Book: Мой любимый крестоносец. Фея тумана



Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана


Мой любимый крестоносец. Фея тумана




Памяти моей матери



Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 1

БЭРТРАДА

Январь 1133 года


Я работала над новым гобеленом.

Прежде я предпочитала вышивать в своём покое наверху. Однако после того как супруг почти месяц продержал меня там под замком, я велела перенести станок с натянутым полотном в солар[1]. За время заточения мне до колик надоела моя комната, а в соларе были большие окна, застеклённые прозрачным сирийским стеклом, пропускающим много света, и ткать здесь можно было до самых сумерек. К тому же, как я заметила, именно в соларе предпочитали проводить время мой муж и братья Блуа. А я не могла отказать себе в удовольствии, под предлогом работы, навязать им своё общество.

Вот и сейчас я вышивала, а они попивали вино и вели беседы, расположившись у камина. Я почти не поворачивалась к ним, хотя прислушивалась к каждому слову. Они всё ещё обсуждали недавние события, когда этот предатель Ральф де Брийар дал показания в интересах моего мужа.

Я с досадой рванула запутавшуюся нитку и прикрикнула на своих девушек: неужели им невдомёк, что уже смеркается и для работы мне нужны свечи? Мне всё труднее становилось сдерживать плохое на строение, и то, что я таила в себе, невольно выплёскивалось на полотно.

Тона, что я выбрала для картины, были большей частью сумрачные: чёрные, темно-бордовые, иссиня-фиолетовые. И лишь по краю шли яркие зигзаги — алые, жёлтые, оранжевые с всполохами золотых нитей. В центре полотна я вышила светлыми нитями вереницы скелетов, приплясывающих, извивающихся, сплетающихся в хороводе. Так я изображала ад, пляску смерти. Это была новомодная, но мрачная тема. Я начала вышивать её ещё в период заточения, и она отображала то, что творилось у меня в душе.

— Почему, миледи, вы вышиваете такую страшную картину?

Ко мне обращался мой пасынок Адам. В последнее время он постоянно крутился рядом, хотя понятия не имею, чем было вызвано его расположение. Я даже заподозрила, что это сарацинское отродье попросту жалеет меня.

Ещё в ту пору, когда после мятежа Гуго Бигода Эдгар запер меня, Адам внезапно начал оказывать мне знаки особого внимания. Регулярно наведывался в моё узилище, приносил какие-то нелепые подарки. Он изводил меня болтовнёй, и если мне случалось бросить на него взгляд, неизменно отвечал какой-то по-дурацки радостной улыбкой. Поначалу, когда я была напугана и терялась в догадках, как обойдётся со мной супруг, я проявляла снисхождение к его бастарду. И когда наконец Эдгар удосужился навестить меня в месте заточения — сухой, спокойный, холодный — Адам даже встал между нами, словно желал защищать меня. Тресни моя шнуровка! — до чего же это раздражало! Ведь я дочь короля, Эдгар не смеет далеко заходить в своём гневе, и уж по крайней мере, я не нуждаюсь в заступничестве его ублюдка!

Но вскоре гнев моего мужа как будто утих. Он позволил мне выходить из башни, вновь стал любезным и внимательным. И вновь посещал меня по ночам. Похоже, моё месячное заточение было единственным наказанием, на которое он решился.

Я успокоилась, но совсем ненадолго. Новый мятеж саксов разгорался, и отец прислал в Норфолк для выяснения обстоятельств происходящего братьев Блуа. Увы, худших кандидатур король не мог выбрать. Подумать только — он прислал для разбирательства моего недруга Стефана и моего бывшего любовника, епископа Генри Винчестера! Последнему, как представителю святой церкви, вменялось в обязанность разобраться в моих семейных отношениях. И я тряслась от унижения и ярости, когда мой брошенный любовник вёл со мной беседы о долге и послушании, с затаённой усмешкой выслушивал мои сбивчивые жалобы на супруга. Генри явно торжествовал, и весь его вид свидетельствовал, что ничего иного он и не ждал от такой особы, как я. До чего же унизительно, когда прежний возлюбленный убеждается, до чего тебе плохо с его приёмником, да ещё и делает вид, что сочувствует.

В ту пору я ещё надеялась, что из-за мятежа на Эдгара обрушится гнев короля. Но всё испортил Ральф. План, продуманный Гуго, был просто великолепен, и если бы Ральф не дал показаний против него, ничего не помешало бы этому плану осуществиться. А этот ничтожный дворянчик присягнул на Библии, что вовсе не попустительство графа стало причиной волнений саксов, а своевольство и преступные действия рыцарей, привезённых мною с континента. Хотя при чём здесь я? Эдгару самому следовало бы догадаться, что Гуго Бигод не тот человек, который скажет «аминь», когда его бесчестят и изгоняют.

Теперь можете понять, какое настроение было у меня на это Рождество. Я рассчитывала, что состоится суд, мятежных саксов закуют в цепи, а я выступлю едва ли не единственной особой, радеющей о прекращение беспорядков. Но в итоге эти саксы остались праздновать Святки в Гронвуде и, пока не миновала Двенадцатая ночь[2], пьянствовали здесь, веселились с рыцарями Стефана, а сам граф Мортэн и мой муж поощряли их, говоря, что ничто так не скрепляет дружбу, как мировая чаша, выпитая в период рождественских торжеств.

Адам вновь остановился рядом со мной, опираясь о раму станка. Одет как маленький лорд: в пурпурный камзольчик с куньей опушкой по подолу, а пояс из чеканных звеньев, точно у принца. Эдгар баловал своего ублюдка до неприличия. Мне же Адам надоел, как зубная боль. Я в сердцах дёрнула нитку. Оборвала.

— Почему вы всегда сердитесь?

Ух и задала бы я ему трёпку! Но он наконец отошёл к камину, где сидели Эдгар и Блуаские братья. Они расположились у небольшого резного столика, ели фрукты, попивали вино, беседовали. Я мотала нитки, порой поглядывая на них. И почему это Стефан и Генри не уезжают? Будь это кто иной, я бы только радовалась гостям в Гронвуде. Эти же... То устраивают просмотр разводимых Эдгаром лошадей, то ездят с ним на охоту, даже несмотря на нынешнюю холодную зиму. О политике почти не говорят, а всё те же чисто семейные разговоры — о жёнах, о ребятишках. С ума сойти! И я, чтобы слегка расшевелить эту благостно настроенную компанию, осведомилась, как поживает первенец моего милого кузена Стефана. Всем известно, что они с Мод до сих пор прячут от людей это маленькое чудовище, который на шестом году жизни не владеет речью и, словно зверёныш, кидается на нянек.

Стефан проигнорировал мой вопрос, однако его светлый ус нервно дёрнулся. И сейчас же он заговорил о том, что Мод снова родила, а их второй сын Уильям — просто ангел. При этом он упомянул мою сестру Матильду, и я с удивлением узнала, что та наконец в тягости и должна родить этой весной. Король Генрих ждёт и надеется, что она подарит ему внука. Нетерпение короля столь велико, что он объявил — если у Жоффруа и Матильды родится дитя мужского пола, он велит подданным повторно присягнуть дочери-императрице, так как именно через неё продлится венценосный род Вильгельма Завоевателя.

— Ну, а ты, милая кузина, — Стефан всё же повернулся ко мне, — когда порадуешь нас вестью, что Небо не обделило тебя способностью к деторождению? Смотри, Бэртрада, если будешь тянуть с этим, граф Эдгар, того и гляди, наплодит бастардов от иных леди. Вот совсем недавно...

Он резко умолк. Я бы и не обратила на это внимания, если бы не заметила, как епископ Генри сделал ему предостерегающий жест. Или мне показалось? Я встретилась глазами с мужем и отвернулась. Родить ему ребёнка, стать брюхатой, тяжёлой, неуклюжей... Да ещё и родовые муки. Отчего это мужчины полагают, что женщина только и думает, как бы понести да произвести на свет их потомство?

Несколько минут я усердно работала иглой. Под моей рукой кривляющийся скелет поднял ногу, словно хотел раздавить отвратительное насекомое.

Мужчины за моей спиной толковали о лошадях, о собаках, о том, что после нынешней снежной зимы нужно ждать небывалых паводков и следует позаботиться о целостности дамб, привести в порядок водоотводные каналы. До меня доносился голос Эдгара, и это был мягкий, чарующий голос...

Я снова украдкой взглянула на мужа.

Помоги мне Пречистая Дева! — он всё ещё нравился мне! Сейчас он сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла, заложив ногу на ногу и чуть покачивая ею, отчего свет огня в камине отсвечивал на его расшитом золотом полуботинке. Как же он всегда элегантен, мой муж. Как красиво ниспадают складки его длинной туники, как изящно свисают с локтей опушённые мехом верхние рукава. Мне нравился его гордый профиль, завитки отросших каштановых кудрей.

Почувствовав мой взгляд, Эдгар чуть повернулся — и у меня мурашки прошли по спине. Дьявол и преисподняя! Отчего моё глупое сердце начинает так колотиться, когда он вот так глядит на меня! Я хорошо знала этот его взгляд — долгий бесстрастный взгляд золотистого кота. Эдгар обладал той же гибкостью и чувственностью кота, как и истинно кошачьей любовью к уюту, теплу, покою, перемежавшемуся вспышками деловой активности.

Пучки длинных свечей оплывали ароматным воском. Мои женщины тихо пряли в углу. Стук их веретён действовал усыпляюще. Да и время было уже позднее. Я увидела, что Адам заснул на разостланной у камина большой шкуре. Эдгар сделал знак одной из женщин унести его. Зевнул и Стефан. Граф Мортэн вообще был ранней пташкой. Поднимался обычно чуть свет, а дремать начинал, едва вечером в замке поднимали мосты. Вот и сейчас его голова то и дело клонилась в полудрёме. Разговор же Генри с Эдгаром, наоборот, оживился. Епископ говорил о своём зверинце, для которого ему так и не удалось приобрести африканских львов, а потом стал допытываться, не приходилось ли Эдгару видеть этих царственных животных в зверинцах восточных правителей.

Господи, и что за ерунда в головах у этих мужчин?

Похоже, Генри позабавило выражение недовольства на моём лице. Он поднялся со своего места и направился ко мне.

— О, да это никак пляска смерти! — едва взглянув на гобелен, определил он. При этом в его голосе звучала ирония. Уж Генри понимал, что заставило меня выбрать столь мрачный сюжет.

Игнорируя его интерес, я сделала знак женщинам, и они стали снимать полотно с кросен. Я вышла. В переходе меня так и обдало холодом. Я стояла за дверью солара, глядя вниз, куда вдоль стены вела высокая лестница без перил, и с грустью вспоминала, сколько раз в арке под ней меня поджидал мой верный Гуго, как возбуждающи были его неожиданные нападения, поцелуи, объятия... Увы, я скучала без Гуго. Из моей жизни пропала некая острота ощущений, ожидание неожиданностей. Но я понимала, что вряд ли мне стоит надеяться на скорую встречу с Гуго Бигодом. Особенно теперь, когда он обвинён в смуте. Ему, бедному, ещё долго придётся скрываться.

Я совсем замёрзла, пока шла по холодным переходам замка. Однако в спальном покое уже был растоплен камин, горничные прогревали постель глиняными грелками, набитыми горячими угольями. И когда я окинула взглядом всё, что здесь находилось, мне пришло в голову, что даже моя сестра императрица Матильда не смела мечтать о подобных удобствах.

Здесь всё говорило о вкусе и умении Эдгара сочетать нормандский образ жизни с изнеженностью Востока. Свечи в наших покоях всегда имели особый запах — к воску добавлялись аравийские благовония, дрова для камина доставлялись отменно высушенными. Мебель была из тёплого золотистого дуба, вся в невкусной резьбе, часто с инкрустацией из перламутра, меди и даже полудрагоценных камней. А ложе... Поистине оно могло называться королевским. Оно находилось на особом возвышении, к нему вели три обтянутые алым сукном ступени, а за резным бордюром ограждения лежали тюфяки, набитые соломой и шерстью, поверх них — перины из мягчайшего орлиного пуха, простыни несравненного по тонкости полотна с кружевными прошвами и одеяла из куньих шкурок. И над всем этим мягким великолепием возвышался балдахин, столь пышно драпированный, столь богато вышитый цветными узорами, да ещё окаймлённый длинной шелковистой бахромой, что, пожалуй, половина наших доморощенных леди Норфолка предпочли бы пошить свой лучший наряд из подобной ткани.

И как всё это не могло улучшить настроения? А вот, выходит, не могло. Особенно как подумаю, какие неуёмные плотские желания, какие бесстыжие фантазии приходят в голову моему мужу, когда он ложится со мной в постель.

Совершив вечернее омовение, я легла, и вскоре пришёл Эдгар. Я постаралась дышать ровно, притворяясь, что сплю. Увы, когда он откинул полог и коснулся меня, по его учащённому дыханию я поняла, что сейчас произойдёт. Невольно сжалась, слыша, как шуршит его одежда, пока он раздевался. Сквозь ресницы при свете камина я видела его нагое мускулистое тело. Признаюсь, меня уже не так смущала его нагота, я даже находила, что мне приятно глядеть на его тело — хорошо сложенное, ловкое и очень сильное. А в том, как он резко скидывал через голову камизу[3], было нечто, что взволновало меня. И я невольно вздохнула, нарушив видимость своего сна. Эдгар сразу заметил это, тихо засмеялся и скользнул в постель быстро и легко, как дурачившийся мальчишка. Но от его веселья я невольно сжалась. Понимала, что он уже в предвкушении этого бесстыдства.

— Ах, супруг мой, я так утомлена...

Ну почему жена не имеет права отказывать супругу в постели? Эта обязательный наш долг — отдаваться ради продолжения рода. А я вовсе не хочу забеременеть. Даже больше: меня страшит перспектива умереть родами... Теперь прибавьте к этому, что сам процесс совокупления — это нечто унизительное, когда мужчина играет вашим телом, словно сытый кот дохлой мышью. И я вынуждена подчиняться, не испытывая ничего, кроме презрения и стыда. Даже поцелуи Эдгара... Возможно, они и были бы приятны, если бы я не была так напряжена в ожидании того, что последует за ними. А он, словно не замечая моей покорной пассивности, словно чего-то хотел от меня, шептал всякие нежные глупости, называл ласковыми дурацкими словечками.

И вот его рука уже скользит по моей ноге, задирает рубашку. Рука была такой тёплой, словно он и не шёл через ряд переходов, где в закутках сквозняком намело сугробы. Но это прикосновение заставило меня сжаться, поймать его кисть, не дав дойти туда, куда она стремилась. И, как всегда, во мне оглушающей волной поднялся стыд.

— Эдгар...

Мои мольбы прервал поцелуй, страстный, требовательный. Но я уже упёрлась в плечи Эдгара, силясь его оттолкнуть. И тут же его рука, над которой я потеряла власть, скользнула туда, куда я не желала её допустить. Я замычала, давясь поцелуем, а он всё наваливался на меня, целовал, торопливо расшнуровывал мою рубаху на груди.

Я извернулась под ним, почти вырвалась, но тут же оказалась лежащей на животе, вмятой лицом в подушку. Эдгар на миг замер, но я безмолвствовала, и он поднял мою рубашку едва не до плеч и стал целовать мою спину, поясницу, спустился к ягодицам. Было ощущение, что он желает съесть меня. Хуже того — развратить. Он хотел сделать из меня разнузданную шлюху!

— Нет!

Я не смогла сдержать крик, когда он стал коленом раздвигать мне ноги. Однажды он уже овладевал мной так. Так спариваются животные, и я не находила себе места от стыда и унижения.

Я напряглась, стараясь вырваться. Но Эдгар был сильнее, удерживал.

— Тише, милая, тише...

Он был таким сильным. Я — такой слабой в его руках... Я сама не понимала, чего хочу.

Эдгар лежал на мне и, словно забавляясь, легонько дул мне в затылок. Мне стало щекотно.

— Успокойся, Бэртрада. Доверься мне и не будь столь напряжена. Ведь в том, что происходит между нами, нет ничего предосудительного. Мы муж и жена. И апостол Павел не наказывал бы супругам заниматься этим, будь это грехом.

Поцелуй в шею, долгий, ласкающий. По моей спине поползли мурашки, но я не желала сдаваться. Я слабая женщина и полностью в его власти, но всё же последнее слово останется за мной. И уж если мне не избежать совокупления, то произойдёт оно так, как угодно мне.

Я повернулась к Эдгару, легла на спину и вытянула руки вдоль тела.

— Владейте мной, супруг, только поскорее.

Приподнявшись на локтях, он смотрел на меня.

Я видела его синие глаза под завитками волос, видела, как из них словно что-то уходит. Потом Эдгар отпустил меня, откинулся на спину, вздохнув:

— Отдыхайте, Бэртрада. Я не стану вас насиловать.

Каким равнодушным и холодным сразу стал его голос! Я ощутила, как во мне закипает гнев. Ах, тресни моя шнуровка! — но в глубине души мне хотелось, чтобы он продолжал... наваливался на меня, удерживал силой. Я долго лежала без движения. Когда же через какое-то время взглянула на Эдгара — он спал. Дышал ровно и глубоко. Я еле подавила желание ударить его.

Сон ко мне всё не шёл, и я долго ворочалась на своей половине широкой постели. Почему-то припомнились наши первые совместные ночи с Эдгаром, сразу после свадьбы. Я и тогда была покорна ему, ведь я досталась ему не девственницей и, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от этого, старалась быть ему послушной во всём. Впрочем, это обстоятельство не произвело на графа особого впечатления. Зато я ужаснулась тому, чему он хотел научить меня. Он желал, чтобы я стала разнузданной, как девка, чтобы не могла обходиться без этого, как без еды или питья. Какой же стыд жёг меня тогда! Помню, что по утрам я глаз не могла поднять на Эдгара, не могла даже подле него находиться. А он, видя моё состояние, всё не желал оставить меня в покое, вечно что-то выдумывал, превращая наши ночи в какое-то безумие, но этим только раздражал меня. Он что, не понимает, что мало какая жена любит заниматься этим? И пусть я и досталась ему нечистой, но однажды я не сдержалась, высказала ему, что он растлитель и... Он только смеялся, говорил всякие нелепости, вроде того, что супружеское ложе создано не только для выполнения долга, что подле друг друга люди могут получать огромное удовольствие. Я же понимала, что он попросту хочет сделать из меня сучку во время течки, чтобы я начала так же подставляться, и тогда он полностью подчинит меня. Гордый граф Норфолкский, — если бы кто знал, в какое животное он превращается, едва ложится подле меня!



Вот о чём я думала, лёжа в нашей роскошной графской опочивальне. Я закинула руки за голову, мне не было холодно, так как служанки набили камин толстыми поленьями, которые прикрыли золой, чтобы горели помедленнее, сохраняя тепло до зари. Опочивальня выстынет лишь к рассвету, и Эдгар уже давно отбросил меховую полость и спал обнажённым. Он лежал на животе, отвернувшись от меня, и, в какой-то миг взглянув на него, я уже не могла оторвать глаз. Я разглядывала выпирающие мышцы у него на спине и руках, сильные плечи, крутой изгиб ягодиц, полуприкрытых куньим мехом одеял. В своей наготе он казался даже более сильным, чем днём. И это был мой мужчина... Но и я — сильная женщина. Может, поэтому я хотела борьбы с ним, сопротивления, столкновения. И поражения. Он был единственным, кому я потаённо мечтала уступить. Но только после борьбы, чтобы я подчинилась силе. Грубой силе, если хотите. Но, увы, Эдгар не желал борьбы. Он хотел приручить меня, а я бы на это ни за что не пошла.

Всхлипывая от безнадёжности, я наконец заснула. А под утро, когда от каменных стен всё же потянуло холодом, я, начав зябнуть, почти машинально придвинулась к Эдгару. Он был таким тёплым и когда обнял меня и привлёк, я не воспротивилась. Почти вписалась спиной в изгиб его лежавшего на боку тела. Потом, в полусне, я поняла, что он всё же овладел мною, проник в меня. Но я хотела спать и позволяла делать со мной это. Даже когда он задвигался быстрее и даже чуть застонал, я продолжала видеть сны. В конце концов, подобное соитие всё же лучше, чем когда он принуждает меня к разврату, а свой долг супруги я выполнила.

Когда всё окончилось, мы продолжали лежать рядом и Эдгар по-прежнему держал меня в объятиях. Даже поцеловал в плечо, почти мурлыча, произнёс...

Я открыла глаза. Я чётко услышала, что он сказал. Это было женское имя. Гита. Имя его саксонской девки.

Миг — и я была уже на ногах. Завизжала.

Эдгар резко сел. У него был сонный и недоумённый вид. Проклятый растлитель! Он обладал мною, своею женой, в полусне, а грезилась ему иная.

— Так Гита!? — вопила я. — Гита! Вот о ком вы грезите?

Он потряс головой, прогоняя сон.

— Что?

Мне не оставалось ничего, кроме как выложить ему всё, что я думаю о его бесстыдстве, его измене... Измене даже во сне, в мыслях.

Он наконец понял. Вновь откинулся на подушки.

— Успокойтесь, миледи. Идите ко мне. А то, что было, это уже в прошлом.

Как он смел мне так лгать? Я была вне себя. И — помоги мне Боже! — как же я его ненавидела.

— Я не желаю вас видеть, Эдгар! Вы... Вы... Я уезжаю немедленно! Я еду в Норидж. Подальше от вас.

— Да куда угодно, во имя всего святого! — раздражённо буркнул он, отвернулся, натягивая на голову одеяло.

Меня всю трясло. Что ж, я покажу ему!..

Я стала одеваться, даже не кликнув слуг. Надела тёплые чулки, нижнюю тунику, подбитое мехом дорожное платье. Зашипела, зацепив себя за волосы, когда заплетала косу. К дьяволу! Эдгар ещё побегает за мной.

Я нарочно громко хлопала крышками сундуков, с грохотом двигала стулья. Признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он удержал меня, стал успокаивать. Я ведь уже поняла, что он не спит. Слышала его сердитое дыхание. Один раз он даже оглянулся на меня. Я застёгивала булавку фибулы[4] плаща и ответила ему надменным взглядом. Ну же, начинай, проси меня остаться!

Но Эдгар отвернулся. Да обрушится на него проклятие небесное!..

На дворе едва начало светать. У меня дыхание перехватило от предутреннего мороза. Но оказалось, не я одна покидаю Гронвуд Кастл. Милый кузен Стефан как раз собирался прокатиться на рассвете верхом.

Я застала его у конюшен, и Стефан изумился, увидев меня в такую рань. Но я не стала отвечать на его вопросы. Громко требовала седлать мне лошадь, велела растолкать сонных грумов и охранников.

Конюхи забегали, вывели из стойла мою Молнию. Но я сейчас ненавидела даже эту лошадь, подарок Эдгара. Мне было непереносимо всё, что напоминало о нём.

— Кого же прикажете оседлать? — удивился грум.

Я огляделась. В соседнем с молнией стойле стоял высокий гнедой жеребец с белой полосой на морде.

— Вот этого.

— Но это же Набег, любимый конь графа.

— Вот его и оседлай, олух. Поторапливайся, когда тебе велят.

Увести у Эдгара его любимца — было хоть малой, но местью.

Набег нервно бил копытом, пока его седлали, рванулся так, что конюхи повисли на нём, пригибая голову животного, оглаживали, успокаивая.

Быстро светало. Со скрипом и лязгом начали опускать поднятый на ночь мост. У арки мостовой башни уже восседал верхом Стефан. Слегка присвистнул, увидев, какую лошадь я избрала.

— Кузина, Набег — норовистый конь. Эдгар-то привык на нём ездить, а вот ты...

Не обращая внимания на его слова, я легко взвилась в седло. Набег заплясал подо мной, рванул в сторону, и я тут же резко натянула поводья. Стефан улыбнулся, оправляя мех своего капюшона.

— Одно помни, Бэртрада, — Набег не терпит хлыста.

Недоставало ещё, чтобы Стефан давал мне наставления! К тому же неугомонный Набег и так отвлекал моё внимание, грыз удила, кружил на месте.

Наконец подтянулась охрана, и я, сжав бока коня, направила его в башенный проход. Он так и рванулся, радостно заржал, вырвавшись на простор. Я только опустила поводья — и он уже нёсся навстречу морозному рассвету. От его дыхания летел пар, словно у сказочного дракона.

Снега в этом году выпало больше, чем я видела когда-либо в жизни. Но в последнее время снегопадов не было, снег промёрз, а так как все окрестные дороги уже расчистили, он лежал сугробами вдоль колеи пути, и скакать было легко. Я вихрем пронеслась мимо окружавшего замок селения, поскакала к темневшему на возвышенности лесу. Только под сенью деревьев оглянулась, сдерживая коня поводьями. Набег тут же поднялся на дыбы, но я ловко пригнулась к его холке, откинулась, когда он вновь опустился на четыре ноги. Видела, как поспешают за мной от замка охранники на своих лохматых лошадёнках. Пусть поторопятся.

Когда я миновала лес, уже совсем рассвело. Набег нёсся вперёд ровным аллюром, упруго выбрасывая стройные чёрные ноги. Мне совсем не приходилось его погонять. Наоборот — порой я старалась его попридержать, но жеребец тут же принимался метаться из стороны в сторону, показывая норов. Отвратительное животное, не менее отвратительное, чем его хозяин. Но я смогу найти управу и на того, и на другого.

В глубине души я всё ещё надеялась, что Эдгар опомнится и пошлёт за мной. Или, узнав, на каком норовистом коне я уехала, поспешит следом. Поэтому, когда холод зимнего утра немного остудил мой гнев, а возня с непокорным, нервным Набегом немного утомила, я замедлила ход настолько, что мои сопровождающие почти поравнялись со мной.

Теперь мы ехали лёгкой рысью мимо покрытых снегом полей. В отдалении чернели лачуги, лиловый в лучах рассвета дым крестьянских очагов поднимался вертикально вверх. Из отдалённой церквушки долетел призывный звон колокола. День вступал в свои права, но было совсем не похоже, что из Гронвуда вот-вот примчатся гонцы от графа.

Мне стало грустно. Как теперь быть? Вновь я повела себя как строптивая жена, и в итоге получалось, что вина за ссору окажется на мне. Однако я распаляла себя воспоминанием, как муж обладал мною, грезя об иной, и гнев и гордость давали мне сил не признавать поражения.

Раньше я умела сдерживать своё дурное настроение. Но, став графиней и госпожой, я позволила себе давать волю гневу. Однако в данный момент я выразила его отнюдь не лучшим образом. Я выместила свою досаду на коне Эдгара и, забыв о предостережении Стефана, стегнула Набега хлыстом.

Только опыт наездницы помог мне удержаться в седле, когда конь с громким ржанием совершил невероятный скачок. Миг — и он уже нёсся во весь дух по дороге, нёсся так, что у меня ветер засвистел в ушах. Что ж, может, это и к лучшему, — теперь не остаётся времени для колебаний и сомнений. Привстав на стременах, склонившись к лошадиной холке, я вновь опустила хлыст на круп Набега. Вперёд! Эта бешеная скачка как раз по мне. В какой-то миг, оглянувшись, я увидела позади вереницу отставших охранников. Я расхохоталась и снова хлестнула коня.

Но тут Набег, оглашая округу демоническим ржанием, легко перескочил кучи снега на обочине дороги и понёсся по снежной целине. Я понадеялась, что снег достаточно глубок, чтобы быстро утомить коня, но он мчался, не сбавляя скорости и не отзываясь на мои попытки править.

Мы пронеслись мимо какой-то усадьбы, миновали селение, несколько рощ, перемахнули через промерзший ручей, и только тогда я стала замечать, что движения коня замедлились.

Заметив в стороне высокие заросли кустарника, я постаралась вынудить коня налететь на них. Я почти повисла на поводьях, направляя его. И он вроде повиновался. Вот сейчас, увидев преграду, усталый конь остановится. В какой-то миг мне показалось, что замысел удался: Набег замер перед густо сплетёнными ветвями. Я даже перевела дыхание, расслабилась.

Это было ошибкой. Набег словно уловил, что я уже не так цепляюсь за него. Миг — и он сильно и неожиданно взбрыкнул задом. Я взвизгнула и тут же оказалась выброшенной из седла, перевернулась в воздухе и... Крест Честной! Если бы ветви кустарника не смягчили моё падение, уж не ведаю, чем бы для меня и закончилось сегодняшнее приключение. А так я лишь сильно поцарапалась, потеряла сетку для волос, да и напугалась как следует. Когда же я, путаясь в разметавшихся волосах, полах плаща, юбках, раздирая ветви кустов, наконец выбралась на открытое пространство, я оказалась совсем одна. Набег маячил где-то далеко и с каждым мигом становился всё меньше.

Ну и что мне теперь делать? Я огляделась. Понятия не имела, куда меня занёс этот гнедой демон. Свиты моей не было и в помине, нигде не было заметно никаких признаков человеческого жилья. Только ровное открытое пространство, жёлтые сухие камыши да серое низкое небо над головой.

С полчаса я брела сама не ведая куда, ругалась, а потом заплакала. Я была голодна, я замёрзла и понятия не имела, где нахожусь. К тому же лёд у берега ручья, вдоль которого я пыталась идти, неожиданно треснул, и я провалилась едва не по колено, промочив обувь, юбки, полы плаща.

Но, видимо, Небеса не совсем оставили меня. Насквозь продрогнув и даже поскуливая от отчаяния, вскоре я вышла на довольно хорошо проторённую дорогу. Когда из-за небольшой рощи впереди послышался мелодичный звон бубенчиков и людские голоса, я безмерно обрадовалась. Я едва не кинулась вперёд, но, вспомнив, кто я, заставила себя остановиться на обочине дороги, стояла гордо выпрямившись. Лишь во все глаза глядела на приближавшуюся кавалькаду, на верховых, ехавших попарно, охраняя конный богатый паланкин, влекомый мулами в богатой сбруе, звон бубенцов которой я и услышала издали.

Приближающиеся меня заметили, сначала просто глазели, потом на лицах появилось удивление, замешательство. Один из отряда подскакал к паланкину, что-то говорил. Наконец они приблизились, занавеска паланкина откинулась, и я перевела дыхание, увидев знакомое лицо аббата Ансельма из Бери-Сент-Эдмундса.

— О, святые угодники! — воскликнул аббат. — Миледи Бэртрада? Вы здесь, совсем одна, в таком виде? Как такое могло случиться?

Я же смотрела, как тепло опушены лебяжьим пухом его капюшон и ворот, какие у него перчатки на меху. А я... Представляю, каков мой вид: растрёпанная, исцарапанная, промерзшая до костей. Даже когда я велела аббату не изводить меня вопросами, а помочь, голос мой звучал как-то надтреснуто, почти просяще. Но Ансельм и так уже велел своим людям подсадить меня в паланкин. И как же хорошо было откинуться на меховые подушки в нём! Здесь была жаровня — настоящая, полная углей жаровня с бронзовой крышкой. Я протянула к ней негнущиеся пальцы, прижала озябшие ступни. Всё никак не могла согреться. Хвала Всевышнему, добрый Ансельм дал мне вина. Вот я и назвала его добрым. А ведь я была благодетельницей его обители, щедро жертвовала на неё, помогала Ансельму в кое-каких исках с соседями. Мог ли он после этого быть со мной недобрым?

Я медленными глотками пила вино, с удовольствием откусила от пирожка с начинкой из куропатки. Сама же слушала болтовню Ансельма, что-де он возвращается из дальнего прихода в Бери-Сент-Эдмундс. И если будет на то моё желание, он с охотой окажет мне гостеприимство в своей обители. Я даже растрогалась. А Ансельм уже говорил, что, как только я обустроюсь и отдохну, он немедленно пошлёт гонцов в Гронвуд.

Нет, нет, если его преподобие хочет оказать мне услугу, пусть не спешит с сообщениями обо мне. И я даже улыбнулась, представив, какой переполох поднимется, когда я исчезну.

Возможно, мне следовало объяснить Ансельму причину моего нежелания связаться с супругом, но он не стал спрашивать, даже понимающе закивал головой.

— Конечно, дитя моё, как мне вас не понять. Эдгар Армстронг не имел права так оскорблять вас. А так уже по всему графству судачат об этом. Опять он и эта несчастная заблудшая душа, Гита Вейк.

Он умолк, но я уже глядела на него во все глаза. А в груди у меня словно собрался твёрдый давящий ком. Опять... Мой муж и Гита... Гита, имя которой Эдгар повторяет и во сне...

Я даже перестала дрожать, так меня опалил гнев.

— Преподобный отче, извольте немедленно объясниться!

Но аббат юлил, плёл, что он священнослужитель и не должен вносить раздор в семьи мирян. Я выжидала, чувствуя, что на самом деле он совсем не прочь кое-что мне поведать. В конце концов аббат не выдержал — и всё оказалось даже хуже, чем я могла ожидать.

— Она родила графу ребёнка, — склоняясь ко мне, шептал Ансельм, едва ли не смакуя каждое слово. — И говорят, Эдгар чуть ли не принял дитя из её лона. Конечно, ещё счастье, что его ублюдок дочь, иначе он готов был вновь взять любовницу к себе. Он ведь просто трясётся над своими выродками, над сарацином Адамом, теперь ещё у этой... Но как он мог при этом так не считаться с вами, своей законной супругой, как мог оставить вас на Рождество и поскакать к своей корячившейся в родах шлюхе. А дочь он прилюдно назвал своей. И нарёк именем своей матери — Милдрэд. Теперь все в Норфолке знают, что у графа Эдгара есть признанная дочь от любовницы.

Я молчала. Паланкин покачивался в такт мерной поступи мулов, позвякивали бубенчики, извне доносились голоса стражей. В полумраке я различала полное, полыхающее гневом лицо настоятеля. Я отвернулась. Мне было больно и холодно. Даже сердце словно оледенело.


* * *


Я не заметила, как меня настигла болезнь. Господь наделил меня крепким здоровьем, и я почти никогда не простужалась. Но теперь в груди у меня давило и жгло, дышала я с хрипами, меня мучил болезненный кашель. Жар был так силён, что временами я впадала в забытьё.

Однажды, придя в себя, я увидела рядом Эдгара. Он склонялся надо мной, лицо его было осунувшимся, под глазами круги. Щёки были покрыты щетиной — а ведь ранее он всегда тщательно брился.

Я протянула руку и коснулась его колючей щеки:

— Это ты?

— Я с тобой. Теперь всё будет хорошо.

Сколько заботы в его глазах, сколько нежности в голосе! И я вдруг расплакалась, а Эдгар обнял меня, и в его объятиях я почувствовала себя легче. Я так любила его в этот миг! Но с любовью пришла и гордость, и обида.

— Ты предал меня. Ты с этой Гитой Вейк. Её дочь... Я всё знаю.

Он баюкал меня, как ребёнка.

— Эдгар...

— Успокойся. Думай только о нас. Ты моя жена, и я не оставлю тебя.

Я притихла, согрелась в его руках. Уснула.

Странно, но именно после этого я стала поправляться.

За мной был прекрасный уход, я лежала в богатых покоях загородной резиденции Ансельма, в тепле и роскоши. Часто, просыпаясь, я видела рядом Эдгара. Он даже ночевал в кресле подле меня. Ухаживал за мной, кормил с ложечки, рассказывал, в каком он был волнении, когда я исчезла. Охранники, потерявшие меня в тот день, с ног сбились, обшаривая округу. Пытались найти меня по следам. А когда пошёл снег, они потеряли след и обезумели от страха. А тут ещё Набег вернулся на конюшню без всадницы. Эдгар поначалу думал, что я всё же отправилась в Норидж, но, когда узнал, что в столице графства я не появлялась, поднял на поиски всю округу. Преступно повёл себя аббат Ансельм, не прислав сразу в Гронвуд Кастл весточку о местонахождении графини Норфолкской.

Я слушала Эдгара и чувствовала, как вместе с силами ко мне возвращается и злорадное торжество. Что ж, он заслужил это, учитывая его прежнее пренебрежение ко мне. А он и Гита... И его эта незаконнорождённая Милдрэд... Он уходил от разговора об этом.

Как-то я спросила, где мои кузены, Блуа. Оказалось, тоже в Бери-Сент-Эдмундсе. Они не уедут, пока не убедятся, что я выздоравливаю. Я хотела, чтобы они поскорей убрались. Одно это уже стоило того, чтобы пойти на поправку.

Стефан и Генри, отдавая дань родственным узам, явились ко мне проститься перед отъездом. Я приняла их, полусидя в кровати, опираясь спиной на взбитые в изголовье подушки. Стефан был приветлив, мы даже обменялись шутками. Генри держался несколько в стороне, только перед уходом, когда Стефан вышел, он приблизился, взял мою руку своими, мерцающими от каменьев, руками.



— Я буду молиться о тебе, Бэртрада. О тебе и Эдгаре. Но послушай доброго совета: не забывай, что в Норфолке именно Эдгар фактический хозяин, ты же лишь номинальная владычица. Так устроен мир, и тебе лучше принять это. Эдгар же полюбит тебя, если ты дашь ему такую возможность.

Я резко выдернула свою руку. Увещевания Генри были невыносимы. Чёртов лицемер! Твердит мне о моей покорности и любви к Эдгару, а небось не осмелится и под пыткой признаться моему мужу-крестоносцу, что именно он испортил меня. И я не удержалась, чтобы напомнить ему об этом. А заодно и отметила, чтобы они со Стефаном не больно рассчитывали на моего мужа в своих интригах. Ведь одно моё слово — и любому из их соглашений придёт конец. Но если граф Норфолк им нужен, то прежде всего пусть заручатся моей поддержкой.

Нет, я не потеряла былую хватку — об этом свидетельствовало лицо епископа Винчестерского, когда он покидал мой покой. Ну что же, пусть не забывает, с кем имеет дело.

Вскоре я уже начала вставать, выходить на прогулки, даже принимать посетителей. Но возвращаться в Гронвуд Кастл не спешила. Мне нравилось в Бери-Сент-Эдмундсе, а так как из-за нынешнего весеннего таяния снегов по всему графству случились наводнения и Эдгар часто бывал в отъезде, никто не настаивал, чтобы я покинула сей гостеприимный кров. В Бери-Сент, даже несмотря на весеннюю распутицу, не переставали прибывать паломники, здесь всегда было много приезжих, всегда можно было узнать свежие новости, устроить небольшой приём, званый ужин. Аббат Ансельм всегда шёл навстречу моим желаниям.

Но однажды Эдгар, навестив меня в промежутке между поездками, напомнил, что пора бы подумать о возвращении домой. Очевидно, лицо моё при этом так переменилось, что Эдгар проговорил с насмешливой грустью:

— Я понимаю тебя, Бэртрада. Ты не родилась для роли хозяйки поместья и жены, но мы принесли клятвы перед алтарём, и этого уже не изменить. Нам стоило бы обсудить, как жить дальше, и тогда мы избежим многих неприятностей в нашем супружестве.

Что ж, меня это устраивало. Эдгар предлагал мне нечто вроде сделки, и лучше мы сразу решим, чего ждать друг от друга. Это будут равные условия. Без всех библейских нравоучений, что жена должна во всём повиноваться супругу, которые так унижают женщину.

В тот день мы долго разговаривали с Эдгаром, сидя за разделявших нас столом, словно и в самом деле не супруги, а союзники, заключающие перемирие. Условиями Эдгара было, чтобы я прекратила интриговать за его спиной, чтобы не предпринимала никаких действий, не поставив его в известность. В ответ я потребовала, чтобы он больше советовался со мной в делах управления и дал свободу перемещаться в наших владениях, не обращаясь всякий раз к нему за разрешением. Только при условии, что он будет поставлен в известность о месте моего пребывания, сказал он. Я кивнула. И выставила следующее условие: желаю, чтобы муж не растлевал меня в постели, а совокуплялся со мной только в целях воспроизведения потомства. Ни больше ни меньше. Я не желаю служить игрушкой для удовлетворения извращённой похоти супруга — это меня безмерно оскорбляет.

Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы сказать ему такое. Когда же я осмелилась поднять на него глаза, лицо Эдгара было холодным, почти безучастным. Что ж, он согласен щадить моё целомудрие, если я, в свою очередь, обязуюсь помогать ему в хозяйственных вопросах, как и положено любой замужней леди. И знаете, меня несколько задело, что после интимных вопросов он так легко перешёл на темы быта. Однако соглашение есть соглашение, и, не выказав своих чувств, я обговорила с ним и эту тему.

Были и другие вопросы, какие мы обсуждали. Эдгар заговорил об Адаме. До тех пор, пока я не рожу ему ребёнка, он не видит никаких причин, почему я не должна уделять внимание его сыну. Однако взамен я потребовала, чтобы муж прекратил позорить меня, изменяя с Гитой Вейк.

— Она моя подопечная, а не любовница, — ответил он.

— И родила на это Рождество не иначе, как от Святого Духа, — съязвила я.

Я видела, что на этот раз Эдгару куда сложнее сохранить самообладание. Я отвернулась, и мы долго молчали. Когда же наконец наши взгляды встретились, меня поразило то, что я увидела в глазах Эдгара. Будь он женщиной, могла бы поклясться, что этот крестоносец заплачет.

Он заговорил тихо:

— Не стану скрывать, что Гита из фэнленда родила действительно от меня. И я не первый супруг в подлунном мире, который, живя с законной женой, имеет ещё и ребёнка на стороне. Однако между мной и леди Гитой давно всё окончилось. Это случилось ещё до твоего приезда, Бэртрада, и если ты удосужишься посчитать, то поймёшь, что девочку мы зачали уже давно. Но клянусь тебе, за всё время, что я был твоим мужем, я не изменял тебе ни с ней, ни с какой иной женщиной.

Мне понравилось, что Эдгар оправдывается передо мной. Другие мужья не снизошли бы до этого. Странно, но я ощутила даже некоторое презрение к нему за это оправдание. И напомнила, что мне ведомо, как он посетил эту леди-воспитанницу, когда она рожала, как прилюдно признал новорождённую своим ребёнком и дал ей имя своей матери.

— Это лишь то немногое, что я мог сделать для ребёнка, — не поднимая глаз, произнёс Эдгар. — И не думал я, что ты, сама незаконнорождённая, станешь упрекать меня за это. Но, повторяю, между мной и Гитой Вейк всё кончено. Я не стану больше порочить эту гордую женщину, а когда слухи о нас улягутся, я постараюсь исправить причинённое зло и подыщу ей достойного мужа.

Хорошие речи. Но с какой болью всё было сказано!

— Ты всё ещё любишь её. Я знаю это... Я чувствую.

— Хвала Небесам, что хоть ревность ты способна ощущать.

Я передёрнула плечами:

— Ты мой муж, Эдгар, почему бы мне и не ревновать? И я настаиваю, чтобы ты прекратил всякие встречи с этой женщиной и её отродьем, прекратил...

— Это непомерное требование, — резко перебил Эдгар. — К тому же девочка Милдрэд — моё дитя, и я желаю знать, как она живёт, растёт. Но повторяю — я не стану изменять тебе с Гитой, не стану ни позорить её, ни заставлять тебя ревновать.

Я смотрела на него, ощущая, как растёт мой гнев.

— А теперь и ты послушай меня, Эдгар. Если я узнаю, что о вас пошли новые слухи, — а таковое вполне может случиться, пока люди будут знать о твоих наездах в фэны, — то клянусь тебе Господом Богом, Пресвятой Богородицей и всеми святыми заступниками нашими, твоей Гите не поздоровится.

— Бэртрада! — Эдгар даже подался вперёд. — Я готов считаться с тобой, но не переступай через край моего терпения.

Его терпения?!. Мне предлагают смириться с его свиданиями со шлюхой и отродьем, а он ещё смеет говорить о терпении!

— О, я знаю, что говорю! Сам дьявол тогда мне станет союзником, и я сама не ведаю, до чего доведёт меня чувство униженности.

Я почему-то задыхалась, как от бега. Меня душил гнев. И ещё я опасалась, что этот человек не уступит. Ибо меня саму напугали бездны, что таились во мне.

— Не забывай, Эдгар, что я дочь Генриха Боклерка, а он не устрашился даже ослепить и держать в подземелье родного брата!

Только его лежавшие на столешнице руки сжались в кулаки — больше Эдгар никак не выдал своего гнева. Смотрел на меня из-под свисающей на глаза длинной пряди. Но, когда он заговорил, голос его звучал спокойно:

— Если, жена, начнёшь меня пугать союзом с сатаной, то учти: я ещё не потерял связей с Орденом, а братья-тамплиеры знают, как принудить людей вновь вернуться к Богу.

И всё же за его спокойной интонацией я угадала грусть. А значит, он уступит. И я окончила — последнее слово должно было остаться за мной:

— Тогда, муж мой, не доводи нас обоих до этого.

Я вздрогнула, когда за ним громко хлопнула дверь.

И перевела дыхание. Похоже, я победила.

В первую ночь в Гронвуде Эдгар пришёл ко мне. Это было наше примирение. Всё было высказано ранее, оставался только супружеский долг. Мой муж выполнил его без обычной своей разнузданности, быстро и просто. Я могла быть даже довольна, если вообще можно быть довольной от этого.

— Роди мне сына, — попросил Эдгар перед тем, как заснуть. Понятно, для этого люди и совокупляются.

Наводнения в графстве стали причиной постоянной тревоги Эдгара. Больше всего его беспокоило то, что во многих местах море прорвало плотины, плодородные земли на огромных пространствах пропитались солью и стали непригодными для земледелия. Пройдёт не менее двух-трёх лет, пока там вновь можно будет заниматься хозяйством, а следовательно, надо что-то предпринять, дабы люди не впали в крайнюю нищету. Но какое ему дело до этих простолюдинов? Я не понимала этого, хотя пыталась посоветовать что-то разумное, ссылаясь на известные мне статьи свода законов. И порой случалось, что я удостаивалась похвалы супруга за проницательность и смекалку.

Когда миновала Пасха, к нашему двору прибыли посланцы от короля с новостями. Мы узнали, что моя сестра императрица Матильда месяц назад разродилась сыном мужского пола, нареченным в честь нашего августейшего родителя Генрихом. И король, как и намеревался ранее, требует, чтобы английская знать вторично присягнула наследнице трона. Вместе с новостями мы получили и повеление явиться в июле в Нортгемптон, дабы в числе прочих лордов ещё раз поклясться в верности моей сестре.

Самым важным для меня во всём этом было то, что я вновь окажусь в обществе самых именитых вельмож и дам, смогу ослепить многих блеском и богатством, которые приобрела, став графиней Норфолкской.

Весь июнь я посвятила подготовке к этой поездке — обдумывала наряды, подбирала свиту, мои женщины вышивали эмблемы, гербы, вымпелы. Мне постоянно приходилось советоваться с Эдгаром, и эти хлопоты сблизили нас. К тому же за это время он ни разу не посетил Гиту — я доподлинно это знала от Пенды, откровенничавшего с моей Кларой. Преданный пёс Эдгара по-настоящему привязался к моей потаскушке-фрейлине и не чаял в ней души, не прощая ей только блудни с каменщиком Саймоном.

В наших отношениях с Эдгаром воцарился мир. Я была покорна по ночам и даже стала привыкать к этой стороне супружеской жизни, но так и не забеременела. Ввиду этого я обещала мужу, что если не понесу ко времени нашего возвращения из Нортгемптона, то обязательно совершу паломничество в Уолсингем. Считалось, что Дева Мария Уолсингемская особо благоволит к бесплодным женщинам.

Бесплодие! Самый звук этого слова вызывал во мне содрогание. И какое бы отвращение я ни испытывала к деторождению, клеймо бесплодной жены — позор для женщины. Мне просто необходимо было родить мужу наследника. Сына. Уж тогда-то мой супруг не будет навязывать мне Адама, тем более перестанет вспоминать, что где-то в фэнленде у него имеется дочь. Ведь что такое дочь? Принято даже выражать сожаления семьям, где рождаются дочери. И я не понимала, отчего для Эдгара так много значит то, что саксонка родила ему подобное.

Наконец настал день отъезда в Нортгемптон. Не знаю, отчего король выбрал для созыва знати этот захудалый городишко. Может, потому, что сюда вела хорошая римская дорога, способствовавшая удобному подъезду, или потому, что Нортгемптон находился в центре английских земель и сюда должны были собраться вельможи со всех концов его королевства. И сколько же народу там было! Я не стану говорить ни о сразу подскочивших ценах на жильё, ни о стихийно возникшем там рынке. Скажу только, что мои надежды оправдались и наш приезд произвёл должное впечатление. К тому же мне было приятно встретиться с братьями Глочестером и Корнуоллом, с венценосным отцом. Даже этой клуше, королеве Аделизе, я была рада.

Эдгар снял для нас удобный дом у здания ратуши, стоявший бок о бок с домом, где расположились Стефан и Мод. Мод, только недавно родившая третьего ребёнка — дочь, наречённую Марией, — выглядела очень подурневшей и располневшей. Что, однако, не мешало Стефану окружать её нежностью и заботой. И ещё меня удивило, что эта чета привезла в Нортгемптон своего первенца Юстаса, которого ранее столь тщательно скрывали. Правда, на седьмом году жизни Юстас наконец заговорил, да так бойко, словно специально таился всё время, не желая ни с кем общаться. Однако, клянусь венцом терновым, я в жизни не видела более безобразного ребёнка — всего в коросте, сыпи, проплешинах. Поэтому, когда мы с Эдгаром навещали Стефана и Мод, я старалась долго не задерживаться и удалялась, едва в покой входило это маленькое чудовище. Которое к тому же так пялилось на меня.

Вообще-то на меня многие смотрели. И, тресни моя шнуровка, я никогда ещё не чувствовала себя такой красивой. А ведь мне было уже двадцать пять, в этом возрасте многие женщины, располневшие и обессиленные многочисленными родами, превращались если не в старух, то в солидных матрон, каким неприлично даже принимать участие в танцах. Я же была стройна и легка, как девушка, я одевалась в узкие блио по последней моде, и если кто и шептался за моей спиной, что за время супружества я не понесла от мужа, да ещё и прославилась частыми ссорами с ним, то говорили они это скорее из зависти. Ибо то, что я считалась красивейшей из прибывших в Нортгемптон леди, — бесспорно.

И только родитель сбил с меня спесь, призвав к себе и сурово отчитав за потворство смутьянам вроде Гуго Бигода, а ещё за то, что я не показала себя доброй женой — тем более, что сама настаивала на этом браке. И спросил, почему я до сих пор не беременна.

Да, король был груб со мной, несмотря на преподнесённый мной ему в подарок гобелен «Пляска смерти». Но я едко парировала выпады отца, напомнив, что и его законная дочь не беременела в своём первом браке с германским императором, да и для графа Анжу родила только на шестой год супружества. Если, конечно, не упоминать ту грязную историю с рождением у неё бастарда от некоего Гая де Шампера.

Но едва я упомянула о том деле, отец так осадил меня, что я ушла от него едва не в слезах. Хотя я сама виновата — ведь знала же, как на короля действует упоминание имени того крестоносца. Те события держались в строжайшей тайне. Хотя шила в мешке не утаишь, и люди шептались, что король Генрих нанял специальных ловцов за людьми, обещав им огромную сумму, если они доставят к нему оного сэра Гая живым иль мёртвым.

Вот так обстояли дела при дворе к тому времени, когда в сером тяжёлом соборе Нортгемптона знать присягала на верность моей законнорождённой сестрице Матильде. Но я слышала и разговоры, что не все жаждут оказаться под властью женщины и присягают Матильде лишь в надежде на то, что мой отец проживёт достаточно долго и передаст корону повзрослевшему внуку, минуя Матильду.

По завершении церемонии присяги, длившейся несколько дней, начались всевозможные развлечения, в том числе и соколиная охота. Бывало, что даже саксы охотились с соколами и ранее, но после того как рыцари переняли навыки этой забавы у арабских эмиров, охота с птицами вошла в моду при дворах Европы. Хорошо обученные пернатые хищники — сапсаны, кречеты, ястребы — были необычайно редки и стоили бешеных денег.

У моего отца уже имелось около дюжины славных охотничьих птиц, и он проводил с ними немало времени на вересковых пустошах близ Нортгемптона, а местная знать неуклюже пыталась подражать ему в этом. По-настоящему обученных соколов найти было нелегко, и прыткие торговцы втридорога продавали желающим пернатых хищников, большинство из которых были дики и не прошли дрессировки. Часто такие птицы, спущенные с руки во время лова, попросту улетали, покидая незадачливых владельцев.

Я не раз видела, как презрительно хмыкал король, глядя на таких вот горе-охотников. Зато была приятно поражена, когда мой супруг сумел среди предоставленных на продажу птиц определить действительно пригодных и спускал их с перчатки на дичь с ловкостью истинного знатока. Король и двор отметили это его умение, Эдгар Норфолк сразу стал очень популярен. С ним все советовались, и даже мой отец неоднократно беседовал с ним о тонкостях соколиной охоты, обсуждал достоинства тех или иных птиц. Узнав, что мой супруг обучился лову с птицами ещё в Святой земле, король неоднократно приглашал его к себе, желая узнать особенности этой забавы на Востоке.

Но что особо восхитило и обрадовало меня, так это то, что и мне Эдгар преподнёс в подарок прекрасную охотничью птицу. Это была великолепная длиннокрылая самка кречета, привезённая из Исландии.

— Вы моя жена, миледи, у вас всё должно быть наилучшим. Я же обязуюсь обучить вас, как напускать птицу на дичь и как подзывать её.

Порой Эдгар бывал просто очарователен. Я даже поцеловала его в щёку.

Первое время мы уезжали с ним в холмистые пустоши за городом только вдвоём. Эдгар объяснял мне все тонкости новомодной забавы. Оказалось, что самки кречетов крупнее и агрессивнее самцов, но легче поддаются обучению. Самцы же ценятся не так высоко, их редко используют в охоте и держат в основном для получения потомства.

— Когда мы вернёмся в Гронвуд, — говорил Эдгар, поправляя на моей руке перчатку с крагой[5], чтобы сокол не поранил меня, — нам, душенька, непременно надо будет завести свою соколятню, разводить собственных птиц. Ведь равнинные, болотистые угодья Норфолкшира — прекрасное место для охоты с соколами.

Я почти не слушала его, любуясь сидящей на запястье птицей. Да и не хотелось мне сейчас думать о возвращении в Гронвуд. Конечно, Эдгар теперь возьмётся за разведение птиц, как до этого занялся разведением лошадей и борзых. Он всегда находил себе какое-то занятие. Но мне хорошо было здесь, подле короля, среди равных себе. Да и на День святой Маргариты[6] король обещал устроить большой пир, на котором мне непременно хотелось присутствовать.

Но пока главным для меня оставалась охота. И каждое утро мы с мужем отправлялись на пусто ши. Мой кречет уже неоднократно бил для меня мелкую дичь, какую слуги поднимали из вереска уда рами бича — жаворонков, куропаток, бекасов. Пап высшим достижением считалось подбить на охоте цаплю. И когда моя длиннокрылая охотница забили её, Эдгар сказал, что теперь мы смело можем примкнуть к королевской охоте.

Он не ошибся. И в положенный час исландским кречет показал себя во всей красе. Это было в тот день, на который Генрих назначил пир. Но до него король решил нагулять аппетит на соколиной охоте. Мы с мужем приняли участие в этом выезде. И на охоте случилось так, что, когда сокольничие спугну ли из камышей большую серую цаплю, первой своего сокола на неё напустила Матильда. Однако напусти ла, когда птица была ещё далеко, и король попенял ей за торопливость. Но и его ждала неудача. Его сокол-сапсан, когда с него сняли клобучок и подбросили, не обратил внимания на главную дичь, а понёсся за пролетавшей мимо стаей грачей. Вот тогда, по знаку Эдгара, я сорвала клобучок с головы кречета и свистнула, насылая его. И моя красавица не подвела, взвилась стремительно ввысь, сделала круг и, заметив цаплю, понеслась прямо к ней.

Ах какое же это удовольствие видеть, как мои кречет набирает высоту, описывая круги, словно следуя виткам невидимой спирали. Огромная серая цапля, заметив его, шарахнулась прочь, изо всех сил работая крыльями. Но ей было не избежать удара. И все охотники невольно закричали, когда моя птица, опередив цаплю и поднявшись над ней, стремительно напала.

— Давай, давай! Рази! — кричала я, запрокинув голову и хлопая в ладоши. До чего же это было азартно!

Но оглушённая цапля всё же смогла освободиться и полетела дальше, однако тяжело и неровно. Кречет же, не желая сдаваться, вновь по спирали поднялся над ней и повторил нападение. И как! Он летел, как стрела, вновь мастерски ударил, разя сильными когтями задних пальцев.

На этот раз цапля рухнула вниз, и я, а также король и остальные, пришпоривая лошадей, поскакали туда, где упали обе птицы.

Эдгар крикнул сокольничему, чтобы тот подготовил дохлого голубя и кинул его как «прикормку» кречету. Пока охотники подбирали убитую цаплю, а кречет лакомился голубятиной, все вокруг поздравляли меня с удачей. Я же была просто счастлива. В какой-то миг заметила, как на меня смотрит Эдгар. Он подъехал, возвращая мне птицу уже в клобучке. Склонился.

— Ты сегодня такая хорошенькая, Бэртрада. Просто светишься.

Давно он не говорил мне таких слов. У меня в груди разлилось тепло.

Король окликнул нас, сказав, что ждёт обоих на пиру, где мы попробуем, как его повара приготовят добытую моим кречетом цаплю. Я чуть поморщилась и, повернувшись к мужу, шепнула:

— Как бы они ни старались, думаю, жаркое из цапли не придётся мне по вкусу. Оно всегда отдаёт болотом и жестковато.

Порыв ветра бросил завитки волос мне на глаза. Эдгар стал ласково их убирать. Я увидела проезжавшую мимо Матильду, и — могу поставить своё янтарное ожерелье против ломаного пенса — в её глазах читалась откровенная зависть. Уж наверняка её Жоффруа Анжуйский не бывал с ней так нежен и предупредителен.

У меня было приподнятое настроение, я не хотела ещё возвращаться, и Эдгар был согласен со мной. И как же мы носились верхом, как гоняли своих коней! Это ведь такое удовольствие — нестись вскачь, наслаждаясь прекрасным аллюром породистых лошадей, наслаждаться солнцем, бьющим в лицо ветром, простором! Мы далеко умчались от всех, скакали, обгоняя друг друга. А вокруг волновались под ветром вересковые заросли, темнели разбросанные то там, то здесь купы огромных буков, блестели на солнце ручьи. Из-под копыт коней время от времени то вылетала стая куропаток и уносилась в сторону, то неожиданно заяц выпрыгивал из-под широкого лопуха, нёсся, прижав длинные уши. А кони продолжали скакать, упруго выбрасывая ноги, перепрыгивали через кусты, то, врезаясь в ручьи, поднимали фонтаны искрящихся на солнце брызг.

В какой-то миг я остановила Молнию, натянув поводья и откидываясь назад. Эдгар тут же подъехал, склонился в седле и, обняв меня за талию, притянул к себе, стал целовать. И, поверите ли... Я отвечала ему с таким пылом, какого и не ожидала в себе.

Но наконец я освободилась.

— Думаю, уже следует подумать о приличиях и возвращаться.

Я старалась говорить достойно, однако всё ещё задыхалась после поцелуя. У Эдгара в глазах плясали чёртики. Он вновь обнимал меня, я вырывалась, смеясь.

Всё же мы проделали немалый путь и, когда вернулись, наши кони были все в мыле. Миновав мрачную арку городских ворот, не спеша поехали вдоль нависающих над головой выступами этажей. Строения стояли так тесно, что почти соприкасались кровлями, не позволяя солнцу высушить всегда скапливающуюся на мостовой грязь. Только у дома, который снял Эдгар, было открытое пространство и даже мощённая булыжником площадка, куда можно было ступить, не измарав башмачков и подола. Выскочившие из дома слуги приняли у нас лошадей. Я стала подниматься по узкой лесенке наверх, в нашу комнату. Эдгар шёл следом, и, оглядываясь, я ловила его взгляд, догадывалась, что сейчас произойдёт. Слова не успела молвить, когда он прижал меня к стене, стал целовать. Я упёрлась руками в его грудь, делая попытку вырваться, но он был так силён, не отпускал меня... Я задыхалась, у меня кружилась голова, я вся дрожала. А его руки уже мягко мяли мою грудь, он запрокидывал мне голову, целовал шею. У меня стали слабеть колени...

...И конечно, это должно было случиться!

Эти городские дома, узкие, неудобные, тесные! Здесь приходилось жить всем скопом, ютясь вместе со свитой и слугами. Никакого этикета или уединения. Да и вряд ли кто из свиты мог предположить, что днём можно вот так...

Но сожалеть об этом было уже поздно. Дверь с резким скрипом растворилась, и в покой влетел, громко топая, этот безобразный ребёнок Юстас Блуаский. Застыл, глядя на нас из-под покрытых болячками век. А тут ещё голоса, скрип ступеней, вошли Клара Данвиль, моя Маго с ворохом платьев, а тут ещё и Пенда...

Я отскочила от Эдгара, как ошпаренная. А они все сначала растерянно стояли кто где, потом Клара стала что-то лепетать, Маго, как бы ничего не заметив, принялась укладывать платья, а Пенда церемонно сообщил, что прибыла Блуаская чета. В довершение ко всему Юстас стал раскачиваться на двери, явно наслаждаясь её скрипом и не сводя с нас не по-детски серьёзного, мрачного взгляда.

Один Эдгар не казался ни взволнованным, ни смущённым. Он спокойно оторвал от двери это Блуаское отродье, передал его Кларе, потом попросил всех выйти и сообщить Стефану с Мод, что вскоре мы будем к их услугам.

Я стояла лицом к стене, нервно пыталась привести в порядок волосы, шнуровку у горла.

— Бэртрада... — окликнул меня муж.

Но я шарахнулась от него.

— Какой стыд!.. Какой позор! Что теперь о нас станут говорить!..

Признаюсь, я рассердилась. Ведь что может сравниться по бесстыдству с плотскими утехами в дневное время! А я... А мы... Мне хотелось плакать. Но Эдгар словно и не замечал моей досады.

— Успокойся, милая. Мы же муж и жена, мы у себя дома.

Но предаваться разврату, когда ещё не настала ночь!.. Нет, я не произнесла этого вслух. Но мне было стыдно, так непереносимо стыдно. Вон даже эта распутница Клара смутилась, а Маго... Да ещё этот покрытый коростой Юстас, который уже сейчас рассказывает внизу родителям об увиденном. Нет, уж лучше я прямо сейчас спущусь к Стефану и Мод, чтобы объяснить, что это простое недоразумение. И я, говоря это Эдгару, отталкивая его руки, всё же выскочила на лестницу. Когда я входила в прихожую, то вновь растерялась, стояла перед Стефаном и Мод, заливаясь краской, словно нашкодившая послушница. Мне ли было не заметить ироничный блеск в их глазах. Но мне помог Эдгар, взял нежно под руку, осведомляясь у гостей, известно ли им, как отличилась его супруга на сегодняшней соколиной охоте? Мод и Стефан тут же стали уверять, что все только об этом и говорят и что они почтут за честь, если на пир к Генриху Боклерку мы поедем вместе. «Дабы отведать жаркое из цапли», — добавила я, и все рассмеялись.

Вечером мы поехали на пир. К тому времени я полностью успокоилась. А выглядела я... Ах, тресни моя шнуровка! — до чего же я сама себе нравилась!

На мне было нарядное бархатное блио редкого персикового цвета, тесно облегавшее мою грудь и бока. Его длинный шлейф и ниспадающие до самого пола рукава были подбиты чёрно-золотистой узорчатой парчой. Я ещё не появлялась прилюдно в этом наряде, чувствовала, как он мне идёт, видела, как завистливо поглядывают на меня дамы и даже, — не всегда же мне быть второй! — моя законнорождённая титулованная сестра Матильда. И ещё бы ей не смотреть. Её одеяние из зелёного сукна не шло ни в какое сравнение с моим нарядом. Но, что и говорить, Матильда никогда не умела как следует подать себя, уверенная, что её статус наследницы престола вполне может заменить красоту и изящество. Единственная достойная деталь её туалета — лёгкая вуаль из розового муслина с серебристой каймой — и та была поднесена ей моим супругом.

Поистине Эдгар знал толк в дамских нарядах, и это совсем не умаляло его достоинств как мужчины!

Как раз сегодня я спрашивала у него совета, собираясь на пир, и именно Эдгару принадлежала мысль добавить к моему блио украшения из тёмных гранатов в золотой оправе: длинные серьги, спускающиеся едва ли не до ключиц, и восхитительный пояс, небрежно охватывавший мои бёдра и застегивавшийся крупным гранатом немного ниже живота. Его концы свешивались почти до колен и волнующе покачивались, когда я двигалась. Прибавьте к этому тонкую золотую сетку для волос и чеканный золотой обруч вокруг лба — и вы поймёте, как я выглядела на пиру. Даже мой брат Ричард Глочестер, отнюдь не блиставший галантностью, неожиданно произнёс столь вычурный комплимент, что я невольно рассмеялась. Но следующий вопрос Роберта поставил меня в тупик: он полюбопытствовал, имела ли я уже беседу со стюардом двора, отцом Гуго Бигода? И когда я отрицательно покачала головой, Глочестер попросил, чтобы я снисходительно отнеслась к просьбе сэра Роджера.

— Но я ведь всегда милостиво относилась к Бигодам, — ответила я, но при этом оглянулась, поискав глазами Эдгара. Вряд ли бы ему понравилось то, что я сказала.

Супруг мой выглядел в этот вечер не менее элегантно, чем я. Его кафтан бежевого бархата с серебряной вышивкой ниспадал мягкими складками до колен, а по подолу был опушён полосой нежного куньего меха. Талию стягивал пояс из чеканных пластин, украшенных янтарём, и такой же янтарь светился на рукояти свисающего сбоку кинжала. Волосы Эдгар зачесал с боков назад, но спереди они ниспадали на лоб естественно вьющимися прядями. Граф Норфолк стоял, о чём-то беседуя с Генри Винчестерским, но, почувствовав мой взгляд, оглянулся и подмигнул мне. Я отвернулась, пряча невольную улыбку. Мне нравился неожиданный лёгкий флирт меж нами. И я знала, к чему он приведёт. Этой ночью даже неудобства и теснота нашего городского жилища не помешают Эдгару взять меня... Взять... Я ощутила, как по спине прошли мурашки. И готова была признать, что хочу этого. Этой ночью... Я по-прежнему стану упираться, но он возьмёт своё. А я уступлю...

Когда все стали располагаться за длинными, расставленными «покоем» столами, мы с мужем сели рядом. Эдгар не удержался, чтобы не огладить под скатертью моё колено. Я тут же ущипнула его за руку. Он лишь рассмеялся.

С первой подачей блюд в зал внесли добытую моим кречетом цаплю. Она была как следует выдержана в соусах и отлично прожарена. Но Эдгар всё же негромко заметил мне, что я оказалась права и мясо цапли действительно жестковато. Я только улыбнулась:

— Я ведь нередко бываю права, не так ли, супруг мой?

Он игриво смотрел на меня:

— Клянусь своим сердцем, что сегодня не стану спорить с вами, миледи.

Вскоре начались танцы. По большей части я танцевала с Эдгаром. Мы стояли в шеренге танцующих, медленно и величаво расходились скользящим шагом, делали повороты, поклоны. Но потом музыка стала звонче, и мы ускорили шаги, разбились на два хоровода — то дамы образовывали внутренний круг, а мужчины внешний, то дамы, кружась, выходили наружу, а мужчины, притопывая, сходились во внутреннем кольце. Стало веселее, даже низкий свод нортгемптонского замка не так давил на голову. В красноватом свете факелов мы скакали и кружились, поочерёдно меняя партнёров, и вот уже Вильям Ипрский, мой бывший жених, смущённо теряется, когда вынужден обнять меня и обвести вокруг себя, то я ударяю в ладоши с лукавым Джеффри де Мандевилем. Ах, как же чудесно, что мы прибыли в Нортгемптон!

Факелы чадили от колебаний воздуха, развевались вуали, слышались хлопки, смех. Обходя зал, скользя среди шеренги танцующих, я то находила Эдгара, кружась, сплетала с ним пальцы, тут же смеялась над тоскливой физиономией графа Суррея, успевала обменяться шуткой с братом Реджинальдом Корнуоллом, дальше...

В первый миг я решила, что мне померещилось. Неясный свет факелов, чередование света и тени, нечёткие силуэты. И вот, словно заведённая, я делаю оборот ладонь к ладони с Гуго Бигодом. Я только моргнула, узнав его высокую худощавую фигуру, коротко стриженные светлые волосы, блеснувшие под усами в улыбке зубы.

— Гуго!..

— Тсс, Бэртрада. Постарайся после полуночи быть у старой часовни в замковом саду. Я буду тебя ждать, радость моя...

И вот я уже делаю оборот с другим танцором. Со следующим, следующим. Я невольно стала озираться, ища взглядом Гуго. Не померещилось же мне? И в какой-то момент я его увидела, стоявшего возле входа в зал. Гуго смотрел на меня, улыбаясь, но тут же вышел, и только ткань занавеси колебалась, словно в подтверждение, что он всё же был тут. Но это немыслимо! Король Генрих объявил Гуго смутьяном, появись он при дворе — и его немедленно схватят. И всё же он имел дерзость явиться. Назначил мне встречу. Как же он тосковал по мне, если пришёл даже с риском для своей свободы!

Пожалуй, мне не сразу удалось справиться с волнением. Эдгар заметил это.

— Может, ты устала, милая? Ты вдруг так погрустнела. Хочешь, покинем пир?

Я согласилась, что несколько утомлена. Охота, езда верхом, потом это застолье, танцы. Дескать, я бы и впрямь ушла, однако именно сегодня Матильда настояла, чтобы я осталась ночевать с ней — мы ведь сёстры, а нам так редко приходится бывать вместе. Я говорила всё это мужу, опасаясь только, как бы он не уличил меня во лжи, спросив об этом Матильду.

Но он лишь погрустнел.

— Конечно, я понимаю. Придётся велеть вашей прислуге остаться в замке.

Знаете, я почти почувствовала себя виноватой, почти была готова отказаться от задуманного. Ведь что такое Гуго? И как он смел назначать мне свидание, когда сам должен понимать, что я при муже? Однако я промолчала. Я хотела встретиться с Гуго, мне было любопытно с ним поговорить. Он ведь так поддерживал меня ранее, был так верен, когда Эдгар открыто игнорировал меня, принуждал подчиняться.

Но едва я оказалась в отведённом мне покое, то пожалела, что осталась. Брр, как там было неуютно и мрачно. И если, даже живя в тесноте городского дома с Эдгаром, я не была лишена некоего комфорта, каким так любил обустраивать свой быт мой супруг, то в этих сырых комнатах воняло мочой чужих псов, а постель по сути представляла собой ящик с соломой. И хотя мне выделили постельное бельё и одеяло, но как же ворчала моя Маго, когда взбивала солому на ложе, а Клара даже расплакалась, поняв, что ей придётся спать попросту на полу в прихожей. Чтобы хоть как-то развеять дурное настроение, я пару раз дёрнула Клару за косы и отвесила увесистую пощёчину уныло сопевшему пажу.

Однако тут пришёл сэр Роджер Бигод, отец Гуго, с корзиной фруктов и ароматными свечами. Следом за ним слуги внесли лохань с тёплой водой. Стюард вёл себя необычайно предупредительно, поглядывал на меня взглядом преданного пса. Что ж, не так уж и плохо иметь должником лорда-стюарда королевского двора.

Я тут же осведомилась, отчего среди приглашённых не было Уильяма, старшего сына Бигода, на что тот ответил, что позже я всё узнаю.

Когда он удалился, я сняла деревянный ставень с окна. Светила полная луна, где-то протяжно ухал филин. Было тепло. Прекрасная ночь для свидания. А Гуго...

Свечи, принесённые сэром Роджером, были с отметинами, рядом с которыми стояли цифры, означающие промежуток времени — часы и половины часа. Я опустилась в кресло и стала сонно смотреть, как жёлтый воск тает у латинской цифры X. Это означало, что мне ждать ещё целых два часа.

Чтобы как-то скоротать время, я пошла к Матильде. Она ещё не спала, просматривала какие-то свитки. На меня даже не глянула, но её нерасположение только взбодрило меня. Я стала донимать сестру расспросами, отчего супруг отпустил её одну, когда ещё не забылась история с ней и Гаем Круэльским. Не опасается ли Жоффруа, что возле Матильды опять объявится некто...

Мне всё же удалось задеть Матильду. Она гневно отшвырнула перо:

— Не тебе заботиться о моей нравственности, Бэртрада. Но если желаешь знать, в мире нет второго Гая де Шампера, а следовательно, графу Анжуйскому не к кому более меня ревновать.

— Неужели? Ну, а если бы твой отважный крестоносец всё же пожелал тебя увидеть и, пользуясь отсутствием Анжу, тайно прибыл в Нортгемптон? Или он так боится гнева нашего отца, что не решится на встречу с возлюбленной?

Матильда откинула за плечо волну распущенных рыже-каштановых волос.

— Ты не понимаешь, Бэртрада. Сэр Гай перво-наперво не пожелал бы своим появлением скомпрометировать меня. Особенно теперь, когда я на вершине славы и за мной так следят.

Я чуть вздрогнула. А как же я и Гуго? Понимает ли он, чем я рискую, встречаясь с ним? И я отвлеклась, спросив у сестры, уверен ли её муж, что маленький Генрих Анжуйский его сын? Похож ли он на отца?

Матильда как-то по-особому гордо улыбнулась.

— О, мой Генри — Анжу! Он чудесный, и Жоффруа ни на миг не сомневается, что это его ребёнок. Наш сын — наследник графств Анжу, Мэна и Турени, герцогства Нормандии и Английской короны. А похож он... В нём сразу видна кровь Завоевателя. И он рыжий.

Я ничего не смыслила в детях. Но если Матильда не лжёт и её сын пошёл в род Вильгельма Завоевателя — он удержит Англию. Если до того её сможет удержать Матильда.

Говорить нам больше было не о чем, и я пошла к себе. Глядела, как медленно тает воск на свече. Боже, ещё нет и одиннадцати. А меня так клонит в сон. Я ещё какое-то время ворочалась на неудобной кровати, чувствовала, как покалывают соломинки сквозь простыню.

Разбудило меня покашливание спавшей у порога Маго. В покое было темно, только потоки лунного света вливались в открытое окно. Свеча с делениями догорела до основания, а значит, время уже перевалило за полночь. Но воск ещё не остыл, я ощущала его запах, и значит, не так сильно я и проспала. Однако подниматься и куда-то идти не хотелось. Я согрелась под одеялом, мне было так удобно во вмятине осевшей под моим телом соломы. Стоит ли вставать? Но Гуго... Мне вдруг стало любопытно, как долго он сможет меня ждать. Пусть ждёт. Или уходит.

Снова я спала, и снова меня разбудил кашель няньки. Нет, это становится просто невыносимо.

— Маго, поди вон. Ты мне мешаешь.

Она послушно удалилась, а я лежала, окончательно потеряв сон, глядела в окно. Свет луны уже был не так ярок, небо стало сереть. Ночи в июле так коротки. Интересно, ждёт ли меня Гуго или, отчаявшись, ушёл? Да и где он пропадал всё это время? И что имел в виду старый Бигод, говоря, что позже я всё узнаю? Ведь по нему было видно, что он знает о моей намечавшейся встрече с его сыном. Но дождётся ли меня этот сын?

Ух, как мне вдруг стало это важно! Гуго, влюблённый, дерзкий, нетерпеливый... Мне с ним было легко, как ни с кем иным. Мы с Гуго понимали друг друга, нам всегда было весело, мы дразнили всех, устраивали розыгрыши, дерзили, издевались. Издевались даже над Эдгаром. А без Гуго я вмиг стала беззащитной. И вспомнилось, как унизительно мне было находиться под замком. Возможно, если бы не желание мужа обрюхатить меня, то я бы и по сей день оставалась узницей в Гронвуде. А вот Гуго сумел ему отомстить за меня, поднять по всему Норфолку мятеж, так что Эдгару уже было не до наказания жены, свою бы голову спасти. И всё это для меня сделал Гуго. Вот это поклонник! И сейчас он ждёт меня. Конечно же ждёт!

Я вскочила, торопливо накинула поверх рубахи длинную бархатную накидку, зашнуровала башмачки. Скрутила узлом волосы, кое-как заколола. Немного растрёпана, но ничего — это даже придаст мне особую соблазнительность.

Я не стала никого будить, тихо перешагивала через спавших слуг. Борода Христова! — как обычно ругался Гуго, — я совсем позабыла, что, когда в замках останавливается столько вельмож, их люди спят где угодно, и по сути весь путь мне то и дело приходилось перешагивать через спавших в переходах людей, спотыкаться о чьи-то тела, наступать на чьи-то руки. Наконец узкая лестница привела меня к двери в сад. На улице было сыро, вился лёгкий туман. Но уже достаточно рассвело, и я легко нашла в глубине сада мрачную, словно высеченную из каменной глыбы, часовню.

Гуго меня ждал. И как же он налетел на меня, как обнял, как гнул, кружил, целовал, как быстро и жадно скользили его руки по моему телу. Мои волосы окончательно растрепались, рассыпались по спине, упали на глаза. И, откидывая их, я неожиданно заметила, что Гуго не один, что за ним на ступенях часовни сидит ещё один закутавшийся в плащ человек. Его отец.

Что это — свидание под неусыпным оком родителя? Я торопливо оттолкнула Гуго:

— Объяснись, Гуго. Разве ты не в состоянии уразуметь, как компрометируешь меня подобным свиданием?

Я увидела, как сэр Роджер поднялся, подошёл к нам.

— Помилуй Бог, миледи. Я потому и пришёл на вашу встречу, дабы никто не сказал дурного.

— Скажут дурное, раз я вообще решилась на встречу с человеком, обвинённым в разжигании смут!

Я услышала, как горестно вздохнул старый Бигод. Гуго же был весел.

— И всё же ты пришла, Бэрт. А значит, не менее моего хотела этой встречи. Но и заставила же ты поторчать нас здесь, Хотя иного я от тебя и не ожидал, памятуя, какая ты чертовка. А вот моему отцу, да ещё с его ревматизмом...

— Я никого не принуждала себя ждать. Да и не давала обещаний прийти.

— Однако и от супружеского ложа ты сегодня отказалась. А ведь твой сакс весь вечер глядел на тебя, как кот на сметану. Чертовка Бэрт! Заставила этого хлыща всё же забыть свою бледную саксонку.

Я невольно заулыбалась. Но тут вперёд выступил сэр Роджер:

— Выслушайте нас, миледи Бэртрада. При дворе ещё не знают, что мой старший сын Уильям Бигод недавно скоротечно скончался в одном из монастырей Нормандии.

Мы с Гуго невольно переглянулись и тут же отвели глаза, пряча улыбку. Уж я-то знала, сколь страстно желал Гуго смерти старшему брату. Теперь всё, чем владеет его отец, достанется именно ему. Думаю, не стой сейчас подле нас опечаленный сэр Роджер, я бы охотно поздравила Гуго с удачей. Но старик находился рядом и всё сокрушался:

— Подумать только, такая пустячная царапина на руке, полученная на охоте, но началось воспаление, мой Уильям не прожил после этого и месяца.

Он сокрушённо махнул рукой и отошёл. Гуго же увлёк меня за угол часовни и, сжимая мои запястья, торопливо зашептал:

— Понимаешь, Бэрт, теперь я единственный наследник в роду Бигодов. И должность стюарда двора, и наши владения в Саффолке, Норфолке — всё должно стать моим. Но не станет, пока Генрих Боклерк не сменит гнев на милость. Мой отец у короля на хорошем счету, но и он не осмеливается просить за меня. А вот ты... Ты всегда была любимицей короля, и ты сможешь замолвить словечко за своего верного рыцаря. Я ведь всегда был твоим рыцарем, Бэрт.

Я резко вырвала у него свои руки. У меня появилось ощущение, что меня просто используют. Я считала, что Гуго, рискуя свободой, ради меня пробрался в Нортгемптон, а он попросту рассчитывал, что я стану вымаливать у короля ему прощение.

— Ступай к дьяволу, Гуго!..

Но он не давал мне уйти.

— Послушай, Бэртрада, Эдгар не всегда будет так милостив к тебе. И тебе ещё не раз понадобится моя поддержка. Конечно, в Норфолкшире я не смогу появляться, но Саффолк ведь совсем рядом, и я буду близко, тебе всегда будет на кого положиться, у кого найти поддержку. Ух и дел же мы натворим, Бэрт! А сейчас тебе только и нужно, что сказать королю, что, подняв мятеж в Норфолке, я действовал по твоему повелению, чтобы отомстить за то, что муж заточил тебя... Мне же ты поможешь. Я тогда смогу открыто появиться в Восточной Англии, буду рядом, стану твоим человеком.

Он снова и снова убеждал меня, ловил мои отталкивающие его руки, целовал, прижимал к себе. Даже не обиделся, когда я наградила его несколькими весьма ощутимыми пощёчинами, — только беззвучно смеялся...

Но я всё же ушла, не сказав ни «да» ни «нет». Я была разгневана. Однако, уже лёжа в постели, подумала, что Гуго кое в чём прав. И может снова мне понадобиться.

Поэтому на другой день, сразу после трапезы, я добилась встречи с отцом. Это был далеко не самый приятный наш разговор. Но в конце концов король пообещал, что примет Гуго, уж если тот и в самом деле остался единственным наследником Бигодов, да ещё и шёл на поводу у столь неразумной женщины, как я.

К Эдгару я вернулась в самом приподнятом настроении. И что же, спрашивается, ожидало меня, когда я подъехала к снятому им дому? Бегали слуги, на телеги грузили баулы с вещами, выводили лошадей. Мрачный Пенда, не взглянув на меня, пояснил, что граф велел готовиться к отъезду и мне следует поторопиться со сборами.

Я бегом кинулась по лестнице. Эдгар находился в комнате наверху, наблюдая, как разбирают и складывают нашу кровать. Я так и налетела на него: как это мы уезжаем, когда ещё вчера он и не заикался об этом? Как это уезжаем, когда большая часть вельмож ещё предаётся увеселениям в Нортгемптоне и я тоже желаю остаться?

Эдгар спокойно обернулся к слугам, вежливо попросил всех выйти. И мне не понравилось, как он поглядел на меня, когда за ними закрылась дверь.

— Сейчас ты перестанешь визжать, Бэртрада, и подчинишься мне, как своему мужу и господину.

Было в его голосе нечто, заставившее меня вздрогнуть. Я узнавала те же интонации, какие звучали, когда Эдгар изгнал моих рыцарей, а меня велел посадить под замок. И я постаралась успокоиться, спросила, что заставило его принять столь неожиданное решение, ведь ещё вчера...

Ух, как сверкнули его глаза. Чисто по-волчьи.

— Вчера всё было иначе. И моя жена не бегала на свидание к человеку, который для меня в одной цене с чумой.

Ах вот как! Не знаю, как и у кого он выпытал всё, но я вдруг ощутила гнев. И я не боялась его, хотя бы потому, что в Нортгемптоне я находилась под защитой отца и супруг не сможет помыкать мной, словно своей крепостной. Я так и выкрикнула ему это в лицо. Что же до свидания, на которое он намекает, то оно вовсе не было тем, о чём он думает, я не изменяла ему с Гуго Бигодом и...

Я и ахнуть не успела, когда вдруг оказалась прижатой к стене, а рука Эдгара сомкнулась на моём горле. Едва не задохнулась, а он спокойно и холодно смотрел на меня.

— Мало того, что вокруг меня все только и шепчутся, как ты бегала на встречу с Бигодом, мало того, что смеются за моей спиной... Моя жена и человек, которого я объявил своим врагом, который считается в Норфолке вне закона... Так-то ты поддерживаешь честь нашей семьи, Бэртрада?

Эдгар наконец разомкнул руку, и я, кашляя и задыхаясь, осела на доски пола. Я испугалась его. Ранее он ничего подобного себе не позволял. Даже когда я открыто восставала против него. И если бы я не была так напугана, я бы подняла крик, стала звать на помощь, подняла скандал, чтобы все узнали, как обращается с дочерью короля этот грубый сакс. Однако я только тёрла горло и смотрела на его шнурованные сапоги, которые сейчас находились в такой опасной близости. Ведь он всего лишь грубый сакс... И я лишь робко попросила меня выслушать.

— Эдгар, всё совсем не так, как ты думаешь. Мы с Гуго выросли вместе, он мне как брат, и я не изменяла тебе с ним... в библейском смысле. Но у него умер старший брат, теперь Гуго может унаследовать всё. Вот он и его отец, сэр Роджер Бигод, встретились со мной и попросили замолвить словечко отцу...

Я осеклась и даже зажмурилась, когда Эдгар присел рядом. Заговорил медленно, но всё так же страшно:

— Ты всё же не понимаешь, Бэртрада. Я объявляю этого человека преступником, король соглашается со мной, а ты тут же просишь за него. Это ещё худшее предательство, чем просто измена, разве не понимаешь? Так ты унижаешь меня перед королём, показываешь, что моё решение для тебя ничто, что я вообще не играю для тебя никакой роли как супруг и правитель графства. Что же ты за жена тогда, чего стоят все твои клятвы перед алтарём? И что тогда за семья у нас, в конце концов, когда ты бегаешь на свидание к моему врагу и просишь о милости для него?

— Это не было свиданием, — упрямо повторила я. — Мы с Гуго, как я сказала, виделись не наедине. Там присутствовал и стюард двора, он засвидетельствует, что мы с его сыном не любовники...

Я осеклась, едва он поднялся, вновь сжалась. Но нет, он был спокоен.

— Ты ведь не глупа, Бэртрада, и должна понять, что после случившегося, после того, как ты просила за моего врага, я не смогу показаться при дворе. Ты поставила меня в такое положение... И мы уедем немедленно. В данной ситуации это лучшее, что можно сделать. А то, что ты не совершила супружеской измены... Что ж, я готов в это поверить. Ты слишком холодна, чтобы изменить. Ты неспособна ощутить чувственное влечение.

Вернувшись в Норфолк, мы начали новый этап нашей жизни — порознь. И я вновь таила обиду. Я испытала последнюю степень унижения. Эдгар дал понять, что во мне есть изъян, не позволяющий мне даже переспать с другим. Что же, я отомщу ему. Нет, я не собиралась наставлять ему рога. В чём-то он был прав — мне это было отвратительно. Однако я знала, как сделать ему больно. И я отомщу ему через эту его ненаглядную потаскуху из фэнленда — Гиту Вейк.


* * *


Мне не понадобилось специально расспрашивать о саксонке. Разговоры о ней я слышала непрестанно. Так я узнала, что купцы с континента, ведущие торговлю шерстью, охотно сотрудничают с нею и что она начала собственное сукновальное дело, считавшееся весьма прибыльным. Одновременно с этим я узнала, что эту так называемую «леди Гиту» охотно стали принимать в некоторых почтенных нормандских семьях. Последнее бесило меня особенно. Ведь эта девка была обесчещенной шлюхой, и тем не менее даже родовитые д’Обиньи или заносчивые де Клары оказывали ей почёт, приглашая на охоты или пиры.

Некогда Эдгар пообещал мне выдать Гиту замуж. И думаю, нашлись бы желающие обвенчаться со столь богатой и одинокой леди. Однако у меня не хватило бы духу заговорить с ним о том его обещании. И это у меня, которая всегда знала, как поставить на место любого, и умела добиваться своего. Но хотя порой, в ходе рассмотрения исков, мы и заседали вместе с супругом, но отчего-то в последнее время я даже не смела повысить голос в его присутствии. Ледяная холодность Эдгара сбивала с меня всякую спесь. Мы даже более не спали вместе, а если обстоятельства и вынуждали нас оставаться под одним кровом, Эдгар всегда располагался в отдельной опочивальне. Немудрено, что слухи о наших плохих отношениях вновь поползли по графству. И как всегда бывает в подобных случаях, виновной стороной все считали женщину. Как это было унизительно! Утешало лишь то, что, даже оставив меня, Эдгар не отрёкся от нашего договора и не поспешил к своей Фее Туманов. Но я ещё не забыла его слов, что он «не намерен порочить эту гордую женщину». Ух, как же я её ненавидела!

Погружаясь в своё уныние, я больше не искала развлечений. А порой отправлялась в одиночестве в фэны, ища встречи со своей соперницей. Так я объездила всю округу, а один раз даже наняла проводника, который доставил меня на лодке почти к самому логову проклятой саксонки. Я провела целый день, наблюдая за тем, кто посещает эти места.

Тауэр-Вейк оказался богатым поместьем на острове посреди озера со старой башней и множеством построек по берегам. И здесь меня ждал ещё один удар — среди тех, кто в тот день прибыл в кремнёвую башню, я узнала своего пасынка Адама. Я и до этого слышала разговоры о привязанности сарацина к Гите, но мне не было до этого дела. Сейчас же, увидев мальчишку, направляющегося верхом на пони в Тауэр-Вейк, я разгневалась. Маленький предатель! При встречах со мной само добросердечие, а сам то и дело наведывается к Эдгаровой шлюхе.

А потом я встретила её.

Это случилось в начале октября. В тот день я велела оседлать себе одну из белых арабских лошадей. Некогда Эдгар обещал подарить мне такую, однако получилось, что я взяла её сама. А почему нет? Вон у саксонки была белая кобылица, так разве я не достойна иметь такую же, пусть мне придётся подарить её себе самой?

И вот я на прекрасной белой лошади выехала в фэны, двигаясь по знакомой тропе вдоль зарослей ивняка, мимо ручья. День был солнечный, ветер играл ветвями ив, раскачивал тростник. Сквозь этот шелест я услышала отдалённые голоса и смех и остановила свою лошадь, выжидая.

Наконец из-за излучины ручья появилась лодка. Её направляла, отталкиваясь шестом, молодая женщина в завязанной на саксонский манер шали. Лодка была простая плоскодонка, и она легко ею правила. А на носу лодки, спиной ко мне, сидел мальчик. И я по знакомому тёмному затылку сразу узнала Адама. Когда же лодка делала небольшой поворот, я заметила, что на коленях он держал маленького ребёнка в венке из осенних цветов.

У меня даже перехватило дыхание. С места не могла тронуться, хотя так давно хотела этой встречи.

Женщина что-то говорила Адаму, он смеялся. Но вот они приблизились достаточно и не могли не заметить меня. Я почувствовала взгляд саксонки, видела, как замер смех на её губах. Оглянулся и Адам.

Презирая себя за малодушие, я тронула шенкелями бока лошади, выезжая вперёд. Эти трое теперь были совсем близко, но, похоже, не желали останавливаться. Саксонка продолжала работать шестом, не глядя в мою сторону. Я машинально направила лошадь вдоль течения ручья, не переставая разглядывать пресловутую Фею Туманов.

Не самое приятное ощущение — убедиться, что твоя соперница не дурнушка. Я перевела взгляд на детей. Вернее на маленькую девочку. Сколько ей? Я прикинула в уме — выходило месяцев девять. Совсем червяк. Но в этом червяке я с болью заметила явное сходство с Эдгаром. Эти синие чуть удлинённые глаза, линия рта. Из-под дурацкого венка видны завитки светлых, почти льняных волос. Ребёнок таращился на меня, не прекращая сосать палец. Нет ничего глупее, чем вид ребёнка с пальцем во рту. Я заметила, как Адам, не сводя с меня испуганного взгляда, машинально убрал руку девочки, посильнее прижал её к себе. Похоже, он был очень привязан к сестре. Ох уж эти ублюдки моего мужа!

Адам первый прервал молчание:

— Слава Иисусу Христу, миледи.

— Во веки веков, — заученно ответила я. И обозлилась, что веду себя столь обыденно. — Эй ты, девка! — окликнула я Гиту. — Смотрю, ты слишком горда, чтобы поприветствовать свою госпожу.

Она наконец повернулась ко мне. Глаза у неё были серые, я бы даже сказала бесцветные. Кому такое может понравиться?

— Разве нас представляли друг другу, миледи?

— В этом нет нужды. Мы обе знаем, кто из нас кто.

— Действительно, знаем. И я несколько обескуражена, миледи, что встречаю вас без свиты и сопровождающих, да ещё и в моих владениях.

Чёрт возьми, я действительно находилась на её земле. Но и в Норфолке. А Норфолк — моя земля. И я не преминула указать на это. Добавив, что, если она проявит ко мне непочтение, я велю своим людям прибыть в фэнленд и наказать её.

Лицо Гиты Вейк оставалось спокойным. Не глядя на меня, по-прежнему направляя лодку шестом, она сказала:

— Разве я чем оскорбила вашу светлость, если вы сразу заговорили о непочтительности? Или вы хотите грубыми речами вынудить меня ответить вам так, как требуют моё достоинство и положение? В таком случае я постараюсь игнорировать ваше немилостивое обращение.

— Я разговариваю с тобой так, как женщина с положением имеет право говорить с потаскухой, родившей в блуде. Ты... Ты и твоё отродье...

В этот миг дитя, напуганное моей резкой речью, сморщилось, побагровело и разразилось отвратительным визгом. Саксонка лишь что-то негромко сказала Адаму, и он стал вертеть девочку в руках, подбрасывать. Сама же она продолжала править лодкой. Я могла оставить их, но её пренебрежение задело меня.

— Ты много вообразила о себе, саксонская сучка, — я нервничала, дёргала поводья, и смирная белая кобылка подо мной тоже стала волноваться. — Ты так ведёшь себя, словно считаешь ниже своего достоинства беседовать с женщиной, у которой хотела украсть мужа.

Гита Вейк неожиданно подвела лодку к берегу и, удерживая её шестом и глядя мне в глаза, заговорила:

— Не делает вам чести, леди Бэртрада, обращаться со мной таким образом. Свою чашу унижений и горечи я и так испила сполна. И ваши речи не могут причинить мне большей боли. Лучше мы сейчас расстанемся, и я больше не буду вспоминать о ваших злых словах, а вы не станете думать, что, оскорбив меня, сможете вернуть себе супруга.

Я буквально задохнулась от злости. Дёрнула повод, почти задрав голову лошади. Та взбрыкнула, забила передними копытами, фыркала, тряся головой. Я же онемела от её намёка и никак не могла заговорить. Конечно, в графстве не было тайной, что мы с Эдгаром не ладим. Но нет большего унижения, чем если об этом напоминает соперница.

Она же продолжала:

— Вам не стоит думать обо мне, госпожа. Ведь вы его законная жена, вы его семья и судьба. Поэтому любите его, сделайте счастливым, будьте его другом и помощницей. И тогда мир и покой вернутся в ваш союз, вы родите ему сына...

И эта змея ещё смела попрекать меня бесплодием?!

— Молчи! Это от тебя-то мне выслушивать советы? От тебя... родившей моему мужу это жалкое существо!

Я ощущала такую боль, глядя на дочь Эдгара! О, как же в единый миг я возненавидела этого ребёнка! Ребёнка, которому Эдгар даровал имя своей матери, признал своим, ни на миг не думая, какое это оскорбление для меня. Этого ребёнка не должно было быть.

И, с силой сжав бока лошади, я послала её вперёд. Она заржала, сделала скачок, как раз когда саксонка оттолкнула лодку от берега. Передние копыта лошади ударили о днище лодки почти возле самого ребёнка.

Треск, крик, всплеск воды, холод воды... Лодка вмиг погрузилась, все попадали в ручей. Но я удержалась в седле. Лошади здесь было по грудь, я же лишь намочила ноги и подол юбок, когда, развернув её, заставила по откосу выбраться на берег. Отсюда, с высоты своего седла, я наблюдала, как остальные барахтаются в воде.

Гита, перво-наперво, выхватила из воды отчаянно верещавшую и захлебывающуюся дочь. Прижала и, подняв повыше, выбралась на берег, одной рукой держа девочку, другой цепляясь за кусты. Ах, какая жалость, что ручей не так и глубок. Я бы сейчас вмиг могла избавиться и от соперницы, и от её отродья, да и от Адама в придачу. Ведь Адам так кричал и барахтался в воде, что, будь там хоть немного глубже, он наверняка бы захлебнулся. А так он всё же сумел ухватиться за протянутую Гитой руку, и она стала вытягивать его, другой рукой прижимая к себе дочь.

При этом она что-то говорила спокойным ровным тоном. Адам перестал биться, залез на откос, даже принял из рук Гиты сестру. Гита повернулась ко мне. Фурия, настоящая фурия! Её шаль сползла, влажные пряди прилипли к лицу, а глаза... Клянусь верой, они уже не казались мне бесцветными — они словно алели, такой в них светился вызов.

Но мне ли бояться её? Облепленную платьем, обременённую детьми. Попросту драная мокрая кошка. Видел бы сейчас Эдгар свою распрекрасную Фею Туманов.

Я громко засмеялась. Но следующее произошло в мгновение ока. Гита, оставив обоих детей на склоне, молниеносно выхватила из воды длинный шест, замахнулась... Меня оглушила резкая боль от удара по лицу, я охнула, стала опрокидываться, упала. Моя лошадь кинулась прочь, а я лежала плашмя, растерянная, ощущая во рту привкус крови. И вдруг опять тупая боль и даже нехватка воздуха, когда саксонка, навалившись сверху, прижимая шест поперёк моего горла, надавила им так, что я почти не могла вздохнуть. Видела над собой её искажённое яростью лицо. И задыхалась, задыхалась... Сейчас в моём горле что-то хрустнет, сейчас я умру...

Я наконец смогла вздохнуть. Похоже, эта безумная всё же опомнилась, ослабила давление.

— Слушай ты, нормандская змея, — услышала я над собой её почти спокойный голос. — Если ты ещё хоть раз попытаешься причинить зло моему ребёнку... Если ты хоть приблизишься к ней... Клянусь кровоточащими ранами Христа, я уничтожу тебя. Я сделаю так, что тебя затащат в болота, и никто не узнает, в какой трясине покоится тело ублюдочной дочери короля.

Надо мной совсем близко её бешеные светлые глаза, налипшие на лицо пряди. Стыдно признаться, как я тогда испугалась. Даже заплакала. А ведь она уже отпустила меня, отошла. Я же скулила, как собака... побитая собака. Машинально оправила свои мокрые, задравшиеся при падении юбки, попыталась сесть.

Сквозь растрепавшиеся волосы и пелену слёз я видела, как саксонка берёт белую кобылу под уздцы и выводит её на тропу. Затем она села в седло, кликнула Адама, приняла у него своё промокшее и плачущее дитя и помогла мальчишке взобраться на круп позади себя. После этого пустила лошадь крупной рысью — и вскоре они исчезли за кустами.

«За кражу чужого коня полагается...» — вдруг совсем не к месту вспомнилась мне фраза из судебника. Почему же не к месту? Гита Вейк украла мою лошадь. Более того: совершила на меня разбойное нападение. Я могу заявить на неё в суд графства. Да я... Какая же я дура!..

Я завыла в голос от боли, беспомощности и унижения. Мне хотелось кататься в грязи и рвать на себе волосы.

Как я могла позволить так поступить с собой, так опозориться?! А ведь я была достаточно сильной женщиной и всегда носила за поясом небольшой меч, которым неплохо умела пользоваться, но о котором вмиг забыла от страха. Да и что, спрашивается, вынудило меня уехать в фэны вот так, без охраны? Все эти разговоры, что под рукой моего мужа земли в Норфолке стали безопасны... А вот на меня напали! Напала известная мятежница Гита Вейк. Нет, я непременно подниму такой скандал... Вот только если бы не Адам. Он-то скажет, что именно я напала на них. Хотя кто ему поверит?

Я знаю кто. Эдгар. Поверит не мне, а этой сучке Гите Вейк и своему пащенку.

Я немного успокоилась, но, ощупав себя, снова заплакала. Эта разбойница изувечила меня! Моё горло было ободрано и распухло, наливались синевой скула и веки, губы были разбиты в кровь, и два передних зуба шатались. Мои мелкие, жемчужного блеска зубки!..

Не стану рассказывать, как долго я, растерзанная, грязная и продрогшая, добиралась домой, как встретила какого-то фэнлендца на пони, какой униженной чувствовала себя под его удивлённым и жалостливым взглядом. По моему приказу он доставил меня в Гронвуд, где меня не осмелились ни о чём спрашивать, просто обхаживали, лечили, ублажали. Но я ненавидела эти участливые взгляды, ненавидела причитания Маго, ненавидела даже своё избитое отражение в зеркале. Все эти примочки пока мне мало помогали, а опухшая десна и расшатанные передние зубы просто пугали. Пречистая Дева, смилуйся, верни мне мою красоту!

Когда меня переодели, подлечили и припудрили, я выслала всех вон. И почти до темноты просидела в соларе над гобеленом. Втыкала иголку в вышивание так, словно пронзала сердца тех, кого ненавижу. Раз... и я пронзила сердце проклятой Гиты... Два — и на острие иглы сердце визгливой малышки. Ещё — и повержен Эдгар. Ещё вонзила — и пусть истечёт кровью сердце Адама...

Внезапно нечто, происходящее во дворе, привлекло моё внимание. Там кто-то окликал Адама по имени. Неужели змеёныш осмелился вернуться? Я распахнула ставень и в сгущающемся сумраке увидела мальчишку, останавливающего у крыльца угнанную сегодня белую лошадь. Он бросил поводья слуге, стал подниматься по лестнице. Почему-то я была уверена, что мальчишка сейчас придёт ко мне.

Я вышла из солара, стояла наверху лестницы, ведущей вдоль стены вниз, к переходу на галерею. Настенные факелы тут ещё не зажгли, и слабый вечерний свет поступал только сквозь полукруглые арочные проёмы вдоль галереи внизу. Сейчас здесь никого не было, и я видела, как вошёл Адам. Он заметил меня наверху, какое-то время потоптался на месте, потом стал подниматься, держась поближе к стене. Шёл безобразно, косолапо ставя ноги, пока не остановился немного ниже меня. Разглядывал, наверное, как меня обезобразила его обожаемая саксонка.

— Я привёл вашу лошадь, миледи, — сказал он миролюбиво.

Я молчала. Он потоптался, снова заговорил:

— Я никому не рассказал о том, что случилось. И леди Гита велела мне то же.

— Боится.

— Нет, миледи. Но вы ведь жена моего отца. Пусть о случившемся не судачат. А то, что было в фэнах... Вы ведь не хотели погубить маленькую Милдрэд, ведь так? Это просто неразумная лошадь. Я так и пояснил все леди Гите. А лошадь у вас она взяла, чтобы поскорее доставить мою сестричку в Тауэр-Вейк. Милдрэд ведь была совсем мокренькая, могла и простудиться. Она очень хороший ребёнок, моя сестра. Я люблю её.

— Ты ведь часто бываешь в Тауэр-Вейк, Адам?

— Да.

Я глубоко втянула ноздрями воздух.

— Отныне я запрещаю тебе там бывать.

Он молчал какое-то время.

— Не гневайтесь, миледи Бэртрада, но я всё равно поеду туда.

Я схватила его за плечо, сильно сжала.

— Нет, не поедешь, мерзкий ублюдок. Я велю выпороть тебя, если ты хоть шаг ступишь в сторону фэнов. Слышишь, я сдеру с тебя кожу. И с тебя, и с этой Гиты Вейк. Я всем сообщу, как твоя хвалёная Гита напала на меня!

— Пустите, мне больно!

Он шумно дышал, всхлипывал.

— Я езжу туда потому, что в Тауэр-Вейк мне хорошо. Леди Гита любит меня. И Милдрэд любит меня. А я люблю их. А вы... Я и хотел любить вас, но вы злая. Гита же добрая. Я люблю её. И мой отец любит её.

Ну уж это было слишком! Я не сдержалась и с размаху закатила этому пащенку оплеуху.

Он взмахнул руками, стал падать.

Видит Бог — этого я не хотела. Как бы я ни ненавидела этого навязанного мне ублюдка, но такого я не хотела. И не рассчитала сил, не ожидала, что он так слаб.

У идущей вдоль стены широкой лестницы с краю не было перил. От моей пощёчины Адам не устоял, оступился, оказавшись на самом краю. Какой-то миг он балансировал на краю ступеньки... Я не помню, кинулась ли я к нему или нет. Кажется, я просто растерялась. И он упал. Не так там было и высоко. Гоняясь за горничными, молодые челядинцы часто спрыгивали отсюда, А Адам... Он просто неудачно упал. Звук был — словно рассыпали сухой горох.

Я осторожно приблизилась к краю. Мальчишка лежал внизу, раскинув руки и ноги. Голова его была как-то странно повёрнута назад.

И тут вошёл слуга, которому вменялось зажигать настенные факелы. Один из них пылал у него в руках, и в его трепещущем свете слуга сразу же заметил неподвижного Адама на каменных плитах, а затем и меня на верхней площадке лестницы.

— Святые угодники!.. Сюда, сюда, на помощь!

Я застыла в оцепенении, глядя на то, как на его крик сбегается челядь. Принесли ещё огня. Заголосила какая-то женщина. Расталкивая всех, появился Пенда. Я всегда немного опасалась этого цепного пса мужа, а сейчас видела, как он склонился над Адамом, потом медленно поднял на меня взгляд. Взгляд злой собаки. Да как он смеет, в конце концов! Этот ребёнок всего лишь нагулянный сын его хозяина. А я здесь госпожа. Но то, как Пенда глядел на меня... То, как все они глядели на меня...

И тогда я закричала:

— Я не виновата! Он сам! Он сам оступился на лестнице в темноте!.. Я тут ни при чём!


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 2

ЭДГАР

Май 1134 года


Я вновь возвращался из Святой земли. Я отбыл туда по делам Ордена полгода назад, и ныне перед моими глазами всё ещё стояли пыльные смерчи на дорогах близ Назарета, жёлтые холмы Иерусалима, вереницы верблюдов и схватки с грабительскими отрядами атабега Зенги Кровопийцы[7]. И когда в первом же нормандском порту мне сообщили, что я должен поспешить в Ле Ман для принесения очередной — уже третьей по счёту — присяги наследнице престола Матильде, дочери короля Генриха I, я едва смог понять, о чём речь. Но похоже, король колебался, раз требовал от своей знати всё новых и новых клятв и заверений.

Я не принадлежал к тем, кто хотел видеть на престоле женщину. И таких, как я, было немало, но все разговоры об этом велись вполголоса. Генрих Боклерк не терпел неповиновения и жестоко расправлялся с неугодными. Вдобавок Матильда и её супруг Жоффруа привезли в Ле Ман внука короля, маленького Генри Анжу, и король Генрих пришёл от него в восторг. Это был его потомок, настоящий принц, и старого короля умиляло самодовольное и властное выражение на мордашке маленького Генри.

Мне же ещё предстояло свыкнуться со всем этим. Шесть месяцев назад я, в сущности, почти бежал из Англии — бежал, чтобы не иметь встреч с моей женой, ибо я опасался, что убью её. Дела Ордена послужили лишь поводом для отъезда. Но время лечит, и сейчас я уже мог не только думать, но и говорить о случившемся тогда в замке Гронвуд. И всё-таки я был доволен, что никто из съехавшихся в Ле Ман вельмож не коснулся в беседах тех событий и не принялся выражать запоздалые соболезнования. Кроме того, я оценил, что король, прислав приглашение мне, не вызвал ко двору в Ле Ман и Бэртраду. Впрочем, я понимал, что избежать разговора с царственным тестем о моих семейных делах не удастся.

Но пока всех занимало иное. Несмотря на пышность церемонии присяги, было замечено, что прежнего согласия между анжуйской четой и королём Генрихом больше нет. За каждым углом, у каждого камина, в каждой оконной нише шептались, что едва ли не тотчас после церемонии произошла сильнейшая ссора между королём, его дочерью и зятем. Матильда и Жоффруа заявили, что передача наследственных прав на пергаменте и клятвы знати их больше не удовлетворяют и они ждут более весомых гарантий. Одной из таких гарантий должна стать передача под их власть некоторых земель королевства, что фактически привело бы к раздроблению областей и умалению собственной власти короля. Генрих Боклерк ни за что не согласился бы на это.

Именно поэтому во время вечернего пира улыбки на лицах короля, Матильды и Жоффруа казались натянутыми, а в воздухе, не в пример прошлогоднему съезду знати, чувствовалась напряжённость. Вот где Бэртрада чувствовала бы себя как рыба в воде. Атмосфера интриг, злословия и ложных клятв в верности женщине, которую большинство не желало видеть на троне, была для неё благодатной средой.

Понимал ли король, что присяга, данная под принуждением, ничего не значит? Он не был глупцом, но настолько горел желанием, чтобы род Вильгельма Завоевателя остался на троне, что не хотел верить очевидному. А когда государь действует таким образом, это может привести к непоправимым последствиям.

Но всё-таки Генрих не был так наивен — он искал решение, приемлемое для всех. Я понял это, когда он неожиданно пригласил меня сесть поближе к нему и стал выспрашивать, каково сейчас положение в Ордене и смогут ли храмовники в чрезвычайных обстоятельствах оказать ему военную помощь. И добавил: если ему удастся заручиться поддержкой тамплиеров на континенте, он, со своей стороны, предоставит им такие полномочия и льготы в Англии, каких не давал ещё ни один государь.

Я понимал, к чему он клонит. Подобное предложение могло бы заинтересовать любого из командоров Ордена, но только не великого магистра Гуго де Пайена. Поэтому я осторожно напомнил о том, что тамплиеры прежде всего служат Господу и избегают мирских дел, их цель — всеми силами и средствами укреплять мощь Иерусалимского королевства.

Генрих слушал с вниманием, хотя стоявший в зале шум то и дело отвлекал нас. Наконец вести беседу стало невозможно — и король окинул суровым взглядом столы. Оказалось, что между Стефаном и Робертом Глочестером снова вспыхнула ссора.

Глочестер яростно бросал в лицо графу Мортэну:

— Ты ничтожный глупец, и твоё место среди бабья на женской половине! Может, хоть там Мод втемяшит в твою тупую башку какое-то подобие здравого смысла!

— У меня есть надежда, зато ты в этом отношении безнадёжен, сколько бы ни хлопал своей людоедской челюстью! — огрызался Стефан.

Королева Аделиза, до этого стоявшая в нише окна, беседуя с сэром Уильямом д’Обиньи, поспешила к мужу.

— Государь, следует немедленно прекратить это. Примирите их!

Король вздохнул и поднял руку, призывая к тишине:

— Думаю, Стефан, вам пора возвращаться в Англию.

У графа Мортэна дрогнули губы. Сказанное недвусмысленно означало, что его изгоняют. Но король продолжал, и смысл его слов менялся на противоположный: Стефану предписывалось начать подготовку большого королевского совета в Лондоне, который ему же и придётся провести, раз самого короля дела удерживают на континенте.

Стефан просиял, а Глочестер, мрачнее тучи, направился туда, где восседали Матильда и Жоффруа, и заговорил с ними, демонстративно стоя спиной к королю.

На следующий день король снова пригласил меня в свои личные покои. Он принял меня в свободном домашнем одеянии, утопая в обложенном подушками кресле. На стене за его спиной я с содроганием обнаружил некогда изготовленный Бэртрадой гобелен «Пляска смерти» и постарался отвести взгляд, сосредоточив всё внимание на венценосце.

Его величество мало изменился за эти годы: то же лицо аскета, тот же пронизывающий взгляд. Лишь седины в волосах стало больше, и кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Лекари не советовали Генриху употреблять острую пищу, а среди привезённых мною подношений Ордена имелось несколько снадобий, улучшающих пищеварение и предупреждающих разлитие желчи.

Как я и ожидал, король вновь вернулся к разговору о тамплиерах. И разумеется, этот деликатный вопрос он предпочёл обсуждать с зятем, а не с орденскими чинами, весьма далеко стоящими от двора и его проблем. Я знал, чего он добивается, и стоял на своём — Орден Храма не станет вмешиваться в политику, как не вмешивался в неё и прежде. Но если его величество пожелает обратиться с просьбой о предоставлении кредита, орден всегда с готовностью пойдёт навстречу. Генрих промолчал. Он и без того был должен ордену предостаточно и не видел причин надевать на себя новое долговое ярмо.

Сменив тему, король одобрительно отозвался о наместниках, назначенных мною управлять графством во время моего отсутствия. В Норфолке всё спокойно, на смотр ополчения в начале мая прибыло положенное количество рыцарей, а налоги в казну поступают исправно и своевременно. Так король отдавал должное своей дочери Бэртраде, которую я вместе с двумя епископами и шерифом Робом де Чени поставил во главе совета Норфолка. Я невольно покосился на гобелен на стене, вспомнив, как происходило это назначение. В то время я был не в силах даже видеть Бэртраду, но нельзя было не считаться с её связями со знатью, влиянием, знанием законов и положением. Похоже, Бэртрада оправдала оказанное ей доверие. Что ж, она всегда любила повелевать, власть была её навязчивой идеей. Пожалуй, ей неплохо жилось в моё отсутствие. Как, впрочем, и мне без неё.

Король перехватил мой взгляд на «Пляску смерти».

— Сэр Эдгар, как в дальнейшем сложатся ваши отношения с Бэртрадой?

— Как и должно. Мы обвенчаны перед алтарём, и нам предстоит до конца дней жить под одной крышей.

— Дай-то Бог. Но... это несчастье с вашим сыном... Наверняка оно наложит отпечаток на ваше супружество...

В его голосе звучало сочувствие.

Я мог быть польщён. По пальцам можно было перечесть людей, с которыми король говорил столь проникновенно. И он согласился с тем, что я был просто обязан провести дознание по делу о гибели моего сына. Сам Генрих также имел внебрачных детей и любил их. Бэртрада входила в их число. Поэтому он и попросил меня изложить события того дня, если, конечно, воспоминания не причинят мне боли.

Время и странствия вселили в мою душу нечто новое — созерцательное спокойствие. Именно оно и позволило мне невозмутимо поведать о случившемся.

Действительно, дознание, проведённое по всем правилам, показало, что Бэртрада не желала зла моему сыну. Время было вечернее, и слуга ещё не успел зажечь светильники в переходе и вдоль лестницы, а Адам торопился. Многие видели, как он промчался бегом через главный зал и исчез в переходе. Лестницу окутывал сумрак, графиня как раз покинула солар, чтобы отдать распоряжения насчёт ужина, и они столкнулись с Адамом на лестнице. Бэртрада оступилась, но удержала равновесие, а мальчик сорвался. Падение оказалось неудачным.

Я произнёс всё это ровным, совершенно бесстрастным тоном. Но умолчал вот о чём: с тех пор я не мог даже представить, что когда-либо снова смогу прикоснуться к этой женщине, зачать с ней детей и продолжить род Армстронгов.

Словно подслушав мои мысли, король заговорил именно об этом. Признав, что Бэртрада и впрямь не была мне доброй супругой, он заметил, что со временем всё меняется. Примером тому могут служить отношения Матильды и Жоффруа, которые резко улучшились за последние год-два. Господь милосерден — и всё ещё может наладиться.

Именно это мне и оставалось — уповать на Божье милосердие. Однако сейчас я не хотел даже думать о супруге. Я и на гобелен, изготовленный рукою Бэртрады, не мог взглянуть без содрогания.

Я вздохнул с облегчением, когда король вновь перевёл разговор на другое и поведал, что после того как я закончил строительство Гронвуд Кастла, многие лорды в Восточной Англии принялись возводить каменные цитадели: д’Обиньи строит замок у залива Уош, Стефан и Мод поднимают ввысь Хэдингем в графстве Эссекс, ведёт строительство и аббат Ансельм из Бери-Сент-Эдмундс, и даже Гуго Бигод в Саффолкшире закладывает фундамент, дабы возвести цитадель близ старой башни в Фрамлингеме.

При последних словах король досадливо поморщился, поймав себя на ошибке. Не стоило ему хвалить этого человека мне в лицо. Словно извиняясь, он поведал о том, как молодой Бигод явился ко двору вымаливать прощение, неся на спине седло в знак покорности и полного признания своих ошибок. Такое случается нечасто, к тому же отец Гуго много лет верой и правдой служил при дворе, и этим невозможно было пренебречь. Всё верно. Но когда я вышел от короля, мне понадобилось не меньше часа упражняться с метательными ножами, чтобы буря в моей душе улеглась. В тот же день я покинул Ле Ман.

С делами Ордена я покончил быстро, и в начале лета мой корабль благополучно бросил якорь в порту Ярмута. Меня встречал шериф Роб де Чени, толковый малый, на которого я возложил большую часть дел по управлению графством.

Де Чени мог гордиться: зима прошла без голода и мятежей, а тёплые и влажные весна и начало лета сулили прекрасный урожай. Мелкие стычки между норманнами и саксами ограничивались бранью и злословием. Даже Хорса из Фелинга как будто угомонился, с головой уйдя в торговлю охотничьими соколами. Он и прежде баловался с птицами, эта традиция в их роду шла ещё от датчан, но с тех пор, как с лёгкой руки леди Бэртрады соколиная охота вошла в Норфолке в моду, его соколы стали пользоваться большим спросом. Теперь Хорса слывёт знатоком, и даже семейства де Кларов и Ридверсов приобретают у него птиц.

Наконец я спросил, как идут дела у Бэртрады. Оказалось, что моя супруга гостит в Бери-Сент-Эдмундс — она в последнее время сблизилась с преподобным Ансельмом и даже ссужает его деньгами на постройку новой колокольни в монастыре.

Вскоре я получил два письма. Одно от графини, а второе — от Риган, с другого конца королевства. Письмо жены я отложил, не вскрывая, зато письмо невестки прочёл сразу же. В своё время мы условились, что будем поддерживать переписку, и с тех пор не прерывали связи, сообщая друг другу новости, делясь сомнениями и планами, а порой просто изливая на пергаменте душу — как раньше в доверительных беседах. Последнее своё послание я отправил Риган перед самым отъездом из Англии, и оно была настолько пропитано горечью и чувством утраты, что ответ на него дышал искренним состраданием... Дочитав, я прикрыл глаза, вслушиваясь, как в глубине души заныла зарубцевавшаяся было рана.

Однако, кроме соболезнования и сочувствия, в этом письме содержались и некоторые новости. Риган, проведя положенный срок в послушницах обители Девы Марии Шрусберийской, наконец-то приняла постриг и отныне носит имя сестра Бенедикта — в честь святого покровителя монашества. Однако денежный вклад, который она внесла при поступлении в монастырь, показался недостаточным аббату, патрону обители сестёр в Шрусбери, и теперь он настаивает, чтобы сестра Бенедикта отписала аббатству также и свои маноры в Шропшире — Орнейль, Тависток и Круэл. Знатной даме, удалившейся от мира, так и следовало бы поступить, однако в случае с Риган всё обстояло сложнее. Права на эти владения имел также и Гай де Шампер, её брат, объявленный вне закона рыцарь. И хотя никто не ведал, где он, известий о смерти сэра Гая не поступало, а раз он жив, эти владения должны достаться ему — разумеется, если опальному рыцарю будет даровано прощение.

В этом я весьма сомневался, ибо уже знал причину, по которой Гай де Шампер впал в немилость. Поистине этот человек был рождён, чтобы притягивать к себе неприятности. Раз восстановив своё положение, он снова угодил в немилость, став любовником императрицы и врагом короля. Поэтому особой надежды на то, что сэр Гай предъявит права на родовые маноры, не было.

Риган просила совета, как ей поступить, но я находился в затруднении. Здесь нужно было отыскать лазейку, позволяющую обойти закон. Я невольно вспомнил о Бэртраде, которая отменно разбиралась во всех этих тонкостях и могла предложить что-нибудь дельное.

Думая о супруге, я чувствовал только холодную тяжесть в душе. Однако вскрыл её послание и пробежал глазами написанное рукой Бэртрады. Это оказалось приветливое и сердечное письмо любящей супруги, словно нас и не разделяло случившееся полгода назад. Не испытай я в ту пору такое разочарование и боль, кто знает — может, в моём сердце и воскресла бы надежда. Но теперь я остался равнодушен к её словам и не обратил внимания на вопрос о том, куда я велю ей прибыть для встречи. У меня не было ни малейшего желания видеть Бэртраду, поэтому я и оставил её послание без ответа.

На следующий день я направился в Гронвуд.

Как славно было скакать в окружении свиты, видеть по пути знакомые лица, слышать радостные приветствия! Стоял июль, и природа благоденствовала. Дневная жара сменялась ночными дождями, хлеба стояли по грудь, луга пестрели цветами, а над ними в лучах жаркого солнца дрожало лёгкое марево. Вдоль дороги то и дело попадались добротные усадьбы, высились частоколы бургов, в селениях и на хуторах йоменов зеленели высокие кровли, крытые свежим тростником.

Свои земли я узнал ещё издали, заметив медлительно вращающиеся крылья ветряных мельниц. Во всём графстве у меня одного, вопреки обычаю, мололи ветром, и надобно сказать, что это нововведение сразу же начало приносить неплохой доход. Помол обходился дешевле, а многие крестьяне съезжались только ради того, чтобы поглядеть на диковину с крыльями, и отчего ж было не прихватить с собой мешок-другой ячменя?

Потолковав с мельниками, я снова пришпоривал коня. К дороге с пастбищ сбредались овцы — с длинной волнистой шерстью и настолько разжиревшие и обленившиеся при таком обилии кормов, что едва давали проехать всадникам. Мы миновали лес, и наконец-то перед нами открылся Гронвуд — моё творение, моя крепость, моя гордость. В лучах солнца светлые башни казались золотистыми, они величаво реяли над округой, отражаясь в зеленоватой глади реки Уисси.

Я был дома и чувствовал себя почти счастливым.

В замке меня встретили с шумным восторгом. Пенда вышел мне навстречу, и мы обнялись — не как господин и слуга, а как близкие люди. Я невольно обратил внимание на то, как он изменился. Это был уже не прежний лохматый воин-сакс — теперь Пенда выглядел солидно. Его космы были аккуратно подстрижены и даже подвиты; одежда, хоть и непритязательного покроя, сшита из дорогой материи и превосходно подогнана.

— Ну как там дела у нас, в Святой земле? — улыбаясь из-под кустистых бровей, спросил мой бывший раб, а ныне сенешаль[8] Гронвудских владений. И похоже, эти дела его не особенно интересовали, потому что он тут же перешёл к тому, что входило в его нынешние обязанности: — Поскольку миледи в замке нет, я распорядился, чтобы одна из её дам прибыла в Гронвуд, дабы всё приготовить к вашему приезду.

При этом он ухмыльнулся, а я спрятал улыбку. Можно не сомневаться — эта дама не кто иная, как Клара Данвиль.

Так оно и было — Клара собственной персоной появилась на ступенях у главного входа, чтобы по традиции поднести хозяину замка кубок вина. Она пополнела, став похожей на холёную, заласканную хозяевами кошечку. При этом женщина лукаво улыбалась; её чёрные косы были уложены на французский манер — петлями вдоль щёк.

— С возвращением, милорд, — потупилась Клара, перехватив мой изучающий взгляд. — Не желаете ли освежиться с дороги? Я велела нагреть воды в купальне.

Обычай требовал, чтобы господина, вернувшегося после долгой отлучки, мыла сама хозяйка, и Кларе предстояло исполнить и эту обязанность. И она прекрасно с этим справилась. В купальне — горнице с низким потолком и камином во всю стену — уже всё было готово. На скамье в ряд стояли кувшины с горячей водой, на ларе было сложено бельё, рядом висела чистая и выглаженная одежда. У камина виднелась огромная дубовая лохань, опоясанная обручами из начищенной меди, — над нею поднимался пар. Влажный воздух был насыщен ароматами розмарина и ромашки.

Я остался доволен и похлопал Клару по щеке:

— Толковая девочка!

Раздеваясь, я подумал о том, как вела бы себя Бэртрада, окажись она на месте Клары. Моя супруга краснела, отворачивалась и швыряла опустевшие кувшины, пока я, сжалившись, не отпускал её. А вот Гита... шаловливая и нежная маленькая послушница скоро научилась находить удовольствие в этой процедуре. Здесь, в этой купальне, мы сплетались в объятиях, а потом она забиралась ко мне в лохань, мы мыли друг друга, беседовали и ласкались... и сами не замечали, как снова начинали предаваться любовным утехам. Суровое монастырское воспитание Гиты не мешало ей быть свободной и чувственной. Она доверяла мне, и её целомудрие быстро отступало, когда мне на ум приходила та или иная любовная фантазия.

Эти воспоминания взволновали меня. Руки Клары, скользившие по моим плечам, спине, животу, оказались необыкновенно нежными. Она быстро взглянула на меня из-под ресниц — и в этом взгляде таился вызов. Я улыбнулся, Клара в ответ склонилась, и её рука скользнула по моему телу под воду. Я втянул сквозь зубы воздух, ощутив её смелое прикосновение.

Чертовка! Разумеется, в своём желании услужить Клара не бескорыстна. Леди Бэртрада без конца обижала её, и фрейлина была совсем не прочь добиться моей благосклонности, а с нею и защиты. Я видел совсем близко прилипшие к её вискам завитки влажных чёрных волос, пышную грудь и тёмные круги сосков там, где льняная ткань её лифа промокла.

Я протянул руку, положил ладонь на её затылок и привлёк к себе. Её яркие улыбающиеся губы тут же раскрылись навстречу моим.

Клара ответила мне с необычайной пылкостью. Она была опытной в искусстве соблазнения. Малышка Данвиль, о которой ходило столько слухов и которая любила этот сладкий грех. И несмотря на то, что отдавала явное предпочтение каменщику Саймону в надежде женить его на себе, продолжала кружить голову Пенде, отчего тот невыразимо страдал.

Мысль о Пенде отрезвила меня. Я отодвинулся к противоположному краю лохани, да так резко, что вода выплеснулась через край.

— Вот что, Клара... Похоже, тебе давно пора замуж.

Я произнёс это, всё ещё задыхаясь от поцелуя. Клара разочарованно сморщила носик и с вызовом фыркнула:

— Пора-то пора, да как быть, если он сам не желает?

— Наверняка потому что хотел бы видеть своей женой достойную женщину. И то, что ты оказалась здесь... Может статься, именно так он намерен проверить тебя.

Клара хихикнула, подхватила суконную рукавицу для мытья и принялась намыливать.

— Достойную женщину!.. А сам? Сам-то он ни одной юбки не пропускает!

— Ты ошибаешься. Он весьма разборчив.

— Разборчив? За то время, что он строит башню в Незерби, можете мне поверить — он там всех перепробовал, даже с кухаркой Трит переспал, хотя она хромоножка и заикается.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

— Погоди, Клара, я вовсе не о Саймоне. Я говорю о Пенде.

Её рука замерла у меня на спине.

— О Пенде? Хм... Мне, конечно, иной раз казалось... Но он так груб!..

— Ты сама виновата. Пенда давным-давно любит тебя, но ты бегаешь от него, а иным не составляет труда добиться твоей благосклонности. Неужели Пенда вовсе не мил тебе?

Клара продолжала намыливать меня и сосредоточенно молчала. Наконец она спросила:

— А что, Пенда и впрямь готов жениться на мне?

Как и всякой женщине, ей хотелось замуж.

— Непременно женится, если ты покажешь себя достойной вступить в брак.

Больше мы к этой теме не возвращались.

Клара добросовестно закончила своё дело, насухо вытерла меня чистым полотном и подала халат, подбитый кроличьим мехом. Однако взгляд её при этом оставался весьма задумчивым.

— Ты должна понять, Клара, что отныне Пенда не просто слуга. Он мой сенешаль, и ты возвысишься, если сумеешь доказать, что не уронишь в браке чести мужа.

Я отправил Клару к Пенде, велев передать, что я ожидаю его в замковом саду. Это было тихое местечко за одним из мощных контрфорсов донжона. Здесь росла айва, несколько яблонь, вдоль стены тянулись грядки с целебными растениями. При Бэртраде здесь всё пришло в запустение и заросло сорными травами. И только розы, которые Гита посадила у ограды в ту пору, когда Гронвуд ещё был недостроен, пышно разрослись и покрылись бело-розовым цветом, оплетая кладку стены и распространяя в вечернем воздухе сладкое благоухание.

Вскоре я почувствовал, что рядом кто-то есть. У Пенды с его внушительной комплекцией до сих пор сохранилась приобретённая ещё в Святой земле привычка двигаться бесшумно. Вот и теперь он возник, как призрак, в трёх шагах от меня, и в глазах у него стоял немой вопрос. Похоже, он был взволнован, и наверняка его волнение касалось малышки Клары.

— Всё в порядке, старина. Но с твоей стороны было излишне смело так искушать меня.

Он с облегчением перевёл дыхание, даже улыбнулся. Надо же, как полонила моего сторожевого пса эта ветреница. Словно и в самом деле опоила любовным зельем.

При мысли о любовном зелье мне снова вспомнилась Гита. Сколько бы ни минуло времени, сколько бы женщин ни было у меня после неё, сколько бы ни пытался я привязаться сердцем к собственной жене, — я не мог забыть мою саксонку. Словно мы оба выпили любовный напиток, и с тех пор наши сердца нам больше не принадлежали.

Вздохнув, я велел Пенде присесть рядом. Потекла обычная беседа. Я поведал о тех, кого мы оба знавали в Леванте, и о том, как неспокойно стало в Иерусалимском королевстве с тех пор, как начались стычки с атабегом Зенги Кровопийцей.

Однако сейчас, когда мы оба сидели в саду под небом доброй старой Англии, происходящее далеко на Востоке уже не казалось столь важным, и вскоре разговор свернул к событиям в Норфолке. К моему удивлению, Пенда довольно хорошо отозвался о Бэртраде, которую вообще не больно-то жаловал. Миледи, по его словам, за это время ничем не опорочила моё имя, более того — превосходно справлялась с делами, заседала в совете, разбирала тяжбы, никогда не злоупотребляла властью и не принимала никаких решений без предварительного согласования с шерифом. Всё шло на диво гладко, если не считать...

Сенешаль заколебался, но я взглянул на него, и он сообщил, что моей супруге удалось рассорить чуть ли не все знатные нормандские семьи в графстве. Сама же она развлекалась, играя на их противоречиях, оставаясь при этом в ладу со всеми. Ничего удивительного в этой новости не было — иного от Бэртрады и не приходилось ожидать.

Но было ещё нечто, о чём я не решился бы спросить ни у кого, кроме Пенды, и что тревожило меня больше всего — не причинила ли Бэртрада в моё отсутствие какого-либо зла Гите Вейк.

— С ней всё в порядке, сэр. Я помнил ваши наставления и следил, чтобы графиня не имела возможности вредить леди Гите. Но должен заметить, что ваша жена, как мне кажется, изрядно побаивается Феи Туманов.

— А как поживёт сама моя подопечная?

— О, леди Гита стала весьма состоятельной госпожой, её многие знают в графстве, и вряд ли ей потребуется в дальнейшем опека. Она сама ведёт дела в манорах, а в последнее время стала самым крупным поставщиком шерсти в северном Норфолке. У неё своё сукновальное дело в Норидже, которое она вверила опытным мастерам. В Норфолке вряд ли найдёшь такой дом, где не сочли бы за честь её принять. Её прошлое забыто, и никто уже не поминает о том, что она родила дитя, будучи не замужем.

Я сокрушённо вздохнул.

— Должно быть, ей уже исполнилось двадцать. Как опекун я обязан подыскать ей супруга.

Пенда согласно закивал.

— Разумеется, сэр, и смею заверить, это не составит труда. К такой красавице всякий готов посвататься. И без того мужчины не обделяют её вниманием. Молодой де Клар так и вьётся вокруг Тауэр-Вейк. А племянник д’Обиньи недавно заявил, что намерен просить у вас её руки, едва вы вернётесь. Да, а ведь ещё и Хорса!

— Хорса?

Не так уж давно Хорса угрожал перерезать Гите горло. Неужели и после этого он ещё на что-то надеется?

Пенда подтвердил: так и есть. Хорса вновь начал появляться в кремнёвой башне, подарил Гите лучшего из своих соколов, обучил охотиться, и этой весной их можно было нередко видеть вдвоём в фэнах. Между прочим, Хорса выдал замуж всех своих «датских жён», а его матушка говорит прямо — её сын готовится ввести в дом новую хозяйку.

— Так или иначе, — заметил Пенда, — а решать участь Гиты Вейк вам, милорд. Старые законы о «датских жёнах» потеряли силу... Их уже никто не чтит, кроме простонародья. Вы не сможете, не опорочив её снова, удерживать леди Гиту при себе. А делить ложе вам всё равно придётся с миледи Бэртрадой.

Я молчал, а Пенда продолжал, не замечая моей подавленности. Сказал, что с его точки зрения руку моей подопечной следовало бы отдать Ральфу де Брийару. И нечего смотреть на то, что этот француз гол, как перелётная птица. Он так давно осел в Тауэр-Вейк, что его уже считают там своим. Этот парень оказался отменным помощником в хозяйственных делах, они с Гитой повсюду разъезжают вместе, и люди говорят, что эти двое — прекрасная пара. Да и малышку Милдрэд Ральф полюбил, и сама девочка привязалась к нему.

— А Гита спит с ним? — оборвал я речи моего сенешаля.

Пенда только теперь осознал, какую боль причиняют мне его слова. Он умолк и ссутулился.

— Если они и любовники, то об этом никому не ведомо. Но, полагаю, что это не так. Такие вещи не удаётся долго сохранять в тайне.

Я хотел в это верить. Но в то же время и понимал, что Пенда прав. Если я желаю Гите добра, я должен решить её судьбу, и как можно быстрее.

Больше мы на эту тему не разговаривали.

Ничто так не лечит сердечную боль, как всевозможные дела, а у нас, что называется, на носу была Гронвудская ярмарка. Год назад мы устроили её впервые и, подсчитав доходы и расходы, поняли, насколько это выгодно. На деньги, поступившие в казну графства, я велел расширить и привести в порядок дорогу, ведущую к Гронвуду, а значит, в этом году приток торговцев будет ещё большим. Теперь я занялся устройством причалов на Уисси, стал рассылать приглашения знати, сообщив, что на торгах в Гронвуде будут выставлены лошади новой породы, выведенной в моих конюшнях. С одной стороны, я распродам своих коней, а с другой — попытаюсь помирить тех, кого успела рассорить Бэртрада.

Я посетил Незерби и прочие маноры, а также пастбища и овчарни, наблюдая за тем, как идёт стрижка овец. В Норфолк издавна наезжали торговцы из Фландрии, шерсть наших тонкорунных ценилась у них как никакая другая, поэтому заниматься овцеводством в графстве было куда прибыльнее, чем выращивать хлеб или овощи.

Я намеревался продать шерсти в этом году не меньше, чем на триста-четыреста фунтов, поэтому не только наблюдал, как идёт работа, а и сам порой брал в руки ножницы и, раздевшись по пояс, брался за дело наравне с арендаторами и крестьянами. Простой труд позволял отвлечься от печальных мыслей, не дававших мне покоя.

За неделю до открытия ярмарки в Гронвуд прибыла моя супруга, и сразу стало ясно, что она решительно стремится к примирению со мной — несмотря на то, что я не спешил послать за ней в аббатство. Не застав никого в замке, Бэртрада тотчас отправилась разыскивать меня среди пастбищ и овчарен. Я должен был предвидеть этот её шаг, но теперь уже ничего не мог поделать — её появление оказалось для меня неожиданностью.

Бэртрада же сияла в своём наряде из переливающегося бархата цвета старого вина, её прозрачная чёрная вуаль искрилась золотыми узорами, а высокая шапочка с плоским верхом выглядела как корона. Приблизившись, она опустилась в столь стремительном реверансе, что клочки шерсти, усеивавшие землю, разлетелись во все стороны, как снежные хлопья в метель.

Я словно с сожалением отпустил овцу, которую до этого оглядывал. «Эту надо будет снова остричь», — думалось мне, когда я уже разворачивался к склонённой супруге. Стараясь не выдать, что не так и осчастливлен её приездом, не спеша вытер пот со лба тыльной стороной запястья. Подойдя к Бэртраде, я даже не смог взять её руки в свои, чтобы помочь подняться, — ладони были в жире от шерсти. А со всех сторон на нас глядело немало глаз, стригали даже прекратили работу.

— Слава Иисусу Христу, миледи. Однако, боюсь, я сейчас не в том виде, чтобы заключить вас в объятья.

Бертрада выпрямилась. Она старалась выглядеть почтительной и довольной, но, когда улыбнулась, я заметил тонкий шрам, пересекающий её верхнюю губу. Он был уже почти незаметен — лицо моей супруги гораздо больше портило выражение брезгливости и пренебрежения к занятию простолюдинов, которому я предавался.

— Дивные дела, милорд! Я застаю вас, зятя короля и повелителя целого графства, за столь грубым делом. Да ещё в такую жару. Пыль, грязь и смрад. Фи! Не кажется ли вам, что при этом страдает и моё достоинство?

Бэртрада оставалась Бэртрадой. Её показное смирение не стоило ни гроша, а любезность была напускной. В первую очередь её интересовали подарки, привезённые мною из Леванта, а также подробности церемонии присяги, состоявшейся в Ле Мане. Между делом она сообщила, что, радея о порядке в замке, выписала из Франции нового смотрителя-кастеляна, с которым я уже, вероятно, познакомился.

Я кивнул. Мне, разумеется, представили этого черноволосого француза, но я ещё не имел возможности составить о нём мнение. Не дождавшись похвалы за своё усердие, Бэртрада выразила неудовольствие и принялась прощаться.

— Если вам, милорд граф, не угодно проследовать со мной, возвращайтесь к своим вонючим овцам. Ненавижу запах овчарни и боюсь, что после этой поездки шлейф моего платья придётся мыть с наикрепчайшим щёлоком.

Я не стал её удерживать.

Но вечером, сидя у открытого окна в соларе, мы вполне спокойно беседовали, обсуждая предстоящий в связи с ярмаркой приём гостей в Гронвуд Кастле. Я перечислял имена приглашённых, Бэртрада рекомендовала, кого и где следует разместить, но порой я замечал, как хищно подрагивает розоватая полоска шрама у неё над губой — словно она пытается скрыть усмешку. Наверняка она не сомневалась, что в результате её интриг среди созванной мною знати вспыхнут ссоры, и уж тогда-то она позабавится. Но я помнил и о том, что сейчас Бэртрада стремится к примирению, а значит, готова идти мне навстречу. А мне было необходимо, чтобы она взяла все заботы о гостях на себя.

Чтобы подкрепить свою просьбу, я преподнёс ей привезённые с Востока подарки: маленькую забавную обезьянку, редкостные сласти, благовонные притирания, тонкие, как дым, вуали.

Подношения убийце моего сына... Но мы должны были снова научиться существовать вместе. Всего лишь существовать, потому что ничего большего я не мог — даже прикасаться к этой женщине. И когда поздним вечером мы легли, то устроились на противоположных концах широкого ложа, не делая ни малейших попыток к сближению. Хотя оба не спали.

Я прикрыл глаза согнутой в локте рукой. Проведённое мною прошлой осенью дознание действительно подтвердило, что гибель Адама — несчастный случай. Но кое-что продолжало меня смущать и сегодня. Например, необъяснимое падение Бэртрады с лошади в тот же день, когда ей пришлось пешком добираться до замка. Иное дело, когда зимой её сбросил с себя Набег. Это был сильный, норовистый конь, мне самому порой непросто было с ним сладить. Но Бэртрада отправилась на прогулку на прекрасно выезженной белой кобылице, известной своей кротостью. И Адам вернулся из фэнов именно на этой лошади. Причина? Якобы белую арабку обнаружили без всадницы близ Тауэр-Вейк, и Гита позволила Адаму отправиться верхом на ней в Гронвуд. Но как лошадь Бэртрады оказалась во владениях Гиты? Что там понадобилось графине?

Полгода назад я не задавал вопросов, а готов был наброситься на Бэртраду и растерзать её в клочья. Благо, Пенда оказался рядом и удержал мою руку. Но и Бэртрада удивила меня. Чтобы доказать свою невиновность, она протянула ладонь над пламенем свечи и держала до тех пор, пока не запахло горелым мясом.

— Душой своей и сердцем клянусь, что не хотела убивать Адама! — проговорила она и, вскрикнув, потеряла сознание.

Я вышел, велев, чтобы эта женщина убиралась куда угодно. И она действительно уехала — в Уолсингем, замаливать грехи перед знаменитой статуей Девы Марии. Но меня это не тронуло.

Не менее странно вела себя и Гита, прибыв в Тэтфорд, где должно было совершиться положение тела Адама в фамильную усыпальницу Армстронгов. Поначалу я только испытал благодарность за то, что она пришла поддержать меня в столь горестный час. Мне не было дела до лордов и прелатов, которые прибыли сюда, но Гита — Гита по-настоящему любила мальчика. О, если бы Небо не свело меня с Бэртрадой, если бы у меня хватило мужества выдержать искушение властью и остаться с той, которая давала мне счастье и любила моего малыша... Вот о чём я думал, глядя на её одетую в траур фигурку, стоявшую в толпе вельмож под сумрачными сводами, и тогда, когда все разошлись и она шагнула ко мне...

Я знаю, что мужчина не должен выказывать слабость. Однако я склонил голову ей на плечо и застыл, чувствуя, как её маленькая рука касается моих волос. В этот миг Гита произнесла:

— Если бы я могла знать, я бы ни за что не отпустила Адама в Гронвуд в тот вечер.

Я был поражён ненавистью, прозвучавшей в её голосе. Моя Гита, маленькая послушница, сама доброта — и вдруг такая ярость! Тогда я спросил, что она думает о случившемся.

Гита отстранилась.

— Мне нечего сказать. Но графиню Норфолкскую я бы не подпустила к своему ребёнку на расстояние полёта стрелы.

Её ребёнок был и моим ребёнком. Малышка Милдрэд. Мне так хотелось увидеть её, взять на руки. Моё единственное оставшееся в живых дитя. В том, что у нас с Бэртрадой не будет детей, я не сомневался ни секунды.

Но вот я вновь лежу на краю супружеского ложа. Мерное дыхание Бэртрады говорит о том, что она уснула. Я приподнялся и взглянул на неё. Никакой другой мужчина не остался бы равнодушным, окажись он в постели с такой красавицей. Закинутая за голову белоснежная рука, по-кошачьи мягкая и волнующая поза, складки лёгкого льняного покрывала подчёркивают изгиб высокого бедра, а волна тёмных вьющихся волос струится по плечу и груди. Рядом со мной спала прекрасная женщина, желавшая примирения и, может быть, новой жизни, но я задыхался подле неё.

Бесшумно встав, я зажёг свечу и поднялся наверх, в комнату, предназначенную для хранения нашего гардероба. Там, среди привезённых мною вещей, находился кофр[9], который я не велел распаковывать. Открыв секретный замок одного из его отделений, я извлёк оттуда туго свёрнутый рулон прохладной мерцающей ткани и припал к ней лицом. Пламя свечи бросало мягкий отсвет на ткань, она блестела и переливалась.

Атлас! Его совсем недавно начали привозить в Европу купцы, а в Англии о нём и понятия не имели. Этот рулон предназначался для Гиты — ткань была светло-серой, цвета её глаз. Об этом я думал, оплачивая покупку у арабского купца в далёком Иерусалиме, коротая дни на корабле, плывущем вдоль берегов Европы, снаряжая обоз с охранниками-тамплиерами, которым отдельно было велено доставить в Гронвуд этот кофр. Я с волнением представлял, как однажды преподнесу этот подарок внучке Хэрварда Вейка и расскажу, какой путь он проделал, чтобы стать оправой для её красоты. Тогда она поймёт, что я неотступно, каждый день и каждый час помню о ней. Эти тончайшие дымчато-серебристые блики и переливы заскользят по её груди, облекут её стан, заструятся вдоль стройных ног. Одежда женщины, сшитая из атласа, даже в полумраке ничего не скрывает от глаз мужчины. А если коснуться её и ощутить под её прохладной шелковистостью упругость тёплой кожи...

Клянусь Небесами и преисподней — я желал Гиту больше жизни! Но Пенда ясно дал мне понять, что этими плотскими желаниями я снова ввергну её в бездну бесчестья. И вот всё, что мне осталось, — уткнуться лицом в кусок атласа, предназначенного для неё, и дать волю воображению...

Я стремительно выбежал из комнаты и бросился вниз по лестнице. Словно обезумев от пожиравшей меня страсти, я ворвался в большой зал и принялся разыскивать среди челяди, спавшей на тюфяках, одну из шлюх, болтавшихся в Гронвуде. Такие женщины неизбежно появляются там, где много молодых неженатых мужчин. Я не мешал им заниматься своим ремеслом, если это никому не шло во вред. Просто старался не замечать их присутствия, и удивительно, что я не ошибся, мгновенно отыскав в полумраке зала именно одну из этих женщин. Когда я набросился на неё, то походил на животное, потерявшее голову при виде самки.

Лишь позже, уже возвращаясь в супружескую опочивальню, я подумал, что моё поведение вызовет недоумение. Что за прихоть — сбежать от красавицы-жены ради развлечений с девкой? И только в Гронвуде меня могли понять. Здешняя челядь не любила графиню, хотя я не стал бы биться об заклад, что завтра же поутру ей не донесут о происшествии...

Приближалось время ярмарки, купцы и ремесленники стали съезжаться загодя, чтобы занять самые выгодные места. Прибывала и знать с домочадцами и свитой, и я строго следил, чтобы Бэртрада не отдавала предпочтения ни одной из групп местных дворян.

Среди приглашённых были столь важные и родовитые владельцы поместий, как лорд Уильям д’Обиньи, семейство де Кларов, могущественные Ридверсы, приехал и мой шериф де Чени. Вслед за ними явились и все епископы Восточной Англии — Тэтфордский, Нориджский и Илийский. Всё это были люди влиятельные, понимавшие толк в политике, и немудрено, что между здравицами в честь королевского дома шли разговоры о том, что грядёт, если, не приведи Господь, короля Генриха не станет.

И удивительное дело — все эти вечно грызущиеся между собой лорды и их жёны сошлись во мнении, что ни Матильда, ни Теобальд Блуа не смогут подолгу оставаться в Англии, а значит, в страну будет назначен наместник. Никто не сомневался, что при Матильде править Англией будет её брат Роберт Глочестер. Если же, вопреки воле короля, корона перейдёт к Теобальду, наместником станет Стефан Блуа, граф Мортэн. И хотя заведомо было ясно, что Стефан более воин и охотник, нежели правитель, однако в Дэнло, где он владел манорами, многие поддерживали графа Мортэна, а значит и. Теобальда.

Крамольные речи, если учесть все присяги, принесённые Матильде. И мне было весьма нелегко во время таких застольных бесед удерживать Бэртраду от того, чтобы вмешаться и вновь втянуть вельмож в спор, а не то и во что-нибудь посерьёзнее.

Возможно, именно ограничения, которые я наложил на неё, привели к тому, что первоначальное расположение супруги ко мне начинало испаряться, как туман в лучах солнца. Ей едва хватало благоразумия, чтобы держать себя в руках.

Забавно, но я обнаружил также и то, что Бэртраде приглянулся молодой епископ Найджел Илийский. Небезынтересно было следить за тем, как она кокетничает с ним и пытается толковать Священное Писание. Найджел был недурен собой: статный, темпераментный, он во многом вёл себя как светское лицо. Мы часто беседовали с ним о строительстве его нового замка — он возводился по соседству с обителью, которую саксы почитали святыней. Многие из присутствовавших в Гронвуде саксонских гостей считали это кощунством, но мне удалось убедить гордых танов в том, что близость укреплённого замка нисколько не повредит святыне. Кстати, я считал своей заслугой, что смог притушить рознь меж саксами и нормандскими баронами, и в конце концов даже надменные Ридверсы смирились с тем, что за одним столом с ними восседают и тучный Бранд, сын Орма, и Альрик из Ньюторпа.

О последнем следует сказать, что он, к моему удивлению, прибыл в Гронвуд Кастл без своей жены Элдры. И хотя Элдра родила Альрику долгожданного наследника, похоже, он не испытывал особой радости по этому поводу. Во всяком случае, в ответ на мои поздравления по поводу рождения сына Альрик проворчал нечто нечленораздельное. Но куда больше меня взволновало его сообщение, что на ярмарку в Гронвуд собирается прибыть Гита Вейк.

Наконец-то я вновь увижу своё Лунное Сияние!

К открытию ярмарки в Гронвуд съехалось столько народа, что приготовленное заранее пространство для торга оказалось недостаточным и его пришлось спешно расширять чуть ли не вдвое. Мои плотники трудились не покладая рук, возводя всё новые и новые лотки в низине, прилегающей к берегу Уисси.

К полудню торговля уже шла полным ходом. Утро я провёл у загона, где были выставлены мои лошади — лёгкие и подвижные, как арабские скакуны, но с более крепким костяком и широкой грудью, так что вполне могли нести воина в тяжёлом доспехе. Шерсть их лоснилась и переливалась тонами от светло-песочного до тёмно-рыжего. Новая порода вызвала буйный восторг у съехавшейся на ярмарку знати. Торговля шла бойко, но сделки отняли у меня немало времени, хоть я и был покладистым продавцом, так как спешил покончить с лошадьми и отправиться на торг, где надеялся встретить Гиту.

Не так-то просто отыскать человека в такой толчее, среди многоголосого гомона, криков и пёстрого многоцветия одежд. Споры и клятвы торговцев, возгласы зазывал, вопли носильщиков, смех и звон струн оттуда, где потешали народ фигляры с медведем, азартная брань и божба тех, кто делал ставки на собачьих боях. Три дня продлится эта на первый взгляд бессмысленная суета. На четвёртый долина Уисси опустеет. И только тогда станет ясно, что подобное торжище — вещь необходимая и крайне важная. Не говоря уже о прибылях.

Но сейчас в голове у меня было только одно — я вскоре увижу Гиту!..

Продвигаясь в толчее, я там и сям натыкался на своих гостей и обитателей замка. Вот толстяк Бранд наблюдает за выходками фигляров. Здесь Клара Данвиль разглядывает на лотке торговца мелочным товаром нитки, иглы и напёрстки. Рано поседевший щёголь д’Обиньи присматривает клинок в лавке оружейника. Я видел даже Бэртраду, примеряющую у заезжего обувщика из Кембриджа узкие башмачки с длинными завязками. Моя супруга была так увлечена, что даже не заметила, как я проследовал мимо.

Я дважды обошёл ярмарку и находился уже у стен замка, когда наконец увидел её. Мне следовало сразу сообразить, что искать Гиту в толчее бесполезно — она достаточно состоятельна, чтобы не арендовать лавку, а снять в предместье целый дом со складом. Так оно и было — Гита, весёлая и оживлённая, стояла у крыльца длинной бревенчатой постройки, ведя беседу с обступившими её торговцами шерстью.

Она изменилась. В ней не осталось ничего детского — того, что некогда так умиляло меня. Затаив дыхание, я смотрел на неё, и мне казалось, что глаза мои никогда не видели ничего более прекрасного.

Гита Вейк! Передо мной стояла восхитительная молодая леди, державшаяся среди почтенных купцов из-за моря независимо и свободно. И уверенности в ней было ничуть не меньше, чем у Бэртрады. Богатством одежд она также не уступала графине. Голову Гиты покрывала завязанная на саксонский манер шаль, изящные складки которой удерживали на уровне ключиц две богатые броши; платье на ней отвечало европейской моде — узкое блио голубого тонкого сукна со шнуровкой на спине и обвивающим бёдра тёмно-синим бархатным поясом, расшитым серебром и речным жемчугом. Таким же расшитым бархатом были подбиты её широкие ниспадающие от предплечья рукава. Сочетание голубого и глубокого синего подчёркивало её красоту — в этом наряде Гита выглядела настолько прекрасной, что я ощутил восхищение и... желание, такое сильное, что отозвалась каждая мышца в моём теле.

Из дома тем временем вышел стройный смуглый мужчина — и я узнал Ральфа де Брийара. Француз нёс кувшин с вином, и тут же, раздав фламандцам чаши, принялся наполнять их. Сей рыцарь прислуживал Гите не хуже, чем некогда моей супруге. Я заметил, как Гита поблагодарила его нежной улыбкой... И вспомнил, что Пенда прочил именно этого безземельного рыцаря в мужья для моей подопечной.

Но я уже знал, что никогда не позволю этому произойти.

Должно быть, глаза мои горели, как у оголодавшего волка в засаде, Гита внезапно начала оглядываться, словно её что-то обеспокоило, — и тут наконец заметила меня. Улыбка сошла с её лица. Она сказала несколько вежливых слов фламандцам и, оставив их с Ральфом, направилась ко мне.

— Да пребудет с вами благословение Небес, милорд, — она склонилась в поклоне с грацией, которая сделала бы честь и самой изысканной нормандке. — Прекрасный день, не так ли? И ярмарка в Гронвуде отменная.

Что это был за разговор? Ничего не значащие слова — поздравления в связи с моим благополучным возвращением из-за моря, мои вопросы о продаже шерсти и её уклончивые ответы... Чтобы сломать лёд официальной холодности, я спросил о нашей дочери — единственном, что нас ещё связывало. Гита шутливо ответила, что девочка здорова и прелестна, но было бы безумием брать её с собой в Гронвуд на торги — слишком уж тут шумно и людно.

— И всё-таки я хотел бы повидать Милдрэд, — настаивал я.

— Разумеется, я не могу запретить вам это, милорд, — проговорила Гита после некоторого колебания. — Когда у вас найдётся свободное время, будем рады видеть вас в Тауэр-Вейк.

Ну что ж, по крайней мере теперь у меня было её приглашение. А Гита вновь заговорила о торговле — о том, что привезла на ярмарку свыше полутора сотен тюков шерсти, которые обошлись ей в двести фунтов, но рассчитывает сбыть товар не меньше чем за четыреста. И тут же, взглянув на поджидавших её фламандцев, заторопилась и принялась извиняться, что её ждут дела.

Я молча склонил голову, разрешая ей удалиться. Эта гордая, прекрасная и невозмутимо спокойная женщина совершала сделки, не уступающие моим, и, разумеется, ни в малейшей степени не нуждалась в опеке. Пенда прав — граф Норфолк нужен ей только для того, чтобы подыскать достойного мужа.

Мужа? Да я скорее снова облачился бы в плащ тамплиера и отправился воевать с сарацинами, лишь бы уклониться от выполнения этой части своих опекунских обязанностей!

Подавленный, я побрёл к замковым воротам. Миновал первый двор, и у вторых ворот нежданно встретил Хорсу. Он стоял, опираясь спиной на цепь опущенного моста и поглаживая сидящего на его руке сокола в клобучке. Несмотря на жару, Хорса был в длинной накидке из белой овчины поверх простой туники без рукавов, его голые до колен ноги обвивали ремни грубых башмаков. Прямо тебе сакс из тех времён, когда про битву при Гастингсе и слыхом не слыхивали.

Я что-то пробормотал насчёт того, что охотничьи птицы ныне как никогда в цене, — я готов был толковать с Хорсой о чём угодно, только не о том, ради чего он явился в замок. Я не мог и не хотел это обсуждать. Однако Хорса последовал за мною во внутренний двор.

Он был одним из самых почитаемых танов в Норфолке, но не из числа тех, кого я бы пригласил к себе на пир. Его бунтарское прошлое было ещё у многих на слуху. Поэтому, чтобы случайно не столкнуться с кем-либо из нормандских гостей, я попросту опустился на широкую ступень крыльца главной башни и сказал, что готов его выслушать.

Я взглянул на его лицо — и что-то дрогнуло в моём сердце. Хорса с годами всё больше походил на моего отца. Он начал лысеть, его лоб и темя оголились, и только сзади на плечи ниспадали длинные русые пряди. Мой отец выглядел почти так же, как и мой брат, — я сказал «брат», ибо уже не имел сомнений, что мы от одного корня. И оба влюблены в одну и ту же женщину. Между братьями такое бывает. А теперь мне предстояло выслушать его просьбу отдать Гиту Вейк ему в жёны.

Это было далеко не первое его сватовство к моей подопечной. В первый раз он имел неосторожность обратиться с этим к Бэртраде. Тогда всё у них могло бы сладиться — я бы вернулся и с горечью узнал, что Хорса с благословения моей супруги завладел моей возлюбленной... Вряд ли мне удалось бы доказать неправомочность такого брака — Бэртрада в ту пору была в любимицах у отца... Но при чём тут былое, если Хорса — вот он, стоит передо мной, разглагольствуя о том, что леди Гите отнюдь не приличествует в её возрасте жить в одиночестве, а он готов оказать ей честь и взять хозяйкой в свой бург Фелинг.

— И если вы действительно желаете своей подопечной добра, так вам и следует поступить, — закончил Хорса свою речь с такой надменной самоуверенностью, что я едва сдержался, чтобы не влепить ему оплеуху.

— Ты это серьёзно, Хорса? Но ведь мы оба помним, что далеко не всегда ты по-доброму обращался с этой леди.

Возможно, мой голос прозвучал жёстче, чем следовало. Хорса тотчас сообразил, о чём я, и пустился в пояснения, что никогда бы не причинил зла внучке великого Хэрварда, а решился угрожать ей ножом только в поисках выхода в минуту опасности. Взаправду же он желает Гите Вейк только добра, так как готов взять её под свой кров даже с незаконнорождённым ребёнком, а когда придёт срок — выделить Милдрэд приданое.

По-своему он намеревался поступить благородно. Он и вправду верил, что у них с Гитой могло что-то получиться, ради этого даже изменил своим нарочито грубым замашкам и тщательно сдерживал свою неприязнь ко мне. Но его красноречие пропало впустую, несмотря на преподнесённого мне охотничьего сокола.

В свою очередь, я постарался как можно спокойнее втолковать ему, что не стану распоряжаться судьбой моей подопечной без её воли. И добавил, что руки Гиты Вейк добиваются многие достойные мужи, и я ещё не решил, кого следует признать наиболее подходящим.

Хорее, однако, всё это было известно и без меня — и вся его благородная сдержанность вмиг улетучилась. Он прорычал, что я не смею отдавать внучку самого Хэрварда кому-либо из псов-поработителей, а затем, склонившись ко мне и бешено вращая глазами, заявил, что я слишком хитёр и буду ещё долго продолжать дразнить женихов рукой Гиты, выжидая удобный момент, чтобы снова сделать её своей любовницей.

Ему нельзя было отказать в проницательности. Я молча наблюдал за тем, как он удаляется, метя плиты двора полами овчинной накидки, и не испытывал ничего, кроме печали. Из нас двоих Хорса вёл себя куда более прямо и достойно по отношению к той, которую мы оба любили. И внезапно сердце моё застыло от горестного сознания, что я произнёс это слово в минувшем времени. Гита меня больше не любит!

Я застыл на ступени, чувствуя себя несчастным и потерянным. Затем взглянул на сокола Хорсы, понуро сидевшего на моей руке, — и вдруг ослабил удерживающие птицу опутенки, сорвал клобучок и подбросил вверх, отпуская на свободу.

О, если бы так легко и просто я мог отпустить мою Гиту!..

Этот день и в остальном выдался для меня неудачным. Только на ярмарке всё шло как должно, я мог бы быть вполне доволен. Но есть в жизни нечто куда более важное, чем прибыли и барыши, — то, что не зависит от нашего разума и воли. И моё сердце ещё не раз получало болезненные уколы, ибо сегодня все претенденты, словно сговорившись, явились просить руки Гиты Вейк.

Едва удалился Хорса, как ко мне обратился барон де Клар. В его просьбе была прямая корысть — ведь если в соответствии с майоратом[10] его старший сын унаследует всё имение, младшему более чем выгодно получить в жёны состоятельную леди из фэнленда. Гита войдёт в могущественный клан де Кларов, это упрочит её положение, а тем самым и положение Милдрэд.

Затем, совершенно неожиданно для меня, о Гите Вейк завёл речь мой шериф де Чени. Он мне нравился, я уважал его за смекалку, деловитость, дружелюбный и ровный нрав. И с Гитой они могли бы поладить. Но тут и лорд д’Обиньи, явившись ко мне со своим белобрысым племянником, затронул ту же тему. Юноша даже опустился передо мною на колено, заявив, что ради того, чтобы видеть леди Гиту счастливой, готов пожертвовать жизнью.

И что же я им отвечал? Всё то же: не узнав воли своей подопечной, я не могу принимать никаких решений. А ведь ещё оставался Ральф де Брийар, живущий с Гитой под одной крышей, — тот, кому я был обязан своей честью и добрым именем. И я бы нисколько не удивился, если бы и он объявился в Гронвуде с теми же намерениями.

Вечерний пир, устроенный в большом зале, был мне в тягость. К тому же Бэртрада то и дело удовлетворённо поглядывала на меня — ей явно было известно, с чем обращались сегодня ко мне многочисленные просители. Предупредительная и любезная, нарядная и сверкающая улыбкой, она выглядела истинной госпожой и хозяйкой. Бэртрада расспрашивала меня, доволен ли я новым кастеляном, предлагала отведать то одно, то другое блюдо, приготовленное по рецептам, широко известным при дворах Нормандии и Франции.

Всячески превозносимый ею кастелян держался с видом восточного владыки, слуги и повара трудились у него в поте лица, и даже самый привередливый господин не смог бы его ни в чём упрекнуть. Он держался в стороне, близ входа в зал, и по его приказу слуги вносили всё новые и новые редкие блюда: овощные салаты были заправлены рублеными скворцами и синицами, мухоловки и иволги подавались запечёнными, свиристели и трясогузки — тушёными, пеночки и камышевки — в соусе из миндального молока с имбирём, ласточки и жаворонки — в тесте. В соответствии с новой гастрономической модой, чем красивее пела птица, тем изысканнее считалось блюдо из неё.

Однако мои гости с не меньшим удовольствием поглощали кровяную колбасу, пудинги, всевозможные паштеты с возбуждающими аппетит пряностями. Один я в тот день почти не ел, зато налегал на хмельное — заморские вина и местные сидры, крепкий эль и шипучий морат[11]. Так я пытался прогнать овладевшую мною хандру и не заботился о том, что мои нормандские гости припишут это саксонской невоздержанности.

Впрочем, к концу пира все они захмелели ничуть не меньше меня. Племянник д’Обиньи, допекавший меня болтовнёй о своей любви к Гите, рухнул под стол и уснул в обнимку с одним из волкодавов. Меня же охватило безудержное веселье. Как замечал позднее Пенда, даже на йоль никто не видел меня таким.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

А тогда, после очередного кубка крепкого бордо, я поднялся из-за стола, вышел на середину зала и, бросив на пол перед собою нож, принялся плясать, как пляшут наши крестьяне в Норфолке, притопывая и заложив руки за голову. Мне было безразлично, что подумает знать, собравшаяся в зале, но к своему изумлению, спустя минуту я обнаружил, что рядом со мной, встряхивая седыми кудрями, пляшет д’Обиньи, топают де Клар с сыновьями, подпрыгивает и вертится Альрик из Ньюторпа. Музыканты на хорах зала подхватили мелодию, и мы, с присвистом и топотом, пошли по кругу, взлохмаченные и раскрасневшиеся. И тут в наш круг ворвался епископ Найджел, начисто позабывший во хмелю о своём сане, и мы с ещё большим воодушевлением принялись отплясывать этот дикий, известный ещё со времён язычества танец. Будто в тумане, я видел растерянное лицо Радульфа Тэтфордского, брезгливую мину Бэртрады, хохочущую Клару Данвиль, улыбающихся слуг и каменно невозмутимое лицо француза-кастеляна. Но нам было на всё наплевать! Мы веселились как никогда.

Нечего и говорить, что после таких возлияний никто из нас наутро не смог подняться к ранней мессе.

Я проснулся только около полудня с чудовищной головной болью и едва сумел вспомнить, как Пенда тащил меня в опочивальню и стягивал с меня сапоги. Когда слуга снял с оконного проёма ставень, свет больно ударил по глазам, и я поглубже зарылся в подушки, ворча, чтобы сегодня меня оставили в покое. Единственная мысль пульсировала в моей голове, отдаваясь ещё большей болью — сегодня мне придётся решить судьбу Гиты. Уж лучше бы хмель и вовсе не проходил.

И всё же я вынудил себя подняться и вышел в большой зал. У одного из погасших каминов застал епископа Найджела Илийского, который понуро сидел в кресле, прикладывая ко лбу холодный край чаши. Мы вяло приветствовали друг друга, ни словом не упомянув о вчерашней оргии, однако епископ внезапно обратился ко мне с просьбой не предавать огласке историю с девушкой.

Я едва сумел сообразить, о чём речь. Оказывается, преподобный Найджел после пира умудрился затащить в свои покои одну из служанок. Молодой епископ выглядел сконфуженным, но я только рассмеялся и хлопнул его по плечу, заметив, что всё останется между нами, но для верности не худо бы чем-нибудь одарить леди Бэртраду.

Епископ Илийский кивнул.

— Да, я уже догадался, что миледи графиня — непростая особа. И немудрено, что вы и та саксонка...

Он оборвал речь, быстро взглянув на меня. Но я, как бы не обратив внимания на его неловкость, вновь посоветовал епископу быть полюбезнее с моей женой. Окончательно сбитый с толку священнослужитель воскликнул:

— Раны Господни! Сэр, вы говорите так, будто благословляете меня приударить за вашей супругой!

— Разве такие вещи нуждаются в благословении супруга, ваше преподобие?

И только ближе к вечеру я наконец решился навестить Гиту. Но оказалось, что она, окончив торговые дела, уже уехала. Об этом мне сообщил Ральф де Брийар, который задержался, чтобы проследить за отправкой проданной партии шерсти. В его тоне, когда он говорил со мной, звучало спокойное превосходство и лёгкая насмешка. О причинах этого я побоялся раздумывать.

Мне следовало забыть о Гите и заняться иными вещами — тем, что врачует сердечную скорбь. Но всё выходило наоборот — чем больше я убеждался, что никогда больше не смогу жить с Бэртрадой, тем острее становилась тоска. К тому же любезной благосклонности моей супруги хватило лишь до отъезда гостей. Желание изображать благонравную и хлебосольную хозяйку у неё тут же иссякло, и она обрушилась на меня с упрёками в невнимании к её особе, отсутствии новых подарков и даже в том, что я якобы настроил епископа Илийского против неё.

Видит Бог, уж в этом моей вины не было ни на йоту.

Однако последней каплей в этой чаше стала история с кастеляном. Я вызвал его к себе, велев отчитаться в расходах за дни ярмарки, но получил возмущённый ответ, что он не вёл никаких записей, как в обычае при дворах могущественных государей. Святая правда — многие владельцы маноров ничего не смыслят в ведении дел и счёте, однако этот прилизанный француз явно не ожидал, что я, грубый сакс, окажусь весьма искушённым во всех вопросах хозяйства, и занервничал, несмотря на всё своё самообладание.

Всё это заставило меня решить, что он нечист на руку, и я уже готов был рассчитать кастеляна, но неожиданно натолкнулся на яростное противодействие Бэртрады. Она вскричала, что я не ценю её усилий и готов превратить дочь короля в простую саксонку, измученную домашней работой. Произошла безобразная сцена, и я почёл за благо уехать из Гронвуда, тем более, что лорд д’Обиньи настойчиво звал меня осмотреть его замок Ризинг, возводимый на побережье залива Уош. Прихватив с собой каменщика Саймона, я направился в Ризинг, убив таким образом двух зайцев: д’Обиньи нуждался в консультации опытного строителя, а Пенда — в том, чтобы в отсутствие Саймона окончательно наладить свои отношения с Кларой.

В пути Саймон развлекал меня своей болтовнёй, а порой принимался поучать в любовных делах, что, как ни странно, сходило ему с рук. Беспутный и добродушный, он был в то же время проницателен и обладал острым глазом. И то, что творилось со мной, было для него открытой книгой.

— Милорд, — как-то заметил он. — У вас глаза как у девушки. Они ничего не прячут, а в особенности печаль.

Однако в Ризинге Саймон вмиг переменился. Здесь, среди шума и суеты строительства, за версту было видно, что этот человек — настоящий мастер своего дела, которому нет равных в Англии.

Любопытно было наблюдать, как лорд Уильям д’Обиньи ходит по пятам за моим каменщиком и ловит на лету каждое его слово, словно сам состоит в подмастерьях у Саймона. О, Ризинг для этого рано поседевшего, но летами ещё не старого лорда значил очень много, и с этой цитаделью он связывал далеко идущие планы. Замок ни в чём не должен уступать Гронвуду, и, когда он будет закончен, лорд непременно пригласит сюда короля Генриха — а с ним прибудет и её величество королева Аделиза...

Крест честной — слышали бы вы, как он произносил это имя! Тогда-то я и припомнил, что во время моего пребывания в Ле Мане до моих ушей доходила болтовня о том, что лорд Уильям оказывает королеве особые знаки внимания.

— О, если бы вы знали, сэр, — восторгался д’Обиньи, когда порой мы отправлялись порыбачить в море и нас мог слышать только утренний бриз, — если бы вы знали, какая это необыкновенная и возвышенная душа! Небо не даровало ей счастья материнства, однако она сама может составить счастье любого мужчины. Увы, король слеп и глух к её достоинствам, однако пути Господни неисповедимы, наш государь далеко не молод... И кто знает, может быть, я и дождусь моей нежной Аделизы.

Я молчал, хоть и сочувствовал д’Обиньи. Он также понял это и однажды заметил:

— Я должен просить у вас прощения за то, что поверяю вам свои чувства. Но ваши глаза... Они говорят о том, что вы, как никто другой, способны понять любое движение души.

Похоже, с моими глазами и впрямь было что-то неладное. А д’Обиньи оказался достаточно чутким и сообразительным, чтобы догадаться, в чём дело. Во всяком случае, он перестал донимать меня сватовством племянника, а его самого отправил куда-то с поручением.

Сэр Уильям, с какой стороны ни посмотри, был славным малым, и мне неплохо жилось в его Ризинге, однако у меня было дело, которое я не мог откладывать. Среди моей поклажи бережно хранился свёрток переливчатого серого атласа, который я намеревался преподнести Гите Вейк на обратном пути в Гронвуд. Однако я откладывал отъезд со дня на день, ибо больше смерти боялся того разговора о замужестве, который становился всё более неизбежным — если я и впрямь хочу счастья для Гиты.

В день Святых Петра и Павла[12] я отстоял в часовне Ризинга раннюю мессу, оседлал Набега и, отказавшись от сопровождения, поскакал вдоль песчаных дюн побережья туда, где темнели леса. Старая тропа вела оттуда в маноры Гиты Вейк.

В этих древних лесах можно было встретить дубы, которые ещё помнили суровое правление датчан. Это были настоящие великаны, овеянные легендами, и порой на ветвях того или иного раскидистого дуба виднелись нехитрые приношения местных жителей — цветные ленты, шерстяные лоскутки, обрезки меди. Однако я почти не смотрел по сторонам, машинально направляя Набега и уже в который раз обдумывая, как построить разговор с Гитой. Я намеревался не только предоставить ей возможность самой решить свою судьбу, но и позаботиться о Милдрэд, ибо не желал, чтобы моя дочь росла бесприданницей.

Неожиданно мне пришлось рвануть поводья — Набег, свернув на боковую тропу, оказался прямо посреди стада щетинистых местных свиней, которых гнали пастухи. Свиньи подняли визг, а Набег едва не взвился на дыбы, и мне пришлось повозиться, чтобы сдержать его. Лошади терпеть не могут свиней, и, сколько я ни усердствовал, мой норовистый красавец припадал на задние ноги и брыкался, пока чёрные тощие твари, вереща, разбегались во все стороны.

Наконец я угомонил Набега, а пастухи, отогнав свиней, приблизились, кланяясь и приветствуя меня.

— Божьего вам благоволения, эрл Эдгар! Давненько вас было не видать в наших краях. Но теперь вы, должно быть, всё же решили навестить свою Фею Туманов.

Они обращались ко мне как к старому знакомому, в их голосах слышалось простодушное любопытство. В представлении простолюдинов всё это было в порядке вещей — я был обязан навещать женщину, от которой имел ребёнка.

— Я направляюсь в Тауэр-Вейк.

— Понятное дело. Только миледи там нету.

— Где же она?

— Ясно где — на пашне. Нынче чуть не все окрестные жители собрались у Белых верхов отпраздновать Лугнас.

Я поблагодарил пастухов и повернул Набега. Надо же — я начисто забыл об этом старом обычае. Ведь если в храмах в этот день отмечают День святых апостолов Петра и Павла, то крестьяне по древнему обычаю справляют праздник урожая, памятуя те времена, когда поклонялись языческому богу плодородия Лугу.

Теперь я направлялся туда, где лежали пахотные угодья Гиты.

Ещё издали я услышал весёлый гомон, а едва выехав из леса, оказался в толпе нарядных веселящихся людей. Плоская возвышенность, служившая границей сразу нескольких земельных владений, была заполнена крестьянами. Играли волынки и рожки, пахло жареным мясом и свежевыпеченным хлебом. Отовсюду доносился смех, пение, весёлые выкрики.

Я спешился, и меня сразу же окружили.

— Вот славно! Сам эрл Эдгар прибыл почтить Лугнаса!

— Да он, поди, к госпоже приехал!

Это произнесла миловидная молодая женщина с выбившимися из-под головной повязки золотистыми прядями. Её лицо показалось мне знакомым, и я обратился к ней:

— Миледи здесь?

— А где ж ей быть в такой день? Она — хозяйка, и её место там, где кончается и начинается круг работ на земле. Идёмте, милорд, я отведу вас.

И она повлекла меня сквозь толпу. Повсюду принаряженные люди жевали традиционные лепёшки, которые наскоро готовят из муки нового урожая. Моя проводница — кажется, её звали Эйвотой, — подхватила с одной из разостланных на жнивье скатертей такую лепёшку и протянула мне с лукавой улыбкой. И тут я припомнил, как однажды встретил эту красивую поселянку в фэнах, и мы целовались под ивами, пока она, смеясь, не ускользнула от меня. В ту пору я ещё не был графом и не знал о существовании Гиты.

У подножия Белых верхов плясала молодёжь — то сплетаясь в хоровод, то разбиваясь на пары. Это было яркое и живое зрелище, и вдруг среди танцующих я увидел кружащуюся Гиту с маленькой девочкой на руках.

Эйвота продолжала что-то говорить, но я уже ничего не слышал, весь превратившись в зрение. На Гите было лёгкое светлое одеяние с саксонской вышивкой. Голова её была непокрыта, и волосы, заплетённые надо лбом обручем от виска к виску, сзади свободно падали до пояса серебристой, сияющей на солнце массой. Я не мог оторвать взгляда и от девочки, своей дочери. На её головке косо сидел венок из полевых цветов, а кудри были иного, чем у матери, золотистого оттенка. Малышка смеялась, и мне казалось, что среди общего шума до меня доносится её звонкий голосок.

Кажется, я кое-что пропустил в этой жизни. Разумеется, думать о том, что у меня есть Милдрэд, было приятно, но мужчина только тогда ощущает себя отцом, когда ребёнок растёт у его коленей.

В этот миг музыка смолкла, и весёлая толпа направилась к разложенному на скатертях угощению. К Гите приблизился мужчина, в котором я с затаённой ревностью узнал Ральфа. Молодой рыцарь был без верхнего камзола, в одной просторной камизе, подпоясанной вышитым поясом. Но и в этом простом одеянии он держался с истинным достоинством. Увы, мне пришлось признать, что, стоя рядом, они выглядели красивой парой.

Мне стало не по себе, но меня уже окружили люди, шумно приветствуя и протягивая чаши с простоквашей и душистым иосселем[13]. А в следующий миг я увидел, что Гита, передав дочь Ральфу, направляется в мою сторону, и лицо у неё взволнованное и побледневшее. Вспомнив, с каким самообладанием она вела себя на Гронвудской ярмарке, я даже удивился.

И так уж вышло, что, когда Гита оказалась рядом, вокруг нас, словно по волшебству, образовалось свободное пространство — люди разошлись кто куда, и мы остались одни.

— Я не ждала вас, милорд Эдгар.

— Отчего же? Ведь ты сама пригласила меня.

— Не ждала так скоро.

— Скоро? Для меня это время тянулось бесконечно долго.

Что-то мелькнуло в её глазах, и она вздохнула. А во мне внезапно ожила надежда, что я ошибался, решив, что красавица Гита охладела ко мне. Боже правый — если женщина ничего не испытывает к мужчине, то и не станет так теряться в его присутствии.

— Ты позволишь мне повозиться с Милдрэд?

Гита кликнула Ральфа, который держал девочку так, словно не желал расставаться с нею. Да и сама Милдрэд смотрела на меня настороженно, теребя пёструю бусинку на шнурке — из тех, что вешают детям на шейки, чтобы уберечь от дурного глаза.

Я взял её на руки — и тут же забыл о Ральфе и о гомонящей вокруг толпе. Я держал своё дитя, с наслаждением ощущая нежную тяжесть. Полтора года — моя дочь была уже большой девочкой. Я не видел, как она пускает пузыри и пробует ползать, как пытается сесть, делает первые шаги. Всё это сейчас казалось мне необыкновенно важным, и когда малышка тронула и погладила брошь, которой был сколот мой ворот, и проговорила, смешно запинаясь: «Блестяшка!» — клянусь всеми святыми, у меня слёзы навернулись на глаза. Я смотрел и не мог насмотреться на эти тугие румяные щёчки, ясные, удивительно синие глаза и крохотный рот, похожий на ягоду.

— Она будет редкой красавицей!

— Она уже красавица, — гордо возразила Гита. И я увидел, что она улыбается, а её глаза, как и мои, влажны от слёз.

Потом мы сидели на траве, и я угощал дочь пирогом с черникой. Но малышке вскоре надоело жевать, и она принялась осыпать меня вопросами, половины из которых я не мог понять, и Гита, смеясь, поясняла смысл сказанного. Впрочем, Милдрэд быстро надоело сидеть со взрослыми, она вырвалась из наших рук и засеменила туда, где дети затеяли какую-то игру.

— Пречистая Дева, что за ребёнок! — всплеснула руками Гита. — Она не проказничает, только когда спит.

— Она истинное чудо, — не сдержался я. — Господь всемогущий! И всего этого я был лишён из-за неосмотрительного слова, данного злой и вздорной женщине!

Мне не стоило этого говорить, но слова сами сорвались с уст, и сколько же в них было горечи и досады! Даже не глядя на Гиту, я почувствовал, как она напряглась.

— Возможно, это и к лучшему. По крайней мере, Милдрэд была в безопасности.

Я взглянул на Гиту, не решаясь спросить, что она имеет в виду. Она же смотрела в сторону, и её лицо выражало спокойную решимость и силу.

Странное дело — как столь хрупкая и совсем молодая женщина может казаться такой величавой и желанной одновременно. Я видел её отливающие серебром волосы, пушистые ресницы, руки, подобные лепесткам лилий. Даже в своём простом наряде Гита выглядела королевой.

Словно не чувствуя моего взгляда, она заговорила о незначительном: об этом празднике, о живучести древних обычаев. Но я был не в силах поддерживать разговор. И только один вопрос бился в моём мозгу — как я мог так долго обходиться без неё? Без неё и Милдрэд?

— Гита, я бесконечно благодарен тебе за Милдрэд.

Она не ответила, и тогда я, чтобы разрядить сгустившееся между нами напряжение, заговорил о том, что не оставлю дочь без поддержки — я уже позаботился о её будущем, купив участок земли близ Ярмута на имя Милдрэд Армстронг. В тех местах превосходный климат, я велел посадить на склонах виноградные лозы, и знатоки говорят, что со временем они будут давать неплохое вино. Когда Милдрэд станет невестой, у неё будет приданое — двенадцать акров земли и собственные виноградники.

Гита быстро взглянула на меня:

— Благодарю. Но Милдрэд вовсе не нищая. Я не бедствую, и все мои земли и предприятия достанутся ей в наследство.

— Только в том случае, если ты не родишь других детей, Гита. Ведь ты вполне можешь выйти замуж, и все твои владения отойдут старшему сыну.

Я произнёс это насколько смог спокойно и деловито. Ради этих слов я и приехал сюда.

Гита стремительно повернулась ко мне и гневно спросила:

— А вы, милорд опекун, должно быть, уже подыскали мне супруга?

Это было сказано так, что я опешил. Ей ли не знать, сколько мужчин мечтают связать себя с нею! Тот же Хорса вряд ли скрывал свои намерения, да и деловитый Чени наверняка заговаривал с нею о замужестве. А ещё молодой д’Обиньи, младший де Клар, и наконец — Ральф. И если она до сих пор не сделала выбор, не остановилась ни на одном из них, если мои слова вызывают в ней такой гнев...

Мой голос дрожал, когда я спросил:

— А вы, любезная подопечная, не сообщите ли опекуну, к кому из многочисленных женихов испытываете большее расположение?

Гита всё ещё смотрела на меня, и вдруг её лицо залилось тёмным румянцем. Взгляд её заметался, будто ища опоры. Я же, хмелея от внезапной радости, наконец-то осознал, что она ещё ничего не забыла.

Не ответив на мой вопрос, Гита стремительно поднялась:

— Пойдёмте — сейчас погонят с лугов овец. По традиции в день Лугнаса их необходимо выкупать.

Я не чувствовал под собой ног. Меня охватило ликование. А тут ещё и Милдрэд, убегая от мальчишек, бросилась ко мне, обхватила мои колени и подняла улыбающееся личико. Я подхватил её на руки и несколько раз высоко подбросил, наслаждаясь смехом малышки.

Так, с Милдрэд на руках, я стоял в толпе и рассеянно наблюдал, как блеющие овцы, подгоняемые пастухами, подобно серой реке, направляются к ручью, протекавшему в низине. Там уже стояли двумя рядами по пояс в воде специально подобранные люди — чтобы отары прошли меж ними, но овцы то и дело шарахались в стороны, и их ловили, возвращая в общий поток под смех и одобрительное гиканье собравшихся.

В этот день полагалось исполнить немало обрядов, и купание овец было только одним из них. Непременным блюдом должны быть барашки, изжаренные целиком в ямах с угольями, творожные сыры и свежесбитое масло — и каждый должен их отведать. Девушки сплетали гирлянды из цветов, и парни плясали под ними. Затем следовали рукопашные бои стенка на стенку, после которых все участники обнимались и целовались. Наконец с поля принесли охапки снопов, и священники освятили их, а затем все снова взялись за угощение, ели, пили, веселились и поздравляли друг друга с окончанием круга сельских работ и началом новых.

Это был удивительный день. Давно уже мне не было так хорошо и легко. Вместе с другими мужчинами я участвовал в перетягивании каната, показывал умение биться на палках, играл даже в «туфлю по кругу».

Когда стало смеркаться и люди повели хоровод вокруг большого костра, я схватил Гиту за руку и увлёк в танец. И она смеялась — видит Бог, до чего же счастливо она смеялась! Взвизгивала, как девчонка, когда появились ряженые и начали охоту за девушками, чтобы сорвать поцелуй. В какой-то миг Гита столкнулась со мной, припала к моей груди, но, едва я обнял её, тут же вырвалась, смешавшись с группой притворно ворчавших пожилых женщин.

Среди присутствовавших я обнаружил и толстого Бранда, сына Орма. Мы обнялись, а потом постояли, упёршись лбами, доказывая, кто из нас больший пьяница и не пропускает ни одной пирушки. Я спросил Бранда, отчего не видно Альрика из Ньюторпа, ведь его владения также примыкают к Белым верхам, но тот лишь махнул рукой:

— Нет его, и Бог с ним. А вот Элдра здесь. Если хочешь, спроси у неё об Альрике.

И в самом деле — неподалёку стояла Элдра с ребёнком на руках. Подойдя поближе, я приветствовал её и поздравил с рождением сына. Маленький Торкиль был младше Милдрэд на добрых полгода, а внешне столь сильно походил на мать, что это вызывало улыбку. Однако что-то удержало меня, и я не стал расспрашивать её об Альрике.

А затем наступил момент, когда оглашаются новые браки — традиция также велит делать это в день урожая. Толстяк Бранд тотчас заявил, что привёл с собой на Лугнас четверых сыновей, и двое старших уже подыскали себе невест — он с гордостью указал на своих отпрысков, таких же крепких, как он, и уже с небольшими брюшками, обещающими со временем превратиться в столь же внушительное брюхо, как у родителя. Эти молодцы, да и немалое число иных, вывели к костру смущённо улыбающихся невест и выстроились в шеренгу.

Ещё несколько десятилетий назад подобные браки заключались просто — отцы жениха и невесты хлопали ладонями по крепко сцепленным рукам молодых. Теперь на такие помолвки стали приглашать священников, и те благословляли союзы при условии, что новобрачные непременно предстанут перед алтарём. Однако простонародье зачастую довольствовалось обрядом у костра.

Я застыл, увидев, как к Гите подошёл Ральф, склонился, заговорил и взял за руку, словно намереваясь и её увлечь к костру. Но Гита засмеялась, оттолкнула француза и тут же нырнула в толпу.

Ральф некоторое время стоял неподвижно, а затем круто повернулся, отыскивая взглядом кого-то в толпе. Он стоял спиной к огням, и я не видел его лица, но понимал, что он ищет меня. Я шагнул вперёд — и Ральф тут же двинулся в мою сторону.

Подойдя почти вплотную, он остановился и произнёс:

— Убирайся... к дьяволу... Эдгар!..

Это было сказано свистящим шёпотом, полным ненависти, но я различил каждое слово. Как и то, что он произнёс далее:

— До каких пор ты будешь держать её при себе шлюхой? Вспомни — ты женат на Бэртраде, а она не такая женщин, чтобы смириться и оставить вас в покое.

Вот и всё. Ощущения счастья и свободы исчезло бесследно. Ещё мгновения я стоял подле тяжело дышавшего Ральфа, а затем повернулся и зашагал прочь.

Ральф был прав. И Пенда прав. И даже Хорса... Они все были правы, пытаясь защитить Гиту от нового позора. Достаточно и того, что я превратил её из наследницы гордого Хэрварда в наложницу. И чем бы я ни обольщался сегодня, я не должен пытаться снова толкать мать моего ребёнка в бездну бесчестья. Кого бы она ни выбрала себе в мужья, будет лучше, если я останусь в стороне.

Я отошёл довольно далеко от костров. Здесь расположились на отдых люди постарше. Иные ещё беседовали, иные клевали носом, иные уже храпели. Я заметил старую Труду, толковавшую о чём-то со своей дочерью Эйвотой. Подле них на расстеленной овчине спали дети — две девочки, и в одной я сразу узнал Милдрэд. Подойдя поближе, я присел у её изголовья.

— Вы никак собрались уезжать? — догадалась Эйвота.

— Да. Просто хотел проститься с малышкой.

— Ас миледи?

Я не ответил. Глядя на Милдрэд, я не мог удержаться, чтобы не коснуться её щеки. В ответ моя дочь причмокнула во сне липкими от сладостей губами.

Кивнув Труде, я направился туда, где паслись стреноженные лошади, отыскал Набега и стал его взнуздывать. Поправляя перемётные сумы, я подумал с горькой усмешкой, что так и не отдал Гите подарок — жемчужно-серый атлас. Ну что ж, придётся отправить его в Тауэр-Вейк с нарочным.

Позади зашелестела влажная трава.

— Эдгар!

Она стояла за мной, хрупкая и серебристая в свете луны. Настоящая Фея Туманов. Грудь её вздымалась, словно она бежала.

— Ты уезжаешь?

— Да, уже поздно. Не хотел тебя тревожить. Но это хорошо, что ты пришла, — у меня для тебя подарок.

Я запустил руку в суму и протянул ей тугой свёрток. Шелковистая ткань отливала в сумрачном свете призрачным блеском.

— Я привёз его из самого Иерусалима. Ты будешь прекраснее всех в Дэнло, если сошьёшь себе наряд из этого атласа.

Гита приняла дар, даже не взглянув на него.

— Благодарю.

Она перевела дыхание.

—Ты и впрямь помнил обо мне даже там, в Святой земле?

Я пожал плечами:

— Зачем спрашивать? Ты всегда со мной, всегда в моём сердце.

В свете луны я видел её широко распахнутые глаза, изумлённо приподнятую линию тёмных бровей и губы, при одном взгляде на которые у меня начинало тяжело биться сердце. Но я сумел совладать с собой.

— Прощай, Гита. Я должен ехать.

— Мне проводить тебя?

— Буду рад.

Довольно долго мы шли в молчании. Позвякивали удила Набега, шелестела трава. В лунном свете над лугами струился туман. Со стороны леса доносились шорохи, порой слышался смех. В такую ночь немало парочек уединялись под его сенью — влюблённые, потерявшие голову, захмелевшие от счастья. Так было всегда, и в древности, и ныне. Сам воздух в такие ночи пропитан ароматом страсти.

Я же шёл в каких-нибудь двух футах от женщины, которую желал больше жизни, не смея и думать о том, чтобы коснуться её. Я хотел оградить и уберечь её от себя...

Наконец я остановился.

— Теперь возвращайся, Гита.

Она молчала. Тугими толчками кровь била в мои виски.

— Возвращайся. Иначе я не справлюсь с собой. Обниму тебя... и больше не отпущу.

Она покачнулась, словно почувствовав внезапную слабость. Драгоценный атлас выпал из её рук.

— О, если бы ты только обнял!..

В этом голосе звучала страстная мольба, и всё моё тело пронзила дрожь.

Всё. Я жадно и торопливо целовал Гиту, заново узнавая вкус её губ, аромат её волос... Мои руки, словно припоминая, скользнули по её талии, коснулись бёдер. Я узнавал эти плавные изгибы, их тепло и упругость... И её ответные ласки сводили меня с ума — она отвечала с неистовым пылом.

Почему мы жили без всего этого? Почему?

У меня не было ответа, и не было времени искать этот ответ. Пусть случится то, что должно случиться...

Подхватив Гиту на руки, я понёс её под своды леса.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 3

РАЛЬФ

Август 1134 года


На стене над моим ложем растянута пушистая волчья шкура. Я сам убил этого волка прошлой зимой, а шкуру повесил над постелью. Теперь мне удобно сидеть, чувствуя спиной мягкий мех, и перебирать струны лютни.

Я пел французскую песнь, сочинённую Гийомом Аквитанским:


Желаньем петь я вдохновлён

О том, как горем я сгорблен:

Не к милым дамам в Лимузен —

В изгнанье мне пора уйти!


Унылая песнь, да и на душе у меня не лучше. А ведь до вчерашнего дня я был всем доволен. Пока не появился граф и я не испытал горечь разочарования. И вот — сижу, извлекая из лютни скорбные стоны, сна нет, хотя уже утро и все отсыпаются после вчерашнего дня празднества.

Я продолжал напевать:

А я в содеянных грехах

Пред вами каюсь. Жалкий прах,

В молитвах и в простых словах

Взываю ко Христу: прости!..[14]


Из-за занавеси алькова, где стояло моё ложе, я видел у противоположной стены Эйвоту. Она кормила девочек — свою дочь и дочь госпожи, оттого и сидела отвернувшись, лишь порой оборачивалась и рассерженно хмыкала. Слов этой песни на южнофранцузском она не разумела, но сама мелодия, медлительная и печальная, говорила о том, что лежало у меня на душе. А Утрэд, спавший на лежанке, нарочито натягивал на голову одеяло, чертыхался и просил меня не надрывать душу и дать добрым людям передохнуть.

Да какое мне, в конце концов, дело до всех этих простолюдинов, что обращаются со мною чуть ли не как со своим приятелем только потому, что я живу из милости у их госпожи! Я рыцарь, и не им указывать мне!

И всё-таки я отложил лютню. Самое время подумать о моём положении и о том, как теперь жить. Но мысли разбегались, как перепуганные мыши, поэтому я откинулся на волчий мех и погрузился в воспоминания.

В благодатных долинах провинции Дофине во Франции, в замке, где прошло моё детство, матушка часто рассказывала мне удивительные истории о том, как прекрасная дама ухаживала за раненым рыцарем, и кончалось тем, что она влюблялась в него. Позже, уже на службе при различных дворах, я также слышал подобные истории от трубадуров — там были и прекрасная врачевательница, и вверенный её заботам мужественный рыцарь. И вот в моей собственной жизни случилось нечто подобное: я стал предметом забот нежной и благородной леди, однако не моя спасительница воспылала безумной страстью, а я сам потерял голову от любви к ней.

О, это была мучительно сладкая, возвышенная и заведомо обречённая любовь — тем более что предмет моего обожания с самого начала не скрывал, что любит другого. Считая своим долгом сделать мою возлюбленную счастливой, я пошёл даже на то, чтобы спасти её избранника от беды. Истинное и бескорыстное благородство должно было принести мне облегчение — но не принесло.

Тогда я остался в Тауэр-Вейк — леди Гита, понимая, что податься мне некуда, сама предложила мне пожить в башне. И я преклонил перед ней колено, прося позволения стать её рыцарем, защищать её и заботиться о ней.

Гита выглядела смущённой.

— Мне приходилось кое-что слыхивать об этой модной новинке — рыцарском служении даме. Но у нас, саксов, эти обычаи не в ходу. И тем не менее мне действительно нужен помощник, а моя репутация настолько испорчена, что никакие слухи ей уже не повредят. Однако я хочу, чтобы вы, сэр Ральф, ясно представляли, какого рода помощи я от вас жду. Мне нужен образованный и благородный человек, который представлял бы мои интересы в различных делах. Кроме того, мне понадобятся ваши связи и знакомства с нормандской знатью. И если вас устроит такое служение, я скажу только — сам Господь послал мне вас.

Непривычно и странно, когда слабая и нежная леди обращается с тобой, как вельможа, нанимающий управляющего на службу. И всё-таки я согласился. Главное — остаться рядом, а там, глядишь, она и поймёт, что более преданного возлюбленного ей не найти во всём подлунном мире.

Сейчас я дивился собственной наивности. Хотя в чём же тут наивность? Я был сильным пригожим парнем, пользовавшимся благосклонностью дам, а Гита одинока и всеми оставлена. Когда такая пара проводит целые дни бок о бок — рано или поздно наступает момент, когда взаимная симпатия и дружеские чувства перерастают в нечто большее.

Однако всё пошло совсем не так, как я рассчитывал. Я не просто проводил время рядом с Гитой. Я работал — и работал так, как никогда в прежней жизни.

Сказать по чести — я невероятно ленив. Служба у того или иного сеньора устраивала меня до тех пор, пока не вступала в противоречие с моей ленью. Если же приходилось утруждаться, я покидал одного господина и принимался искать другого. От природы я неприхотлив и мог многим поступиться ради того, чтобы иметь возможность побездельничать всласть или развлечься тогда, когда мне этого хотелось.

Именно поэтому служба у леди Бэртрады меня вполне устраивала. Вот где была настоящая жизнь: упражнения с оружием, турниры, охоты, верховые выезды. Прибавьте к этому шумные пиры, где моё умение петь и музицировать снискало мне большую популярность. К тому же все мы были немного влюблены в красавицу Бэрт, хотя порой она бывала просто невыносима. Во всяком случае, я постоянно находился среди равных себе, в обществе весёлых и мужественных друзей.

Гм... Друзей. Тех самых, которые проткнули меня, не моргнув и глазом. Но об этом я не хочу вспоминать. Я уже пережил боль от этого предательства.

И вот я вновь в услужении у красивой леди, в которую влюблён. Настолько влюблён, что готов даже работать. И её доброта, внимание, мягкость в обращении со мной вселяют в моё сердце надежду. Что с того, что она любит другого, думалось мне тогда. Эдгар Норфолкский женат, и даже появление на свет дочери не заставит его проявлять больше внимания к Гите. Свою супругу он простил, их часто видят вместе, граф даже позволил ей заседать в совете.

Меня радовало, что жизнь графской четы пошла на лад. При таких обстоятельствах Гита всё больше сближалась со мной. И мне не было никакого дела до того, что она опорочена, — ведь от этого её земли не стали меньше, а я, как бы безумно ни был влюблён, сознавал, что, добившись брака с Гитой, немало приобрету, став их владельцем. А в придачу получу малышку Милдрэд, которая так мила, что я сердечно привязался к ней. Разве может женщина не испытывать тёплое чувство к тому, кто так нежен с её ребёнком?

Но чтобы получить Гиту Вейк или хоть немного продвинуться на этом пути, мне приходилось работать, работать и работать. Прощай, моя сладостная лень! Выполняя всё новые и новые поручения моей прекрасной дамы, я узнавал, как ведутся в этих краях полевые работы, каковы здешние нравы и обычаи, с чем приходится считаться и чем можно с лёгкостью пренебречь. Я старательно постигал всю эту премудрость, дивясь собственному усердию. Правда, как выяснилось, одного усердия мало — но леди Гита только молча закусывала прелестную губку, когда я то и дело попадал впросак.

Уж мне эти овцы, эта шерсть, — будь они неладны! Никогда бы не подумал, сколь это сложное и хлопотное дело. То местные крестьяне умудрялись всучить мне шерсть по завышенной цене, то я сам покупал пересохшую, прошлогоднюю, да ещё и с недовесом в тюках. И лучше бы леди Гита сердилась и кричала, как моя прежняя госпожа, но я никогда не слышал от неё ни единого слова упрёка. От её ровного и невозмутимого голоса я ещё острее ощущал собственную никчёмность. О каких чувствах тут может идти речь?

Она и сама, едва прекратив кормить грудью дочь, с головой окунулась в дела. Меня поражали энергия и неутомимость леди Гиты. Разумеется, женщин сызмальства учат вести домашнее хозяйство, но она занималась не только домашними делами — в круг её обязанностей входил присмотр за ремонтом дорог, возведением плотин и водоотводных каналов в фэнах, к тому же каждый день она проделывала верхом десяток-другой миль, скупая у йоменов шерсть.

От меня ей было не много проку, разве что я охранял её во время этих поездок, но мы всё время были вместе, как я того и хотел. Я скакал рядом, в кожаном доспехе и с мечом у пояса, — это придавало выезду леди Гиты внушительности, и никто не смел бросить ей вслед оскорбительное слово или упрёк, что взялась не за своё дело.

Минувшим летом леди Гита скупила немало руна и весьма удачно продала его на ярмарке в Норидже, оставшись довольной барышом не меньше, нежели иная леди победой своего избранника на турнире. На вырученные деньги она даже купила одежду для меня, ибо моя старая пришла в полную негодность.

Я был тронут, ибо сам не умел заботиться о своих нарядах. Теперь я выглядел сущим лордом — в новой синей тунике и широком плаще цвета бордо. Но когда она преподнесла мне в подарок лютню, я едва не прослезился.

— Я знаю, как вы любите петь, Ральф. Вы прирождённый трубадур, и вам не обойтись без инструмента.

И я пел ей лучшие свои песни, вкладывая в них всю душу, всё сердце. Мне был приятен влажный взволнованный блеск её глаз. Я по-прежнему надеялся... Пусть я не оправдывал её чаяний, но я любил её! И даже её деловитость и то удовлетворение, которое она испытывала от всё возраставшего достатка, не могли меня заставить поверить, что только этого она и ждёт от жизни.

Однажды я спросил леди Гиту, зачем ей столько работать. И ответ меня удивил.

— Я хочу быть независимой. Через два года я стану совершеннолетней и смогу выкупить у короля право на полную свободу.

— Но ведь по нормандским законам женщина не может быть владелицей земли, она непременно должна иметь покровителя.

Она насмешливо улыбнулась:

— О, сэр Ральф, деньги на то и существуют, чтобы обходить препятствия в законах. Если я заплачу достаточно, то вполне смогу распоряжаться своими манорами как мужчина-землевладелец.

Я поинтересовался — зачем ей независимость.

Леди Гита рассмеялась:

— Такой вопрос мог задать только мужчина!

Со временем между нами сложились близкие и доверительные отношения, однако я по-прежнему замечал, как жадно прислушивается леди Гита к разговорам о графе Норфолкском. Правда, в этих речах для неё не находилось ничего обнадёживающего. Сэру Эдгару не было дела до Гиты и её ребёнка — он пребывал на вершине славы, его популярность росла, даже король Генрих милостиво принял графа и удостоил беседы с глазу на глаз.

Обо всём этом нам поведал маленький Адам. Этот смышлёный парнишка оставался единственным связующим звеном между Тауэр-Вейк и Гронвудом. Мальчик был очень привязан к Гите, а та с удовольствием позволяла ему нянчиться с сестрой и печально улыбалась, глядя, как тянутся друг к другу эти незаконнорождённые отпрыски правителя Норфолка.

Временами мне казалось, что Фея Туманов начинает смиряться со своим положением покинутой возлюбленной. Когда граф с супругой вернулись из поездки в Нортгемптон и снова поползли слухи о неладах между ними, моя госпожа никак на это не отреагировала. Она по-прежнему вела деятельную жизнь, много разъезжала, принимала приглашения знати. Возросшее благосостояние заставляло местных землевладельцев считаться с нею, а так как леди Гита была незамужней, многие мужчины строили брачные планы. Даже то, что она имела внебрачную дочь, не останавливало тех, кто намеревался искать её руки. Ведь всем известно, что дочь не наследует имущества и в то же время служит подтверждением плодовитости женщины.

Но однажды, вернувшись с охоты, я узнал, что леди Гита покинула Тауэр-Вейк по печальному поводу — трагически погиб малолетний Адам, сын графа Эдгара, и моя госпожа отправилась на его похороны. Когда же мне сообщили, что убийцей мальчика молва единодушно считает графиню Бэртраду, я был поражён. Можно было только гадать, как это скажется на отношениях графской четы, но куда больше меня беспокоило другое: если между Эдгаром и Бэртрадой произойдёт разрыв, не сблизится ли вновь граф с моей возлюбленной?

Однако Эдгар вскоре покинул Англию, а Бэртрада, замолив грехи, предалась увеселениям. Наступило Рождество, мир обновился, всё как будто шло на лад, и моя леди Гита вновь стала мила и приветлива со своим верным рыцарем.

Зимние месяцы оказалось на редкость приятными. Нескончаемая череда летних забот окончилась, и я мог беспрепятственно предаваться лени в старой башне Хэрварда, которую внучка мятежника превратила в весьма уютное жилище, ставшее и моим домом. Порой, возвращаясь с охоты, я особенно остро чувствовал это и испытывал незнакомое волнение. Здесь меня всегда ждали добрая еда, тепло очага, ласковая улыбка Гиты и радостный визг малышки Милдрэд.

Да и с саксами я сумел неплохо поладить. Даже отпустил на саксонский манер волосы до плеч и отрастил бороду. Я овладел их речью, научился саксонскому бою на палках и метанию боевого топора и уже с трудом мог припомнить, как прежде, подобно большинству выходцев из-за моря, считал саксов тупыми и злобными дикарями. Даже их внешность стала казаться мне привлекательной. Многие саксы действительно были красивы — светловолосые и румяные, с крепким телосложением и отменным здоровьем, хотя в пожилом возрасте их нередко одолевала непомерная тучность.

Я отличался от этих крепких людей смуглой кожей, иными чертами лица и образом мыслей, но меня уже давно не считали чужаком. Маленькая Милдрэд первой признала меня — и это чудесное доверчивое дитя невозможно было не полюбить. Даже служанки бранились, оспаривая друг у друга её привязанность, а мужчины поднимали её на руки и старались при случае угостить чем-нибудь или порадовать нехитрым подношением.

О, владетельный граф Норфолк многое терял, не видя, как хороша его дочь!

По вечерам все обитатели Тауэр-Вейк собирались в зале башни у очага. Женщины сидели с шитьём или пряли, мужчины занимались своим ремеслом, и время проходило в разговорах о старине. У саксов был замечательный обычай — они передавали из уст в уста сказания о событиях давних дней, и тот, кто брался поведать о подвигах великих воинов или иных делах саксонских властителей, начинал говорить особым мерным говором, как бы самим строем речи подчёркивая величие происходившего в давние времена.

Так я услышал о великой битве между датчанами и саксами при Бранбурне[15], об Альфреде Великом, о кровавой ночи, когда саксы по всему Дэнло резали датчан, не щадя ни детей, ни женщин. Но чаще всего в Тауэр-Вейк рассказывали о святом Эдмунде.

Много лет назад свирепые викинги совершили набег на Восточную Англию, и не было никого, кто мог бы их остановить. И только молодой король Эдмунд не поспешил спрятаться у знатной родни, а сумел сплотить людей и повести против завоевателей. Он славно бился, но его предали, и король стал пленником. Жестокосердные варвары учинили над Эдмундом страшную расправу: привязали лицом к столбу, взрезали со спины рёбра, разворотив их, как крылья, и через разверстую рану вырвали лёгкие и сердце. Когда же король в страшных мучениях умер, они отрубили его голову и выбросили в болото.

Однако голова не потонула в трясине — в ту же ночь её нашла волчица, отнесла в местечко Беодриксворт и, сев у дороги, охраняла свою страшную добычу до тех пор, пока не появились монахи из местной обители. Только тогда волчица скрылась в чаще, позволив братьям подобрать голову короля-мученика. Монахи забальзамировали её и, соединив с другими частями тела, похоронили в обители Беодриксворта.

К месту упокоения короля-мученика приходили саксы, чтобы помолиться за своего героя, и вскоре у гробницы Эдмунда стали происходить многие чудеса. Тогда его останки переложили в раку[16], выстроили над нею церковь, и отовсюду к монастырю, отныне получившему имя Святого Эдмунда, стали стекаться паломники.

Я слушал леденящую кровь историю о короле-мученике, испытывая смущение от того, что прежде, бывая в Бери-Сент-Эдмундс, даже не удосуживался преклонить колени у гробницы великого святого. Но тогда это было в порядке вещей — мы, нормандские рыцари графини, презирали всё саксонское. Теперь же, в присутствии всех обитателей Тауэр-Вейк, я дал обет, что непременно наведаюсь в Бери-Сент и помолюсь над мощами Эдмунда.

Но иной раз наши вечерние беседы касались того, о чём толкуют и в замках, и в придорожных корчмах, и в хижинах: сильных мира сего. Здесь, в глуши фэнов, как и среди нормандской знати, всех занимал один вопрос — что грядёт, если в некий день Генрих Боклерк предстанет перед Господом.

Я с удивлением убедился, что саксы, несмотря на их строптивость и свободолюбие, уже давно свыклись с тем, что ими правит король-норманн. Больше того, памятуя о своих великих королевах — Беренике, Этельфлид и Эмме, они вполне были готовы принять власть Матильды, с чем никак не могли смириться нормандские бароны. Ведь Матильда представляла дом Анжу, а нормандцы и анжуйцы испокон веков враждовали. Что до Теобальда Блуа, то саксы относились к этому французу, чья нога никогда не ступала на землю Англии, с подозрительностью и сомнением.

Поистине, среди этих простых людей наш король нашёл бы куда больше приверженцев, чем среди своих приближённых. И Генрих наверняка об этом догадывался — недаром в самые трудные времена своего правления он опирался на саксов.

Кто-то из воинов отпустил замечание насчёт того, что если уж знати так хочется видеть на троне мужчину, то чем плох Стефан Блуа — такой же потомок Вильгельма Завоевателя, как и Теобальд. Мне пришлось возразить. Я знал Стефана — он не таков, чтобы рваться к власти. Слишком вял, добродушен и напрочь лишён честолюбия. И Генрих Боклерк, поняв натуру племянника, не надеется на него. Стефан Блуа — это та лошадка, которая постоянно нуждается в понукании и хороша лишь на коротких дистанциях. А после стремительного рывка с превеликим удовольствием сходит с круга, чтобы попастись на какой-нибудь лужайке вместе с коровами и овцами.


* * *


А эта зима как раз такой и выдалась — долгая, сырая, с бурными ветрами и затяжными дождями со снегом. И всякий раз, когда я пытался заговорить о наших отношениях, леди Гита давала мне понять, чтобы я не питал никаких надежд.

О нет, я не докучал ей своей любовью. Я брал малышку Милдрэд на руки, и мне становился в радость даже нескончаемый зимний дождь, и не наводила уныние вечная туманная хмарь над фэнами.

Но едва засияло солнце и зазеленели луга, пришла весть, что из-за моря в Норфолк вернулся Эдгар Армстронг...


* * *


На следующее утро меня не стали тревожить, решив, что я отсыпаюсь после празднества. Оттого и не больно таились в разговорах — тут я и услышал, как кто-то обмолвился: вот, глядишь, и леди Гите выпало немного счастья.

Но на говоруна мигом цыкнула Эйвота — уймись, не привели Господь, Ральф услышит. На что рив Цедрик заметил:

— Парень и без того не слепой. Видали, каким он явился под утро?

Последовавшее за этим молчание можно было расценить как сочувственное. Но мне-то что за дело до их сочувствия? Моё сердце кровоточило.

Я припомнил, как повела себя леди Гита, когда стало известно о возвращении Эдгара. Неужели она и в самом деле надеялась, что оставивший её любовник прямо с корабля бросится в Тауэр-Вейк? Или она запамятовала, что супругой графа перед Богом и людьми является миледи Бэртрада?

А вскоре мы узнали, что Эдгар собирается устроить большую ярмарку в Гронвуде, и леди Гиту это воодушевило.

— Превосходно! Мы немало сэкономим, если шерсть этого настрига повезём не в Норидж или Ярмут, а в Гронвуд.

Собираясь на торг, она была необычайно оживлена и даже надела новое голубое платье-блио, сделавшись похожей на знатную нормандку.

Помнила ли она обо мне в эти минуты, замечала ли вообще моё существование? Видела ли отчаяние в моих глазах? Смею надеяться, что да. Потому что однажды, внимательно поглядев на меня, она вдруг бросилась в свои покои, словно чего-то испугавшись. А к вечеру неожиданно выразила желание посетить обитель Святой Хильды.

— Леди Гита поехала повидать сестру Отилию, — пояснила за ужином словоохотливая Эйвота. — Но что, спрашивается, понадобилось миледи от этой святоши? Ничему путному она не научит — вот разве что читать свои заунывные литании.

Леди Гита вернулась из монастыря только на другой день, спокойная и умиротворённая, и так же она вела себя и на ярмарке в Гронвуде. С покупателями обращалась с обычной деловой хваткой, в чём-то уступая, а иной раз не соглашаясь. Я плохо разбирался в этих тонкостях, но видел, что обе стороны — и моя госпожа, и эти фламандцы — остались довольны. Я как раз отправился за вином, чтобы мы могли выпить за удачную сделку, когда неожиданно появился Эдгар.

Буду справедлив — этот сакс в роскошной одежде, с не по-здешнему смуглой кожей и прозрачно-синим взглядом, с горделивой осанкой и разворотом плеч настоящего мастера фехтования на тяжёлых мечах выглядел истинным лордом.

Моя госпожа держалась с ним любезно — но и только. Даже я с моей ревнивой подозрительностью не заметил в поведении этих двоих ничего предосудительного. И столь же сдержанной она оставалась весь день — с удовольствием обсуждала подробности удачной сделки, и даже я удостоился похвалы за расторопность.

Но уже вечером, когда мы сидели вдвоём за трапезой, в ней как будто что-то сломалось. Плечи леди Гиты поникли, как под непосильным бременем. Я испугался, что она упадёт, бросился к ней и подхватил безвольно обмякшее тело. Хозяйка Тауэр-Вейк дрожала и всхлипывала в моих объятиях, и мне пришлось уложить её в постель и кликнуть девушку-служанку.

В ту ночь я долго лежал без сна. Я отчётливо понимал, что происходит с моей возлюбленной, но от этой ясности мне было так скверно, как никогда прежде. Когда же я достиг последних пределов отчаяния, дверь скрипнула, и на пороге появилась леди Гита — в одной рубахе, босая, с распущенными сияющими волосами. Я изумлённо смотрел, как она приближается к моему ложу.

— Ральф, прошу тебя... Обними меня... Будь со мною нежен...

Я не поверил своим ушам, и тогда она сама приникла ко мне. Поцеловала так... Какие сладкие уста оказались у холодной Феи Туманов!

Одному Богу ведомо, чего мне стоило не наброситься на неё сразу же со всей яростью раскалённой страсти. Прежде у меня было немало любовниц, и все они полагали, что я ласков и бережен в любви, но как давно я не знал иных женщин, полностью поглощённый своей любовью к леди Гите!

И вот она пришла. Самая желанная, обожаемая. Теперь я поцелуями и ласками разогревал её покорное, слабое тело, старался не обращать внимания на её пассивность. И дождался, когда её ласки стали смелее, дыхание начало срываться, блаженно опустились тяжёлые ресницы... Я же... Я был в раю.

Та ночь была упоительна. Снова и снова я видел, как от моих ласк пробуждается и оживает её дивная чувственность. Мне и в мечтах не виделось, что леди Гита может оказаться такой. Бесследно исчезли её сдержанность, спокойствие, замкнутость — передо мною была пылко отзывающаяся на малейшее прикосновение страстная любовница.

Я не помнил, как и когда заснул.

Разбудил меня Утрэд, сообщив, что госпожа уже собралась в путь и ожидает меня внизу. Ничего не соображая спросонок, я сбежал по ступеням.

Гита, уже в дорожной накидке, держала под уздцы осёдланную лошадь и, заметив меня, тут же отвела глаза. Улыбаясь, я шагнул к ней — но вместо пылкого приветствия услышал, что она вынуждена немедленно уехать, а мне поручается проследить за отправкой проданной партии шерсти.

— Гита! — не выдержав, перебил я. — Как это понимать?

— Не сейчас, Ральф, — проговорила она. — Мы всё обсудим позже.

Тогда я решил, что в ней заговорила её целомудренность. Ведь она воспитывалась в монастыре, а такой была ночью, что... Я решил не настаивать, дать ей время опомниться.

В тот день даже встреча с Эдгаром не выбила меня из равновесия. У этого же распрекрасного лорда вид был как у побитой собаки. Смотрел на меня и всё повторял:

— Уехала... уже уехала...

Я же пребывал в таком настроении, что даже, встретив в тот день Бэртраду, едва не подмигнул ей. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Превосходно выглядишь, Ральф. Красивая одежда, новёхонькие сапоги. А я припоминаю, что ты ранее не был особым щёголем. Теперь же ты даже поправился. И волосы отпустил, точно крестоносец... или сакс, — добавила она с едкой насмешкой.

Но мне было плевать. Я только сказал, что обо мне есть кому заботиться. Она кивнула. Улыбнулась какой-то незнакомой мне улыбкой — не широко, как она это ранее делала, демонстрируя свои ровные мелкие зубки, а даже губ не разлепила. Так гримаска просто получилась, словно ей мешал улыбаться этот розовый шрам над верхней губой. Поколачивает её Эдгар, что ли? В любом случае я не находил уже графиню Норфолкскую столь привлекательной.

— Не стоит так уж задирать нос, Ральф. Ведь всем известно, что ты всего-навсего на побегушках у этой...

Я прервал её, не позволив дурно отозваться о моей леди. Заметил только, что всегда служил и продолжаю служить самым прекрасным дамам.

Откланявшись самым любезным образом, я покинул графиню, проследил за погрузкой и отправкой тюков с шерстью и сломя голову полетел в Тауэр-Вейк.

То, что там меня ожидало, охладило мой пыл, как ушат воды пополам со льдом. Гита держалась со мной даже отчуждённее, чем раньше, а мои торопливые объятия были отвергнуты с таким невозмутимым достоинством, что впору и леди Бэртраде поучиться.

Озадаченный, я решил, что так будет продолжаться только до нашей следующей ночи. Но её не последовало, а Гита начала откровенно избегать меня.

И вот вчера на праздновании Лугнаса вновь объявился Эдгар и одним своим появлением отнял у меня и Гиту. Отнял мой мир, мой дом. Даже Милдрэд у меня забрал. Я видел, как он играл с малышкой. Играл, как может только любящий отец. И Милдрэд быстро потянулась к нему. А Гита... Мне противно было смотреть, как она сразу признала в нём своего господина. Но как бы я ни пытался презирать её, я не мог не увидеть, какой счастливой, какой ослепительно прекрасной сделалась она в один миг.

Это происходило прямо на глазах. А ведь Эдгар ничего не мог предложить Гите, кроме собственной похоти. И этой похоти он был готов принести в жертву всё, что возводилось и утверждалось с нечеловеческим трудом, — доброе имя Гиты, честь рода, будущее малышки Милдрэд.

И тогда я подошёл к нему и всё сказал. Вряд ли меня можно было назвать красноречивым, когда я, почти задыхаясь, налетел на него. Но тогда я даже не думал, какое положение занимает он, а какое я. Ведь даже мне, безземельному рыцарю, было что предложить Гите. У меня было моё доброе имя. А что мог предложить ей муж Бэртрады Норфолкской?

То, что Эдгар после этого решил удалиться, делает ему честь, но ужаснее всего то, что Гита тотчас бросилась следом за ним.

Какую же беспредельную власть имел над нею этот человек! И какую власть имела надо мной она сама, если я, как безумный, поспешил следом. О, если бы я сумел остановить, удержать её! Ведь она уже была моей женщиной, я имел на неё право...

Из этого ничего не вышло. Чёртов хоровод, я заплутал в нём, словно в чаще. Откуда ни возьмись появилась Эйвота и повисла на мне, увлекая в пляску. Я едва вырвался из её объятий.

Самым унизительным было беспомощно метаться во тьме, всё ещё надеясь на то, что непоправимое не случилось. А потом я всё-таки отыскал их. Они стояли в сумраке, обратившись лицами друг к другу, среди ароматов и тёплого дыхания летней ночи — стройные и лёгкие, как два духа. И как два духа, окутанных серебристым лунным сиянием, слились в объятии.

Мои ноги подкосились, и я опустился в траву, глядя, как Эдгар, подхватив Гиту на руки, уносит её в темноту леса...

Я был раздавлен и уничтожен. Давно прошли те времена, когда мне ничего не стоило поделиться любовницей с приятелем. Но разве хоть одну из своих подружек я мог назвать возлюбленной? Разве я преклонялся перед какой-либо из них так, как перед Гитой?

А стоила ли она того? Некогда Гуго Бигод назвал её саксонской шлюхой, и так оно и оказалось. И самое лучшее для меня — смириться со случившимся и уехать.

От того, чтобы немедленно покинуть Тауэр-Вейк, меня удержала только лень. Как бы ни складывались мои любовные дела, жизнь здесь была мне по душе. Куда я мог отправиться? От одной мысли, что придётся снова подыскивать полный комплект доспехов, нанимать слуг, оруженосцев, а потом разъезжать повсюду в поисках нанимателя, меня замутило. В Тауэр-Вейк у меня уже было положение, я имел стол и кров, а леди Гита станет по-прежнему заботиться обо мне. Да и со здешними людьми я сошёлся довольно коротко.

Можете презирать меня, но и у лени есть свои преимущества. И я принял решение — я остаюсь. Рано или поздно придёт день, когда эта женщина поймёт, что ей не обойтись без меня. А граф исчезнет из нашей жизни.


* * *


В зале старой башни царило повседневное оживление: люди уходили, возвращались, пахло стряпнёй, поскрипывал ворот, с помощью которого из подвалов поднимали снедь. Для меня же эти звуки сливались в привычный шум, вызывающий умиротворение — всё идёт как обычно, а значит, ничего не случилось.

Спал я долго и сладко, а когда появился из своего алькова за занавеской, был уже почти спокоен и уравновешен.

И первое, что предстало моим глазам, — леди Гита. Никогда ещё эта женщина не казалась мне такой красавицей. Она вся светилась счастьем, а встретившись со мной взглядом, заметно смутилась.

Кое-кто из обитателей Тауэр-Вейк пристально наблюдал за нами. Однако обязанность знати — не давать слугам поводов для злословия, и мы с госпожой изысканно вежливо приветствовали друг друга. Когда же после вечерней трапезы слуги убрали столы и все собрались у очага, я, как и было заведено, взял в руки лютню и под звон её струн поведал историю о преданной и беззаветной любви рыцаря Ланселота Озёрного к прекрасной Гвиневер, супруге короля Артура.

Странно, что здесь, в Дэнло, люди не знали о короле Артуре и его рыцарях, а ведь эти истории о далёком прошлом Британии были необычайно популярны на континенте. Я словно открывал для своих слушателей чудесные страницы неведомой книги, и люди внимали мне как зачарованные. Даже самые огрубевшие души откликались — я видел, как наполнились слезами глаза Эйвоты, как вздохнула толстая Труда и даже суровый воин Утрэд коснулся уголка глаза, словно туда угодила соринка. Только маленькая Милдрэд сладко спала на коленях матери под звуки струн.

Леди Гита слушала задумчиво, а когда я закончил, поднялась и унесла Милдрэд в верхний покой. Однако вскоре она вновь появилась на галерее и жестом велела мне подняться к ней.

Мужчины редко допускались в покои госпожи — однако именно я стоял в центре этого полукруглого роскошного помещения. Между развешанными на стенах коврами горели тяжёлые серебряные светильники, а потемневшие плиты пола скрывались под пушистыми овчинами.

Гита не спешила начинать разговор. Она всё ещё медлила, теребя концы своего мягкого кожаного пояска, и я заговорил первым:

— Я многое понял минувшим вечером, миледи. Поэтому не мучайте себя пояснениями.

— Но я должна!

В её голосе появилась предательская хрипотца, хотя она и старалась говорить ровно.

Строго и просто моя госпожа сказала, что не достойна меня, ибо ею владеет безудержная страсть к другому, которой она не в силах противостоять. Это гибельный путь, но она готова на всё, лишь бы быть с тем, кто мил её сердцу.

У меня было что возразить, но я молча смотрел на неё. Сейчас, в простом одеянии из светлого льна, с завязанными сзади в хвост волосами, без дорогих украшений, леди Гита выглядела такой юной...

— Простите меня, миледи, — наконец проговорил я. — Веления сердца подчас сильнее законов, которые придумывают люди. Поэтому и я не могу покинуть вас. Только здесь и вопреки всему я иногда чувствую себя счастливым. Разве вы не поняли, о чём я пою свои песни?

— Это всего лишь песни, сэр Ральф, — грустно усмехнулась Гита. — В жизни всё по-другому.

Я взял её за подбородок и заставил поглядеть мне в глаза.

— Значит, вы не верите в беззаветную любовь и преданность? Весьма прискорбно. А я вот верю. Ведь если бы в жизни не было ничего такого — разве стоила бы эта жизнь того, чтобы её воспевать?

Гита ответила не сразу:

— Ты мечтатель, Ральф. Возвышенный и наивный мечтатель. Но, клянусь Пречистой Девой, — это восхищает меня в тебе. Наверное, чудесно быть любимой таким, как ты... если, конечно, можешь ответить на такое чувство. Но я не могу. И виновата перед тобой, что однажды дала надежду на взаимность. Поверь мне, Ральф, не будь Эдгара... Ведь лучше тебя я никого не встречала. Но я не хочу больше оскорблять тебя надеждой. Если ты и дорог мне, то только как брат, милый и добрый брат, которого у меня никогда не было, но которого я всегда хотела иметь.

Я отвёл глаза. Я не хотел быть её братом. Я хотел её всю. До косточек. Но пока придётся довольствоваться малым. Поэтому я взял маленькие руки моей госпожи в свои и проговорил:

— Я всегда буду рядом. Без вас моя жизнь не имеет смысла, помните об этом...

И всё пошло по-прежнему. Разве что мы стали меньше времени проводить вместе. Но в этом были свои преимущества — избегая меня, Гита больше не взваливала на меня столько работы, предпочитая справляться сама. И хотя конец лета и начало осени весьма хлопотное время в хозяйстве, я частенько бывал совершенно свободен и мог подолгу охотиться в фэнах.

Гита также частенько покидала Тауэр-Вейк, и я догадывался, что не всегда её отлучки связаны с делами. Стоило только взглянуть, какой она возвращалась — счастливой, взволнованной, задумчивой.

Однако если они и встречались с графом, то делали это столь скрытно, что долгое время никто не подозревал об этих встречах. Впрочем, такие вещи невозможно держать в тайне, тем более что леди Гита иной раз брала с собой Милдрэд, а малышка по возвращении домой пыталась сообщить всем и каждому, что виделась с отцом. На её лепет пока не обращали внимания, но время шло, и чем лучше будет говорить девочка, тем больше людей станут прислушиваться к её словам.

Осень в этом году выдалась прекрасная — стояли тёплые дни, полные сладкой истомы; они медлительно текли, словно расплавленное золото, сменяясь долгими синими сумерками. Воздух был напоен ароматом спелых плодов и дыма сожжённых листьев. Деревья сбрасывали летний наряд, сверкая всеми оттенками золота, огненными гроздьями горели рябины. Весь мир пребывал в покое после обильного, плодоносного лета.

Гита по-прежнему светилась счастьем, и её отлучки из поместья становились всё чаще. Объяснения находились — то она якобы непременно должна посетить сестру Отилию в обители или же отправиться погостить к подруге Элдре. Но я-то знал, куда она едет, ибо однажды после соколиной охоты направился не в Тауэр-Вейк, а завернул в недавно отстроенную после пожара усадьбу Ньюторп. Как я и ожидал, Гиты там не оказалось. Но зато я попал в Ньюторп как раз в один из тех коротких периодов, когда там находился сам хозяин, рыжий Альрик, и мы пропьянствовали с ним ночь напролёт. В последнее время Альрик совсем забросил дела, без меры пил и водил дружбу с нормандскими баронами.

Но не о нём речь. Оказавшись в Ньюторпе, я и словом не обмолвился о том, что меня привело сюда желание ещё раз посыпать солью собственную рану, то есть убедиться, что леди Гита лжёт нам всем. Однако я тотчас заметил, что Элдра нервничает. Хозяйка Ньюторпа была привлекательной и спокойной саксонкой, и во время нашей с Альриком попойки держалась ровно, ни в чём не переча мужу, хотя порой в её глазах и читался укор. Некогда об Альрике и Элдре говорили как о самой нежной и любящей супружеской чете в Норфолкшире. И что удивительно, в этой семье всё пошло вкривь и вкось именно после того, как Элдра наконец-то принесла мужу долгожданного наследника, славного карапуза Торкиля. Любой отец мог бы гордиться таким сыном, однако Альрик, похоже, не больно его жаловал. Когда малыш поднял рёв, перепуганный нашими пьяными воплями и грохотом оловянных кружек по столешнице, Альрик, не оборачиваясь, велел жене унести это отродье. Такое обращение тана с женой и сыном покоробило меня, но, чёрт побери, мне не было никакого дела до неладов в этой семье.

У каждого своя нужда, и я был благодарен Альрику, когда на другой день он отвёз меня, ещё не пришедшего в себя от хмеля, в городок Даунхем к разбитной вдове местного перчаточника. Я не вылезал из её постели двое суток, а на обратном пути долго смывал с себя грехи в холодных речных водах. А как иначе я мог предстать перед прекрасными очами своей леди?

И странное дело — прошло уже довольно много времени, а Гита Вейк по-прежнему оставалась в Норфолке вне всяких подозрений. Где бы ни собирались люди, о ней отзывались с неизменным уважением, к её советам прислушивались, хвалили умение вести дела. Похоже, все уже свыклись с тем, что она живёт без мужа.

Но с наступление угрюмой и тёмной зимы кое-что изменилось — и прежде всего во мне самом. Теперь меня уже не тянуло разъезжать по гостям или охотиться, и всё больше времени я проводил у очага, где витали запахи похлёбки и яблочного пирога. Прежде я так любил это зимнее время, однако именно теперь, в этом благостном домашнем покое, меня начало снедать некое чувство, временами становившееся столь сильным, что я начинал задыхаться. Я не знал его имени, пока в один прекрасный день не понял — это ненависть.

Только благодаря привычке к праздности я не натворил бед. И вот я валялся в своём алькове за занавесью или наигрывал на лютне, глядя на пылающий в очаге торф, размышлял или прислушивался к новостям, которые приносили редкие путники. От них я узнал, что влюблённый в Гиту мальчишка д’Обиньи в начале зимы был обручён с девицей из Линкольншира, а шериф де Чени, также разуверившись получить благословение графа на брак с леди из фэнленда, женился на некой леди из Нориджа.

Впрочем, нашему молодому, но расторопному шерифу пока было недосуг налаживать супружескую жизнь, так как в графстве объявились разбойники: на дорогах участились грабежи, случилось два-три убийства, и шериф сбивался с ног, чтобы изловить злодеев, — и всё безрезультатно. Разбойники исчезали, едва почуяв опасность, и появлялись вновь, как только люди шерифа, обрыскав весь Норфолк, возвращались по домам. Поэтому сейчас на всех дорогах графства патрулируют отряды стражи, выставлены дозоры, однако редкий путник рискует выехать из дома без собственной охраны.

Эти тревожные известия вызывали у меня только праздное любопытство. Но однажды я услышал кое-что, заставившее меня призадуматься. Утрэд, ездивший с поручением госпожи, поведал о Гуго Бигоде — этот ловкий малый, оказывается, вымолил у короля прощение за мятеж, стал после смерти старшего брата наследником всех маноров Бигодов в Саффолкшире и неплохо управляет ими, даже начал возводить собственный замок.

Чёртов Гуго! Этот вынырнет откуда угодно... У меня были все основания ненавидеть и его, но старая ненависть к приятелю, едва не отправившему меня на тот свет, давно сошла на нет, зато воспоминания о весёлых денёчках с Гуго, о его бесшабашном обаянии и прежней нашей дружбе, как ни странно, остались живы.

Мне стало горько от мысли о том, как прискорбно разошлись наши судьбы. Гуго ныне в почёте, его дела идут в гору, а я, обременённый несчастной любовью, окончательно обленившийся, заросший и обрюзгший, влачу жалкое существование рядом с женщиной, для которой я — никто... Между прочим, я не удивлюсь, если окажется, что разбойничьи налёты на владения Эдгара Норфолкского — дело рук Гуго. Графство Саффолк — вон оно, рукой подать, а Гуго Бигод не тот человек, чтобы забыть, как опозорил его Эдгар...

Вскоре после Рождества леди Гита вновь собралась в дорогу, и я твёрдо заявил, что ввиду тревожной ситуации в графстве намерен сопровождать её. Я знал, куда она направляется, — Гита была необычно оживлена и собиралась надеть свой великолепный беличий плащ с капюшоном.

Поначалу моя госпожа и слышать не хотела об этом, и тогда я, без лишних слов, отправился на конюшню и стал седлать своего мерина. Гита наконец не выдержала:

— Ради всего святого, Ральф, неужели ты не понимаешь, куда я еду?

Я взглянул на неё поверх седла, которое прилаживал на спине мерина:

— Понимаю. Но если он готов подвергнуть вас опасности, когда в крае неспокойно, я не таков.

Гита тут же принялась оправдывать Эдгара, уверяя, что сама подала знак для встречи, но вскоре сникла под моим взглядом. Её, как и любую женщину, не могли не волновать слухи о разбойниках — недаром в последнее время она не брала с собой дочь. А с моей молчаливой преданностью Гита уже свыклась, к тому же я был не более чем брат.

И всё-таки она не была настолько немилосердна, чтобы заставить меня присутствовать при её встрече с любовником. Поэтому когда мы добрались до церкви Святого Дунстана, Гита настояла, чтобы я не сопровождал её далее. Села в одну из всегда ожидавших в протоке близ церкви плоскодонок и, ловко управляясь с шестом, исчезла в сумраке.

Мне вдруг нестерпимо захотелось узнать, где же находится их любовное гнёздышко. Это было как зуд в уже затягивающейся ране, с которым ничего не поделать, если не хочешь вызвать новую вспышку боли. Но этой боли и требовала моя ненависть, разраставшаяся день ото дня. Поэтому я прыгнул в другой челнок и двинулся вдоль русла одного из ручьёв туда, где ещё не совсем растворился во мгле огонёк фонаря на носу лодки Гиты.

Окрестности, как одеяло, укутывал белёсый туман. Это была обычная для этих мест мгла, днём исчезавшая в лучах солнца, но вновь сгущавшаяся в сумерках. И всё, что от меня требовалось, — не потерять отблеск фонаря плывшей впереди плоскодонки да беззвучно орудовать шестом. Я не хотел, чтобы Гита меня обнаружила, и был доволен, что ночь так темна. Высоко вверху, над пластами тумана, должно быть, светила луна, и от этого туман переливался и струился бледными полосами вперемешку с тьмой, обтекая стволы нагих деревьев.

Наконец я заметил сквозь туман свет. Всплески, доносившиеся со стороны лодки Гиты, стали более торопливыми. Я же приотстал и причалил у ближайшего берегового откоса, вытащил на него челнок и стал пробираться через мокрые заросли.

Словно для того, чтобы я мог лучше видеть, туман неожиданно расступился, и передо мной открылось озеро, а посреди него — поросший деревьями островок. Он походил на клочок окрестных лесов, упавший в тихую заводь и удерживаемый на плаву только собственным отражением. На островке под деревьями горел костёр, освещая обычный для фэнов дом с высокой тростниковой кровлей и гладкими, чисто выбеленными стенами. У костра я заметил силуэт мужчины; он заспешил к берегу — и я узнал графа Эдгара.

— Моё Лунное Сияние!..

Она рассмеялась, когда он легко подхватил её и высоко поднял, словно ребёнка. А когда опустил, уже не разжимал объятий. Так они и стояли на берегу, слившись в поцелуе.

Я отвернулся, но не ушёл сразу. Меня охватила слабость, и я опустился прямо на мокрую землю, прислонившись спиной к коряге. До меня доносились весёлые голоса этих двоих. Потом стукнула дверь, и всё стихло.

Мой взгляд устремился ввысь, и в разрыве тумана я увидел звезду — одинокую, недосягаемую и дивно прекрасную. Я не знаю, как долго не отрывал от неё глаз.

Я думал в ту ночь о многом. Мне даже приходило в голову жениться. В округе немало невест и вдов, которые с радостью примут моё предложение. Та же вдова рыцаря Нортберта де Ласи откровенно заигрывала и добивалась встреч со мной. Сия матрона старше меня, однако она богата — и такая добыча мне как раз по зубам, даже при моей лени. Ведь для достижения цели не требуется ни малейших усилий.

Оставив мысли о вдовах, я принялся обдумывать план отправиться в Святую землю. Я сам был свидетелем того, как тот или иной рыцарь отправлялся в Иерусалимское королевство и если не исчезал бесследно, то возвращался овеянным славой защитника Гроба Господня и с тугим кошельком...

Но окончательное решение пришло лишь под утро, когда, продрогший и опустошённый, я вёл свой челнок к церкви Святого Дунстана, присматриваясь к берегам и стараясь запомнить дорогу к дому на острове. Я должен знать каждую излучину ручья и каждую кривую ветлу и ничего не перепутать.

Ибо я решил убить Эдгара.

Я больше не думал о чести, о рыцарском поединке, о достойном единоборстве — я слишком хорошо знал, как умеет биться Эдгар. У крестоносцев особая выучка, а храмовники и подавно слывут непревзойдёнными воинами. Нет, поединок с Эдгаром меня не устраивал. А вот затаиться в засаде, выждать на пустынной тропе и... пустить только одну стрелу...

И если всё пройдёт удачно — кто посмеет заподозрить меня, человека, некогда спасшего его имя и честь? У Эдгара немало недругов, да и слухи о разбоях в графстве могут сыграть мне на руку. И если его не станет — долго ли будет горевать о нём Гита Вейк?


* * *


Принятое решение вывело меня из спячки. Я ожил и начал всё чаще покидать Тауэр-Вейк, всячески давая понять, что у меня завелась милашка, и леди Гита, похоже, была только рада этому. Кроме того, я без конца охотился с луком, причём бил преимущественно мелкую дичь, восстанавливая почти утраченный навык меткой стрельбы на большое расстояние.

Приглядывал я и место для засады, но уже не сомневался, что лучше всего затаиться у озера, где граф устроил своё гнёздышко для свиданий. В воображении я уже видел, как терпеливо выжидаю, как наконец-то доносится стук копыт его коня, как граф спрыгивает с седла...

Вот тогда-то я его и окликну. Непременно окликну перед тем, как спустить тетиву. Пусть заглянет в глаза собственной смерти!

...В середине февраля начались нескончаемые снегопады, и нашим голубкам пришлось на время отказаться от встреч. Как раз в эту пору Утрэд предложил мне составить ему компанию — он собирался к родне в Бери-Сент-Эдмундс и помнил однажды высказанное мною желание помолиться у гробницы короля-мученика.

Мы выехали ещё затемно, несмотря на непрекращающийся снегопад, и прибыли в Бэри, когда уже стало смеркаться. Мы двигались шагом по узким улочкам, низко надвинув на лицо капюшоны — не только из-за сырых снежных хлопьев, но и потому, что Утрэд не хотел быть узнанным. Людей Гиты Вейк, напомнил он мне, не больно жалуют во владениях аббата Ансельма.

Утрэд остался у родни, а я, не задерживаясь даже для того, чтобы перекусить, отправился к мессе и едва ступил под своды монастырского храма Святого Эдмунда, как почувствовал благочестивый трепет. Передо мной открылось огромное сумрачное пространство, полное приглушённого гула голосов. Мерцали сотни свечей, распространяя сладковатый аромат, но их света было недостаточно для того, чтобы озарить своды и массивные капители колонн центрального нефа. Голоса множества молящихся в этом полумраке звучали таинственно, словно из иного мира.

Я тоже опустился на колени и зашептал слова молитвы:

— Averte faciet tuam a paccatis meis...[17]

Но мистическое чувство, охватившее меня, начало рассеиваться, как только я обнаружил, что литургию совершает не кто иной, как аббат Ансельм.

В белой рясе с чёрным бархатным оплечьем и серебряным крестом на груди он выглядел весьма внушительно, да и службу вёл в соответствии с самым строгим каноном. Преподобный слыл человеком весьма большой учёности, к словам которого прислушиваются не только многие прелаты, но даже особы королевской крови. Но я-то помнил его совсем иным — лихо распевающим похабные песни за чашей вина в обществе рыцарей графини Бэртрады, к которым в ту пору принадлежал и я.

Я невольно ухмыльнулся, заметив, что Ансельм то и дело поглядывает на кого-то из стоящих у самого алтаря, где находились места для знати. Пробравшись в боковой придел, я выглянул из-за цоколя колоны — так и есть, графиня собственной персоной.

Леди Бэртраду ни с кем не спутаешь и со спины: богатый меховой плащ, крытый алым сукном, тёмное головное покрывало искрится золотыми узорами. А тут ещё позади меня пара кумушек, осовевших от долгого богослужения, завели вполголоса разговор, из которого я узнал, что миледи Бэртрада вот уже скоро месяц, как живёт в Бери-Сент-Эдмундс, ибо снова в ссоре с супругом. А поскольку нелады в графской семье уже стали делом привычным и после каждой ссоры миледи ищет утешения в аббатстве, преподобный даже отвёл ей особые покои в своём загородном дворце.

Я, кажется, догадывался о причине очередной размолвки Эдгара с супругой. Не иначе как Бэртраде удалось кое-что пронюхать о его возобновившейся связи с бывшей любовницей, и она встала на дыбы. И тут я полностью был на её стороне. Ведь какой бы ни была Бэртрада, но она ни разу не запятнала честь мужа супружеской изменой.

Покинув придел, я осторожно пробрался сквозь толпу прихожан туда, где находился спуск в крипту[18], и, дождавшись своей очереди, преклонил колени у мерцающей позолотой раки с останками святого Эдмунда. Я просил у великого святого помощи и благословения на то, что задумал.

— Это дело весьма угодно Богу, — шептал я святому, словно закадычному приятелю. — Я убью не человека, а то зло, что сидит в нём и толкает на путь разврата, сбивая с пути иные, чистые и непорочные души. Я освобожу от пагубных чар женщину, которую люблю. А потом... О, приношу обет в том, что если всё свершится по моему замыслу, я отправлюсь в Святую землю и истреблю столько неверных, сколько понадобится, чтобы смыть с себя этот грех!..

Вот о чём я молился, чувствуя, как с каждым словом на меня нисходит благостная лёгкость. Должно быть, мой обет возымел действие, и святой Эдмунд внял моим заверениям. Мой отъезд в Иерусалим окончательно снимет с меня подозрения, если таковые возникнут, а к тому времени, когда я вернусь, леди Гита уже утешится. Я предстану перед нею героем-крестоносцем, а Фее Туманов, как известно, любы крестоносцы — разве нет?

По-прежнему валил снег. Стоя на храмовой паперти, я огляделся и неожиданно почувствовал, до чего же голоден. Однако мне не хотелось возвращаться в дом родичей Утрэда, и я решил перекусить в какой-нибудь из харчевен, которых было видимо-невидимо в этом городе паломников.

В первой же, куда я вошёл, было тепло, дымно и шумно. Я прошёл в дальний угол, и мне тотчас подали миску жирной бараньей похлёбки с клёцками и пузатый кувшинчик тёмного эля. Я с удовольствием опорожнил кружку и зажевал с аппетитом, не забывая поглядывать по сторонам.

Большинство посетителей казались людьми солидного достатка — ни нищих, ни пьянчуг видно не было. Но вскоре моё внимание привлекла компания, расположившаяся у закрытого ставнем окна под низкими опорами галереи, опоясывавшей зал харчевни. Эти люди не принадлежали к горожанам — у некоторых я заметил мечи. Воины, пожалуй, даже рыцари, а если судить по обрывкам долетавшей до меня нормандской речи — паломники из благородных. Я то и дело поглядывал в их сторону — один из голосов казался мне удивительно знакомым. Лица этого человека в богатом меховом оплечье поверх куртки с чеканным поясом я не видел, но у его пояса я приметил меч в ножнах прекрасной работы.

В какой-то момент он оглянулся — и я застыл на месте. Невозможно было не узнать это худощавое удлинённое лицо, обрамленное тёмным капюшоном, эти светлые брови над колючими голубыми глазами.

Силы небесные! Гуго Бигод!

В первый миг я испытал изумление от того, что он совершенно открыто сидел в харчевне, словно не опасался, что его схватят люди графа Эдгара, — ведь в Норфолке Гуго по-прежнему вне закона. Но затем сообразил, что Бери-Сент-Эдмундс — это уже Саффолкширские земли, край, где Гуго в своём праве.

Чувствовал ли я гнев, глядя на человека, вонзившего в меня нож? Пожалуй, нет. Моя обида давно превратилась в пепел. Другой вопрос, хотел ли я снова встретиться с ним?

Гуго отвернулся и заговорил, время от времени посмеиваясь, и снова оглянулся через плечо. Я тут был ни при чём — всё его внимание было приковано к входной двери, словно он поджидал кого-то. Взгляд Гуго с ленивым равнодушием скользил по лицам посетителей харчевни.

Решив, что эта встреча мне сейчас ни к чему, я поднялся и подозвал слугу, чтобы расплатиться, — и тут наши взгляды встретились. Гуго застыл, не донеся кружку до губ.

Я напрягся, как струна. Что за этим последует? Схватится ли он за меч, захочет ли довершить начатое?

Но Гуго внезапно широко улыбнулся знакомой, полной обаяния улыбкой:

— Клянусь бородой Христовой — Ральф! Мой славный старина Ральф де Брийар!

Он бросился ко мне, схватил в объятия и принялся трясти и хлопать по плечам, восклицая:

— Дружище! Как я рад тебя видеть! Чёртов трубадур!

Вновь он обнимал и тряс меня. И — разрази меня гром! — я сам не заметил, когда заулыбался.

— Вот уж не ожидал встретить тебя тут, Гуго.

— Да и для меня это изрядный сюрприз!

Внезапно оборвав себя, он нахмурился и заглянул мне прямо в глаза. При этом его объятия остались такими же крепкими.

— Ральф, тогда, в фэнах, я поступил как последний негодяй. Но ты должен понять — я был вне себя. Да и кто из нас после случившегося мог рассуждать здраво?

— Уж ты-то рассудил, — пытаясь освободиться из его объятий, проворчал я. — Тебе всегда известно, что делать.

— Видит Бог — это не так! Не одну свечу я поставил за упокой твоей души и не однажды принёс покаяние. И как же я был счастлив, когда узнал, что ты жив! Но ведь и ты, мой Ральф, воздал мне сторицей. Разве не благодаря тебе я стал изгоем и моё имя было втоптано в грязь?

— А чего же ты ожидал? Что я стану покрывать и оправдывать тебя?

Пожалуй, теперь было самое время выйти за стены города и закончить начатое. Кем мы были, если не кровными врагами?

Хозяин харчевни и многие посетители смотрели на нас всё более пристально, чувствуя, что назревает стычка. Заметив это, Гуго предложил:

— Давай-ка, Ральф, садись за наш стол, и за кружкой доброго английского эля отпустим друг другу старые грехи.

Итак, Гуго Бигод хотел примирения. Вернее, мы оба желали мира, хотя он пытался убить меня, а я подверг его позору и бесчестью. Всякое возможно в мире, где пятью хлебами можно накормить толпу, а блудниц причисляют к лику святых.

И вот мы уже за столом, нас окружают его приятели, и Гуго представляет мне их одного за другим. Мелкопоместные саффолкширские землевладельцы или дети таковых, имелась также и пара наёмников. Их имена были для меня пустым звуком, я их не запомнил, к тому же давала себя знать растерянность от столь неожиданной встречи.

Уже в следующую минуту, заметив, как Гуго косится на меня, его собутыльники сообразили, что разговор у нас не из простых, и перебрались на дальний край стола, предоставив нам некое подобие уединения.

Гуго наполнил кружки, и мы сдвинули их.

— Ты превратился в настоящего сакса, Ральф де Брийар, и изрядно раздобрел на сытных хлебах леди Гиты Вейк. Недаром люди поговаривают, что недалёк тот час, когда ваши руки соединят у алтаря. Помнится, ты всегда считал её красоткой.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Я усмехнулся, однако не стал его разубеждать.

— Разве не сказано, что человек должен не ропща принимать всё, что случается с ним по воле провидения?

Гуго захохотал.

— Узнаю прежнего весельчака Ральфа. Однако... — он замялся. — Но разве тебе не ведомо, что Фея Туманов и один наш общий знакомец... Нет, я ничего не хочу сказать худого, всего лишь беспокоюсь о твоей чести...

Я безразлично пожал плечами:

— Мало ли о чём болтают? Например, о грабежах и убийствах на дорогах. Мол, появились какие-то дерзкие молодчики, которые вершат свои грязные дела под покровом ночи, а затем исчезают, как туман от ветра.

При этих словах я покосился на приятелей Гуго. Было в их лицах нечто позволяющее предположить, что они занимаются не только делами своих арендаторов.

Кажется, это задело Гуго. Улыбка сползла с его лица.

— Всё сказанное — плод твоего воображения. Если тебе придёт в голову попытаться донести на нас...

— Ты снова схватишься за нож?

Он отвёл взгляд.

— Не этого я ожидал от нашей встречи. Теплилась у меня надежда, что в память всего доброго, что некогда было меж нами, мы простим друг друга и не станем воскрешать старую вражду.

— Осталось только уронить слезу умиления, — съязвил я.

Но Гуго остался серьёзен.

— Я должен просить у тебя прощения, сэр Ральф де Брийар. Я глубоко раскаялся в содеянном. И я вполне заслужил то бесчестье, которое обрушилось на меня. Ты с лихвой отплатил мне. Но главное — ты остался жив, и я хочу снова называть тебя другом.

Он протянул мне руку — но я медлил.

Слишком хорошо я знал Гуго, его коварство и умение во всём найти выгоду. Но какая ему выгода от того, расположен или не расположен я к нему? К тому же Гуго Бигод — враг Эдгара Армстронга. А враги графа Норфолкского — мои друзья.

И я пожал протянутую руку:

— Аминь.

Гуго с улыбкой снова обнял меня.

Мы осушили кружки, и он принялся рассказывать, в какие передряги угодили наши приятели после того, как были объявлены вне закона за разжигание смуты. Кое-кому из них не повезло, их бросили в застенок, где они находятся и по сей день. Есть и такие, кто сумел избежать неприятностей. Он сам, к примеру, или Геривей Бритто. Этот хитрый бретонец сумел втереться в доверие к самому Стефану Блуа, и племянник короля не только замолвил за него словечко венценосному дядюшке, но даже взял его в свою свиту.

— Да и ты не прозябаешь, сэр Гуго, — заметил я. — Я слышал, что ты обосновался в Саффолке, строишь замок и по-прежнему позволяешь себе поразвлечься.

Я снова намекал на разбой, но теперь Гуго не стал ершиться. Склонившись вплотную ко мне, он прошептал:

— А ты, трубадур, что об этом думаешь? Предпочитаешь бренчать на лютне для своей леди или не прочь вспомнить, как горячит кровь весёлый ночной набег?

И я ответил:

— Не прочь. Но если охотиться, то на крупного зверя. Например, такого, как граф Норфолк.

Гуго захохотал:

— О, ещё бы! Прекрасные глаза саксонки стоят того, чтобы отделаться от её совратителя. Что ж, выпьем и за это.

Похоже, он также знал, что связь Гиты и Эдгара возобновилась. И зря я обольщался, считая, что моей леди удаётся сохранять в тайне своё новое падение.

Мы сдвинули кружки с приятелями Гуго. Их было семеро, и все они оказались весёлыми малыми. Посыпались шутки, рекой полился эль, и я словно вернулся в свою бесшабашную юность, где не было боли, тоски и безответной любви.

Однако и среди общего веселья Гуго не прекращал время от времени поглядывать на дверь харчевни.

— Ты кого-то ждёшь?

— Скоро узнаешь. А пока... Эй, друзья, клянусь шпорами святого Георгия, этот парень поёт не хуже трубадуров из Аквитании. Пусть кто-нибудь принесёт лютню, и увидите, что он посрамит любого из этих южан.

Бог весть откуда появился инструмент. Почему бы мне и не спеть? Не возвращаться же к Утрэду и его унылой родне...

Когда опустела очередная кружка, я ударил по струнам:


Хорошо сидеть в трактире.

А во всём подлунном мире —

Скука, злоба и нужда.

Нам такая жизнь чужда.

Задают вопрос иные:

— Чем вам нравятся пивные?

Что ж! О пользе кабаков

Расскажу без дураков.


Мои слушатели, ухмыляясь, придвинулись поближе. Лихой напев раззадорил их, да и меня заодно.


Собрались в трактире гости.

Этот пьёт, тот — мечет кости.

Этот — глядь — продулся в пух,

У того — кошель разбух.

Всё зависит от удачи!

Как же может быть иначе?!

Потому что нет средь нас

Лихоимцев и пролаз.


Вокруг нашего столика стали собираться завсегдатаи харчевни. Кое-кто приплясывал. Приятели Гуго пытались подпевать, а один из них, уловив ритм, ловко отбивал такт, постукивая кружкой о кружку.


Пьёт народ мужской и женский,

Городской и деревенский,

Пьют глупцы и мудрецы,

Пьют транжиры и скупцы.

Пьют монахиня и шлюха,

Пьёт столетняя старуха,

Пьёт глухой и дряхлый дед, —

Словом, пьёт весь белый свет![19]


Внезапно я почувствовал, как на моё плечо легла рука Гуго.

— Довольно, Ральф. Ты славно нас потешил, но пока хватит.

Я поднял на него недоумевающий взгляд, а слушатели недовольно загалдели. Кто-то крикнул, что выставит нам бочонок лучшего вина, какое найдётся у хозяина, если я потешу их новой песней, но рука Гуго по-прежнему сжимала моё плечо, а его взгляд был суров.

— Достаточно, трубадур.

Я отложил лютню, дивясь, как быстро опять попал под влияние Гуго. Но ни обиды, ни настороженности не было — только любопытство.

А через миг, когда недовольные слушатели разбрелись, приятели Гуго потеснились, давая место за столом ещё одному гостю. Вернее — гостье. Потому что, когда она приподняла капюшон, скрывавший её лицо, я узнал графиню Бэртраду Норфолкскую.

Я опешил. Сиятельная графиня, поздним вечером в захудалом кабаке, причём в мужской одежде — грубых штанах, куртке из бычьей кожи, мужском в плаще с капюшоном!

— Рада удостовериться, что так пленявшее меня некогда искусство всё ещё не угасло, мой Ральф.

Она улыбнулась, не размыкая губ, отчего улыбка показалась мне напряжённой. Так оно и было — леди Бэртрада не ожидала увидеть меня в обществе своих людей. А то, что все они были её людьми, я понял уже по тому, как они держались с ней.

— Как ты объяснишь это, Гуго? Разумеется, я неописуемо рада встрече с Ральфом де Брийаром, и уж тем более не в свите леди Гиты Вейк. Но ведь ты из её людей, Ральф?

Гуго дружески обнял меня за плечи:

— Отныне он наш, миледи. Этот парень давно уже понял, что его саксонская красавица достанется ему не ранее второго пришествия. Во всяком случае, пока жив Эдгар, — добавил он, понизив голос.

Я вздрогнул.

Так вот зачем собрались эти люди! И графиня с ними. Неужели она так люто ненавидит супруга, что готова пойти на убийство? Но ведь и я желаю его гибели — а значит, я с ними.

Странное дело — я встретил Гуго сразу же после того, как обратился с мольбой к святому Эдмунду. Это верно, как и то, что я жив, а значит в этой встрече — рука провидения.

Кажется, Бэртрада понимала, что творится у меня в душе. Склонившись через стол, она мягко положила руку на мои сцепленные в замок, побелевшие от напряжения пальцы.

— Мы с тобой оказались в равном положении — я, супруга графа, и ты — человек, которого в Норфолке уже привыкли считать женихом Гиты Вейк. Не вернись Эдгар так скоро с Востока, я бы не удивилась, если бы ещё до Рождества леди из фэнленда сменила имя на де Брийар.

— Но ведь она никогда не была у вас в чести, миледи, — сухо молвил я.

Бэртрада какое-то время молча наблюдала, как оседает пена в кружке с элем.

— Ас какой стати мне было осыпать её милостями? Разве я не испытывала боль, узнав, что Гита Вейк спала с Эдгаром Армстронгом уже после того, как состоялась наша с ним помолвка? Но куда горше сознавать, что она по-прежнему отнимает его у меня. Я ведь не глупа и всё вижу.

Её голос дрогнул.

— Его постоянные отлучки по ночам, его счастливый вид, болтовня челяди... А главное — унизительная жалость в глазах тех, кто знает меня и сочувствует моему положению. Ничего худшего не придумать!..

Бэртрада прижала перчатку к глазам, утирая слезу.

Я молчал. О, мне тоже было знакомо это оскорбительное сочувствие домочадцев в Тауэр-Вейк. И даже Гиты, которая пользовалась моими услугами, отправляясь на свидания с мужем той женщины, что сейчас плакала передо мной.

Гуго Бигод твёрдо проговорил:

— Не нужно слёз, Бэрт, радость моя. Придёт день — и мы отомстим за тебя. Этот сакс заплатит за всё.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, Гуго. Этот сакс достаточно могуществен, чтобы поступать так, как ему заблагорассудится. Он изо дня в день топчет мою честь и честь женщины, которую многие в Норфолке по сей день считают невестой Ральфа де Брийара.

— Не будь вы женой Эдгара Норфолкского, — хрипло начал я, — мне бы нашлось, что сказать по этому поводу. Но вы его супруга, вы любите его...

— Я? — она брезгливо поморщилась. — Эдгара Армстронга? Клянусь Пресвятой Девой, было время, когда я действительно любила его. Настолько, что своей волей сделала его зятем короля Англии и могущественным графом. Но что я получила взамен? О нет, я ненавижу и презираю его настолько, что готова собственноручно расправиться с ним!

По моей спине пробежала дрожь.

— Спокойнее, Бэртрада, — быстро вмешался Гуго. — Не забывайте об осторожности. Вы должны помнить, что Ральф однажды уже выступил в защиту графа. И вряд ли ему понятны причины вашего гнева.

— Отчего же? Справедливость вынуждает меня принять сторону обманутой и оскорблённой женщины. Больше того — двух женщин. И когда вы, миледи, говорите, что готовы расправиться с графом, — понимаю вас всей душой.

Её тёмные глаза сузились.

— Ты, Ральф, наверняка был бы рад, если бы я избавилась от Эдгара. Загребла жар своими руками, а ты бы воспользовался плодами моих усилий.

Я судорожно сглотнул.

— Не это я имел в виду. Я готов сделать всё необходимое, чтобы Эдгар больше не мешал ни вам, ни мне.

За столом воцарилась тишина. Внезапно один из людей Гуго проговорил:

— Если этот парень с потрохами наш, то пусть докажет это, отправившись с нами на ночную охоту.

Гуго взглянул на меня:

— Это справедливо. Тем более что однажды он уже взбунтовался.

Я ни секунды не колебался, давая согласие. Более всего мне сейчас хотелось быть с ними.

Потому что мы были едины в своей ненависти к Эдгару Армстронгу.


* * *


Я не слишком отчётливо помню всё, что происходило дальше. Выпито было немало, да и нечего тут особенно помнить. Угрызений совести я не испытывал, ибо люди, на которых мы напали, оказались презренными евреями и к тому же жалкими трусами. К утру их тела наверняка занесло мокрым снегом, а с ними и наши следы. Гуго знал, как провернуть дельце, чтобы уйти с добычей целым и невредимым.

Одним словом, ночка выдалась не из лёгких и, должно быть, вид у меня был неважный, когда на другое утро я отыскал дом, где меня поджидал Утрэд. Оглядев меня исподлобья, воин проворчал, что вчера разыскивал меня, но выяснил только, что меня видели в одной из харчевен, распевающим и кутящим в весёлой компании.

Я подтвердил — было дело. Как и то, что остаток ночи я со своими собутыльниками провёл в одном из притонов разврата. Изрядно повеселились.

Утрэд подозрительно взглянул на меня:

— Вижу, что изрядно. Видать, не на пользу тебе пошло паломничество к святым мощам. Что это у тебя рукав в крови?

Я солгал, что в темноте отбивался от бродячих псов. Эти твари совсем обнаглели, и пришлось зарубить пару-другую. Удивительно, как легко далась мне эта незатейливая ложь.

Вечером я снова присутствовал на службе в соборе, но вскоре в толпе прихожан ко мне незаметно приблизился один из людей Гуго и велел следовать за ним. Прямо из собора мы отправились в загородную резиденцию аббата Ансельма, где находились и апартаменты, отведённые леди Бэртраде.

О, графиня устроилась там на славу! Гобелены почти полностью скрывали кладку стен, широкие доски пола тщательно выскоблены и натёрты воском, повсюду резная мебель, в камине пылают ароматные вишнёвые поленья. Леди Бэртрада в длинном лиловом платье с пышно подбитыми рыжей лисой рукавами приветливо встретила меня, велев пажу подать подогретого вина с пряностями. В покое уже находились Гуго Бигод и аббат Ансельм, как оказалось, также посвящённый во всё. Именно он и начал разговор.

Странно было слышать такие вещи от духовного лица. С первых слов преподобный объявил пресечение земного пути закоренелого грешника графа Норфолка делом, угодным Богу и Святой Церкви. Упомянул он также и о том, что Гита Вейк некогда являлась его подопечной, и ему было горько узнать, что Эдгар толкнул на стезю порока неопытную юную душу. В случае, если Эдгара не станет, опекунство вновь вернётся к аббату, и уж он позаботится о том, чтобы она обрела достойного супруга в моём лице. Но для начала необходимо избавиться от того, в ком корень всех бед.

— У вас есть план? — спросил я, выслушав пространные разглагольствования преподобного.

Леди Бэртрада поднялась и стремительно заходила по покою.

— Прежде Эдгар часто разъезжал в одиночку, — проговорила она. — Но из-за участившихся грабежей стал осмотрительнее и редко отправляется в путь без сопровождения. Однако я знаю, что порой он выезжает и в одиночестве. Только тогда, когда направляется к ней.

В её голосе зазвенело бешенство, и я насторожился. Преподобный Ансельм и даже Гуго ничего не имели против леди Гиты, но Бэртрада... она не может не испытывать к сопернице ненависти.

Графиня между тем продолжала:

— Можно было бы подстеречь Эдгара, когда он едет на свидание. Но я знаю, как осторожен и проницателен мой супруг. Малейшая оплошность вызовет у него подозрение. Поэтому надеяться на счастливый случай или действовать наугад мы не можем. Если бы ты, Ральф, сумел проследить за Гитой и выяснить, где проходят их свидания...

Графиня старалась говорить спокойно, но дрожь в голосе выдавала её.

Сейчас она стояла у камина, и пламя ярко освещало её фигуру. На голове Бэртрады была плоская шапочка, украшенная рубинами, и края вуали отягощали те же каменья. В отблесках огня эти рубины вспыхивали тёмно-багровым светом, придавая красоте этой женщины нечто адское.

Я невольно опустил взгляд. Только теперь я мог оценить, какого врага в лице графини Норфолкской приобрела Гита Вейк.

— Миледи, я могу помочь вам. Но я должен быть уверен, что леди Гите не причинят ни малейшего вреда.

Бэртрада понимающе кивнула — по алым каменьям на её вуали прошло мерцание.

— О, разумеется. Клянусь — ты получишь свою невесту в целости и сохранности. Такой, как она и была.

Звучало это странно. Что может означать «такой, как она была»?

Про себя я поклялся, что не допущу, чтобы моя госпожа столкнулась с графиней или убийцами её любовника. Что же до самого Эдгара... Он всегда являлся в любовное гнёздышко задолго до появления Гиты.

Больше не колеблясь, я назвал место, где происходили их встречи.

Бэртрада оскалилась в усмешке. Багровый отблеск рубинов придал её зубам розоватый оттенок, и казалось, что они в крови.

— О, я должна была догадаться! Охотничий домик в фэнах... Однажды мы остановились там на привал, когда вместе охотились в тех краях. Как давно это было!..

В последнем восклицании графини неожиданно прозвучала тоска. Должно быть, было время, когда она и в самом деле любила мужа. Гуго прекратил полировать перчаткой пряжку на рукаве и взглянул на Бэртраду с насмешкой.

— Ого, Бэрт, и у тебя о том месте остались приятные воспоминания?

Она вздрогнула.

— Ты глупец, Гуго! Просто дурак!

— Аминь! — засмеялся он.

Бигода всегда только веселила её ярость. Но потом он сразу стал серьёзен, и они стали уточнять, где это место, справляться, помнит ли она туда путь. Аббат же повернулся ко мне:

— Теперь, сэр Ральф, вам остаётся только дождаться, когда леди Гита соберётся в это пристанище разврата, и подать сигнал. Если не ошибаюсь, неподалёку от указанного места расположен подвластный аббатству небольшой Саухемский монастырь. На это время там обоснуются сэр Гуго Бигод и его люди, якобы прибывшие на богомолье. Вы согласны с таким планом?

Если я и промедлил с ответом, то только по одной причине: до сих пор я полагал, что именно мне предстоит убить Эдгара. А теперь эти люди намерены обойтись без меня. С одной стороны, меня это устраивало, но с другой — нет. Чужая рука покарает совратителя, а я даже не буду присутствовать при этом. И мне не удастся взглянуть в глаза графа перед смертью. Однако мои руки не будут запятнаны кровью, и я не окажусь в своре убийц, толпой нападающих на одинокого всадника. И самое главное — так я смогу проследить, чтобы Гита находилась подальше от охотничьего домика, и уберечь её от этих волков.

И всё же я испытывал липкое чувство отвращения к себе.

— Вы колеблетесь, сын мой? — донёсся до меня вкрадчивый голос аббата.

Я вздрогнул от неожиданности. Что ж, начав вести борозду, нечего оглядываться. Я знал, с кем имею дело, и однажды уже имел возможность убедиться, чем грозят подобные колебания. И разве я не хотел того же, что и они?

— Нет, отче. Я обдумываю, как всё исполнить так, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Заплывшие жиром глазки Ансельма холодно блеснули.

— Весьма похвальная рассудительность. А теперь, дети мои, нам следует ещё раз обсудить все детали.


* * *


Когда весна наступает столь стремительно, в фэнах всегда прибавляется работы. Пустоши набухают от влаги, всё вокруг заполняется водой, и необходимо неусыпно следить за отводными каналами и дамбами, чтобы паводок не захватил низинные пастбища.

Я мотался по поручениям, как никогда старался быть полезным, руководил людьми на ремонте гатей, ездил проверять амбары или смотреть, не затопило ли дальние выгоны. Уставал безмерно, как Ной на строительстве ковчега. Гита, видя моё старание, была мила и заботлива со мной, а Милдрэд... Я ведь говорил, что очень привязался к малышке, и сколько же радости доставляла мне её возня и непосредственность. И каким бы я ни был уставшим, я почти каждый вечер, когда она вскарабкивалась ко мне на кровать, рассказывал ей сказки, дурачился, даже выслушивал её долгие непонятные истории, пока не начинал дремать под детский лепет, улыбался, уже засыпая.

Вряд ли кто заметил перемену во мне. Я и сам словно забыл о намечавшемся, и от этого мне было только легче. К тому же Гита пока не спешила на очередное свидание, не зная, что этим продлевает жизнь своего любовника. Но вряд ли они смогут долго обходиться без встреч. Особенно в такую весну, когда воздух так прогрет, когда утренний туман быстро исчезает под лучами солнца, когда голубые заводи фэнов искрятся, а перелески стоят словно в зеленоватой дымке от полопавшихся почек. И повсюду, куда ни кинь взор, там, где ранее лежали серые тяжёлые снега, ныне поднимаются сочные высокие травы.

Наконец однажды Гита велела нагреть воды для купания, а Эйвота стала накладывать уголья в тяжёлый утюг и раскладывать на гладильной доске голубое блио миледи. Как всегда в таких случаях, Гита словно светилась некой радужной радостью, игриво тормошила дочь, всё время смеялась, что-то напевала. Мне в тот день досталась обязанность проследить, как обстоят дела с окотом в овчарнях, но я всё же спросил Гиту, когда она собирается ехать и когда ей понадобится моя помощь. Я уже привык сопровождать её в этих поездках, она не почувствовала в моих словах никакого подвоха, просто ответила, что поедет не ранее как на закате. При этом она всё же избегала глядеть мне в глаза, хотя в башне давно все поговаривали о том, что я навещаю вдову перчаточника в Даунхеме.

Я обещал вернуться к намеченному часу и, оседлав мерина, покинул башню. Кроме овчарен, мне надлежало поспеть ещё и в Саухем, где томился в ожидании Гуго Бигод со своими людьми.

В это весеннее время езда в фенах — дело непростое. Я так торопился, что, когда показался Саухемский монастырь, и мой мерин, и я сам были забрызганы грязью с ног до головы.

Леди Бэртрада уже находилась там — ведь именно ей предстояло указать путь к охотничьему домику. И пока я беседовал с Гуго, графиня пристально и нетерпеливо смотрела на нас с галереи, опоясывавшей монастырский дворик. Я не поворачивался к ней, но в который раз повторил клятву сделать всё, чтобы леди Гита сегодня не попала на остров посреди лесного озера.

Я размышлял об этом и тогда, когда возвращался. Я мог бы солгать, что столкнулся с посыльным Эдгара и тот передал, что граф отменил свидание. Однако впоследствии это бы вызвало подозрения. Мог попросту учинить некий спектакль на болотах — скажем, угодить в заводь или сбиться с пути, что задержало бы нас с Гитой, а тем временем уже всё было бы кончено. Гуго опытен и не станет мешкать на месте преступления. В крайнем случае я остановлю её, вновь заговорив о своей любви и отчаянной надежде... Да поможет мне святой Эдмунд, но госпожа моего сердца не должна оказаться в эту ночь в доме на острове!

Я вернулся в Тауэр-Вейк как раз на закате, и первое, что мне бросилось в глаза на конюшне — Снежинка леди Гиты ещё не была осёдлана. Неплохо, значит, у меня есть возможность на некоторое время задержать госпожу, ибо я весь промок и грязен, как пёс. Но уже идя по насыпи к башне, я встретил Труду, которая сообщила, что леди Гита была вынуждена срочно отправиться в Ньюторп.

Я опешил, а служанка поведала, что из Ньюторпа прибыл гонец с сообщением, что в усадьбе случилось худое. Сэр Альрик, будучи во хмелю, тяжко избил жену, и она послала за Гитой, дабы та оказала ей помощь и поддержку. Поэтому миледи вместе с Утрэдом отправились на лодке в Ньюторп, да ещё и маленькую Милдрэд прихватили.

— Но зачем же она взяла дочь? — спросил я, и меня охватило дурное предчувствие.

Труда невозмутимо пожала плечами:

— Или сам не ведаешь, куда миледи отправится, когда в Ньюторпе все угомонятся? Отец давным-давно не видел своё дитя.

Я стремглав бросился к конюшне. Хвала святому Эдмунду, моего мерина ещё не успели расседлать. Прыгнув в седло, я понёсся во весь дух, всё ещё не теряя надежды, что события в Ньюторпе задержат Гиту до моего прибытия. Элдра была её подругой, и, как бы ни торопилась моя госпожа, она её не оставит, пока не решит, что та в безопасности.

Моя лошадь была утомлена скачкой в Саухем и обратно, и путь через заводи фэнов в сумерках давался ей с трудом. Дважды мы проваливались в топь, дважды из-за разлившихся озёр мне приходилось сворачивать и продвигаться кружным путём. Лучше бы я воспользовался лодкой. Но теперь, когда на небе уже зажигались звёзды, а в низинах скапливался туман, поздно было думать об этом. Оставалось только браниться сквозь зубы, нахлёстывая измученную лошадь, и проклинать собственную непредусмотрительность.

Уже совсем стемнело, когда я заметил тусклые отблески света в усадьбе, окружённой частоколом. Копыта мерина прогрохотали по подъёмному мосту. Ко мне тут же бросился мальчик-слуга, ловя поводья.

— Леди Гита ещё здесь? — задыхаясь, спросил я.

— Да, сэр. Они в доме с миледи Элдрой. А её воина ранил мой господин. Совсем спятил, третью неделю пьёт без просыпу, а ведь когда трезвый — лишний раз и раба не стегнёт... Но сегодня ...И утром буйствовал, и когда леди Гита приехали. Хвала Господу, Утрэд поспешил вмешаться. Теперь хозяина связали, и он спит в подполье.

Я пропускал мимо ушей болтовню чумазого подростка. На меня вдруг навалилась чудовищная усталость. Ступив на землю, я упёрся ладонями в колени и застыл, слушая, как тяжело стучит сердце. Слава святому Эдмунду — Гита ещё здесь.

Справившись со слабостью, я стал не спеша подниматься по наружной лестнице.

Усадьбу Ньюторп пришлось совсем недавно восстанавливать после пожара, поэтому стропила большого зала ещё не успели почернеть от копоти. В центре слабо тлела груда угольев в очаге. Челядь уже спала, расположившись на соломенных тюфяках вдоль стен, а в дальнем конце я увидел леди Элдру. Она сидела на лавке, опуская полотно в стоявшую пред ней чашу и затем прикладывая его к лицу. Рядом с нею молодая женщина что-то толкла в ступке, однако даже в полумраке я сразу понял, что это не леди Гита.

Я торопливо направился к женщинам:

— Примите мои соболезнования, леди Элдра.

Она взглянула на меня, на миг отстранив от лица пропитанную какой-то остро пахнущей эссенцией ткань. Этого мгновения было достаточно, чтобы увидеть её отёкшее лицо и кровоточащие рубцы на скуле и над бровью.

— Сэр Ральф, — глухо, но учтиво проговорила Элдра. — Не смотрите так... Муж имеет право наказывать жену. Мне бы только понять, в чём моя вина... Недаром Гита говорила, что не всю правду можно сказать мужчине. Даже горячо любимому.

— А где же сама леди Гита?

Элдра знаком показала служанке, чтобы та проводила меня. Следуя за ней, я поднялся на галерею и вошёл в небольшой покой. Но и тут Гиты не было — на лежанке распростёрся Утрэд. При виде меня он приподнялся, покрывавшая его овчина сползла, и я увидел, что его рука и плечо перевязаны.

— Видал, какие дела, Ральф, — криво усмехнулся воин. — Альрик так разбушевался, что своих не узнавал. Я хотел было разоружить его, но и мне досталось. Пока челядь всем скопом не навалилась на хозяина — только тогда и связали, словно бесноватого.

Я сочувственно поцокал языком.

— А где леди Гита и маленькая Милдрэд?

— Для всех они здесь, в Ньюторпе, — откидываясь на подушки, проговорил Утрэд. — Да ты и сам догадываешься, Ральф. Когда Альрика уняли и миледи приготовила снадобье для леди Элдры, она забеспокоилась, и хозяйка, видя её нетерпение, сама велела ей отправляться. Теперь обе вернутся только на рассвете.

Я стоял ни жив ни мёртв. Слова Утрэда эхом отдавались в моём мозгу. Элдра сама предложила Гите ехать... Вернётся на рассвете... О небо!

Я стремительно бросился в зал:

— Леди Элдра, ради всего святого, когда уехали Гита с дочерью? Говорите скорее!

Она поверх приложенного к лицу полотна удивлённо смотрела на меня. Я же весь дрожал, дёргался. Схватил её за плечо, тряхнул, отпрянул, когда она застонала. А я всё говорил, спрашивал, требовал...

Я понял только, что уже почти час назад человек Элдры отвёл Гигу с малышкой к протоке, которая течёт к заводям. Там они сели в лодку и... Я почти кричал, чтобы мне показали, где эта протока, говорил, что и мне нужен челнок. Меня всего трясло.

В проводники мне дали того чумазого паренька, который встречал меня на въезде в усадьбу. И мы с ним почти побежали по лугу к дальним зарослям, причём я трижды упал в темноте, похоже, повредил лодыжку, скакал кривыми скачками за провожатым, пока мы не миновали заросли и под ногами не захлюпала вода.

Я плохо помню, где оставил мальчишку, вспомнил о нём, только когда, вскочив в плоскодонку и проплыв уже достаточное расстояние, стал понимать, что не очень ориентируюсь в этих местах и не уверен, что знаю прямой путь к охотничьему домику. Поначалу я стал окликать паренька, потом, так и не расслышав ответа, принялся налегать на шест в надежде, что эта узкая изгибающаяся протока выведет меня, куда надо. Тщетное упование! Уже через полчаса я окончательно заблудился, кружа среди поросших тростником островков, где не было ни жилья, ни огонька, ни души. Только пелена тумана да хлюпанье воды. И тогда я стал кричать, звать кого-то, плакать, клясть святого Эдмунда. Я был в отчаянии.

Лишь когда нос лодки налетел на какую-то мель и я свалился в воду, её холод несколько остудил меня. Я вновь залез в лодку, постарался сосредоточиться. В конце концов, леди Бэртрада ведь обещала, что Гиту оставят такой же, как и была. То есть не причинят ей вреда. Но отчего-то эта фраза — «такой же, как и была» — сейчас казалась мне особенно подозрительной. Ну да ладно, ведь и аббат Ансельм обещал отдать мне Гиту. Но сейчас я не верил ни единому их слову. Как вообще можно было поверить людям, связанным с Гуго Бигодом? С Гуго, который способен на любую подлость. Да что за отупение наслал на меня саксонский святой, что я решился на союз с этими людьми?

И всё же я пытался взять себя в руки. Решил, что не стоит без толку кружить среди островов, надо выбрать более-менее широкое русло и плыть по нему. Так рано или поздно я доберусь до какого-нибудь жилья, а там мне укажут путь. Да, но сколько времени это займёт? Как скоро люди Гуго доберутся до дома на острове? Я надеялся, что Бэртрада, давно посещавшая это обиталище в фэнах, не сразу найдёт туда дорогу в темноте. А до темноты они навряд ли покинут Саутхемскую обитель, чтобы не привлекать внимания к своему отряду.

Наконец я заметил впереди огонёк и налёг на шест так, что затрещали мышцы спины и плеч.

Увы, это оказался всего лишь костёр перед шалашом ловцов угрей. Те с удивлением уставились на меня, но, к моему разочарованию, и слыхом не слыхивали ни о каком охотничьем домике графа. Тогда я спросил их о церкви Святого Дунстана — уж оттуда-то я найду дорогу с завязанными глазами, и эти лохматые оборванцы с готовностью закивали. Один из них, видя, что я утомлён до последнего предела, даже предложил провести туда мою лодку кратчайшим путём.

Оборванец взял у меня шест, а я без сил опустился на дно челнока и свесил голову. Этот безумный день с его постоянным напряжением и тревогой совершенно измотал меня. И едва мне удалось расслабиться, положившись на ловкость ведущего лодку жителя фэнов, со дна моей души начало подниматься знакомое ленивое безразличие.

Зачем я всё это делаю? — спросил я себя. Не предоставить ли событиям идти своим чередом? Разве эти двое — Эдгар и Гита, грешники, забывшие обо всём ради своей похоти, не заслужили наказания? И можно ли противостоять судьбе?

Сейчас вдали покажется силуэт церкви Святого Дунстана. Нет ничего проще, чем попросить приюта в доме отца Мартина и сладко выспаться на тюфячке в тепле у торфяного очага. Но уже в следующее мгновение я проклинал себя за эти мысли. Я и только я заварил эту кашу, и если Гита и Эдгар были виноваты кругом, то при чём тут малышка Милдрэд? Ведь это безгрешное и чистое дитя, и что бы ни случилось с её родителями, сама она не должна пострадать, как это уже однажды случилось с Адамом.

Я с содроганием вспомнил розоватый отблеск рубинов на мелких зубах графини. Леди Бэртрада не остановится ни перед чем.

Мой проводник вёл лодку скоро и умело. И вскоре он уже указывал мне на кровлю церкви с крестом, словно парящим над прядями тумана.

Хвала небесам! Я принял у лохматого жителя фэнов шест и направил челнок знакомым путём. Мои ладони горели — наверное, я в кровь содрал с них кожу, да и повреждённая нога мучительно ныла. Но я не могу мешкать ни минуты, я должен первым попасть на остров и предупредить Гиту и графа о страшной опасности.

Казалось, я плыву в тумане и тьме до сотворения мира, и, когда сквозь белёсую мглу замерцал свет, я едва не разрыдался. Мои силы были на исходе, шест выскальзывал из рук, и в довершение всех бед я зацепил днищем плоскодонки полузатонувшую корягу, и мой челнок дал течь.

Но озеро — вот оно, рукой подать. Я причалил к берегу и, хромая, преодолел узкий перешеек, отделявший протоку от зеркала озёрной воды. Здесь я остановился и замер, прислушиваясь.

Всё спокойно. Если ещё не случилось худшее, я успел.

Оконце в охотничьем домике светилось жёлтым светом. Я задержал дыхание, вошёл в воду и беззвучно, как выдра, поплыл к заросшему высокой травой берегу. Холодная вода отняла последние силы, моя стёганая куртка напиталась влагой, сапоги разбухли и тянули ко дну.

Наконец я вцепился в ветви куста, росшего на самом берегу, и выбросил своё отяжелевшее тело на сушу. Затем, хромая, бросился к дому и навалился на дверь. Она не поддалась — и тогда я заколотил в неё что было силы и неистово закричал.

Дверь распахнулась столь неожиданно, что я едва не рухнул через порог. Передо мной, загораживая проход, стоял Эдгар. Он был обнажён до пояса, его рука сжимала меч.

— Ральф? Какого дьявола!

Я же в первый миг слова не мог вымолвить, только задыхался. Каким-то отголоском сознания отметил, что это пристанище любви, снаружи такое обычное, внутри — настоящий богатый покой. Драпировки, меха, резьба. Очаг с навесным колпаком в углу. При его свете я увидел взволнованную Гиту. Её распущенные волосы сияли, она машинально натягивала на плечи расшнурованное блио. Смотрела на меня изумлёнными огромными глазами.

— Скорее!.. — выдохнул я. — Надо уходить.

Тут мой взгляд упал на колыбель у стены. Милдрэд спала как ангелочек, раскинув ручки. И вид этой спящей беспомощной невинности вызвал у меня слёзы. Как я мог подвергнуть опасности это милое, такое дорогое мне дитя?

— Надо немедленно уходить, — вновь повторил я. Хромая, кинулся к спящему ребёнку, по пути опрокинул низкий столик с яствами. Когда уже протянул к девочке руки, меня остановил Эдгар:

— Что всё это означает? Как ты нашёл нас здесь?

— Потом. Сейчас нельзя терять ни минуты. В любое мгновение здесь могут появиться наёмные убийцы!

— Убийцы? Да кто посмеет, разрази меня гром! Я хозяин в этом краю.

Нелепая самонадеянность! От досады я заскрипел зубами, но Гита уже была рядом с дочерью.

— Живее, Эдгар. Сейчас не время для объяснений. Без причины Ральф не появился бы здесь.

Теперь только действовать. Эдгар, подхватив кое-что из одежды, направился к выходу из дома. И уже в дверном проёме замер, напрягшись.

— Поздно!

Несколько лодок, заполненных вооружёнными людьми, возникли из тумана, как адские призраки, и уже приближались к острову. Завидев нас, люди в них перестали таиться, завопили и забряцали оружием.

Я молча вынул меч и встал плечом к плечу рядом с Эдгаром. Я совершил подлость, но теперь сделаю всё, чтобы искупить вину. Я буду биться вместе с этим человеком, которого ненавидел, буду биться за женщину, которую боготворю, за ребёнка, которого полюбил. Всё равно пощады никому не будет.

— За мной! — вдруг воскликнул Эдгар и ринулся прочь, увлекая за собой Гиту с ребёнком. Хромая и спотыкаясь, я поспешил следом. Мы промчались сквозь подлесок и оказались на противоположной стороне острова. Там, в тени нависающих над водой кустов, была привязана лодка.

— Скорее, ты успеешь, — велел граф Гите, всего на миг прижал её голову к своей груди и горячо поцеловал. — Не медли, любовь моя, спасай дочь. Я задержу их.

И он бросился назад.

Я попытался помочь Гите сесть в лодку, но она словно окаменела. Взгляд её был устремлён туда, где мелькали огни, слышались крики и звенела сталь.

— Ради самого Неба...— взмолился я.

Внезапно она повернулась ко мне и протянула спящую дочь.

— Плыви, Ральф, и возьми с собой Милдрэд. Ты любишь её — так позаботься о ней! И скорее, ради Пречистой Девы!

Я застыл, прижимая к себе дитя и ничего не понимая. А Гита вдруг стремительным движением вырвала мой меч, а затем толкнула меня в лодку. Я покачнулся, пытаясь поймать равновесие с ребёнком на руках, и едва смог проговорить:

— О, нет! Это невозможно!

Милдрэд захныкала, почувствовав холод и сырость. А Гита с неожиданной силой оттолкнула лодку от берега.

— Поторопись, Ральф. Я останусь с ним до конца.

Совсем близко послышался топот ног, треск кустарника. Гита скользнула в заросли и исчезла.

Челнок покачивался на мелкой волне, Милдрэд что-то лепетала сквозь сон.

Всемогущий Боже! Всё, что здесь происходило, случилось по моей вине, и вот теперь у меня была возможность спастись самому и спасти дитя той, которую я обрёк на гибель...

— Ральф... — сонно проговорила Милдрэд, и её тёплая ладошка коснулась моей щеки.

Я едва не разрыдался. А на берегу метались тёмные силуэты, оттуда доносились гортанные вопли. Ждать больше нельзя. Я усадил девочку на носу лодки.

— Сиди тихо, цветочек мой. Сейчас я покатаю тебя по озеру.

Нужно собраться. Теперь я отвечал за её жизнь и не имел права совершать ошибки. И вновь в моих руках оказался шест, и я налёг на него. Плоскодонка стремительно заскользила по чёрной воде, Милдрэд, поджав колени, восседала на носу, словно маленький эльф.

Позади грянул хор яростных проклятий. Раздался всплеск, полетели брызги — совсем рядом в воду угодила пущенная твёрдой рукой стрела. За ней ещё одна, и ещё. Но берег близок — сейчас спасительная чаща укроет нас от врагов.

— Ложись на дно, маленькая. Будь умницей.

Девочка повиновалась. И в то же мгновение я почувствовал тупой удар в спину ниже лопатки.

Я налёг на шест, и, словно в ответ, во мне взорвалась сумасшедшая боль. Но я не имел права останавливаться. Я вёл плоскодонку, глухо рыча сквозь намертво сцепленные зубы, и воздух обжигал мои лёгкие, как кипяток.

И всё-таки мне удалось ввести лодку в устье ручья — я понял это, когда ветви склонившихся над водой ив стали касаться моего лица. Я жадно хватал воздух ртом, а внутри меня — я чувствовал это — струилась горячая кровь, целые реки крови, заполняя всё тело тяжёлой, как расплавленный свинец, массой. Но я не мог останавливаться, я должен был увезти Милдрэд как можно дальше от охотничьего домика.

Шест в моих руках стал тяжёлым, как мраморная колонна. Я поднимал его из воды и вновь опускал с приглушённым стоном. Дальше. Ещё дальше...

Мир вокруг раскачивался и пульсировал. В какой-то миг я не удержал шест, и он исчез из моих рук. И тогда я осел на дно лодки. Все мои силы высосал туман, а теперь он, густой и белёсый, не давал мне вздохнуть. Я пошевелился — и лодка закачалась.

Чудовищная сила опрокидывала меня навзничь, но почему-то я не мог лечь и вытянуться, как того отчаянно требовало моё тело. Что-то мешало, причиняя нестерпимую боль.

И только спустя некоторое время я понял сразу две вещи.

В спине у меня торчит тяжёлая дальнобойная стрела. И это означает, что со мной всё кончено.

Беспорядочно замелькали, перемежаясь, свет и тени. Из бесконечной дали долетел дрожащий детский голосок. Откуда он, из какой вечности?.. Я уже не сознавал, где нахожусь. Моё тело пронизывал холод, воздух заканчивался, а вместе с ним иссякала жизнь.

Но меня это больше не тревожило. Чудесная лёгкость объяла мою душу. Там, в вышине, в разрыве белёсой мглы, открылось бесконечное звёздное небо. И мой взгляд был прикован к одинокой звезде, сияющей на чёрном бархате тьмы. Она была так далека — недосягаемая и неописуемо прекрасная. Звезда удалялась, уплывала во мрак, становилась всё меньше, и вот — окончательно погасла...


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 4

ГАЙ

Март 1135 года


У изгоев нет выбора. Приходится браться за любую работу, не думая о достоинстве. И когда я сговорился с льежскими евреями доставить их поклажу из Фландрии в Восточную Англию, мне предложили мизерную оплату — ибо наниматели отлично знали, что имеют дело с человеком вне закона. Однако им был нужен опытный воин, а мне требовалось как можно быстрее покинуть эту страну, где псы Генриха Боклерка буквально наступали мне на пятки. Мне предписывалось сопровождать груз до порта Хунстантон в Норфолке, и, несмотря на свою совершенную нищету, я радовался самой возможности уплыть за море, сбив со следа охотников за моей головой.

Однако в Хунстантоне купцы неожиданно отказались заплатить мне даже те гроши, что обещали, заявив, что я должен благодарить их уже за то, что они не выдали властям разыскиваемого Гая де Шампера.

Но не на того напали. Я скрутил парочку толстосумов и надавал им оплеух, а у их старейшины забрал кошелёк. Жадный всегда платит вдвойне — пусть поразмыслят об этом на досуге. А мне в моей полной превратностей жизни не впервой добывать себе на пропитание разбоем.

Пока евреи опомнятся и кинутся с жалобой к властям, я буду уже далеко. Об этом я и думал, пришпоривая своего вороного Моро и направляя его вдоль берега моря прочь от Хунстантона. Моего скакуна не догнать ни одной из местных мохноногих и вислобрюхих лошадок.

Я ехал ровным кантером[20] вдоль побережья целую ночь, и утро застало меня среди дюн близ какого-то рыбацкого поселения. Наверняка здесь найдётся таверна, где я смогу передохнуть и дать отдых коню. К тому же состояние моё ухудшалось на глазах.

Я знал, что со мной происходит. Многие из христиан, побывавших в Святой земле, стали добычей этой болезни — малярии. Если ты однажды подхватил её, она не отпустит тебя до конца дней, и время от времени придётся переносить её приступы. «Три дурных дня» — так ещё называют эту хворь. Уже на корабле я почувствовал её приближение. Теперь же всё моё тело ломило, подступала слабость, зубы постукивали в ознобе. Только усилием воли мне удавалось сдерживать приближающийся приступ.

С лихорадкой мы старые враги и знаем, чего ждать друг от друга. Поэтому я держался, даже напевал, спрыгивая с седла во дворе захудалой таверны. Лишь на краткий миг я позволил себе расслабиться, прильнув к чёрному, как ночь, боку коня и ощутив его знакомое тепло и запах пота.

Мой Моро держался молодцом. Проскакав больше двадцати миль, он лишь слегка вспотел, бока его ровно поднимались и опускались. Я ласково огладил холку коня. Верный друг, самое близкое мне существо... Сколько мы пережили вместе!

Я гордился своим вороным — и не только потому, что он был породист и красив. С Моро меня связывало нечто большее: доверие и взаимопонимание.

Я знал, что он предан мне и необыкновенно умён, и платил ему заботой и любовью. Во всём мире больше не было никого, кому бы я мог довериться. Если, конечно, не считать женщину, из-за которой я лишился всего и которая всё ещё снилась мне по ночам.

Из дверей появился служка таверны.

— Сэр, вам нехорошо?

Видимо, ещё что-то оставалось во мне, беглеце и изгнаннике, от благородного рыцаря, раз паренёк обратился ко мне «сэр». Хотя вид у меня скорее, как у простого солдата: латаный плащ, грубая дублёная куртка, обшитая стальными бляхами. Зато у меня меч лучшей дамасской стали и дорогой арбалет у луки седла. И не у всякого наёмника такой конь. Мой Моро был чистых арабских кровей, но не мелким, как силагви, а настоящий рослый, поджарый хадбан[21]. Я получил его в подарок, будучи ещё пленником эмира Балока. Но это долгая и грустная история, и я не стану её рассказывать. Скажу только, что Моро мне достался лишь потому, что у мусульман есть странные предрассудки: они считают, если у вороного коня светлая отметина во лбу, то это верный признак, что он принесёт гибель хозяину, а если ещё и белые отметины на ногах — он наверняка не единожды взбрыкнёт и поранит владельца. Чушь собачья. Моро со мной был ласков, как ягнёнок. Его быстрота и выносливость не единожды спасали меня, как тогда, когда я бежал от не в меру гостеприимного эмира, так и позже — в песках Сирии, на неспокойных дорогах Европы и особенно во время лова, какой устроили на меня люди сперва Жоффруа Анжуйского, а потом короля Англии.

С тех пор, садясь в седло, я больше никогда не пользовался шпорами. Кто же станет пришпоривать друга? На Востоке таких коней считают членами семьи, а мой преданный Моро... Порой мне казалось, что он не говорит только потому, что разумные существа не склонны к пустой болтовне.

О своём любимце я мог рассказывать часами. И хотя в тот миг служка таверны выражал свой восторг вороным, я даже не позволил ему отвести Моро на конюшню. Сам повёл коня в сарай, сам обтёр, позаботился, чтобы его поставили в тёплое место и задали корма. О друге всегда лучше позаботиться самому. Но чего мне это стоило в моём состоянии! При выходе из-под навеса меня так качнуло, что я не упал, лишь опершись обеими руками о колоду для водопоя. Несколько минут не мог разогнуться, лишь тупо глядел на своё отражение в воде. Измождённое тёмное лицо, провалы глаз под густыми бровями, свисающие космами длинные чёрные волосы, уныло обвисшие усы над губой, на щеках трёхдневная щетина. И это я, любимец женщин, щёголь, всегда следивший за своей внешностью, я, рыцарь Гай де Шампер, потомок прославленного рода, некогда приближённый Иерусалимского короля Бодуэна, гроза караванных путей Леванта, а позже командир отряда телохранителей римского кардинала и, наконец, возлюбленный императрицы Матильды. Ныне же просто усталый, больной путник, которому просто необходимо отдохнуть. Но затем снова в путь — бежать, скрываться...

Я мгновенно уснул на соломе в углу таверны, предварительно попросив хозяина разбудить меня, когда зазвонят к вечерне[22], но, когда проснулся, едва нашёл в себе силы приподняться.

— Сэр, что-то вы неважно выглядите, — заметил хозяин таверны. — Может, кликнуть лекаря?

Меня трясло от озноба, и в то же время я обливался потом. Однако тот, за кем охотятся королевские гончие, не должен долго оставаться на одном месте. При мне были две фляги вина, купленные ещё во Фландрии, а доброе бургундское — именно то, что требуется, когда вас бьёт озноб. Изрядно отхлебнув, я вскарабкался на Моро, а затем расспросил хозяина, какая дорога ведёт к ближайшему портовому городу. Но, едва отъехав, я повернул коня в совершенно другом направлении. Мне случалось бывать в этих краях, и я решил, что куда лучше будет углубиться в фэны. В своё время здесь скрывались целые армии мятежных саксов, а уж одинокому путнику и вовсе не составит труда затеряться.

В крохотном селении я нанял проводника, взявшегося сопровождать меня к усадьбе Незерби, что близ Тэтфорда. Там, должно быть, до сих пор живёт моя сестра Ригина, и, хотя мы давным-давно с ней не виделись, я мог бы смело поставить голову против дырявого пенни, что она не откажет мне в помощи. Я и она — единственные оставшиеся в роду де Шамперов.

Сестра, кроме того, была невесткой графа Норфолка. Однажды я спас жизнь этому малому — в ту пору, когда он ещё носил плащ тамплиера и не помышлял стать английским графом. А достигнув власти, он, в отличие от многих известных мне, помнил сделанное ему добро. Мне уже приходилось пользоваться его помощью, но вряд ли он пожелает ещё раз рискнуть всем, что имеет, ради личного врага короля Генриха. Одно бесспорно — Эдгар Норфолкский достаточно богат, чтобы не соблазниться наградой, назначенной за мою голову...

Но сейчас главное — уйти подальше от побережья, скрыться в фэнах, запутать следы. А в дальнейшем... Господь не оставит меня своей милостью.

Если вам доводилось слышать рассказы о Иерусалимском королевстве, о святых местах и могучих цитаделях крестоносцев, то наверняка рассказчик умолчал о тамошней окаянной жаре, о дорогах, где нет ни деревца, ни клочка тени, о муках жажды, столь сильных, что трескаются губы и язык прилипает к гортани. Всё это нужно почувствовать на собственной шкуре, и тогда край, где заводи алеют под закатным солнцем, вода плещется под копытами коня и повсюду колышется тростник, покажется вам сущим раем.

Поэтому, несмотря на приступы озноба, сотрясавшего моё тело, я улыбался, время от времени отхлёбывая из фляги, и направлял коня вслед за проводником, прокладывавшим дорогу в тростнике.

— Эй ты! — окликнул я поселянина. — Ты сможешь вести меня, когда стемнеет?

— Как скажете, господин.

Смотри-ка, какое почтение... Мне приходилось слышать, что люди этих болотистых краёв промышляют не только контрабандой, но и разбоем. И этот парень не выглядит внушающим доверие, а я совсем ослаб. И хотя при мне мой меч и арбалет...

Да, именно арбалет мог и пугать провожатого, и пробуждать его алчность. Это совсем особое оружие — бьёт оно гораздо дальше и мощнее, чем лук, а арбалетные болты[23] наносят такие страшные раны, что сам Папа признал это оружие бесчеловечным и наложил на него запрет. От этого в Европе арбалеты стали ещё более популярны, а цены на них взлетели до небес.

И разумеется, проводник не может не замечать, что творится со мной. Меня бьёт жестокая дрожь, я кутаюсь в накидку и в то же время обливаюсь потом. Пока я ещё держусь в своём седле с высокими на арабский манер луками, а Моро послушно идёт, повинуясь только движениям корпуса и колен, но скоро и на это у меня может не хватить сил.

Временами я погружался в видения, подобные снам наяву. Оттого и не заметил, как село солнце и в сумраке начал сгущаться туман. Порой вдали мелькали едва различимые огоньки селений. Мы двигались по гати, почти полностью скрытой под поверхностью воды, и я дивился, как это мой провожатый находит дорогу.

— Сэр, видать, вы совсем расхворались, — долетел до меня сквозь гул в голове голос провожатого.

— Ничего серьёзного, приятель. Жарковато малость.

Он хмуро поглядывал на меня из-под своих косм, кутаясь в шкуру от ночной сырости. Тьма окончательно сгустилась, где-то протяжно кричала сова. Чавкала жижа под копытами, шелестел тростник. Мой проводник сквозь пелену тумана казался призраком, но этот призрак по-прежнему уверенно продвигался вперёд.

В какой-то миг я словно бы отключился. Пришёл в себя и... стал петь вполголоса — одну из песенок, что распевали крестоносцы, переложив на свой лад стихи арабского поэта:


Долго я веселился в неведенье сладком

И гордился удачей своей и достатком.

Долго я веселился. Мне все были рады,

И желанья мои не встречали преграды...


Забавно петь, когда задыхаешься и трясёшься, а голова кружится так, что едва удерживаешься в седле. И я продолжал — уже в полный голос:


Долго я веселился. Мне жизнь улыбалась!

Всё прошло без следа. Ничего не осталось!..[24]


— Ради Пречистой Девы, сэр!.. — прервал меня испуганный возглас проводника. — Замолчите! Неро вен час, всполошите души утопленников. Или феи сбегутся на ваш голос и заведут нас в трясину...

— Да ты никак оробел, парень? Неужто в округе нет ни единой христианской обители и попы до сих пор не разогнали всю эту болотную нечисть?

— Мы в фэнах, — буркнул на это провожатый.

— Тогда, парень, тебе стоит бояться лишь одного: чтобы ты не совершил глупость и я не обозлился на тебя.

Мне было не по себе, и я пытался взбодрить себя. Ведь я слаб как дитя, вокруг ни души, а у этого лохматого вполне могла возникнуть шальная мысль убить и ограбить занедужившего путника. Знал бы этот дуралей вдобавок, какая награда назначена за голову человека, которого Генрих Боклерк объявил своим врагом!

Понятия не имею, как долго мы ехали. Я промёрз до костей, мои зубы стучали. Поводья выпали из моих рук, и Моро, почувствовав это, сам шёл за проводником, сердито пофыркивая, когда оступался с гати. Время от времени проводник оборачивался и начинал уверять меня, что вот-вот покажется какой-то монастырский приют, где мне окажут помощь.

Наконец я почувствовал, что мы остановились и проводник помогает мне спешиться. Я мутно огляделся — никакого приюта не было и в помине.

— Убери руки!.. — пробормотал я. — Что ты лапаешь меня, как девку?

Я покачнулся, встав на ноги, а когда он грубо толкнул меня в плечо, рухнул навзничь. Затем он склонился надо мной, а я нашарил нож у пояса и нанёс резкий удар.

Увы, этот удар только мне самому показался резким. Лохматый парень с лёгкостью выбил оружие у меня из рук и продолжал своё дело.

Ещё один нож находился у меня за поясом сзади, другой — за голенищем сапога. Но сил, чтобы воспользоваться ими, у меня уже не было. Я неподвижно лежал, глядя, как проводник обшаривает меня и срезает кошелёк, который я позаимствовал у старшего из купцов. Завладев им, житель фэнленда с удовольствием подкинул на руке увесистый мешочек.

Мне не было жаль этих денег. В этот момент я ничего не испытывал, кроме полного безразличия. Меня даже не интересовало, как он меня убьёт.

Но он оставил мне жизнь.

— Пусть тебя утащат болотные черти, сэр бродяга. Подыхай от своей трясучки, а на мне греха не будет. Но лошадь твою я прихвачу. Уж на рынке в Ризинге мне за неё фунтов двадцать дадут, не меньше.

Этот деревенский дурень трусил, если принялся рассуждать сам с собой. И наверняка он понятия не имел, что такое двадцать фунтов, тем более что такой конь стоит втрое дороже. А главное — он жестоко ошибался, полагая, что Моро позволит себя увести.

Когда же этот грабитель сунулся к моему скакуну, Моро попятился, фыркая и не давая взять себя за повод. При этом он прижал уши и оскалился, всем своим видом показывая, что не доверяет незнакомцу. Но длинноволосый житель фэнов всё ещё на что-то надеялся, бормотал ласковые слова, причмокивал.

Я не видел, что произошло дальше — мой проводник внезапно заорал не своим голосом и стал сыпать бранью, а Моро заржал, и его ржание походило на хохот. За этим последовали топот, плеск воды и новая ругань.

На этом я провалился в забытье, зная, что Моро сумеет постоять за нас обоих.

Сколько я пролежал без сознания, мне не известно. Порой я приходил в себя и видел мутный свет, затем всё снова заволакивалось мраком. Я бредил, и раскалённые скалы и пески Сирии вновь обступали меня. Затем доносилось пение ангельских голосов, и сухая старческая ладонь самого папы Гонория ложилась на моё чело. «Отпускаю грехи твои, — произносил дребезжащий голос его святейшества. — Ступай и больше не греши».

О, это был час моего возрождения! Я снова сделался рыцарем, снова мог жить с честью. Но должно быть, я не родился для подобной жизни. Ибо, с таким трудом добившись прощения, я вскоре вновь умудрился стать изгоем — из-за рыжеволосой женщины с самыми гордыми глазами в подлунном мире. Из-за её губ, белой нежной кожи, несравненных полушарий её груди...

Какие это были ночи!.. Ещё не родился трубадур, способный воспеть их. Я познал любовь самой необыкновенной дамы всего христианского мира, которая являлась одновременно императрицей, принцессой, графиней и наследницей престола...

— Тильда...

Только я имел право называть её так. Только мне навстречу открывались её жаркие уста. Родовитый супруг не сумел добиться её любви, а мы с нею любили друг друга, пока шпионы графа Анжу не выследили нас, и если бы не лёгкие ноги моего Моро... Уж и не знаю, какую казнь изобрёл бы для меня тот, кого все называли Жоффруа Красивым, но которого унизил я, вечный изгой.

Моя Тильда... Я сходил с ума от тревоги за неё. Меня разыскивали в Анжу, в Нормандии и в Англии, а я в это время находился совсем рядом и в любой миг был готов прийти к ней на помощь, даже пожертвовать собой.

Но Тильда выстояла — в одиночку, без моей помощи, и уже много позже до меня дошёл слух, что она родила бастарда... Я не знал, жив ли мой ребёнок или умер вскоре после рождения — болтали и такое. Как бы там ни было, но моя возлюбленная помирилась с мужем и теперь рожала ему сыновей, а мне оставалось только одно — скрываться, ибо король Генрих присягнул на Библии, что рано или поздно бросит мою голову к ногам зятя.

Правда, в этом он пока не особенно преуспел. Бог был на моей стороне, и, как бы ни складывались обстоятельства, я не терял надежды.

Бог был на моей стороне — в этом я убедился, придя в себя. В тростниках гомонили птицы, шелестела листва, слышался плеск воды. Небо в вышине нежно светлело.

Сколько же пролежал в беспамятстве? Несколько часов? Несколько дней? Внезапно до меня донеслось позвякивание удил.

— Моро!..

Конь подошёл вплотную ко мне, и я ощутил на лице его дыхание, а затем мягкое прикосновение губ.

Я поднял непослушную руку, пытаясь его погладить, но он уже поднял красивую широколобую голову с белой отметиной, фыркнул и встряхнул гривой. Оттуда, где я лежал, конь казался огромным и прекрасным.

Мой друг и брат. Тот, кто никогда не предаст, никогда не покинет.

Немного позже, когда мне удалось сесть и осмотреться, я понял, что нахожусь на островке, густо заросшем лозняком. Вокруг блестели на солнце заводи, кое-где темнели купы деревьев, а за ними до самого горизонта тянулись пустоши фэнов. Нигде ни намёка на жильё.

Куда же завёл меня этот чёртов проводник? Единственное, что я знал наверняка, — это то, что нахожусь в Англии и жив. А это само по себе стоило того, чтобы возблагодарить Бога.

После приступа малярии силы возвращаются довольно быстро — если, конечно, позаботиться о себе. Пару дней я только этим и занимался: добыл огонь, развёл костёр, обсушился, ловил угрей и бил уток, отъедался и отсыпался на груде сухого тростника, завернувшись в плащ.

Моро также радовался моему возвращению из мира видений — он ходил за мной по пятам и тревожился, когда я покидал островок, чтобы раздобыть пропитание. Я был бесконечно благодарен моему скакуну — он не только отпугнул грабителя, но и сберёг моё имущество: меч, арбалет и содержимое седельных сумок, в том числе и обе фляги. А горячее вино — лучшее лекарство в таких обстоятельствах.

Вскоре я уже был готов тронуться в путь. Но куда направиться? Не сидеть же мне на этом клочке суши до второго пришествия...

И вот, помолившись Богу и посоветовавшись с конём, однажды вечером я двинулся на закат прямо через ближайшую заводь. Я убедился, что она неглубока, а вскоре мы выбрались на довольно сухое место и отыскали гать.

Однако оказалось, что радоваться рано. Через полмили гать скрылась под стоячими водами, и нам пришлось искать тропы, петляя в чаще. Так продолжалось, пока окончательно не стемнело.

До чего же мне не хотелось снова ночевать среди болот, да и звук человеческого голоса я почти забыл. Мы с Моро продирались через какие-то нескончаемые заросли, перебирались через быстрые ручьи до тех пор, пока я не понял, что мы окончательно заплутали и кружим по бездорожью. К тому же сгустился туман и заволок окрестности плотным серым покровом.

И тут я понял свою ошибку. С самого начала мне следовало положиться на чутьё коня и предоставить ему самому выбирать дорогу. Я отпустил поводья, и Моро двинулся вперёд — поначалу неуверенно, останавливаясь и втягивая чуткими ноздрями ночной воздух, а потом всё резвее и резвее.

Неожиданно Моро остановился как вкопанный, вскинул голову и насторожил уши.

— Что там, дружище?

Конь тряхнул головой, звякнув удилами, но остался на месте. Я ничего не видел во мраке. Выступавшие из темноты стволы деревьев были обвиты прядями тумана, где-то вблизи негромко журчала вода. Пахло взбаламученной копытами Моро болотной жижей.

И тут я различил какой-то неясный звук. Я замер, напряжённо прислушиваясь. Звук раздался снова — и мне показалось, что он похож на жалобный детский плач. Так плачут покинутые дети. Откуда тут взяться ребёнку, в этой дикой глуши?

У меня волосы зашевелились на голове, когда я припомнил россказни о нечисти, душах утопленников и злобных кикиморах, принимающих людское обличье. Уж не банши[25] ли это? Можно не бояться разбойников и ловцов короля Генриха, но когда сталкиваешься с нечистью...

Но три тысячи щепок Святого Креста! Разве я не был рыцарем и христианином, разве не сражался в Святой земле и не омывал стопы в водах Иордана!? Мне ли бояться тварей, исчезающих при свете солнца?

Моро по-прежнему держался настороженно. Я потрепал его холку:

— Что, дружище, не нравится тебе это хныканье? Вперёд, мы же с тобой воины!

И всё же я осенил себя крестным знамением.

— Fiat voluntas tua!..[26]

Мы двинулись берегом неширокой протоки, над которой низко склонялись ивы. Надрывный детский плач звучал всё ближе. Нет, это не банши... это похоже... это похоже на самый обычный детский плач.

В другом месте и при других обстоятельствах я бы на него и внимания не обратил.

Неожиданно Моро успокоился, видимо, решив, что опасности нет. Однако я никак не мог обнаружить источник звука и в конце концов спешился и затаился за сросшимися стволами двух огромных ив.

Моро фыркнул, и я обнял его рукой за морду. Совсем рядом по-прежнему отчаянно и горько плакал ребёнок, но в тумане я ничего не мог различить. От этого всё происходящее казалось нереальным.

Внезапно туман расступился, и в зыбком серо-зелёном сиянии молодого месяца передо мной предстала самая удивительная картина, какую только доводилось мне видеть.

По узкому руслу протоки медленно двигалась лодка, а на её носу стояла крохотная светловолосая девчушка, заливаясь слезами. Именно её плач разносился над округой.

Одинокое дитя в ночи, в глухом опасном месте! Но одинокое ли?

Я напряжённо вглядывался в тёмную массу у ног ребёнка, пока не разглядел, что это лежит взрослый человек, притом мужчина. Его неподвижность и неестественная поза показались мне странными. Внезапно я понял, что этот человек мёртв или находится в забытьи. Его голова была неестественно запрокинута.

Как только я выступил из своего укрытия, девочка тут же умолкла, не сводя с меня глаз и продолжая вздрагивать от рыданий. Я вошёл в воду, дотянулся до борта лодки и подвёл её к берегу. Мужчина в лодке не пошевелился. Я тронул его плечо и, когда тело перевалилось на бок, увидел торчавшую из его спины стрелу.

Кто он — охранник, похититель, местный поселянин, ставший жертвой разбоя? По одежде — скорее воин, чем крестьянин или горожанин.

— Возьми меня! — внезапно произнёс детский голос.

Девочка протянула ко мне обе руки, а в её тоне прозвучали повелительные нотки. Я повиновался. Маленький тёплый комочек доверчиво прильнул ко мне, несвязно лепеча. Я прислушался — она пыталась сказать, что ей совсем не понравилось кататься ночью на лодке.

— Трудно не согласиться с тобой, дитя.

Я всё ещё стоял в воде, держа ребёнка одной рукой, а другой не давая лодке уплыть по течению. Опустив ладонь, я осторожно коснулся холодного лица покойника, провёл по нему ладонью и закрыл ему глаза. Затем вышел на берег, усадил девочку на сухой мох и постарался закрепить у корней ивы лодку с мертвецом.

Как только я справился с лодкой, она тут же оказалась рядом и вцепилась в мою руку.

— Ты не оставишь меня? Тут плохо.

— Не оставлю. Ведь ты не эльф, а фэны не место для маленьких девочек, особенно по ночам. Но как ты сюда попала?

Она молчала, переступая с ноги на ногу. Я перевёл взгляд на тело в лодке. По чистой случайности я стал свидетелем какой-то трагедии. По тому, как это дитя выговаривало слова, я понял, что она из саксов, но вовсе не из простых. Её платьице из светлого сукна было украшено прекрасной вышивкой, но это платьице не спасало малышку от холода и сырости.

Я скинул с себя плащ, укутал девочку и, взяв на руки, шагнул к коню. При виде Моро она оживилась:

— Лошадка! Лошадка с пятнышком!

Девочка заёрзала у меня на руках и стала тянуться, пытаясь погладить коня. Слёзы на её глазах мгновенно высохли.

У меня не было никакого опыта обращения с такими крошками. Но с чего-то нужно было начать, и я спросил:

— Расскажешь о себе?

Вместо ответа девочка закусила губу.

Тогда я попробовал иначе:

— Ты кто?

— Милдрэд. Я спала, а меня повезли кататься в лодке...

Вот теперь она заговорила сама. Я недурно знал саксонский, но не всё мог понять в бессвязном детском лепете. Выяснилось, что девочка хочет к папе и маме, но не прочь ещё немного побыть и возле коня, который ей ужасно нравится. Моро попытался её обнюхать, и девочка восторженно хихикнула. А потом вдруг велела отвезти её домой... Кажется, она упомянула о какой-то башне.

Так или иначе, но оставаться на месте не имело смысла. Куда же теперь направиться?

Я усадил девочку в седло, а сам осторожно пошёл рядом, ведя лошадь под уздцы. Самое разумное — двигаться против течения протоки, по которой принесло лодку. Возможно, я окажусь там, откуда похитили этого ребёнка.

Девочка вскоре уснула, припав к холке Моро. Я осторожно придерживал крошку, чтобы она не сползла, умиляясь её доверчивости и простодушию. Блаженное, беззаботное детство! Сколько же мы теряем на дороге жизни, где холодный рассудок и подозрительность учат нас взрослой мудрости...

Ситуация, однако, была вовсе не той, чтобы пускаться в философские рассуждения. Судя по трупу в лодке, необходимо быть готовым ко всему. Поэтому я взвёл тетиву арбалета и зарядил его тяжёлым болтом.

И вскоре Моро подтвердил мои опасения. Он снова раз и другой вскинул голову, втягивая в себя воздух и отфыркиваясь. Спустя десяток шагов и мне почудились в мглистом сумраке какие-то красноватые отсветы.

Под ногами зачавкала жижа, тропа исчезла. А ещё через минуту я убедился, что путь к мерцающему свету лежит прямиком по воде.

Я сел на коня, прижал к себе спящую девочку и, действуя одними поводьями, послал Моро в заводь. Конь сразу же погрузился по брюхо и побрёл, рассекая чёрную гладь. Впереди всё ярче становились отсветы огня, я уже чувствовал запах дыма и различал отдалённый гул голосов.

Моро, отряхиваясь, выбрался на сушу. Но теперь я не спешил. Зарево впереди вызывало у меня всё большую тревогу. Я мог различить по запаху дым очага, рыбацкий костёр или едкую горечь пожара — там, за деревьями, полыхал пожар. Порой, когда пламя вспыхивало особенно ярко, на фоне неба отчётливо вырисовывались силуэты деревьев, а затем всё снова погружалось во тьму.

Я спешился и осторожно уложил спящую девочку там, где было посуше.

— Стереги! — велел я Моро.

Затем надел и застегнул под горлом шлем, проверил перевязь с мечом и взял на изготовку арбалет. Уходя, я оглянулся.

Моро стоял неподвижно — над крохотным комочком, закутанным в мой плащ. Шея коня была изогнута, голова высоко вскинута. В этой позе сквозила тревога, и я также ощутил волнение, ибо уже ясно различал крики, ругательства, чей-то хохот.

Ничто не вынуждало меня идти туда, но уж, видно, на роду написано Гаю де Шамперу самому нарываться на неприятности. Я всегда был беспечен и любил неожиданности. Это всё равно что сыграть в кости с судьбой. И я бы всё равно не угомонился, пока не выяснил, в чём тут дело.

Пелена тумана ненадолго разорвалась, и я увидел, что стою на берегу озера, которое, словно широкий крепостной ров, опоясывает довольно большой остров. Пожар бушевал на дальней от меня стороне острова.

Ступив в воду, я понял, что здесь довольно глубоко и дно озера покрыто толстым слоем ила. Поэтому, приподняв арбалет повыше, я оттолкнулся от дна и поплыл. Плавать с оружием и в полном снаряжении умеет всякий мало-мальски уважающий себя воин, и вскорости я достиг берега.

И тут же натолкнулся на труп. Второй за эту ночь.

Осторожно раздвигая колючие ветви кустарника, я стал пробираться туда, где ревело пламя и раздавались крики.

Снова труп. И ещё один — повисший в развилке болотной берёзы.

Похоже, в фэнах умеют повеселиться в такие глухие ночи. Ну что ж, раз уж я дал себя втянуть в эту историю, посмотрим — не принять ли и мне участие в этом веселье. Я продолжал продвигаться сквозь подлесок, стараясь двигаться как можно тише, а когда под ногой хрустнула ветка, застыл в неподвижности.

Но те, чьи голоса я уже различал, не ждали гостей на своей вечеринке. Кто-то из них залихватски выкрикнул:

— А теперь твоя очередь, Джон. Да не суетись, телепень, тут на всех хватит!

В ответ грянул дружный хохот.

Я осторожно раздвинул ветви.

Пламя уже охватило кровлю довольно большого строения, мелкие язычки огня перебегали по брёвнам стен. В багровом отсвете пожара я увидел около дюжины людей весьма странного вида. Все они были в надвинутых на лица островерхих капюшонах с прорезями для глаз и рта и держались группками по два-три человека. Одна такая парочка находилась неподалёку — их спины загораживали от меня нечто, вызывавшее у них безудержное веселье.

Я немного переместился — и тут же заметил ещё двоих, удерживавших пленника. Тот стоял на коленях с заломленными за спину руками, его полуобнажённое тело покрывали бесчисленные кровоточащие раны, лицо также было в крови и чудовищно распухло от побоев.

И тем не менее я узнал пленника — хотя поначалу и не поверил своим глазам. Этому парню ранее неслыханно везло, почести и награды сыпались на него дождём. Рыцарь ордена Храма, шериф Дэнло, зять короля и, наконец, правитель края — гордый граф Норфолк. Мой давний знакомый Эдгар Армстронг предстал передо мной именно тогда, когда я меньше всего ожидал его увидеть.

Как раз в это время один из стоявших спиною ко мне разбойников подался в сторону, и я увидел, что же так тешило этих мерзавцев.

На земле перед горящим домом насиловали женщину. Подол её платья был накинут ей на голову как мешок и завязан узлом. Длинные белые ноги разведены в стороны, двое разбойников в масках прижимали их к земле, распяв, а третий конвульсивно двигался на ней, насилуя.

Наконец он закряхтел и под одобрительные возгласы зрителей стал подниматься, натягивая штаны.

— Готово дело, — посмеиваясь, проговорил он. — Кто следующий? Может, ты, Хью?

— Увы, у меня никогда не стояло на общую свалку, — сказал один из удерживающих Эдгара. — Зато Найал, смотрю, уже распалился в самый раз. Иди же на неё, приятель. Ату её, ату!

Я задержал дыхание. Не скажу, чтобы ранее мне не доводилось видеть подобного. Но там, где это случалось, шла война. Здесь же, в стране, где царили мир и спокойствие, подобная картина казалась немыслимой. И если ещё мгновение назад я колебался, ввязываться ли мне в потасовку с таким количеством до зубов вооружённых молодчиков, то теперь я просто выбирал, с кого из них начать.

Ещё раз пересчитав людей в масках, я прикинул, какую следует занять позицию, чтобы не оказаться в кольце. На моей стороне внезапность — они не ожидают нападения и чувствуют себя хозяевами положения.

Теперь — Эдгар. Я пристально вгляделся в его лицо, оценивая, сможет ли он присоединиться ко мне, если я его освобожу. Этот парень слыл в Иерусалиме неплохим воином и прошёл выучку в прецепториях храмовников. Если всё сделать быстро, я буду уже не один против дюжины.

Злорадный смех одного из негодяев, стоявшего ко мне спиной, в ярко-оранжевой накидке — звонкий, мальчишеский, почти женский, — окончательно разозлил меня. Но я постарался не поддаться ярости. Осторожно разложил ножи, чтобы были наготове, и поднял к плечу арбалет. С такого расстояния и навылет может пробить — это последнее, о чём я подумал, начиная. Целью избрал одного из удерживавших Эдгара. Сухой щелчок — и его так и откинуло назад. Падая, он почти опрокинул пленника. Но я уже метал ножи — один в наиболее крупного из бандитов, второй в того, кто первый определил, откуда совершено нападение, и ох как удачно развернулся ко мне всем корпусом. Получи же!

Всё это произошло быстро: те двое, которые стояли ко мне спиной, не успели понять, что происходит, а я уже был рядом с ними с занесённым мечом в руке. Мальчишку в яркой накидке я попросту отшвырнул в сторону пинком, а второму одним взмахом перерезал горло до шейных позвонков. Затем, прикрываясь им как щитом, я метнул третий нож в приближающуюся фигуру в капюшоне и толкнул обмякшее тело кому-то под ноги.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

В следующий миг я ринулся туда, где поднимались с земли те, что держали женщину. На Эдгара я даже не взглянул — сам справится. Я же рубанул одного из поднимавшихся, ударом ноги отбросил второго и, развернувшись, снёс голову насильнику, не успевшему даже прикрыть срам.

Всё, я успел развернуться, закрыв её собой. Ожидал новой атаки, но эти олухи ещё и не опомнились, так что мне вновь пришлось идти на них первому. Краем глаза я успел заметить, как Эдгар каким-то незнакомым приёмом перебросил через себя того, кто заламывал ему руку, но, как видно, сразу не успел добить, и они сцепились. Больше я не смотрел, отбивал чьи-то удары. Не воины, это я понял, но и не совсем неумехи. Плохо, что их много. Я отбился от одного, тут же лягнул другого, нападавшего сбоку. Неудачно — тот повалился на пытавшуюся подняться женщину. Чёрт возьми! Но я уже отбивался от нового выпада, пырнул снизу и не промахнулся. Рука ощутила привычное сопротивление вражеской плоти, а душа — знакомый кураж боя, почти веселье. Теперь женщина оказалась позади меня, а я застыл в ожидании новой атаки. Но эти олухи ещё не опомнились, и мне снова пришлось самому атаковать их.

— Босэан! — клич крестоносцев привычно сорвался с моих уст, и кинувшийся было на меня разбойник вдруг заголосил и метнулся прочь.

Ну не гнаться же за ним, в конце концов? Я отступил назад и носком сапога сбросил с тела женщины упавшего негодяя. Рванул его за шиворот к себе, но рядом уже слышались шаги, и мне ничего не оставалось, как ещё одним пинком отправить эту тварь в проём пылающего дома.

Я стремительно обернулся — и мой меч принял на себя удары трёх клинков одновременно. Эти парни и в самом деле не воины — полагаются на силу, а не на умение. Я сделал несколько ложных выпадов, уклонился и снова почувствовал, как мой меч задел живую плоть, но тут же перехватил чью-то руку и налобником шлема с силой ударил в оскаленную личину, а когда противник обмяк, оттолкнул его от себя.

И наконец-то один из нападавших оказался стоящим противником. А я-то уж было решил, что эти «чёрные капюшоны» горазды воевать только толпой. Этот парень с ходу нанёс такой удар, что мою правую руку спас только наруч из бычьей кожи, усеянный бляхами. Боль, однако, прострелила все мышцы до плеча, и я чертыхнулся, перебросил меч в левую — для меня почти несущественно, какой рукой рубить, — и коротким хлёстким движением вогнал остриё клинка прямо в дыру капюшона, изображавшую рот, повернул и рванул к себе.

Я и глядеть не стал, как он оседает, потому что тот мерзавец, которого я отправил в огонь, как раз с воплями вывалился оттуда, и пришлось насадить его на острие, как жука на булавку.

Ну, кто там ещё?

Но меня больше не трогали. Зато Эдгар, позаимствовав чей-то меч, дрался с нечеловеческой яростью — полуголый и окровавленный, словно только что из преисподней.

— Босэан!!!

Ну это уже я его раззадорил.

Неожиданно с фланга с мечом наперевес к нему с визгом кинулся тот самый мальчишка в оранжевой накидке. Эдгар едва успел отразить удар противника и поднырнуть под меч мальчишки. Но при этом он нанёс «оранжевому» такой удар головой, что тот выпустил меч и кубарем покатился по склону.

Я решил, что с ним покончено, но нет — «оранжевый» начал подниматься. Я шагнул было к нему, но поскользнулся на влажной от крови траве, и, пока ловил равновесие, «оранжевого» уже тащил к берегу один из «чёрных капюшонов». Внизу он швырнул мальчишку в лодку и с разбегу оттолкнул её от берега.

В этот миг в пылающем доме рухнули стропила. Сноп искр взвился на добрую сотню футов в небеса, озарив всё вокруг. Когда я снова взглянул на лодку, она быстро удалялась в темноту. «Оранжевый» понуро сидел, а второй работал шестом как заправский перевозчик.

Но знаете, что меня поразило в тот миг? Из-под капюшона «оранжевого» свисали длинные тёмные косы!

Но будь он хоть трижды женщиной, не пускаться же мне за ними вплавь. Вместо этого я бросился туда, где оставил свой арбалет.

Проклятье! Пока я успею взвести пружину, они уплывут. Зато рядом валяется труп, в спине которого торчит знакомая рукоять. Я вырвал свой нож, поспешил к берегу и в самый последний миг успел метнуть клинок.

Зашуршал рассекаемый воздух, и тот, что орудовал шестом, с воплем рухнул.

Куда же это я угодил, ведь расстояние настолько велико, что нож был совсем на излёте?

Так и есть — этот парень орал, хватаясь за задницу. Ну что ж, теперь ему придётся надолго забыть о верховой езде.

Я оглянулся как раз тогда, когда Эдгар добил своего. Хрястнуло. Я узнал этот звук разрубаемых костей. Может, Эдгар и погорячился, ведь этого надо было взять живым, чтобы допросить. Но и у него, и у меня сработала приобретённая за годы стычек с сарацинами привычка разить только насмерть. Да и не в себе Эдгар был, иное его волновало. Спотыкаясь, опираясь на меч, как на трость, он поспешил туда, где в отсветах горевшего дома сгорбившись стояла его женщина. Диво, что она вообще смогла подняться, ведь не всякая и устоит после того, как так распяли. Иной раз и сухожилия рвутся, кости вывихиваются. Эта же поднялась. И ещё я заметил, как она отшатнулась от подскочившего к ней Эдгара.

— Только не трогай меня. Иначе я умру.

Я отвёл глаза. Даже на трупы, валявшиеся там и сям, было легче смотреть, чем на этих двоих. Бродя среди поверженных «чёрных капюшонов», я убедился, что вряд ли кому из них понадобится священник, а заодно подобрал свои метательные ножи и арбалетный болт. Увы, после всех моих мытарств этот болт оставался у меня последним, и пока не приходилось надеяться на встречу с мастером-оружейником.

Странные вещи приходили мне в голову. Не взять ли одну из оставшихся плоскодонок и не начать ли преследовать беглецов? Женщина и раненый вряд ли успели уплыть далеко... Однако я отбросил эту мысль. Эдгар и та, что была с ним, совершенно обессилены. И не следует забывать о девчушке, которую я оставил с Моро.

Только теперь я и сам начал чувствовать усталость. Разом заныли все мышцы, рука под наручем налилась болью. Так оно обычно и бывает после горячки боя. До меня донеслись слова Эдгара — он обращался к своей женщине, а та вполголоса отвечала. Я всё ещё не мог заставить себя приблизиться к ним.

Наконец Эдгар оставил женщину.

— Кто бы вы ни были, сэр, — проговорил он, подойдя вплотную, — но до конца своих дней я буду молить за вас Господа и Его Пречистую Матерь!

Теперь я мог разглядеть его получше, и то, что предстало моим глазам, мне сильно не понравилось. Если в ближайшие час-два не доставить графа к лекарю, он попросту истечёт кровью.

— Нужно как можно быстрее убираться отсюда, — сказал я. — Вам необходима помощь. Как ваша дама, она в состоянии ехать?

Женщина услышала.

— Я... я смогу. Но...

Она умолкла, уставившись во мрак. И, кажется, я знал причину её колебаний.

— Вам обоим следует сесть в лодку, и я доставлю вас туда, куда вы укажете. Но я хотел бы выяснить кое-что ещё: маленькая девочка и рыцарь, который вёз её в лодке, пока не умер от раны в спине...

— Милдрэд жива? Где она? — в один голос вскричали оба.

— Всё в порядке. Её охраняет друг. Мне нужно несколько минут — и оба будут здесь.

Взяв одну из плоскодонок, я направился через озеро туда, где оставил Моро. На мой оклик конь ответил приглушённым ржанием. Девочка даже не проснулась, когда я укладывал её на носу лодки. Я оттолкнулся от берега, и Моро, отфыркиваясь и мотая головой, последовал за мной вплавь.

Так, спящим, я и передал дитя матери. А когда помогал женщине с ребёнком сесть в челнок, почувствовал, что её бьёт крупная дрожь. Впрочем, и Эдгар был совсем плох.

На берегу я велел Эдгару сесть в седло и, двигаясь берегом, указывать дорогу, а сам повёл лодку протокой. Как ни странно, Моро шёл под графом ровно и спокойно — видно, поняв, что седок знаком с арабскими лошадьми и не станет пользоваться хлыстом или шпорами.

Уже светало, когда показалась деревянная церковь с покосившейся колоколенкой на берегу заводи. Я причалил и вытащил лодку на берег, и тут же из дверей показался всклокоченный спросонок местный священник. Однако, приблизившись и разглядев, кого Бог принёс в такую рань, этот саксонский поп выругался так, что любой записной богохульник проглотил бы язык от зависти.

Не тратя времени на расспросы, он подхватил ребёнка и отвёл женщину в своё жилище, но вскоре вернулся, неся какие-то склянки, корпию, чистое полотно, и кивком велел нам следовать за ним в церковь. Усадив Эдгара на скамье у стены, он спросил — сумею ли я перевязать графа, и, когда я сказал, что опыт у меня имеется, снова ушёл, сославшись на то, что теперь должен оказать помощь леди Гите.

Так я узнал имя возлюбленной Эдгара. Имя его супруги мне было известно и прежде. Весть о женитьбе рыцаря Армстронга на дочери короля Бэртраде Нормандской дошла до самых дальних уголков Европы. Но, видно, самому графу пришлась по сердцу другая.

При свете масляной плошки я промыл многочисленные рубленые раны и ссадины на теле Эдгара и принялся шарить по углам в поисках паучьих тенёт. Те, кому приходилось сражаться на Востоке, знают — нет лучшего средства, чтобы рана не загноилась. И хотя многие раны сильно кровоточили, среди них не оказалось ни одной проникающей, которая могла бы оказаться роковой.

Тем временем раненого начало лихорадить. Его глаза помутились, на щеках выступили красные пятна.

— Вы крестоносец, сэр? — наконец обратился он ко мне. — Я слышал клич... И ещё мне кажется, что в прошлом мы встречались.

Я устало опустился на пол, снял шлем и отбросил капюшон. Волосы упали мне на глаза, и я нетерпеливо убрал их тыльной стороной ладони. А затем, не отвечая на вопрос графа, принялся расшнуровывать наруч.

При виде того, как потемнела и распухла рука у запястья, я присвистнул. Однако рука двигалась, и похоже, что я отделался сильным ушибом, кость цела.

Эдгар безмолвно наблюдал за мной, и я подумал — теперь уже не важно, узнает ли он меня. Если узнает, постарается поскорее выслать из графства. Долг и положение обязывают его к этому. Лучшее, что он сможет сделать, — не извещать гончих Генриха о моей особе.

Неожиданно граф склонился ко мне:

— Вы Ги д’Орнейль?

Я опустил веки.

— Под этим именем меня знали в Иерусалимском королевстве. Но во владениях короля Генриха я известен под другим.

Наши взгляды встретились. Пряди мокрых волос закрыли глаза Эдгара. И я ничего не мог в них прочесть. Внезапно он едва заметно улыбнулся и опустил руку на моё плечо:

— Храни тебя Господь, родич.

Ну, что он не поспешит меня выдавать, я уже мог надеяться.

Я спросил, что стало с моей сестрой, и Эдгар пробормотал, словно сквозь сон, что Риган — имя сестры он произносил на местный лад, — давным-давно уехала в Шропшир и стала монахиней. Это меня нисколько не удивило — Ригина и в молодые годы частенько поговаривала о том, что намерена удалиться от мирской суеты.

Но подробности я не стал выспрашивать — Эдгару было не до того. Вместо этого я сам поведал графу, как среди ночи обнаружил в фэнах лодку с плачущей малышкой и убедился, что её спутник мёртв.

Эдгар опустил голову и пробормотал, что велит разыскать тело этого рыцаря — его звали Ральф де Брийар — и похоронить по-христиански.

После этого повисло тягостное молчание. Граф словно пытался отгородиться от всего, что его окружало, чтобы остаться наедине со своей болью. Стоило ли тревожить его сейчас, да и какое мне дело до того, что ему и его возлюбленной довелось пережить?

Я не чувствовал себя вправе вмешиваться и в то же время помнил, что этот человек поддержал меня в ту пору, когда я находился, как мне казалось, на дне бездны. Только после этого я нашёл в себе силы начать жить заново. Судьба распорядилась так, что теперь — мой черёд.

Эдгар отвернулся к потемневшей стене, и до меня донеслось сдавленное рыдание.

— Сэр, — начал я, — думаю, сейчас самое время кое-что обсудить. Я говорю об этих людях в масках. У вас есть предположения, кто мог скрываться под личинами и чью волю они выполняли? Судя по виду — это наёмники, а значит, нападение было вовсе не случайным.

Я не должен дать ему погрузиться в отчаяние. Всё, что угодно, только не это.

После мучительной паузы Эдгар наконец заговорил. Действительно, в Норфолке несколько месяцев назад объявились злодеи, отличающиеся особой жестокостью. Их пытались схватить, готовили им западни, но — безрезультатно. А сегодня у него возникли кое-какие подозрения, впрочем ничем не подтверждённые. Эти мерзавцы называли одного из своих Хью, то есть Хьюго. А у графа имелся давний недруг, который носил это же имя, — некий Гуго Бигод.

— Не продолжайте, граф, мне известна эта история. Гуго Бигод был объявлен вами в Норфолке вне закона. Но его отец, стюард двора Генриха Боклерка, ухитрился вымолить прощение сыну. Если не ошибаюсь, в Саффолкшире у этой семьи обширные земельные владения.

— Верно. Но хлопотал за Бигода не столько его отец, сколько моя супруга. И теперь Бигод свободно живёт в соседнем графстве, хотя не смеет пересекать границу, ибо в подвластных мне землях всё ещё числится преступником. Этот человек злопамятен и мстителен, но вместе с тем не лишён здравого смысла, и я не думал, что он способен решиться... на столь безрассудные действия.

В его голосе больше не было слёз, теперь в нём звучал металл. И это было неплохо — гнев возвращает силы для борьбы. Но и замутняет разум. Поэтому я осторожно спросил, что намеревается предпринять Эдгар, если его подозрения оправдаются. Ведь Гуго Бигод — английский барон, и это нельзя сбрасывать со счетов. Но и открытый суд устроить невозможно, ибо тогда откроется всё, что произошло на острове.

— Этого не будет, — твёрдо проговорил граф, и его лицо напряглось. — Я не стану доводить дело до суда. Но если окажется, что и впрямь Бигод причастен к случившемуся, тогда... Застенки ордена Храма надёжно умеют хранить свои тайны.

Вот так новость! Оказывается, граф Норфолкский не так и прост, если умудряется служить английскому королю, не порывая с храмовниками.

Поколебавшись, я всё-таки сообщил графу, что один из «чёрных капюшонов» был женщиной. Я заподозрил это с первой минуты, а потом окончательно убедился, когда она пустилась в бегство на челноке.

Я отвернулся, чтобы поправить фитиль в плошке, когда же снова взглянул на Эдгара, меня поразило выражение свирепой ненависти на его лице.

— Если это так, — задыхаясь, вымолвил он, — если это действительно она... Проклятое исчадие преисподней!

Насколько я успел разобраться в происходящем, в этой истории и в самом деле не обошлось без Бэртрады. Дочерей Генриха Боклерка среди остального женского племени выделяла особая закваска, в которой не последнюю роль играла несокрушимая воля. Всё зависело от того, на что эта воля была направлена. Примером могла служить моя возлюбленная Матильда, не дрогнувшая даже тогда, когда раскрылась вся история её отношений со мной. Но Бэртраду, её сводную сестру, я совсем не знал. Мне, однако, было известно о длительных неладах в семье графа Норфолка и то, что Эдгар получил титул благодаря страстной любви к нему принцессы Бэртрады. Могла ли такая женщина смириться с тем, что её избранник изменил ей?

Но одно дело протестовать и отстаивать свою честь, и совсем другое — решиться на то, что произошло сегодняшней ночью... Неужели сестра моей возлюбленной способна на кровавое преступление?

Никогда ранее в моём присутствии Тильда не упоминала о своей рождённой вне брака сестре. Было ли это связано с обычным пренебрежением законных детей к бастардам? Или Бэртрада и в самом деле ничего не значила в глазах императрицы? В одном я был уверен: моя возлюбленная не испытывала родственных чувств к супруге Эдгара.

— Где сейчас находится графиня Норфолкская? — спросил я напрямик.

Мне почудилось, что глаза Эдгара зловеще блеснули.

— С самого Рождества она гостит в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс. Большой город, постоянно новые лица. К тому же графиня дружна с настоятелем, преподобным Ансельмом. Чего не скажешь обо мне.

— Ваша супруга, милорд, как я замечаю, по-особому жалует людей, которые вам не по душе.

— Аминь, — усмехнулся Эдгар. — Так повелось с самого начала. Весь этот брак был страшной ошибкой, и мы оба давно поняли это. Но таинство свершилось, и мне ничего не оставалось, как попытаться ужиться с супругой. Я закрывал глаза на её открытое неповиновение, на попытки разжечь против меня смуту, на предательство моих интересов. По вине Бэртрады погиб мой сын Адам — и я переступил через это. Но если она приложила руку к тому, что случилось сегодня...

Я вновь обратился к нему:

— Если вы убедитесь в причастности леди Бэртрады, прежде всего следует сохранять хладнокровие. Ведь графиня — дочь короля, а что такое ненависть Генриха Боклерка, я испытал на себе. Вам не удастся расправиться с графиней, как с проходимцем Бигодом, ибо гнев короля обрушится не только на вас, но и на вашу возлюбленную и ваше дитя. Муж может поступить с провинившейся женой так, как сочтёт нужным: изгнать, избить, заточить, навсегда пренебречь ею. Но у него нет права казнить её. А ведь именно это сейчас у вас на уме, не так ли?

— Да, — утомлённо проговорил Эдгар. — Если подтвердится, что она причастна.

Ему ли было не знать, что если графская корона на континенте предоставляет её обладателю неограниченные права в отношении подданных, в Англии любой лорд — прежде всего сам подданный короля. И Эдгара ничто не спасёт, если он решится выйти за пределы своей власти.

Не пускаясь в пояснения, я спросил — сможет ли он смириться и оставить всё в таком положении, как сейчас. То есть продолжать жить, полностью игнорируя супругу.

Эдгар покачал головой:

— Это выше моих сил. Тогда я окончательно потеряю Гиту.

Действительно — сколько бы мы тут ни рассуждали, оставалась женщина, которая пострадала больше всех. И ей невозможно объяснить, что нужно и дальше терпеть и смиряться.

Едва сдерживая стон, Эдгар проговорил:

— Сам дьявол ликовал, когда нас венчали с Бэртрадой. Все мы в тот день угодили в западню — и я, и Бэртрада, и Гита. И да поможет мне Всевышний — я не знаю, как жить дальше.

— Сэр, мельницы Господни мелют медленно, но верно. Но я хотел бы спросить: не думали ли вы попробовать расторгнуть ваш брак с Бэртрадой?

Эдгар взглянул на меня с удивлением. Похоже, эта мысль не приходила ему в голову. И это понятно. Развод был делом немыслимо трудным, требующим огромных усилий, неистощимого терпения и больших денег. Желающим получить развод приходилось многократно обращаться к Святому Престолу, жертвовать, раздавать направо и налево взятки влиятельным духовным особам, унижаться и собирать доказательства. А в случае Эдгара это вдобавок было чревато королевской немилостью и возможной утратой титула. Не говоря уже о том, что факт развода считался позором для всего рода, к которому принадлежал разведённый.

Я осторожно выкладывал всё это Эдгару, опасаясь вызвать его гнев. Но он выглядел только взволнованным.

— Мне приходилось слышать, что даже венценосным особам не всегда удаётся добиться желаемого в таких делах.

— Это так. Но дела о разводе коронованных особ зачастую затрагивают вопросы политики и границ между государствами. Простым же смертным куда легче добиться расторжения брака. Деньги здесь играют не последнюю роль, и не забывайте, что влияние ордена Храма в Риме весьма велико.

Похоже, мне удалось вселить в Эдгара крупицу надежды. Когда человек пребывает в таком отчаянье, это самый подходящий момент, чтобы дать ему надежду. И видит Бог, я делал это бескорыстно. За моей душой немало грехов, но то, что я сейчас хотел помочь Эдгару, было искренним. Ибо привык платить свои долги, и никто ещё не называл меня неблагодарным.

Но перед тем как проститься с графом, мне надлежало сделать ещё кое-что.

— Милорд, не позволите ли вы мне побеседовать с вашей дамой? Я понимаю её состояние, но мне представляется, что если всё, о чём мы с вами только что говорили, сообщит ей лицо стороннее и непричастное, она скорее поймёт и примет наши доводы.

Я умолчал о том, что Эдгар сейчас для этой женщины, как бы она к нему ни относилась, — виновник беды, обрушившейся на неё. Но его главная вина заключалась в том, что он не сделал ни единого по-настоящему твёрдого шага к тому, чтобы уладить отношения со своими женщинами. И жестоко казнил себя за это.

— Да благословят тебя Господь и Пресвятая Дева, родич.

Дважды он назвал меня так. Для изгоя подобное обращение дорогого стоит.

Местный священник не сразу пропустил меня к леди Гите, твердил, что она нуждается в покое. Похоже, этот поп искренне переживал за женщину и не допустил бы меня к ней, какими бы благими ни были мои намерения. Но уже рассвело, из тумана стали появляться первые силуэты прихожан его церкви, и священник отвлёкся, отошёл к ним, говоря, что сегодня службы не будет. Кого-то из пришедших отправил в замок Эдгара за помощью, сам остался, чтобы отогнать самых любопытных. По сути, ему стало не до меня, и я проскользнул без его благословляющего напутствия.

А войдя, в первый миг позабыл все слова. Замер, встретившись с её оцепеневшим, жутким взглядом. Она как-то неловко сидела на лежанке священника подле спавшей девочки. Дитя выглядело спокойным, как ангел, что резко контрастировало с запечатлённым на лице её матери выражением безысходной муки. Она даже не сразу отреагировала на моё появление. Страшные воспоминания, казалось, отнимают у неё последние силы. Ей бы уснуть... Я понимал, что ей понадобится усилие, чтобы расслабиться.

Чтобы привлечь её внимание, я негромко кашлянул.

— Я решился потревожить вас, миледи, только потому, что вскоре уезжаю. Более я не буду для вас живым напоминанием о случившемся. Но я хотел бы, чтобы вы выслушали меня...

Далее я вкратце поведал то, о чём мы беседовали с графом. К моему удивлению, женщина вполне равнодушно отнеслась к моим словам о возможной причастности графини к событиям. И казалось, не слышала меня даже тогда, когда я заговорил о возможности развода Эдгара с женой и о том, что ради разрыва с Бэртрадой Эдгар готов лишиться титула и впасть в опалу.

— Но вы и только вы можете поддержать его в этом, — продолжал я. Что-то подсказывало мне, что леди Гита не вполне безучастна к моим речам. — Вы не должны оставлять Эдгара. Ради вас он готов на всё. А иначе... Сейчас он не остановится даже перед тем, чтобы убить Бэртраду.

И тут по лицу женщины скользнула тень. Она поглядела на меня огромными пустыми глазами. Взгляд её светлых глаз казался особенно тяжёлым на потемневшем осунувшемся лице. Возможно, леди Гита и красавица, но об этом трудно было судить сейчас. В её лице проступало нечто жуткое. Жуткой казалась и неожиданная улыбка, больше похожая на судорогу.

— Возможно, я плохая христианка, но я хочу, чтобы виновные понесли наказание. Так и передайте графу, — проговорила она.

Я понимал её. Но и перевёл дыхание. Главное, что он ещё чего-то желает. Пусть и желаемое — месть.

— И вас не пугает то, чем это обернётся для вашей девочки?

Женщина коротко вздохнула, на миг прикрыв лицо ладонью, а затем взглянула на меня. Только страх за своё дитя мог вывести её из этого состояния. Но этим не следовало злоупотреблять. Уловив момент, когда мертвенное выражение исчезло с лица леди Гиты, я заговорил, взывая к её разуму:

— Никому не ведомо о том, что произошло ночью в фэнах. Те, кто глумился над вами, уже понесли наказание. А те, кто выжил, будут молчать. И если вы найдёте в себе силы, чтобы в дальнейшем вести себя как ни в чём не бывало — они проиграли. Они поймут, что вы оказались сильнее и им ничего не удалось добиться.

Это были только слова. Но чтобы следовать им, нужны неженские сила и мужество. Поэтому я продолжал:

— Нет греха в том, чтобы оступиться и угодить в грязь. Грех — оставаться в грязи. Увы, удары преследуют нас всю жизнь, но роковым становится только последний. От остальных мы, пошатываясь, оправляемся и живём дальше.

Женщина вдруг испустила сдавленный стон.

— Что вы знаете об ударах судьбы?! Что знаете о бесчестии?

— Кому и знать, если не мне.

И тут я назвал своё имя.

Когда человек в беде, ему становится легче, когда рядом оказывается такой же, как он, несчастный и гонимый. Эта женщина знала обо мне, и моё имя, заклеймённое позором, сказало ей всё. Она глубоко вздохнула, её глаза расширились.

— Вы... Вы — враг короля!

Я заставил себя улыбнуться:

— К вашим услугам, миледи.

Она протянула руку, и я ощутил лёгкое пожатие.

— Сэр... Я восхищаюсь вами.

Ну уж это слишком! Я был опорочен, изгнан, моё имя было покрыто позором, и все, кто узнавал меня, шарахались, как от прокажённого. Словно моё бесчестье могло запятнать и их. И вот эта униженная, измученная, растерзанная женщина пытается приободрить меня.

У меня перехватило дыхание. Я только понял, что эта женщина стоит того, чтобы ради неё рисковать графской короной. А может, я стал излишне сентиментальным?

— Запомните главное, миледи. Вам надо заставить себя забыть то, что случилось. Думаю, у вас это получится. Само ваше желание отомстить даст вам силы. И вы должны помнить, что вы сами остались живой, жив и Эдгар, и ваше дитя не пострадало. Вы все вместе, а это и есть самое важное.

Её губы наконец дрогнули, черты лица смягчились, и, слава Богу, глаза наполнились слезами. Теперь пусть выплачется. Слёзы для женщины — великое облегчение.

Я вышел. У церкви всё ещё толпились какие-то люди, доносился сердитый голос священника, требовавший, чтобы они расходились по домам.

Первым делом я направился к коновязи. Моро положил мне голову на плечо и шумно вздохнул. Я ласково потрепал его по холке:

— Что, брат, беспокойная вышла ночка? Ну, ничего, скоро снова в дорогу. Нам с тобой не привыкать.

Я пока ещё не представлял, куда направлюсь. Ригины нет в Норфолке, а в этих краях мне больше не у кого искать пристанища.

Граф появился из церкви только тогда, когда из Гронвуда прибыли его люди. Их было множество — конные ратники, погонщики мулов, запряжённых в крытые носилки, несколько женщин-прислужниц. Эдгар велел им ждать, а сам направился к дому священника, но не решился войти — стоял, ожидая, пока прислужницы помогут леди Гите собраться и привести себя в порядок.

Но вот появилась служанка с девочкой на руках. Малышка уже проснулась, вертела головкой и забавно позёвывала. Однако, завидев Моро, просияла улыбкой:

— Лошадка с пятнышком!

И стала вырываться, требуя, чтобы её пустили к коню. Выходит, не я один безраздельно отдал сердце своему вороному. И я невольно улыбнулся, наблюдая, как эта кроха безбоязненно тянется к Моро.

В этот миг на пороге дома священника появилась леди Гита. Эдгар рванулся было к ней, но замер, не решаясь ступить дальше ни шагу. Женщина куталась в тёмное покрывало и передвигалась неловко, слегка припадая на одну ногу. Но голова её была гордо поднята.

Приблизившись к Эдгару, она припала к его груди. В этом движении было всё — и прощение, и нежность. Даже у меня навернулись на глаза слёзы, и пришлось отвернуться.

Внезапно я услышал его голос, окликающий меня:

— Сэр Гай!

Они оба — Эдгар и Гита — смотрели на меня. Наконец Эдгар проговорил:

— Сэр рыцарь, от всего сердца я прошу вас быть моим...

Они переглянулись.

— ...Нашим гостем. Мы просим вас принять наше приглашение в замок Гронвуд Кастл.

Никто лучше меня не знал, чем это им грозит. Не произнеся ни слова, я отрицательно покачал головой.

— Ради всего святого, — настаивал Эдгар. — Этим мы отдадим вам лишь малую часть нашего долга.

Они вновь переглянулись, как дети. И я не выдержал. Мои глаза заволокло слезами. Можете сколько угодно зубоскалить над моей слабостью, но мне понадобилось не меньше минуты, чтобы совладать с собой.

Кто-то принял у меня Моро. Рядом, на руках у одной из женщин, беспечно лепетала маленькая Милдрэд. Подали приготовленный для леди Гиты паланкин. Я видел, как она, прихрамывая, направилась к нему. Но тут её силы иссякли, — и она в беспамятстве осела на руки Эдгара.

На графа страшно было смотреть — такая мука отразилась на его лице. Я же кинулся к хлопотавшим около бесчувственной женщины людям, стал объяснять, чтобы оставили её пока в покое. Я понимал, что случилось. Такой обморок, вызванный сильным потрясением, чаще всего переходит в сон. А сон ей сейчас необходим. Он смягчит шок.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 5

АНСЕЛЬ

Март 1135 года


Я никогда не видел Бэртраду в подобном состоянии — плачущей, цепляющейся за полы моей одежды, умоляющей. Её взгляд выражал такой страх, что казался безумным.

— Преподобный отче... Святой отец!.. Защитите меня!..

Видит Бог, я и сам был напуган, когда графиня вместе с Гуго на исходе ночи неожиданно явилась в мою загородную резиденцию. Вдвоём — а ведь выехали они отсюда целым отрядом.

Но я не стал спрашивать, куда девались остальные, — и без того было ясно, что хороших новостей ждать не приходится. Я видел, что творится с графиней, видел Гуго, которому пришлось ехать, лёжа поперёк крупа собственной лошади, в седле которой сидела Бэртрада. Когда же он сполз на землю и встал на ноги, я заметил, что его штаны пропитались кровью, а в сапоге хлюпает.

— Замолчи, Бэртрада! — прикрикнул он на голосящую графиню.

Гуго был взбешён и явно нуждался в помощи лекаря.

Я велел верному человеку проводить обоих в отдалённый флигель. Меня и самого трясло, но я не подал виду и приказал без промедления позвать монастырского лекаря брата Колумбануса. Сей монах не из болтливых, а поскольку он сакс, то плохо понимает нормандскую речь. Мне же не терпелось узнать, что всё-таки произошло, хотя уже и было ясно — задуманное нами не удалось.

Во флигеле Бэртрада, забившись в угол, продолжала рыдать. Гуго, оголив поджарый зад, лежал на скамье, а брат Колумбанус обрабатывал рану — не столь и опасную, но, видимо, доставлявшую рыцарю немалое беспокойство. Однако он довольно подробно поведал мне обо всём, что произошло в охотничьем домике графа.

Слушая его, я мрачнел всё больше и больше. Казалось бы, мы продумали всё до мелочей, но увы — человек волен предполагать, а располагает Всевышний. Ибо как иначе объяснить то, что именно в эту ночь среди безлюдных фэнов неожиданно объявился рыцарь-крестоносец. По словам Гуго, он налетел на его людей, как истребляющий смерч, бился со сверхчеловеческой ловкостью, сумел освободить Эдгара, а затем они вдвоём с графом устроили настоящую кровавую баню перед подожжённым любовным гнёздышком.

О том, что спаситель Эдгара принадлежал к крестоносцам, Гуго определил по боевому кличу «Босэан!». Однако в том, что он поведал, было и кое-что утешительное. Из всех, кто прибыл на озёрный остров, спастись удалось только Гуго и леди Бэртраде, остальные же погибли на месте, и теперь графу не у кого выведать, кто организовал ночной набег. В том, что ни один раненный в бою не уцелел, Гуго был совершенно уверен — крестоносцы никогда не оставляют поверженного врага в живых. Их долголетняя выучка требует разить насмерть и наносить удары в такие места, чтобы противник умер как можно быстрее.

Я вздохнул с облегчением и уже много спокойнее принялся расспрашивать Гуго, как развивались события до появления загадочного незнакомца. Тут-то и выяснилось, что они с первых шагов допустили фатальную ошибку — не расправились с графом немедленно. Но леди Бэртраде пожелалось, чтобы Эдгар своим глазами увидел, как поступят с его девкой. Это были их счёты, к тому же, по уговору с Ральфом, Гиту Вейк должны были вернуть тому «такой, какой она и была». Забавная шутка графини, которая имела в виду то, что Гита не кто иная, как шлюха, которую используют все кому не лень.

Упоминание о Ральфе меня встревожило. С самого начала меня донимали сомнения по поводу этого молодчика, а тут выяснилось, что именно он предупредил Гиту и Эдгара. Теперь всё упирается в то, что он успел поведать графу до того, как на острове появились люди Гуго Бигода.

— Ральф также убит?

Гуго охнул и вцепился зубами запястье — брат Колумбанус как раз взялся стягивать нитью края глубокой колотой раны на его ягодице. Однако уже в следующий миг ухмыльнулся, и его зубы по-волчьи сверкнули из-под светлых усов.

— Мне, видать, на роду было написано своей рукой лишить этого трубадура жизни. Заметил я его в дверях домика, когда мы ещё подплывали к острову, но вряд ли он успел рассказать многое. Старина Ральф хоть и не блистал умом, но должен был сообразить, что болтать не в его интересах. Он ведь сам увяз в этом деле по уши. И к тому же всё ещё рассчитывал заполучить свою саксонскую девку. Зачем ему чернить себя в её глазах?..

Он опять охнул и поморщился. А мне пришло в голову, что Гуго Бигод — парень не промах. Когда человек в таком состоянии способен трезво рассуждать — на него можно положиться.

— А чуть позже, — продолжал Гуго, — когда Ральф уже увозил в челноке Милдрэд...

— Дочь Гиты Вейк также была там?!

Он словно не услышал моего вопроса.

— ...Когда уже они плыли в челноке, то лучшей мишени было не найти. А я лучник не из последних. Клянусь бородой Христовой, я собственными глазами видел, как светлое оперение моей стрелы торчало из-под лопатки Ральфа де Брийара. Он не упал, но плоскодонка пошла зигзагами, и вряд ли Ральф сумел после этого сделать больше двух-трёх гребков, а сейчас наверняка уже отчитывается перед святым Петром за свои прегрешения. Для пущей верности следовало бы его добить, но тут эта белобрысая саксонка, точно фурия, вылетела с мечом из кустов. Бедняге Освульфу, что стоял подле меня, досталось так, что он только захрипел, но меч застрял в кости, и она не сумела его сразу освободить. Пришлось угомонить её кулаком в висок... И с какой это стати она осталась на острове, а не удрала с Ральфом? Вот уж чисто саксонское тупоумие!

Только что Гуго упомянул некое саксонское имя — Освульф. Значит, в свой отряд он набрал самых различных людей. Я спросил, не сумеют ли впоследствии по телам убитых в стычке определить, что это люди из окружения Гуго Бигода, но этот парень предусмотрел буквально всё. Он ответил, что встречался со своими наёмниками тайно, а поскольку людей вокруг него всегда вертелось множество, не имеет значения, даже если их видели вместе.

Лекарь наконец закончил свою возню и удалился. Я ходил от стены к стене, перебирая чётки, чтобы сосредоточиться.

— Значит, ты говоришь, что тебя и леди Бэртраду не преследовали?

— Верно, преподобный отец.

Гуго поднялся со скамьи, застёгивая пряжку ремня. Сейчас он выглядел почти спокойным, только пальцы рук слегка подрагивали.

— И лиц наших также никто не видел. Если бы не одно... Этот крестоносец — дьявол его раздери! — очень заинтересовался леди Бэртрадой. Когда мы уже отчалили, он всё ещё стоял на берегу, глядя нам вслед. И пусть бы глазел сколько угодно, но у леди как раз в этот момент из-под капюшона упали косы.

Мы оба одновременно взглянули на графиню.

Она уже почти угомонилась и только вздрагивала, давясь судорожными рыданиями. У леди Бэртрады были приметные косы — длинные, тёмные, с редким красноватым отливом, длиною едва ли не до колен. Но ещё когда мы продумывали план убийства графа Норфолкского, было решено объявить, что миледи больна и не покидает покоев. Монахи в обители и по сей день возносят молитвы за выздоровление знатной благодетельницы аббатства. Не составит труда доказать, что графиня ни на час не отлучалась из моей резиденции.

Я повернулся к Гуго:

— Когда вы возвращались сюда, не мог ли кто-либо обратить на вас внимание?

Гуго боком опустился на скамью. При свете висящей на крюке лампы стало видно, насколько он утомлён. Однако, когда он заговорил, в его голосе чувствовалась сила.

— Святой отец, мне не впервой возвращаться с ночной вылазки. Уж будьте покойны, я знал, как проехать, чтобы избежать дорожных разъездов и застав. Да и время ночное... А мчались мы так, что лошадь графини пала неподалёку от Бери-Сент-Эдмундс. Мой каурый оказался покрепче — он-то и доставил нас обоих к воротам резиденции. Последние две мили мы ехали тихо, как обычные запоздалые путники, — мне едва удалось убедить графиню, чтобы она не пыталась на всём скаку влететь в аббатство.

Счастье для леди Бэртрады, что рядом с ней в такую минуту оказался Гуго Бигод. Долгое время я считал этого человека злым гением графини. Не настраивай он постоянно графиню против мужа, она, возможно, и наладила бы отношения с Эдгаром. Ведь с какой стороны ни посмотри, этот сакс показал себя весьма терпеливым и покладистым супругом. Но что сделано — то сделано. И сегодня Гуго спас ей жизнь.

Гуго вновь обратился ко мне:

— Святой отец, всё, что от вас требуется, — это помочь мне добраться до ближайшего порта и переправиться в Нормандию. Дело в том, что ещё пару недель назад я получил послание от отца. Старик совсем плох и призывает меня ко двору, дабы я оказывал ему помощь и находился подле короля. Если мне удастся уехать немедленно, не составит труда кого угодно убедить, что я давно пребываю в Нормандии.

В такой просьбе не было ничего чрезмерного — я и сам был заинтересован в его исчезновении. Однако леди Бэртрада считала иначе. И хотя до сих пор она казалась безучастной, но тут бросилась к Гуго и буквально повисла на нём с криком, что он покидает и предаёт её в ту минуту, когда только он способен защитить её от гнева супруга.

— Умолкни, Бэрт! — Гуго едва не оттолкнул её. — Или мне напомнить, как ты пыталась бросить меня, раненого, в пути? Если бы мне не удалось внушить, чем обернётся это для вашей светлости...

Что-то произошло между этими двумя в дороге, коль даже Гуго забыл об обычной учтивости. Но мне удалось восстановить равновесие, напомнив, что леди Бэртрада — как-никак дочь короля. Гуго тут же сам приблизился к леди Бэртраде и даже попытался взять её за руку.

— Пойми, Бэрт, радость моя, для всех нас будет лучше, если мы сейчас расстанемся. Граф ничего не заподозрит, а о вас позаботится наш славный Ансельм. Мне же придётся смазать салом пятки, дабы высокородной леди не поставили в вину кое-какие ночные проделки в фэнах.

Не прошло и часа, как Гуго отбыл, а леди Бэртраду пришлось напоить успокаивающим отваром и уложить в постель.

Теперь пришла пора заняться заметанием следов и сделать всё возможное, чтобы ни у кого не явилась шальная мысль, что я могу быть каким-то образом связан с событиями сегодняшней ночи. Что греха таить — именно я предложил избавиться от Эдгара Армстронга, а леди Бэртрада, озлобленная пренебрежением супруга, с лёгкостью проглотила эту наживку. Её ненависть к мужу взросла на почве любви — как духовник графини, я это прекрасно понимал. Поэтому мне не составило труда довести её неприязнь до такого накала, что она сама предложила использовать в этом деле Гуго и его подручных.

В тот день я созвал самых доверенных людей, дав им два наказа: во-первых, отправиться в Саухемский монастырь и наистрожайше приказать тамошнему настоятелю ни при каких обстоятельствах не упоминать о том, что в его обители некоторое время пребывала графиня Норфолкская в обществе вооружённых людей. Во-вторых, я велел доставить павшую лошадь графини в мои конюшни и пустить слух, что рыжая Молния погибла от скоротечной болезни.

Что касается самой миледи, то она проспала до темноты. С ней постоянно находились нянька Маго и две преданные фрейлины, дочери мелкопоместных рыцарей, для которых служба у графини была единственной возможностью избежать участи старых дев. Эти дурнушки готовы были костьми лечь за свою госпожу, и только пытка могла вынудить всех трёх сознаться, что миледи покидала резиденцию. Но до этого, надо надеяться, дело не дойдёт.

Вечером того же полного тревог дня Маго разыскала меня с сообщением, что миледи пришла в себя. При этом старая нянька сокрушённо заметила, что «её деточка» совсем расхворалась. Страшное напряжение и ночь, проведённая на холодных болотах, не прошли для леди Бэртрады бесследно: её бил озноб, голос почти исчез, а тонко вырезанные ноздри изящного нормандского носа обметала краснота.

— Ваше преподобие, — она протянула мне слабую влажную руку, — вы посылали в Гронвуд? Каковы вести?

— Дитя моё, в данной ситуации верна поговорка: qui nimis propere, minus prospere — кто действует слишком поспешно, действует неудачно. И нам вовсе не следует объявлять во всеуслышание, что мы знаем о событиях этой ночи.

Леди Бэртрада вздохнула.

— Отче, помните ли, как вы читали мне отрывок из Ветхого Завета о том, как жители города Гивы изнасиловали наложницу левита? Та женщина, не выдержав издевательств, умерла. Может ли статься так, что и Гита Вейк отдаст Богу душу, не пережив случившегося?

Я машинально перебирал зёрна янтарных чёток. Неужели именно Святое Писание надоумило мою духовную дочь решиться на то, что она сделала?

— Я бы не советовал вам недооценивать Гиту Вейк. Она хрупка на вид, но... Однажды вы уже имели несчастье узнать, какова она в деле.

Я имел в виду ту постыдную драку, что произошла между женщинами Эдгара в фэнах, после которой леди Бэртрада прибыла ко мне с шатающимися зубами и разбитой губой. Мой Колумбанус тогда сделал всё возможное, чтобы сохранить её красоту.

У Бэртрады сверкнули глаза.

— Эта шлюха заплатила мне хотя бы часть долга!.. — торжествующе прошептала она. Но через миг её снова охватил страх: — А мой супруг? Неужели он узнал меня?..

— Граф Норфолк может только строить догадки. Ведь вы тяжело больны и уже несколько дней кряду не покидаете опочивальню.

Я поведал ей обо всём, что предпринял за последние часы, и графиня несколько успокоилась.

— Поистине, отче, само Небо послало мне вас!

Так-то оно так, но сама леди Бэртрада отнюдь не была подарком Небес. Эту тщеславную красавицу было несложно использовать в своих целях, и с её помощью я добивался немалых выгод как для себя, так и для аббатства. Поэтому, воспользовавшись моментом, я попросил графиню приложить свою печать к документу, который намеревался отправить королю. Это было прошение об освобождении города от торговых пошлин и иных платежей на всех торгах и ярмарках в королевских владениях. Если король согласится... не берусь даже описывать, какие прибыли это принесёт Бери-Сент-Эдмундс. Однако на случай, если графиня упрекнёт меня в корыстолюбии, у меня было готово объяснение, что прошение датировано задним числом и сможет послужить лишним доказательством того, что она не отлучалась из резиденции.

Когда уже в темноте я направлялся, чтобы отслужить мессу, в собор, настроение у меня было приподнятое. Я не только сумел замести следы, но и получил поддержку в деле предоставления городу и аббатству таких льгот, каких не имел ни один город в Англии! Поэтому на вечерней службе мой голос звучал торжествующе:

— Sanctissime confessor Domini, monachorum pater et dux, Benedicte, in ferectede pro sua salve...[27]

А о чём я думал в эти минуты? О том, что главное сейчас — терпеливо выжидать и следить за тем, что предпримет граф.


* * *


Однако Эдгар ничего не предпринимал. По крайней мере, никаких известий о его действиях не поступало. Я счёл это разумным — только глупец сломя голову бросается чинить суд и расправу, не обретя веских доказательств. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что граф совершенно не был заинтересован в огласке случившегося на болотах.

Тем временем миновала Пепельная среда и наступил Великий Пост. В это время я всегда чувствовал себя несколько подавленным. Увы, грех чревоугодия был мне вовсе не чужд. И если в обычное время в аббатстве вкушали пищу дважды в день, то теперь лишь единожды. А сыр и зелень — неважная еда для мужчины моей комплекции.

Но моё положение обязывало меня неукоснительно приносить такую жертву. Для священнослужителя любое прегрешение — прегрешение вдвойне. Я никогда не забывал об этом, помнил и тогда, когда лгал, плёл интриги, а то и подстрекал к наитягчайшему греху человекоубийства. Всё, что говорит по этому поводу Писание, я знал не хуже Отцов церкви, однако полагал, что всё доброе, содеянное мною, рано или поздно перевесит чашу моих грехов.

Что же благого я совершил в сей скорбной юдоли?

Да взять хотя бы то, как выросло влияние Бери-Сент-Эдмундс, как упрочился культ святого Эдмунда, а сонное захолустное аббатство под моим пастырским водительством превратилось в едва ли не самый крупный центр паломничества. Сотни людей нашли здесь кров, пропитание и работу, а наша библиотека стала одной из самых богатых в Европе, её посещают богословы и учёные из дальних краёв. Благодаря паломникам и моему умению заключать сделки не хуже храмовников обитель богатеет год от года, и к моему мнению прислушиваются многие духовные и светские сеньоры. И разве мои хартии не облегчили участь подвластных аббатству и городу людей?

А тут подоспела весть о том, что на празднование Пасхи в Бери-Сент-Эдмундс намерена прибыть на богомолье сама королева Аделиза.

Это ли не почётное свидетельство могущества вверенной мне обители? Разве всё достигнутое мною не стоит того, чтобы Высший Судия взглянул сквозь пальцы на мои мелкие слабости — например, на ненависть к выскочке-саксу?

С этим чувством я ничего не мог поделать. Немало греховных чувств свойственно человеческой природе, и моя душа во всякий миг в руке Всевышнего, но смириться с возвышением Эдгара Армстронга я не в силах. Некогда я смирился с нищетой, в которой рос, будучи одним из младших сыновей мелкопоместного рыцаря, и с тем, что меня рано вырвали из семьи, отдав в монастырь. Там мне пришлось смириться с необходимостью послушания, смириться настолько, что весьма скоро я понял, что покорностью и раболепием можно добиться не меньше, чем талантом и стремлением к совершенству. И вскоре провидение стало посылать мне одну награду за другой. Последний из всех, я мало-помалу стал продвигаться вперёд: из простых монахов в наставники послушников, затем я стал личным писцом настоятеля, субприором, приором и, наконец, аббатом.

И я был бы всем доволен, если бы судьба не поставила на моём пути Эдгара Армстронга. Этот несносный мальчишка оказался столь дерзостным, что посмел отхлестать меня кнутом! На моей спине до сих пор горят рубцы от этой порки.

Возможно, я и успокоился бы, если бы знал, что Эдгар сгинул в мирской суете, получив от судьбы все те удары, которые он вполне заслужил. Но этот сакс вернулся — и вернулся с триумфом. Я оказался вынужден считаться с ним, признавать его власть и силу даже после того, как он опорочил меня в глазах короля во время мятежа, который подняла моя подопечная Гита Вейк. Дважды он навлёк на меня позор, и дважды моё имя стало поводом для насмешек.

Раны святого Эдмунда! Мог ли я не пытаться отомстить!

Он был много сильнее меня, и тем не менее за его горделивой статью и показным величием я разглядел уязвимое место: он хотел любви. Есть немало мужчин, которые вполне могут обойтись и без этого, но только не Эдгар Армстронг.

С этого момента я знал, что мне следует делать. Поначалу я приложил максимум усилий, чтобы предать огласке его связь с моей подопечной. То, что иному лорду безболезненно сошло бы с рук, превратилось в повод для пересудов и всеобщего осуждения. Я позаботился и о том, чтобы имя его избранницы было покрыто позором, тем самым вынудив её отдалиться от него. Когда же я разрушил эту связь, то принялся за семейную жизнь графа. Как и Гуго Бигод, я постоянно настраивал против Эдгара леди Бэртраду. Когда же ему удалось пройти и через это, я примкнул к его врагам.

То, что должно было произойти в охотничьем домике графа, стало бы венцом моей мести. Увы, провидение распорядилось иначе.

Однако то, как развивались дальнейшие события, вызывало подозрение. Неужели Эдгар с его презрительным высокомерием проглотит то, что сделали с его возлюбленной? Что это? Очевидная слабость или коварный расчёт? Так или иначе, но я знал, какую боль сейчас испытывает ненавистный сакс. Что ж, рубцы на душе порой ноют больнее, чем рубцы на теле.

Вскоре верный человек донёс мне, что Эдгар взял Гиту в замок Гронвуд. Теперь она открыто жила со своим любовником и находилась под его покровительством. Недолгое время она хворала, но вскоре стала выздоравливать — и даже скорее, чем я предполагал. Сам граф наверняка уже дознался, что большинство наёмников, которые полегли на острове, — саффолкширцы, и, что бы ни говорил Гуго, подозрение падало на него.

Больше всего меня тревожило то, что мог успеть рассказать Эдгару Ральф до того, как Гуго наповал уложил его тяжёлой стрелой.

Тем временем в Бери-Сент-Эдмундс прибыл шериф Роб де Чени и потребовал встречи с графиней. Я попытался не допустить его, ссылаясь на то, что миледи нездорова, но он не отступал. И вид леди Бэртрады, лежащей в постели, измождённой и пылающей жаром, похоже, убедил его в правдивости моих слов.

Графиня до поры пребывала в полной подавленности. Много молилась и даже требовала, чтобы я, как духовник, наложил на неё епитимью за содеянное. Но я-то знал, что вряд ли подобное состояние надолго. И однажды после полуденной молитвы я заметил с внутренней галереи дворца, как Клара Данвиль отдаёт во дворе распоряжения слугам, снимающим с повозок какие-то тюки. Не успел я окликнуть фрейлину, как она уже юркнула под своды покоев, где расположилась моя духовная дочь.

Я немедленно поспешил туда же и в одном из переходов едва не столкнулся с Маго.

— Я же просил, чтобы миледи не поддерживала никаких сношений с Гронвудом! — я набросился на пожилую матрону так, что она попятилась.

Однако Маго тут же приняла самый невозмутимый вид.

— А чего же вы хотели, святой отец? На дворе весна, потеплело, а моя деточка ходит в подбитых мехом платьях. Её гардероб в Гронвуде, и Клара содержит его в надлежащем порядке. Как же миледи было не вызвать её вместе с необходимыми вещами?

Чисто женская тупость. Представляю, как графиня воспримет известие о том, что её соперница обосновалась в Гронвуде!

Теперь спешить было некуда — леди Бэртрада наверняка уже успела обо всём расспросить Клару. Поэтому, не дойдя до покоев своей духовной дочери, я затаился в нише, скрытой тяжёлой занавесью.

Худшее, как я и ожидал, уже произошло. Оттуда, где я стоял, через щель в занавеси и распахнутую дверь покоя можно было видеть леди Бэртраду, сидящую в кресле с подлокотниками в виде грифонов. Лицо её было искажено гримасой адской злобы, а руки так впились в завитушки резьбы кресла, что костяшки пальцев побелели словно мрамор. Клара стояла перед графиней, и, хотя я не видел лица девушки, голос её звучал ровно и спокойно.

— ...Так и есть, мадам, — продолжала говорить Клара. — Она живёт в Гронвуде на правах «датской жены», и милорд всем дал понять, что отныне это место её, а сам он намерен оберегать и защищать её честь и достоинство. И когда недавно в Гронвуд съехались несколько важных сеньоров, леди Гита Вейк встречала их, как хозяйка замка.

Это было чересчур даже для меня. Ведь немногим больше трёх недель прошло с той ночи, а эта блудница уже оправилась и ведёт себя как ни в чём не бывало. Правду говорят — нет способа чувствительнее ответить на оскорбление, чем выказать полнейшее пренебрежение к оскорбителю.

— И она... — задыхалась Бэртрада, — она спит в моей постели... носит мои одежды...

— Нет, что вы, упаси Господь! Граф вполне в состоянии предоставить своей избраннице всё новое и наилучшее. И госпожа Гита выглядит как благородная дама, не прибегая к вашим туалетам. Я постоянно слежу за ними и могу поклясться, что ни один из них не был востребован...

Только из-за ярости, оглушившей и ослепившей её, леди Бэртрада не замечала в голосе этой вертихвостки явной издёвки. А Клара всё не унималась:

— Кроме того, в Гронвуде живёт дочь графа и леди Гиты, малышка Милдрэд. Сущий ангел! Замковая челядь просто без ума от неё. А вчера, когда гость графа, сэр Гай Орнейльский, рыцарь-крестоносец, рассказывал в большом зале истории из жизни в Палестине, эта малютка — кто бы мог подумать! — неожиданно заявила, что когда вырастет, непременно отправится в крестовый поход. Вот смеху-то было!

Лицо леди Бэртрады пошло пятнами.

— И ты, девка, прислуживаешь новой госпоже?

— Нет, я бы так не сказала. У меня другие обязанности. Мне выпала честь следить за личными покоями маленькой Милдрэд — разве вы не знаете, что граф велел заново отделать и обставить для дочери ваши бывшие апартаменты?

Это было последним ударом. Гибким кошачьим движением графиня бросилась к бывшей фрейлине, словно намереваясь вцепиться ногтями в её раскрасневшееся лицо. И тут эта блудливая девка, это ничтожество, ловко увернувшись, внезапно схватила графиню за запястья и отшвырнула от себя — да так, что леди Бэртрада оступилась и упала. Её дамы подняли визг, а Клара, хоть и отступила к двери, выглядела самым невозмутимым образом.

— Поосторожнее, миледи. Я больше не ваша служанка. Отныне я обручена с сэром Пендой, сенешалем замка Гронвуд. Вскоре нас обвенчают, и я сама стану зваться леди.

— Значит, такова твоя благодарность за то, что я вытащила тебя из захолустной дыры? — оторопело вымолвила графиня.

— О, я честно расплатилась за это, прослужив вам за гроши столько лет и безропотно снося побои и оскорбления. И то, что я взялась доставить ваш гардероб, было моей последней услугой!

Деловито оправив сбившиеся длинные рукава, Клара покинула бывшую госпожу.

Я поспешил помочь фрейлинам поднять леди Бэртраду. Моё появление подействовало на неё, как удар хлыста. Она резко выпрямилась, глаза её вспыхнули.

— Велите немедленно догнать её... схватить... — торопливо заговорила она, и голос её то и дело срывался. — Святой отец, пусть её выпорют — да так, чтоб вся кожа долой! Чтоб визжала под розгами, шлюха!..

Ну уж нет! Не хватало мне неприятностей из-за какой-то бывшей фрейлины. Ведь если Клара и впрямь обручена с Пендой, было бы неосмотрительно обойтись с ней, как с простолюдинкой-саксонкой.

И я принялся убеждать леди Бэртраду, что наше положение не таково, чтобы привлекать к себе внимание Гронвуда. Мы поступим иначе. Положение графа и его наложницы более чем неустойчиво. Он фактически изгнал супругу, дочь короля, из её собственного замка — это ли не повод, чтобы вызвать к жизни куда более ощутимую силу — гнев короля Генриха и Святой Церкви, ибо граф открыто живёт во грехе, попирая права венчанной супруги.

Не стану утверждать, что графиня меня слышала — по её искажённому ненавистью и отчаянием лицу текли медленные слёзы. Но когда эти слёзы иссякли, она неожиданно велела подготовить для неё эскорт и заявила, что сию минуту возвращается в Гронвуд.

Большую глупость трудно было и придумать. Однако я примирительно сказал, что готов предоставить столько людей, сколько пожелает графиня, при одном условии: она отправится куда угодно — в Норидж, Ярмут, Уолсингем, а хоть и прямиком в Лондон, — но только не в Гронвуд Кастл.

— Нет, — затрясла головой леди Бэртрада, да так, что её косы растрепались и выбились из-под сетки. — Я еду в Гронвуд!

Я рассердился:

— Что же, в добрый путь, госпожа. Но ни один из моих людей не станет вас сопровождать.

Зря я надеялся её удержать. В ответ графиня прошипела, что ей достаточно и одного грума. Пусть едет — дороги нынче вновь стали безопасны. К тому же у меня не было ни малейшего сомнения, что завтра она снова окажется в аббатстве.

И я не ошибся. Подходила к концу вечерняя служба, когда служка шепнул мне на ухо, что госпожа графиня Бэртрада Норфолкская вернулась в Бери-Сент-Эдмундс.

Право, стоило полюбоваться, какой смирной и молчаливой стала эта неугомонная и гневливая гордячка. Когда я вошёл в покой, она сидела за станком с натянутым на него вышиванием в безмолвном оцепенении. Её руки свисали, словно чужие.

— Помогите мне, отче... — едва слышно произнесла графиня. — Я не знаю, как быть.

Советы — это по моей части. Я уже начал было прикидывать, куда и к кому первым делом ей надлежит обратиться с жалобой и требованием о восстановлении справедливости, но для начала следовало выяснить, что же, собственно, произошло в Гронвуде.

Но там ничего особенного не случилось. Бэртраде даже не удалось повидаться с супругом.

— Его не было в Гронвуде,— начала она. — Он отправился взглянуть, как идут работы на строительстве новой церкви Святого Дунстана. Об этом мне сообщили у первого моста перед барбиканом[28]. Да так, будто рассчитывали, что я тут же поверну лошадь. Но я проехала не останавливаясь, а эти люди глазели на меня так, будто я сижу в седле нагишом. Жаль, что при мне не было свиты, — уж я бы им показала, как подобает встречать хозяйку!

«Хвала святому Эдмунду, что вразумил меня не давать ей людей», — подумал я.

Графиня продолжала:

— У самого донжона я спешилась, бросила груму поводья и стала подниматься по лестнице. И кого же я обнаружила, едва ступив на порог зала? Гиту Вейк! Она восседала на почётном месте госпожи, отдавая распоряжения. И при этом с таким видом, словно её не валяли в грязи и не насиловали, как грязную потаскуху все, кому было не лень. Ох, святой отец, видели бы вы, как она держалась — словно венценосная особа... И это платье!.. Эдгар никогда не дарил мне таких нарядов. Ткань отражала свет, будто сотканная из текучей стали... Видит Бог, никого и ничего я не ненавидела так, как эту жалкую тварь!

— Ну же?..

— Я хотела войти в зал и указать ей её место, то есть велеть убираться вон. Но меня удержали. Тот самый крестоносец, я узнала его.

— Каков он из себя? — спросил я.

— Он? Хорош собой.

Видимо, и впрямь недурен, если даже в таком состоянии леди Бэртрада запомнила это.

— Он появился совершенно неожиданно и, взяв меня под руку, увлёк в боковой проход. Признаюсь, отче, я поначалу так испугалась, что слова не могла вымолвить — ведь я видела его там, возле охотничьего домика. Однако в Гронвуде он повёл себя неожиданно учтиво. Галантно поклонившись, он произнёс: «Думаю, не ошибусь, предположив, что вы и есть Бэртрада Норфолкская», и мне сразу же не понравился странный блеск в его жгучих чёрных глазах. «Я узнал вас, — продолжал он, — как узнал и ваши косы. Увы, даже ярко-оранжевый плащ, что был на вас в тот вечер на острове, не смог скрыть их прелести». При этих словах у меня подкосились ноги, но он поддержал меня и усадил на выступ стены в амбразуре. «Полагаю, нескольких минут будет достаточно, чтобы вы передохнули и собрались с силами. А после этого, я думаю, вам следует незаметно выйти отсюда и покинуть замок. Так будет лучше для всех».

Я смотрела на него как заворожённая. Он не мог, не мог узнать меня той ночью — ведь я была в маске и в мужской одежде, а мои косы были спрятаны под капюшоном. Но по какому праву он требовал, чтобы я покинула собственный замок? Об этом я и спросила крестоносца, и то, что он ответил, оказалось худшим из всего, что я могла вообразить. Оказывается, этот мерзавец, мой супруг, отписал Гронвуд... своей шлюхе. Сделка была проведена по всем правилам — в присутствии шерифа, лорда д’Обиньи и епископа Тэтфордского. И теперь лучший замок во всём Дэнло принадлежит Гите Вейк! Она и в самом деле могла указать мне на дверь и даже велеть слугам выгнать меня прочь.

Ну и дела! Отписать такую цитадель, как Гронвуд, любовнице... Такое даже вообразить невозможно. Просто так замками не разбрасываются. Тогда что это — желание вознаградить Гиту после случившегося или стремление защитить её от коварства леди Бэртрады? Но, сдаётся мне, Эдгар уверен в том, что его союз с Гитой Вейк — навсегда, ибо, сделав её госпожой и владелицей Гронвуда, он оставил замок своей главной резиденцией в Норфолке. К тому же эта сделка узаконивает имущественную сторону их связи. Ловко, весьма ловко...

— И как вы поступили, дитя моё?

— А что мне оставалось делать? Я попросила рыцаря проводить меня.

Похоже, сей рыцарь и впрямь пришёлся ей по вкусу. Не удивлюсь, если в причудливой головке графини тут же возник план очаровать сэра Гая и переманить его на свою сторону.

— И что же вам ответил крестоносец?

— Он сказал: «Простите, миледи, но люди, пригласившие меня погостить, могут неверно истолковать такой шаг». Тогда я вскричала: «Неужели, сэр, вы откажетесь проводить даму в пору, когда уже сгустились сумерки?» «Ночь — ваше время, — сказал он на это. — Ступайте, миледи, и благодарите Бога, что не встретились с графом Норфолком!» При этом он неожиданно коснулся моих кос и заметил: «Прекрасные волосы. Редко встретишь такое великолепие, и поэтому их трудно спутать с иными. Даже если видел только однажды в сумраке ночи и отблесках пожара. Уезжайте из Гронвуда, миледи, и будьте благоразумны хотя бы ради вашей сестры Матильды».

При чём тут императрица? С какой стати этот крестоносец упомянул о ней? Смутное подозрение зародилось во мне, но в тот миг мне было не до этого. Не теряя времени, я принялся убеждать графиню, что ей и впрямь следует уехать. И направиться прямиком к отцу в Нормандию, а может быть, и к самому Святейшему Престолу в Рим. Чем скорее она покинет Англию, тем раньше я смогу начать готовиться к прибытию королевы Аделизы, которую я намечал разместить в тех покоях, которые занимала леди Бэртрада. Продолжать оказывать покровительство графине становится небезопасно, коль скоро граф и его люди убеждены в её причастности к попытке убить Эдгара.

Леди Бэртрада резко выпрямилась. Лицо её залилось тёмным румянцем гнева.

— Уж не гоните ли вы меня отсюда, святой отец?

Я тут же отступил. Не стоит перегибать палку.

Как-никак она — дочь Генриха Боклерка.

— И значит, вы поможете мне отомстить?

— Разумеется, дитя моё. И всем сердцем надеюсь, что Бог поможет нам в этом.

Всевышний не заставил долго ждать.

Я понял это уже на другой день, когда во время мессы обнаружил в толпе прихожан Хорсу из Фелинга.

Был день Святого Льва[29], и в соборе собралось много народу. Но Хорсу я мгновенно выделил из толпы. Рослый, статный, в меховой накидке, с длинными волосами, зачёсанными назад и оставлявшими открытым высокий лоб с залысинами, — Хорса выглядел внушительно и сурово. Само его появление в Бери-Сент-Эдмундс казалось необычным. Он не принадлежал к здешнему приходу, не был добрым христианином, вдобавок я почитал его своим недругом, ибо не забыл, как он повёл себя во время мятежа в Тауэр-Вейк. Впрочем, Хорса был врагом и Эдгару Армстронгу.

Но существовало и нечто, связывавшее этих саксов. Об этом красноречиво свидетельствовало внешнее сходство Хорсы с отцом графа Норфолкского, покойным таном Свейном. Возможно, кого-нибудь это могло бы и удивить, но только не меня — ведь мне довелось принимать исповедь у матери Хорсы. Леди Гунхильд была доброй христианкой, много жертвовала храмам, а на обитель Святого Эдмунда её благодеяния изливались беспрестанно. А на исповеди она открыла, что Хорса и Эдгар — единокровные братья.

Судьба выкидывает и не такие шутки — и вот оба брата, Хорса и Эдгар, не имея понятия о своём родстве, умудрились к тому же полюбить одну женщину, Гиту Вейк.

Моя мысль лихорадочно заработала, но для того, чтобы попытаться действовать, необходимо было доподлинно выяснить, с чего бы это Хорса заявился в Бери. В отличие от матери, христианин он никакой — скорее язычник или наполовину язычник, как и большинство этих невежественных простолюдинов в фэнах.

В ходе мессы я не сводил с него глаз. Хорса с любопытством следил за богослужением, прислушиваясь к звучным словам на латыни. Когда же начался обряд Святого причастия, приблизился ко мне и принял облатку.

— Тело и кровь Христовы... — я осенил его крестным знамением.

— Аминь!

За Хорсой стояла вереница причащающихся, но он замешкался и неожиданно поймал мою руку.

— Мне необходимо поговорить с вами, преподобный отче.

— Тебе придётся подождать, сын мой, пока я не окончу службу.

Он терпеливо кивнул.

Наконец прозвучало «Идите, месса окончена», и я подал саксу знак приблизиться.

— Сегодня ночью скончалась моя мать, благородная Гунхильд из Фелинга, — не глядя на меня, произнёс Хорса, выслушал произнесённые мною соответствующие событию слова и продолжил: — В последнее время мать тяжко хворала, а отошла тихо и спокойно. Перед кончиной её причастил и соборовал наш приходский священник отец Мартин. И последним желанием моей матери было, чтобы её похоронили на кладбище аббатства Святого Эдмунда. Я приехал сообщить вам её волю и смиренно прошу оказать содействие в её исполнении.

«Смиренно прошу» — ох как нелегко дались Хорсе эти слова! Ему, некогда выступившему с оружием против меня, отъявленному смутьяну. Это ли не пример того, что даже таким неотёсанным дикарям, как Хорса, приходится склоняться перед величием Церкви?

Но и это сейчас не было самым важным. Леди Гунхильд отошла в иной мир как нельзя более кстати, так как её просьба невольно сближала нас с Хорсой. А он сейчас был мне нужен как никогда.

— Многие благородные люди желали бы покоиться на кладбище столь прославленной обители, как Бери-Сент-Эдмундс.

Я произнёс это как можно мягче, но Хорса тут же вскинулся, и его рыжие глаза засверкали.

— Не заносись чересчур высоко, ты, бритая плешь! Или позабыл, что Гунхильд из Фелинга немало послужила процветанию аббатства, и ты не вправе даже...

— О, тише, тише, благородный тан! Я всего лишь хотел отметить, сколь высока честь быть погребённой среди первых людей Восточной Англии. У меня и в мыслях не было противиться воле леди Гунхильд, всё будет исполнено должным образом и со всей приличествующей торжественностью. Я немедленно велю всё подготовить к похоронам и отпеванию и распоряжусь, чтобы в Фелинг отправили братьев, которые доставят покойную в Бери-Сент-Эдмундс. Твоя мать, Хорса, всегда щедро жертвовала на нужды аббатства, поэтому завтра, как и в каждый последующий день в течение недели, в её честь будет отслужена месса.

Хорса смотрел на меня в полной растерянности. Чего-чего, но такого великодушия и смирения он не ожидал. Наконец, багровея и запинаясь, тан пробормотал несколько слов благодарности.

Мир с Хорсой был мне необходим. Оттого я и стремился расположить его к себе любой ценой. И едва Хорса отбыл в Фелинг, я тотчас поспешил к леди Бэртраде, чтобы поделился с нею своими планами. Грешно хвалить себя, но они пришлись ей по сердцу.

На следующий день состоялось торжественное погребение леди Гунхильд из Фелинга. Дабы пуще угодить Хорсе, я призвал в Бери-Сент-Эдмундс наиболее почитаемых саксонских танов, не забыв упомянуть о том, что все расходы на поминальное пиршество берёт на себя аббатство. Хорса был растроган. А двумя часами позже он, притихший и поникший, стоял среди кладбищенских плит, наблюдая за пышной процессией, сопровождавшей носилки с телом его матери к месту последнего упокоения.

По саксонской традиции тело леди Гунхильд не положили в гроб, а завернули в белые льняные пелены, повторяющие очертания тела. Пожилая леди покоилась на покрытых ковром носилках, которые сопровождали капелланы, каноники, викарии и множество монахов. Тридцать нищих несли зажжённые свечи, во время погребения монахи пели респонсорий[30], а я произнёс над телом короткую проповедь, перечислив заслуги покойной, и прочитал отходную так, что, когда я произносил заключительное requiscat in расе[31], присутствующие плакали. Даже Хорса склонил голову, и его плечи мелко затряслись.

Затем присутствующие потянулись к Хорсе с изъявлениями сочувствия. Появилась среди них и графиня Бэртрада в соответствующих случаю тёмных одеждах. Приблизившись к тану, она взяла его руку и сказала несколько тёплых утешающих слов. И надо отметить, что со своей ролью она справилась превосходно — простота и христианское милосердие, никакого наигрыша. И не успел Хорса опомниться, как она уже преклонила колени над могильной плитой и, сложив ладони, прочла короткую молитву. А затем величественно удалилась в сопровождении своих фрейлин.

Поминальный пир, как и водится у невежественных саксов, вскоре превратился в обычное застолье, о покойной уже никто не вспоминал, поднялся шум, донеслись пьяные крики, кто-то даже предложил позвать музыкантов. Как раз в это время Хорса, в кои веки не предавшийся пьянству и чревоугодию, встал и покинул пиршественный стол. Я послал писца, брата Дэнниса, проводить Хорсу в странноприимный дом, где для него были отведены покои.

Наутро Хорса появился на поминальной службе. Он был уже в дорожном плаще, однако я постарался его задержать. По окончании богослужения я предложил ему присесть на одной из скамей в боковом приделе.

— Не терзай себя мыслями о непоправимой утрате, сын мой, ибо душа твоей матери, как белый голубь, уже несётся к престолу Господнему. Мы же, грешные, обречены жить. Прав Всевышний, сделавший наше существование столь тягостным, но и милость его велика, ибо грехи наши коренятся в слабости человеческой природы. А коль скоро все мы не ангелы, я прошу тебя, благородный тан, — забудь всё дурное, что прежде разделяло нас, и поверь, что для меня было высокой честью исполнить свой долг в отношении такой женщины, как Гунхильд из Фелинга.

Я говорил нарочито витиевато, но Хорса слушал внимательно и в конце концов протянул мне руку:

— Ясное дело, преподобный, всякое меж нами бывало. Но вы так почтили память матушки...

Он склонил голову, и я готов был проглотить свою бархатную скуфью[32] — в его глазах блеснули слёзы.

— Amicus certus in res incerta cernitur, что значит — верный друг познаётся в затруднительных обстоятельствах. Не так ли? А теперь, сын мой, я попрошу тебя выслушать то, что я скажу. Ты видел здесь в аббатстве графиню Бэртраду. Она уже давно живёт тут, ибо я взялся опекать её с тех пор, как супруг изгнал её ради иной женщины. И ты знаешь, о ком я говорю.

В приделе, где мы сидели, царил полумрак. Поодаль, в главном нефе, как тени, двигались силуэты монахов, они тушили гасильниками на длинных шестах свечи в высоко расположенных светильниках. Я глядел на них, но слышал, как дыхание Хорсы участилось. Сейчас мне было необходимо направить его мысли в нужное русло, но так, чтобы он не заподозрил, что его используют.

— Миледи Бэртрада — женщина надменная и непокорная, и ты об этом наверняка слышал. Но теперь это в прошлом. В последнее время она много сделала для того, чтобы измениться к лучшему, ибо искренне любит мужа и желала бы вернуть его расположение. И чем же ответил на это граф? Однажды, когда графиня прибыла в наше аббатство, но задержалась по причине болезни, Эдгар Армстронг воспользовался её отсутствием, чтобы привести в супружеское гнездо иную женщину. А у этой несчастной не хватило ни воли, ни благонравия отказать ему.

Я видел в полумраке горящий взгляд Хорсы, но продолжал, не меняя тона:

— Прости, благородный тан, что я касаюсь таких вещей в то время, когда в твоём сердце ещё жива боль утраты. Однако в Библии недаром сказано: « Достаточно для каждого дня своей заботы». Оттого я и заговорил с тобой о Гите Вейк. Ты — холост, благородного происхождения и несравненного мужества — и уж конечно более достоин рассчитывать на благосклонность внучки Хэрварда Вейка, нежели мужчина, обвенчанный с другой. И хотя Гита опорочила себя этой связью, церковь учит нас ненавидеть не грешника, а сам грех. И если бы ты нашёл способ отнять эту женщину у соблазнителя, если бы обвенчался с ней, осталась бы надежда, что род великого Хэрварда избежит позора.

— Ничего не выйдет, — неожиданно пробормотал Хорса. — И хотел бы, да не могу. Ведь сколько уж раз я просил руки леди Гиты, но всякий раз она уходила от ответа. И я — смирился.

— Смирение — похвальное качество. Но не в этом случае. Ты убедил себя, что Гита по любви избрала другого? Ну что ж, любовь сама по себе не греховна, но в ней сокрыто искушение, а от искушения всего шаг до прелюбодеяния, которое принадлежит к числу смертных грехов. Но и здесь есть различия — если на мужчину-прелюбодея принято смотреть снисходительно, то женщину прелюбодеяние губит раз и навсегда. Но разве Гита Вейк виновна в своём грехе и позоре? Под личиной опекуна граф Норфолкский растлил её и склонил к сожительству. А ведь когда-то и мне довелось быть опекуном этой девушки, и рано или поздно Господь спросит с меня за то, что я позволил негодяю погубить её душу.

Хорса молчал. Весьма странно — это при его-то обычной вспыльчивости.

— Когда я увидел тебя в церкви, сын мой, знаешь, о чём я подумал? Вот стоит человек, который имел мужество ставить на место даже самого графа Норфолка. И этот человек любит Гиту Вейк. Так неужели же он смирится и отдаст её в руки погубителя? Неужели не вырвет из бездны греха, даже вопреки её воле? Если этих двоих обвенчают перед алтарём, даже надменный Эдгар вынужден будет смирить свою гордыню и не дерзнёт отнять Гиту у законного мужа, не рискуя навлечь на себя проклятие церкви, презрение знати и гнев короля. Ты молчишь, Хорса? Да полно, любишь ли ты ещё её?

Ответом мне был тяжёлый вздох.

— Матушка всегда мечтала о том дне, когда я сделаю хозяйкой дома женщину из рода Хэрварда.

Я склонился к нему.

— Так исполни её волю — так, как исполнил её я. Спаси честь последней из рода. Тебе, непревзойдённому воину, ничего не стоит похитить её у Эдгара. А моё благословение и благословение всей церкви пребудет с тобой.

Внезапно Хорса уставился на меня в упор:

— Преподобный Ансельм, да разумеете ли вы, чем это может обернуться?

— Ещё бы. И готов на многое: я укрою вас с Гитой в Бери-Сент-Эдмундс и обвенчаю. Несомненно, могущественный граф Норфолк будет в ярости. Но и ему при таких обстоятельствах придётся вернуться в лоно семьи. Сам король вынудит его к этому.

— Ну, ясное дело, — усмехнулся Хорса. — Правду люди говорят, что вы, святой отец, ничего не делаете в простоте. Подстрекая меня к похищению леди Гиты и браку с нею, вы норовите заслужить благоволение короля-норманна и милость графини Бэртрады. Нам приходилось слыхивать, сколь многими милостями она осыпает Бери-Сент-Эдмундс.

— Аминь, — усмехнулся я. — Но графиня и без того милостива ко мне. Что касается короля, то он, узнав, как позорит его дочь Эдгар Армстронг, сам лишит его опекунских прав. Если же я засвидетельствую, что лично обвенчал Хорсу из Фелинга и Гиту Вейк, никто не посмеет осудить меня, а что касается самой юной леди, то, как бы она ни упиралась поначалу, думаю, её неприязнь сойдёт на нет, едва она родит вашего первого сына.

Даже в полумраке я заметил, как вздрогнул Хорса.

— Что-то уж очень гладко у вас выходит, преподобный. Но, пожалуй, я последую вашему совету. И клянусь душами предков, тогда мы посмотрим, чья возьмёт! Ждите вестей...

Он круто развернулся и зашагал к выходу. А я поспешил поведать обо всём графине.

Теперь и в самом деле оставалось только ждать.


* * *


Не похоже было, что Хорса сломя голову ринулся выполнять намеченное. Верные люди доложили мне, что он вернулся в свой бург и ведёт тихую жизнь захолустного тана.

А в Гронвуде всё шло по-прежнему — Гита и Эдгар вели себя как законные супруги: устраивали приёмы, выезжали на пиры, охотились с соколами в фэнах. Мы с леди Бэртрадой даже заколебались — не напрасны ли наши упования на Хорсу?

Я же тем временем по крупицам собирал сведения о рыцаре-крестоносце, гостившем у графа. Мне доносили, что он обаятелен и весел, а посетивший Бери-Сент-Эдмундс лорд д’Обиньи поведал, что в этого рыцаря безнадёжно влюблены едва ли не все юные леди в округе. Вместе с тем, поминая о крестоносце, лорд д’Обиньи называл его сэром Гаем из Тавистока. Выходит, у этого малого могут быть и иные имена: и Гай из Тавистока, и рыцарь д’Орнейль отнюдь не последние в этом списке.

Скажу прямо — уже с той минуты, как я прознал, что этот рыцарь в разговоре с леди Бэртрадой сослался на её сестру-императрицу, у меня зародилось подозрение: не тот ли это крестоносец Ги де Шампер, что объявлен личным врагом Генриха Боклерка и за голову которого назначена неслыханная награда.

И я послал гонцов в Хунстантон, где в последний раз объявлялся Ги де Шампер, дабы подсказать людям короля, где он может скрываться.

Вот чем я занимался в эти дни поста, изнывая от недоедания, хотя и тешил себя иной раз, намеренно задерживаясь в покоях графини, дабы отужинать у неё вдали от взглядов братии. Бэртрада не придерживалась поста, у неё был свой повар, который готовил ей отнюдь не постные блюда, и знали бы вы, какое наслаждение после бесконечного воздержания полакомиться паровой телятиной или жирным, как следует прожаренным каплуном!

Но однажды вечером, когда я, плотно перекусив, всё ещё переваривал полдюжины рябчиков в имбирном соусе, в покой, едва не сорвав впопыхах занавесь на арке у входа и топоча сандалиями, ворвался писец брат Дэннис и замер прямо передо мной, уставившись на блюдо с птичьими костями.

— В чём дело, любезный брат? — спросил я, поднимаясь и загораживая собою злополучные останки рябчиков.

— Отец настоятель, беда! В обитель прямо через монастырские сады вломился тан Хорса с какими-то людьми. И через круп его лошади переброшено тело связанной женщины. А теперь тан требует, чтобы вы немедленно явились к нему.

Я услышал, как поднялась леди Бэртрада, с грохотом отодвинув кресло, но остался невозмутим.

— Не стоит поднимать такой шум, брат Дэннис. Ответь-ка лучше, отправились ли уже братья в дормиторий[33] и кто ещё, кроме них, мог прознать о случившемся?

Мои вопросы, похоже, сбили с толку молодого монаха. Он второпях залопотал, что братья давно спят, ворота закрыты, но Хорса перемахнул прямо через ограду розария, вытоптав цветники, а его люди...

— Успокойся, брат Дэннис. И вспомни, что святой Бенедикт почитал высшей добродетелью монаха молчание. Поэтому сейчас же возвращайся в обитель и проводи Хорсу вместе с его... гм... спутницей в ризницу собора. А я поспешу туда и во всём разберусь сам.

Когда он вышел, я повернулся к застывшей в напряжении графине.

— Ну, что, дочь моя, похоже, всё уладилось?

Однако я ошибся, решив, что хлопоты уже позади. Была ли виной тому леди Бэртрада, отправившаяся со мной, или саксонка изначально была настроена решительно, но едва её развязали у алтаря, как она начала вырываться, кричать и биться, словно одержимая бесом. Мне пришлось велеть заткнуть ей рот кляпом и вновь связать длинными рукавами её же собственного платья из удивительной ткани, видом напоминающей полированную сталь.

Хорса был весел и по-волчьи скалил зубы в ухмылке.

— Я выследил, куда они ездят охотиться с птицами, и устроил засаду. Этого пса Армстронга, к счастью, не было, он умчался по каким-то делам в Тэтфорд, и Гиту сопровождал только смуглый крестоносец. Они вдвоём довольно ловко спускали соколов, не подозревая, что я слежу за каждым их движением. Но тут крестоносец отдалился, подманивая заупрямившегося сокола, а Гита поскакала вдоль берега озера с соколом на руке. И Господь направил мою красавицу как раз туда, где я затаился на ветвях дерева. Я прыгнул, словно рысь, на круп лошади, зажал рот всаднице и погнал лошадь туда, где меня поджидали слуги с лошадьми... Отправляясь сюда, я велел им загнать белую кобылку Гиты подальше в фэны, дабы можно было подумать, что она понесла и сбросила хозяйку где-то в тех краях. Пусть-ка теперь поищут!

Всё это Хорса выложил, не сводя глаз с брата Дэнниса, который расставлял свечи на алтаре, готовясь к обряду венчания. Писец уже успокоился и действовал с привычной сноровкой. Этот молодой монах высоко ценил своё положение при моей особе, и я был уверен, что он не придаст значения некоторым необычным деталям таинства брака, которое сейчас совершится.

Наконец Хорса подтащил Гиту к алтарю. Причудливо выглядела эта пара: Хорса в грубой одежде из кожи и меха, весь покрытый грязью и тиной, и Гита Вейк со скрученными руками, заткнутым кляпом ртом, с разметавшимися светлыми волосами и в необыкновенном серебристом наряде. В глубине собора стояла леди Бэртрада — воплощение свирепого торжества.

В этот миг невеста сумела высвободить руку и вытащила кляп:

— Вы не имеете права! Это против законов божеских и человеческих! Преступники!

И тут же графиня бросилась к ней и наотмашь ударила по щеке:

— Ас моим мужем, девка, по каким законам ты жила?

Её оттеснил Хорса, велев не вмешиваться. Сейчас не время сводить счёты. Но Гита, воспользовавшись заминкой, вывернулась и метнулась прочь, призывая на помощь.

Слава Богу, врата собора были закрыты и ей не удалось быстро отодвинуть тяжёлый засов. Почувствовав, что преследователи уже рядом, женщина бросилась в сторону и заметалась среди колонн храма.

Положение становилось всё более напряжённым — вопли Гиты могли всполошить всю округу. Однако в конце концов её настигли и схватили люди Хорсы.

И снова тан тащил к алтарю свою упирающуюся и рвущуюся невесту.

— Начинай, поп! Клянусь кровью Хенгиста, медлить больше нельзя!

Я торопливо раскрыл книгу и, сбиваясь и перескакивая, стал произносить нужные слова. Главное — совершить обряд. А сопротивление невесты не имеет ни малейшего значения. Разве мало девиц в наших краях не по своей воле предстали перед алтарём!

— Ответь, Хорса сын Освина и Гунхильд из Фелинга, берёшь ли ты эту женщину в жёны? Обещаешь ли хранить ей верность, заботиться о ней и...

— Да, будь ты проклят, поп, да!..

Но тут Гита проговорила:

— Брак не может быть заключён по той причине, что я сейчас не чиста![34]

Мы оторопели. Брат Дэннис, размахивавший кадилом, кашлянул.

Я же просто вышел из себя. Невеста не может предстать перед алтарём в такие дни — святая правда. Но каково бесстыдство — заявлять об этом во всеуслышание! Эта женщина и в самом деле не имеет ни малейшего представления о стыдливости и достоинстве!

— Венчай, Ансельм! — потребовал Хорса.

— Венчайте, святой отец! — вторила ему леди Бэртрада. — Эта девка лжёт.

Я растерялся. Скоро полночь, и уже через несколько минут приор приведёт монахов на молитву. Весьма нежелательно, чтобы они застали всех нас здесь.

— Брат Дэннис, — я повернулся к писцу, — сейчас ты выпроводишь присутствующих через северный вход. Леди Гиту пусть отведут в скрипторий — там сейчас никого нет. Ты оставишь там невесту с женщинами графини, дабы те обследовали её и убедились, верно ли то, о чём она заявила.

Гита повиновалась моему решению с охотой, и я понял, что она не солгала. Похоже, и Бэртрада это осознала, так как бросилась ко мне со словами:

— Вы должны обвенчать их во что бы то ни стало! Казна аббатства получит двести пятьдесят фунтов серебра, если всё пройдёт удачно!

— Я не сказал «нет». Но сейчас нам лучше удалиться отсюда.

Всю полуночную службу нам пришлось таиться в моей монастырской опочивальне. Вскоре вернулась Маго, взглянула на графиню и кивнула. Леди Бэртрада лишь повела плечом, и на её лице появилась брезгливая гримаса.

— Так или иначе, но ты сделаешь это, Ансельм!

Но я медлил, и только брат Дэннис понимал причину моей медлительности. Этот брак мог быть с лёгкостью признан недействительным. Во-первых, невеста не исповедовалась перед венчанием, во-вторых — само её состояние, и, наконец, в-третьих — сейчас время Великого Поста, когда ни в одном христианском храме Европы не совершается таинство брака.

Остаётся единственный довод — венчание в нарушение всех правил было необходимо ради возвращения к достойной жизни нераскаянной блудницы.

Этими соображениями я и поделился с леди Бэртрадой. Чувства чувствами, но графиня разбиралась в законах достаточно, чтобы понять — в спорном случае Эдгар, как опекун, сможет забрать у нас свою подопечную вплоть до разрешения конфликта, а там, глядишь, и доказать недействительность совершенного таинства.

Выслушав меня, графиня заколебалась. Недолго поразмыслив, она предложила спрятать Гиту в одном из подземелий аббатства и дождаться, пока у неё не прекратятся женские немочи. За это время она присмиреет, исповедуется, а там, глядишь, и примет мысль о браке с Хорсой. Что касается поста — бывали случаи, когда ввиду исключительных обстоятельств совершенный в это время обряд венчания признавался законным.

Пока мы судили да рядили, приблизилось время хвалин[35], и мы были вынуждены переждать и эту службу. Но едва монахи удалились, Хорса накинулся на нас с расспросами. И то, что он услышал, привело его в ярость.

— Тысяча демонов! Вы сами втянули меня в это дело, а теперь на попятный? Решили затаиться, выждать, оттянуть время, но одно вам невдомёк: по нашему следу пустят ищеек, и рано или поздно станет известно, куда я поскакал с похищенной женщиной. Думаете, много надобно труда, чтобы это вызнать? Да вы просто спятили — я не поручусь, что люди из Гронвуда не появятся здесь с минуты на минуту. И ты, Ансельм, бритая башка, сделаешь своё дело немедленно. Ибо если всё откроется до того, как мы с Гитой станем мужем и женой, и меня схватят — клянусь всеми духами фэнленда, я не буду скрывать, кто толкнул меня на похищение.

Каков мерзавец! Однако в одном он прав — всякая задержка может погубить дело. Если же дойдёт до разбирательства и епископы соберутся, чтобы вынести вердикт о законности совершенного мною обряда, графиня наверняка сумеет заставить короля повлиять на их решение. Видит Бог, впервые я был доволен тем, что нами правит король, который держит под пятой даже святую церковь.

И вновь под своды храма ввели Гиту Вейк. Я заметил, что она едва держится на ногах — всё происшедшее с нею сегодня окончательно лишило женщину сил.

Я снова встал у алтаря, а один из стражей держал заранее приготовленные кольца.

— Ты, Хорса, сын Освина и Гунхильд, берёшь ли эту женщину, Гиту из рода Вейк, в жёны?

— Да!

— Ты, Гита из рода Вейк, берёшь ли Хорсу, сына Освина и Гунхильд из Фелинга в мужья?

Никто и не ждал от неё ответа. Гита молча стояла, поддерживаемая двумя слугами Хорсы. Лицо её было отрешённым, взгляд застыл.

Я продолжал:

— Повинуйтесь друг другу в страхе Божьем. Муж, почитай и оберегай свою супругу перед Богом и людьми. Жена, повинуйся своему мужу, так как отныне он господин твой и глава семьи, как Христос глава Церкви...

При этих словах Гита внезапно осела на руках слуг, голова её запрокинулась. Она потеряла сознание.

Хорса кинулся было к невесте, но леди Бэртрада велела ему не суетиться.

— Заканчивай, Ансельм!

Я повиновался, кое-как промямлил положенное и велел подать кольца, приказав Хорсе надеть одно на свой, другое — на невестин палец. Сакс торопился, нервничал и, разумеется, выронил кольцо, которое покатилось по плитам куда-то во мрак под арками. Пока слуги ползали, отыскивая его, Хорса вернулся к бесчувственной Гите, лежавшей на ступенях перед алтарём...

И тут с грохотом распахнулись тяжёлые, окованные полосовым железом врата собора.

— Не шевелиться! Всем оставаться, где стоите!

Какой недоумок не задвинул засовы после хвалин!

Из сереющего между распахнутыми створками проёма к нам приближался грозный воин в доспехе, держа перед собой взведённый арбалет.

— Если кто надумает двинуться — узнает, каково это — получить дыру в животе размером с гусиное яйцо.

Воин остановился в нескольких шагах от нас. Неподалёку на колонне догорал факел, и я смог рассмотреть незнакомца. Это был рослый рыцарь с длинными чёрными волосами — тот самый загадочный крестоносец из фэнленда, изрубивший людей Гуго Бигода, враг короля, за голову которого назначена награда.

Он только что покинул седло после долгой скачки и тяжело дышал, отсветы факела скользили по стальным пластинам на его груди. Но глаза его были внимательны, как у кошки перед прыжком на добычу. И хотя все понимали, что он успеет выстрелить только один раз, желающих послужить мишенью для арбалетного болта не находилось.

Однако вскоре я заметил, что крестоносец прибыл в одиночестве. А значит, у нас был шанс — рано или поздно сюда явятся монахи или служки, отвлекут внимание рыцаря, а там, глядишь, кликнут стражу. Время шло, мы по-прежнему стояли под прицелом, и наше первоначальное смятение сменилось надеждой.

Я заговорил первым:

— Изыди, воин, пока я не призвал на тебя проклятие Божье. Проникнув в храм с оружием, ты совершил злостное святотатство!

— Лучше бы вам помолчать, святой отец, — последовал ответ. — Мне не впервой отправлять попов к чертям на забаву.

Тускло поблескивающее остриё арбалетной стрелы повернулось в мою сторону. Я глядел на остро поблескивающее остриё наконечника болта, и мне вдруг очень захотелось в уборную.

Этого ещё не хватало! Я призвал всё своё мужество.

— Чем ты похваляешься, негодяй!? Впрочем, от Гая де Шампера, преступника и врага короны, ничего иного и не приходится ожидать.

Рыцарь не обратил внимания на мои слова. Но краем глаза я заметил, как встрепенулась Бэртрада. Крестоносец вмиг уловил её движение, и арбалет направился в её сторону. Рыцарь поцокал языком и укоризненно покачал головой:

— Держите себя в руках, мадам. Я оказал вам одну услугу ради вашей сестры, но не надейтесь, что и впредь я буду столь же великодушен.

Теперь его взгляд устремился на Гиту. Она всё ещё пребывала в глубоком обмороке и не подавала признаков жизни. Я видел, что рыцарю хотелось бы оказать ей помощь, но в то же время он опасался потерять контроль над людьми Хорсы и самим Хорсой.

Всё это было нам на руку — быстро светало. Вот-вот должен явиться церковный сторож, а следом и первые прихожане. Любой из них тотчас кликнет стражу, и этого мерзавца схватят.

Неожиданно Хорса попытался приблизиться к Гите, но твёрдый голос рыцаря удержал его на месте.

— Не лезь не в своё дело, нормандский пёс! — огрызнулся посрамлённый Хорса. — Ты опоздал, и эта женщина — моя жена. Мы обвенчаны!

— Нет!

К моему удивлению, это выкрикнул брат Дэннис. Он стоял у алтаря, всё ещё машинально покачивая кадилом, и, когда он поймал мой взгляд, по его лицу потекли слёзы. Однако он повторил:

— Нет, обряд не был завершён! Я могу присягнуть в этом.

— Браво, брат! — воскликнул рыцарь. — Хоть один честный монах делает честь этому осквернённому насилием храму. Впрочем, если невеста в обмороке, а жених держит в руках оба кольца, не требуются ордалии[36], чтобы доказать — дело не чисто.

Я свирепо взглянул на монаха:

— Ты чёрная овца в моей пастве, брат Дэннис. Отныне ты изгнан из обители.

— Я знаю, — смиренно кивнул он и вновь заплакал.

Надо было что-то делать. Я стал говорить всякие увещевания — мол, не следовало бы сэру Гаю вмешиваться в эту историю, и, коль он надумает оставить нас всех в покое, я даже не стану сообщать о его появлении в наших краях, и он сможет ехать, куда пожелает. Но мне не нравилась улыбка, с которой рыцарь слушал меня. Такое было ощущение, что он принимает меня за деревенского дурачка. И тем не менее я продолжал заговаривать зубы, тянуть время:

— Не усугубляйте, сэр, своё и без того незавидное положение. Ибо всем нам ведомо, кто вы такой. Вы преступник, совершивший множество злодеяний против королевской власти, церкви, установленного порядка и нравственности христиан.

— И что, во всём этом повинен я один? Вы, право, льстите мне, преподобный.

Каков наглец! Но в его руках арбалет, и, пока наше положение не изменится в корне, я должен отвлекать его внимание.

Внезапно меня пронзила ужасная мысль. Время играло на руку не только нам — недаром крестоносец никуда не спешил и ничего не предпринимал сверх того, что уже сделал. Наверняка он примчался сюда, дав знать людям графа Норфолка о том, куда направляется. И когда с площади перед собором до нас донеслись голоса, стук копыт и бряцание оружия, оставалось только молить небо, чтобы это оказалась стража из Бери.

Однако на этот раз святой Эдмунд остался глух к моим мольбам. Первым, кого я увидел под аркой соборных врат, оказался Эдгар Армстронг. За ним следовали Пенда и ещё дюжина вооружённых людей.

Ступив под своды собора, граф замер, осматриваясь. И тогда я, пытаясь скрыть испуг, возмущённо воскликнул — какое право он имеет врываться с вооружёнными людьми под своды Божьего храма! — и одновременно заметил, как леди Бэртрада попятилась, укрывшись за колонной.

Эдгар не заметил супругу. Его взгляд торопливо искал иную женщину — и наконец он увидел её, бесчувственную, на ступенях у алтаря. Из груди графа вырвался крик, и он бросился к Гите. Опустившись на колени, он стал звать её по имени и пытаться привести в чувство, но Гита не шевелилась, напоминая брошенную детьми тряпичную куклу.

Тогда граф Норфолк разъярённо оглядел столпившихся у алтаря.

— Что вам снова понадобилось от неё, негодяи! Разве недостаточно того, что ей уже пришлось вынести?

К нему шагнул крестоносец, уже опустивший своё страшное оружие. Он нащупал пульс на запястье Гиты и что-то негромко проговорил.

Его слова подействовали на Эдгара — он передал женщину своим людям и поднялся с колен. Взгляд его ощупывал нас одного за другим.

Я постарался взять себя в руки. В эту минуту граф Норфолк находился в моих владениях, он был незаконно вторгшимся сюда чужаком. К тому же в проёме соборных врат стали появляться встревоженные необычным шумом монахи, а за ними и монастырская стража. Сейчас они кликнут подмогу, и тогда уже я буду диктовать обнаглевшему саксу свои условия.

Но тут Эдгар заметил Хорсу.

— Ты?! Снова ты, Хорса? Сколько тебя ни пинают, ты, как злобный пёс, готов напасть из любой подворотни.

— Ты сам пёс! — огрызнулся тан. На его лице не было испуга — скорее ярость и разочарование. — Блудливый пёс, растливший вверенную тебе девицу! Всё, чего я добивался, — вернуть ей имя, честь и спасти от тебя, совратитель!

— Спасти? Ты едва не погубил Гиту! Взгляни на неё, нидеринг, взгляни — разве это похоже на спасение?

— Это ты нидеринг и к тому же презренный трус, поскольку избегаешь меня, не желая решить в честном поединке, кому достанется эта женщина.

Любопытно, как далеко зайдут в своей ненависти эти двое сыновей старого Свейна. Ба, да ведь они и не ведают, что находятся в родстве. Не воспользоваться ли этим? Самое время, ибо Эдгар уже схватился за меч, а Хорса вырвал у одного из своих людей здоровенную саксонскую секиру. Разумеется, было бы неплохо, если бы они и впрямь порешили друг друга прямо сейчас, но собору Святого Эдмунда на сегодня довольно бесчестия и святотатств.

Моих людей в храме становилось всё больше, и это придало мне уверенности. Я решил вмешаться.

— Остановитесь! Вы находитесь под сводами Божьего храма. И если даже это вас не удержит, то прекратите ссору хотя бы потому, что не может быть поединка между кровными родственниками — сыновьями одного отца!

Показалось мне или нет, но для Эдгара это словно и не было новостью, он только обречённо вздохнул и опустил меч. Хорсу же всего трясло, его лицо покраснело. Он поглядел на меня, и я невольно попятился, следя, как вибрирует секира в его руке.

— Ложь! Ты лжёшь, проклятый поп!

Хвала Создателю, меня успели прикрыть собой монастырские стражники. И я не смог отказать себе в удовольствии досадить сразу обоим саксам.

— Это чистейшая правда. Только угроза кровопролития в храме вынудила меня раскрыть вверенную мне на исповеди тайну Гунхильд из Фелинга. Знайте же всё, что не тан Освин был отцом Хорсы, а Свейн Армстронг. Ты, Хорса, — незаконнорождённый брат Эдгара.

— Враньё! Ты порочишь память моей матери, негодяй! И если есть справедливость — гореть тебе в преисподней до скончания веков!

Он бросился на меня, но стражники навалились на него и распластали на полу, вырвав из рук тана секиру. Что ж, Хорса, это тебе в отместку за то, что воевал против меня в Тауэр-Вейк. Аббат Ансельм никогда ничего не забывает.

Сакс всё ещё рычал и рвался. Но Эдгару в этот миг уже было не до него, так как Гита наконец стала приходить в себя, и он склонился над нею. И она тотчас узнала его. Я видел, как её ещё слабая рука обвила плечи графа, она произнесла несколько слов, и бледная тень улыбки промелькнула на её губах.

Эдгар наконец-то заставил себя оторваться от неё. Поднялся, вышел на середину храма. Надо сказать, что бы ни творилось у него на душе в этот миг, но держался он достойно, в его поступи была известная величавость. Он огляделся, и я почувствовал на себе взгляд его презрительно прищуренных синих глаз.

— Ты поступил подло, поп, раскрыв тайну исповеди и надругавшись над памятью умерших. Но пусть судит тебя Бог. Я же прощаю тебя в последний раз и беру в свидетели всех, кто здесь находится, что если это твоё низкое деяние не станет последним, даже твой сан не спасёт тебя от гибели.

Он перевёл взгляд на Хорсу. Тот уже утихомирился и стоял, свесив голову так, что его длинные светлые волосы закрывали лицо.

— Тан Хорса! — воскликнул Эдгар. — Доколе я остаюсь графом в Норфолкшире, ты являешься моим подданным. Знай, что за совершенное тобою похищение свободнорождённой женщины я объявляю тебя вне закона в своих владениях. Даю тебе два дня, чтобы покинуть пределы графства. По истечении этого срока любой сможет безнаказанно убить или унизить тебя. Если же ты не подчинишься этому повелению, мои люди схватят тебя и заточат в Нориджской темнице.

В ответ на его слова Хорса медленно поднял голову. Его лицо исказила судорога, глаза горели, как свечи.

— Ты не брат мне, Эдгар. Никто, даже взяв в руки калёное железо, не заставит меня поверить, что мы из одной плоти и крови.

Странное дело, вопрос о родстве сейчас казался Хорсе более важным, чем повеление об изгнании. Однако Эдгар не обратил внимания на выпад брата.

— Ты хорошо расслышал, что я сказал, Хорса? Начиная с этого утра у тебя есть только два восхода солнца, чтобы собраться в путь, проститься с близкими и покинуть пределы Норфолка. Что касается твоих владений... У тебя есть сын, и я прослежу, чтобы он беспрепятственно вступил во владение манором Фелинг.

Эдгар щадил брата, оставляя манор за его сыном, прижитым от наложницы. Понял ли это Хорса или нет, но в его взгляде не убавилось ни презрения, ни ненависти. Гордо вскинув голову, он направился к выходу из собора, и собравшиеся расступались, давая ему пройти.

Но мне уже было не до Хорсы, потому что с того места, где я стоял, я сумел заметить в толпе семь или восемь незнакомцев, ничем не похожих на прихожан. Мрачные, решительные лица, тёмные плащи, под которыми угадывались доспехи, — всё указывало на то, что это те самые люди, за которыми я посылал. Ловцы короля, охотники за головой Гая де Шампера.

Так что забава ещё не окончилась.

Я поглядел туда, где находился сэр Гай. Он поддерживал Гиту, женщина спокойно стояла, опираясь на его руку, и, поглощённый ею, рыцарь не видел, как перемещались в толпе люди короля, обмениваясь быстрыми взглядами и кивками, словно охотники, окружающие дичь. Но теперь я уже не опасался, что в моём храме может произойти кровопролитие — я его жаждал. Жаждал настолько, что не выдержал напряжения.

Уже не владея собой, я выкрикнул срывающимся голосом:

— Хватайте его, хватайте Гая де Шампера!

Дальнейшее произошло в одно мгновение. Стремительным прыжком рыцарь оторвался от Гиты, его арбалет молниеносно взлетел, и первый же оказавшийся перед ним ловец рухнул с пробитой тяжёлой стрелой грудью. Другой попытался напасть, но граф неуловимым движением метнул в него нож. В нефе, где уже собралось множество людей, началась паника, а Эдгар громовым голосом приказал своим людям схватить чужаков.

В руках у одного из ловцов также появился арбалет, но выстрелить он не успел, так как на спину ему прыгнул Пенда, и они, сцепившись, покатились по полу. Я закричал было монастырской страже, чтобы окружали преступника, но умолк на полуслове, ибо он сам возник передо мною и с нечеловеческой силой обрушил мне на голову окованное железом ложе своего арбалета. В глазах у меня потемнело, словно своды собора внезапно рухнули.

Я упал. Крестоносец одним прыжком перемахнул через алтарь, за который я пытался уползти, и его высокие сапоги оказались рядом с моим лицом. Я сжался, ожидая, что он снова угостит меня арбалетом, но рыцарь словно не замечал меня. И тут раздался хохот этого разбойника:

— Эй вы, королевские ищейки! Напрасно усердствуете! Вам надо знать, что удача всегда на стороне отважных.

И он оглушительно свистнул, словно выражая презрение к преследователям.

Я пополз на четвереньках за алтарь, но застыл, выпучив глаза. Такого я и вообразить не мог. Сквозь мечущуюся толпу прямо к алтарю нёсся громадный вороной жеребец, словно призрак, вырвавшийся из ада. В распахнутые створки соборных врат позади него врывались потоки солнечного света, и в этом освещении дьявольский конь с развевающейся гривой казался охваченным пламенем. Но это не было видением — я видел, как шарахается толпа, как подковы коня высекают искры из плит пола.

Вороной остановился вплотную ко мне и загарцевал, гремя копытами. Тогда Гай де Шампер ступил на мою спину, как на подножку для всадников, и одним прыжком оказался в седле. Конь взвился на дыбы, громко заржал, а в следующее мгновение, мелькнув в озарённых солнцем вратах собора, исчез.

Стражники, воины, монахи и прихожане, тесня друг друга, бросились следом. Крики «Лови!», «Назад!», вопли страха и азарта слились в сплошную какофонию.

Увы, прискорбную мессу довелось нам отслужить в Бери-Сент-Эдмундс в это утро.

Собор опустел быстрее, чем можно было ожидать. Я попытался подняться, и кто-то поддержал меня под локоть. Я оглянулся — брат Дэннис.

— Ступай прочь!

Я вырвал руку и остановился, ощупывая громадную шишку на темени. И сейчас же заметил Эдгара и Гиту. Женщина присела на цоколь колонны, а граф опустился на колени у её ног, обнимал, гладил её по волосам. Но тут что-то заставило его поглядеть в темноту бокового придела, и я видел, как напряглось и застыло его лицо. Проследив за его взглядом, замерла и Гита, а затем спрятала лицо у него на груди.

Эдгар же неотступно смотрел туда, где пыталась укрыться за колонной его жена.

— Я бы удивился, если бы тут обошлось без тебя, Бэртрада, — промолвил он наконец.

Графиня не сводила глаз с этих двоих, сжимая побелевшими пальцами складки пелерины у горла.

— Но это не может продолжаться целую вечность, — продолжал Эдгар голосом, который подхватывало эхо сводов. — Я развожусь с тобой, и Святой Престол будет на моей стороне!

Затем он обнял Гиту за плечи, и они не спеша покинули собор.

Бэртрада осталась стоять, словно каменное изваяние, лишь глаза её неестественно расширились.

Я также двинулся прочь. Надоело мне всё. Устал. И ощутимо болела шишка на темени, и необходимо было срочно переодеться. Но идти в уборную было уже незачем. Как ни постыдно об этом говорить, но ниже пояса моя сутана была мокра насквозь.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 6

БЭРТРАДА

Апрель 1135 года


Страшное слово «развод» подкосило меня. Я словно погрузилась в колдовское оцепенение, жила, как водоросль под водой. Это было полное поражение. Мне больше не за что было бороться, нечего отстаивать. От меня отказались. Эдгар отказался.

Целые дни я проводила в одиночестве, всё глубже погружаясь в безысходность и отчаяние. Порой я подолгу смотрела на след от ожога на своей ладони. Давным-давно, чтобы оправдаться перед мужем и вернуть его доверие, я поднесла ладонь к пламени свечи. Это случилось, когда погиб Адам. Или нет — когда я его подтолкнула к краю лестницы. Но сейчас это уже не важно.

Именно тогда я поняла, как мне необходим Эдгар, как я его люблю. Но любил ли он меня? Я часто вспоминала наш первый поцелуй в часовне Фалеза, великолепную свадьбу в Норидже, соколиную охоту на пустошах близ Нортгемптона. В те дни я была счастлива и уверена в себе. И эту уверенность мне давало восхищение, которое я читала в глазах Эдгара. Я была любима и желанна. И у меня были силы, я знала, что смогу добиться всего, чего хочу. А хотела я только его любви, за неё я боролась, ради неё лгала и совершала преступления.

Но теперь он отрёкся от меня, решившись начать процедуру развода. Я его потеряла — а значит, потеряла всё...

В Бери-Сент-Эдмундс царило необычайное оживление. В аббатство прибыла королева Аделиза в сопровождении графа-трубадура Уильяма Суррея. Примчался старый поклонник бесплодной Аделизы, лорд д’Обиньи. Аббат Ансельм с ног сбивался, стремясь всем угодить. Мы с ним теперь почти не виделись, но впервые мне было не до задушевных бесед со святым отцом. Всё казалось мне утомительным, и хотелось побыть в одиночестве. И вдобавок эти изнурительные церемонии...

Вербное воскресенье, затем уборка к Чистому четвергу, Пепельная пятница, всеобщее ликование Пасхального Воскресения... Шум, суета, веселье. Народ толпами валил посмотреть великолепную мистерию[37], которую поставили в соборе Святого Эдмунда.

Я же уходила от всего этого прочь. Меня сопровождал только граф Суррей, которого Аделиза отдалила от себя, стоило только появиться д’Обиньи. Тогда граф, повсеместно известный как невыносимый зануда, счёл возможным навязать мне своё общество. Среди нашей знати ему не было равных в унылости, но эта унылость каким-то образом перекликалось с моим теперешним состоянием духа.

Граф Суррей брал в руки девятиструнную лютню, брал несколько тоскливых, бесконечно повторяющихся аккордов и начинал напевать:


Тоска, тоска... Куда мне деться?

Куда укрыться от неё?..

Каким обманом отвертеться,

Чтоб не кружило вороньё?


Я закрывала глаза, тембр его голоса был приятен, а слова не имели значения. Стоял погожий апрельский день, и мы сидели с графом в большом саду аббатства. Нежно сияло солнце, над головой шелестела листва, на каменных постаментах белели алебастровые вазоны с цветами. Рай земной. Но всё это весеннее сияние и шелест не доставляли мне ни малейшей радости.


Не верю в счастье и удачу.

С улыбкою Фортуна лжёт.

Я от отчаянья не плачу —

Былая гордость не даёт.


Святая правда! Я рассеянно следила за тем, как тонкие пальцы графа Уильяма перебирают струны. У него были нервные, изящные, холёные, как у женщины, руки.

Суррей не был воином, хотя в последнее время и стал поговаривать, что сколотит отряд надёжных людей, бросит всё и отправится воевать с сарацинами в Святую землю. Уж и не знаю, чем не угодила Англия этому владельцу обширных земель в Дэнло, молодому и довольно привлекательному мужчине, женатому на пригожей леди, что ему понадобилось плыть и скакать за тысячи миль в надежде изменить собственную жизнь. Увы, от себя не убежишь!

Возможно, и я выглядела в его глазах столь же процветающей леди, которая из каприза предпочитает жить в обители в Бери-Сент-Эдмундс, а не пользуется всеми благами своего положения графини Норфолка. Нет человека без тайны, но моя собственная тайна вскоре станет всеобщим достоянием. Все узнают, что Эдгар Армстронг, человек, которого я сделала своим супругом и возвеличила, готов добиваться развода и потерять свой титул, лишь бы отделаться от меня.

Из-за ограды долетел счастливый смех королевы Аделизы. Вне всякого сомнения — она проводит время с д’Обиньи. В другое время я бы не отказала себе в удовольствии позлословить о «сердечной дружбе» этих двоих. Однако королева, соблюдая приличия, появилась на аллее сада уже без своего поклонника. Но лицо её выдавало — глаза сияли, щёки покрывал румянец, а лёгкие светлые одежды Аделизы развевались по ветру, как крылья.

Королева приблизилась ко мне, сделав Суррею знак удалиться.

— Вы стали такой смиренной, Бэртрада, — проговорила она, присаживаясь рядом. — И знаете, милая, при дворе так не хватает ваших колкостей и забавных проказ. Без вас жизнь словно теряет остроту.

Я молчала, гадая, знает ли она о том, что произошло у нас с мужем. Впрочем, Эдгар в этом оказался великодушен и не возвещал повсюду о предстоящем разводе. Вероятно, Аделизе известно о том, что мой супруг живёт с постоянной любовницей, но вряд ли её этим удивишь. Жена любвеобильного Генриха Бок лерка давно смирилась с тем, что король имеет любовниц. Всё это окупалось её положением, той свободой и почестями, которые она получила благодаря браку с королём. Но ведь сама она, будучи много младше короля, никогда не любила его, я же была больна от любви к Эдгару. И моя благосклонность к Суррею всего лишь служила ширмой, за которой я прятала своё вдребезги разбитое сердце.

— Странного поклонника вы избрали на сей раз, Бэртрада, — заметила Аделиза, глядя на понуро удалявшегося графа. — В обществе бедолаги Суррея даже цветы начинают вянуть, а от его улыбки молоко скисает вдвое быстрее. Эдгар Армстронг — вот уж мужчина так мужчина. Думаю, вы не откажетесь прибыть вместе с ним на майский смотр войск в Нормандии?

Я слушала её рассеянно, но тут невольно сосредоточилась. Что эта курица болтает о поездке моего супруга ко двору?

Аделиза тут же пояснила, что в Нормандии неспокойно, и Генрих Боклерк велел своим вассалам привести отряды на смотр в Руан.

Вот как? Наверняка именно при этой встрече граф Норфолк и сообщит королю о своём намерении развестись. И конечно же, представит всё происшедшее в необходимом ему свете. Это означает, что я должна не киснуть в Бери в обществе Суррея, а первой прибыть к королю и успеть настроить его против зятя, да так, чтобы он принял мою сторону, несмотря на всё, что скажет ему Эдгар...

В Нормандии я оказалась уже через неделю и застала герцогство чуть ли не на военном положении. Повсюду вооружённые отряды, заставы на дорогах и бесконечные проверки и расспросы.

Отца в столице не было. Меня встретил новый епископ руанский Хагон, он-то и поведал, что зять короля Жоффруа Анжуйский и его супруга Матильда готовы с оружием в руках отстаивать свои права на те земли Нормандии, которые Генрих I посулил им по договору, но не спешит передавать. Анжуйская чета считает, что король водит их за нос, в то время как его гонцы то и дело скачут к Теобальду и обратно, и ещё не известно, не изменит ли король завещание и не передаст ли власть племяннику. Между Анжу и Нормандией уже произошли открытые столкновения, и многие говорят, что строптивость анжуйской парочки может привести к большой войне.

Я мгновенно окунулась в волны большой политики. Меня это отвлекло, освежило и даже обнадёжило. Сейчас отцу вовсе не до семейных дрязг одного из графов, и он может попросту отправить Эдгара ни с чем. Но остановит ли это моего мужа? И где следует находиться мне, пока всё не уляжется?

Любезность епископа Хагона простиралась так далеко, что он пообещал предоставить мне резиденцию в большом аббатстве Святого Мартина, расположенном на острове посреди Сены. Этот священнослужитель и в самом деле был мил со мной. Довольно молодой для своего высокого сана, он являлся истинным воплощением той гордой северной породы — потомков викингов, что ещё изредка попадались среди нормандской знати: рослый, статный, с золотистыми волосами, изящно уложенными вокруг тонзуры, с лицом скорее воина, нежели священника, с прозрачными, как виноградины, зелёными глазами в сетке мелких лукавых морщинок.

Епископ отпускал весьма светские комплименты, и мы недурно проводили с ним время — охотились с соколами, катались на барке по реке, допоздна засиживались на галерее аббатства в тёплые майские вечера. Ах, тресни моя шнуровка, — мне всегда нравились духовные лица.

Внимание Хагона отчасти вернуло мне прежнюю уверенность в себе, и я уже не выглядела жалкой и потерянной, когда в Руан прибыл мой отец. И разумеется, я постаралась представить ему историю наших с Эдгаром отношений таким образом, какой сочла для себя наивыгоднейшим. Я перечислила все обиды и унижения и поведала, как супруг изгнал меня из Гронвуда — замка, который смог построить только благодаря мне, а сам поселил там шлюху, из-за которой затеял дело о разводе со мной.

Увы, отец выслушал меня не совсем так, как я ожидала. Взгляд его был отсутствующим, и он почти не задавал вопросов. Кроме одного: отчего я до сих пор не забеременела.

Я сцепила пальцы так, что суставы захрустели.

— Вероятно, вы не совсем поняли то, что я сказала, государь. Мой муж попросту не предоставил мне такой возможности. Он спит с другой женщиной, а не со мной, своей законной супругой. Не могла же я понести от Святого Духа!

Отец пожал плечами.

— Бесплодие женщины — весьма существенный повод для развода. Однако успокойся, вскоре Эдгар будет здесь, и я сам разберусь во всём.

Это «успокойся» упало равнодушно и тяжело, как камень. И тогда я заговорила о том, что развод — это позор и бесчестье для потомков Завоевателя. Даже сам Генрих не развёлся с бесплодной, как сухая смоковница, Аделизой. А мне приходится претерпевать бесчисленные надругательства от ничтожного сакса...

— Которого ты сама так настойчиво добивалась. А ведь я тебя предостерегал! — резко прервал меня отец. — Я говорил тебе, Бэртрада: в подобном союзе тебя ждёт немало сложностей. Ты заполучила Эдгара Армстронга как приз, ты без конца напоминала ему о совершенном тобой благодеянии, не сознавая, как унижаешь его этим. И как следствие — ваши постоянные ссоры, твои мятежи против него, нескончаемая вражда. Если хочешь знать, известие о вашем разводе не кажется мне чем-то неожиданным. Дрязги в семье Норфолков давно стали темой для пересудов. При этом Эдгар превосходно справился с доверенной ему властью, а ты только тем и занималась, что сеяла смуту везде, где могла. Если ваш союз распадётся, ты станешь самой обесславленной дамой Европы — настолько обесславленной, что мне и нового мужа тебе не подыскать. Кто согласится взять в жёны строптивицу, интриганку, да к тому же ещё и бесплодную? И это ещё не всё. Как можно истолковать все эти твои истории с Гуго Бигодом и то, что, оставив мужа, ты едва ли не полгода жила при настоятеле Бери-Сент-Эдмундс? Ты не успела прибыть в Нормандию, и уже отличилась, связавшись с Хагоном Руанским, известнейшим совратителем и женолюбцем!

К концу этой тирады голос отца гремел.

Я же поначалу ни слова не могла вымолвить от возмущения. Хотя чего ещё ожидать от человека, который всю жизнь блудил и считает, что блудливость есть неотъемлемое человеческое свойство. Что за дикая чушь? Гуго Бигод — да разве бы я снизошла до него? А толстяк Ансельм? Он был моим духовным наставником, не более того. И при чём тут епископ Хагон?

Я чувствовала себя оскорблённой до слёз. И сама не заметила, как они потекли из глаз.

— Как вы смеете так грязно думать обо мне, отец? Клянусь своей бессмертной душой — я ни разу не изменила супружескому долгу. Вместо того чтобы утешить меня в моём несчастье, вы... вы...

Говорить я больше не могла, задыхаясь от рыданий. Отец же, несколько смягчившись, снова повторил, что во всём разберётся сам, когда приедет граф Норфолк.

Я сказала, что всецело полагаюсь на его мудрость и справедливость, но в ходе этого разбирательства следовало бы учесть и то обстоятельство, что столь высоко ценимый им граф Норфолк — негодяй. И выложила свой главный козырь: поведала, как Эдгар, презрев королевское повеление, принимал у себя человека, которого он, Генрих Боклерк, объявил своим личным врагом и государственным преступником. Этого человека зовут Гай де Шампер.

Прежде при одном упоминании этого имени король менялся в лице. Но сейчас просто нахмурился и пожевал губу.

— Гм, Гай де Шампер... Некогда я торжественно поклялся сделать всё возможное, чтобы изловить и достойно покарать этого любовника Матильды. Но теперь... Жоффруа Анжуйский доказал, что недостоин тех усилий, которые я прилагал, оберегая его честь. Тебе известно, что мы на грани войны с Анжу? И заискивать перед Жоффруа, казнив его недруга или даже покарав того, кто помогал де Шамперу, сейчас вовсе не время.

И великий король Генрих, как самый обычный простолюдин, стал жаловаться на нелады в семье, бранить последними словами Матильду и Жоффруа и сокрушаться по поводу обманутых надежд. А я кусала губы, сожалея, что снова промахнулась. То, что ещё несколько месяцев назад могло погубить Эдгара, ныне стало обычной сплетней.

Что мне оставалось? Я тихо жила при дворе и ждала, когда начнётся смотр войск, на который прибудет мой муж. И тогда отец, ради сохранения спокойствия и чести семьи, тем или иным образом принудит его восстановить супружеские отношения со мной. Или их видимость.

Как мы с Эдгаром сможем жить после этого — другой вопрос. Я ещё не забыла той ненависти, которая горела в его глазах. С другой стороны... Смогли же поладить между собой Матильда и граф Анжуйский. И говорят, сестра снова ждёт ребёнка.

Странное дело, но при дворе в том тревожном году едва ли не в каждой знатной семье ждали прибавления. Явился мой брат Роберт, порадовав короля известием, что леди Мабель в тягости. Стефан буквально ликовал от того, что Мод снова ждёт ребёнка. Даже унылый Суррей пожаловался мне, что его супруга снова понесла. В семьях графа Эссекского, графа де Мелан, Лестера, в семье моего брата Корнуолла — везде ожидали наследников. Впору было и самой королеве Аделизе оказаться с приплодом.

Одна я не принадлежала к сонму этих плодовитых леди. И это как бы превращало меня в женщину с тем самым изъяном, который может стать поводом для развода.

Я обратилась к учёным мужам и духовным особам, и те несколько успокоили меня, сославшись на тексты из Библии: «Что Бог сочетал, того да не разлучит человек», а также: «Кто разводится с женой и женится на другой — прелюбодействует; и всякий женящийся на разведённой с мужем — прелюбодействует». Так-то оно так, но ведь Папа порой всё же давал разрешения на развод! Но мне отвечали, опять же ссылаясь на Библию — Господь расторг брак между Агарью и Авраамом и дал Моисею предписание о разводе. Полная непоследовательность!

Тогда я сама пустилась в теологические изыскания — со стороны это смахивало на приступ внезапного благочестия. Такой смиренной и погруженной в себя меня при дворе ещё не видывали. Однако слухи о моём разводе уже начали передаваться из уст в уста — я это знала доподлинно. Возможно, поэтому я и оказалась в одиночестве, старые знакомцы и поклонники словно избегали меня.

Даже верный Гуго держался поодаль, так как рассчитывал сменить отца на должности стюарда двора и скандалы ему были сейчас совершенно ни к чему. Я же, в свою очередь, избегала его, памятуя, как расценил нашу дружбу мой отец.

Только мой брат Роберт Глочестер оставался со мною неизменно дружелюбен и приветлив, частенько наносил мне визиты и делился новостями. В беседах мы не раз касались весьма щекотливых тем, и, в частности, того, что именно он, Роберт, старший и любимый сын короля, мог стать куда более достойным наследником трона, чем непокорная Матильда или ко всему безразличный Теобальд. Я с готовностью поддерживала брата в этих мыслях и советовала держаться поближе к отцу. Ведь при дворе поговаривали, что король Генрих, утомившись распрями, может вернуть силу старому закону, по которому ещё со времён Роллона Нормандского[38] трон оставляли побочным сыновьям. При этих словах глаза Роберта загорались, как плошки. Ах, до чего же было бы славно, если бы он и впрямь стал наследником престола!

Я настолько увлеклась политикой, что прозевала момент, когда в Нормандию прибыл Эдгар, и весть об этом привела меня в замешательство. Я затворилась в своей башне и то плакала, то начинала молиться, то жестоко мучила прислужниц.

Зная день и час, когда король намеревался принять Эдгара, я всё же отправилась ко двору, и, когда их беседа в отдалённом покое затянулась, упросила Роберта выяснить, о чём они толкуют.

Он вернулся оживлённым, но, встретив мой затравленный взгляд, смешался.

— Прости, Бэртрада, но король и твой супруг беседовали о совершенно несущественных вещах. Тебе известно, что оба они знатоки соколиной охоты, и речь шла исключительно о достоинствах птиц. Я и твой муж придерживаемся мнения, что лучше всего работают птицы, пойманные взрослыми и натасканные для охоты, — они и сильнее, и смекалистее. Король же предпочитает соколов, добытых птенцами и сызмальства обучавшихся в соколятнях. Он доказывал нам...

Не дослушав, я взвизгнула и бросилась на него, словно намеревался впиться ногтями в лицо брата.

Насилу ему удалось меня утихомирить.

— Возьми себя в руки, Бэрт. Ты должна понять, что отцу сейчас необходима поддержка столь сильного вассала, каким стал граф Норфолк.

— А как же я? Он что, готов пожертвовать мною ради Эдгара?

— Об этом ты сама потолкуй с ним. Король примет тебя завтра сразу после утренней мессы. Думаю, он нашёл некий компромисс и не даст тебя в обиду.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Никакого компромисса тут быть не должно. Король — мой отец и обязан отстаивать мою честь и мои интересы. Так ведётся испокон веков.

Отправляясь к королю, я оделась во всё белое. Белое блио, белый плащ, белое покрывало на голове. Белый — цвет невинности, и хотя я терпеть его не могла, в этот день я должна была выглядеть невинной жертвой.

Король ждал меня в круглом башенном покое. Этот покой служил ему кабинетом, но я всегда считала это помещение мрачным и неуютным — тёмные грубые стены, полы из плохо отёсанных гранитных плит, суровая тёмная мебель без украшений, и даже стоявшие на полках фолианты потемнели от времени.

Встретил меня отец не слишком любезно.

— Почему мои дочери приносят мне одни огорчения? — начал он, даже не дав мне произнести слова приветствия. — Словно у меня нет иных забот, как улаживать их семейные дела.

Я оскорблённо вскинула подбородок:

— Что ещё наговорил вам обо мне этот сакс?

— Достаточно для того, чтобы я понял — его желание развестись с тобой вполне обоснованно. У тебя же я спрошу только об одном: ты и впрямь покушалась на его жизнь? Это ты наняла людей, чтобы его схватили и убили в фэнах?

От каменного пола по ногам потянуло зимней стужей. Я зябко повела плечами.

— Пусть попробует доказать это! Его единственный свидетель, Гай де Шампер, никогда не осмелится появиться при дворе и дать показания...

Я осеклась. Проклятье — я сболтнула лишнее! Ведь мне и знать не положено, о чём идёт речь.

Отец мгновенно всё понял. Веки его опустились, он сокрушённо покачал головой и погрузился в молчание.

Но я не могла заставить себя поверить, что услышанное так потрясло его — человека, о котором было достоверно известно, что именно он приказал убить на охоте своего брата-короля, а затем ослепил и сгноил в темнице другого брата. Ему ли не знать, что во мне течёт его кровь, а значит, я не остановлюсь ни перед чем.

Когда он вновь заговорил, голос его звучал спокойно:

— Действительно, ты способна на многое. Но неужели ты до сих пор не поняла, что твой муж тебе не по зубам? Ты давным-давно проиграла свою войну против Эдгара.

Я не желала этого слушать. Поэтому спросила напрямик, каково его решение.

— Эдгар Норфолкский уже отправил доверенных лиц в Рим и заручился поддержкой прежних собратьев по ордену Храма. Я мог бы наказать его за самоуправство, лишить титула и посадить в застенок...

Я даже подалась вперёд. О, если бы отец так и поступил! Тогда бы я осталась графиней Норфолка, вернулась в Дэнло и сделала то, чего желала больше всего на свете, — разделалась с этой тварью из фэнов.

— ...Но я не трону твоего мужа.

Я едва не задохнулась, и мне понадобилась вся выдержка, чтобы выслушать все его доводы.

Оказывается, то, что король даровал саксу графский титул, расположило к короне саксонских подданных. Но сверх того — Эдгар справляется с возложенными на него обязанностями с блеском: усмирил самое беспокойное графство, в казну без задержек поступают подати, а теперь он привёл на смотр превосходное ополчение, обученное и экипированное, что сейчас как никогда кстати.

Отец поднялся и заходил от стены к стене. В свои шестьдесят семь лет Генрих Боклерк выглядел ещё бодро, однако я внезапно заметила, что он начал старчески сутулиться. Но что мне за дело до его здоровья, если я не получу от него поддержки? Будь на его месте кто угодно другой — Матильда, Роберт или даже Теобальд — они бы не позволили так обращаться со мной какому-то саксу. И впервые у меня мелькнула мысль, что Лев Справедливости зажился на этом свете.

— Для всех ты по-прежнему останешься графиней Норфолк, — продолжал король. — И сможешь вернуться в Дэнло и расположиться в любом из королевских замков, когда пожелаешь. С тобой по-прежнему останется твоё приданое — пять тысяч фунтов, а этого достаточно, чтобы ты не ограничивала себя в расходах. Между прочим, Эдгар за эти годы приумножил твоё состояние и вышлет тебе столько, сколько тебе потребуется. Разумеется, вы не сможете и дальше жить как супруги, но этот статус сохранится за вами, и возможно, со временем вы научитесь ладить. Это всё, к чему мы пришли с твоим мужем.

— А развод?

Король сардонически усмехнулся.

— Это долгая, бесконечно долгая процедура. И длиться она может вечно. Даже вмешательство гроссмейстера тамплиеров вряд ли её ускорит.

Из его дальнейших пояснений я узнала, что в Риме смута и раскол, и фактически у нас не один, а сразу два Папы. О да — и Анаклит II, и Инокентий II избраны законным образом, но разными группами кардиналов и иных высших духовных особ, не сумевших договориться между собой. Между Папами идёт война, положение обоих неустойчиво, и ни один из них при таких обстоятельствах не пожелает ввязываться в столь щекотливое и спорное дело, как развод. А поскольку никто не знает, сколько продлится двоевластие на Святейшем Престоле, мне ещё долго придётся оставаться законной женой Эдгара Армстронга.

— Скорее наступит второе пришествие, — подвёл итог отец, — чем ты станешь разведённой женщиной. У тебя остаётся твоё положение, ты сможешь вести безбедное и независимое существование.

— А что станут болтать обо мне? Как быть с моим именем?

— Повторяю: ты — графиня Норфолкская. Поверь, многие могли бы только позавидовать твоей судьбе.

Это и был тот компромисс, о котором говорил Роберт Глочестер.

Что ж, обдумав всё, я могла и принять его. Я была достаточно сильной, и, когда в тот же вечер мне пришлось присутствовать на пиру вместе с Эдгаром, я ничем не выдала своих чувств. Мы сидели рядом, спокойные и молчаливые, стараясь не касаться друг друга и не встречаться взглядами. И только покидая пиршественный зал, я велела Эдгару прислать мою самку кречета.

— Куда мне её доставить? — осведомился он.

У меня вся кровь бросилась в лицо. Куда? Этот негодяй лишил меня дома и теперь насмехается надо мной!

— Вам не составит труда узнать, где я нахожусь! — Мой голос походил в этот момент на свист отточенного клинка.


* * *


Мне ничего не оставалось, как упиваться обретённой свободой. У меня были средства, я обновила свой штат и гардероб, я могла останавливаться где пожелаю и встречаться с кем угодно. И тресни моя шнуровка! — я получала от этого удовольствие.

Ярмарка в Бове, крестный ход в Амьене, поездка в Париж... Я посещала все знаменитые турниры, восседая в ложах для знати в окружении свиты и поклонников. Ещё совсем недавно женщин не допускали на рыцарские игрища, но теперь именно мы стали их главным украшением, именно нам доставалась честь награждать победителей!

Особенно щедрой на турниры стала Нормандия. Ожидание войны с Анжу придавало им особую остроту, каждый из них становился смотром сил, подготовкой к настоящим схваткам. Там, где происходили рыцарские игрища, собиралась самая изысканная знать, и я с любопытством следила за изменениями в модах и нравах, знакомилась с новыми людьми и веяниями.

Как раз в это время возникла и мгновенно распространилась позаимствованная на Востоке мода на гербы с изображением геральдических знаков — вставших на дыбы львов, оскалившихся драконов, орлов, рук, сжимающих мечи, солнечных дисков и всевозможных фруктов. И я, в свою очередь, украсила туники своей свиты гербом Армстронгов — головой коня, я носила одеяния малиновых и бордовых тонов — цвета дома Генриха Боклерка, а к своему гербу я присовокупила шествующих леопардов Нормандии — ведь я принадлежала к роду нормандских герцогов.

Я расточительно тратила деньги, требуя ещё и ещё и не получая отказа. Присланная Эдгаром самка кречета находилась в моём обозе, так как сезон охоты уже прошёл и у ловчих птиц наступило время линьки.

Слух о начале процесса развода, к моему облегчению, не получил широкой огласки. Для всех я оставалась дочерью короля, которая не сочла возможным продолжать жить с грубым и жестоким мужем и сумела добиться от него свободы и денежного содержания. Вокруг меня возник ореол сильной и гордой женщины, я вновь стала популярна, и нормандки и француженки начали относиться ко мне едва ли не с благоговением.

Нередко меня приглашали погостить одинокие владелицы поместий, вдовы, жёны отбывших в Иерусалим рыцарей, а также аббатисы и настоятельницы монастырей. Они внимали каждому моему слову, пытались перенять мои манеры и мнения. Даже внешне они старались походить на меня. Забавно было наблюдать, как иные модницы начали завивать волосы мелкими кольцами и носить такие же, как у меня, шапочки с плоским верхом и тончайшей вуалью, небрежно прикрывающей нижнюю часть лица. Я называла это арабской модой, но на самом деле просто пыталась скрыть шрам над губой.

Добавлю, что всё это время я постоянно интриговала, чтобы помочь Роберту Глочестеру продвинуться на пути к трону. Мне также стало известно, что Теобальд Блуа, правитель графств Блуа, Шартр и Шампань, вовсе не горит желанием унаследовать огромную и неспокойную державу венценосного дядюшки. Появились приверженцы и у Стефана — из числа тех, чьи владения находились в Англии и кто считал, что неплохо разбирающийся в английских делах граф Мортэн мог бы с успехом править королевством. Но наиболее сильная партия была за Плантагенетов — Матильду и Жоффруа Анжуйских, которых к тому же поддерживал французский монарх Людовик Толстый.

Их странное прозвище — Плантагенеты — произошло от привычки Жоффруа украшать свой шлем веткой жёлтого дрока, который считается символом Ле Мана. Дрок по-латыни — planta genista, отсюда и Плантагенеты, или Плантажене по-французски.

В середине лета я отправилась на большой турнир в Лондон и была вынуждена с горечью отметить, что на континенте чувствую себя куда более комфортно. В Англии на каждом шагу меня ждали неприятные встречи — Стефан, Мод, Генри Винчестер, Найджел Илийский, хотя, слава Всевышнему, обошлось без Эдгара.

Турнир в Лондоне был устроен с таким великолепием, какого прежде не знала Англия. Саксонские простолюдины неистово вопили, следя за бугурдами, и восхищённо замирали, распахнув рты, когда начались тьосты[39]. Я превосходно разбиралась в турнирном кодексе, и многие из знатных зрителей и зрительниц почтительно прислушивались к моим пояснениям.

В последний день игрищ в Лондон прибыла королева Аделиза. Пригласив в свою ложу, она едва не до смерти замучила меня своей болтовнёй и глупейшей лестью. В конце концов я потеряла терпение:

— Мадам, ваше самодовольство просто переходит все границы. Между прочим, я совсем не удивлюсь, если вскоре окажется, что вы наконец-то решились подарить королю наследника. И если это не так — считайте, что вам повезло, потому что я не премину сообщить отцу, как вы веселились в Дэнло с достопочтенным лордом д’Обиньи.

Эта клуша так и застыла, побледнев, как шёлк её собственного покрывала.

— Королю Генриху, Бэртрада, и без вас доложили о моих встречах с лордом д’Обиньи. И король ничего не предпринял — так как совершенно убеждён, что его честь не пострадала. Надеюсь, и вы являетесь образцом добродетели, столь долго проживая вдали от супруга?

Ого! Квочка Аделиза наконец придала своему языку некоторую живость. Славно же я её задела!

— Впрочем, графу Норфолку совершенно безразлично, как обстоят ваши дела, — продолжала королева. — И он наверняка счастлив, что вы наконец-то оставили его вдвоём с леди Гитой Вейк. В Дэнло это называется «датским браком», верно? И как во всяком настоящем браке, миледи Гита из замка Гронвуд уже ждёт ребёнка.

Не знаю, что случилось с моим лицом, но королева внезапно отшатнулась и тут же бросилась просить прощения за причинённую мне боль.

Я отвернулась. Какая разница? Так или иначе, мне всё равно пришлось бы узнать об этом. Я чувствовала себя совершенно раздавленной.

Вокруг шумела толпа. Мой поклонник граф де Мандевиль подъехал к нашей ложе и склонил к моим ногам копьё, предлагая мне венец королевы турнира. Кажется, я нашла в себе силы улыбнуться. Или мне это только казалось? Ибо Мандевиль выглядел озадаченным, перестал улыбаться.

Я заставила себя встать. Встала и...

Больше ничего не помню. Я потеряла сознание.


* * *


Я снова плыла к берегам Нормандии. Море было спокойным, над кораблём кричали чайки, полоскался на ветру парус.

Но в этот раз даже дорога не могла развеять мою печаль. Я была уязвлена и беспомощна, и ни моя свобода, ни моё положение не могли защитить меня от собственных чувств. Эти двое — мой муж и его девка — отделались от меня, изгнали и теперь чувствовали себя счастливыми.

Узнав о беременности Гиты, я беспрестанно перебирала в голове все известные способы мести. Я уже не могла не думать об этом. Словно на мне лежало неотвратимое заклятье.

Забыть обо всём меня уговаривали и Аделиза, и Мод, и даже Генри Винчестер. Но я молчала. Им не понять, что моё чувство к Эдгару — это мучительная смесь ненависти, любви и презрения, дьявольский недуг, от которого нет снадобий. Как бы я ни жила всё это время, в глубине души я продолжала считать Эдгара своим мужем перед Богом и людьми и верить, что рано или поздно нам предстоит воссоединиться.

Тщетные надежды. Что бы я ни предприняла, всё равно эти двое всегда будут против меня, всегда будут вместе.

И я уехала, чтобы вдалеке зализывать свои раны и набираться сил для того, чтобы начать мстить. Ибо чёрную бездну в моей душе, которая постоянно грозила поглотить меня самое, могло насытить только одно — месть.

Унылая и подавленная, я вернулась в Руан. Часами просиживала в опустевших покоях дворца, перебирая струны, и, хотя я не мастерица играть, неожиданно обнаружила, что из-под моих пальцев льётся знакомая заунывная мелодия:


Тоска, тоска. Куда мне деться?

Куда укрыться от неё?


Август только начался, дни стояли солнечные, пустые, душные. В один из таких дней меня навестил епископ Руанский Хагон. Он был по обыкновению любезен, сыпал комплиментами, и внезапно я подумала — а почему бы и нет? Ведь если я начну изменять Эдгару плотски, слава рогоносца оставит глубокую отметину на его безупречной репутации.

И я призывно улыбнулась светловолосому епископу.

Его преосвященство мгновенно понял, как изменились мои намерения, — и в тот же вечер увёз меня в свою загородную резиденцию. Там я впервые изменила мужу, и мы с Хагоном провели ночь любви.

Любви?.. Ну, это ещё вопрос. Роскошь покоев, его благоухающая шёлковая сутана, душистое вино... И в итоге я оказалась опрокинутой навзничь на льняные простыни. Хагон набрасывался на меня, как волк на самку в брачный период. Опять, и опять, и опять. Я же думала, что хочу в туалет, хочу помыться, хочу спать, хочу уехать... Мне едва удавалось изображать покорность.

Под утро Хагон принёс мне чашу прохладного сидра, и я выпила её залпом. Завёрнутый в простыню епископ взглянул на меня равнодушно:

— Одно из двух: ты или ненасытна, или холодна.

— А что предпочтительнее?

— Предпочтительнее? Гм. Пожалуй, нет ничего хуже холодной любовницы.

Про себя я тут же решила, что никогда более не позволю ему даже приблизиться к себе. Однако улыбнулась:

— А что же все ваши проповеди — о скромности, умеренности и воздержании?

— О! — он рассмеялся. — О проповедях следует забыть, если хотите сохранить любовника.

Эти слова заставили меня задуматься. Не этим ли была вызвана печаль в глазах Эдгара, когда я требовала прекратить его бесстыдства на ложе? И разве не говорил он, что я холодна? Мой супруг всегда стремился сделать из жены любовницу, а кончилось тем, что любовницу сделал женой.

Епископ Хагон не удерживал меня, да и мне он уже был неинтересен. Однако его слова не выходили у меня из головы.

И знаете, как я поступила? Переодевшись и спрятав лицо под вуалью, я отправилась в один из городских борделей, призвала самую востребованную шлюху (Святые великомученики! И за это Эдгар Армстронг ответит в аду!) и, хорошо заплатив, подробно расспросила, что она делает, дабы завлечь мужчин.

Затем я вернулась, велела вымыть себя, переоделась во всё чистое и до конца дня даже не смогла притронуться к пище — меня душило отвращение. Однако я уже приняла решение и не собиралась останавливаться на полпути.

В Руан как раз прибыл граф Суррей, и я без колебаний испробовала на этом зануде приобретённые в борделе знания. Проглотив пару кубков мальвазии[40], я попросту взяла его штурмом — так, как с ходу берут бастиды[41]. Суррей не почувствовал притворства, и к исходу ночи валялся у меня в ногах, твердя, как я восхитительна, а затем стал умолять меня отправиться с ним в Святую землю.

Глупец! Я ушла раздражённая.

Оказалось, что обманывать мужчин не составляет ни малейшего труда. Слегка пошевелите бёдрами — и они распаляются, перестаньте стыдливо прикрываться — и они становятся ненасытными, взвизгните несколько раз для вида — и всякий станет считать, что он полностью покорил вас. Меня начало это забавлять, и в последующие пару недель я только тем и занималась, что пробовала эти маленькие хитрости то на одном, то на другом придворном. И ни один из них — ни один! — не уличил меня во лжи.

А клюнул бы Эдгар на этот крючок? Пока что самой крупной добычей в силках моей поддельной страстности оказался надменный и самоуверенный Валеран де Мелён, самый могущественный граф Нормандии. Его многие боялись, и даже я, признаюсь, некогда робела перед ним. А оказалось, что и его можно приручить, как бычка, — стоит только застонать под ним да обхватить покрепче ногами.

Граф Валеран был единственным, кто не опасался гнева Генриха Боклерка из-за связи со мной. Но однажды отец всё же отправил в его замок сильный отряд конников с предписанием немедленно доставить меня к нему. Де Мелён не осмелился перечить, и меня отправили к королю, а оттуда, после короткого и ледяного по тону разговора, перевезли в женскую обитель в Фекан.

Случилось то, чего я всегда опасалась: меня упрятали в монастырь. Но отец, вероятно, ещё не понял, что меня уже ничто не удержит, и спустя неделю я сбежала оттуда, написав перед отъездом королю, что направляюсь в Норфолк. На самом же деле я помчалась в Бристоль, к брату Роберту. Уж он сумеет уговорить отца не быть со мной жестоким.

По пути я сделала остановку в Лондоне, где меня приветливо принял Стефан. Он был в отличном расположении духа — возможно оттого, что пользовался среди лондонцев уважением и поддержкой. Среди его свиты я неожиданно обнаружила одного из своих бывших рыцарей-телохранителей — Геривея Бритто. Наша встреча была оживлённой, и в тот же вечер одна из фрейлин проводила в мой покой смуглого бретонца.

— Я никогда и мечтать не мог о подобном, — пробормотал Геривей, откидываясь на подушки и переводя дыхание. — Для нас ты была богиней — прекрасной и недосягаемой. Но почему ты выбрала меня, а не Гуго? Ведь он всегда был твоим любимцем.

Гуго Бигод? Я и не вспоминала о нём и давно потеряла его из виду. Но Геривей Бритто поведал мне, куда запропастился вернейший из моих людей.

— Он отправился в свои владения в Саффолке. Это для всех стало неожиданностью, ведь после смерти старого сэра Роджера Бигода никто не сомневался, что именно Гуго получит должность стюарда двора. Но король почему-то отказался от услуг нашего приятеля. И похоже, что к этому изгнанию приложил руку твой муженёк-сакс. Гуго, конечно, всегда был разбойником, но лишить его должности при дворе!.. Сейчас Бигод сидит в своих в манорах, ведёт себя благонравно и даже женился на подобранной для него королём девице. Для него сейчас важнее всего снова вернуть доверие короля. Но я-то его знаю — он ещё найдёт способ поквитаться с графом Норфолком!

Что ж, примем к сведению. Однако известие о женитьбе Гуго заставило меня опечалиться. Несмотря на весёлый и свободный образ жизни, мною всё больше овладевала хандра, но при этом нервы мои были натянуты, как тетива. Чуть что — и я срывалась. Ведь вокруг все только и говорили об Эдгаре: то о его дружбе с Найджелом Илийским и лордом д’Обиньи; то о великолепном турнире, который он недавно устроил в Гронвуде — туда съехались все сливки знати, и даже храмовники приняли участие в ристаниях. Или заходила речь о норфолкских лошадях — теперь считалось престижным иметь выведенных Эдгаром скакунов норфолкской породы, а значит, мой супруг день ото дня богател.

На фоне этих пересудов я не преминула потребовать у супруга дополнительных средств на расходы — и получила. С их помощью я сумела откупиться от посланных за мною людей короля и второпях перебраться в Глочестершир.

Роберт пребывал в Бристоле, большом портовом городе, сеньором которого он являлся. Здесь я уже не опасалась людей отца, так как находилась под защитой брата. О, какие пиры, какие конные ристалища, какие охоты устраивал Роберт в мою честь! Поглощённый тем, что супруга Мабель снова готовилась сделать его счастливым отцом, Роберт не вникал в мои беды и лишь обещал похлопотать за меня перед королём, когда отправится к нему в ноябре.

Вместе с тем он обращался со мной чрезвычайно фамильярно — обнимал, шлёпал по ягодицам, трепал по щекам, ерошил мои волосы, ломая своими лапищами драгоценные черепаховые заколки. А с утра увлекал на очередную охоту, пикник или пирушку в одном из своих замков. Мы много пили... и однажды, после очередного возлияния, я проснулась с тяжёлой головой в его постели. Нагая. Причём лежали мы, сплетясь более чем красноречиво.

Мы оба были невероятно смущены. Что не помешало нам и в следующую ночь заняться тем же. То ли я хотела испытать на Роберте своё новое умение, то ли он и впрямь воспылал ко мне отнюдь не братской страстью, но от того, что мы впали в этот тяжкий грех, я испытывала некое извращённое удовольствие.

Впрочем, Роберт вскоре опомнился — тотчас после того, как у его супруги случился выкидыш. Ибо нашлись те, кто успел нашептать ей о нас. Брат был огорчён даже сильнее, чем я ожидала.

— Мы должны как можно скорее расстаться, Бэрт. То, что случилось между нами... Моя Мабель не перенесёт этого...

Он говорил о жене с трогательной нежностью. Словно Мабель не родила ему целую кучу детей. Одним больше, одним меньше... Но Роберт придерживался иного мнения и вскоре уехал.

Мне тоже пора было собираться. Я не желала выяснять отношения с графиней Мабель и вскоре двинулась в путь, несмотря на резко испортившуюся погоду, скверное настроение и заметно пошатнувшееся здоровье. Только этого мне и не хватало — ведь я всегда была здоровой, как молочница с фермы. Но последнее время я стала чувствовать странную слабость, а по утрам у меня кружилась голова.

Чтобы переждать непогоду и привести в порядок здоровье, я решила погостить в богатой женской обители Ромсея. Глядишь, и отец не станет меня донимать, узнав, что я укрылась за монастырскими стенами.

Мне и моим людям выделили в обители отдельный флигель, мы расположилась со всеми возможными удобствами, но вскоре я заскучала. Нескончаемые октябрьские дожди, заунывный колокольный звон, снующие туда-сюда сёстры-бенедиктинки. Тресни моя шнуровка — адское уныние! Да и комфорт, которым славился этот монастырь, не шёл ни в какое сравнение с тем, к чему я привыкла. Я с тоской вспоминала свою роскошную опочивальню в Гронвуд Кастле.

Аббатиса Ромсея оказалась женщиной властной и непреклонной и настояла, чтобы я ежедневно посещала службы в церкви. И вот, ругаясь как наёмник, я была вынуждена обувать деревянные сабо, заворачиваться в плащ и шлёпать по лужам и грязи в храм, где смердит отсыревшей штукатуркой, а от запаха ладана мутит и кружится голова...

Однажды во время мессы я упала в обморок и очнулась уже у себя во флигеле. Всё вокруг раскачивалось и плыло. Слава Создателю, моя Маго выставила за дверь толпу суетящихся монахинь и взбила солому под тюфяком в изголовье, чтобы я могла устроиться поудобнее.

— В чём дело, Маго?

Пожилая нянька, ходившая за мной с младенчества, странно взглянула на меня.

— Деточка, ты уж прости меня, неразумную, но я должна тебе кое-что сказать. Ты всегда была настоящей леди, пока этот пёс, твой муж, не исковеркал твою жизнь. Все эти твои любовники...

— Не смей читать мне нотации!

Её старые глаза стали круглыми, как у совы.

— Деточка моя, уж не беременна ли ты?

Я молчала. Мой взгляд перебегал с предмета на предмет: кованый подсвечник на ларе, ставень, распятье на стене.

Маго не унималась:

— У тебя всегда были нелады с месячными, вот ты, бедняжка моя, и разуверилась, что способна понести. Но эта твоя слабость, дурнота по утрам, этот обморок... Да и чистая ветошь давно тебе не была нужна. С тех самых пор, как ты, отчаявшись, стала бросаться от одного мужчины к другому.

Она умолкла.

Я же стала припоминать. Хагон Руанский, Уильям Суррей, Валеран де Мелён, иные... Даже собственный брат. Я и в самом деле уверовала, что бесплодна, и все вокруг говорили то же...

От кого я могла понести? Господь всемогущий, да какая же разница! Я понимала одно: мне необходимо ехать в Норфолк. Ибо для всех должно быть очевидно, что отец ребёнка — Эдгар Армстронг.

И вдруг я почувствовала облегчение. Никогда ведь не желала быть брюхатой, а ныне была рада этому. Во мне нет изъяна бесплодия. Я рожу этого ребёнка и присягну даже на Библии, что он от Эдгара. Так будет поставлен крест на его попытках развестись со мной, я окончательно привяжу его к себе и смогу отомстить. Ибо он не посмеет не признать своим внука короля Генриха, а сам король, блюдя честь семьи, заставит его смириться с навязанным наследником!

— Кажется, дождь прекратился, — проговорила я. — Вели проверить, подкованы ли мулы, и пусть запрягают. Мы немедленно отправляемся в путь.

— Деточка, да зачем же? Здесь, в Ромсее, ты сможешь родить так, что об этом ни одна душа не узнает. А если пожелаешь, я подыщу в округе знающую женщину, чтобы вытравить плод.

— Маго — ты старая, выжившая из ума дура. Мой ребёнок — наследник графского титула, и я немедленно отправляюсь к мужу.

Маго испуганно взглянула на меня и перекрестилась. Я же торжествующе расхохоталась.


* * *


Паланкин нещадно трясло. Я полулежала на подушках, занавески распахивались — и оттуда тянуло дождём и сыростью. От качки меня мутило, и я, даже не приказывая остановиться, высовывала голову наружу, и меня выворачивало наизнанку. Однако, как бы ни было тяжело, я не позволяла делать остановок. Скорее в Норфолк, только там я смогу овладеть положением.

Силы Небесные — до чего же отвратительно чувствовать себя слабой и разбитой. Изжога, тошнота, озноб... Когда Маго, опасаясь за моё состояние, всё же требовала сделать привал, я засыпала как убитая. Но проснувшись, тут же приказывала трогаться в путь. От того, как скоро я появлюсь в Норфолке, зависело слишком многое. Мне нужно было всего лишь на час или даже на полчаса остаться наедине с Эдгаром, и тогда я смогу доказать всем и каждому, что у моей беременности есть законная причина.

Ах, до чего же славно всё сложилось! Я и не ожидала, что смогу накинуть на Эдгара такую удавку. Этот сакс плодит бастардов от своей шлюхи? А я, со своей стороны, навяжу ему ублюдка какого-нибудь Геривея Бритто и сделаю его продолжателем рода Армстронгов!

И всё же, как мы ни торопились, на дорогу ушло больше недели. Ради скорости передвижения я бросила в пути свой обоз, слуг и камеристок, довольствуясь только конными охранниками и тем количеством имущества, которое поместилось во вьюках мулов.

Мы миновали Оксфордшир и Нортгемптон, где некогда я была так счастлива с Эдгаром. Сейчас здесь ничего не напоминало о том блаженном, сияющем солнцем времени, всё было серым, унылым, промозглым. Сеялся нескончаемый, мелкий, как пыль, дождь. Дороги были ужасны, лошади теряли подковы, охранники проклинали всё на свете, простуженная Маго кашляла и беспрестанно ворчала.

Но самое ужасное началось, когда мы въехали во владения моего мужа. Начался самый настоящий ноябрьский шторм. Ветер нёс ледяные струи ливня, гнул деревья к земле, взбаламученная вода покрыла все низины. Но я уже узнавала знакомые места. Мы двигались вдоль вспенившейся от дождей речки Уисси, и я надеялась ещё до темноты увидеть бревенчатые частоколы бурга Незерби.

Наконец начальник охраны, перекрикивая бурю, сообщил, что бург показался. Я откинула промокшие насквозь занавески и выглянула. К реке вёл крутой спуск, впереди чернел бревенчатый мост.

Внезапно паланкин сильно тряхнуло, и он накренился. Я вцепилась в столбик навеса и отчаянно завизжала, чувствуя, что вот-вот окажусь в грязи под копытами. До меня донеслись крики, истошное ржание мулов, и я увидела, как двое передних животных сползают вниз, скользя по насыпи. Затем поддерживающие паланкин шесты затрещали, мир перевернулся, а в следующий миг и паланкин, и я, и оба задних мула рухнули с кручи.

Помню только удар, треск, наваливающуюся на меня мокрую тушу одного из мулов и собственный нечеловеческий вопль. Холод и дождь обрушились на меня вместе с болью.

Мои люди засуетились вокруг, разрезая ремни паланкина, чтобы освободить меня из-под его обломков. Один из охранников попытался меня приподнять, но внезапная резкая боль согнула меня в дугу. По ногам потекла тёплая жидкость, в поясницу словно ударили кузнечным молотом, а затем мой живот словно вспороли тупым ножом. Я не могла вздохнуть.

Затем меня куда-то несли. Я оставалась скорченной, жалкой, истекающей кровью и среди многочисленных голосов узнавала только подвывающие стенания Маго. И я уже понимала, что со мной произошло, хотя до последней секунды отказывалась в это поверить.

Даже когда дымное тепло усадьбы окутало меня и чей-то голос проговорил, что нужно послать за повитухой, я всё ещё сопротивлялась.

Но тщетно. Я была в Незерби, и эти саксы не больно слушались меня. Потом какая-то женщина мяла мне живот, да так, что я начинала скулить. Между ног у меня было горячо и хлюпало. Отвратительно!

Но вскоре меня заставили выпить какое-то тепловатое пойло. По его сладковатому привкусу я определила, что это маковый отвар, который погружает в забытье, и смирилась.

Теперь мне хотелось только забыться. Не думать о том, что меня ожидает, не чувствовать боли, не знать, что со мной сделают...


* * *


Первое, что я увидела, придя в себя, был вышитый полог над головой. Листья растений, птицы с распущенными хвостами — всё яркое, мастерски исполненное. Я в этом разбиралась и сама была вышивальщицей не из последних. В изножье ложа виднелась бревенчатая стена, сбоку на неё падал отсвет огня. Пахло пряными травами, которые бросают на угли жаровен, чтобы заглушить запах сырости — извечной спутницы дождливой поры. До меня донеслись приглушённые голоса. Один, всхлипывающий и дрожащий, принадлежал Маго. Другой — Эдгару Армстронгу.

Я повернула голову. Они оба сидели на скамье у стены. Маго плакала, вытирая глаза краем головного покрывала, а Эдгар, похоже, её утешал.

Внезапно я подумала — до чего же красив мой муж! Эта свободная поза, лёгкие завитки каштановых волос, твёрдый профиль, чёткая линия высоких скул. Мой прекрасный крестоносец... Которого я потеряла.

В моём горле вспух ком, и глаза наполнились слезами. Освещённый углями жаровни золотистый образ Эдгара стал расплываться. Я всхлипнула.

Они оба заметили, что я пришла в себя, подошли.

— Эдгар...

Он взял мою слабую протянутую руку, мягко пожал. Какие же тёплые и сильные были у него пальцы.

— Тсс, Бэртрада, уже всё закончилось. Успокойся.

— Я спокойна. Это... Это сейчас пройдёт.

Маго принесла чашу с питьём:

— Выпей это, деточка.

Но я даже не взглянула на неё. Я вцепилась в руку Эдгара и не могла отвести от него глаз.

— Я всегда любила только тебя, супруг мой. Один ты был нужен мне. На что бы я только не решилась, только бы вернуть тебя...

Я оборвала себя, поняв, что говорю лишнее. Эдгар, высвободив руку, принял у Маго чашу, затем присел в изголовье ложа и, придерживая меня за плечи, поднёс питьё к моим губам.

— Выпей, Бэртрада. Это вино с пряностями и травами. Оно придаст тебе сил.

Я покорно проглотила содержимое чаши. Порой снизу вверх глядела на него. Он чуть улыбался и кивал мне, и внезапно мне стало так хорошо, вот так, почти что в его объятиях. Господь всемогущий, об этом я уже и мечтать не смела.

— Ты не оставишь меня, Эдгар?

— Я побуду с тобой. Успокойся.

Вскоре я снова уснула, так и не выпустив его руки.

Как жалко и глупо я выглядела, я поняла только тогда, когда отоспалась и ко мне вернулась способность трезво мыслить. Эдгар наверняка знал, что со мной случилось. Если не Маго, то его саксы не преминули донести, в каком состоянии меня привезли в Незерби. Но Эдгар был добр и мягок со мной, ловко скрывая, что ему не доставило ни малейшей радости возвращение гулящей жены. Я же скулила и жалась к нему, словно побитая собака. Какой позор!

У меня было прескверное настроение, но я быстро поправлялась и на третий день уже встала и велела женщинам заняться моей внешностью. Однако дух мой не поспевал за плотью. Я страдала. Страдала оттого, что не удалось задуманное, оттого, что Эдгар больше не наведывался ко мне, а значит, всё осталось по-прежнему — на грани полного разрыва. Больше того — я дала ему дополнительный повод требовать развода. То, что должно было стать моим триумфом, обернулось полным поражением. В глазах Эдгара я всего лишь жалкая блудливая женщина, которую он не желает видеть.

Я ненавидела его с прежней силой и постоянно терзала себя мыслями о том, как та, другая, великолепно проводит время в моём Гронвуде. Тогда как я прозябаю в этом жутком обветшалом поместье, где сквозняки проникают сквозь закрытые ставни, а пропитанные жиром факелы чадят, испуская клубы едкого дыма.

Внезапно течение моих мыслей менялось, и я начинала думать, что если Эдгар и разлюбил меня, то по-прежнему испытывает ко мне жалость. И эта жалость не унижала меня, а наоборот — давала надежду. Не будь этой светловолосой твари Гиты, я бы сумела вернуть мужа.

Одно за другим я отправляла послания в Гронвуд, умоляя его приехать.

Но Эдгар не появлялся, и я была вынуждена проводить время с этими грубыми мужланами в Незерби. Начало ноября — время, когда саксы отмечают праздники своих саксонских святых — Адольфа, Уинифред и Алкмунда, прибавьте к этому и общеанглийские дни поминовения святых Губерта, Катерины и Леонарда, и вы поймёте, что у этих свиней ни дня не проходило без пьянства и чудовищного обжорства. Крики, хохот, пение в стенах бурга звучали неумолчно — и мне приходилось всё это терпеть.

Только каменщик Саймон, находившийся в это время в Незерби, скрашивал для меня эти тягостные дни. Я находила француза забавным. Но как же я должна была опуститься, чтобы находить удовольствие в общении с простолюдином-мастеровым!

Саймон обосновался в Незерби, поскольку Эдгар намеревался возвести здесь каменную стену, перестроив бург на новый манер. Однако сейчас он оказался не у дел, так как из-за непогоды все работы приостановились, и я проводила целые дни за болтовнёй с этим не лишённым обаяния простолюдином.

Я не обмолвилась — Саймон и впрямь был обаятелен. В нём чувствовалась некая мягкая теплота, которая так притягивает женщин вроде моей неверной шлюшки Клары. И хотя Клара уже стала женой Ленды, Саймон только посмеивался, упоминая об этом, словно всё это не имело никакого значения, и стоило ему только поманить Клару, как она была бы тут как тут. Впрочем, ко мне этот француз относился с неизменным почтением. В его глазах я оставалась прежде всего графиней и дочерью короля.

Окончательно Саймон расположил меня к себе, пренебрежительно отозвавшись о Гите Вейк.

— Саксонка Гита завладела Гронвудом, хотя я строил его для дочери короля. И знаете ли, миледи, до чего она дошла в своей гордыне? Она едва не заставила меня жениться на одной из гронвудских служанок. Хвала Небесам, лорд Эдгар вовремя вмешался, иначе я был бы уже далеко за морем, лишь бы не слышать её поучений.

Но больше всего прочего Саймона занимала его работа. Он был увлечён планами постройки каменной церкви Святого Дунстана в фанах — там, где стоит деревянная, давно пришедшая в негодность церквушка. Нынешним летом Эдгар и лорд д’Обиньи позаботились, чтобы работы по возведению новой церкви шли полным ходом, и Саймон уже успел выстроить там башню с ребристыми новомодными арками и стрельчатыми окнами. Одно скверно — почва там оказалась недостаточно надёжной и начала оседать под тяжестью каменной кладки. Поэтому работы там сейчас приостановлены до тех пор, пока грунт не осядет окончательно и можно будет исправить недочёты.

Мне приходилось выслушивать и эту ерунду, в которой я ничего не смыслила. Обычно мы располагались в отдельном покое, я перематывала крашеную пряжу для вышивания, Саймон услужливо подставлял руки, а старая Маго мирно дремала в углу.

Наконец Эдгар соизволил явиться. Это случилось в День святого Мартина[42], когда по традиции начинается убой скота и заготовки мяса на зиму.

В Незерби ещё с утра поднялась суета — выводили предназначенный к закланию скот за ворота. Работёнка грязная, но все в этот день веселы, хлещут эль ковшами и жарят на кострах самые лакомые куски свежего мяса. Дожди как раз прекратились, и, хотя было чертовски холодно и сыро, я поднялась на галерею, следила за суетой, не обращая внимания на фамильярное обращение саксов, делавших мне пригласительные жесты, словно надеялись, что так я и кинусь вместе с ними кружить среди костров. Но я продолжала надменно стоять на галерее, кутаясь в длинное тёплое покрывало и пряча руки в большую муфту волчьего меха.

И в какой-то момент я заметила, как в арке надвратной башни показался Эдгар. Он сидел верхом, о чём-то переговаривался со своими людьми, смеялся. Когда стал спешиваться, я словно опомнилась, кинулась к себе.

— Маго, живо подай малиновую пелерину! Эдгар здесь, не хочу, чтобы он застал меня всю в коричневом, словно послушница. И поправь мне волосы!

Но я напрасно спешила. Эдгар словно оттягивал момент встречи, о чём-то толковал со своими саксами, а я сидела и ждала. Мысленно продумывая, что следует сказать, чтобы произвести впечатление смирившейся и покорной жены, которая готова на всё, только бы вернуть его любовь и уважение.

Наконец раздался скрип ступеней. И с каждым следующим шагом Эдгара моё сердце всё больше замирало. Больше недели прошло с того момента, когда у меня случился выкидыш. Достаточно ли я оправилась, вернулась ли моя красота?

Я кусала губы, чтобы они заалели, щипала щёки, пытаясь вызвать румянец. И когда Эдгар вошёл, я так и застыла, спрятав лицо в ладонях, словно в испуге.

— Pax vobiscum[43], — молвил он. Ни улыбки, ни более тёплого приветствия, кроме такого, что принято среди монахов или рыцарей-храмовников.

Я присела в поклоне.

В покое с закрытыми на зиму ставнями было полутемно. Только большая жаровня на треноге, стоявшая между нами, давала немного света. Эдгар опустился на скамью, и отсветы бегавших по угольям огней отразились на золотом шитьё его ворота, на стальных пластинах пояса.

— Присядь, Бэртрада. Нам необходимо поговорить.

И знаете, о чём он повёл речь? Всё о том же — о разводе.

— Я не желаю даже слышать об этом, — резко перебила его я.

— Разве? Но ведь ты ясно дала мне понять, что там, — он сделал неопределённый жест, — у тебя есть некто, кто тебе милее меня и кого ты гораздо охотнее одариваешь своими милостями. Но я не собираюсь тебя осуждать, ибо брак наш — чистая формальность, и поэтому ты вольна жить свободно. Это даже к лучшему — рано или поздно ты найдёшь того, с кем заключишь новый союз.

— Эдгар, — я подняла руку, вынуждая его умолкнуть, — я знаю, что сделала многое, чтобы разрушить наш брак. Знаю, что ты разлюбил меня. Однако наши руки некогда соединили перед алтарём, и это ли не повод, чтобы предпринять ещё одну попытку? Будь милосерден и дай мне ещё один шанс. Ибо я хочу быть только твоей женой.

Эдгар печально усмехнулся:

— Как ты лжёшь, Бэртрада. Лжёшь и мне, и себе. Ты такая лживая, что не сможешь попросить огня, если замёрзнешь.

Это было сказано так сухо, что я невольно вспомнила, как он глядел на меня в соборе в Бери-Сент-Эдмундс, когда заявил о разводе.

Может быть, стоило смириться? Никогда!

— Эдгар, что бы ты ни говорил, но я всё ещё остаюсь твоей женой. И люблю тебя.

— Да, любишь. Как обжора любит свой завтрак.

— Ты жесток и несправедлив. И мне больно, что ты так холоден с женщиной, которая говорит тебе о своей любви.

— О, побереги своё нежное сердце для других. А эта дорога для тебя закрыта.

Я не верила своим ушам. Ведь ещё совсем недавно я ощущала его заботу и участие, что и вдохнуло в меня надежду всё наладить. От разочарования и гнева я начала задыхаться. Я снова его ненавидела!

— Думаешь, что так легко избавишься от меня? Ты надеешься, что бросишь меня, опозорив, и я скажу на это — аминь? О, не надейся! О, не выношу тебя, когда ты такой!

— Я знаю, — он остался спокоен. — Но это даже неплохо. Разве ты до сих пор не поняла, что мы ни при каких обстоятельствах не сможем жить вместе? Я не тот муж, которого ты хотела, а ты не оправдала моих надежд как жена. Поэтому давай попытаемся договориться. Если ты согласишься на развод, можешь даже пустить слух, что сама этого захотела, — и твоё больное самолюбие не пострадает.

— Но развод — страшный грех!

— С каких это пор ты стала такой щепетильной? Лучше вспомни, что все эти годы мы жили с тобой, как два грешника в аду.

— Ну, не всегда, — я улыбнулась. — Я ещё не забыла, что было меж нами.

— Когда? Ещё до потопа? У меня не столь длинная память.

Я поняла, что он попросту насмехается надо мной и настроен решительно как никогда. И как ни странно, таким он мне нравился ещё больше. Но в то же время моя ненависть росла, как снежный ком. И я сказала, что он изо дня в день убивал нашу любовь, избегал меня, игнорировал, заводил детей и шлюх на стороне... В конце концов я потеряла контроль над собой и выкрикнула, что он жесток, как сам сатана.

Эдгар вдруг стремительно шагнул ко мне — и я отшатнулась в испуге. Но он застыл на месте, сжимая кулаки.

— Я жесток?.. Ты натравливала на меня своих прихвостней во главе с Гуго Бигодом, ты сажала меня в темницу в моём собственном замке, ты без конца строила козни, говорила «нет», когда я говорил «да», — и наоборот. Ты близко сошлась со всеми моими врагами и обливала меня грязью перед королём при всяком удобном случае. Ты убила моего сына! Ты покушалась и на мою жизнь! Да я мог бы избить тебя в кровь, и сам Господь сказал бы, что это справедливо!

— И всё равно ты мой муж! И останешься им.

Мы стояли по обе стороны жаровни на высокой треноге, и глаза Эдгара сверкали ярче угольев.

— Ответь, Бэртрада, как можно иметь то, чем не владеешь?

— Это только слова. Перед Богом и людьми — ты принадлежишь мне!

— Но я сделаю всё для того, чтобы разорвать эту связь!

— Попробуй. Я никуда не спешу. И пока ты будешь пытаться добиться развода, для всех я буду оставаться твоей женой и графиней Норфолка. А что, если твоё обращение к Святейшему Престолу останется без ответа? Что, если король запретит тебе развестись? Что, если я обесславлю тебя, прокричав на весь свет, что ты изгнал законную жену ради шлюхи?

— «Что, если...» —это забава для схоластов вроде аббата Ансельма. Что, если ангелы сидят на острие иглы? Оставь же меня наконец в покое, Бэртрада.

— В покое? Как насчёт вечного покоя? Да я скорее убью тебя и себя, чем позволю опозорить своё имя!

Теперь-то мы сошлись лоб в лоб, и мне даже стало весело. Наконец-то открытая схватка, без всяких там приличий и этикета. Враги — так враги!

Эдгар первым взял себя в руки. Некоторое время он молча смотрел на язычки пламени в жаровне, а затем проговорил:

— Ты скучная дама, Бэртрада. Скучная, как хоровое пение: ля-ля-ля. Всё на одной ноте. И я, вступив с тобой в спор, попросту опустился до тебя.

Опустился до меня? Меня!.. Как этот сакс смеет!.. И в ярости я вдруг с силой толкнула жаровню прямо на Эдгара. Однако он успел отскочить и принялся затаптывать рассыпавшиеся уголья, затем схватил кувшин для умывания и залил жар. Комната наполнилась дымом и паром, резко запахло гарью. Нужно было позвать людей, чтобы не дать распространиться огню, но я скорее бы заперла дверь на засов снаружи, и пусть бы он угорел здесь.

Эта мысль показалась мне столь заманчивой, что я шагнула к двери, но снизу уже доносились голоса и топот множества ног. И уже стоя среди суетящихся слуг, я крикнула Эдгару:

— Ты не оставил мне выбора! Мне нечего терять — и это делает меня опасной.

Он вышел, а я шла за ним, проклиная и угрожая. Мне плевать было, что подумают окружающие. Эдгар в какой-то миг оглянулся, и я увидела его холодный взгляд.

— Ты просто взбесившаяся сучка. Но больше я не стану тебе подыгрывать. Даю тебе два дня на сборы, а после этого вышвырну за пределы графства. Поторопись, иначе тебе придётся убраться отсюда в чём стоишь.

С этими словами он уехал.

Я даже ощутила облегчение. Теперь мне не надо было кого-то умолять, перед кем-то унижаться. Это испытание оказалось выше моих сил, и я чувствовала себя совсем разбитой. Но я уже знала, как поступлю. Пусть король не пожелал ради меня уничтожить своего саксонского графа, пусть тамплиеры ведут тяжбу о разводе сразу с двумя Папами, пусть я лишилась Гронвуда... Но я знала, как причинить Эдгару невыносимую боль.

Весь вечер я просидела в одиночестве, безмолвная и задумчивая. А потом велела вызвать Саймона и долго говорила с ним, даже притворилась, что расплакалась, припав к его груди.

Саймон был поражён. Этот закоренелый бабник задрал на своём веку великое множество дерюжных подолов — каково ему будет переспать с графиней? Но мне уже было всё равно, и я оставила заботы о своей чести.

И той же ночью я подробно расспросила этого мужлана о Гите и вызнала всё, что мне было необходимо. Саймон оказался на диво простодушен и впрямь поверил, что я хочу встретиться и поговорить с ней.

Для остального мне требовался Гуго Бигод. Я ещё не забыла слова Геривея, что Гуго не оставил намерения поквитаться с Эдгаром. Поэтому на другой день я отправила посыльного. Мой верный Гуго и мой старый друг Ансельм не подведут. Им обоим от меня кое-что нужно, и они будут усердны.

А мне от них нужна самая малость — уничтожить проклятую саксонку. Я продумала всё до мелочей и знала, что новой промашки не будет.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 7

ГИТА

Ноябрь 1135 года


Этот год был так насыщен событиями, что я почти не заглядывала в Тауэр-Вейк. Меня с головой поглотили Гронвуд, торговля шерстью, сукновальни в Норидже, дела, любовь Эдгара, заботы о Милдрэд, охоты, пиры, большой турнир, дитя, которое шевелилось во мне. Это был год небывалого счастья, и даже мои тревоги отступили. Но я не решилась бы отправиться в старую башню моего деда, да ещё на седьмом месяце беременности, если бы не возвращение графини в Норфолк.

В последнее время я вовсе не вспоминала о ней. С какой стати мне было думать о Бэртраде, когда от неё не приходило вестей, а в Дэнло все признали наш союз с Эдгаром. Порой я и сама забывала, что мы не обвенчаны. К тому же Эдгар вернулся из Руана в чести вместо предполагаемой опалы. Уж и не знаю, что вынудило Генриха посмотреть на всё происшедшее сквозь пальцы. То ли ему надоели вечные дрязги с дочерью, то ли он счёл, что со временем Бэртрада смирится с наличием у её мужа ещё одной жены. Скорее всего, королю хватало иных забот, и он не пожелал утруждать себя.

Но теперь Бэртрада объявилась.

Поначалу Эдгар, не желая тревожить меня, попытался скрыть её возвращение, что было невозможно и даже наивно — ведь вернулась его законная супруга. К тому же он встревожился, ибо как иначе можно было объяснить его необычное поведение — неожиданный отъезд, скорое возвращение, суетливость. Я слишком хорошо его знала, чтобы не догадаться — что-то происходит. А живя в оживлённом Гронвуде, где то и дело кто-то уезжает и возвращается, просто невозможно не услышать всех новостей.

Так что о прибытии Бэртрады я узнала уже на другой день, но и виду не показала, что мне известно об этом. Однако и оставаться не решилась. Пусть Эдгар всё улаживает с женой, а я отлучусь, чтобы навести порядок в усадьбе деда. Даже непогода меня не остановила, тем более что ливни прекратились и выглянуло непривычное для этого времени года солнце, так что было даже приятно совершить небольшое путешествие.

Когда я сообщила о своём намерении, Эдгар запротестовал:

— Нет, Гита, я не хочу, чтобы ты ехала. Да ещё и в твоём положении.

При этом выглядел он виновато. Ибо как бы ни относился он к Бэртраде, как бы решительно ни был настроен на развод, меня не оставляло чувство, что он жалеет её.

И это было непереносимо. Ибо что касается меня, то при одной мысли об этой женщине у меня в душе словно клыки вырастали. Порой я думала, что, будь моя воля, я бы с величайшим удовольствием убила эту тварь. Я не могла простить ей ни попытку погубить Милдрэд, ни гибель Адама, ни того, что мне пришлось вынести в фэнах и тогда, когда меня пытались насильно обвенчать с Хорсой.

Для меня эта женщина была первым врагом, и, когда я в чём-то обходила её, только торжество без малейшей примеси великодушия владело мной.

Правда, ещё был страх. Я хотела убить её, но и боялась. Мы были соперницами до последнего. И я не могла находиться там, где она.

Поэтому я настояла на отъезде, вынудив Эдгара уступить.

Он не стал перечить, как никогда и ни в чём не перечил мне. Лишь проследил, чтобы я отправилась на самом смирном мерине, на котором вместо обычного седла установили специальное сиденье со спинкой и подставкой для ног. Править, сидя в этом сооружении, было не слишком удобно, да и ехать приходилось только шагом, но на это я не жаловалась. Так, не спеша и без особых трудностей, я и добралась до Тауэр-Вейк.

Передохнув в своих покоях в старой кремнёвой башне, с утра я погрузилась в дела. И хлопоты по хозяйству вывели меня из того напряжения, которое не покидало меня с той минуты, как я узнала о возвращении Бэртрады. Я верила Эдгару и надеялась, что он найдёт способ избавиться от этой женщины.

Несколько дней я не имела о графе и графине Норфолкских никаких известий. Но не успела я начать тревожиться, как в Тауэр-Вейк прискакал Эдгар — как раз в канун Дня святой Хильды[44]. Я ещё издали увидела, как он мчится по насыпи дамбы к Тауэр-Вейк, и тут же, забыв обо всех своих сомнениях, поспешила вниз по внутренней каменной лестнице.

Когда я спустилась, Эдгар уже был внизу. Увидев меня, так и кинулся, лёгкий, радостный, стремительный, а я вмиг стала всё той же послушницей, шаловливой, страстной, целовала, его запуская пальцы в шелковистые завитки его волос. Краем глаза я заметила, как появившийся в дверях Утрэд ухмыльнулся в усы и вышел, по пути прихватив за ухо мальчика-служку, глазевшего на нас разинув рот.

Когда миновали первые минуты встречи, я спросила, как обстоят дела с Бэртрадой.

— Не думай о ней, — беспечно ответил Эдгар, сдувая с моего лица выбившиеся из-под покрывала пряди. — Она уехала, и Бог ей судья.

— Уехала? Так скоро? Куда?

— Мои люди проводили её до границы графства. Должно быть, отправилась оросить слезами сутану преподобного Ансельма. Или решила навестить своего любовника Гуго Бигода.

— Любовника? Прежде ты никогда не называл их любовниками.

На какой-то миг показалось, словно что-то тёмное, гневное промелькнуло в глазах Эдгара. Но он тут же улыбнулся и шутливо заметил, что не обязан следить, с кем путается его бывшая жена. Уж и не знаю, что произошло между ними, но Эдгар держался так, словно всё имеющее отношение к Бэртраде уже в прошлом. Дай-то Бог!

Не желая больше поминать Бэртраду, я засыпала Эдгара вопросами о Милдрэд и делах в Гронвуде, а сама поведала и о здешних новостях, сообщив между делом, что завтра собираюсь посетить обитель Святой Хильды, помолиться в тамошней часовне и повидаться с Отилией. Я уже отправила ей весточку с нарочным, и она ждёт меня.

Эдгар нахмурился, не слишком обрадованный услышанным.

— Как же так? Я ехал сюда, надеясь увезти тебя с собой. Гронвуд без хозяйки опустел, да и Милдрэд грустит.

У меня сжалось сердце. Милдрэд, моя маленькая непоседа... Но ведь она с Кларой, и жена Пенды привязалась к ней как к родной. Кто бы мог подумать, что эта ветреная особа окажется такой прекрасной нянькой? Должно быть, это потому, что у неё пока нет своих детей.

Пришлось сказать Эдгару, что вряд ли я поеду в Гронвуд вместе с ним — тем более что уже завтра он должен отправиться в Норидж, чтобы сопровождать партию лошадей, купленную тамплиерами. Для Эдгара это важная сделка, но и он должен понять, что для меня не менее важно встретиться с сёстрами из обители Святой Хильды в день поминовения этой великомученицы.

В конце концов мы решили, что Эдгар переночует в Тауэр-Вейк, завтра поспешит в Норидж, а я отправлюсь в монастырь. И как только он покончит с делами, то тут же заедет за мной в обитель.

Об этом и многом другом мы проговорили, сидя в зале башни едва не до сумерек. Мы не виделись совсем недолго, но никак не могли насытиться обществом друг друга. Когда и впрямь стало смеркаться, Труда велела подавать трапезу.

После того как я назначила её мужа Цедрика управляющим в Тауэр-Вейк, Труда вновь расцвела. Ходила с важностью, одевалась в дорогие ткани, и даже её чрезмерная полнота пошла на убыль. И едва я появилась в старой башне, как она все уши мне прожужжала разговорами о том, что не худо бы было пристроить её дочь Эйвоту в Гронвуде.

И совершенно напрасно. Я любила Эйвоту, но предпочитала держать её поближе к супругу. В многолюдном Гронвуде кокетливую саксонку подстерегало бы чересчур много соблазнов. Даже Клара угомонилась, став женой Пенды, но, когда в замок приезжал Саймон, с ней начинало твориться неладное — она нервничала, наряжалась, роняла посуду и становилась на диво рассеянной.

К своему удивлению, я заметила Саймона среди людей, сопровождавших Эдгара. В последнее время отношения с этим французом у меня разладились. Не так давно я потребовала, чтобы он женился на обесчещенной им девушке, но каменщик ответил столь насмешливо и непристойно, что я стала игнорировать его. Он нужен Эдгару, но у меня нет нужды общаться с ним. Я спросила, зачем Эдгар взял с собой Саймона, и он пояснил, что решил увезти мастера из Гронвуда, чтобы не смущать Клару и не выводить из себя Пенду. А Саймон сам напросился — тут, видите ли, некая местная девица родила ему сына, и он не прочь взглянуть на ребёнка. У этого ловкого парня бастарды по всему графству.

Итак, мы сидели в башне, отдавая должное стряпне Труды, и Цедрик расспрашивал Эдгара о событиях в Нормандии.

Мне было любопытно наблюдать за мирно беседовавшими ривом и графом Норфолкским. В богатых нормандских усадьбах никогда не наблюдалось такой простоты в общении, но у нас, саксов, ещё сохранилась эта патриархальная терпимость к слугам. По поводу грядущего военного столкновения Эдгар заметил, что, хотя войска с обеих сторон готовы и граф Анжу уже намеревался выступить, неожиданное недомогание Матильды заставило его повременить. Матильда в тягости, и беременность протекает у неё столь тяжело, что Жоффруа предпочёл остаться рядом с женой. Король же, узнав о нездоровье дочери, также не спешит нанести удар и развлекает своих вассалов охотами близ Руана.

О войнах и политике мужчины могут говорить бесконечно. Поэтому я отправилась к себе, чтобы прочесть привезённое Эдгаром письмо от Риган — то есть сестры Бенедикты. Она писала живо и ярко, поэтому я, никогда не бывавшая в Шропшире, всегда была неплохо осведомлена о том, как обстоят дела в этом графстве. Риган уже была старшей монахиней, а теперь сообщала, что вскоре может стать помощницей приорессы. Эдгар порой посмеивался, что не будет ничего удивительного, если вдова его брата через год-другой сама станет настоятельницей, а там, глядишь, и святой.

Но из этого письма я узнала, что у Риган началась полоса неприятностей, связанных с появлением в Шрусбери её брата Гая. Она с ним не виделась, но ей стало известно, что Гай попытался вступить во владение родовыми манорами. Однако аббат — попечитель этих земель воспротивился этому, зная, что Гай не в чести у короля. Он направил в эти маноры своих людей, с приказом схватить объявившегося наследника, и Гаю пришлось укрыться в пограничном с Шропширом Уэльсе, где всегда принимают английских беглецов. Там он собрал отряд лихих парней и повёл с аббатом настоящую войну за свои владения, что тотчас отразилось на сестре Бенедикте, которую аббат объявил едва ли не подстрекательницей.

О Гае я читала с волнением. Я искренне привязалась к этому рыцарю, спасшему нам с Эдгаром жизнь. Это был удивительный характер — полный энергии, безудержный в чувствах и безрассудно смелый. Порой мне приходило в голову, что если бы моё сердце не принадлежало Эдгару, то и я могла бы влюбиться в Гая — бродягу и неудачника, как влюблялись в него многие молодые дамы и девушки.

От этих нескромных мыслей дитя в моём чреве, словно осуждая мать, беспокойно задвигалось. Этот бойкий и живой младенец иной раз вытворял такое, что я не могла ни присесть, ни прилечь. Но я была бесконечно благодарна Господу за то, что он послал нам это дитя. После всего, что нам пришлось пережить, это было знаком свыше, что я поступаю верно, оставаясь с Эдгаром. И больше всего я хотела подарить своему возлюбленному сына. Эдгар боготворил Милдрэд, и я не сомневалась, что его любовь не уменьшится с появлением второго ребёнка, но я знала, как он хочет, чтобы родился тот, кто продолжит род Армстронгов.

Когда ко мне поднялся Эдгар, я уже дремала. Он лёг, стараясь не потревожить меня, но я чувствовала его взгляд, слышала его сдерживаемое дыхание и, улыбнувшись, не открывая глаз, потянулась к нему.

Как я любила его объятия, запах его кожи, аромат благовоний, исходивший от его волос, силу и надёжность его рук! Иные женщины не решаются заниматься этим, вынашивая дитя, но, когда в нас с Эдгаром вспыхивала страсть, не поддаться ей было невозможно. Он ласкал и целовал меня до тех пор, пока я, уже не владея собой, не начала сама умолять его, чтобы он взял меня.

Я обожала его тихий радостный смех, обожала чувствовать его в себе... И не важно, что теперь мы занимались любовью не так, как обычно принято. В этом была особая изощрённость. Нам не мешал мой живот, мы всегда находили удобное положение, всё было так естественно и прекрасно... И вскоре я стала задыхаться и закрыла глаза, погружаясь в сладкую, жаркую истому, заполнившую всё тело. А когда чувственный порыв сотряс наши тела, я вскрикнула, не сумев сдержаться...

Усталые и счастливые, мы приходили в себя, и вдруг я с удивлением увидела на смуглых щеках возлюбленного дорожки, оставленные слезами. Когда я принялась их нежно стирать, Эдгар отвёл мою руку и, хотя я ничего не спрашивала, проговорил:

— Я безмерно люблю тебя. В этом всё дело...

Уснула я безмятежно, как счастливое дитя. А когда утром открыла глаза, Эдгара уже не было рядом.


* * *


Из Тауэр-Вейк мы выехали, когда уже совсем рассвело. Меня сопровождали верный Утрэд, трое охранников и Труда. Пришлось прихватить и Саймона-каменщика, намеревавшегося по пути навестить роженицу, хотя его присутствие не было мне особенно приятно.

В последние день-два сильно похолодало, и всё вокруг было покрыто пушистым инеем. Рыжие тростники превратились в серебряные, заводи фэнов сверкали, как полированное олово, на ветвях дубов шуршали промерзшие, но ещё не успевшие опасть листья. Из ноздрей лошадей вырывался белёсый пар, но в плаще, подбитом куньим мехом, мне было тепло.

Мы ехали шагом по недавно проложенной гати, и всю дорогу один из сопровождающих заботливо вёл моего мерина под уздцы. Время от времени они сменялись, и наконец пришёл черёд Саймона, который двигался так осторожно, что мы с ним даже слегка поотстали от остальных.

Внезапно каменщик спросил:

— Не мучает ли вас совесть, миледи, что вы как госпожа живёте с графом, в то время как его законная супруга вынуждена скитаться?

Я молчала, опешив от его вопроса. Ведь Саймон хорошо знал, кто такая Бэртрада, и должен был сознавать, что свою участь она вполне заслужила.

— Вы не отвечаете, миледи? Для вас было бы гораздо лучше встретиться с графиней и договориться обо всём полюбовно. Это куда честнее и достойнее, чем настраивать против неё супруга.

— С каких это пор, Саймон, ты начал защищать права графини? Я же скажу, что в моём лице ты нашёл самого последнего человека, который прислушается к твоим речам о горькой участи Бэртрады Нормандской!

Он кивнул, словно услышав именно то, чего ожидал.

Этот короткий разговор оставил неприятный осадок, и, когда Труда, придержав свою лошадь, пристроилась рядом со мной, я вздохнула с облегчением. Настроение моё улучшилось только тогда, когда в тихом полуденном свете впереди замаячили высокие кровли монастыря Святой Хильды.

Ещё только подъезжая к обители, я заметила необычное оживление у её стен. Поначалу я решила, что это съехались окрестные жители к торжественной мессе по случаю дня великомученицы Хильды. Но когда мы оказались в самом монастыре, я поняла, что помимо прихожан здесь присутствует свита неожиданно нагрянувшего с визитом аббата Ансельма.

Едва ли эта встреча могла доставить мне удовольствие. Я даже пожалела, что отпустила своих сопровождающих, но, стараясь держаться как ни в чём не бывало, отправилась разыскивать сестру Отилию.

И тут меня ожидало разочарование. Оказалось, что у Отилии тяжко заболела мать, известие об этом пришло только утром, и моей подруге пришлось срочно уехать. Было и ещё кое-что странное — обычно тепло приветствовавшие меня сёстры на этот раз выглядели потерянно и, казалось, избегали разговоров со мной.

А когда на пороге церкви появился мой бывший опекун, то, едва увидев меня, он тут же разразился громовыми обличениями:

— Смотрите, добрые христиане! Вот прибыла блудница, живущая во грехе со своим погубителем! Она не стремится скрыться от мира и оплакивать своё падение, нет — у неё хватает наглости являться в святую обитель, чтобы выставить на всеобщее обозрение свой позор!

И он указал пухлым перстом на мой живот.

Мне стало не по себе, но, на моё счастье, вперёд выступила настоятельница Бриджит. Признаюсь, я была не слишком высокого мнения о сей особе, постоянно заискивающей перед знатью и выклянчивающей пожертвования. Но сейчас настоятельница не могла не посчитаться с тем, сколько я сделала для обители, и приняла мою сторону. Она попросила аббата быть снисходительным к женщине в тягости, прибывшей почтить святую Хильду.

Преподобный вроде бы угомонился, но оказалось, что он просто выжидает. Когда вынесли раку с мощами и прихожане вознесли моления святой, Ансельм приступил к проповеди и превратил её в яростную обличительную речь.

— Святая великомученица Хильда, чистая и непорочная дева, кого только не приходится тебе терпеть близ себя в свой праздник! Мыслимое ли дело, чтобы в обители, почитающей великую святую Хильду, с почестями принимали столь гнусную блудницу?! Взгляните на это исчадие ада! Господь, удерживающий её над бездной, испытывает только отвращение к таким, как она. Эта женщина проклята вовеки за свои прегрешения, и пламень Господнего гнева пожрёт её, если она не раскается!

Ничего не скажешь, преподобный умел владеть своей паствой — вскоре я заметила, как стоящие вокруг меня люди начали пятиться, словно я была прокажённой. Собрав волю в кулак, я сохраняла невозмутимость и старалась думать только о том, что нахожусь в обители, в которой прошли моё детство и отрочество.

Аббат, однако, не унимался. Если он и упоминал о святой Хильде, то только для того, чтобы, воздав хвалу её достоинствам, с удвоенной злобой обрушиться на меня.

— Злодеяния и грехи таких, как эта нераскаявшаяся грешница, ранят сердце святой Хильды, и за это гнев Божий обрушится на блудницу. Взгляните, взгляните же на эту женщину в мехах! Разве она прибыла сюда почтить святую? Нет, она явилась, чтобы отравить ваш праздник своим мерзостным присутствием, и за это её также ожидает кара Господня!

Я повернулась и вышла из церкви. Больше всего мне хотелось немедленно уехать. Но не этого ли добивается Ансельм? Похоже, об этом думала и добрая сестра Стефания — монахиня, некогда переписывавшая со мной рукописи, а теперь поспешившая утешить меня.

— Не стоит тебе, Гита, появляться на вечерней трапезе, — проговорила она. — Преподобный страсть как зол. Он доведёт тебя до отчаяния, а в твоём положении это никуда не годится. Побудь пока в малой часовне, а там, глядишь, мать настоятельница и утихомирит святого отца.

Меньше всего я надеялась на то, что настоятельнице Бриджит удастся повлиять на Ансельма, но всё же последовала совету доброй монахини. Единственное, что удерживало меня здесь, — это мысль о том, что вечером за мной должен прибыть Эдгар, да и не хотелось доставить скорым отъездом злорадное удовольствие аббату. И я принялась горячо молиться у статуи святой, прося её о заступничестве и защите.

Однако и помолиться спокойно мне не удалось. Не прошло и получаса, как в часовню вошли несколько людей из свиты Ансельма и, завидев меня, стали громко обсуждать. Даже святость места их не остановила. И какие же мерзости они говорили! Дескать, с чего это всякая потаскуха считает, что ей можно пребывать в святых стенах обители, что, видимо, я и молюсь о том, как ещё развлечься с саксонским графом Эдгаром, причём начали смаковать, чем мы с ним занимаемся, и при этом такие пошлости говорили, так смеялись, что в конце концов я не выдержала. Хотела выйти, но они загородили мне проход, улыбались так, что я даже испугалась. Но не осмелятся же эти негодяи обидеть беременную женщину под сводом часовни? Однако у них были такие лица, что я решила не испытывать судьбу и быстро прошла через боковой выход в гербариум, задвинула за собою наружный засов.

Я стояла среди гряд с лекарственными травами, переводя дух. Давным-давно именно через эту дверь я вышла, чтобы навсегда покинуть обитель. И теперь испытывала то же желание. Тихого пристанища мне здесь наверняка не найти — Ансельм и его люди задались целью выгнать меня из монастыря. И хотя в ноябре смеркается рано, лучше мне уехать, не дожидаясь Эдгара. В моём положении я слишком уязвима, чтобы долго сносить оскорбления и издевательства.

И всё-таки я дождалась сестру Стефанию, которая принесла молоко, хлеб и мёд. Мне пришлось перекусывать на ходу, как нищенке, получившей подаяние, и, как я ни старалась сдержаться, слёзы хлынули из моих глаз.

— Тебе нельзя так расстраиваться, — шептала Стефания, утирая краем своего апостольника мои слёзы. — Но лучше бы тебе уехать. Мне горько говорить это, ведь сёстры в обители любят тебя по-прежнему. Но преподобный... Нагрянул как снег на голову и, словно бы заранее зная, что ты приедешь, начал злиться ещё до твоего появления. Давай-ка я кликну твоих людей, да потихоньку пускайтесь в путь. И да простит нас святая Хильда за то, что мы так обошлись с нашей девочкой...

Однако оказалось, что выбраться из обители далеко не просто. Мои люди, уверенные, что я допоздна задержусь в монастыре, отправились в Даунхем попировать за счёт Саймона, выставившего угощение по случаю рождения сына. В деревне, что выросла в последние годы у стен обители, остались мой верный Утрэд, его мать Труда и сам Саймон, который по неведомой причине отказался пить со стражниками. Но я была довольна, что хотя бы они здесь, и велела каменщику и Утрэду оседлать моего мерина. И между прочим заметила, что меж Утрэдом и Саймоном за это время словно кошка пробежала.

Труда пояснила:

— Утрэд сердится на Саймона за то, что тот отпустил охрану. Мой сын, едва завидев в монастыре Ансельма, насторожился, а Саймон принялся твердить, что его и Утрэда вполне достаточно, чтобы сопровождать вас. Ну и я, между прочим, тоже не пустое место.

Труда явно не питала особой приязни к иноземцу каменщику. Но Саймон не обращал на это ни малейшего внимания. Он шутил, оживлённо болтал и насвистывал — словно и не было той мрачной озабоченности, с которой ещё сегодня утром он задавал мне нелепые вопросы о Бэртраде.

Я же вздохнула полной грудью только тогда, когда мы довольно далеко отъехали от обители Святой Хильды. Местность здесь была лесистой, под копытами лошадей шумела опавшая листва, а холодный закат ярко алел за ветвями дубов и буков. К вечеру мороз стал крепче, стояло полное безветрие.

Положив руку на живот, я тихо беседовала с малышом, прося у него прощения за то, что позволила себе так разволноваться. И ещё, к своему огорчению, я позабыла сказать Стефании, чтоб она передала Эдгару, когда он появится, что мы решили вернуться в Тауэр-Вейк.

Неожиданно впереди раздался шум — похоже, Саймон и Утрэд снова вступили в перебранку. Мы как раз находились у развилки дорог, где возвышался массивный каменный крест, и мои спутники, остановив коней, о чём-то горячо спорили.

— Миледи, — обратился ко мне каменщик, — наверняка не случится ничего дурного, если мы сделаем небольшой крюк и проедем мимо церкви Святого Дунстана. Мне необходимо взглянуть, как хранятся инструменты на стройке.

— Твоя забота, ты и поезжай! — грубо прервал каменщика Утрэд.

Но Саймон не унимался. Подъехав поближе, он принялся убеждать меня взглянуть на изумительную колокольню с невиданными тут ребристыми сводами и стрельчатыми окнами, которую он возводит в фэнах. Обычно каменщик мог часами распространяться о своей работе, но сейчас мне неожиданно показалось, что он неестественно зол и взвинчен.

Когда же и Труда поддержала Утрэда, Саймон окончательно вышел из себя. Схватив моего мерина под уздцы, он стал увлекать его на лесную тропу. Признаюсь, я даже растерялась, когда Утрэд, подскакав вплотную, начал теснить Саймона своей лошадью. Они едва не дрались, вырывая друг у друга поводья, пока мой мерин не начал беспокоиться. Я вскрикнула.

Всё дальнейшее произошло мгновенно. Утрэд оглянулся на мой крик, и тут же Саймон выхватил свой тесак и нанёс воину удар в подреберье. Я видела, как Утрэд резко откинулся, пытаясь выхватить меч, но Саймон ударом ноги сбросил его с седла и, перехватив повод мерина, поскакал, увлекая меня за собой. Позади истошно закричала Труда.

Мне ничего не оставалось, как вцепиться в гриву коня и всеми силами пытаться сохранить равновесие. Ужасная мысль пронзила меня — Саймон лишился рассудка.

Мы пронеслись сквозь рощу, несколько раз сворачивали, а каменщик продолжал нахлёстывать коня, увлекая меня за собой. Когда мы ненадолго оказались на открытом пространстве, далеко впереди на фоне багровой полоски позднего заката мелькнул силуэт высокой чёрной колокольни.

Теперь мы вновь мчались в полумраке через заросли, и ветви деревьев смыкались у нас над головами. Тропа была почти не видна, и Саймону пришлось несколько сдерживать бешеный аллюр своей лошади. Он оглянулся на скаку, и сквозь грохот копыт до меня донеслись его слова:

— Вам необходимо с ней поговорить. Это будет справедливо. И она очень в этом нуждается.

Я ничего не понимала и боялась его, чувствуя себя слабой и как никогда уязвимой. Может быть, когда мы доберёмся до церкви Святого Дунстана, увещевания отца Мартина успокоят умалишённого? Но что такое он говорит? Кто эта «она», которая нуждается в беседе со мной?

Оглушённая неожиданностью и бешеной скачкой, я поняла это только тогда, когда Саймон перешёл на ровную рысь и стал оглядываться по сторонам, словно ожидая кого-то встретить.

Так и случилось — пятеро всадников выехали из зарослей нам навстречу. Вглядевшись, я поначалу узнала лишь одного из них — под капюшоном мелькнуло лицо Гуго Бигода. О, заступись за меня святая Хильда! Встреча с этим человеком не сулила ничего хорошего.

И тут до меня донёсся голос Саймона:

— Я привёз её, миледи. Думаю, вы сможете с ней договориться. Ведь, по сути, она неплохая девушка.

Он обращался к всаднику на светлой лошади. Тот был в мужской одежде, но, когда капюшон был отброшен рукой, затянутой в перчатку, я увидела, что передо мною графиня Бэртрада.

Это было похоже на дурной сон. Мой злейший враг, моя соперница — и я находилась в полной её власти. Я не могла ни двинуться, ни отвести от неё взгляда. Эта женщина может сделать со мной всё что угодно. Всем телом, даже на расстоянии, я ощущала её ненависть, её дыхание, отдающее серой, как у самого сатаны.

— Тебе помочь, Бэрт?

Кажется, это произнёс Бигод.

Я затравленно озиралась, пытаясь отыскать путь к бегству. Но я была такая тяжёлая и неуклюжая! На медлительном мерине, в непригодном для быстрой езды седле. А эти люди были вооружены, они поджидали меня здесь, намереваясь сделать то, к чему их подстрекала Бэртрада, в этом я не сомневалась. Тёмный морозный вечер, глушь, пустынная местность — никто ни о чём не догадается. И Эдгару никогда меня не найти.

— Что, девка, боишься? — наконец разомкнула уста Бэртрада. — День за днём, месяц за месяцем ты торжествовала надо мной. Но теперь пришёл и мой черёд.

— Эдгар не простит тебе этого. Он...

— А кто такой Эдгар? Да и где он?

И она рассмеялась так, что у меня застыла в жилах вся кровь. Однажды я уже побывала во власти этой женщины и её людей. И понимала, что сейчас всё гораздо хуже, чем тогда. Ибо я была не одна — со мной был мой ребёнок.

Резкий лязг меча, вынимаемого из ножен, заставил меня вздрогнуть. Бэртрада пристально уставилась на мой живот.

— Знаешь, что сейчас случится? Мои люди распнут тебя, а я своими руками вспорю твоё брюхо и погляжу, похож ли твой ублюдок на моего супруга. А потом суну обе ноги в твоё пустое чрево, чтобы они согрелись. Мы долго поджидали тебя тут, и я успела замёрзнуть.

Если у ужаса есть предел, то я его достигла. Я видела, как она медленно подъезжает, и уже чувствовала себя наполовину мёртвой. Но самое кошмарное, что мертва я не была. Мне ещё предстояло всё это пережить.

Неожиданно дорогу Бэртраде загородил Саймон:

— Мадам... Не стоит запугивать её. Она ведь беременна. Вы сможете договориться и так.

— Глупец! — визгливо выкрикнула Бэртрада. — Неужели ты и впрямь решил, что я унижусь до переговоров с этой тварью? Убирайся с дороги, или умрёшь вместе с нею!

Саймон взглянул на меня, затем на Бэртраду:

— Мадам, вы не можете так поступить... Умоляю вас...

— Гуго, убери его!

Я видела, как Гуго сделал знак своим людям, и они двинулись к каменщику.

В этот миг из чащи донёсся приближающийся топот копыт. Ещё не смея надеяться, я оглянулась. Тщетно. По тёмной тропе к нам скакал только один всадник. И это была всего-навсего Труда, наконец-то догнавшая нас.

Как она сумела в почти полной темноте мгновенно всё разглядеть и оценить ситуацию? Не сдерживая лошадь, моя старая служанка ринулась на Бэртраду. Их лошади столкнулись, Бэртрада успела занести меч, но Труда обрушилась на неё всем телом, и они вместе покатились на землю.

Этой заминки оказалось достаточно, чтобы Саймон успел выхватить тесак и всадить его в одного из людей Гуго. Затем он развернул коня поперёк тропы и схватился с другим.

— Гита, беги!

И я не упустила свой шанс. Поняв, что только тьма и заросли могут спасти меня, я соскользнула по боку лошади и кинулась в лес. Позади слышались крики, лязг металла, ржание лошадей и истошные вопли Труды. Но в следующий миг я уже перебралась через груду валежника и бросилась бежать, одной рукой придерживая живот, а другой отводя от лица хлещущие ветви. Едва шум позади стих, я остановилась, нырнула под разлапистую корягу и замерла, закусив запястье и сдерживая рвущееся из груди дыхание. Моё сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно на весь лес.

Внезапно совсем близко раздался полный злобы голос Бигода:

— Чёртов каменщик! И где он научился так драться? Смотри, как полоснул мне по руке... А Жиля и Айво — обоих насмерть. Какой бес в него вселился? С чего это он вдруг надумал заступаться за саксонку?

— Замолчи, Гуго!

Это был голос Бэртрады. От одного его звука у меня всё сжалось внутри, а ребёнок судорожно забился в животе.

— У тебя щека в крови, Бэрт...

— Отвяжись! Неужели не понимаешь, что, пока мы не отыщем эту сучонку, — ничего не окончено? Я не буду знать покоя до тех пор, пока она жива.

Я услышала треск валежника, приближающиеся тяжёлые шаги. И снова голос Бигода:

— Она не могла далеко удрать. В этих кустах и без брюха застрянешь... Затем незнакомый голос чуть ли не рядом со мной произнёс:

— Если девка спасётся и обо всём донесёт — всем нам не поздоровится!..

Этот человек прошёл так близко, что едва не коснулся моего плеча. Я почувствовала во рту вкус собственной крови — наверняка прокусила запястье. Сквозь гул в ушах до меня доносился голос Бэртрады, твердившей, что нужно продолжать поиски, потому что отсюда мне некуда деться.

Они снова прошли мимо — с шумом раздвигая кусты, колотя по ветвям оружием, сквернословя. Когда шаги этих троих стали удаляться, я беззвучно поднялась и стала осторожно продвигаться к тропе, по нескольку раз ощупывая ногой место, куда намеревалась ступить, чтобы треск сломанной ветки не выдал меня.

Их лошади оказались совсем рядом — бродили в стороне от места схватки, встревоженные запахом крови.

Я споткнулась о чьё-то тело — это оказалась моя Труда. Я всхлипнула и провела ладонью по её лицу. Моя старая верная служанка погибла, спасая меня, но я ничего не могла сейчас сделать — опасность совсем рядом. Вот и тело Саймона, а рядом ещё два трупа. Обогнув их, я попыталась подобраться к ближайшей лошади. Это оказалась светлая кобыла графини. Она стояла спокойно, но едва я протянула руку, как кобыла громко фыркнула и испуганно шарахнулась. За ней последовали и остальные. Даже мой невозмутимый мерин протрусил мимо меня.

Из лесу донеслись голоса, послышался приближающийся шум. И я снова побежала, да так, словно и не несла двоих — себя и ребёнка. Сухая ветка зацепила мою шаль, и я сорвала её с себя...

Внезапно лес кончился. Оказавшись на открытом пространстве, где было намного светлее, я поняла, что здесь меня гораздо легче заметить. Свернув с дороги, я бросилась в заросли высокого тростника. Тростник хрустел под ногами, и я снова замерла, присев на корточки и не обращая внимания на то, что нахожусь по щиколотки в ледяной воде.

Вскоре из леса появились эти трое. Гуго кричал, что нашёл мою шаль, а значит, я где-то совсем рядом, его подручный твердил что-то о сбежавших лошадях, а Бэртрада сосредоточенно молчала, но вскоре неподалёку от меня захрустел тростник, и я уже решила, что она заметила мои следы. И снова Бэртрада промахнулась, а за нею и Гуго, который снова и снова повторял, что они будут искать хоть до утра и осмотрят каждый дюйм, потому что иного выхода у них нет.

О, я понимала, что он имеет в виду. Они боялись Эдгара, который уже должен был прибыть в обитель. Великое Небо, где же он?

Их голоса раздавались то справа, то слева, но, хвала Всевышнему, — не приближались. Я сидела, боясь пошевелиться, и у меня невыносимо ныла поясница. К тому же я начала мёрзнуть — мои ноги были мокры насквозь. Всё, что я могла себе позволить, это нащупать поблизости более сухое место и перебраться на него. Там я снова замерла, скорчившись и обхватив обеими руками живот, где снова и снова начинал биться ребёнок. Теперь он причинял настоящую боль, и это меня пугало.

Сколько прошло времени? Мрак окончательно сгустился, в небе появились звёзды, холодные, как волчьи глаза. Я стучала зубами, но боялась пошевелиться, потому что мои преследователи не уходили, кружили поблизости. Если я выдам себя — я пропала, бежать я больше не в состоянии. Мои сапожки и подол платья покрылись льдом, меня била крупная дрожь под меховым плащом. Мороз становился всё сильнее.

Я молилась Пречистой Деве, святой Хильде и всем прочим известным мне святым, умоляя скрыть меня от беспощадных преследователей. В какой-то миг от напряжения и пережитого ужаса я впала в полузабытье и очнулась оттого, что вновь зашевелилось дитя. Я прислушалась, всё ещё не веря, что вокруг царит тишина. Вдали глухо ухнул филин — и больше ничего.

Я находилась одна в глухом и безлюдном месте, и нужно было что-то предпринимать. Поднявшись, я не смогла сделать ни шагу — так затекли ноги, и пришлось выждать некоторое время, закрыв глаза от боли. Я чувствовала себя невероятно слабой и разбитой.

Собравшись с духом, я огляделась. Холодное пустое безмолвие. Взошла луна, розоватая от морозной дымки. В её свете я различила в отдалении чёрный силуэт колокольни Саймона. Той самой, которую ему уже никогда не достроить...

Куда идти? Первой моей мыслью было вернуться в деревню у стен монастыря Святой Хильды. Но что-то подсказывало мне — преследователи станут искать меня именно там. Ведь первоначально я бежала именно в том направлении, на это указывала и оброненная мной шаль. Значит, в противоположную сторону? Но я не сомневалась, что мои враги обшарят все окрестные хутора, и никто из здешних крестьян не сможет защитить меня.

Я снова взглянула на колокольню Святого Дунстана. Но ведь там, рядом с церковью, живёт отец Мартин! Он посадит меня в лодку и доставит в Тауэр-Вейк. Как же я мечтала оказаться в старой, доброй башне Хэрварда!

Осторожно выбравшись на тропу, я постояла, растирая ноющую поясницу, а затем двинулась вперёд и вскоре оказалась во мраке леса. Убегая от преследователей, я и не заметила, как разбита и изрыта копытами и колёсами эта тропа. По ней возили камень и лес к церкви Святого Дунстана, а теперь вода, стоявшая в колеях, ещё и замёрзла. Двигаться по этой тропе я могла только с величайшим трудом, и приходилось отвоёвывать у этой ледяной ночи каждый шаг.

Спустя некоторое время я вышла к тому месту, где нас с Саймоном поджидали пятеро всадников. Мёртвые тела лежали на прежних местах, но внезапно из глубины леса донёсся протяжный волчий вой. Нужно спешить — скоро волки явятся на запах свежей крови.

В какой-то миг меня охватило полное бессилие. Всё тело ломило, мышцы лица окостенели от напряжения и холода, а горло и грудь горели огнём. Только вспомнив о ребёнке, я смогла продолжать путь, по наитию обходя рытвины и коряги, балансируя в скользких колеях, стараясь не поддаваться панике. Меня не покидало ощущение, что мои преследователи совсем рядом — идут за мной, насмехаясь над моей беспомощностью и страхом.

Мои глаза настолько привыкли к темноте, что, выйдя из леса, я сразу же различила силуэт колокольни с темнеющей рядом тростниковой кровлей старой церкви. Не там ли подстерегают меня враги? Однако ребёнок подгонял меня, и я двинулась вперёд. «Да свершится воля Божья», — твердила я про себя, творя крестное знамение.

Никогда прежде я не замечала, каким ярким может быть свет луны. Но теперь, пока я пересекала открытое пространство между лесом и церковью Святого Дунстана, мне казалось, что меня видно за десятки миль. Поэтому я перевела дух лишь тогда, когда смогла спрятаться за штабелями брёвен, сложенных на строительной площадке. Колокольня Саймона чернела совсем близко, похожая на стоящий вертикально остов корабля в паутине строительных лесов. Бедолага Саймон считал её прекрасной, но на меня это сооружение нагоняло страх — длинные проёмы окон верхнего яруса казались пустыми глазницами, следящими за каждым моим движением.

Старая деревянная церковь казалась куда привычней и уютней. Она располагалась почти вплотную к колокольне, и мне понадобилось бы совсем немного времени, чтобы пробраться к ней. Но я медлила, прислушиваясь. Глубокая тишина. Дощатые времянки, где хранились инструменты, стояли запертыми с тех пор, как работники покинули строительство на зиму. Но отец Мартин должен быть здесь.

С того места, где я стояла, я видела приоткрытую дверь церкви и даже различала слабый свет внутри. И это было странно. Домом священнику служила небольшая пристройка у церкви, а сама церковь обычно запиралась на ночь. Почему же сейчас её дверь отворена? Уж наверняка там не запоздалые прихожане — я бы различила гул возносящих молитвы голосов, если бы это было так.

Я припомнила, что именно сюда собирался привезти меня Саймон. Не значит ли это, что с самого начала мои враги выбрали старую церковь Святого Дунстана местом сбора, зная, что в такие холодные дни фэнлендцы нечасто посещают службы?

Но это были всего лишь догадки, и глупо было отступать, поддавшись страху. Поэтому, обогнув колокольню, я приблизилась к открытой двери и осторожно заглянула внутрь.

В церкви горел факел. Его пламя металось, бросая вокруг неровные красноватые блики. И в этих отсветах я увидела, что близ алтаря лежит распростёртое человеческое тело. Когда же человек пошевелился, пытаясь привстать, я узнала отца Мартина.

Я бросилась к нему и увидела, что его руки и ноги связаны волосяными путами, а во рту кляп. Когда же я вынула его, священник захрипел пересохшей гортанью и тяжело закашлялся. Отдышавшись, он произнёс:

— Жива! Слава святому Дунстану!

Пока я возилась с путами, отец Мартин, задыхаясь и кашляя, поведал мне, что на закате в его церковь прибыли графиня Бэртрада, Гуго Бигод и ещё трое наёмников. Заметив священника, графиня тут же повелела его умертвить, но Гуго и его люди побоялись лишить жизни священнослужителя и попросту связали его. Пока злодеи дожидались здесь сумерек, из их речей священник понял замысел этих пятерых и принялся молить святого Дунстана, чтобы кто-нибудь из прихожан явился на службу и он смог бы освободиться и предупредить меня. Но в День святой Хильды фэнлендцы предпочитают посещать торжественное богослужение в обители этой праведницы.

Когда мне удалось избавить его от пут, отец Мартин глухо застонал, растирая затёкшие руки и ноги. Несколько минут не мог пошевелить ими, и на его лице читалось страдание.

Наконец он перевёл дух.

— Лучшее, что сейчас можно сделать, дитя моё, — это убраться отсюда подобру-поздорову. В зарослях у заводи стоит челнок, и я отвезу тебя в Тауэр-Вейк. Бедная девочка, на тебе лица нет!

Я и впрямь чувствовала себя прескверно. Но уже то, что рядом со мной была живая человеческая душа, вселяло в меня бодрость. Отца Мартина я знала с детства, он всегда заботился обо мне и был добрым другом.

Но, видно, моим испытаниям ещё не пришёл конец. Отец Мартин, шагнувший было к двери, внезапно попятился:

— Святой Дунстан, заступись!..

Они приближались, и я снова различила звуки голосов Гуго и Бэртрады.

Священник тотчас запер дверь храма и задвинул засов.

— Это задержит их, но вряд ли надолго. А пока... Дитя моё, я отвлеку негодяев, а ты поднимайся на башенку старой колокольни и ударь в колокол. Я давным-давно не пользовался им, но, если звон колокола полетит над фэнами, люди на много миль в округе услышат его и поспешат сюда.

Голоса раздавались совсем близко — мои преследователи заметили, как закрылась дверь храма, и поспешили прямо к нему. Вскоре они уже колотили в дубовые створки, перемежая угрозы бранью и проклятиями.

До меня донеслись слова Бэртрады:

— Я была уверена, что эта тварь постарается пробраться сюда. Я снова ощущаю её присутствие!

«Сегодня ты прошла совсем рядом со мной и ничего не почувствовала, — с насмешкой подумала я, спеша на колокольню. — Далеко тебе, Бэртрада, до легавых и борзых!»

Дверь затрещала. Должно быть, они раздобыли бревно на стройке и действовали им как тараном. Отец Мартин взывал к благоразумию моих врагов, умолял уйти, сулил страшные кары святого Дунстана, если они ворвутся в церковь силой. Сквозь грохот я различила голос Гуго, уверявшего священника, что его не тронут, если он сам откроет дверь и даст увести меня, но отец Мартин клялся всеми известными клятвами, что здесь никого нет.

Всё это я слышала, взбираясь по прогибающимся и скрипящим ступеням шаткой деревянной лестницы на колоколенку, ненамного возвышавшуюся над тростниковой крышей. Но самое неожиданное случилось, когда я оказалась наверху и начала отвязывать от балки верёвку, прикреплённую к языку колокола, — она рассыпалась у меня в руках в прах.

А снизу доносились всё более мощные удары и яростные крики. Но старая дубовая дверь пока держалась. Неожиданно удары прекратились. С площадки колокольни я заметила, как над краем крыши появилась одна из строительных лестниц. Бигод, очевидно, решил взобраться на крышу и проникнуть в церковь через лаз в стене колокольни. И когда лестница заколебалась — по ней явно кто-то взбирался — я присела, спрятавшись за перилами площадки колокольни. Кто-то прошёл совсем рядом со мной и начал спускаться по той же лестнице, по которой я сюда взобралась. Я слышала тяжёлое дыхание этого человека и лязг клинка, извлекаемого из ножен.

— Ну что, поп, потолкуем?

Это был Гуго Бигод. Что ответил священник, я не расслышала, но голос Гуго звучал всё громче — теперь он сокрушался, что проявил ненужное милосердие к саксонскому попу, но теперь пришло время это исправить. Затем Бигод поинтересовался, где поп прячет графову девку, и тут же послышались его бешеные проклятия и язвительный голос отца Мартина, интересующийся, не слишком ли обжёгся незваный гость.

Я сообразила, что священник отбивается от Гуго пылающим факелом. Отец Мартин слыл силачом и не раз выходил победителем в ярмарочных боях на палках. Снизу доносился шум схватки, и внезапно я почувствовала запах дыма. Церковь Святого Дунстана была настолько старой и сухой, что малейшей искры было достаточно, чтобы она вспыхнула, как свеча. И похоже, именно это и произошло внизу.

Да простит мне Господь, но в это мгновение я позабыла даже об отце Мартине. Я думала только о себе и своём ребёнке. Сейчас я нахожусь в укрытии, но какой толк от этого укрытия, если церковь горит, а перед ней меня поджидают убийцы?

Я в последний раз взглянула на бесполезный колокол, висящий высоко над моей головой, и начала спускаться — но не в церковь, а на тростниковую кровлю.

Сухой тростник мягко пружинил под ногами. Наконец я достигла края крыши. Запах дыма слышался всё отчётливее, а внизу, в пылающей церкви по-прежнему продолжалась смертельная схватка Бигода со священником: с грохотом падали скамьи, звучали проклятия. И похоже, отцу Мартину всё ещё удавалось сдерживать натиск Бигода и не пускать его к дверям и на лестницу. Снаружи вновь послышались удары в дверь.

Я огляделась. На многие мили вокруг лежали пустынные, холодные фэны. В сплошной черноте мерцал робкий огонёк, но как далеко, как безнадёжно далеко!.. И на помощь к нам никто не спешил.

Могу ли я затаиться здесь? Я боялась огня, но ещё больше я боялась своих врагов. Неожиданно мой взгляд упал на могучую башню недостроенной колокольни. И я стала пробираться туда, где крыша старой церкви ближе всего подступала к детищу Симона-каменщика, а опутывавшие колокольню строительные леса почти примыкали к тростниковой кровле.

Однако это расстояние оказалось вовсе не таким малым, как выглядело. Добраться до лесов было почти невозможным, а внизу всё сильнее разгоралось и трещало пламя, густой едкий дым стал пробиваться сквозь тростник. И я решилась. Пусть я утомлена, пусть беременность сделала меня неуклюжей, но всё же я молода и сильна. Я попытаюсь.

Сделав несколько шагов назад для разбега, я бросилась вперёд и прыгнула. Удача! Вцепившись в перекладину лесов, я повисла, не в силах нащупать ногами опору. Боже, какое тяжёлое у меня тело! И какая мучительная боль в пояснице — словно в неё вонзили кинжал!

Я висела, обхватив поперечный брус, и шарила ногами, пока не нащупала перекладину внизу. Тогда я встала на неё и перевела дыхание. Так я могла продержаться довольно долго, если бы не одно обстоятельство. Любой из врагов, заглянувший за угол церкви, тотчас заметит меня. Спускаться опасно, а вот если попробовать забраться повыше...

Я вскинула голову. Прямо надо мной находилась деревянная площадка — настил лесов, а дальше темнела глубокая ниша оконного проёма. Если я сумею туда забраться, он может послужить неплохим убежищем. Ниша достаточно глубока, я могу там сесть и даже прилечь. Ни огонь, ни преследователи меня не достанут.

С величайшей осторожностью я начала подъём. Наверное, вид карабкающейся по строительным лесам беременной женщины кому-то может показаться забавным. Но мне сейчас было не до того, чтобы думать об этом. Леса состояли из брусьев, вогнанных в специальные отверстия в стене и выступающих оттуда футов на шесть, к этим брусьям были привязаны верёвками крепкие шесты, уложенные поперёк. Я становилась ногой на шест, подтягивалась, упиралась коленом в следующий и снова подтягивалась.

Я почти добралась до верхнего настила, когда острая боль пронзила низ живота. Мне едва удалось сдержать готовый вырваться крик.

О Небо, только не это! Я перевела дыхание и, когда боль немного отпустила, забралась на настил. Теперь оставалось только перебраться в нишу окна.

Оказавшись там, первым делом я заглянула в тёмное нутро башни. Пустота. Гораздо ниже моего проёма виднеется вмурованная в толщу стены лестница, спиралью обвивающая башню изнутри. Но до неё мне никогда не добраться.

Только теперь я почувствовала, что мои юбки мокры насквозь, а по ногам струится тёплая жидкость. Я растерялась и вдруг поняла, что произошло. Отошли воды!

Пречистая Дева, неужели сейчас?.. Здесь?..

Глотая слёзы и борясь с рыданиями, я не сразу заметила, как светло стало вокруг. Церковь Святого Дунстана полыхала, дым относило ветром в сторону, и жадные языки пламени с треском прорывались сквозь кровлю. В свете пожара я с ужасом увидела внизу Бэртраду и рядом с нею — Гуго. Он протирал глаза и надрывно кашлял.

И всё это означало, что отца Мартина больше нет.

Никогда ещё я не оказывалась в столь безвыходном положении. Мои враги внизу, я нахожусь между небом и землёй, а мой ребёнок решил, что пришла пора явиться на этот свет. Чудовищно!

Я упёрлась ногами в противоположную стенку оконной ниши, понимая, что, хочу я этого или не хочу, — сейчас придётся рожать. Я гладила живот, что-то бессвязно шептала, успокаивая дитя и умоляя его побыть во мне ещё хоть немного...

Из состояния болезненной отрешённости меня вывел звенящий, как медь, голос Бэртрады:

— Что бы ты ни говорил — я не уйду отсюда! Что с того, что в церкви её не оказалось! Она прячется где-то здесь, и я не позволю этой твари вновь восторжествовать!

Моё тело притихло. Я осторожно взглянула вниз.

Гуго держал графиню под руку, словно собираясь увести, до меня долетали обрывки его увещеваний. Он говорил о том, что зарево пожара привлечёт людей и их могут застать здесь. Третий убийца, трусливо озираясь, топтался рядом. Было похоже, что в любой момент он готов броситься наутёк.

В мою сторону потянуло удушливым дымом. Я закрыла лицо краем капюшона, глаза заслезились. Сколько я смогу продержаться? Господи, пусть те, что внизу, уйдут. Пусть хоть это мне не угрожает. Я почти обезумела от страха и отчаяния, и единственное, что сознавала отчётливо, — я теряю ребёнка.

Мне казалось, что я готова ко всему. Но новый приступ резкой боли разразился столь внезапно, что я не сдержалась и вскрикнула, тут же зажав ладонью рот. Я замерла, охваченная ужасом, но, когда снова взглянула вниз, увидела — все они пристально глядели на меня. Дым отнесло ветром в сторону, и я была отчётливо видна в оконной нише, озарённой пламенем.

Снизу донёсся злобный хохот Бэртрады:

— Разве я не говорила! Чутьё меня не подвело!

В следующий миг она метнулась вперёд. Гуго попытался её удержать, но графиня вырвалась и начала взбираться по лесам. У неё это получалось легко — глядя вниз, я видела, как быстро она преодолевает ярус за ярусом. Она казалась лишённой плоти и веса — как злой дух или ядовитый паук. Лишь на миг, когда Бэртраду заволокло дымом, я потеряла её из виду. Когда же снова подул ветер, я обнаружила, что она оступилась и повисла на руках.

Ничего в жизни я не желала так пламенно, как того, чтобы графиня сорвалась и упала. Вся сила моей ненависти к этой женщине воплотилась в желание.

Гуго что-то отчаянно кричал, пламя полыхало буквально возле меня, грозно гудя и обдавая жаром. Внезапно я обнаружила, что Гуго и его приспешник бегут прочь, но что это может означать, уже не могла понять. Я стонала от нахлынувшей сумасшедшей боли, распинающей и ломающей всё тело. Мой ребёнок был напуган, он метался и не мог найти пути наружу, он погибал... А виной всему этому была чёрная женщина-паук, подбиравшаяся всё ближе.

Когда боль немного отступила, Бэртрада уже стояла на дощатом настиле у моей ниши. Мы были совсем рядом, но, как ни странно, я больше не боялась её. Осталась только ненависть, ослепительная, как пламя горящей церкви.

— Ну вот я и здесь, — прорычала Бэртрада, извлекая меч из ножен.

Заметила ли она, что со мной происходит? Едва ли. Но ответить ей придётся за две бессмертных души. Поэтому я негромко проговорила:

— Гореть тебе в геенне огненной!

Бэртрада снова захохотала — так, наверно, смеются демоны в аду.

— Сперва ты отправишься туда, шлюха!

Я видела, как она выпрямилась во весь рост, и тоже невольно поднялась, перестав чувствовать боль. Эта женщина причинила мне столько горя, что я сама не раз мечтала убить её. Сейчас сила на её стороне, но неужели я буду молча ждать, пока она заколет меня и моего ребёнка, словно мясник овец?

Теперь я стояла, одной рукой опираясь на каменную кладку ниши и понемногу пятясь. Графиня занесла меч, пристально глядя мне в лицо, и её зубы блеснули в свете пламени. Дым застилал глаза, хлопья пепла летели, как чёрный снег, воздух дрожал от жара. И уж не знаю, как это вышло, но внезапно я одним движением сорвала свой плащ и в тот же миг, когда Бэртрада сделала выпад, комом швырнула ей в лицо. Плащ развернулся в полёте, накрыл её голову, и слепой удар меча пришёлся по камням рядом с моим плечом. Я стремительно бросилась вперёд и перехватила её руку у запястья. Пытаясь сорвать с головы плащ, Бэртрада потеряла равновесие, покачнулась, но меч не выпустила — и тогда я нанесла ей удар ногой в отчаянной надежде столкнуть с лесов. И — о ужас — сама потеряла опору.

Я ухватилась за край ниши, но мои ноги уже скользили вниз. Рухнув спиной на камни, я взвыла от нестерпимой боли, тело моё судорожно изогнулось в попытке перевернуться и зацепиться за любой крохотный выступ — но напрасно. Я начисто забыла о графине, и лишь каким-то чутьём сознавала, что её больше нет рядом.

Перевернуться мне удалось уже в воздухе — и тут произошло чудо. Прямо в моих окаменевших от напряжения руках оказалась перекладина лесов, я впилась в неё скрюченными пальцами и повисла над бездной.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Однако чуда хватило ненадолго. Моё тело было слишком тяжёлым, и я не могла удержать себя. Густой дым не давал вздохнуть. Я чувствовала, как один за другим разжимаются пальцы. Когда же силы окончательно покинули меня, я прекратила сопротивление и соскользнула в пустоту...

Меня подхватило множество сильных рук, и я, уже распрощавшаяся с жизнью, удивилась этому так, что не берусь описать. Затем эти руки бережно несли меня и осторожно уложили на что-то мягкое. Я пребывала в полузабытьи и вполне могла решить, что уже покинула грешную землю, если бы до меня не донёсся голос Эдгара:

— Гита!!!

Передо мной возникло из багровой тьмы его искажённое болью и страхом лицо. Теперь я слышала и другие звуки — возгласы, гул огня, чей-то истошный вой.

— Где же ты был так долго?..

По его лицу текли слёзы. Я попыталась улыбнуться и вдруг закусила губу.

Словно чудовище из мрака, на меня вновь обрушилась боль. Я изогнулась в руках Эдгара и забилась как рыба.

— Эдгар, у меня начались роды!..

Он растерянно огляделся:

— Эй, кто-нибудь! Да помогите же! Скорее!..

В короткий миг облегчения я слегка повернула голову к огню — и увидела всё, что должна была увидеть собственными глазами.

Графиню вынес из огня Пенда. Его кожаная куртка тлела во многих местах, и кто-то накрыл его плащом. Я приподнялась на локтях, глядя на то, что он опустил на землю.

Это уже не походило на человека. Нечто скрюченное, обугленное и пузырящееся, отвратительно смердящее горелой плотью. Но внезапно это нечто пошевелилось и медленно повернулось ко мне. Там, где должно было находиться лицо, среди багровых пузырей и потёков слизи блеснул глаз. Единственный. И он уставился на меня.

— Умрёшь, когда будешь уверена в своём счастье. И убьёт тебя — он...

Это был не голос — странное клокотание. И всё же я разобрала каждое слово. Графиня вздрогнула и затихла.

Где-то поблизости Эдгар настойчиво требовал хоть из-под земли добыть повитуху. Кто-то опрометью поскакал в темноту, копыта прогремели и затихли в отдалении.

Какая повитуха? Откуда?

Только теперь я поняла, что он даже не заметил, как стал вдовцом. И последние слова его венчанной супруги были обращены не к нему.

— Эдгар...

Я облизнула потрескавшиеся, сухие, как пепел, губы.

— Эдгар, не уходи. Помоги мне...

И я сосредоточилась только на том, что мне предстояло. Ребёнок выходил.


Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Мой любимый крестоносец. Фея тумана

Глава 8

ЭДГАР

Ноябрь 1135 года


Огромный морской вал ударил в нос корабля и тысячью брызг обрушился на палубу.

Я чертыхнулся (хотя, возможно, следовало бы молиться) и крепче вцепился в обвивающий мачту канат. Моя одежда промокла насквозь, я дрожал от холода и напряжения.

Море кипело, как адский котёл. Вздымались целые водяные горы, увенчанные пенистыми гребнями, ветер срывал с их верхушек пену и швырял в лицо, а за ними открывались чёрные провалы, казавшиеся бездонными. Ледяной ветер нёс струи дождя почти горизонтально.

Не удивительно, что мне не сразу удалось найти столь отчаянного капитана, который решился бы выйти в море в такое ненастье.

А ведь всего пару дней назад стояла ясная и тихая погода и переправиться на континент не составило бы никакого труда. Но тогда мне было не до поездки — Гита металась в послеродовой горячке, мой новорождённый сын был слишком слаб, и никто не мог поручиться за его жизнь. Они оба могли покинуть меня в любой миг, и мне некогда было думать о Гуго Бигоде, который, воспользовавшись первой же возможностью, отправился в Нормандию, дабы донести Генриху Боклерку, что саксонка Гита Вейк убила его дочь Бэртраду.

Новый вал обрушился на корабль. Мимо меня, цепляясь за снасти, прошёл капитан и прорычал, чтобы я убирался под палубу и не мозолил глаза. Сейчас не до учтивости, главное — уберечь судно, удержать его на курсе. И хотя я заплатил за переправу немыслимую цену, капитан не больно заискивал передо мной, заявив, что, если мы пойдём ко дну, у него будет только одно утешение: больная жена и две дочери не останутся нищими. Но сейчас, глядя, как он сосредоточенно отдаёт команды, как борются со стихией матросы, я начинал надеяться, что мы всё-таки доберёмся до континента. Я не имел права погибнуть, я должен попасть к королю и выложить ему всю правду о гибели Бэртрады — а значит, спасти Гиту.

Матросы смутными тенями маячили в сгущающемся сумраке. Очередная волна величиной с дом окатила корабль, я основательно глотнул ледяной солёной влаги и наконец счёл за благо спуститься в каморку под палубой у основания мачты. Там мне далеко не сразу удалось найти место среди тюков. Несмотря на свирепую качку, я сразу же погрузился в мысли о том, что довелось пережить в последние недели.

Слух о гибели моей жены мгновенно разлетелся по Норфолку. Я велел перевезти останки Бэртрады в аббатство Бери-Сент-Эдмундс, покровительницей которого она была, и предать земле со всеми подобающими почестями. У меня и в мыслях не было похоронить её в фамильном склепе Армстронгов, ибо я не считал её членом семьи.

Она была нашим с Гитой врагом — беспощадным и жестоким. Поэтому я даже не поехал на похороны, доверив провести церемонию Пенде. Тот сообщил поражённому Ансельму, что графиня Бэртрада Норфолкская погибла в церкви Святого Дунстана, когда там случился пожар, вместе со священником отцом Мартином. Это было необходимо, дабы скрыть, что произошло на самом деле. А моё отсутствие на похоронах... Мне было не до них. Уже третий день Гита металась в бреду, а наш маленький Свейн был так плох, что я поспешил окрестить его, чтобы спасти хотя бы его душу. Когда же Пенда вернулся с похорон, я пропустил мимо ушей его слова о том, что Ансельм что-то заподозрил. Отчего бы ему и не заподозрить, если чёртов поп наверняка был замешан в это дело?

Но тогда я ещё не знал о Бигоде, и только позже сообразил, чем это нам грозит.

О его происках мне сообщили тамплиеры. Оказывается, Гуго сразу же после пожара отправился ко двору, но вышла заминка — начался сезон больших королевских охот, и не так-то просто добиться встречи с королём, когда он с приближёнными и вассалами кочует по лесам и болотам Нормандии. Я, со своей стороны, попросил собратьев по Ордену сделать всё, чтобы удержать Бигода подальше от короля, — подкупить, запугать, но не позволить ему встретиться с Генрихом Боклерком до тех пор, пока я не прибуду в Нормандию.

Я должен первым доложить о случившемся отцу Бэртрады. Несчастный случай — я намерен настаивать на этом. Если же мне не поверят... Что ж, тогда я возьму на себя вину за гибель супруги, но сумею оградить от королевского гнева Гиту и детей.

Моя Милдрэд была как солнечный лучик, и её жизнь должна оставаться такой же мирной и сияющей. А Свейн... Да поможет Господь моему малышу справиться. Кормилица, своевременно подысканная Цедриком, уверяет, что выходит его — недоношенные дети то и дело появляются на свет, и в этом нет ничего особенно опасного.

Но в это верилось с трудом — уж слишком мал и слаб был Свейн. Гита едва не лишилась чувств, когда я впервые показал ей сына. Она и сейчас чрезвычайно слаба, а я не могу находиться при ней. Любой ценой я должен опередить Бигода, остановить, даже убить, если будет необходимо. Сказать по чести, я вовсе не прочь наконец-то поквитаться с ним, но, скорее всего, придётся уламывать этого негодяя и в конце концов впасть в зависимость от него.

Эти печальные мысли обступали меня со всех сторон. Однако в конце концов я сумел ненадолго задремать, несмотря на неистовый рёв моря за обшивкой судна. Сказалось многодневное страшное напряжение и усталость.

Я проснулся словно от толчка, и первое, что понял, — бешеной качки больше нет. Корпус судна негромко поскрипывал, вокруг меня валялись в беспорядке тюки, ящики и снасти, а в глубине трюма под плохо пригнанными планками настила плескалась вода.

Я поднял крышку палубного люка. Светало, и, хотя продолжал дуть холодный пронизывающий ветер, на палубе вповалку спали измученные матросы. Закутавшись в мокрый насквозь плащ, я направился туда, где у руля стоял капитан.

— Славная ночка выдалась, не так ли, милорд?

Он указал на темнеющую у горизонта полоску суши.

— Не пройдёт и часа, как мы войдём в порт Кале.


* * *


Белые плащи тамплиеров я заметил ещё тогда, когда корабль швартовался у береговой стенки.

Вид у меня был довольно потрёпанный, и поэтому они первым делом поинтересовались, смогу ли я ехать верхом. Я слишком спешил, чтобы тратить время на приведение себя в порядок, и они это поняли — я нахлёстывал коня до самого Руана.

Здесь, в комтурии, мне сообщили первые новости. Вам судить, каковы они оказались: Генрих то и дело переезжает с места на место, а Гуго, утомившись гоняться за ним, обосновался в охотничьем замке Лион-ла-Форт, и там тамплиерам удалось побеседовать с ним. Бигод согласился хранить молчание, если я выплачу ему громадную сумму в шесть тысяч фунтов, причём задаток потребовал немедленно, и тамплиерам пришлось выложить ему две тысячи.

Цена немалая, но, пожалуй, впервые за всё это время я вздохнул с облегчением. Хвала Всевышнему, что я не порвал с Орденом и тамплиеры поддержали меня в трудную минуту. Оставалось только одно обстоятельство — с полученными деньгами Гуго сразу же сможет выкупить должность стюарда двора, а значит, всё время будет подле короля. А на такого, как он, полагаться нельзя.

Теперь оставалось только ждать, когда король устанет от скачек по осенним лесам, вернётся и соизволит меня принять. Тамплиеры предложили мне пожить до этого времени в комтурии, пообещав немедленно сообщить, когда появится возможность для аудиенции.

Дни тянулись, наполненные суровыми укорами совести. Я казнил себя за то, что упустил из виду Бигода, а до того — и саму Бэртраду. Недопустимое легкомыслие! Но когда мы виделись с нею в последний раз, она показалась мне такой жалкой и бессильной, что я перестал воспринимать её всерьёз и не придал значения её угрозам... Снова и снова я вспоминал тот страшный день.

В праздник Святой Хильды Гита пожелала посетить монастырь, где провела детство. Я же собирался в Норидж. Рано утром, пока она ещё спала, я поцеловал её и уехал. Мы с Пендой заранее отобрали на продажу девять рыжих поджарых трёхлеток, и в тот миг мне казалось, что нет ничего важнее, чем доставить их в Норидж и передать представителям ордена Храма. Цена была назначена заранее, я ожидал получить изрядную прибыль и гордился, зная, что мои лошади приведут тамплиеров в восторг. У меня не было ни малейшего предчувствия беды. День выдался ясный, безветренный, кони бежали бодро, всхрапывая и потряхивая золотистыми гривами.

Я обещал Гите вернуться к вечеру в монастырь Святой Хильды и вместе с ней отправиться в Гронвуд Кастл. Только благодаря этому я не задержался в Норидже, ибо тамплиеры предложили отметить удачную для обеих сторон сделку. Хвала Небесам, я уклонился.

В монастырь Святой Хильды я прибыл, когда уже смеркалось. И тут же навстречу мне высыпала возбуждённая толпа монахинь. Из их сбивчивых объяснений я понял только то, что в монастырь в День святой мученицы Хильды неожиданно прибыл аббат Ансельм. Он был настроен весьма сурово, придирался к сёстрам и настоятельнице, грозил забрать новый алтарный покров, вышитый монахинями к празднику, а когда прибыла Гита, встретил её бранью и поношениями. Никто не сумел утихомирить преподобного, а люди из свиты аббата открыто оскорбили Гиту, и она сочла за благо покинуть обитель. Ансельм же, словно только того и добивался, тут же велел своим людям собираться и умчался, забыв в спешке про алтарный покров.

Теперь-то я понимал, что всё это было частью общего плана — не дать Гите остаться под защитой стен обители. Оттого и Саймон-каменщик отправился вместе с ней.

Я верил Саймону, он давно служил у меня, и мы всегда ладили. Одного я не учёл — там, где приложила лапу такая дьяволица, как Бэртрада, всё возможно. Она очаровала Саймона, обманула и прельстила его. Слишком поздно мне донесли, что свою последнюю ночь в Незерби она провела с Саймоном, и немудрено, что у парня голова пошла кругом. Кому, если не мне, знать, как она умела казаться милой и желанной. Ведь я и сам некогда попался на этот крючок.

Узнав, что Гиту сопровождают Саймон, Утрэд и её преданная Труда, я не испытал никакого беспокойства. Моя Гита с верными людьми, думал я, они со всеми возможными предосторожностями доставят её в Гронвуд Кастл. Я не сомневался, что Гита направится в наш замок — ведь в Гронвуде ждала Милдрэд. Прочие охранники, весь день пировавшие в Даунхеме, также полагали, что хозяйка отправилась туда. Ни им, отягчённым хмелем, ни мне не пришло в голову, что беременной женщине вряд ли захочется на ночь глядя пускаться в дальний путь в Гронвуд, тогда как Тауэр-Вейк совсем близко и недавно туда проложена новая дорога.

Я сообразил это, уже въезжая в Гронвуд. Гиты здесь не было. Прибывшие туда ранее развесёлые охранники что-то невнятно поясняли, ссылаясь на Саймона. Я-то покричал на них для острастки, но так только срывал досаду, ведь и сам не разобрался в ситуации. Ведь весь день в седле, скакал по холоду, устал, а тут ещё разминулся с любимой. Но в итоге я расслабился у очага, пил подогретое вино с пряностями, возился с дочерью.

Я и не подумал бы трогаться с места, если бы не Милдрэд. Бог весть, что почувствовала эта девчушка, но она вдруг раскапризничалась и стала проситься к матери. Неожиданно я и сам ощутил глухое беспокойство. И тут же велел изумлённому Пенде поднимать людей.

Мы выехали спешно; в холодной ночи с шипением летели искры смоляных факелов. Внезапно мы увидели несущегося нам навстречу всадника. Вернее, всадницу в монашеском одеянии. Это оказалась сестра Отилия. И в каком же виде она была! Покрывало апостольника утеряно, ряса задрана до колен, крест сбился за спину. Обычно едва умевшая править лошадью, она гнала своего пони так, что он совсем обезумел и мы с трудом остановили его, а сестра Отилия едва не рухнула мне на руки. Из её бессвязной речи я разобрал только слова «беда», «раненый», «безумец» и «Гита». Я затряс Отилию, добиваясь от неё подробностей, чем ещё больше испугал несчастную.

Слава Богу, Пенда остановил меня, и спустя короткое время сестра Отилия заговорила. Весь день она провела у больной матери, но к ночи решила вернуться в монастырь. Пожилой леди полегчало, а Отилия знала, что в обитель приедет Гита, и хотела увидеться с ней. Ехала она не спеша и к монастырю приблизилась уже в сумерках.

Сестра Отилия была храброй девушкой, её не страшили ни поздний час, ни темнота, а испугалась она только тогда, когда в лесу неподалёку от монастыря наткнулась на человека, пытавшегося ползти. И каково же было её удивление, когда в раненом она опознала воина Гиты Утрэда! Он был уже кое-как перевязан, уверял, что с ним всё в порядке, и умолял Отилию скорее передать, что Саймон-каменщик сошёл с ума, набросился на него с тесаком и куда-то увёз Гиту.

Отилия, ещё не слишком встревоженная, поскакала в обитель, чтобы сообщить о раненом, и там узнала о визите преподобного Ансельма, который выгнал Гиту за пределы монастыря, и о том, что я также побывал здесь несколько позже и отправился в Гронвуд.

— Я не могу вам объяснить этого, сэр, — говорила Отилия, — но я отчего-то точно поняла, что Гиты нет в Гронвуде. Она где-то в фэнах. И, помоги Пречистая Дева, — фэны грозят ей бедой!

Гита как-то упоминала о необычном даре Отилии, поэтому я забеспокоился не на шутку. Нужно немедленно разыскать Гиту, но где она? Не раздумывая, я вскочил в седло и погнал коня.

Мой Набег проделал в этот день немалый путь и был утомлён, но, чувствуя мою мучительную тревогу, летел как на крыльях. Сам того не сознавая, я направил его к старой башне Хэрварда.

Но в Тауэр-Вейк Гиты не оказалось. Домочадцы, не подозревавшие, что их госпожа пропала, переполошились. А я... Я совершенно растерялся. Сел на землю, сжал ладонями виски и стал пытаться сосредоточиться.

Что мне известно? Ансельм выдворил Гиту из обители, и она решила вернуться в Тауэр-Вейк, однако в пути что-то произошло между Саймоном и Утрэдом, и каменщик напал на воина Гиты. Но куда девалась Труда? Её не было с раненым сыном — она, вероятно, лишь перевязала его и тут же оставила. К тому же Утрэд, если верить Отилии, сказал, что француз потерял рассудок. Что может прийти в голову сумасшедшему? Что важно для Саймона? Только его работа. Саймон строил Гронвуд, вёл работы в Незерби, возводил башню у церкви Святого Дунстана... Стоп. Эта последняя работа особенно занимала Саймона, а церковь Святого Дунстана как раз на полпути между обителью Святой Хильды и Тауэр-Вейк...

И снова ночь и ветер хлестали в лицо, когда мы неслись через тёмные фэны, вновь сыпались искры с наших факелов. Дорога свернула в лес, стало совсем темно, и на полном ходу мы вылетели к месту, где с десяток волков грызлись над полурастерзанными трупами. Одно из тел оказалось женским — и я бросился к нему. Поднесли факел, и хотя лица было уже не узнать, по одежде я опознал Труду. Два других оказались неизвестными воинами, а последний — Саймоном.

Силы Небесные — что тут произошло?!

— Сэр, возьмите себя в руки, — успокаивал меня Пенда. — Её нет среди мёртвых. А значит, остаётся надежда.

Мы принялись за поиски — обшарили чащу, кустарники, ложбины, пока не услышали чей-то крик. Один из моих людей вышел на опушку леса и заметил зарево в той стороне, где стояла церковь Святого Дунстана.

Я плохо помню этот отрезок пути. Впереди светился огненный остов церкви, на фоне зарева отчётливо вырисовывался чёрный силуэт каменной колокольни. В багровом сумраке на миг мелькнули две человеческих фигуры — и тут же исчезли. Где-то в вышине раздался отчаянный вопль.

Дальнейшее походило на чудовищный кошмар. Мы увидели обеих почти сразу — Гиту в оконном проёме колокольни и Бэртраду с обнажённым мечом на настиле лесов в двух шагах от неё. Я мгновенно узнал графиню, несмотря на то что она была в одежде наёмника, и, когда она взмахнула клинком, неистово закричал. Гита, совершенно беззащитная, стояла, прижавшись к краю оконной ниши с плащом в руках...

— Остановись, Бэртрада! Не смей! — мои слова потонули в рёве пламени.

Отсвет огня вспыхнул на лезвии меча Бэртрады, мелькнул тёмный ком плаща, брошенного в неё Гитой. И короткая борьба наверху. Затем меч выпал из рук Бэртрады, а её тело изогнулось, ловя равновесие. И тогда Гита, нанесла свой удар.

Как чёрная ночная птица, Бэртрада взмыла в воздух и по крутой дуге канула в пламя пожара.

Но Гита уже сползала с края оконного проёма, отчаянно пытаясь остановить это неотвратимое движение.

Много позже я заметил, что в эту ночь в моих волосах появились седые нити. Но в тот страшный миг я просто бросился к подножию колокольни, и мои люди последовали за мной. Гита падала, судорожно цепляясь за перекладины лесов. О, если бы ей удалось хоть на мгновение задержаться!..

Хвала Всевышнему, так и случилось, и мы успели...

Что касается Бэртрады... Я не помню этого, но мои люди говорили, что из огня беспрестанно неслись её страшные крики, и Пенда, не выдержав, намочил свой плащ в ближайшей заводи и бросился в самое пекло.

Он едва не погиб, но ухитрился всё-таки вытащить графиню — вернее то, что от неё осталось. Однако в этом обугленном теле ещё хватило сил для того, чтобы произнести несколько слов — и это были слова, полные неистовой злобы.

Но в этот момент меня не занимало ничего, что не касалось Гиты — у неё начались роды, и я метался в поисках повитухи, начисто позабыв о том, что в ордене, кроме всего прочего, меня обучили принимать роды.

Чтобы привести в чувство обезумевшего правителя графства Норфолк, Пенде, бывшему рабу, пришлось влепить мне здоровенную оплеуху, и я был только благодарен ему за это. Мгновенно собравшись, я принялся отдавать распоряжения. Двое моих воинов побежали греть воду, остальным я приказал снять плащи и устроил Гиту поудобнее.

Гита кусала губы до крови и жаловалась на безмерную усталость. Я успокаивал её теми же словами, которые говорил, когда она рожала Милдрэд. Но тогда, хоть роды были и тяжёлыми, рядом была умелая повитуха, и теперь я мучительно пытался припомнить всё, что делала Труда — да покоится она с миром.

И мы справились. Я принял своего сына — измученного, крохотного, но живого.

Как только всё окончилось, Гита впала в глубокое забытье.

Но это было только началом. Теперь мне предстояло пресечь намерения Бигода, обезопасить себя и Гиту. А для этого требовалось предстать перед королём — отцом Бэртрады.


* * *


Вскоре меня вызвал глава руанской комтурии.

— Сколько ещё требует этот негодяй? — Я попытался предугадать то, что он намеревался сказать. Я знал, что алчность Бигода может перейти все границы, но ситуация была такова, что спорить и торговаться не приходилось.

Однако комтур странно взглянул на меня:

— Не о деньгах речь, брат. Я бы даже посоветовал вам прекратить потакать Бигоду. Ибо всё в корне изменилось. Король вчера прибыл в свой охотничий замок Лион-ла-Форт... а сегодня пришла весть, что он при смерти.

Я молчал, обдумывая ситуацию.

Комтур продолжал. Не далее как вчера Генрих ещё был бодр и полон сил, он охотился в лесах близ Руана, несмотря на дождь и ненастье. Его свита окончательно выдохлась, но никто не смел роптать, когда приходилось разбивать очередной палаточный лагерь среди чащи. Но вчера король повелел всем собраться в Лион-ла-Форт и пребывал в отличном расположении духа, довольный удачной охотой. За ужином он велел подать любимое блюдо — варенных в вине миног, что было довольно опрометчиво, ибо пищеварение короля в последнее время тревожило лекарей и они прописали ему жесточайшую диету. Но повелению Генриха никто не осмелился перечить.

— Уже через пару часов Генрих почувствовал себя скверно, — рассказывал комтур. — А к утру пришлось призвать лекаря. Когда же у короля началось желудочное кровотечение, Роберт Глочестер, находившийся при отце, поспешил послать за епископом Хагоном, чтобы тот исповедовал и причастил его величество.

Итак, Генрих Боклерк умирал. Могучий государь, пришедший к власти вопреки закону, но показавший себя незаурядным правителем, покидал нас. Что теперь будет? Но в тот миг я меньше всего был склонен размышлять о том, какие перемены грядут и как решится вопрос с престолонаследием. Меня занимало другое. Имеет ли смысл сообщать сейчас королю об обстоятельствах смерти моей жены? И как решится участь Гиты при его преемнике или преемнице? Как долго Гуго Бигод сможет продолжать шантажировать меня?

В любом случае следовало поспешить, и я отправился в Лион-ла-Форт, королевский охотничий замок в двадцати милях от Руана.

Добираться туда пришлось под непрекращающимся дождём, дорога петляла среди могучих дубов и лощин, заросших папоротниками. Лион-ла-Форт оказался не замком, каким он мне представлялся, а обычным крепким деревянным домом, причём явно не приспособленным для того, чтобы принять всех съехавшихся сюда, когда стало известно, что король при смерти. В привратницкой, под навесами конюшен, да и вокруг разведённых на просторном дворе костров толпилось множество людей всех званий и сословий. Уже стемнело, когда я, бросив служке повод коня, шёл по раскисшей от дождя земле, провожаемый множеством взглядов из-под намокших капюшонов. Кто-то проговорил:

— Прибыл граф Норфолк, зять короля. Неужели в Англии уже знают о случившемся?

В Англии об этом не знали. Но в тот момент это не заставило меня задуматься. Меня провели в опочивальню. Тяжёлый воздух был пропитан тошнотворными испарениями, Генрих Боклерк лежал на широком ложе под белыми овчинами, и трудно было узнать в этом вмиг иссохшем, жёлтом, как осенний лист, человеке с ввалившимися глазами грозного владыку Англии, Нормандии и Уэльса.

Слуга только убрал таз с кровавой блевотиной. Генрих откинулся на подушки, взгляд его блуждал, ни на ком не останавливаясь.

В опочивальне находились все высшие вельможи и побочные сыновья монарха. Над королём застыл с распятьем в руке епископ Хагон Руанский, с трудом скрывающий брезгливость, несмотря на то, что он давал последнее напутствие умирающему. До меня донёсся его негромкий голос:

— In manys tuas Domine...[45]

Король беззвучно шевелил губами, и оставалось неясным, повторяет ли он молитву, или душа его уже блуждает в неведомых краях.

Роберт Глочестер взял меня под руку:

— Хорошо, что вы приехали, Эдгар. Необходимо, чтобы здесь присутствовало как можно больше своих, когда король изъявит последнюю волю и назовёт наследника престола.

Он назвал меня «своим», хотя я никогда не был его человеком. Правда, мы и не враждовали. И по тому, как он держался, я понял, что Глочестер ещё ничего не знает о гибели сестры.

Наконец король остановил мутный взгляд на мне:

— Норфолк... А Бэртрада?..

Он смотрел уже не на меня, а на нечто за моей спиной. Я оглянулся — на бревенчатой стене над дверью висел темно-золотистый гобелен, некогда вышитый моей женой. Я повернулся к королю, сознавая, что сейчас не решусь ничего сказать, — и увидел Гуго Бигода. В расшитой гербами Англии и Нормандии котте он стоял в изголовье королевского ложа. Взгляд его не выражал ровным счётом ничего.

Король застонал. Взгляд его не отрывался от гобелена. Вокруг глаз залегли круги — тень смерти.

— Господи, — простонал Генрих, — смилуйся надо мной!.. Помни страдания человека, а не деяния... которые...

Он стиснул зубы, пот струился по его лицу, обильно смачивал седые, мгновенно изредившиеся волосы. Внезапно последовал новый приступ кровавой рвоты.

Епископ отступил, и подле Генриха остались только лекари. Глочестер отвёл меня в угол.

— Король не сказал главного. Не назвал наследника короны.

— Но Матильда?..

— К чёрту Матильду. Когда ей сообщили, что отцу стало худо, первое, что она сделала, — захватила Аржантен и Домфрон. И это при том, что она беременна и знать принесла ей три присяги одну за другой. Клянусь шпорами святого Георгия, если бы Генрих был в силе, он бы незамедлительно начал военные действия против неё и Жоффруа. При таких обстоятельствах о Матильде не может быть и речи.

И это говорил самый верный её сторонник! Совершенно очевидно, что Глочестер что-то задумал.

Король снова застонал, сбросил тяжёлые овчины и пожаловался на духоту. Роберт тут же велел всем выйти из опочивальни и отворить окна. Бигод принялся снимать тяжёлые ставни, остальные двинулись к двери. Находиться в этом смрадном покое подле умирающего старика было невыносимо, и я заметил, что епископ Руанский поспешил покинуть его одним из первых.

Когда я также направился к двери, меня удержал властный оклик Роберта:

— Останьтесь, граф Норфолк!

Я оглянулся. Роберт стоял подле ложа отца, а Бигод у распахнутого окна. На мгновение мне показалось, что сейчас речь пойдёт о Бэртраде, но Роберт заговорил об ином:

— Вы обучены грамоте, Норфолк. Поэтому будьте любезны, возьмите перо и напишите три имени — Теобальд, Матильда и Роберт. Да-да, именно Роберт, делайте что вам говорят. И пусть король отметит того, кому намерен передать власть.

Вот оно что! Роберт надеялся, что Генрих в последний миг вспомнит о любимом сыне и, по старой нормандской традиции, назначит наследником его, незаконнорождённого.

Я выполнил то, что было велено, но не спешил отдавать свиток. Я ни на миг не забывал о том, что здесь находится Бигод, и если Роберт позволил новоявленному стюарду остаться, значит, между ними существуют особо доверительные отношения. Тогда высокородному бастарду должно быть известно о гибели сестры.

— Одну минуту, милорд. Прежде всего я хочу, чтобы вы знали, что моя жена скончалась.

Роберт недоумённо взглянул на меня. Потом машинально перевёл взгляд на гобелен над дверью.

— Бэрт? Умерла?.. Упокой, Господи... Но что же с ней случилось?

Итак, ему ничего не ведомо. Но я видел, как насупились его брови, а огромная челюсть по-бульдожьи выдвинулась вперёд. Взгляд Бигода сверлил мой затылок, но я произнёс совершенно спокойно:

— Несчастный случай. Графиня погибла при пожаре в церкви вместе со священником, к которому отправилась исповедоваться.

Говоря это, я повернулся к Бигоду, ожидая, что он попытается возразить. Но тот молчал с каменным лицом, взгляд его теперь был устремлён на Роберта. Это означало, что он ждёт реакции бастарда и будет действовать в соответствии с ней. Однако Роберт ограничился тем, что мрачно буркнул: «С этим разберёмся позже» и шагнул со свитком к королю.

Но я запомнил эти не сулящие мне ничего доброго слова.

Генрих лежал с полузакрытыми глазами, его губы продолжали слегка шевелиться.

— Государь, — позвал Роберт. — Государь, посмотрите на меня. Отец!

Веки короля неспешно приподнялись.

— Ваше величество, это я, ваш сын Роберт. И я умоляю вас изъявить свою последнюю волю. Взгляните, вот список лиц, одному из которых вы должны передать корону. Во имя Святой Троицы — сделайте отметку, отец!

Он вложил в слабеющую руку короля перо и поднёс к его глазам свиток.

Генрих туманно глядел на Роберта.

— Стефан... — вдруг сорвалось с его уст.

— Что значит «Стефан»? — прорычал Глочестер.

— Стефан... — прошелестел король.

Мы с Бигодом невольно переглянулись.

— Стефан...

— Стефан в Булони, — сдерживая себя, проговорил Роберт. — За ним послали, но он ещё не приехал. Отец, опомнитесь! При чём тут Стефан?

— Эдела... — неожиданно произнёс король имя первой жены. А потом: — Фалезская часовня... О, мой Вильгельм!..

Теперь он говорил о погибшем первенце. Похоже, король просто бредил. И с той же интонацией, словно перечисляя, он произнёс:

— Мой Роберт...

— Я здесь, государь, — склонился бастард. — Я здесь, с вами.

На какой-то миг блуждающий взгляд короля остановился на нём. Мне показалось, что он едва заметно улыбнулся.

— Роберт... А Матильда...

— Матильда захватила Аржантен, государь.

По мне это было жестоко. Я видел, как скорбно сошлись брови Генриха.

Но Роберт уже протягивал ему пергамент, требуя, чтобы король взглянул на список. Генрих скосил глаза на лист, и на его лице появилась заинтересованность. Мне снова показалось, что он насмешливо улыбнулся.

— Матильда...

Он черкнул пером и откинулся на подушки. Роберт чертыхнулся, шуршащий свиток полетел на пол. Я взглянул туда — жирной дрожащей линией было подчёркнуто имя дочери, причём черта сползала наискось, пересекая имя Роберта.

В следующее мгновение Роберт швырнул пергамент в очаг, а мне велел написать новый список. Он всё ещё не терял надежды вынудить умирающего короля завещать корону себе. Я подчинился требованию, и вновь имена трёх претендентов были представлены королю.

Попытки Роберта были не лишены оснований. Некогда Бэртрада поведала мне, что Генрих Боклерк оставил сыну помимо громадных земельных владений ещё и шестьдесят тысяч фунтов. Гигантская сумма, более чем достаточная, чтобы нанять целое войско и силой оружия прийти к власти. Сам Генрих некогда имел всего пять тысяч, и этого хватило ему, чтобы заполучить трон. Однако я понимал, что если власть достанется Глочестеру — нам с Гитой не поздоровится. Он любил Бэртраду и не преминет назначить расследование обстоятельств её гибели. Вот тогда Бигод и выложит всё, что произошло у церкви Святого Дунстана.

Я размышлял об этом, наблюдая, как Роберт пытается вновь вложить перо в руки короля. Но Генрих оставался безучастен, ввалившиеся глаза были закрыты. Когда же Глочестер, потеряв терпение, схватил отца за плечи и встряхнул, голова короля бессильно запрокинулась, и слабый стон сорвался с его уст.

— Довольно, Глочестер! — проговорил я.

Оттеснив его, я коснулся вены на горле Генриха.

Биение сердца едва ощущалось.

— Оставьте его, Роберт! Или вы не понимаете, что король отходит?

Он закусил губу, и лицо его стало злым. Сейчас он терял последний шанс стать королём.

— Если отец не даст верный знак... Тогда война.

— Милорд, опомнитесь! Король неоднократно давал понять, кого хочет видеть на престоле. Ведь вы брат императрицы, так поспешите подтвердить её права.

Я распахнул дверь опочивальни и возвестил всем столпившимся в прихожей, что кончина короля близка. До самого рассвета мы молились о его душе, а с неба продолжал падать дождь, шумя, как бурная река.

Король Генрих I, носивший прозвище Боклерк, умер не приходя в сознание. Утро первого декабря было тихим, сырым и очень холодным. Вокруг замка Лион-ла-Форт, несмотря на великое множество собравшихся здесь людей, стояла удивительная тишина: слуги, священнослужители, охотничья свита, охранники и даже лошади на конюшне, — все словно утратили способность издавать звуки.

Только после полудня утомлённые лорды, немного вздремнув после ночных бдений, собрались в зале охотничьего замка. И тут же снова возникло мучительное напряжение. Предстояло решить, посылать ли гонцов к Матильде, или же заключить соглашение о том, что королём, вопреки воле покойного монарха, станет Теобальд.

Я не принимал участия в обсуждении, размышляя, что ожидает нас с Гитой при смене власти. Если корона перейдёт к Матильде и наместником в Англии станет Роберт Глочестер, для нас настанут тяжёлые времена. Если воцарится Теобальд, Англией, скорее всего, будет править Стефан, а он всегда был благосклонен ко мне. Значит, необходимо как можно скорее мчаться в Булонь, где находился в это время граф Мортэн.

Но уехать немедленно не было ни малейшей возможности. Предстояло обсудить церемонию погребения Генриха Боклерка — и после долгих прений решили перевезти останки короля в Руан, где будут погребены его внутренности, а тело, согласно завещанию самого монарха, переправят в Англию и похоронят в Ридингском аббатстве. Всё это обсуждалось в мельчайших деталях, но я видел, что лордов куда больше занимает иное — кому придётся принести омаж[46].

По всему было видно, что вынужденные присяги императрице Матильде до сих пор вызывали недовольство у многих, а когда Роберт, уже позабывший о своём намерении завладеть короной, принялся ратовать за сестру, всё больше знати начало поднимать голос за Теобальда. В итоге поднялся такой шум, что Хагон Руанский вынужден был потребовать соблюдения приличий.

Тогда лорды постановили перебраться в замок Лонгвиль и там всё решить окончательно. Тем более что здесь даже об обеде некому было позаботиться, ибо новый стюард Гуго Бигод ещё ночью отбыл, не оставив никаких распоряжений.

Отъезд моего недруга заставлял насторожиться. Но мне и самому следовало поспешить к Стефану и заручиться его покровительством. Для меня это было куда важнее, чем избрание нового короля. И хотя сторонники Теобальда настойчиво звали меня с собой, я ускакал, едва представилась такая возможность.

В Булонь я прибыл уже на закате. После многочасовой скачки мой конь пал на подступах к городу, и последнюю милю мне пришлось проделать пешком. Я был утомлён, небрит и грязен, полы моего плаща и обувь отяжелели от налипшей глины. Неудивительно, что стражники долго продержали меня в дверях, не желая сообщать о моём прибытии Стефану и Мод.

Булонь — центральный город графства — входил в приданое Мод. Он стоял у самого моря, а над его неказистыми домишками высились серые стены крепости. Отсюда через пролив было ближе всего до Англии. Но в ту пору я ещё не понимал, отчего Стефан предпочёл отсиживаться здесь, а не бросился в Лонгвиль поддерживать партию брата.

Я уже битый час препирался со стражниками, когда неожиданно заметил направляющуюся к часовне графиню Мод. Она была на девятом месяце, двигалась замедленно и осторожно и казалась настолько погруженной в свои думы, что не сразу услышала мои призывы.

Узнав меня, Мод удивлённо застыла.

— Эдгар?

Она сделала мне знак приблизиться и ждала, нервно теребя застёжки просторного капюшона.

— Мне необходимо повидаться со Стефаном, миледи.

Она словно и не слышала меня, погруженная в свои мысли.

— Со Стефаном? Зачем? Впрочем... Вы всегда оставались нашим другом, несмотря на то, что мы редко виделись в последнее время. Но молву не обманешь, а она говорит, что вы всегда оставались благородным человеком. Моему мужу сейчас как никогда нужны такие люди — верные и благородные.

— Ради всего святого, Мод! Велите проводить меня к графу.

— Его здесь нет. Лучше поспешите в порт, и, возможно, вы ещё застанете его, если корабль не отчалил.

В порту кричали чайки, пахло гниющими водорослями и отбросами, которые сваливали в воду прямо с причалов. Над морем день всегда кажется дольше, и поздний закат всё ещё окрашивал пурпуром гладкую, как зеркало, воду. Самая благоприятная погода для переправы — не то, что в тот день, когда я умчался из Англии. Но куда же собрался в такой спешке и тайне Стефан?

У причала стоял большой корабль, на который по трапу всходили вооружённые до зубов лучники и копейщики. Стефан стоял в стороне, и я не сразу разглядел графа среди окруживших его воинов. И тут же рядом с ним возникла фигура Гуго Бигода — всё в той же котте стюарда с гербами Нормандии.

Он первым заметил меня. Склонился к Стефану, взял его за локоть и что-то проговорил. Меня удивила подобная фамильярность, но тут Стефан повернулся ко мне и окинул подозрительным взглядом. Бигод же явно торжествовал — и это означало, что он всё сообщил графу Мортэну.

— Слава Иисусу Христу, — приветствовал я графа, приближаясь и замедляя шаги. Пусть Стефан и не терпел Бэртраду при жизни, как-никак она была его роднёй. — Милорд, я вижу, вы спешите, но благоволите уделить мне совсем немного времени.

Взгляд Стефана остался хмурым и подозрительным. Однако он дал знак своему окружению удалиться, а мне кивком приказал следовать за собой:

— Верно, у нас есть о чём поговорить, Эдгар.

Бигод остался у трапа, раздавая приказания. Граф увлёк меня за штабеля бочек и велел одному из своих людей стоять неподалёку и следить, чтобы нам не помешали.

— Гуго поведал мне обо всём.

Итак, Гуго наконец-то расстался со своей тайной. Но почему он выбрал для этого Стефана?

Я спросил — что именно сообщил Бигод.

— Всё, что мне следовало знать о смерти короля и гибели графини Норфолкской. А также и то, какую роль в гибели Бэрт сыграла твоя Гита.

Когда я заговорил, мой голос звучал надтреснуто:

— Я пришёл просить о милости, милорд. О милости и справедливости для женщины, которая, будучи беременной, защищала свою жизнь и жизнь своего ребёнка. Сейчас я всё объясню.

— Что бы ты ни сказал, ты должен помнить о том, что Бэртрада была моей кузиной и только мне предстоит решать, как поступить с её убийцей.

Эти слова падали, как камни. Я почти физически ощущал их вес.

— Ради самого Неба, милорд, пощады! Всё, что угодно, только сохраните ей жизнь!

У меня на глаза навернулись слёзы. Стефан смотрел на меня, щурясь, словно заново оценивая:

— Всё, что угодно, Эдгар? Это хорошая сделка.

Он несколько раз ударил кулаком по одной из бочек. Взгляд его перебегал то на круживших над морем чаек, то на суетившихся у пристани грузчиков. Наконец он заговорил:

— Долгих объяснений не будет. Скажу лишь, что готов оградить Гиту Вейк, готов даже замять это дело, но при одном условии: ты сделаешь то, что я велю. А велю я во всеуслышание заявить, что умирающий король, когда от него потребовали назвать преемника на троне, трижды повторил моё имя.

Я изумлённо молчал. Так вот что задумал Стефан. Недалёкий тихоня Стефан, который, как считали, никогда и не помышлял о верховной власти. Подтолкнул ли его к этому Бигод или он давно был готов и только выжидал, когда настанет его час?

— Милорд, умирающий король и впрямь трижды назвал ваше имя. Но это было в забытьи.

— А вот Бигод так не считает, — резко перебил Стефан. — И готов поклясться в этом, если потребуется. За такую преданность я обещал сделать его графом Норфолка. Какая неожиданность, а?

— Нет, —