиль афинской речи и проекта Ярмолински ясно говорил о том, что американское правительство верит в результативность стратегии принуждения в ядерной войне – исключает советские города из целей первого удара, однако продолжает угрожать им применением резервных сил. Подобная вера неизбежно выглядит странной, даже абсурдной.

Как я узнал позднее, Билл Кауфманн точно так же отреагировал на идею представить суть секретной афинской речи американской публике и всему миру. Ярмолински обратился к нему с просьбой помочь в рассекречивании речи для этого случая и получил отказ. Кауфманн не считал это правильным по тем же причинам, что и я. В результате Ярмолински пришлось делать все самому.

После ознакомления с проектом Ярмолински я вернул ему документы и сказал, как можно тверже, что, на мой взгляд, с такой речью выступать нельзя. Макнамаре следует найти другую тему для выступления на церемонии вручения дипломов. Пока я говорил это, в кабинете Адама зазвонил прямой телефон министра обороны. Ярмолински сказал: «Да, Боб. У меня здесь Дэн Эллсберг, он прочитал мой проект и забраковал его. Он уверен, что такое говорить нельзя».

Я слышал голос Макнамары на другом конце провода, но не мог разобрать, что он говорит. Мне было приятно, что Адам сослался на меня как на эксперта и ему не пришлось объяснять Макнамаре, кто я такой. (Меня не было в Вашингтоне полгода, и я встречался с Макнамарой напрямую всего лишь раз примерно за шесть месяцев до этого.) Адам сказал: «Окей, Боб». Повесив трубку, он обратился ко мне: «Боб сказал, что ты должен переписать речь так, как считаешь нужным».

Вот попал! Это была совсем не та работа, которую мне хотелось, особенно после ночного бдения над комментариями к JSCP. Однако пути для отступления не было. Макнамара впервые напрямую дал мне задание. Проблема заключалась в том, что я вообще не видел возможности для публичного выступления на такую тему, однако, по словам Адама, Макнамара хотел получить что-то аналогичное его речи в Афинах, и особенно ему требовался выпад в адрес французов.

Адам нашел для меня стол в своем офисе, и я принялся за работу. Повторное сравнение варианта Кауфманна с сильно отредактированной версией Адама вновь показало, что текст Билла был лучше сформулирован и имел более четкую логику. Я сделал копию того и другого и стал заменять некоторые абзацы в тексте Адама на формулировки Билла. О персональных компьютерах тогда еще не слышали – не было даже пишущих машинок Selectric, позволявших автоматически удалять слова и вносить корректуру. Секретари вносили исправления в готовые экземпляры, замазывая строки и впечатывая новые поверх них. Я вырезал ножницами кусочки из текста Билла и вклеивал их в вариант Адама, разрезал текст Адама на части и менял их расположение. Там, где требовались переходы и пояснения, я вписывал от руки предложения и абзацы.

Я хотел сделать своего рода макет, где желательный для Макнамары аргумент был бы, на мой взгляд, представлен лучше, чем у Адама. Если Макнамара примет этот вариант, у нас останется целый месяц, чтобы довести его до ума. За это время можно будет сделать действительно нечто приличное, если мне не удастся убедить всех вообще отказаться от злосчастной речи.

Я объяснил Ярмолински (не углубляясь в детали) причину своих сомнений в возможности обнародования афинской речи. Макнамара, однако, не знал о них и не давал мне задания излагать их. У меня не было времени на параллельное изложение своих сомнений и составление с нуля совершенно новой, более подходящей речи. Поэтому я решил – ошибочно, как видно в ретроспективе, – просто отредактировать проект Адама частично с использованием оригинала Билла.

В конечном итоге получилась речь, которая выглядела лучше варианта Адама, но фактически была ближе к афинскому оригиналу. Это ни в коей мере не устраняло моих принципиальных возражений в отношении тона и содержания. (Возможно, недосыпание притупило мое критическое восприятие.) Я удалил те части оригинала, которые, на мой взгляд, слишком напоминали фильм «Доктор Стрейнджлав». Как оказалось, удалил далеко не все.

Я выбросил рассказ Макнамары об исследовании последствий гипотетической ядерной войны в 1966 г., где сопоставлялись два сценария развития событий. В одном из них, когда стороны ограничивались ударами по военным объектам, Соединенные Штаты могли потерять 25 млн человек, Советы – примерно столько же, а Европа чуть меньше. Но если обе стороны наносили удар также и по населенным и промышленным центрам, то потери Соединенных Штатов возрастали до 75 млн человек, Советов – до 100 млн, а Европы – до 115 млн. Макнамара говорил: «Хотя цифры в обоих случаях ужасны, первый вариант предпочтительнее второго».

Его аргумент относительно того, что американская стратегия (т. е. централизованный контроль со стороны США) – это наиболее реальная или даже единственная возможность получить первый, а не второй набор результатов в будущей ядерной войне, подкреплял предыдущее утверждение: «…По нашим оценкам, уничтожение сил неприятеля при одновременном сохранении собственного общества… не является абсолютно недостижимой целью».

Сомнительно, чтобы эта фраза в сочетании с двумя комплектами цифр делала радужными перспективы сохранения общества при применении новой стратегии (в действительности все это было принципиально неправильным, как мы увидим далее). На самом деле, глядя на эти оценки (после рассекречивания) 55 лет спустя, трудно представить, что они могли чем-то обнадежить видавших виды профессиональных военных в Афинах. А уж для ушей выпускников Мичиганского университета и прочей публики, непривычной к секретным исследованиям RAND или Объединенного комитета начальников штабов, они вообще не годились. Я также опустил слишком откровенные ссылки на пока что не уничтоженные советские города как на «заложников».

Утром я отдал склеенную из вырезок версию со своими дополнениями одному из секретарей в офисе, которые славились умением молниеносно перепечатывать черновики. Отпечатанный экземпляр я представил Адаму, который одобрил его и отправил Макнамаре. Немного позже тем же утром Адам сообщил мне, что «Макнамаре все понравилось и он выступит с этой речью».

Я забеспокоился: «Погоди! Это же сырой, подготовленный за одну ночь черновик! До церемонии вручения дипломов еще четыре недели – этого более чем достаточно, чтобы причесать его».

Адам сказал: «Нет, этого вполне достаточно. Он доволен и не передумает. Все останется как есть». В расстроенных чувствах я вернулся в свою гостиницу и наконец завалился спать.

В июле наступила катастрофа. Французы, конечно, пришли в ярость из-за того, что Макнамара публично продемонстрировал пренебрежительное отношение к их ядерным силам. Реакция прессы и американской публики была ожидаемо ужасной. О том, как отреагировал на это Хрущев, я узнал лишь полвека спустя из книги Александра Фурсенко и Тимоти Нафтали «Холодная война Хрущева» (Khrushchev’s Cold War). Хрущев принял решение в мае скрытно разместить ракеты на Кубе в определенной мере в ответ на [мою] речь Гилпатрика. По словам Фурсенко и Нафтали, советская разведка очевидно пропустила афинскую речь (это удивительно, поскольку мы всегда считали, что в НАТО более чем достаточно советских осведомителей, и что обращение к Совету НАТО должно было гарантированно попасть по секретным каналам в Москву). Однако, когда речь в Анн-Арборе{97} дошла до Москвы,

она вызвала раздражение у советского руководителя{98}, особенно слова Макнамары о том, что НАТО в будущем должно выбирать в качестве целей военные объекты, а не города. Американское правительство привело этот аргумент потому, что хотело отговорить Францию, Великобританию и Западную Германию от наращивания собственных ядерных сил, которые были неэффективными, трудно поддавались контролю и лишь усиливали озабоченность Советов. Только американские ядерные силы были достаточно современными, чтобы успешно уничтожить советские ракетные шахты. Хрущеву, однако показалось, что Макнамара пытается представить ядерную войну чем-то менее кровавым и, следовательно, более приемлемым. Через несколько минут после представления новой берлинской политики на заседании [Президиума Верховного совета] 1 июля Хрущев обрушился на Макнамару. «Исключение городов из перечня целей – как просто! Так что же является их целью? – вопрошал он, и сам, как частенько любил это делать, отвечал: – Они хотят приучить население к мысли о неизбежности ядерной войны».

Десять дней спустя Хрущев публично объявил{99} речь в Анн-Арборе попыткой «легализовать ядерную войну и, таким образом, узаконить убийство миллионов и миллионов человек». Он также назвал это обманом американского народа, поскольку военные базы в Соединенных Штатах находятся в крупных городах или рядом с ними. «Жертвой оружия массового уничтожения станет прежде всего гражданское население».

Хрущев был прав. Словно в подтверждение этого всего через три месяца во время назревающего кризиса (см. следующую главу) самолеты SAC с ядерным оружием на борту были размещены на гражданских аэродромах вблизи крупных городов, превратив эти населенные пункты в первоочередные цели ядерного удара. То же самое повторилось в октябре – ноябре 1969 г. при президенте Никсоне. Тем временем наращивание французских ударных сил, главной целью которых была Москва, отрицало какую-либо возможность реализации централизованной стратегии исключения городов и «принуждения». (В действительности то же самое можно было сказать и об оперативных планах SAC: см. далее.)

Так или иначе Хрущев просто обязан был услышать в речи Макнамары в Анн-Арборе, как и в речи Гилпатрика до этого, угрозу нанесения первого удара (такова оборотная сторона гарантии первого удара, которую Макнамара предоставил тайно союзникам по НАТО в Афинах). Новая речь, написать которую я помог, должно быть, подкрепила безумную реакцию Хрущева, спровоцированную с моей подачи ранее. К моменту июльской речи в Анн-Арборе советские ракеты средней дальности уже были на пути в район Карибского моря.

Глава 12

Мой Карибский ракетный кризис

В понедельник, 22 октября 1962 г. я вместе с большинством граждан Америки, не отрываясь, смотрел по телевизору выступление президента Кеннеди, во время которого он объявил, что Советы размещают «наступательные» баллистические ракеты на Кубе и, таким образом, создают потенциал для удара по Соединенным Штатам. Он сказал, что мы устанавливаем блокаду Кубы – «карантин», по его выражению, – начиная со среды и запуск хотя бы одной ракеты с территории Кубы, «направленный против любого государства в Западном полушарии», приведет к «полномасштабному ответному удару по территории Советского Союза».

Последние слова звучали дико. «Полномасштабный ответный удар?» Это означало реализацию SIOP – плана всеобщей ядерной войны. Я понимал это лучше других, поскольку сам разрабатывал руководящие указания по планированию всего восемь месяцев назад. Нанесение первого удара по Советскому Союзу, если кто-то – возможно, кубинцы? – запустит одну ракету против кого угодно? Хотелось бы мне знать, понимал ли спичрайтер, о чем он написал.

Я подошел к телефону – я находился дома на Малибу, Калифорния, – и позвонил в Пентагон Гарри Роуэну. Вопрос у меня был один: «Не требуется ли помощь?»

Он ответил: «А ты не хочешь приехать сюда завтра?» Я заказал билет на следующее утро и уложил чемодан.

Я добрался до его офиса к вечеру в четверг, и Гарри быстро обрисовал мне ситуацию. Группа ключевых должностных лиц, называемая ExComm (Исполнительный комитет Совета национальной безопасности) собиралась по несколько раз в день при участии президента, а иногда и без него на протяжении прошлой недели в попытке определиться с тем, что делать. Их работу обеспечивали три или четыре группы работников аппарата. Одна из них, находившаяся в Пентагоне, занималась координированием планов по воздушному удару и вторжению.

Гарри сказал: «Напиши справку о том, как 38 ракет могут сказаться на нашей способности нанести ответный удар». Он дал мне карту, на которой в виде окружностей был обозначен радиус действия баллистических ракет средней дальности. В пределах их досягаемости находились и Вашингтон, и Омаха. Некоторые из этих ракет уже находились в состоянии боевой готовности. Первая мысль была о том, что для командных пунктов в районе Вашингтона и штаб-квартиры SAC на авиабазе Оффутт в Омахе это означает очень малое время подлета: минуты – практически без предупреждения. Эффект действительно был очень значительным. Советы, таким образом, могли гарантированно осуществить обезглавливание. Я, однако, знал то, что не было известно большинству даже в Пентагоне: это не спасет Советы от полномасштабного и быстрого ответного удара со стороны наших в основном сохранившихся сил. Причина – делегирование права на применение ядерного оружия.

Способность нанести неожиданный удар ракетами наземного базирования по нашим командным центрам нельзя было назвать несущественной. Однако в этом не было ничего нового – такой удар можно нанести и крылатыми ракетами с подводных лодок. Мы в любом случае никогда не рассчитывали на защиту Вашингтона или базы Оффутт. Именно поэтому Пентагон создал систему альтернативных командных пунктов, в том числе морских, воздушных и подземных, именно поэтому Эйзенхауэр и Кеннеди делегировали право на использование ядерного оружия.

Что касается угрозы для способности SAC нанести второй удар, то, по словам Гарри, наши бомбардировщики уже были рассредоточены, в том числе по более чем 30 гражданским аэродромам. (Прощай объявленные в Анн-Арборе четыре месяца назад планы по созданию для Советов стимула отказаться от включения наших городов в число целей.)

По отношению к небольшим советским стратегическим силам 38 ракет означали значительное наращивание. В России только начиналось размещение новых МБР шахтного базирования SS-7. Там строили порядка 60 пусковых установок, однако, как сказал Гарри, в состоянии боевой готовности находилось не более 10.

С учетом четырех ракет SS-6 в Плесецке это означало, что советские ракетные силы первого удара в одночасье как минимум удвоились. Так или иначе, из этого не следовало, что Советы могут избежать тотального опустошения в случае нанесения ими первого удара. Такой исход гарантировала всего одна сохранившаяся база SAC, а сохранить свои силы должна была больше чем одна база. Помимо сил на театрах военных действий у нас должны были остаться еще ракеты Polaris и авианосцы в море, а также уцелевшие ракеты Atlas и Titan. От 50 до 100 ракет не давали Советам возможности нанести обезоруживающий первый удар.

Уязвимые стационарные ракеты средней дальности (которые не прибыли из-за блокады) на неукрепленных позициях мало что добавляли к способности нанести второй удар. Мобильные ракеты средней дальности, если нам не удастся обнаружить их, должны были иметь большее значение для потенциала ответного удара. Конечно, если бы Советам дали возможность обосноваться на Кубе, они могли бы очень быстро поставить туда большое число ракет из имеющегося арсенала. Порядка сотни стационарных ракет средней дальности значительно увеличили бы их потенциал первого удара. Примерно такими были наши оценки на тот момент – в те дни военные исходили из того, что стороны могут считать «приемлемыми» потери на уровне десятков миллионов человек, но не сотни миллионов.

У нас есть необычная летопись Карибского ракетного кризиса{100} в виде магнитофонных записей, которые делал Кеннеди на заседаниях ExComm. Я нисколько не удивился, когда годы спустя узнал после расшифровки этих записей, что Макнамара высказался на втором заседании ExComm во многом созвучно со мною. Он заявил, что эти ракеты не оказали на нашу безопасность не только решительного эффекта, но и просто значительного. «Буду предельно откровенным{101}, – сказал он президенту. – Я не считаю, что это военная проблема… Это внутренняя политическая проблема».

Объединенный комитет начальников штабов не согласился с этим – ему не терпелось нанести удар по Кубе. Однако, с точки зрения Макнамары, как и с моей, ракеты на Кубе затрагивают нас не больше (несмотря на малое время подлета, которое выпячивал Объединенный комитет), чем еще четыре десятка МБР на территории Советского Союза, которые, как ожидается, будут поставлены на боевое дежурство в течение нескольких ближайших месяцев. Годом ранее командующий стратегической авиацией США утверждал, что у Советов уже есть тысяча МБР, нацеленных на нас. Четыре десятка, пять десятков, сотня ракет не создавали такой угрозы.

Уолт Ростоу из Госдепартамента пригласил меня в рабочую группу, занимавшуюся «долгосрочными планами», горизонт которых отстоял на две недели и более от текущего момента. (Определение «долгосрочные» применительно к двухнедельному плану могло показаться шуткой, однако не нужно забывать, что в период кризиса горизонты сжимаются.) Помимо этого, Гарри включил меня в свою группу краткосрочного планирования вторжения. По моим сведениям, я оказался единственным, кто входил сразу в две группы (и был их единственным внешним консультантом). Пол Нитце, босс Гарри, отвечал за группу планирования наших действий на случай блокирования Берлина Советами в ответ на наш удар по Кубе, если мы его нанесем.

Я поселился в Dupont Plaza Hotel, где всегда останавливались представители RAND в те времена. Мы, однако, практически круглые сутки находились на работе. В среду и четверг я довольствовался коротким сном на кожаном диване в кабинете Нитце.

Утром в четверг более десятка человек из рабочей группы Ростоу сидели за длинным столом в госдепартаменте и читали ежедневные отчеты ЦРУ о строительстве систем противоракетной и противовоздушной обороны на Кубе; отчеты из Пентагона о событиях на линии блокады; информационные запросы от ExComm; телеграммы из посольств по всему миру о реакции на кризис.

Мне попались на глаза две телеграммы, практически идентичные по содержанию тем, что были составлены во время Берлинской игры, в которой я участвовал в прошлом году. Как и в той игре, против наших действий протестовали студенты Свободного университета в Берлине, а вокруг американского посольства в Дели происходили массовые беспорядки. Когда Уолт Ростоу проходил позади меня, я обернулся и протянул ему две телеграммы. Он быстро пробежал их. Я сказал: «Это показывает, насколько реалистичной была Берлинская игра». Он вернул мне телеграммы со словами «или насколько нереалистична нынешняя». Это была одна из его лучших острот.

Мы в рабочих группах редко видели членов ExComm уровня министров, которые практически непрерывно заседали в Белом доме или в Госдепартаменте. Все же как-то в субботу утром во время перерыва заседания ExComm в группу Ростоу заглянул министр финансов Кларенс Дуглас Диллон. Мы не были с ним знакомы, однако в какой-то момент он, взглянув на меня, спросил: «Что мы предлагаем? У нас же должно быть что-то способное заставить его убраться».

Я взорвался: «Мы предлагаем не трогать его чертовы ракеты!» Диллон посмотрел на меня недоверчиво, хмыкнул и отвернулся.

Это было абсолютно беспардонно – хотя служебная иерархия не соблюдалась ни в рабочих группах, ни, как оказалось, в ExComm, – вызывающе и в действительности не в моем стиле. Этот эпизод не делает мне чести. Вместе с тем должен признаться, что именно так, по моим представлениям, должен был закончиться кризис.

Я считал на протяжении всей недели – со среды, когда Советы решили не прорывать блокаду, – что Хрущев должен уйти без каких-либо реальных уступок с нашей стороны. Он видел, что американская десантная группа была полностью готова к действиям уже в следующий понедельник или вторник, если не раньше. В районе Карибского моря мы превосходили его по обычным видам вооружения по всем меркам: в воздухе, на море, на земле. И никто из нас, кого я знал, даже мысли не допускал, что для компенсации этого дисбаланса в обычных вооружениях Хрущев решится использовать ядерные ракеты, размещенные на Кубе.

С точки зрения обычных вооружений в Европе, в Берлине, в Турции и на подконтрольной НАТО территории в целом ситуация была прямо противоположной. Однако, учитывая наше огромное стратегическое ядерное превосходство, я не верил, что Хрущев решится предпринять что-то против нас там. Думаю, Диллон не беспокоился бы так сильно, если бы знал, насколько призрачным было советское превосходство, которого все мы так боялись в 1950-х гг.

Именно для устранения этого гигантского стратегического ядерного дисбаланса, на мой взгляд, Хрущев и решился пойти на такую отчаянную меру. Однако он перегнул палку. Возможно, это была попытка уравнять позиции в переговорах по Берлину или даже создать новую угрозу, и она заслуживала адекватного ответа, хотя я не считал, что это нужно делать. Даже если бы мы молча проглотили ее, риски конфронтации с нами в вопросе Берлина практически не изменились бы для него.

Примерно так же считали Нитце и Гарри, так же думали и в Объединенном комитете начальников штабов. Разница была лишь в том, что Объединенный комитет хотел нанести удар по Кубе. На мой взгляд, этого не требовалось, не нужно было даже добиваться удаления ракет оттуда. Однако я мог понять решимость президента убрать их и пойти на определенный риск, который казался мне (по глупости) совсем небольшим.

Размещение ракет со всей очевидностью создало для Кеннеди{102} внутреннюю политическую проблему после того, как он публично опроверг предупреждения республиканцев, а ракеты все же появились на Кубе. Вслед за этим Кеннеди прямо уведомил Советы о том, что у них возникнут «серьезные проблемы», если они будут нарушать данные ему гарантии. Если бы он ничего не предпринял после такого предупреждения, республиканцы обвинили бы его, и небезосновательно, в недальновидности и слабости.

В тот момент я еще не понимал, насколько высок вес внутренней политики при принятии президентами внешнеполитических решений. Однако внешняя политика в условиях нынешнего кризиса достаточно ясно объясняла действия Кеннеди.

Если бы он отступился от собственных предупреждений перед лицом провокационной (хотя и законной) акции Советов, то, на мой взгляд, решимость Хрущева и застенчивость Кеннеди произвели бы неизгладимое впечатление на наших союзников в Европе. Они бы наверняка стали опасаться, что Хрущев в дальнейшем перестанет обращать внимание на предупреждения и угрозы Кеннеди, и были бы недалеки от истины.

Таким образом, хотя блокада была военной акцией, незаконной в мирное время (Кеннеди предпочитал использовать слово «карантин» именно для того, чтобы не допустить аналогии с советской блокадой Берлина в 1948 г., которую он всегда называл незаконной), я вполне могу согласиться с тем, что она была важна для Кеннеди как демонстрация смелости не только перед публикой в Соединенных Штатах, но и перед союзниками. Я воспринимал необходимость защиты Берлина очень серьезно. При этом я не был сторонником вторжения на Кубу или нанесения удара по ракетам и считал, что до этого дело не дойдет. Но, если бы мы даже решились на это, Хрущев, на мой взгляд, не смог бы позволить себе расширения конфликта.

В тот четверг Ростоу взял меня с собой в Пентагон, где у него была назначена встреча со специалистом ЦРУ по Кубе. Его интересовала возможность распространения блокады на поставки нефти и нефтепродуктов. Он хотел знать, насколько хватит запасов нефти у кубинцев, прежде чем их экономика перестанет функционировать. Специалист по Кубе сказал, что на шесть недель.

Эта новость взбудоражила Ростоу, как мне показалось, больше, чем заслуживала. Он сказал, что «отсчет времени» для Кубы пошел. Вернувшись в рабочую группу по долгосрочному (двухнедельному) планированию, я написал критическую аналитическую справку для него. В ней я заметил, что сигнал тревоги, который прозвучит через шесть недель, не имеет отношения к нашему горизонту планирования. Все ракеты, как ожидается, будут поставлены на боевое дежурство в течение ближайших дней, а другая рабочая группа, членом которой я являюсь, группа Роуэна, рассматривает возможность вторжения уже в следующий вторник[11].

Помимо прочего, я говорил, что по информации о заседании ExComm в то утро, после которого Кеннеди отправил сообщение Хрущеву, мы, хотя и требовали прекратить монтаж пусковых установок с последующим выводом ракет, никаких сроков не устанавливали. Если бы мы реально хотели добиться вывода советских ракет, то нам следовало бы установить срок, причем не шесть недель, а, скорее, несколько дней.

Расшифровка стенограмм позднее показала, что Джон Маккоун, директор ЦРУ и республиканский ястреб в ExComm, дал такую же рекомендацию на следующее утро, и Бобби Кеннеди на самом деле предъявил 48-часовой ультиматум советскому послу Анатолию Добрынину вечером. Лично я (в отличие от Маккоуна) не хотел, чтобы дело дошло до реализации ультиматума, и не ожидал, что его отвергнут.

Вместе с тем должен признать, что не слишком задумывался над тем, как нам действовать, если ультиматум все же будет отвергнут. В свои 31 я слишком верил в то, что лидер, которого переиграли, должен отступить перед угрозой. И Хрущев, похоже, подтвердил это три дня спустя. Как станет ясно дальше, я был не единственным, кто сделал неправильные выводы о причинах его отступления. (Целый ряд моих старших коллег – Ростоу и члены ExComm, включая Макнамару, Банди, Джонсона и Тейлора, – повторили эту ошибку три года спустя уже с Хо Ши Мином.)

В пятницу вечером я прочитал длинную, из шести частей, телеграмму от Хрущева, которая содержала трезвую оценку неприемлемости ядерной войны между двумя странами и предложение вывести ракеты с Кубы в обмен всего лишь на обещание Кеннеди отказаться от вторжения. Примерно этого я и ожидал. В тот вечер я вернулся в гостиницу и выспался впервые за три дня. Как и большинству других, мне казалось, что кризис подошел к концу. На мой взгляд, у Кеннеди не было проблем с принятием этого предложения.

С моей точки зрения, обещание не вторгаться на Кубу ни по каким меркам не было уступкой Соединенных Штатов, поскольку у нас вроде бы и не было намерения вторгаться туда при отсутствии ракет. Это было, как я считал, несущественное, спасающее лицо «требование», которое Хрущев включил для маскировки того факта, что он отступает, не выиграв абсолютно ничего от своей авантюры.

Однако на следующее утро пришло сообщение, которое перечеркивало все сказанное ранее. Оно прямо требовало вывода наших ракет средней дальности (или, официально, ракет средней дальности НАТО) из Турции в дополнение к обещанию отказаться от вторжения.

Как бы то ни было, я увидел в этом просто отчаянную попытку Хрущева поторговаться в последний момент. Очень личное полученное накануне сообщение, на мой взгляд, показывало, что Хрущев реалистично оценивает незавидность положения, в котором он находился. Я не видел необходимости идти на такую разрушительную для альянса сделку. Не видели ее и члены ExComm. До нас дошли сведения – подтвержденные годы спустя расшифрованными стенограммами – о том, что практически все члены комитета настойчиво отговаривали президента от этого. Ну а в Пентагоне не было никаких признаков того, что предложение Хрущева остановило подготовку к удару по Кубе, намеченному через два дня. Все было совсем наоборот.

У президента Кеннеди с самого начала не было сомнений – в случае нашего удара по ракетам на Кубе Советы почти наверняка нанесут ответный удар по ракетам в Турции. (Генерал Лемей не соглашался с его мнением. Это был, пожалуй, единственный случай, когда мы думали одинаково.) Ввиду приближения целевой даты нашего удара, намеченного на субботу, 27 октября, секретарь Макнамары попросил Гарри Роуэна представить ExComm альтернативные варианты ответа США на неядерный удар Советов по американским ракетам в Турции.

Для проработки вариантов Гарри пригласил меня. Мы сидели друг против друга за его столом и быстро набрасывали свои предложения на отрывных блокнотах. Наш первый вариант назывался «Никакого дальнейшего реагирования со стороны США» – фактически это был «уравновешенный» вариант (ракеты, уничтоженные в Турции, против ракет, уничтоженных на Кубе), который предполагал прекращение враждебных действий. Насколько помню, мы даже гордились подобным началом, поскольку мало какие советники в ту пору отважились бы предложить такое в качестве варианта политики. Дин Ачесон, например, не отважился{103}.

Это и следующее предложение – сбить в ответ один советский самолет или уничтожить одну установку, откуда была пущена ракета, – мы считали двумя наилучшими вариантами (надежды на принятие первого варианта практически не было), единственными, которые не должны были привести к дальнейшей эскалации конфликта. От нас, однако, требовали не рекомендации, а только набор альтернативных вариантов.

Остальные варианты, с большей вероятностью приемлемые для Объединенного комитета начальников штабов, были довольно очевидными. Они включали в себя в порядке возрастания масштабов: удар по одному или по нескольким советским стартовым комплексам для ракет средней дальности. Или (особенно если Советы атакуют некоторые наши базы бомбардировочной авиации в Турции) удар по нескольким советским авиабазам в регионе. Если для таких ударов будут использоваться ВВС США, а не баллистические или крылатые ракеты, то Объединенный комитет начальников штабов наверняка затребует нанесения удара по зенитным ракетам и комплексам ПВО в соответствующем районе.

Соединенные Штаты в случае ответа со стороны Советов могут атаковать все их базы ВВС, ракетные установки и комплексы ПВО в регионе (можно не сомневаться в том, что Объединенный комитет начальников штабов будет рекомендовать это в любом случае). Дело может дойти даже до полномасштабного удара по Советскому Союзу – генералы Пауэр и Лемей наверняка порекомендуют это.

В конце концов, мы приходим к ситуации, которая в эйзенхауэровском плане всеобщей войны (SIOP-62, замененном совсем недавно) называлась столкновением между вооруженными силами Советского Союза и Соединенных Штатов со всеми вытекающими последствиями. Конечно, принятые при Кеннеди руководящие указания (проект которых готовил я) изменили положение. Тем не менее этого было достаточно для того, что всегда предписывали документы о политике НАТО: считать нападение на одного члена, Турцию, нападением на всех и действовать так, как при прямом нападении на Соединенные Штаты.

Кроме того, стратеги НАТО и главы государств по-прежнему не принимали идею ведения войны в Европе, при которой территории сверхдержав считались неприкосновенными. Они считали, что сдерживание предполагает практически немедленный полномасштабный удар США по Советскому Союзу в ответ на нападение Советов на любого члена альянса. (В конце концов, всего несколько дней назад президент Кеннеди обещал «полномасштабный удар по Советскому Союзу» в ответ на пуск единственной ракеты средней дальности с территории Кубы в сторону Соединенных Штатов.)

В то же время планирование и политика НАТО никогда не предусматривали таких ситуаций, как в наших вариантах: вооруженный конфликт, инициированный Соединенными Штатами против Советской армии на территории союзника Советов. Определенная сдержанность в реагировании на ограниченный советский ответ на это выглядела бы логично для наших союзников. У SAC, ВВС США и Объединенного комитета начальников штабов точка зрения была иной.

Лемей наверняка заявит, что если мы хотим обезоружить Советский Союз – прежде чем он успеет нарастить свои ракетные силы до масштабов, предсказанных SAC, – то Карибский ракетный кризис 1962 г. является, пожалуй, последней возможностью сделать это. Нападение Советов на члена НАТО – не важно, по какой причине и независимо от мнения наших европейских союзников – являлось бесспорным поводом для такой акции в глазах стратегического авиационного командования, Лемея и, не исключено, Объединенного комитета начальников штабов в полном составе.

Я считал, что Советы вряд ли рискнут нанести удар по нашим ракетам в Турции, даже если мы уничтожим их ракеты на Кубе. Мы не могли понять, почему Кеннеди придерживается другого мнения. Почему он уверен в том, что Советы ответят на удар по их ракетам на Кубе военными действиями в Турции или Берлине? Мы удивлялись, неужели – и это после кампании в 1960 г. против предполагаемого «ракетного разрыва» – Кеннеди так и не понял, каков на самом деле стратегический баланс.

По моему разумению, и я считал, что Хрущев также понимает это, он проигрывал в стратегических ядерных силах так же сильно, как в обычных вооружениях в районе Карибского моря. Это означало для меня, что он должен отступить. Его пространная частная телеграмма в адрес Кеннеди, которую я читал прошлой ночью, ясно говорила, что он понимает это. То, в чем некоторые в ExComm (как выяснилось позже) узрели панику с его стороны (Дин Ачесон говорил в публикациях чуть ли не о «слезной мольбе»){104}, я расценивал, как трезвость и реалистичность. Хрущев не терял голову и знал, когда проигрывал.

Начиная со среды, 24 октября, – когда, несмотря на все угрозы, звучавшие во вторник, Хрущев решил не прорывать блокаду, – я не видел необходимости нанесения воздушного удара по советским ракетам на Кубе. Не видел в этом необходимости и Гарри. Именно поэтому я не учитывал последствий такой возможности, когда мы работали вместе с ним в субботу.

Я не считал нужным даже рассматривать высказанное утром в четверг предложение журналиста Уолтера Липпманна убрать наши ракеты из Турции. Я (как и большинство членов ExComm) был решительно против такого варианта, подрывавшего единство НАТО.

Моя точка зрения не изменилась, несмотря на субботнее послание Хрущева, которое, казалось, подхватило предложение Липпманна. Как сказал нам Нитце, у членов ExComm сложилось впечатление, что это была последняя отчаянная попытка поторговаться, навязанная сторонниками жесткой линии в Кремле. Хрущев, наверное, мог отказаться от нее, если ситуация по-прежнему была под его контролем. И Кеннеди вроде бы сделал ставку на это, решив хладнокровно проигнорировать жесткое требование уступки и принять лишь сообщение, полученное в пятницу, без каких-либо упоминаний наших ракет в Турции.

Все это, впрочем, было поставлено под вопрос, когда днем пришло подтверждение того, что переставший выходить на связь самолет-разведчик U-2 был сбит над Кубой советской зенитной ракетой. Президент Кеннеди принял решение не отвечать, несмотря на данное Объединенному комитету начальников штабов обещание немедленно уничтожить системы ПВО, если будет сбит хотя бы один американский разведывательный самолет. Сдержанность президента – или вопиющая слабость, как это называли некоторые военные, с которыми мы работали, – объяснялась стремлением не оттолкнуть Советы от принятия его последнего предложения (которое было отправлено до того, как подтвердилось нападение на U-2).

Однако, пока ExComm ждал ответа Кремля, а рабочие группы продолжали обдумывать планы воздушных ударов и вторжения, до начала которого оставалось два дня, в офис помощника министра обороны по вопросам международной безопасности поступил более тревожный сигнал. Гарри получил новую задачу и переадресовал ее мне. Эта задача поступила непосредственно от Макнамары.

Мне нужно было подготовить проекты телеграмм нашим послам в Турции, Реймонду Хэру, и в НАТО, Томасу Финлеттеру, относительно решения президента о выводе американских ракет средней дальности из Турции и их «замене» подводными лодками НАТО с ракетами Polaris в восточной части Средиземного моря. Телеграммы, насколько я понял, предполагалось разослать, чтобы предупредить послов о возможности, или вероятности появления такого решения президента.

Из кратких инструкций, которые я получил от Гарри, следовало, что Турции нужно было представить это как меру по ее защите от советских ударов в случае обострения кризиса. Кроме того, ее требовалось убедить в том, что подводные лодки с ракетами Polaris являются более эффективным средством сдерживания, чем ракеты средней дальности наземного базирования.

Я был в шоке. Мне дали папку с архивом переписки с нашими послами в Турции и НАТО по вопросу возможной сделки по ракетам, т. е. вывода ракет как с территории Кубы, так и с территории Турции. Мнения послов прямо говорили о том, что такая сделка крайне негативно отразится на наших отношениях не только с турками, но и с правительствами стран НАТО в целом.

Турки, как неоднократно отмечал Хэр, гордились присутствием ракет средней дальности и совершенно не боялись стать мишенью для ударов. Особенно их вдохновляло то, что эти ракеты ставят Турцию на «передний край» блока НАТО. «Это теперь турецкие ракеты», – говорил Хэр. В самом деле, ракеты (хотя и не боеголовки, которые, по идее, оставались под контролем США) формально были переданы туркам, что делало их односторонний вывод Соединенными Штатами сомнительным с правовой точки зрения. У турок не было желания или намерения отказаться от них, особенно с учетом советской угрозы.

Более того, если бы кто заподозрил Соединенные Штаты в разоружении НАТО перед лицом советской угрозы, то все сразу решили бы, что они жертвуют «защитой» Европы в интересах собственной безопасности. Это было бы воспринято как принесение ракет НАТО в жертву в обмен на вывод с Кубы советских ракет, которые угрожали континентальной части территории США, хотя в тот момент Белый дом и Макнамара еще ни словом не обмолвились о такой возможности. Подобная «предосторожность» со стороны Соединенных Штатов – не допустить ударов по ракетам (а втихую не дать туркам запустить их) – сама по себе говорила больше любых слов.

Это было бы воспринято Шарлем де Голлем и другими как подтверждение того, что они уже давно твердили: Соединенные Штаты никогда не будут ставить европейскую безопасность выше собственной. Лидерство в альянсе, которое всегда было синонимом гегемонии США, могло перейти к де Голлю или к союзу Франции и Германии. Мог даже начаться процесс распада альянса. Хрущев, конечно, воспользовался бы такой возможностью и занял бы более жесткую позицию по Берлину.

Я прекрасно понимал всю сложность ситуации. (Мне не было известно тогда, что Макджордж Банди и другие с помощью тех же самых аргументов пытались тем утром убедить Кеннеди отказаться – хотя бы на время – от открытого согласия с субботним предложением Хрущева.) Тем не менее я старался, в соответствии с указанием Макнамары, представить дело так, будто мы действуем в интересах Турции, а не в своих собственных, невзирая на предупреждения Хэра о том, что любое действие подобного характера неизбежно разрушит веру турок в Соединенные Штаты и в альянс.

Обычно составление проектов давалось мне легко – это была основная часть моей работы в качестве консультанта от RAND, – однако в этот раз дело двигалось страшно медленно. Я печатал на машинке строки и абзацы, рвал испорченные листы, выбрасывал их в корзину и печатал все новые варианты. Я просто не верил в то, что пишу, и чувствовал отвращение к этому занятию. Это была чисто бюрократическая работа – облечение в слова позиции, которую спустили сверху и с которой ты сам совершенно не согласен. Но я все же был консультантом от RAND, а не чиновником и не штатным сотрудником.

Мне хотелось сказать, что я просто не могу (не буду) сделать этого, покинуть здание – и, если нужно, вернуться в Калифорнию, – но мне удалось пересилить себя и выбросить эту мысль из головы. Такая выходка здорово подставила бы Гарри Роуэна, а вместе с ним Нитце и Макнамару. Ведь это Гарри притащил меня сюда и доверился мне. Я старался выполнить задание именно ради него.

Так или иначе, сдвинуться с места я не мог.

С тоской я размышлял о Кеннеди и Макнамаре: «Они собираются проиграть битву». Президент хочет вывести ракеты из Турции. Он намерен выполнить требование, которое Хрущев выдвинул сегодня утром. Он готов смириться с поражением – развалом блока НАТО, уступкой в вопросе Берлина и Кубы, – когда у нас есть все шансы на победу. Я не сомневался в том, что Хрущев вот-вот уступит. Кеннеди отступал, когда этого не требовалось.

В какой-то момент к моему столу подошел Нитце и спросил: «Как идут дела?»

Неожиданно для себя я ответил совершенно честно: «Не очень хорошо. Очень медленно». Я хорошо помню охватившее меня чувство предельной усталости и разочарования. Я медленно обвел взглядом комнату. Устали все без исключения. Я сказал ему: «Меня коробит от мысли о том, что какие-то там турки могут возражать». Сейчас, конечно, мне стыдно за это, но тогда слово «турки» прозвучало явно презрительно.

«Ничего, продолжай», – сказал Нитце и ушел.

Я продолжил свое сражение. Полчаса спустя пришел Гарри и снял с меня мою ношу. Он сказал, что Макнамара сам составил телеграммы. Я был смущен. Должно быть, Нитце сообщил ему, что у нас проект не готов. Как бы то ни было, но у меня гора с плеч свалилась. Гарри отпустил меня, и я вернулся в гостиницу.

Я никогда не забуду то, о чем думал тогда, глядя на себя в зеркало над раковиной в гостиничном номере. Было темно, свет горел только в спальне позади меня. Я чувствовал ужас. Мне казалось, что я участвовал в чем-то постыдном, в сделке, которая не делает чести моей стране. В ушах почти физически звучали слова: «Я больше не вернусь сюда. Я не собираюсь снова попасть в такое положение. Мне пришлось сделать, попытаться сделать это ради Гарри – он получил приказ, у него такая работа, – но я больше не работаю на него. Все кончено. Я больше не вернусь в этот город».

Я разделся и завалился в постель. На следующее воскресное утро я проснулся поздно, позавтракал в гостинице и не спеша направился в Пентагон. До офиса помощника министра обороны по вопросам международной безопасности я добрался около 10:00.

Там все ликовали. Час назад по радио из Москвы сообщили, что Хрущев выводит ракеты с Кубы. Он принял предложение Кеннеди, отправленное вчера, и при этом не сказал ни единого слова о ракетах в Турции.

В общем, все произошло примерно так, как я и предполагал до вчерашнего вечера. Было приятно узнать это, но мне такой поворот не казался настолько неожиданным, как другим, и я не чувствовал особого ликования. Как и все, я вздохнул с облегчением, но по другой причине: потому, что телеграммы Макнамары не понадобились. Я справился, не ушли ли они. Их, к счастью, так и не отправили – ситуация была спасена.

Как раз в тот момент проходило заседание министров стран НАТО, и по первым сообщениям все они поздравляли Соединенные Штаты с победой. Особенно радовались этому турки.

Глава 13

Куба

Как все было на самом деле

Хрущев пошел на попятную – он не только смирился с блокадой, но и вывел ракеты в ответ на угрозу нанести удар, причем без каких-либо дополнительных уступок со стороны Кеннеди (кроме обещания не вторгаться на Кубу, которое я и большинство американцев считали несущественным). Гарри Роуэн, как и я, считал, что шансы на перерастание этого противостояния в ядерную войну снизились до минимального уровня. На мой взгляд, президент Кеннеди и его помощники в ExComm также были уверены в этом. Как следует из моих записей, на второй неделе кризиса Гарри даже заметил: «По моему мнению, Исполнительный комитет считает вероятность начала ядерной войны очень низкой, хотя и завышает ее раз в 10. Комитет воспринимает ее как один к сотне». Сам же он, по его словам, считает шансы не выше, чем «один к тысяче».

Однако уже на следующий день после окончания кризиса, в понедельник 29 октября, Гарри обмолвился, что его босс Пол Нитце оценивает шансы развязывания ядерной войны в той или иной форме в случае нанесения удара по ракетам на Кубе как «довольно высокие». И это, по мнению Нитце, была самая низкая оценка в ExComm. Все остальные, как он считал, давали более высокую оценку.

Гарри поинтересовался, какую оценку, с его точки зрения, следовало бы дать. Нитце ответил: «Один к 10».

Я очень хорошо помню свою реакцию на слова Гарри в тот понедельник. Она была двоякой.

Сначала возникло недоумение: почему они оценивали риск так высоко? Уж кто-кто, а Нитце знал о новой разведывательной оценке. Может ли статься, что он и остальные, как и публика в целом, не поняли сущности новых данных или не поверили им?

Затем, с некоторым запозданием, пришла вторая мысль: «Один к 10?! Вероятность ядерной войны… А мы, чем мы занимались?!»

В соответствии с рекомендациями ExComm мы занимались следующим:

• устанавливали блокаду, рискуя спровоцировать вооруженный конфликт с советскими военными кораблями;

• вынуждали советские подводные лодки всплывать на поверхность;

• осуществляли разведывательные полеты над Кубой на больших и малых высотах;

• держали на боевом дежурстве в воздухе большое количество самолетов, рискуя возникновением аварий с участием ядерного оружия;

• продолжали вести разведку, даже после того, как несколько наших самолетов были обстреляны, а один сбит;

• вели полномасштабные приготовления (даже если это и был абсолютный блеф, он все равно воспринимался как реальность) к вторжению и воздушному удару.

За исключением опасного боевого дежурства в воздухе все эти действия нарушали международное законодательство, Устав ООН (если они не были санкционированы Советом Безопасности ООН). Что более важно, каждое из них угрожало спровоцировать как минимум неядерный вооруженный конфликт с Советским Союзом. Я лично, опираясь на здравый смысл, считал, что ставки в таком противостоянии были с геополитической точки зрения очень высокими и оправдывали определенные риски. Я был готов поддерживать неядерные угрозы и даже принять в какой-то мере риск развязывания неядерной войны. Короче говоря, я полностью подходил под определение сторонника холодной войны, работавшего в Министерстве обороны США. Мои субботние переживания по поводу нашей уступки в ракетном вопросе показали это с предельной ясностью.

Но чтобы вот так запросто принять 10 %-ную вероятность начала ядерной войны… лишь бы избежать открытого вывода ракет из Турции?

Что это за люди, на которых я работаю? Они в здравом уме?

Впоследствии Роберт Макнамара кое-что рассказал о своем настроении 27 октября: «В субботу перед тем, как в воскресенье{105} Хрущев объявил о выводе ракет… и был сбит самолет U-2… вечером я ушел из Белого дома. Стояла чудесная осенняя погода. Меня преследовала мысль о том, что это может быть последний закат, который я вижу. Никто не мог сказать, что будет дальше».

Могла ли быть моя уверенность в предельной маловероятности ядерной войны настолько ошибочной? Могло ли так случиться, что они были правы?

Ответ на оба этих вопроса утвердителен, хотя и по разным причинам. Дело в том, что в субботу, 27 октября 1962 г., разворачивалась цепочка событий, которая вполне могла привести к концу цивилизации. Как близко мы подошли к концу? На расстояние одного шага.

И это несмотря на то, что оба лидера, Хрущев и Кеннеди, твердо решили, по моим представлениям, не доводить дело до вооруженного конфликта – они фактически были готовы договариваться, а не применять оружие. Так или иначе, и тот, и другой надеялся угрозами выторговать себе более приемлемые условия. Ради получения уступок они тянули с урегулированием, к которому были готовы. Тем временем их подчиненные (не ведая, что поддерживают блеф в торговле за условия) осуществляли реальные военные акции, которые могли запустить неконтролируемую цепочку событий и в конечном итоге привести в действие машину Судного дня.

* * *

Примечание: более половины столетия я делаю все возможное, чтобы как можно больше узнать об этом кризисе и извлечь уроки из него. Для моего нынешнего понимания кризиса обобщение познаний множества людей важно не меньше, чем рассекречивание материалов в Америке и России, начавшееся через десятилетия после событий и продолжающееся до сих пор. Это ясно видно по моим примечаниям к этой главе (и введению в части, касающейся Кубы). Я, однако, смотрю на них через призму своего секретного девятимесячного исследования ядерных кризисов, начало которому дала моя собственная причастность к событиям Карибского ракетного кризиса и желание понять, насколько ситуация была опаснее, чем я думал тогда.

Я намерен разместить на моем сайте ellsberg.net/Doomsday/cubanmissilecrisis как можно больше своих собственных материалов по кризису. Возможно, но, скорее всего, не сейчас, я напишу книгу такого же объема, как и эта, посвященную исключительно тому, что мне удалось узнать о Карибском ракетном кризисе и на какие факты опираются мои умозаключения. Здесь же, однако, я не буду излагать все эти факты, основания и аргументы. То, что написано далее, – это мои собственные выводы и предположения, многие из которых, подчеркиваю, неизвестны даже исследователям. Кроме того, в этой книге я буду уделять внимание в основном тем моментам, которые создавали реальный риск развязывания ядерной войны.

По этой причине я затрону не только первые девять дней кризиса, но и его реальные истоки. Дело в том, что мои представления об этом – не только в 1962 г., но и в 1964 г., а потом еще на протяжении десятилетия и даже двух – были неполны или ошибочны чуть ли не по всем важным аспектам. В частности, это относится к мотивам, по которым Хрущев пошел на тайное размещение ракет на Кубе. Уменьшение стратегического дисбаланса (о котором говорил Гилпатрик, а потом и другие) было не единственным и даже не главным побуждающим фактором его тайной политики, как предполагал я и практически все исследователи и журналисты на протяжении более чем десятилетия.

Лишь после выхода в 1975–1976 гг.{106} отчета Комиссии [сенатора] Черча по тайным операциям, включая масштабную операцию «Мангуст» в 1962 г. против Кубы, а десятилетие спустя исследования историка Джеймса Хершберга, касающегося планов США и учений по отработке вторжения на Кубу в 1962 г., я узнал реальную подоплеку претензий Хрущева (особенно тех, что фигурируют в его мемуарах 1970 г.). Его мучила мысль (и не без основания), что он вот-вот «потеряет Кубу»{107} в результате новой агрессии США. Эта навязчивая идея была основной частью ответа – не единожды отраженного в сделанных Кеннеди магнитофонных записях дебатов в ExComm (многие члены которого не были допущены к информации об операции «Мангуст» или к планам вторжения на Кубу) – на вопрос, который президент поставил перед своей якобы консультативной группой: «Почему Хрущев сделал это?» Мои собственные соображения по этому и другим вопросам, касающимся начала кризиса (который на самом деле начался задолго, почти за год, до 16 октября 1962 г.), представлены на сайте ellsberg.net/Doomsday/cubanmissilecrisis.

* * *

В четверг, 25 октября, на следующий день после введения блокады Хрущев решил, что его задумка провалилась и нужно убирать ракеты с Кубы. Несмотря на свои угрозы не обращать внимания на «пиратов», он не хотел идти на прорыв блокады из-за опасения, что готовность Кеннеди к вооруженному столкновению с Советским Союзом в открытом море повысит вероятность удара США по ракетам. Это, в свою очередь, потребовало бы от Советов ответа далеко за пределами Карибского моря и еще больше повысило бы риск развязывания всеобщей войны. Влезая в свою авантюру, Хрущев не собирался идти на такой риск.

На что он надеялся тем утром в четверг, так это на выход из ситуации без потери лица, предпочтительно с чем-нибудь таким, что можно было представить в качестве результата – как минимум обещание отказаться от вторжения, а может быть, вывод ракет из Турции и даже что-нибудь посерьезнее. Не исключено, что речь могла пойти о выводе ракет средней дальности из Италии и Великобритании, или всех наших сил из Турции, или об уступках по Берлину. Тем временем советские военные части на Кубе в авральном порядке продолжали заниматься оборудованием стартовых позиций для ракет. Хрущев, по всей видимости, стремился улучшить условия торга, повышая ставки американского удара по ракетам и таким образом подталкивая Кеннеди к заключению сделки.

Опасность этой стратегии заключалась в повышении склонности Соединенных Штатов нанести удар по ракетам, прежде чем они будут поставлены на боевое дежурство. А поскольку за ударом почти наверняка следовало ждать вторжения, Хрущев мог спровоцировать то самое событие, ради предотвращения которого и ввозились ракеты и другое оборудование. В то же время чем сильнее будет его позиция, тем с большей вероятностью Кеннеди станет искать дипломатическое решение. К тому же со стороны Кеннеди поступали сигналы «личного характера», свидетельствовавшие о его склонности именно к такому варианту.

Утром после выступления президента 22 октября{108} Роберт Кеннеди передал по двум каналам Георгию Большакову, советскому разведчику, работавшему под видом журналиста, информацию о том, что его брат готов вывести ракеты НАТО из Турции в обмен на вывод ракет из Кубы. Не ясно, когда именно это сообщение дошло до Хрущева, если оно вообще дошло до него. Однако, как признался в 1990 г. советский посол Анатолий Добрынин{109}, Роберт Кеннеди передал и ему это сообщение при личной встрече в четверг вечером. (Тем самым утром Уолтер Липпманн опубликовал свой комментарий, где говорилось о возможности такой сделки. Хотя на протяжении четверти века Липпманна представляли как человека, сующего нос в чужие дела, у Советов были все основания считать, что он написал комментарий с ведома Кеннеди, и, похоже, так и было.)

На основании этого Хрущев зачитал послание в адрес Кеннеди на заседании Президиума Верховного Совета, где предлагалось урегулировать кризис путем отказа Соединенных Штатов от вторжения и вывода «так называемых наступательных видов вооружения» как из Кубы, так и из Турции. Это послание, однако, не было отправлено в пятницу. Тем временем из разных источников начали поступать тревожные сигналы, в частности от Кастро, о том, что вторжение неминуемо и произойдет, скорее всего, в течение следующих 24 часов, или на следующий день. В этой ситуации Хрущев зачитал – опять на заседании Президиума Верховного Совета – более длинное послание, в котором говорилось, что достаточно будет лишь отказа от вторжения. Турция в нем уже не упоминалась. В результате задержек, связанных с шифрованием, передачей и расшифровкой, сообщение попало в Белый дом и Пентагон только в пятницу вечером, хотя было отправлено еще утром.

Его с облегчением прочли оба Кеннеди и большинство членов ExComm, все они спали в ту ночь спокойно. (Этого нельзя было сказать о членах Объединенного комитета начальников штабов, которые горели желанием начать вторжение. Отказ от вторжения был ненавистен им в любом случае, и хуже всего в качестве решения кризиса. Подозреваю, что в их глазах кризис был лучшим оправданием вторжения, какое только можно представить себе.) Вместе с тем в субботу утром Хрущев начал сомневаться в неминуемости вторжения в ближайшее время и решил попробовать поторговаться. В результате с согласия Президиума Верховного Совета он добавил в предыдущее послание пункт о выводе ракет из Турции и отправил то, что получилось.

В субботу утром второе сообщение повергло членов ExComm в смятение и ужас. Что случилось, неужели сторонники более жесткой линии взяли верх над Хрущевым? После долгих споров было решено, что Кеннеди следует проигнорировать второе послание и просто ответить на предыдущее, согласившись на урегулирование кризиса на основе отказа от вторжения на Кубу. Ни у кого в тот момент не было особой надежды на то, что этого будет достаточно для вывода ракет – ни у Объединенного комитета начальников штабов, ни у Макнамары, ни у Кеннеди. Хрущев считал маловероятным, что его последнее предложение пройдет, хотя оно и не сильно отличалось от уже принятого предложения, полученного прошлым вечером.

Когда днем в субботу пришло подтверждение того, что американский самолет U-2 действительно был сбит утром над Кубой советской зенитной ракетой, ExComm счел это намеренным нагнетанием напряженности, дополнительным сигналом ужесточения позиции Советов и свидетельством их готовности идти на риск и отказ от условий, которые всего несколько часов назад казались приемлемыми.

Как бы то ни было, ранним воскресным утром 28 октября 1962 г. московское радио сообщило о полном принятии Хрущевым предложения Кеннеди – выводе ракет в обмен на обещание отказаться от вторжения. От такого неожиданно быстрого согласия на предложенные условия кружилась голова. В первый момент показалось, что Хрущев просто отказался{110} от идеи добиться более выгодных для себя условий, «потерял кураж», как выразился Дин Ачесон позднее. Все говорило о том, что победу Кеннеди принесла твердость позиции, сохраняемая на протяжении недели. Она проявлялась не только в его заявлениях на публике и в узком кругу, но и в блокаде и экстренной подготовке к вторжению. Из этого следовало: «Займи твердую позицию, будь готов подкрепить ее делом, и Советы отступят».

Эти события предстали в ином свете семь лет спустя{111} в опубликованных после смерти Роберта Кеннеди воспоминаниях о кризисе «Тринадцать дней» (Thirteen Days). Там говорилось, что в субботу вечером он встретился с послом Добрыниным и передал ему нечто смахивающее на ультиматум: ракеты должны быть выведены в течение 48 часов, иначе Соединенные Штаты удалят их с помощью силы. Это требование сопровождалось не подлежащей огласке сделкой: если ракеты будут выведены из Кубы, то в течение четырех-пяти месяцев США выведут ракеты из Турции при условии, что Советы не станут раскрывать эту однозначную, но секретную договоренность.

Для военачальников, которые с крайним разочарованием восприняли отказ использовать кризис в качестве предлога для вторжения, это последнее откровение было очередным доказательством слабости и «примиренчества» Кеннеди. Другие же сочли, что в конечном итоге важнее всего эффективность переговоров и умение находить компромиссы. Ряд бывших членов ExComm в совместной статье, опубликованной в журнале Time в 1982 г.{112}, уверяли, что именно эта тайная уступка Хрущеву привела к быстрому урегулированию кризиса. С той поры считается, что это секретное предложение было критически важным для прекращения конфронтации.

Это, однако, почти наверняка не соответствует истине. Секретность сделки – Роберт Кеннеди даже отказал Добрынину, предложившему на следующий день письменно подтвердить устную договоренность, – означала, что она практически не предлагала Хрущеву ничего такого, что могло бы смягчить унижение, связанное с отступлением. Он не мог поставить эту сделку себе в заслугу даже перед собственным Президиумом Верховного Совета, не говоря уже о руководстве Китая, которое посмеивалось над ним за такую малодушную капитуляцию. Позже оказалось, что Хрущев объявил Президиуму о своем решении уступить еще до получения по телефону сообщения об угрозе и предложении Роберта Кеннеди. В любом случае я считаю, что это обещание – даже если бы оно скрупулезно выполнялось американцами – не оказало никакого влияния на решение Хрущева.

Так или иначе, ультиматум Роберта Кеннеди не объяснял в полной мере внезапную уступку Хрущева, как и невыполненное предложение о секретной сделке. Ультиматум оставлял как минимум еще один, а может, и два дня на то, чтобы договориться. Даже 24 часа – время, «отведенное» Робертом Кеннеди на принятие решения, хотя срок истекал через 48 часов, – позволяли Хрущеву настаивать на открытой сделке. Почему он не воспользовался этим временем для того, чтобы повторить свое предложение или хотя бы потребовать прямого ответа на него?

Даже в Москве некоторых поразила особая поспешность в то воскресенье. Федор Бурлацкий, спичрайтер Хрущева, позднее рассказал мне о некоторых деталях того дня. «Они очень-очень нервничали тогда, – говорил он, имея в виду составителей послания от 28 октября. – Это письмо готовили не в Кремле и не в Политбюро. Маленькая группа работала над ним на даче Хрущева. Как только оно было подготовлено, они понеслись с ним на радиостанцию. То есть они поехали с ним на автомобиле и очень спешили, но по пути попали в затор и в результате задержались. Когда наконец добрались до места, руководитель комитета по радиовещанию сам выбежал к ним в вестибюль, выхватил письмо из рук и побежал наверх, чтобы немедленно передать текст в эфир». По словам Бурлацкого, причина такой спешки была ему неизвестна.

На самом деле у Москвы были основания для спешки. Об одной из них я узнал от Роберта Кеннеди в 1964 г. в ходе абсолютно секретного межведомственного исследования информационного взаимодействия правительств во время ядерных кризисов. Он более детально, чем в своих мемуарах, рассказал, как по указанию своего брата вечером в субботу, 27 октября 1962 г., вступил с Добрыниным в секретные переговоры, чтобы обрисовать серьезность последствий уничтожения в тот день американского разведывательного самолета.

«Я сказал Добрынину: “Вы пролили первую кровь, и это очень серьезно”, – рассказывал Роберт Кеннеди. – Я сказал, что президент решил, несмотря на рекомендации – в первую очередь военных, и не только их, – не предпринимать в ответ военных действий, но [Добрынин] должен знать, если вы собьете еще один самолет, то мы будем вынуждены ответить… Я сказал, что мы будем продолжать разведывательные полеты над Кубой. Обстрел должен прекратиться. Если будет сбит еще один самолет, мы не просто нанесем удар по месту, откуда стреляли. Мы уничтожим все системы ПВО и, возможно, все ракеты. А за этим практически наверняка последует вторжение».

Я спросил Роберта Кеннеди: «Вы назвали предельный срок?»

Он ответил: «Да, 48 часов».

Желая удостовериться в правильном понимании его слов, я сказал: «Получается президент отвел им 48 часов…»

Роберт Кеннеди не дал мне договорить. Он сказал: «Если они собьют самолет раньше, то ответ будет незамедлительным».

«Так, значит, было два предупреждения, – сказал я. – Два дня, чтобы начать вывод ракет, иначе мы бы их уничтожили. Независимо от того, собьют еще самолет или нет. А если бы мы потеряли еще один самолет, удар был бы нанесен сразу».

Роберт Кеннеди ответил: «Именно так».

Уничтожение самолета U-2 над Кубой утром в субботу определенно означало обострение кризиса. (Как потом стало известно, это было первое и последнее намеренное, общепризнанное убийство американского военнослужащего советскими военными за всю историю холодной войны.) Помимо высотного самолета U-2 над островом на небольшой высоте каждые два часа пролетали наши разведывательные самолеты, которые с грохотом преодолевали звуковой барьер и сеяли панику среди жителей. Кубинские средства ПВО не могли достать до U-2 на высоте 20 км, но этого нельзя было сказать о низколетящих самолетах-разведчиках. По настоянию Хрущева, однако, кубинцы воздерживались до субботнего утра от обстрела самолетов.

Для Кастро ситуация изменилась в субботу. В уверенности, что разведывательные полеты являются подготовкой к вторжению, Кастро нарушил просьбу Хрущева и приказал открыть огонь. В результате был поврежден один низколетящий самолет. В ExComm считали Кастро марионеткой, находящейся под жестким контролем Хрущева, и никому в голову не приходило, что кубинцы могут действовать без санкции Советов. Однако они сделали это. Одновременно расчет советской зенитной батареи выпустил ракету в U-2 и сбил его. Как показывают расшифровки стенограмм заседаний в Белом доме 27 октября, никто не сомневался, что обстрел самолетов в обоих случаях был намеренным, нацеленным на обострение кризиса и осуществлялся по приказу самого Хрущева.

На самом же деле, по словам Бурлацкого, «Хрущев отдал строгий и предельно однозначный приказ советским офицерам, предписывающий воздерживаться от провокаций и инициирования военных действий на Кубе». В частности, Бурлацкий подчеркивал, что пуск зенитной ракеты, уничтожившей U-2 майора Андерсона, «был осуществлен без ведома Хрущева и советского верховного командования. Фактически его произвели в нарушение их приказов, и Хрущева очень беспокоила реакция американцев». Все это нашло подтверждение десятилетия спустя после кризиса в рассказах других участников событий и в рассекреченных советских архивах.

Учитывая, что ни один американский советник не предполагал такой возможности, Роберт Кеннеди в тот субботний вечер должен был, помимо прочего, убедить Хрущева в опасности приписываемых ему решений по эскалации конфликта и удержать его от обстрелов разведывательных самолетов, начиная с запланированных на следующий день полетов на низких высотах.

Американская угроза не была блефом. Расшифровка стенограмм от 27 октября показывает единодушие, с которым ее поддержали в Белом доме. (Объединенный комитет начальников штабов был в ярости от того, что Кеннеди отказался от немедленного ответа на обстрел нашего самолета.) Возвратившись в Белый дом тем вечером, Роберт Кеннеди написал: «Президент не испытывал оптимизма, как и я сам{113}. Он приказал развернуть 24 воздушно-десантные эскадрильи из резерва ВВС. Они могли потребоваться для вторжения. Президент не оставлял надежду, однако надеяться теперь оставалось лишь на то, что Хрущев изменит свой курс в течение следующих нескольких часов. Это была именно надежда, а не ожидание. Ожидать можно было лишь военного противостояния во вторник, а может быть, уже и [в воскресенье]…»

Предостережение, однако, оказало более сильный эффект, чем предполагалось, по причине, которую президент и его советники не могли даже вообразить. Угроза просто была адресована совсем не той стороне. Если Хрущев был в силах держать под контролем своих ракетчиков (именно о них шел разговор в тот момент), то на кубинских зенитчиков, угрожавших низколетящим самолетам, его власть не распространялась. Они открыли огонь утром в субботу по прямому приказу Фиделя Кастро, который решил защищать воздушное пространство Кубы, не считаясь с желанием Советов не допустить провоцирования американцев на ответный удар.

Кастро так описывал ситуацию Тэду Шульцу в 1984 г.: «Это мы отдали приказ открыть огонь по низколетящим самолетам…{114} Нам просто нужно было показать свою точку зрения [Советам], свое нежелание мириться с низколетящими самолетами, вот мы и приказали артиллеристам стрелять по ним». Кубинским артиллеристам еще не приходилось стрелять по движущимся целям, но в субботу они попрактиковались в этом. Кастро впоследствии заявлял, что к воскресенью они наверняка сбили бы как минимум один самолет.

Что касается уничтожения U-2, то Хрущев не сразу понял, как такое случилось. Понятно было, что произошло это не по его указанию и не по его желанию. Хрущев ошибочно решил, что дело здесь во влиянии Кастро, которого он предал на следующий день. В действительности приказ открыть огонь отдал командир зенитной батареи, генерал. Хотя у него был приказ не открывать огонь без указания генерала Иссы Плиева, главнокомандующего группой советских войск на Кубе, действия кубинских зенитчиков, которые вдруг стали бешено палить по низколетящим разведывательным самолетам, показались ему тревожным сигналом. Решив, что началось вторжение, и не имея возможности связаться с Плиевым, генерал принял командование на себя и отдал приказ открыть огонь.

Как позднее рассказывал мне Сергей, сын Хрущева, это стало поворотным моментом для его отца. Он видел, что события вышли из-под его контроля – у него не было возможности сдерживать Кастро, а теперь вставал вопрос, подчиняются ли ему советские расчеты зенитных ракет. Еще до того, как он услышал отчет Добрынина о встрече с Робертом Кеннеди, – который лишь подтверждал опасения и подчеркивал необходимость срочных действий, – Хрущев понял, что может лишиться и ракет средней дальности, и зенитных ракет, понести тяжелые людские потери и еще больше обострить кризис. Чтобы хоть как-то избежать такого оборота, оставалось лишь объявить о принятии субботнего предложения Кеннеди и начать демонтаж ракет до того, как собьют еще один самолет.

Все это я узнал во время проведения секретного исследования в 1964 г. Его результаты вполне объясняли, почему Хрущев поднял руки до истечения 24-часового или 48-часового срока, установленного Кеннеди. Однако существовало еще кое-что, о чем Хрущев знал, а Кеннеди нет, – тайна, о которой Хрущев помалкивал и которая так и оставалась тайной для американцев (включая меня) на протяжении следующих 25 лет. Во-первых, численность группы советских войск{115} на Кубе составляла не 7000 человек, как мы первоначально полагали, и даже не 17 000, как считало ЦРУ в конце кризиса, а 42 000 человек. А во-вторых, помимо зенитных и баллистических ракет средней дальности в распоряжении группы находилось более сотни единиц тактического ядерного оружия, включая боеголовки.

Насколько мы знали, Хрущев никогда не размещал{116} тактическое (а до кризиса и стратегическое) оружие с ядерными боеголовками за пределами Советского Союза. Однако он не только делал это, но и имел согласие Президиума Верховного Совета на предоставление местным командирам права применять такое оружие против неприятельского флота без прямого приказа из Москвы.

Представить себе такое со стороны Советов, одержимых идеей централизованного политического контроля над военными, не могли ни аналитики разведслужб, ни представители власти. Однако это было сделано и не кем-нибудь, а Президиумом Верховного Совета в полном составе. Теоретически в силу того, что тактические системы имели ограниченный радиус действия и не могли достичь Флориды или других районов Соединенных Штатов, их использование местными советскими командирами против сил вторжения не должно было привести к развязыванию всеобщей войны. Но на деле верить в это было так же глупо, как верить в данную ранее гарантию генерала Сергея Бирюзова в том, что ракеты средней дальности будут выглядеть для самолетов-разведчиков как пальмы. Хотя право применять тактическое оружие было отозвано после выступления Кеннеди 22 октября, сомнительно, чтобы советские командиры в пылу сражения и в отсутствии связи с Москвой строго придерживались нового приказа не задействовать ядерное оружие без прямого указания центра. (Это однозначно подтверждалось тем, что реально произошло с зенитными ракетами в субботу утром.)

Когда Роберт Макнамара узнал об этом в 1992 г., 30 лет спустя, он заметил: «Не нужно строить догадки насчет того, что могло бы случиться. Это было бы полной катастрофой для мира…{117} Никто не может рассчитывать на то, что американские вооруженные силы, по которым нанесли удар тактическим ядерным оружием, не ответят таким же ядерным ударом. Чем все это закончилось бы? Полной катастрофой».

Хрущев знал, что оружие было там, и у него не было оснований считать, что Джону Кеннеди известно это. Такое оружие предназначалось не для сдерживания, а для защиты от высадки десанта. (В действительности наша разведка обнаружила только одну установку – во время и после кризиса, – которую она сочла «системой двойного назначения», по всей видимости, без ядерной боеголовки.) Так или иначе, Хрущев знал, что с рассвета в воскресенье возобновится воздушная разведка на низких высотах; что Кастро невозможно удержать от того, что он считал защитой воздушного пространства, и что, если будет сбит хотя бы один самолет, американцы нанесут удар по зенитным ракетам, ракетам средней дальности, а также, более чем вероятно, начнут вторжение, не подозревая, что их ждет. Десантная операция практически наверняка спровоцирует обмен ядерными ударами, который обернется массированным ядерным ударом по Советскому Союзу.

Приказ Хрущева о демонтаже ракет пришел на Кубу за 32 часа до истечения ультиматума, предъявленного Робертом Кеннеди. Работы начались в 5:00 по местному времени. Гонка с доставкой в радиокомитет текста объявления о выводе ракет в обход неповоротливых дипломатических каналов началась на несколько часов позже.

Хрущев заплатил ожидаемо высокую политическую цену за внезапный выход из того, что обернулось смертельной рулеткой, однако он поступил мудро и не стал дразнить Штаты еще один день. Объясняя свое неожиданное решение разрядить ситуацию, Хрущев позднее сказал об этом субботнем вечере: «В воздухе запахло жареным»{118}.

Джон Кеннеди и его брат так и не узнали, что кубинцы просто не подчинились Хрущеву, что командир зенитной батареи действовал по собственной инициативе, что на острове было размещено тактическое ядерное оружие. Вместе с тем, пока два лидера тянули время и пытались выторговать более выгодные для себя условия, во второй половине дня в субботу происходило нечто такое, о чем они оба даже не подозревали.

В тот день, когда советская ракета сбила американский самолет U-2, на советской подводной лодке в Карибском море, вооруженной ядерной торпедой, решили, что их атакуют американские эсминцы.

В 16:59 27 октября акустики на американском эсминце Beale засекли советскую подводную лодку Б-59. Американские моряки стали сбрасывать на лодку «имитаторы» глубинных бомб. Авианосец, пять эсминцев и несколько противолодочных вертолетов окружили добычу и стали вынуждать ее всплыть и обозначить себя, т. е. символически сдаться. В противном случае они могли преследовать лодку до тех пор, пока у нее не кончится запас кислорода и не разрядятся аккумуляторы.

Экипажи кораблей обрадовались такой уникальной возможности попрактиковаться в борьбе с советской подводной лодкой. Ни американские моряки, ни члены ExComm, которые руководили преследованием, не знали и даже не подозревали, что окруженная дизельная подводная лодка класса Foxtrot была вооружена (впервые в практике эксплуатации таких судов) торпедой с ядерной боеголовкой мощностью 10–15 кт (примерно равной мощности бомбы, сброшенной на Хиросиму), способной уничтожить одним махом всех преследователей. А командир и экипаж подводной лодки всерьез решили, что их атакуют.

Блокаду установили три дня назад, и президента Кеннеди крайне беспокоила возможность именно такого происшествия. Заседание ExComm, начавшееся в 10:00 в среду, 24 октября, в самый острый момент кризиса, как позднее охарактеризовал его Роберт Кеннеди, было посвящено как раз проблеме подачи сигналов советским подводным лодкам.

Одновременно с введением карантина{119} Стратегическое авиационное командование повысило готовность своих сил с третьего уровня до второго, т. е. до уровня чуть ниже готовности к неминуемой всеобщей ядерной войне, в первый и последний раз за все время холодной войны. Главнокомандующий SAC генерал Томас Пауэр по собственной инициативе отдал приказ об этом в открытом (незакодированном) виде для устрашения Советов. Почти 1500 стратегических бомбардировщиков с ядерным оружием на борту стояли в полной боевой готовности по всему миру. Впервые на боевом дежурстве в воздухе непрерывно находилась одна восьмая часть стратегических бомбардировщиков, несущих ядерное оружие.

Макнамара сообщил на заседании о приближении к линии карантина двух кораблей, предположительно оснащенных наступательными видами вооружения и сопровождаемых подводными лодками. По плану наш эсминец должен был перехватить одну из этих подлодок. Макнамара и генерал Тейлор объяснили, что новая система обмена сигналами доведена до Советов прошлым вечером. По задумке, сбрасывание «имитаторов глубинных бомб» (в реальности ручных гранат), которые даже в случае попадания в подводную лодку не могли повредить ее, должно было заставить лодку всплыть. По их словам, предполагалось, что Советы получат сигнал и ответят на него соответствующим образом, однако гарантировать этого никто не мог. (Вместе с тем капитаны четырех подводных лодок, находившихся в Карибском море, как один отрицали впоследствии, что они получали подобный сигнал.)

В своих заметках Роберт Кеннеди оставил такую запись о том утре:

Эти несколько минут стоили{120} президенту величайшего напряжения. Он поднял руку, поднес ее к лицу, провел ладонью по рту и сжал кулак. Его глаза окаменели, мы тупо смотрели друг на друга через стол.

В более поздних рассказах он цитировал президента:

«Можем ли мы подать какой-то другой сигнал{121} русской подводной лодке – любой, но не такой?»

«Нет, это слишком опасно для наших кораблей. Альтернативы у нас нет», – сказал Макнамара.

Как заметил Роберт Кеннеди:

Вот и пришло время окончательного решения…{122} Мне казалось, что мы стоим на грани войны и выхода нет… За тысячу километров от нас на просторах Атлантического океана через несколько минут будет принято это решение. Президент Кеннеди положил начало этому, но он больше не контролировал ситуацию.

В этот момент в комнату влетел Джон Маккоун, директор ЦРУ, с сообщением о том, что шесть советских кораблей, приближавшихся к линии карантина, остановились, а часть из них развернулась. Роберт Кеннеди так продолжает свой рассказ: «Заседание продолжилось{123}. Однако настроение участников изменилось. Мир, казалось, застыл на мгновение и вновь ожил».

Однако ни Роберт Кеннеди, ни другие члены ExComm не знали, что момент истины еще не наступил.

В среду, 24 октября не было ни перехватов, ни подачи сигналов подводным лодкам. Президент дал указание в тот день воздержаться от каких-либо действий, чтобы мы случайно не атаковали корабль, которому Хрущев приказал возвратиться. Однако ВМС продолжали интенсивно искать советские подводные лодки в последующие дни с тем, чтобы, как объяснил президенту Макнамара, измотать их и заставить покинуть район.

На протяжении следующей недели эсминцам, авианосцам и вертолетам ВМС удалось обнаружить три из четырех подводных лодок Foxtrot, направленных в Карибское море. Ни одна из них не ответила на «сигналы», подаваемые с помощью имитаторов глубинных бомб, и не всплыла на поверхность. Как оказалось, они не восприняли взрывы как сигналы, да и вообще не получали никакой информации на этот счет из Москвы, связь с которой у них была лишь время от времени. Никакого вреда лодкам эти взрывы не нанесли.

Все три экипажа в какой-то момент думали, что их атакуют. На двух подводных лодках командиры отдали приказ приготовиться к применению «специального оружия» – торпед с ядерной боеголовкой, эквивалентной по мощности сброшенной на Хиросиму бомбе. (Экипажам не сообщили, чем вооружены лодки, они знали только, что у них на борту «специальное оружие».) Второй из этих инцидентов произошел 30 октября – через два дня после того, как мир решил, что кризис уже завершился. Американцы продолжали вести разведку и не оставляли попыток вынудить советские подводные лодки всплыть до самого конца карантина, т. е. до 20 ноября, однако эти подводные лодки, хотя и старались избежать обнаружения, так и не получили информации о том, началась война или нет.

Подводная лодка Б-130 под командованием капитана Николая Шумкова – та же самая лодка, обнаружение которой шесть дней назад заставило президента Кеннеди сжаться от напряжения, – применила экстренное погружение 30 октября на виду у эсминца, однако смогла сделать это довольно медленно из-за того, что у нее отказали оба дизельных двигателя. Эсминец прошел прямо над лодкой так, что обтекатель гидролокатора на его носу едва не задел боевую рубку. Шумков не знал, намеревался ли эсминец{124} протаранить его лодку. Возможно, это была случайность, если, конечно, не началась война.

По словам Шумкова, одна из глубинных бомб взорвалась прямо на корпусе и взрыв повредил руль глубины. Одновременно ему сообщили, что в одном из отсеков обнаружилась течь (которую позднее устранили). Шумков впоследствии рассказывал: «Когда они забросали нас этими гранатами{125}, я решил, что началась бомбардировка».

По рассказу Питера Хухтхаузена, Шумков приказал заполнить водой четыре торпедных аппарата и приготовиться к стрельбе, в том числе и специальным оружием. Офицер, отвечавший за безопасность специального оружия в носовом торпедном аппарате, тут же предупредил его о том, что «они не могут применять эту торпеду без прямого распоряжения Управления специального оружия Главного штаба ВМФ».

Шумков отрезал{126}: «Так какого черта ты не позвонишь в штаб по своему секретному телефончику и не спросишь у них? Или он у тебя не работает на глубине в сотню метров?» Он приказал молодому офицеру: «Делай, как тебе говорят, а о разрешении я позабочусь сам». После этого разговора Шумков отвел своего заместителя Фролова в сторону, чтобы их не слышали, и прошептал: «Я не собираюсь приводить в боевую готовность и применять это оружие. Мы все отправимся на небеса, если это сделать. Тот разговор был для него». Шумков кивнул в сторону замполита [политработник, представитель Коммунистической партии в вооруженных силах], который следил за показанием глубиномера. «Что бы ни случилось, он обязательно доложит, готов или не готов я был это сделать».

Фролов взглянул на капитана, а затем понимающе кивнул. Командир прикрывал свой зад, создавая видимость готовности выпустить специальную торпеду. На деле, однако, он не собирался делать ничего такого. Замполит доложит обо всем этом, если они останутся живыми.

В этой истории важно то, что, с точки зрения Шумкова, для него было лучше казаться – в докладе политработника начальству – готовым использовать специальное оружие против своих преследователей даже без разрешения Москвы.

Такая точка зрения вполне обоснованна, учитывая тот прием, который четыре капитана получили после возвращения на базу. Он оказался более холодным, чем они ожидали, – три подводные лодки были обнаружены американскими противолодочными кораблями, а их командиры предпочли всплыть, а не задохнуться без кислорода или затопить лодки (или применить оружие, начиная со специального). На следующий день после возвращения на базу их отчет был заслушан на комиссии, которая «всеми силами пыталась выявить какие-нибудь нарушения{127} приказов, документов или инструкций». Командиров особенно критиковали за «нарушение секретности в результате всплытия». Или, как сказал один из членов комиссии, за то, что они всплыли, а должны были нарушить письменный приказ в сложившихся обстоятельствах. Несмотря на команды из Москвы, они должны были применить оружие, начиная со «специального оружия».

Лишь 40 лет спустя американские ученые и бывшие официальные лица впервые услышали о возможности такого исхода. Для них это был немыслимый ответ на условия, предлагаемые директивой Макнамары и морской практикой для советских подводных лодок, которые в тайне от американской разведки и руководства несли ядерное оружие.

Обстановка на подводных лодках вряд ли была подходящей для принятия здравых решений. Эти лодки класса Foxtrot предназначались для операций в Северном полушарии. Они никогда не бывали в теплых водах, и их вентиляционные системы не работали. Температура в основных отсеках доходила до 60 ºС. Прохладнее всего, 45 ºС, было рядом с торпедами, и члены экипажа по очереди ходили туда на несколько минут, чтобы прийти в себя. Уровень углекислого газа был высоким и постепенно рос, поскольку лодки не могли подняться на перископную глубину и глотнуть свежего воздуха. Моряки падали в обморок.

На посвященной 40-летию кризиса конференции в Гаване в 2002 г., где присутствовали Роберт Макнамара, Макджордж Банди и советские офицеры-подводники, Вадим Орлов, начальник специальной группы технической разведки на лодке Б-59, обрисовал обстановку, в которой находились подводники в тот субботний день.

Какое-то время мы довольно успешно уходили от них{128}. Однако американцы тоже не были дилетантами… [В 16:59 в субботу, 27 октября] они окружили нас и начали сужать круг, осуществляя атаки и сбрасывая глубинные бомбы. Заряды взрывались совсем близко. Казалось, что мы сидим в металлической бочке, а кто-то постоянно лупит по ней кувалдой…

Температура в отсеках составляла 45–50 °С, а в моторном отсеке – 60 ºС. Уровень CO2 в воздухе достиг критической отметки, практически смертельной для людей. Один из дежурных офицеров потерял сознание и рухнул на пол. Затем еще кому-то стало плохо, а за ним третьему…

Люди валились как домино. Но мы все равно держались, пытаясь вырваться. Это продолжалось почти четыре часа. Американцы глушили нас чем-то более серьезным, чем гранаты, – наверное, учебными глубинными бомбами. Мы думали, что нам конец.

После такой атаки совершенно измотанный Савицкий, который вдобавок ко всему не мог связаться с генеральным штабом, пришел в ярость. Он вызвал офицера, отвечавшего за ядерную торпеду, и приказал привести ее в боевую готовность. «Там наверху, может быть, уже идет война{129}, а мы тут кувыркаемся, – в сердцах выкрикнул Валентин Григорьевич, пытаясь оправдать свой приказ. – Так разнесем их на куски! Мы погибнем, но и они все пойдут ко дну. Не опозорим наш флот!»

Орлов продолжил:

Но мы все же не выпустили ядерную торпеду – Савицкий совладал со своим гневом. Посовещавшись с капитаном второго ранга Василием Александровичем Архиповым и замполитом Иваном Семеновичем Масленниковым, он принял решение всплыть.

На этом история, впрочем, не закончилась. Для использования специального оружия требовалось согласие не менее двух офицеров: капитана и политработника, в данном случае Масленникова. По словам Орлова, Масленников согласился с приказом Савицкого открыть огонь. На какой-нибудь другой подводной лодке этого было бы достаточно. У каждого из этой пары была половина ключа, необходимого для использования специального оружия. (У офицера, отвечавшего за специальное оружие, также был ключ.)

Однако на этой подводной лодке требовалось еще согласие третьего офицера, поскольку на ней находился начальник штаба бригады Василий Архипов. С точки зрения командования судном, Архипов, который имел такое же звание, как и Савицкий, был вторым после командира. Вместе с тем в силу своей должности в бригаде Архипов также должен был дать согласие. А он его не дал на том основании (о котором Савицкий и Масленников прекрасно знали, но решили проигнорировать с учетом сложившейся ситуации), что Москва не давала санкцию на это.

Окажись Архипов на какой-нибудь другой подводной лодке (например, на Б-4, которую американцы так и не обнаружили), и авианосец Randolph с сопровождающими его эсминцами был бы уничтожен ядерным взрывом через несколько минут после решения Савицкого и Масленникова. Даже если бы он и остался цел, то оказался под душем из радиоактивной воды, которая практически сразу вывела бы из строя его экипаж.

Причина этого взрыва стала бы загадкой для других командиров ВМС и членов ExComm, поскольку все считали, что ни на одной подводной лодке в этом районе нет ядерного оружия. Понятно, что причиной ядерного взрыва, уничтожившего американскую противолодочную группу, сочли бы ракету средней дальности, запущенную с Кубы, хотя ее пуска никто не засек. Именно такое событие, как заявил президент Кеннеди 22 октября, должно было привести к полномасштабному ядерному удару по Советскому Союзу.

Савицкого и Архипова уже нет в живых, и они ничего не могут добавить к этому рассказу. Однако, по словам вдовы Архипова Ольги Архиповой, муж сказал ей, что они чуть-чуть не выпустили ядерную торпеду. Случись это, мы бы, наверное, не читали этих строк. Мысль Роберта Макнамары 27 октября 1962 г. о том, что он может не увидеть следующего рассвета, стала бы реальностью. В 2012 г. у Ольги Архиповой были основания гордиться своим мужем Василием Александровичем, которого десятилетием ранее на конференции в Гаване назвали «человеком, спасшим мир»{130}.

Но и здесь история той субботы не заканчивается.

Утром, когда Макнамара заседал с Объединенным комитетом начальников штабов, пришло сообщение о том, что американский самолет U-2, принадлежавший SAC во главе с генералом Пауэром, вторгся в воздушное пространство СССР. По легенде это был метеорологический самолет, который сбился с курса. Большинство из нас – и, я думаю, президент – решили, что Пауэр играет в свою игру и что он, как и его начальник Лемей, хочет спровоцировать войну.

Узнав эту новость (по рассказу генерала ВВС Дэвида Берчинала в 1975 г.), Макнамара выбежал из помещения «с истерическим криком “это война с Советским Союзом”». В разгар кризиса русские вполне могли расценить полет этого разведывательного самолета как подготовку к полномасштабному удару. В переданном Кеннеди 28 октября сообщении о согласии демонтировать ракеты на Кубе Хрущев выражал обеспокоенность тем, что американский самолет-нарушитель может быть «легко принят» по ошибке «за бомбардировщик с ядерным оружием со всеми вытекающими последствиями»{131}.

Пилот U-2 был дезориентирован северным сиянием и лег не на тот маршрут. К тому моменту, когда он обнаружил ошибку, самолет уже находился над Чукотским полуостровом в Советском Союзе. Видя, что у него подходит к концу топливо, пилот развернулся и начал плавно спускаться, а за ним уже летели на перехват «Миги». Тем временем командование ВВС США в зоне Аляски подняло в воздух истребители F-102A и отправило их на защиту U-2. Эти истребители предназначались для борьбы не с «Мигами», а с русскими бомбардировщиками, летящими через полюс, и были вооружены только ядерными ракетами «воздух-воздух». К счастью, они так и не встретились с «Мигами», а U-2 успешно приземлился дома.

Роджер Хилсман, глава Управления разведки и исследований Госдепартамента, находился в Белом доме, когда туда пришло известие об этом инциденте. В панике он бросился докладывать президенту о том, что U-2 над территорией России преследуют «Миги». Кеннеди, сидя в кресле-качалке (как утверждал потом Хилсман), предельно хладнокровно ответил ему старой морской шуткой: «Всегда найдется сукин сын{132}, который не слышал приказа».

Если в субботу у Хрущева были основания считать, что он теряет контроль над группой войск на Кубе, то у него с равным успехом могли быть и сомнения в способности своего противника контролировать ситуацию. Роберт Кеннеди на встрече с Добрыниным сказал среди прочего: «[Те, кто выступает за дипломатию] теряют позиции… Этот процесс трудно остановить. Генералы жаждут сражения{133}. Они хотят действовать». Хрущев вынес из доклада Добрынина мысль о том, что если кризис будет углубляться, то Кеннеди вполне могут отстранить.

* * *

Да, мир действительно был очень близок к своему концу в октябре 1962 г. Ближе, чем полагали в высоких кабинетах Соединенных Штатов в тот момент (да и на протяжении 40 лет впоследствии). Определенно ближе, чем я мог представить себе. И дело было не в том, что два лидера вели бездумную политику или были нечувствительными к потенциальным опасностям. Они оба в действительности были более осторожными, чем думали многие; более осмотрительными, чем мир или их окружение могло себе представить. Более того, оба лидера испытывали глубочайшее отвращение к идее ядерной войны, в которой они видели конец цивилизации и даже конец человечества.

Роберт Кеннеди так описывает размышления своего брата в Овальном кабинете в тот ужасный субботний вечер, 27 октября, когда судьба мира висела на волоске:

Что беспокоило его больше всего{134} и что делало перспективу войны намного более пугающей, чем она была бы в ином случае, так это мысль о гибели детей в этой стране и во всем мире – молодежи, которая ничего плохого не сделала, которая не могла вставить свое слово, которая ничего не знала о конфронтации, но которая будет уничтожена вместе со всеми остальными. У них никогда не будет возможности принять решение, проголосовать на выборах, занять должность, возглавить революцию, определить свою собственную судьбу.

Хрущев оценивал ставки примерно так же. В своем личном письме президенту 26 октября он писал:

Господин президент, мы с вами не должны тянуть за концы веревки{135}, на которой вы завязали узел войны, поскольку чем больше мы будем тянуть, тем сильнее будет затягиваться узел. В какой-то момент узел может оказаться затянутым настолько, что у того, кто завязал узел, не хватит сил развязать его. И тогда придется разрубать этот узел. Что это означает, не мне объяснять вам. Вы сами прекрасно понимаете, какие ужасные силы наши страны выпускают на волю.

Если у вас нет намерения затягивать этот узел и, таким образом, обрекать мир на ужасы термоядерной войны, давайте не только перестанем тянуть за концы веревки, но и попробуем развязать узел. Мы готовы к этому.

Никто из них не считал, что ставки, сделанные на Кубе, оправдывают даже умеренно низкий риск ядерной войны, и оба твердо решили найти путь мирного разрешения кризиса. На самом деле, как уже говорилось, я не сомневаюсь, что каждый из лидеров – несмотря на публичные заявления, а в случае Кеннеди в тайне почти от всех советников – был твердо намерен в той мере, в какой он контролировал события, не доводить дело до войны, не допускать прямого столкновения американских и советских вооруженных сил ни при каких обстоятельствах. Я уверен, что каждый из них с самого начала публичного противостояния (Кеннеди раньше) был твердо намерен положить конец кризису, не позволяя ему перерасти в реальные боевые действия. Тем не менее мир все ближе подходил к ядерной войне.

Каждый толкал своих военных на провокационные действия – Советы ударными темпами ставили ракеты на Кубе на боевое дежурство и отправляли подводные лодки в Карибское море; Соединенные Штаты готовили вторжение на Кубу, агрессивно вели воздушную разведку на низких высотах и преследовали советские подводные лодки. Каждый подливал масло в огонь день за днем, пока шла торговля вокруг разрешения конфликта, каждый надеялся выторговать себе более выгодные условия. Если бы Хрущев не пошел неожиданно на унизительный вывод своих ракет утром в воскресенье – даже не дожидаясь официального ответа американцев на свое субботнее предложение, которое Кеннеди называл «очень разумным», – то для начала полномасштабной войны во второй половине дня были бы все условия.

Насколько близко мы подошли к войне? Настолько близко, что судьба мира зависела от труднопредсказуемого решения одного человека пойти против двух других на советской подводной лодке или неопытности кубинских зенитчиков в первый день стрельбы по реальным целям. Ее вероятность была намного выше, чем 1 к 100, выше, чем 1 к 10 (оценка Нитце в тот день). И причины такой ситуации не были известны ни мне, ни любому другому американцу на протяжении 30, если не 40 лет. Миру еще предстоит извлечь уроки из этой истории – истории о том, как существование человечества было поставлено под огромную, ничем не оправданную угрозу людьми, которые вовсе не собирались этого делать, людьми, которые приходили в ужас от мысли о конце жизни на Земле.

Главный урок, который лично я вынес из всего этого, заключается в том, что реальная опасность ядерного оружия связана не только или не столько с возможностью его попадания в руки государств-«изгоев» или «нестабильных» государств, которые будут обращаться с ним менее «ответственно», чем постоянные члены Совета Безопасности ООН, не только и не столько с непредсказуемостью сравнительно новых ядерных держав – Израиля, Индии, Пакистана и Северной Кореи (хотя они и повышают опасность).

На что указывает подлинная история Карибского ракетного кризиса, так это на наличие огромного арсенала ядерного оружия в руках лидеров сверхдержав – Соединенных Штатов и России, которые, несмотря на всю их ответственность, гуманизм и осмотрительность, способны поставить цивилизацию на грань катастрофы.

Именно лидеры двух этих стран – каждый из которых располагал значительно меньшим ядерным арсеналом, чем сегодня, – подошли ужасающе близко к возможности использования своих арсеналов, хотя ни у одного из них не было даже мысли об этом в начале кризиса. На протяжении всего кризиса, я думаю, и Кеннеди, и Хрущев были внутренне готовы отступить, однако тянули, играя термоядерными мускулами. Затянись их торг еще на один день, погибло бы все человечество. Так или иначе, был ли у нас хотя бы один президент после Второй мировой войны, который действовал бы в таких обстоятельствах более ответственно, более взвешенно? Можно ли сказать, что сейчас у нас такой президент? А в России?

Процитирую еще немного того, кто в конечном итоге отступил в последний момент, зная, что другой не сделает этого. Через несколько месяцев после кризиса Хрущев рассказал Норману Казинсу[12] о своей реакции тогда:

Когда я спросил военных советников{136}, могут ли они гарантировать, что жесткая позиция не приведет к гибели пяти сотен миллионов людей, они посмотрели на меня как на умалишенного или, того хуже, предателя. Самое ужасное, их волновала не перспектива опустошения и разорения нашей страны, а то, что китайцы и албанцы могут обвинить нас в примиренчестве и слабости.

Поэтому я сказал себе: «К черту этих маньяков. Если мне удастся получить от Соединенных Штатов гарантию отказа от попыток свергнуть кубинское правительство, то я выведу ракеты». Так и случилось, зато теперь меня осуждают китайцы и албанцы…

Они говорят, что я испугался бумажного тигра. Это полная чушь. Что толку сознавать в последний час жизни, что честь Советского Союза сохранена ценой уничтожения и твоей великой страны, и Соединенных Штатов?

Эту последнюю строчку, да что там – всю цитату следует внимательно прочитать всем, чей палец лежит на стартовой кнопке машины Судного дня.

Часть II

Дорога к концу света

Глава 14

Бомбардировка городов

Откуда начинается дорога к концу света?{137}

Сначала возможность создания бомбы на основе цепной ядерной реакции предсказали физики-теоретики. Затем такую бомбу испытали в пустыне на полигоне Аламогордо, штат Нью-Мексико. Наконец, потенциал этой бомбы продемонстрировали миру в Хиросиме и Нагасаки. Однако, когда и как пришла идея, что испепеление городов вместе с гражданским населением является не только приемлемым, но и целесообразным способом ведения войны? Какое изменение в сознании превратило то, что раньше считалось немыслимым военным преступлением, в официальную политику ведущей демократической страны мира?

Это изменение произошло еще до официального начала ядерной эры, и в его основе лежали два принципиально важных момента, связанных со Второй мировой войной: во-первых, вера некоторых представителей военных кругов в то, что воздушная мощь является залогом победы; во-вторых, готовность гражданского руководства и командования ВВС считать города – читай, мирное население – законной военной целью. У каждого из этих моментов своя история.

Начало Второй мировой войны в Европе ясно показывает, что в то время считалось с точки зрения человеческой морали естественным и приемлемым, когда дело доходило до войны. Когда 1 сентября 1939 г. Гитлер вторгся в Польшу – в день официального начала Второй мировой войны, – президент Франклин Делано Рузвельт обратился с призывом ко всем воющим государствам:

Бесчеловечная бомбардировка с воздуха мирных граждан{138} в неукрепленных населенных пунктах в ходе боевых действий в различных уголках Земли в последние несколько лет, которая унесла жизни тысяч беззащитных мужчин, женщин и детей, разрывает сердца цивилизованных людей и грубо попирает нормы человеческой морали.

Если не положить конец этой форме варварства во время трагического конфликта, в который втянулся мир, погибнут сотни тысяч невинных людей, не имеющих никакого отношения к боевым действиям.

Я призываю все правительства, которые могут участвовать в боевых действиях, публично подтвердить решимость не допускать ни при каких обстоятельствах бомбардировки с воздуха мирного населения или неукрепленных городов при условии, что такие же правила ведения войны будут тщательно соблюдаться их противником. Я требую немедленного ответа.

На следующий день Великобритания (до того, как она официально объявила войну Германии) предоставила такое подтверждение, заявив, что Великобритания и Франция будут «вести боевые действия с твердым намерением{139} щадить гражданское население» и что они уже дали подробные инструкции командирам вооруженных сил, запрещающие бомбардировку «любых целей, за исключением строго военных в самом узком смысле этого слова».

За этим вскоре последовало аналогичное заявление со стороны Германии. Фактически ни одно из названных правительств, по крайней мере на высшем уровне, не собиралось в тот момент намеренно бомбить города. В том числе и правительство Адольфа Гитлера.

Обращение Рузвельта не было призывом принять какие-то новые стандарты ведения войны. Наоборот, оно подчеркивало важность того, что считалось международной нормой, частью неписаной практики международных отношений, несмотря на ее недавние нарушения фашистскими государствами, которые широко и резко осуждались.

Британские инструкции, упомянутые в ответе на призыв Рузвельта, строились на следующих трех принципах, «представленных в парламенте премьер-министром в июне 1938 г.»: 1) «бомбежка мирного населения как такового и намеренные удары по гражданскому населению противоречат международному праву»; 2) «цели, выбираемые для ударов с воздуха, должны быть подлинно военными и поддающимися идентификации»; 3) «при нанесении ударов по этим военным целям необходимо соблюдать разумную осторожность с тем, чтобы по невнимательности не нанести ущерба гражданскому населению, проживающему по соседству». Великобритания включила эти три принципа{140} в резолюцию Ассамблеи Лиги Наций, которая была единогласно одобрена 30 сентября 1938 г.

Так или иначе, заметная часть ВВС Великобритании (бомбардировочная авиация), а также ВВС США не одно поколение ориентировались на более широкий набор целей для бомбардировок, включающий промышленные объекты и населенные пункты в нарушение этих международных ограничений. С их точки зрения, принятое с подачи Рузвельта многостороннее соглашение налагало слишком жесткие ограничения и заслуживало сожаления. Однако никто – ни Великобритания, ни Гитлер – не хотел предстать инициатором бомбардировки городов, которую осудил Рузвельт.

Ссылка Рузвельта на «бесчеловечную бомбардировку с воздуха… в последние несколько лет» относилась к японским ударам по китайским городам, начавшимся с атаки на Шанхай в 1937 г., и к бомбардировке испанских городов Барселона, Гранольерс и Герника итальянскими и немецкими ВВС в 1937–1938 гг. На самом деле это началось пятью годами раньше, в январе 1932 г., когда японский палубный самолет сбросил бомбы на китайскую часть Международного поселения в Шанхае. Барбара Такман[13] назвала это «первой устрашающей бомбардировкой гражданского населения{141} эры, в которую мы только вступали».

Бомбардировка города Герника германским «Легионом Кондор» 26 апреля 1937 г. (участие Германии скрывалось и не признавалось внешне нейтральным нацистским правительством) остается с той поры символом страданий гражданского населения и увековечена на картине Пикассо. Однако ничто не передает всеобъемлющее, внутреннее нравственное отвращение к бомбардировке городов лучше, чем практически неизвестная статья самого знаменитого в то время американского писателя Эрнеста Хемингуэя, вышедшая в июле 1938 г. Малоизвестна она по той причине, что написана по просьбе советской газеты «Правда», которая опубликовала ее на русском языке. Оригинал на английском языке лежал в небытие{142} 44 года. В ней нарисованы те же самые сюрреалистические образы, что Пикассо изобразил на холсте годом ранее. Она начинается так: «На протяжении последних 15 месяцев я был свидетелем того, как фашистские захватчики убивают людей в Испании. Убийство – это нечто иное, чем война». Хемингуэй описывал, как фашисты бомбили дома рабочих в Барселоне и сбрасывали бомбы на зрителей кинотеатров в Мадриде.

Вы смотрите на убитых детей с неестественно вывернутыми конечностями и лицами, засыпанными штукатуркой. Вы смотрите на женщин иногда без видимых повреждений, которые умерли в результате контузии, с серыми лицами, с текущей изо рта зеленой жидкостью из-за разрыва желчного пузыря. Вы смотрите на тела, похожие на мешки окровавленного тряпья. Вы смотрите на фрагменты тел, искромсанные словно топором безумного мясника. И вы ненавидите итальянских и германских убийц, сотворивших это, так сильно, как никогда в жизни.

…Когда они сбрасывают бомбы на толпы кинозрителей на площадях, высыпавших после вечернего сеанса, – это убийство.

…На ваших глазах бомба попадает в женщин, стоящих в очереди за мылом. Она убивает лишь четырех из них, но туловище одной с такой силой врезается в каменную стену, что следы крови невозможно удалить даже пескоструйкой. Остальные убитые лежат как разбросанные черные свертки. Раненые стонут и кричат.

Нравственное и эмоциональное восприятие Хемингуэем увиденного как преступления, убийства, даже в военное время, отражает общепринятые ценности того периода, которые лежали в основе призыва президента Рузвельта, обнародованного годом позже. Они фактически провозглашались американским и британским правительствами (все более неискренно с течением времени) перед лицом своих граждан на протяжении всей разразившейся вскоре войны.

Так или иначе, сентябрьское соглашение 1939 г. выполнено не было. Гитлеровская бомбардировка Лондона в 1940 г., операция «Блиц», – очевидное нарушение. Однако всего через год после операции «Блиц», в основном по оперативным соображениям, гражданское и военное руководство Великобритании официально и намеренно, хотя и в тайне от широкой публики, сделало гитлеровскую тактику основой своих ударов по Германии с начала 1942 г. В свое время, также по оперативным соображениям (не из-за вдруг осознанной эффективности такой тактики, не из-за того, что командование ВВС США забыло о своем первоначальном неприятии таких «устрашающих» ударов, а в результате трудности добиться чего-то иного в плохую погоду или ночью), такую тактику приняли и Соединенные Штаты. В частности, в Японии с начала 1945 г. нанесение ударов по городам с целью нанесения максимального урона гражданскому населению – то, что Франклин Рузвельт называл «формой варварства», – стало практически единственной формой боевых действий для бомбардировочной авиации под командованием генерала Кертиса Лемея.

Эта политика держалась в секрете от граждан Великобритании и Соединенных Штатов на протяжении всей войны, поскольку публично Черчилль, Рузвельт, а затем Трумэн продолжали соблюдать (в той мере, в какой позволяли обстоятельства) старые принципы отказа от намеренных ударов по невоюющим, по гражданскому населению.

В середине Второй мировой войны эти два демократических, либеральных правительства тайно приняли тактику Гитлера по устрашающей бомбардировке гражданского населения и перестали делать различие между воюющими и невоюющими при осуществлении налетов. Таким образом, они отбросили принципы доктрины «справедливой войны», хотя публично как сами, так и их преемники продолжали – и продолжают до сегодняшнего дня – поддерживать их. Как это получилось и почему, критически важно для понимания текущего ядерного планирования.

* * *

Принципы «справедливой войны», формулировать которые специалисты по международному праву стали в XVII в., начиная с Гуго Гроция[14], отражали «цивилизованный» ответ на разрушительные религиозные войны прошлого, в частности на Тридцатилетнюю войну в Германии. Запреты – прежде всего на преднамеренное убийство невоюющих – противопоставлялись войнам варваров, Чингисхана, Тамерлана и других, которые постоянно разрушали города, убивали всех мужчин, убивали или угоняли в рабство женщин и детей, а иногда даже строили пирамиды из черепов своих жертв.

В XVII–XIX вв. были приняты идеи, впервые высказанные Августином для католической церкви и развитые Фомой Аквинским в Средние века. Так называемая доктрина справедливой войны устанавливала условия, при которых война могла вестись на законных основаниях (jus ad bellum). Она требовала наличия справедливой причины (обычно защита своего государства) или заявления компетентного органа власти. Кроме этого, предусматривались условия, касающиеся справедливых средств ведения войны (jus in bello), – другими словами, ограничения на виды насилия, которые мог установить христианский монарх и которые мог соблюдать христианский воин. Эти католические доктрины были восприняты большинством протестантских церквей, а позднее и светским международным правом.

Даже законная власть, действующая в целях самозащиты, не могла делать что угодно в отношении врага. Вооруженные силы были обязаны уважать абсолютное различие между воюющими и невоюющими и ограждать невоюющих – особенно гражданское население – от намеренного посягательства.

В целом эти принципы соблюдались вплоть до начала Второй мировой войны. В своем призыве 1939 г. Рузвельт всего лишь напоминал враждующим сторонам о существовании четко сформулированных принципов цивилизованного поведения на войне – норм международного права. Поэтому неудивительно, что воюющие стороны, даже нацистская Германия, формально приняли этот призыв, хотя Япония в Китае и Германия в Испании уже нарушали провозглашаемые принципы.

Вместе с тем еще задолго до начала Второй мировой войны в характере боевых действий произошло нечто такое, что разрушило твердую приверженность этим нормам. Через столетие после Гроция Французская революция впервые привела к массовому призыву на военную службу. Прежние войны со времен Средних веков – если не считать религиозных войн, которые были особенно варварскими, – велись руками сравнительно немногочисленных наемников, зачастую иностранных, служивших князю, военному правителю того или иного рода или небольшому государству. Французская революция привнесла дух патриотизма, чувство повсеместного энтузиазма и поддержки общего дела, которые сделали возможной мобилизацию целого государства, что было недостижимо раньше на протяжении сотен лет.

Это совпало более или менее с началом индустриализации, позволившей вооружать массы, перевозить их и снабжать пушками, ружьями, а впоследствии пулеметами и автоматами. Так, железные дороги впервые во время нашей Гражданской войны дали возможность чрезвычайно расширить масштабы, размах и разрушительность военных действий. Вместе взятые эти изменения превращали всю нацию в участницу войны между государствами.

Все это помогло посеять смертельные семена, из которых позднее выросла доктрина стратегической бомбардировки: идея о том, что практически все граждане враждебной страны являются законной целью, поскольку многие из них так или иначе вносят вклад в военные операции. Очевиднее всего это относится к занятым в военных отраслях, производящих боеприпасы, а вслед за ними к работникам базовых отраслей, которые питают военную машину: сталелитейной, энергетической, угле- и нефтедобывающей, транспортной и коммуникационной. Как результат, различие между воюющими и невоюющими размылось, однако последствия этого изменения проявились не сразу.

Одним из первых проявлений такого измененного восприятия был марш генерала Шермана через Джорджию, сопровождавшийся уничтожением посевов, складов и инфраструктуры на всем пути. Шермана нередко вспоминают как автора заявления о том, что «война – это ад». И это не пустые слова. В соответствии с его теорией войну необходимо превратить для противника в подобие ада, чтобы он быстрее завершил ее. Такой подход – в Европе его называют варварским, а на юге США по сей день считают диким – позволил войскам Шермана атаковать Атланту в целом, уничтожить ее запасы и спалить город. Затем он двинулся в сторону моря, сжигая по пути амбары и посевы, уничтожая фураж, чтобы лишить снабжения неприятельские армии, а также – совершенно открыто – наказать и запугать население, дать ему понять, что оно расплачивается за поддержку выхода южных штатов из состава США.

Несмотря на эту предтечу эпохи тотальной войны – крупномасштабных военных действий, направленных на уничтожение экономического потенциала и социального порядка противника, – такая стратегия реально не применялась во время Первой мировой войны, которая в основном была традиционной войной, где одни солдаты сражались с другими. Львиная доля погибших непосредственно в результате боевых действий во время Первой мировой войны приходилась на военных. Примерно из 65 млн сражавшихся по всему миру погибло от 9 до 13 млн.

Этот опыт нес с собою потенциал разрушения в головах многих солдат и их генералов моральной необходимости различать воюющих и невоюющих как основы для ограничения дозволенного во время ведения боевых действий. Военные во время Первой мировой войны воспринимали гибель солдат на полях сражений во Франции и Бельгии как резню, хотя эти люди и были одеты в униформу.

В первый день битвы на Сомме 1 июля 1916 г. погибли 20 000 британских солдат, а еще 40 000 получили ранения и пропали без вести. За несколько месяцев потери перевалили за миллион с обеих сторон, а линия фронта сдвинулась всего на несколько километров в ту или иную сторону. В следующем году во время битвы при Пашендейле генерал Дуглас Хейг отправил войска на поля во Фландрии, где артиллерия разрушила дамбы. С наступлением сезона дождей поля превратились грязевые болота. Воронки от снарядов тут же превращались в озера. Это был в буквальном смысле непреодолимый барьер, разграниченный с обеих сторон простреливаемой из пулеметов полосой из колючей проволоки. День за днем, месяц за месяцем Хейг продолжал посылать людей через эту грязь на колючую проволоку и пулеметы, оставляя там убитыми по 10 000 человек за раз.

Над этим полем сражения летали самолеты с разными целями: для разведки, для корректировки артиллерийского огня, иногда для бомбардировки. Когда летчики смотрели сверху на солдат, умирающих в грязи или пытающихся укрыться от артиллерийского обстрела в зловонных траншеях, положение которых почти не менялось от месяца к месяцу, зрелище внизу практически неизбежно заставляло их думать о том, что должен существовать более приемлемый способ ведения войны, чем этот.

Для летчиков, а также для конструкторов и производителей самолетов ответ был очевиден: мощная авиация, самолеты с более значительной дальностью полета и бомбовой нагрузкой. Такие самолеты могли бы свободно пролетать над колючей проволокой, преодолевать неподвижную линию фронта и наносить удары по незащищенным экономическим объектам, обеспечивающим войска всем необходимым. Это была идея так называемой стратегической бомбардировки, когда бомбардировщики пересекают или обходят линию фронта и наносят удар по целям далеко в тылу воюющих на земле армий.

Одним из первых энтузиастов этой концепции был итальянский генерал по имени Джулио Дуэ, который непродолжительно занимал должность первого начальника Управления авиации при Муссолини, а также долгое время сотрудничал с Джованни Капрони – производителем бомбардировщиков. Дуэ сформулировал целый ряд принципов, которые вполне справедливо называют «доктриной», поскольку для сообщества военных летчиков они стали своего рода религией. Вера в эти принципы считалась необходимым элементом и знаком принадлежности к тому, что можно назвать культом военно-воздушной мощи.

Один из принципов гласил, что бомбардировщики обеспечивают ошеломляющее преимущество той стороне, которая первой наносит массированный удар. Хотя в вопросе о том, что должно быть первоочередной целью, мнения расходились, Дуэ отдавал предпочтение бомбардировке городов, которая, как он выражался, «давала моральный эффект» – не просто лишала противника возможности вести войну, а парализовывала его волю.

Рекомендации Дуэ прямо противоречили положениям доктрины справедливой войны, включенным в международное право, в частности безусловному запрету намеренного убийства невоюющих. Тем не менее представители военно-воздушных сил, такие как Дуэ в Италии, лорд Тренчард в Великобритании и генерал Билли Митчелл, командовавший американскими воздушными силами во Франции, увидели в «стратегическом» использовании военно-воздушной мощи более приемлемый способ ведения войны.

Для стран континентальной Европы, где в вооруженных силах доминировали сухопутные войска, это не было ответом, позволявшим преодолеть тупик, в который, похоже, зашла наземная война. Нацистская Германия в своем молниеносном ударе по Франции продемонстрировала эффективность применения танков при непосредственной поддержке с воздуха в составе объединенных сухопутных сил. Однако теория, по мнению некоторых представителей военной авиации, говорила о том, что военно-воздушная мощь при правильном применении способна сама по себе обеспечить победу в войне или как минимум сыграть решающую роль.

По замыслу Дуэ (с подачи Капрони, который хотел продавать большие самолеты всем сторонам, включая Соединенные Штаты), бомбардировщики, способные нести значительный груз бомб – тонну или больше, должны были проникать вглубь вражеской территории и наносить удары по столице и другим крупным городам. Главная идея Дуэ и других заключалась в том, что сравнительно небольшое количество бомб (от нескольких сотен до тысяч тонн) могло вызвать панику, полностью дезорганизовать административные центры неприятеля и заставить правителей закончить войну. При необходимости можно было увеличить смертоносный тоннаж и попросту уничтожить города.

Авиаторы, предлагавшие такую стратегию (которая в глазах практически всех остальных была вопиющим варварством), горели желанием создать независимые военно-воздушные силы и вывести их из-под оперативного контроля со стороны сухопутных сил. Они считали, что в пехоте и артиллерии не видят потенциала авиации. Там не понимают возможности машин, там недостает воображения, чтобы представить, как можно использовать тяжелые бомбардировщики дальнего радиуса действия. Помимо прочего, бомбардировщики, которые авиаторы считали эффективными, были чрезвычайно дороги. Это означало, что бомбардировочную авиацию могли позволить себе только богатые страны, но и там ей придется конкурировать за ресурсы с другими родами войск, т. е. с танками, пушками и боевыми кораблями. Именно поэтому с самого начала авиаторы были одержимы идеей создания независимых военно-воздушных сил со своим бюрократическим аппаратом, который сможет бороться за получение приемлемой доли бюджета.

Для оправдания идеи создания независимого рода войск нужно было, чтобы высшее командование и финансово-бюджетное управление разделяли веру в победный потенциал стратегической авиации. Это заставляло настойчиво продвигать доктрину, которая никогда не проверялась и практически ничем не подтверждалась: веру в то, что достаточное количество самолетов, способных нести много бомб и преодолевать большие расстояния, может быстро принести победу в войне. Теория Дуэ казалась привлекательной для авиаторов во всех странах мира, однако в конечном итоге лишь в Великобритании и Америке политическое руководство одобрило идею создания стратегических военно-воздушных сил для этой цели.

Слово «стратегические» в те времена использовалось для обозначения независимой роли военно-воздушных сил, выходящей за рамки задач по уничтожению целей на поле боя. Последнее называли тактической бомбардировкой, которая тесно увязывалась с действиями сухопутных войск. В своем новом значении слово «стратегические» стало применяться в сфере ядерных вооружений для обозначения средств высокой мощности дальнего радиуса действия в отличие от тактического, или «используемого на поле боя», ядерного оружия сравнительно небольшой мощности. В обоих случаях его применение вытекало из доктрины Дуэ, предполагавшей уничтожение экономики или гражданского населения неприятеля.

Такая стратегия считалась эффективной с военной точки зрения двояким образом. С самого начала и Дуэ, и Тренчард, «отец королевских военно-воздушных сил», акцентировали внимание на идее подавления морального духа гражданского населения и его готовности поддерживать войну, хотя Тренчард настаивал также и на уничтожении производственных мощностей неприятеля. В военно-воздушных силах США до Второй мировой войны и во время нее господствовала другая форма этой доктрины, предполагавшая нанесение точных ударов по промышленным целям, которые, хотя и представляли собой гражданские объекты, напрямую поддерживали боеспособность страны, например авиационные заводы.

Американцы считали, что их бомбовый прицел Нордена позволяет бомбить с предельной точностью. Они кичливо говорили, что могут попасть даже в бочку из-под огурцов. На самом деле во время тренировок мечтой было попадание в определенный угол конкретного здания. Считалось, что в среднем бомбы можно сбрасывать с круговым вероятным отклонением менее 100 м. Иными словами, половина бомб, сброшенных в одну точку, должны были приземляться в пределах 100 м от этой точки, а половина за пределами окружности радиусом 100 м. Это было довольно далеко для сравнительно маломощных бомб тех дней, сбрасываемых с низколетящих самолетов. Сброшенная с высоты 100 м 200-килограммовая бомба необязательно поражала то, во что целились. Однако круговое вероятное отклонение 100 м означало, что при большом числе сброшенных бомб довольно заметная их часть должна была лечь достаточно близко к цели.

Продвигался также другой постулат доктрины Дуэ, в соответствии с которым не существовало реальной защиты от налета достаточно большого количества бомбардировщиков. Как сказал премьер-министр Великобритании Стэнли Болдуин в 1932 г., «какой-нибудь из бомбардировщиков всегда прорвется». Американцы считали, что точность бомбового прицела Нордена позволит им осуществлять бомбардировку с очень больших высот, где они будут недосягаемы для средств ПВО противника. Они были уверены, что в любом случае для оказания решающего воздействия на промышленный потенциал или моральный дух населения достаточно прорваться лишь небольшой группе бомбардировщиков.

Конечно, какая-то часть гражданского населения погибнет, даже если оно и не будет явной целью. Некоторые бомбы упадут вовсе не на целевые заводы. Кроме того, погибнут работники этих заводов (впрочем, в глазах сторонников наращивания военно-воздушной мощи они не были невоюющими). Однако любой удар, нацеленный непосредственно на гражданские объекты с целью уничтожения экономического потенциала или ради подрыва морального духа, будет открытым нарушением прежних принципов ведения войны.

Так или иначе, моральное оправдание таких действий было готово в головах этих стратегов: лучше уничтожить какую-то часть гражданского населения и быстро закончить войну, чем строго разделять гражданских и военных и обрекать обе страны на повторение Первой мировой войны. Иными словами, они не сомневались в том, что это был не только самый гуманный, но и единственный нравственный способ ведения современной войны. При таком подходе в целом с обеих сторон погибало меньше людей.

Такое оправдание строилось на предположении, что бомбардировка будет быстрой с использованием сравнительно небольшого количества бомб. Подобная уверенность опиралась на ряд других предположений, в частности, на то, что:

• британские и американские бомбардировщики будут нести приемлемые потери при дневных налетах;

• точность бомбардировок в дневное время будет достаточной для уничтожения баз и заводов неприятеля;

• бомбардировщики смогут при необходимости точно находить города и промышленные объекты ночью и успешно уничтожать заводы;

• вооружения американских B-17 (их называли «летающие крепости»), летающих большими группами выше досягаемости средств ПВО, будет достаточно для защиты от вражеских истребителей, потери у них в дневное время будут низкими и для их защиты не потребуются дальние истребители-перехватчики;

• несмотря на маневры для уклонения от огня средств ПВО и плохую погоду над Европой, американские летчики смогут обеспечить такую же точность бомбометания, которую они демонстрировали при спокойных полетах над безоблачной аризонской пустыней;

• точность бомбометания позволит американским бомбардировщикам уничтожить именно те объекты германской промышленной системы, от которых зависит выпуск военной продукции;

• использование взрывчатых веществ высокой мощности и зажигательных бомб позволит британским бомбардировщикам во время ночных налетов «лишить крова» значительную часть германского населения и сломить волю немцев к продолжению войны;

• моральный дух у немцев (а позднее и японцев) намного слабее, чем у китайцев, испанцев и британцев.

Все эти предположения – буквально все догматы веры энтузиастов стратегической бомбардировки – были решительно опровергнуты опытом первых лет Второй мировой войны. Однако бомбардировки не только продолжились, но и значительно усилились.

* * *

В первые два года войны (американцев не было на европейском театре военных действий вплоть до 1943 г.) для британцев бомбардировка была основной частью военных действий. По существу, после того, как их войска были вытеснены с континента в Дюнкерке в 1940 г., авианалеты стали единственным видом боевых действий, которые могла вести Великобритания. И для продолжения этих боевых действий, независимо от их эффективности, имелись сильные политические мотивы. Они должны были развеивать распространенную в мире уверенность в том, что Гитлер обязательно победит в войне, особенно после первоначального успеха в России в 1941 г. В 1940–1941 гг. британцам было особенно важно показать потенциальным американским союзникам, что они не сдаю