Book: Последние гиганты. Полная история Guns N’ Roses



Последние гиганты. Полная история Guns N’ Roses

Мик Уолл

Последние гиганты. Полная история Guns N’ Roses

Посвящается Акселю. Ты выиграл.

В оформлении обложки использована иллюстрация:

Man_Half-tube / DigitalVision Vectors / GettyImages.ru


Mick Wall

LAST OF THE GIANTS. THE TRUE STORY OF GUNS N’ ROSES


© Wallwrite 2017

First published by Trapeze, London

Благодарности

Сердечное спасибо всем, кто помогал воплотить эту книгу в реальность, прямо или косвенно, во времени и пространстве. Благодарю вас, Линда Уолл, Анна Валентайн, Роберт Кирби, Малкольм Эдвардс, Алан Нивен, Дуг Голдштейн, Вики Гамильтон, Эмма Смит, Кейт Уолш, Марли Прайс, Джессика Пердью, Кристина Куявинска, Марк Хэндсли, Крейг Фрейзер, Марк Томас, Джон Хоттен, Дейв Эверли, Джо Дейли, Ванесса Ламперт, Стив Моран, Иэн Кларк и Джон Хокинс. Отдельная благодарность пяти участникам оригинального состава Guns N’ Roses.

Часть первая

На улице

«Оставь надежду, иллюзии, желания… Я сам пытался, но все равно желаю не желать, надеюсь жить без надежды и питаю иллюзию, что смогу прожить без иллюзий. Оставь их. Откажись от всего, включая желание быть спасенным».

Люк Райнхарт. «Человек Жребия»

1. Ты вообще знаешь, где, черт возьми, находишься?

Лос-Анджелес полон призраков. Если проехаться по Западному Голливуду, по бульвару Сансет и его многочисленным переулкам, то из прошлого обязательно возникнут имена и места — некоторые еще яркие, а другие словно в тумане, но при одном только упоминании каждое из них пробуждает свои собственные воспоминания. «Tower Records», которые обанкротились в 2006 году; отель «Hyatt», ранее страшно известный как «Дом бунтарей», а ныне стерильный бутик-отель под названием «Andaz West Hollywood»; концертный зал «Roxy», бар «Rainbow», ночной клуб «Whisky a Go-Go», клуб «Troubadour» — все они еще стоят в тумане своего общего неповторимого прошлого; неприятные заведения типа ночных клубов «Coconut Teaszer» и «Gazzarri’s» уже давно закрылись; тату-салон «Sunset Strip Tattoo» переехал из ветхой лавочки напротив «Hyatt», где раньше находился, вниз по бульвару Сансет; здания клубов «Starwood», «Tropicana», «Cathouse» и «Seventh Veil» полностью переделали; круглосуточный супермаркет «Ralphs» видел столько выдающихся музыкантов, что его прозвали «Rock’n’roll Ralphs»; здания «Capitol Records» и «Geffen Records» служат памятниками исчезнувшей индустрии. А чего стоят переулки — каждый со своей историей: Норт-Кларк-стрит, где когда-то в дешевых квартирках, которых здесь было полно, жили музыканты Mötley Crüe и Guns N’ Roses; Алта Лома, где находился «тайный оазис» отеля «Sunset Marquis» — Хантер Томпсон называл его «Хилтоном для лузеров» — и где в домиках у плещущегося бассейна постоянно тусовались самые разные музыканты и богачи Лос-Анджелеса…

Сейчас Западный Голливуд совершенно другой, и, по иронии судьбы, в противоположность ярко выраженной гетеросексуальности 80-х, теперь это один из излюбленных районов ЛГБТ-сообщества. Но для тех, кто знаком с призраками этого района и кто застал его расцвет в 1980-х годах, он остается местом, где случалось все, что только могло случиться. Где в эту минуту все было о-о-о-о-очень круто, детка, но полностью выходило из-под контроля в следующую.

Представьте, что вы приехали сюда так же, как приехал Уильям Аксель Роуз и тысячи других — с автобусного вокзала «Грейхаунд» в Северном Голливуде, и впервые увидели район Стрип бульвара Сансет в свете ночных огней. Атмосфера этого места обрушилась на вас, как выстрел в спину, как заряженная смесь амбиций, страсти, наслаждений и отчаяния: каждый день здесь все равно что первый вечер вдали от дома — без ответственности, без забот о завтрашнем дне, без чьих-либо тупых советов о том, что тебе делать, что носить и куда идти, — пьянящий аромат свободы, который одурманивает и одновременно пугает. Концентрация бреда и тестостерона здесь просто зашкаливала. Каждый играл в какой-нибудь группе, собирал группу, думал собрать группу или работал промоутером, диджеем, виджеем или менеджером. В доинтернетовскую эпоху дешевые ксерокопии листовок были лучшим способом донести информацию, кто ты такой и когда ты играешь — к концу вечера выброшенные бумажки покрывали бульвар Сансет как опавшие листья. Группы собирались, распадались и снова собирались, один парень занимал место другого, одно имя вычеркивали и вписывали новое, один сумасшедший сменялся другим. Свободные коллективы искали магическую формулу успеха, момент славы, когда фитиль наконец загорится и они начнут свое восхождение к вершине, перестав платить за свое участие в концертах.

Чудо на самом деле могло случиться и случалось: если оглядеться, то можно увидеть людей, которым крупно повезло, — вот Дэвид Ли Рот, вокалист Van Halen, величайшей группы самоучек Лос-Анджелеса, знакомится со своим менеджером Питом Анджелесом в клубе «Rainbow»; вот Винс Нил, мексиканский парнишка из плохого района, допелся до платинового рая в группе Mötley Crüe и ведет девушек, которые борются в грязи в клубе «Tropicana», к себе домой на вечеринку; вот Роббин Кросби, взрывной светловолосый гитарист Ratt, прислонился к барной стойке в «Troubadour», и его окружают девушки с членами и без… И пока боги не решат, что это и твоя судьба, ты будешь кочевать по дешевым комнатам, чужим диванам и подвалам для репетиций. В каком-то фильме несколько раз повторяли, что «обед для слабаков», а в этом странном месте под названием Голливуд для слабаков были еще и завтрак, и ужин. Любые лишние деньги — а у кого они были? — уходили на пьянки, гулянки и листовки еще до того, как приходилось наскребать мелочь на фастфуд и всякую дешевую дрянь, которая оставалась на полках супермаркета «Ralphs» после полуночи. Настоящие голливудские вампиры знали девчонок, которые купят им продукты и пустят в свою постель, пока те стараются забраться наверх по скользкому шесту славы.

Это был особый образ жизни, который вели в определенное время в определенном месте, и вскоре с нескольких освещенных неоном улиц он распространился на весь мир. Рок-газетенки вроде «Hit Parader», «Circus», «RIP», «Spin» и «Kerrang!» только укрепили миф о жизни рок-музыкантов. Видеоклипы, которые сначала показывали в специализированной передаче «Headbangers Ball», попали в дневной эфир на «MTV». Песни с радиостанций типа «KNAC» в исполнении Poison, W.A.S.P., Оззи Осборна стали крутить в эфире по всей Америке. Люди видели и слышали, что происходит в этом городе, поэтому тысячами съезжались сюда, чтобы стать частью этой жизни. Аксель пробыл здесь всего несколько недель, но это место и эти люди пугали его настолько, что он ходил «с газовым баллончиком в одной руке и куском арматуры в другой» — как настоящий деревенщина, каким он, собственно, и был. Но Роуз твердо знал, что еще вернется…


Юный Билл Бэйли, которому только исполнилось восемнадцать, и который еще не был Уильямом Акселем Роузом, стал кошмаром для полицейских своего городка. В конце 1970-х годов в городе Лафайет штата Индиана большинство трудных подростков были одинаковыми: скучающими, пьяными, полными гормонов и не особенно умными. Чтобы их поймать, не нужно было вызывать ФБР. Билл Бэйли был другим. Он был умен, очень умен, и у его непокорности были корни и причины. Дело не в том, что копы не могли его арестовать. Они не могли его остановить, не могли заставить уважать власть и признать чей бы то ни было авторитет. По подсчетам Роуза, его арестовывали 20 раз («из них за дело только пять»), но, судя по протоколам суда Типпекану, за период с июля 1980 года по сентябрь 1982 года он провел в тюрьме всего десять дней — по обвинению в побоях и за правонарушения типа пьянства в общественном месте, противоправные действия и нанесение ущерба. Когда Роуз наконец добрался автостопом в Лос-Анджелес, то старался технично избегать арестов. Он еще долго туда не вернется.

Если Аксель Роуз — последняя великая рок-звезда, то Билл Бэйли — грустный, милый, умный, обиженный и злой ребенок. Казалось бы, Аксель оставил его в Лафайете, но он упрямо вылезает в каждом провале на сцене и каждой катастрофе, происходящей за кулисами, в каждом проявлении упрямства и вспыльчивости. А еще этот ребенок в крайне редкие моменты доброты и уязвимости проявляет себя в песнях о любви, где раскрывает душу и так яростно защищается. Вот он, в песне «One in a Million»: «Полицейские и ниггеры, убирайтесь с дороги!» — и в песне «Sweet Child o’ Mine»:

«У нее такая улыбка, что, кажется, она напоминает мне о детстве…» Это Роуз решил включить кавер на песню Чарльза Мэнсона в альбом «Spaghetti Incident?», и это Роуз старательно подражает Элтону Джону и Фредди Меркьюри. Это он неутомимо стремится контролировать все, что связано с Guns N’ Roses, — от прав на название группы до сохранения музыкального наследия. Довольно легко проследить связь между юным Биллом Бэйли, который мечтает когда-нибудь исполнять песни не только в ванной родительского дома, где его не слышит фанатично-религиозный отец, и шедевральным альбомом «Chinese Democracy» — настолько выдающимся и опережающим время, что он мог принадлежать только рок-музыканту затворнику, который воспользовался возможностью представить миру совершенное произведение искусства, созданное там, где никто его не тревожит.

Наша история начинается 6 февраля 1962 года, когда у прелестной 17-летней матери-одиночки по имени Шэрон Линтнер, заканчивающей школу, и хулигана из Лафайета, которого тоже звали Уильям Роуз и которому даже школьное образование не давалось, появился на свет Уильям Брюс Роуз. Уильям и Шэрон то ли были женаты, то ли нет, но в 1964 году, когда Биллу не было еще и двух лет и он не осознавал, что происходит, родители разошлись. Биологический отец, возможно, похитил малыша и совершил в его отношении сексуальное насилие, хотя это, конечно, не точно. Когда много лет спустя Аксель занялся «регрессионной терапией», он утверждал: «Мне не нравилось, как он обращался со мной, еще до рождения, так что, когда я появился на свет, то уже желал этому ублюдку смерти…» — и продолжал: «Уильям Роуз трахал меня в задницу… Я помню иглу. Помню, что меня укололи. Помню, что меня насиловал этот человек и что-то ужасное случилось с матерью, когда она пришла за мной».

Что было на самом деле, знает только Аксель. Если это и правда произошло, маленький Билл не вспоминал об этом. Год спустя Шэрон познакомилась со Стивеном Бэйли, вышла за него замуж, и Билл рос в уверенности, что Стивен и есть его настоящий отец.

Стивен Бэйли тоже был непростым папашей — Билл попал из огня прямо в полымя… Некоторые друзья в церкви называли Стива Жуком, на самом же деле его звали Преподобный Л. Стивен Бэйли, и его вера была подобна жупелу. Он проповедовал в Пятидесятнической церкви, которая стояла у проселочной дороги среди ферм, где ад и рай казались весьма реальными пунктами назначения, трансцендентность и грех были осязаемы, а люди корчились на полу и произносили слово Божье, которое нужно было поведать миру, где все стремились к пуританству, а рок-н-ролл, алкоголь, секс до свадьбы и другие удовольствия, естественно, были под запретом. Маленький Уильям и его названые брат и сестра, Стюарт и Эми, которые родились вскоре после свадьбы, ходили в церковь за 13 километров каждое воскресенье утром и вечером и каждую среду вечером, а иногда и чаще.

Когда в начальной школе у Уильяма начались очень реалистичные ночные кошмары о том, как они с мамой живут в одном доме со странным мужчиной, который совершает плохие поступки, ему сказали, что эти сны — проделки дьявола. О бесконечных походах в церковь он вспоминал: «Мы собирались в шатре и наблюдали исцеления. Мы видели, как слепые люди начинают читать, а другие — разговаривать на разных языках. Еще там были омовения ног и все такое». Дома Стивен Бэйли правил благочестивыми речами и железной рукой. Уильяма ударили по лицу за то, что он взглянул на женщину в бикини в рекламе по телевизору, а сам телевизор вскоре после этого выбросили. Дети Бэйли слушали радио один раз в неделю днем по воскресеньям, когда у Стивена и Шэрон было «особенное время» в спальне. Когда много лет спустя Акселя спросили, сохранились ли у него счастливые воспоминания из детства, он ответил: «Было ли мне весело? Ого! Пожалуй, я помню, как в детстве мы играли втроем с братом и сестрой, когда отчим был в хорошем настроении, и мы возились друг с другом, словно убегая от реальности, и по-настоящему веселились».

Это все, больше никаких хороших воспоминаний. Обстановка в семье привела к внутренней социализации. Дети начали делать друг другу замечания, если кто-то из них видел или говорил что-то, связанное с сексом. Стивен дисциплинировал и муштровал их, а Шэрон, похоже, всегда была на его стороне. Он включал им записи христианского певца Джимми Сваггерта на катушечном магнитофоне и снова и снова заставлял слушать этого заезженного старого пройдоху. К десяти годам Уильям достаточно хорошо выучил Библию и выиграл церковный конкурс для детей, после чего его пригласили проповедовать. Он научился выступать перед аудиторией, а потом играть на пианино и петь и в этом нашел себя. Билл понял, что ему нравится музыка, и с удовольствием раз за разом репетировал церковные концерты.

Однажды в машине он услышал песню Барри Манилоу «Mandy», и припев был такой заводной, что Уильям начал подпевать. За что тут же получил удар по губам от Стивена, потому что песня эта «от лукавого». Эй, если за песню «Mandy» получаешь в челюсть, то какой же силой должна обладать эта музыка? Шэрон подарила Уильяму небольшой радиоприемник — вероятно, из чувства вины перед ним за отчима. Билл слушал его по ночам под одеялом, и перед ним открылся мир за пределами Лафайета, школы и церкви: Элтон Джон, Queen, Led Zeppelin, Билли Джоэл… Вслушиваясь в слова, Уильям понял, что мелодии могут вызывать очень мощные чувства, и осознал, что музыка имеет огромную силу. Что его пение в церкви помогает прихожанам поднять к небесам старую деревянную крышу, под которой Стивен доводит их до беспамятства своими проповедями, а Фредди Меркьюри или Роберт Плант, стоя перед многотысячной толпой, заставляют ее прыгать, кричать и терять сознание…

Как только Уильям это понял, его жизнь начала меняться. Странный застенчивый парень, который в средней школе Саннисайд ходил, сутулясь и не поднимая глаз, в белой накрахмаленной рубашке и черных брюках со стрелками, в старших классах школы Джефферсон превратился в бунтаря, полупреступника, вспыльчивого драчуна с безумным взглядом, который настораживал даже самых крутых парней. Но интерес к музыке у парня не пропал. Как-то он сыграл на пианино «D’Yer Maker» Led Zeppelin, за что Стивен ударил его так, что свалил с табурета. Билл раздобыл сборник нот к песням Элтона Джона и дивился тому, как сложно устроены мелодии («он играет десятью пальцами самые странные аккорды в мире»). В магазине по пути на урок фортепиано подросток рассматривал рок-журналы типа «Creem», заодно обнаружив и другие — вроде «Oui» — с изображениями красивых женщин, как раз в ту пору, когда мысли об одноклассницах начали его возбуждать. А потом он познакомился с Джеффом Избеллом. Если Билл только начал узнавать, что значит быть крутым, и искал способ когда-нибудь самому стать таким, то Джефф, похоже, крутым родился. Он был на три месяца младше Билла, у него был большой нос и скуластое лицо, как у Ронни Вуда или Джонни Сандерса, и он был худой, как настоящая рок-звезда, особенно как его собственный кумир Джо Перри, гитарист Aerosmith. Джеффу нравилась меланхоличная музыка Rolling Stones и Aerosmith, их непринужденный и небрежный стиль, как у наемных убийц, которые только что избежали виселицы. Именно этот стиль станет его собственным, когда он возьмется за гитару.

Когда они только познакомились с Биллом, то обнаружили, что у них много общих интересов в музыке: например, ELO, Дэвид Боуи и другие британские группы, чью музыку нечасто крутят по радио в Штатах, — Nazareth и Thin Lizzy. И еще АС/DC. А, нет, они же из Австралии? Круто… Джефф родился во Флориде, но перед тем, как он пошел в школу, его отец, в чьих жилах текла кровь коренных американцев, решил переехать с семьей в пригород Лафайета, а в семидесятых это означало, что на 15 километров вокруг не было ни одного соседа, и всюду только проселочные дороги, — словом, как позже выразился Иззи, они жили «у черта на куличках». Вскоре мать с отцом разошлись, и Джефф с матерью и братом Джо переехали в город, где была хоть какая-то социальная жизнь. Бабушка поощряла музыкальные устремления внука и на тринадцатый день рождения подарила ему барабанную установку. Джефф был барабанщиком от Бога, и у него были музыкальные корни. У его лучшего друга был старший брат, который тусовался с шайкой хулиганов. Они устраивали вечеринки на старой ферме, и, когда напивались, то просили тощего носатого парнишку сыграть им на барабанах. «Для меня это был настоящий адреналин, — вспоминал Иззи. — Вся остальная моя жизнь была абсолютно скучна».

Подросток боролся со скукой, убегая в мир музыки и разучивая финты на скейтборде. А еще начал отращивать волосы. Джефф чувствовал, что ему уготованы судьба музыканта и жизнь далеко-далеко от Лафайета. Как-то в девятом классе он шел по школьному коридору, когда «услышал, как книги падают на пол, затем крики, а потом этот парень пронесся мимо. И за ним гналась толпа сраных учителей…».



В следующий раз он увидел Билла Бэйли, когда они оказались за одной партой на уроках вождения, и между ними завязалась дружба. Джефф играл то в одной, то в другой школьной группе, у которых даже не было названия, и ему показалось, что из его нового безбашенного друга выйдет неплохой фронтмен. «Я подумал, что, раз этот парень абсолютно чокнутый, то из него получится офигенный вокалист, — признался он много лет спустя. — Нам пришлось его немного поуламывать, [и] сначала дела шли не очень хорошо. Иногда он просто приходил и стоял как вкопанный, как будто ему стыдно. Или начинал петь, а потом уходил. Просто уходил, а потом я не видел его, например, три дня! Некоторые вещи не меняются, да?»

Джефф все понимал. Он, возможно, не был таким же одаренным, как Билл, зато очень хорошо разбирался в людях и с раннего возраста мог поставить себя на место другого человека. Когда мы беседовали с ним спустя десять лет после ухода из Guns N’ Roses, его школьные воспоминания помогли мне лучше понять личность взрослого Акселя: «У него были длинные рыжие волосы, он был маленьким, и в нем было полно дерьма. Я думаю, что в школе он даже ни разу не трахался. Мне не нравится поднимать эту тему, потому что становится противно. Но в школе у Акселя не было телки. А теперь этот парень — чертова рок-звезда, девочки выстраиваются перед ним в очередь, у него есть деньги, и люди любят его… и к нему пришла власть. Но раньше он был просто не от мира сего! Чокнутый! Сумасшедший!»

Со временем все придет. Однако первыми, в середине семидесятых, на Билла стали обращать внимание не рок-фанаты, а полицейские Лафайета. Ему было 15 лет, и «так как я был умнее всех, копы считали, что я и есть заводила». Записи о его обвинениях в подростковом возрасте остались в закрытых архивах, но до 18 лет его арестовывали по меньшей мере четыре раза, однажды даже на собственном заднем дворе. В 16 лет парень начал пить, употреблять наркотики и курить травку, когда ему удавалось ее достать. К тому времени, когда Билл Бэйли узнал правду о своем отце, он уже не просто шел по кривой дорожке, а давно катился по наклонной. Как-то роясь в старых бумагах в ящике, он обнаружил, что в школьном аттестате матери стоит фамилия Роуз, а не девичья Линтнер. Билл продолжил поиски и нашел страховку, в которой он сам тоже был записан как Роуз. Когда в тот вечер он решил поговорить об этом с родителями, то узнал часть правды: ему сказали, что его настоящий отец причинил боль матери и исчез — никто не знает куда, и что не так это и важно. «Твой настоящий отец тебя не воспитывал», — заявил ему Стивен, когда Билл потребовал рассказать больше. Подросток был в уязвимом возрасте, и это внезапное открытие поразило его до глубины души, пошатнув самосознание. Вдруг те странные сны, которые снились ему в детстве о маме и каком-то мужчине, обрели смысл. Вероятно, испытав облегчение от того, что тиран Стивен Бэйли не его настоящий отец, Билл сразу же сменил имя, хотя пока и неофициально, на У. Роуза. Но он не захотел брать полное имя своего отца — Уильям, — ведь тот бросил его совсем малышом и, возможно, даже издевался над крохой. Однако поведение Билла ухудшилось. Перепады настроения стали настолько сильными, что психолог диагностировал ему перемежающийся психоз, успеваемость упала до нуля, а затем подросток и вовсе бросил школу. На работу он устроиться не мог, потому что во всех магазинах в торговом центре считался карманником. Полицейские «выбивали из него дурь и пытались выжить из города, а Стивен Бэйли в конце концов выставил Билла из семейного дома под нелепым предлогом «слишком длинных волос». Парень переехал к бабушке и стал тусоваться в парке Колумбиан прямо за бабушкиным домом вместе с Иззи и его друзьями. Компанию составляли Дэвид Лэнк, с которым они скоро вместе отправятся в Лос-Анджелес, Майк Стэггс — еще один местный музыкант, который вскоре тоже поедет на запад, Моника и Дана Грегори, Анна Хун, чей младший брат Шэннон прославится в составе группы Blind Melon. Здесь же Аксель познакомился с Джиной Сайлер, ей исполнилось семнадцать, а ему двадцать, и она стала его первой девушкой.

Друзья замечали, что в нем словно уживаются две разные личности. Моника вспоминала, как замечательно Билл играл на пианино. Дана говорила о «сильной энергетике» — достаточно отрицательной, чтобы заработать предупреждения от местной полиции. Джефф видел обе его стороны: «Ему и правда чертовски нравилось драться и что-нибудь разрушать. Кто-нибудь не так на него посмотрел, и он уже лезет в драку. Если бы не группа, мне даже страшно представить, чем бы он занимался».

Биллу нужно было давать выход эмоциям. В 1981 году Джефф переехал в Лос-Анджелес и взял себе новое имя — Иззи. А Билл поехал за ним год спустя, причем первые несколько поездок привели его в ужас и быстро закончились — город казался слишком большим и враждебным, но, так как в Лафайете его ничего не держало, да еще и грозило тюремное заключение, то в декабре 1982 года парень переехал в Лос-Анджелес уже навсегда, прихватив с собой Джину Сайлер. Новую жизнь стоило начать под новым именем, так и появился У. Аксель Роуз. Как Билл объяснял позже, он выбрал «У. Роуз, потому что Уильям Роуз был ублюдком».

Многие заметили, что «Axl Rose» — это анаграмма словосочетания «oral sex»[1], но на самом деле A.X.L. — название одной из групп Даны, в которую очень хотел попасть Билл, и поэтому просто присвоил эти буквы себе. «У меня была маленькая квартирка в Хантингтон-Бич, — вспоминал Иззи, — и Билл часто заходил и падал спать на пол. Он все время приезжал и терялся в городе. Затем, в конце 82-го, начал встречаться с этой девушкой и снял свою квартиру. Тогда Билл и остался здесь навсегда…»

А Сол Хадсон и Стивен Адлер, которых тогда еще не знали ни Аксель, ни Иззи, уже ждали их здесь. После переезда из угрюмого района Сток-он-Трента, родного города его отца Тони, Сол рос в районе-анклаве Лорел Каньон в доме на Лукаут-Маунтин-роуд. Оставив в прошлом скудные пейзажи Сток-он-Трента, где угледобывающая промышленность оставила свой след в виде груд шлака, портивших линию горизонта, юный Сол оказался в раю для хиппи и рокеров, где правили Джим Моррисон, Фрэнк Заппа, Джони Митчел и Кросби, Стиллс и Нэш (и Янг). В те пропахшие ладаном деньки деревянная хижина в Каньоне была всем, о чем любая молодая пара могла только мечтать. К тому времени, как Слэш приехал сюда в 1970 году, заросшая полудикая местность преобразилась стараниями музыкантов, которые искали дешевое жилье, в котором можно было бы тусоваться и ловить кайф, исполнять свою музыку под деревьями с райскими птицами в зарослях перца и сосен и называть себя поколением любви. Здесь Барри Фридман, исполнительный продюсер «Elektra Records», звонил своим соседям и просил их одновременно поставить иглу на новую пластинку Rolling Stones, чтобы на весь Каньон гремела их музыка.

Это было детство и жизнь, которой, возможно, жаждал и Аксель, — босоногая свобода, раскованность и творчество, дом, в котором много музыки, наркоты и ярких персонажей. Отец Сола — Тони Хадсон, амбициозный молодой художник, познакомился с Олой Оливер — афро-американкой и дизайнером одежды, в Париже. Вскоре после рождения Сола Ола оставила семью в Стоке и вернулась в Лос-Анджелес, чтобы обосноваться там. Когда к ней приехали муж с сыном — а вскоре подоспел и Эш, младший брат Сола — Сол уже осваивал этот новый для него мир. «Мое первое воспоминание о Лос-Анджелесе — это песня «Light My Fire» группы Doors, которая гремела из родительского проигрывателя весь день напролет», — позднее вспоминал он. Одной из нянек Сола был продюсер Дэвид Геффен, с влиятельным брендом которого Guns N’ Roses однажды подпишут контракт. Тони рисовал обложку альбома «Court and Spark» певицы Джони Митчелл, которая жила по соседству и взяла несколько детских рисунков Сола с изображениями животных для иллюстрации своего сборника стихов. Дизайнерское дело Олы пошло в гору, и она работала с Джони, Дэвидом Боуи периода Изможденного Белого Герцога, а затем с Ринго Старром и Карли Саймон. Дела шли настолько хорошо, что семья переехала ниже по склону в шикарную квартиру на Дохени-драйв недалеко от бульвара Сансет, где Сол познакомился со всеми, от Дайаны Росс и Стиви Уандера до Джона Леннона и Билла Косби. Ола брала Сола с собой на концерты в клубе «Troubadour» и на теле- и киноплощадки, где она работала, и он ощущал настоящее волшебство, особенно когда видел сцену с блестящими музыкальными инструментами, готовыми к шоу.

Сол стал называть себя Слэшем — это прозвище ему дал актер Сеймур Кассел, друг семьи, за то, что он «вечно носился со скоростью света». Когда отношения Тони и Олы начали рушиться, Сол долго гулял со своим отцом. Он узнал о том, что родители расстаются, когда они обедали в бургерной. Несмотря на то, что родители остались друзьями и жили недалеко, Сол признавался, что «единственная опора в его жизни исчезла», и начал подолгу оставаться у бабушки, матери Олы, которую тоже звали Ола. «Мне нужно было самому понять, кто я», — вспоминал он в своих мемуарах, — особенно когда стало ясно, что мать завела короткий, но яркий роман с Боуи, вскоре после того, как тот подписал контракт на роль в фильме «Человек, который упал на Землю», а Олу наняли на должность костюмера. «В душе я остался хорошим мальчиком, — говорил Сол, — но мир увидел проблемного ребенка».

К 12 годам он уже пил, курил и занимался сексом. Парень начал искать новую опору и нашел ее в кругу ребят, с которыми он познакомился в магазине «Spokes and Stuff» и которые увлекались ездой на велосипедах BMX, внезапно ставших невероятно популярными. «Мы все, кроме двух братьев, были из неполных или трудных семей», — вспоминал Сол. Они объездили все окрестности — Лорел Каньон, Калвер-сити, ранчо Ла-Брея — и особенно территорию начальной школы Laurel Elementary, где вечерами зависали на площадке и курили травку. В течение года у Сола появилась еще одна дурная привычка — клептомания, и он воровал книги, комиксы, кассеты, художественные принадлежности… Пока все не закончилось неловкой ситуацией, когда его поймали в отеле «Tower» на бульваре Сансет с полными карманами записей, которые выложили на стол перед его матерью, приехавшей забрать сына. «Она почти ничего не сказала, да это было и не нужно, — вспоминал он. — Она была уверена, что я не мог сделать ничего плохого…»

В этот беспокойный период Сол завел двух важных друзей, первым из которых был Марк Кантер, чьей семье принадлежал знаменитый ресторан «Canter’s Deli» в Западном Голливуде. Кантер очень помог Guns N’ Roses на заре их карьеры: часто платил за рекламные листовки и покупал новые гитарные струны, когда парням не хватало денег. Вторым был грубоватый белобрысый паренек по имени Стивен Адлер, который однажды вечером явился на школьную площадку Laurel Elementary, а потом оказался в одном классе с Солом в старшей школе Bancroft Junior. По словам Сола, они «сразу стали неразлучны» и вскоре уже вдвоем нюхали «раздевалку» — дешевую форму амилнитрита — перед уроками, а потом прогуливали школу и курили дурь, шатаясь по улицам Голливуда, и бредя о музыке, о том, как собрать группу и заработать денег.

Стивен был пареньком из долины, который приехал в Калифорнию из Кливленда в возрасте семи лет со своей матерью Дианной и старшим братом Кенни. Его биологическим отцом был итальянский «гангстер-неудачник» Майк Колетти, который, по католической традиции, назвал Кенни Джозефом в честь своего отца, а Стивена Майклом в свою честь. Когда Дианна ушла от Майка, то переехала с детьми к своей матери Лилли, которая настояла на том, чтобы, по еврейской традиции, детей не называли в честь живых членов семьи — и так Майкл стал Стивеном, а Джозеф стал Кенни. Несмотря на то, что известный своей беспечностью юный Стивен быстро отошел от потрясений, это был тревожный период в его жизни, который оставил глубокие эмоциональные раны.

Вскоре, по его собственным словам, он превратился в «сумасшедшего, дикого, чокнутого парня», который совершенно вышел из-под контроля. Когда крошечные квартирки и кусачие зимние ветра Кливленда осточертели, Дианна отправилась на запад — к своей старшей сестре в Южную Калифорнию. Жизненный путь Стивен выбрал в 12 лет, когда они с матерью ездили в парк аттракционов «Magic Mountain»: там выступали Kiss, и их концерт произвел на него неизгладимое впечатление. Дианна вспоминала разговор со Стивеном в машине по пути домой: «Мама, — сказал он. — Когда я вырасту, я хочу быть рок-звездой». Я ответила: «Очень мило, Стиви…» И подумала, что на этом все и закончится…»

Но в глубине души Стивен знал, что это вовсе не «мило», и скоро уже убеждал в этом своего нового друга Сола. «Мы прогуливали школу почти каждый день, — вспоминал он. — Ходили взад-вперед по бульвару Сансет и другим бульварам Голливуда, каждый день брали какой-нибудь новый вид алкоголя и ходили туда-сюда, туда-сюда, представляя себе, какой будет наша жизнь, когда мы станем рок-звездами. Я будто всегда знал, что эта мечта сбудется. Мы встречались с девчонками — на самом деле, с женщинами старше нас, — которые приглашали к себе домой в Беверли-Хиллз. Они угощали нас алкоголем, коксом и кормили, а за это нам всего лишь нужно было их трахать. Иногда меня цеплял какой-нибудь парень. За минет я получал немного дури и тридцать-сорок баксов.

У Адлера был более неприятный опыт общения с голливудскими педофилами, которые охотились за юной плотью, и в своей автобиографии он признавался, что как-то на бульваре Санта-Моника его сняли двое мужчин, привели к себе в квартиру и издевались над ним… «Они меня не били, зато делали все остальное, и я чувствовал себя очень подавленным».

Но единственное, что было для него важно, — это музыка. Первым, кто наконец дал Солу Хадсону в руки гитару, был именно Стивен. «Я жил в пяти-шести кварталах от бульвара Санта-Моника, так что, когда мы были со Слэшем, то всегда заходили ко мне, — рассказывал он. — У меня было две комнаты — гостиная и спальня — и я всегда спал в гостиной. В спальне у меня была гитара с маленьким усилителем, и я учился на ней играть, а однажды просто показал ее Слэшу. Я знал всего два аккорда и две гаммы, но пытался подыгрывать альбому Kiss «Alive!» — играть аккорды вместе с Эйсом Фрейли! В общем, Слэш просто влюбился в эту гитару. Я дал ее ему, и через неделю Сол уже писал песни. Он был словно создан для гитары. Создан. А я просто хотел быть рок-звездой, но гитара давалась мне слишком тяжело…»

Стивену все давалось слишком тяжело. И проще не стало, когда они со Слэшем познакомились с двумя странными парнями из пригорода с не менее странными именами Иззи и Аксель.


Джина сняла квартиру в Западном Голливуде, а Аксель хранил в ней свои вещи и иногда ночевал, когда не крутился у клубов «Troubadour» и «Starwood» и не наблюдал с завистью, как местные знаменитости Mötley Crüe, Ratt и даже Дэвид Ли Рот заводят толпу ребят, собравшихся здесь. Позднее Аксель утверждал, что никто не разговаривал с ним «два года», но Джина понимала, чем он занимается, даже когда они разошлись, и все больше беспокоилась из-за его вспышек гнева. «Он был рожден, чтобы стать музыкантом, вот и все», — говорила она. Хаос его жизни скоро стал ей невыносим. Джина съехала, и к Акселю перебрался Иззи. Если Аксель все еще был деревенщиной в ковбойских сапогах и с сумасшедшими глазами, то Иззи уже был в Лос-Анджелесе как свой. Он выглядел как звезда еще до того, как стал ей: черные как смоль волосы, тощие ноги, а когда он играл, гитара висела низко на уровне коленей, как у Кита Ричардса или Джо Перри.

Акселю наконец удалось выступить в клубе «Gazzarri’s» с группой Rapidfire, которой никак не удавалось сдвинуть карьеру с мертвой точки. С этого концерта началось медленное движение по цепочке событий, которая соединила участников Guns N’ Roses. Когда Rapidfire начали разваливаться, Аксель стал играть с Иззи, а на концерте в свою очередь пытался создать группу с юным гитаристом, который звал себя Трэйси Ганзом. Трэйси был одним из лучших в районе Стрип, ему отлично давался и мелкий стиль Рэнди Роадса, и грязный рок-н-ролл, и у него уже что-то получалось. Он порекомендовал Иззи одному своему школьному товарищу Крису Уэбберу. Крис и Трэйси вместе учились в старшей школе «Fairfax High», где у Трэйси была группа под названием Pyrrhus, а у двух других учеников, Сола Хадсона и Стивена Адлера — группа под названием Road Crew.

Как-то вечером Иззи и Крис встретились на парковке у клуба «Rainbow» и проговорили несколько часов, а на следующий день уже начали вместе играть. Так в конце 1983 года собрались четверо из пяти будущих участников Guns N’ Roses. Потребовалось еще два года на то, чтобы стать единой группой, потому что музыканты то расходились, то собирались снова, чтобы пробовать что-то новое в непринужденной атмосфере района Стрип.

У группы Слэша и Стивена Road Crew было практически одно название. Сначала у Стивена был только набор кастрюль и сковородок, по которым можно было стучать, а потом бабушка купила ему барабанную установку и старую побитую машину, и тогда они оказались на том же уровне, что и большинство других ребят. А Слэш, с кудрявыми волосами, спадающими на лицо, и с низко висящей гитарой, уже вызывал восхищенные и завистливые взгляды благодаря своим природным способностям. Казалось, что он научился играть в ту же минуту, как впервые гитару взял в руки. Он мог сыграть все что угодно, от гитарной партии Rufus до Rolling Stones, от Стиви Уандера до Led Zeppelin, но как гитарист он, как и Иззи, горячо любил Aerosmith, и это увлечение еще сыграет очень важную роль.



Аксель Роуз показался Иззи и Крису очень серьезным кандидатом, когда продемонстрировал им свой низкий баритон и сокрушительный скрим на материале песен, написанных под впечатлением от альбома Aerosmith «Rock in a Hard Place» 1982 года. Однако дикая непредсказуемость Акселя уже тогда была очевидна. Крис и Иззи даже назвали свою группу A.X.L. в честь него и огромными буквами написали ее название краской на стене в районе Стрип, но он продолжал уходить с репетиций без предупреждения. «Аксель был настолько полон энергии, что дрожал, его просто трясло, когда он выходил петь», — вспоминал Крис.

Но он скоро возвращался. Друзья сменили название группы на Rose, а затем на более атмосферное Hollywood Rose, и к середине 1984 года уже имели демо-запись, где в песне «My Way, Your Way» можно услышать зачатки одной из их величайших песен, которая войдет в альбом «Appetite for Destruction» под названием «Anything Goes». Группа отгремела несколько концертов, а потом Иззи ушел в группу London, знаменитую в районе Стрип. В ней был только один постоянный участник в лице великого вокалиста Надира Д’Приста, а остальные приходили и уходили, и в их числе были будущие знаменитости Никки Сикс из Mötley Crüe, Блэки Лолесс из W.A.S.P., Фред Кори из Cinderella и многие другие. Участие в группе London, несмотря на свою непродолжительность, стало своеобразным обрядом посвящения. Когда же Иззи осознал свою ошибку и ушел оттуда, то обнаружил, что Акселя переманил — или собирался переманить — Трэйси Ганз в свою новую группу LA Guns, но Аксель сдал назад и вновь собрал Rose с Иззи. Жизнь всех этих новорожденных групп в Стрипе была похожа на вечную полночь. Никто не задерживался нигде надолго, и все казалось реальным, пока не переставало быть таковым.

Когда Стивен и Слэш узнали, что Трэйси хочет работать с «величайшим вокалистом Голливуда того времени», и увидели листовку концерта в «Troubadour», где Rose находились где-то внизу списка из 12 групп, то они со Слэшем решили к ним присоединиться. Через несколько дней общий приятель Лизи Грей, который сам в то время был гитаристом в группе London, представил Стивена Иззи, а вскоре после этого Аксель выгнал Криса Уэббера, и Стивен договорился, что приведет Слэша на репетицию Rose в скандально известное панк-пространство под названием «Fortress». Они стали играть вместе, но скоро Иззи ушел, а между Слэшем и Акселем завязалась короткая, но крепкая дружба, в результате которой Аксель стал ночевать дома у Олы, пока не найдет новых радушных хозяев.

Группе Hollywood Rose удалось сыграть на нескольких концертах, пока Слэш не ушел после ужасного выступления в клубе «Troubadour», на котором Аксель набросился на парня из толпы. Трэйси Ганзу все же удалось заполучить Роуза в LA Guns. Аксель только усилил свою связь со Слэшем, переспав с его временной подружкой Ивонной, после чего тот явился к другу на работу в «Tower Video» и решил выяснить все по-мужски. Закончилось все тем, что в качестве примирительного жеста Аксель устроил товарища на работу…

Тем временем Слэш проходил прослушивания в несколько новоиспеченных групп, в том числе в группу Poison из Пенсильвании. Они олицетворяли собой стиль глэм, носили высокие прически из осветленных добела волос, ярко красили глаза, и, как вспоминал Слэш, первым делом спросили его: «Ты ведь не надеваешь эту обувь на выступления, правда?»

Потом Аксель привел Иззи в LA Guns… Слэш и Стивен вернулись в Road Crew… Слэш перешел из Road Crew в Black Sheep…

В 1985 году в Стрипе только так все и происходило: группы собирались, группы распадались, уходишь из одной и собираешь другую, и где-то на этом пути должно произойти что-то, что откроет перед тобой весь мир, словно ты наконец нашел правильный ключ. По крайней мере, так все все себе представляли, болтаясь то там, то сям и делая вид, что знают, что делают. К весне Аксель уже работал с Трэйси Ганзом и барабанщиком Робом Гарднером. Они снова объединились с Иззи, и появилась листовка с надписью: «Только рок-н-ролл — LA Guns и Hollywood Rose представляют группу Guns N’ Roses. 26 марта. Клуб «Troubadour» Дуга Уэстона».

На концерте было двенадцать человек, из которых четверо заплатили за вход по 2 доллара.

Тогда они и нашли правильный ключ. Его звали Майкл Маккаган, хотя с детства в семье, где он был последним из восьми детей, его называли Дафф. В сентябре 1984 года Дафф приехал в Лос-Анджелес на своем древнем «Форд Маверик» из родного Сиэтла, проведя несколько дней в какой-то убогой панковской лачуге в Сан-Франциско. Ему было 20 лет, и, по его подсчетам, он уже успел сыграть в 31 группе. Майкл оставил позади свое неясное детство и юность: сначала счастливую суету жизни в большой семье работяг, где отец, бывший намного старше отцов его сверстников, был ветераном Второй мировой войны, пожарным и местным героем. Но однажды, когда Дафф вернулся из школы, когда его мать была на занятиях в местном колледже, и, застав своего старика в постели с соседкой, испытал боль из-за разрыва отношений родителей.

Парень начал страдать от приступов паники, которые лечил алкоголем, а затем и наркотиками, но нашел утешение на самодельной панковской сцене Сиэтла. Дафф умел играть на всех инструментах — на барабанах, на гитаре, на басу, — а если ему не удавалось играть, он был счастлив таскать и подключать оборудование или заниматься чем угодно, лишь бы не возвращаться домой. Он умел улыбаться так же, как его кумир Сид Вишес — с подвернутой губой, в стиле Элвиса, — и носил цепь от висячего замка на шее. В 15 лет парень собрал свою первую группу The Vains, где играл на басу, а год спустя группа выпустила один сингл под названием «School Jerks». В это же время Дафф играл на гитаре в другой панк-группе, The Living, которая однажды выступала на разогреве у Hüsker Dü. В том же году он был барабанщиком в группе The Fastbacks, которая в 1981 году выпустила сингл «It’s Your Birthday». Потом парень играл в группе с очаровательным названием The Fartz[2], которые делали только демо-записи, пока Дафф не стал знаменит и кто-то не решил выпустить им альбом.

The Fartz переименовались в 10 Minute Warning, и только тогда достигли хоть как-то измеримого панковского бессмертия. Дафф снова стал гитаристом. По крайней мере, 10 Minute Warning были не похожи на других — они играли панк, но медленнее, тяжелее, жестче, и прокладывали путь таким догранжевым группам, как Green River и Soundgarden. Позднее Дафф заявил, что, если бы он знал, что в девяностые в Сиэтле произойдет настоящая музыкальная революция, то он бы никогда не уехал из города. Но это неправда. Дафф был высоким, симпатичным, светловолосым и старался весело проводить время. А еще он любил красиво одеваться. У него было столько же общего с Куртом Кобейном и иже с ним, сколько у бриллиантов с ржавчиной.

В Лос-Анджелесе Дафф поселился у брата, нашел работу помощника в стейк-хаусе «Black Angus» и начал пробиваться на сцену. Здесь все было масштабнее, чем в Сиэтле, потому что сам Лос-Анджелес гораздо больше, но работало по тем же законам. Почти все, с кем парень знакомился, оказывались гитаристами, так что он решил, что легче получит место в группе, если будет играть на басу. И, чувствуя нутром, что панк уже умер, а в Стрипе царит новое рок-н-ролльное движение, которое подхватит его и унесет с собой, он взял местную музыкальную газету «The Recycler» и ответил на объявление.

«Около телефонного номера стояло имя Слэш, и я решил, что он такой же панк-рокер, как я», — вспоминал Дафф. Они встретились в ресторане «Canter’s Deli», Дафф пришел в кожаном пальто в пол с символом анархии на спине, который сам нарисовал маркером, а Слэш и Стивен были с длинными распущенными волосами и прихватили с собой девчонок. Потом они оказались дома у матери Слэша, которая сразу же приняла Даффа как сына, и за неделю они если не сыгрались, то сдружились, и вместе пошли на концерт LA Guns в «Troubadour». Но Даффа беспокоила игра Стивена — как единственного из них всех, у кого были настоящие записи и кто умел играть и на гитаре, и на ударных, — так что они пожали друг другу руки и пошли каждый своей дорогой, зато у Даффа остался телефон Слэша.

Когда Даффа уволили из «Black Angus», он нашел работу курьера, и однажды, развозя заказы, наткнулся на Иззи, а тот рассказал о своей новой группе, которая образовалась при слиянии LA Guns и еще одной группы с очень хорошим, но немного повернутым на голову вокалистом. Как выяснилось, они как раз потеряли басиста, и… Эй, а ты случайно не играешь на бас-гитаре? Так и получилось, что Дафф оказался на репетиции Guns N’ Roses. Аксель сразу же очаровал его своей безудержной энергией, и, как только Дафф услышал, как этот парень поет в микрофон, то «понял, что он не похож на других, он мощный и чертовски серьезный…».

Они сыграли несколько концертов, и, хотя все прошло неплохо, у Даффа возникло чувство, что Трэйси и Робу нравилось быть важными шишками в маленьком болоте — они снова и снова играли одни и те же концерты в Западном Голливуде, ожидая, что что-то изменится. Это было не по-панковски. В Сиэтле, где на концертах не было важных парней из крупных лейблов, люди не ждали чудес, потому что чудеса не случались, так что Дафф отвел Акселя и Иззи в сторонку и предложил поехать на гастроли, дать несколько концертов на Западном побережье и завершить поездку в Сиэтле. Он объяснил им, что это будет настоящее приключение, которое поможет узнать, пойдут ли их дела в гору, если они откажутся от тепличных условий Лос-Анджелеса.

«Я сразу понял, что Иззи знает, чего я добиваюсь, — рассказывал Дафф. — Он знал, что это хороший способ проверить группу на прочность и найти слабые звенья». И они их нашли. Трэйси и Роб ушли за десять дней до гастролей. Как показалось Даффу, они испугались, что придется сесть в машину, поехать на концерт и надеяться, что еда, ночлег, деньги на бензин и т. д. образуются сами собой. Он нашел у себя в кармане листок с телефонным номером и позвонил тому парню, Слэшу. «Не волнуйтесь, — сообщил он Акселю и Иззи, — у меня есть кое-кто на примете».

Ключ вошел в замок и повернулся. Слэш и Стивен провели три репетиции с Акселем, Иззи и Даффом, 6 июня сыграли один плохо организованный концерт в «Troubadour», числясь где-то внизу списка выступающих, и после него группа Guns N’ Roses была готова отправиться на гастроли. У них была пара друзей, Дэнни и Джо-Джо, назначенных помощниками, и машина Дэнни, дребезжащий «Бьюик Ле Сабр» с трейлером в прицепе.

«Бьюик» сломался через 150 километров пути. Дэнни и Джо-Джо поручили остаться с машиной, а музыканты, которые скоро станут одной из величайших групп в мире, отправились дальше автостопом. Все пошло наперекосяк. Они пропустили все три концерта, о которых договорились в городах между Лос-Анджелесом и Сиэтлом, но каким-то образом добрались, довольные, голодные и вонючие, до «Gorilla Gardens», где дали свой первый концерт за пределами Лос-Анджелеса. Набралось едва ли десять зрителей, но это уже не имело значения. Там было бухло, наркота и друзья-панки Даффа, с которыми можно было зависнуть, но, что еще более важно — у них получилось! Они были вместе, несмотря на сотни километров пути в грузовиках, ночевки на обочине, голод, холод, усталость, нервы и то, что к концу путешествия выглядели, по точному выражению Даффа, «как голодные волки». Но теперь друзья были настоящей группой.

Когда промоутер в «Gorilla Gardens» решил не платить им обещанные 200 долларов, потому что «не продали ни одного билета», Аксель поджег бумажные полотенца и решил спалить весь клуб. Вышибалы погнались за парнями по улице, а они побежали, вопя от радости и адреналина, в другой клуб, где безуспешно пытались реквизировать инструменты местной группы Soundgarden, которая там выступала и которую знал Дафф. Им это не удалось, зато Доннер, друг Даффа, помог добраться обратно до Лос-Анджелеса, и они вернулись счастливые. Как сказал Дафф, они стали «настоящей группой. Группой с общими воспоминаниями о неудачной поездке, о концерте в чужом городе и с осознанием того, что они верны коллективу Guns N’ Roses».

2. Там, где красивые девушки

Хотя «адские гастроли» в Сиэтле, как парни их называли, организовал Дафф Маккаган, но, когда они вернулись в Лос-Анджелес, было ясно одно: без Трэйси Ганза у группы был явный лидер, и им был У. Аксель Роуз. «Аксель всегда представлял, где хочет оказаться, — говорил мне Слэш. — И какой должна быть группа. Ему не нравились люди, которые, как ему казалось, тянут его назад».

Когда Трэйси ушел, а остальные участники группы не решились бросить вызов парню, настолько уверенному в себе, Аксель с готовностью взял на себя лидерство. Конечно, Дафф тоже был полон решимости двигаться вперед; как и Аксель, он настаивал на регулярных репетициях и на том, что нужно как можно скорее организовать новые гастроли, но в вопросах творчества он всегда уступал вокалисту. Слэш и Иззи, которые были больше вовлечены в процесс написания песен, относились к этому делу слишком небрежно (и все больше уставали), так что часто оставляли это Акселю, и все получалось как надо. И они оба были перед ним в долгу: Аксель считал, что они с Иззи работают в паре, даже когда Слэш настаивал на том, что в группе должен быть один гитарист, а Слэш, в свою очередь, уже однажды потерял Акселя и не мог себе позволить потерять его снова. Видимо, только Стивен мог говорить с Акселем прямо, но в то время Стивену вообще все было по барабану.

Во всяком случае, за историю рок-музыки примеров успешных групп с одним явным лидером предостаточно: Rolling Stones и Джаггер, Beatles и Джон Леннон, — и других. Иногда, как в случае с группой Metallica, лидер по вопросам бизнеса (барабанщик Ларс Ульрих) и лидер по части музыки (вокалист-гитарист Джеймс Хэтфилд) были совершенно разными, но прекрасно дополняли друг друга. По мере развития Guns N’ Roses У. Аксель Роуз взял на себя обе эти обязанности. Однако его отчаянная потребность все контролировать была совсем иного порядка, чем у большинства лидеров-маньяков. Годы спустя Аксель говорил о глубоких душевных ранах, которые остались у него с детства, и своих попытках с помощью различных видов терапии залечить эти раны, насколько это возможно. Сейчас же другие участники Guns N’ Roses знали его как крутого парня, который не потерпит неуважительного отношения к себе. Ни от кого. Даже от них. Скоро музыканты поймут, что им стоит лояльно относиться к внезапным неконтролируемым переменам настроения у своего фронтмена, — по крайней мере, если они хотят работать в сносной обстановке и мечтают о легкой жизни рок-звезд. «Мы называем его Аятоллой, — рассказал мне Слэш при первой встрече, и все его лицо улыбалось, за исключением глаз. — С Акселем всегда было так: либо ты с ним соглашаешься, либо проваливай».

После адских гастролей наступил период жизни в «адском доме». И, как и при рождении новой звезды, адский дом засосал много темной материи, пока не начал выделять белый жар и свет группы Guns N’ Roses, готовившейся сделать первые записи. Рождение легенд рок-н-ролла всегда дополняют бурно приукрашенные байки, но в адском доме происходило нечто ужасное — рассказы об этом не лучшим образом отразятся на участниках, независимо от того, насколько знаменитыми они станут. Здание было расположено в Западном Голливуде, за домом 7508 по бульвару Сансет, рядом с пересечением с Норт-Гарднер-стрит, и в нем было помещение размером 3,5 × 3,5 м, которое официально считалось «кладовкой» (сейчас она находится за русским книжным магазином). Прямо через дорогу находился магазин гитар, а рядом магазин усилителей. Это было нежилое помещение: там была алюминиевая подъемная дверь, но не было ни санузла, ни кухни, ни вентиляции. И пока Иззи с парой друзей не нашли несколько ненужных досок и не соорудили импровизированную пристройку, где можно улечься спать втроем, если лежать неподвижно, то оно таковым и оставалось.

Когда кому-нибудь нужно было в туалет, то приходилось пользоваться общественными удобствами в 50 метрах по улице. Это было ужасное место, если только ты не молод, гол как сокол и не живешь гребаной мечтой. Иззи называл это место «долбаным адом на земле…». Слэш, который потерял работу продавца в киоске и вместе с ней возможность ночевать дома у менеджера, вынужден был выбирать — жить в адском доме или стать бездомным, но даже после этого иногда предпочитал быть бездомным и спал на парковке у «Tower Records», а не в убогом тесном кошмаре, которым стал дом.

Сначала он был репетиционной базой. До этого друзья занимали комнату в районе Сильвер Лейк, принадлежавшую Ники Биту, барабанщику из Стрипа, который примерно десять минут играл в LA Guns. «Сам Ники был еще ничего, — вспоминал Слэш. — Но у него было много бомжеватых друзей…» Guns N’ Roses общались с этим «подбрюшьем», как их называл Слэш, и некоторые из них ночевали в адском доме. Их жизнь была ужасна и становилась все хуже, но все это только подстегивало. В адском доме парни написали и улучшили многие из песен, которые появятся в альбоме «Appetite for Destruction», и несколько песен для альбома «Use Your Illusion». Иззи сочинил риффы для «Think About You» и «Out ta Get Me»; Слэш — вступительные аккорды и рифф для «Welcome to the Jungle». «Эта песня, если что, — объяснял Слэш, — первая мелодия, которую мы написали вместе, как группа…»

Дафф и Стивен много часов подряд играли разный рок и фанк, оттачивая свое мастерство, и мелодия песни «Rocket Queen» родилась на одной из таких затянувшихся репетиций. Они писали очень быстро — песни «Out ta Get Me» и «Welcome to the Jungle» были готовы чуть больше чем за день. Когда они возвращались в адский дом, суровая рабочая этика никуда не девалась. «Мы репетировали долгие, долгие часы», — вспоминал Дафф. В маленькой комнатке с бетонными стенами, с включенными усилителями, «наша паршивая игра звучала волшебно, чисто и громко».

У друзей не было микрофона, а играли они так громко, что Акселю приходилось кричать слова песен и вокальные мелодии прямо на ухо музыкантам, чтобы донести до них свою мысль. Аксель и Слэш первыми поселились в этом гараже. Иззи, Дафф и Стивен жили со своими девушками, но большую часть дня проводили там же на репетициях. Когда группа зарекомендовала себя как один из лучших новых ансамблей в Стрипе, то остальные музыканты тоже переехали в адский дом. С ними был Уэст Аркин, музыкант и сосед Даффа, который был из того же теста, что и ребята, и настолько тесно общался с Акселем, что даже стал соавтором песен «Yesterdays», «The Garden» и «Bad Obsession», а также «It’s So Easy»; Дель Джеймс, байкер, который стал писателем и был приятелем Уэста, общался с Акселем и писал рассказы, из которых получались тексты песен и многое другое, например, видео на песню «November Rain»; Тодд Крю, который играл на басу в другой группе из Стрипа под названием Jetboy; Роберт Джон, фотограф и друг Акселя, в чьих работах отражены ранние годы группы; Джейк Лью, еще один фотограф, который дружил со Слэшем; друзья Слэша Марк Мэнфилд и Рон Шнайдер; Эдди, приятель Даффа из Сиэтла, который покусился на героин Иззи, за что был изгнан обратно в штат Вашингтон; Марк Кантер, который верил в группу и сыграл ключевую, пусть и недооцененную, роль в их карьере в эпоху адского дома; Викки Гамильтон, промоутер и будущий менеджер, у которой было чутье на настоящие таланты — она организовывала первые концерты Mötley Crüe и Poison — и благодаря которой они получали заветные выступления на концертах в клубе «Troubadour», пока им самим удавалось играть только в «Madam Wongs» (китайском ресторане) и «Stardust Ballroom» (в нескольких километрах от Западного Голливуда). А еще была бесконечная череда других групп, которые познакомились с Guns N’ Roses, когда те наделали много шума на бульваре Сансет (в буквальном смысле — их репетиции было слышно за десять кварталов), — отбросы музыкального общества вроде Faster Pussycat, Redd Kross, London, Jetboy и многие другие, за которыми вилась стайка девушек, которым нравятся музыканты, а за ними парни, которым нравятся девушки, которым нравятся музыканты, — и все они были посетителями адского дома и дешевого мрачного мексиканского ресторана на противоположной стороне бульвара Сансет под названием «El Compadre» и стрип-клуба «Seventh Veil», где музыканты так сдружились с девушками, что приглашали их вместе выступать на сцене.

Сама обстановка подпитывала творчество и рождала новые песни: как-то вся группа пришла в гости к Лиззи Грею, который жил на Палм-авеню — улице с дурной славой — между бульварами Сансет и Санта Моника (Слэш: «Там жили какие-то неопрятные телки и наркоманки…»), и Лиззи угостил их бутылкой дешевого крепленого вина под названием «Night Train»[3] — страшный самогон, который был известен тем, что очень быстро дает по мозгам тем, у кого нет денег ни на что другое. Они шли по Палм-авеню и начали выкрикивать слова «Я еду ночным поездом», а Аксель стал импровизировать. На следующее утро в адском доме были написаны слова и музыка к этой песне.

Одним из завсегдатаев адского дома был школьный приятель Слэша — Марк Кантер, который вспоминал, как группа работала над этим материалом: «Многие песни начинались с идей Иззи, например, «My Michelle», — зловещее вступление к этой песне придумал именно он, но без Слэша не было бы более жесткого риффа, который следует за вступлением. Аксель слышал эти незаконченные песни и сразу точно знал, что с ними делать дальше. Даффу и Стивену удавалось сделать так, чтобы песни по-настоящему цепляли, и воплотить в них свои лучшие идеи. Многие говорили, что вклад Акселя важнее всех, [но] если хоть одного из ребят исключить из формулы, это бы кардинально изменило все песни. У них была настоящая демократия, и в 1985–1986 годах они все были заодно».

Все стихи рождались из реальных ситуаций с реальными людьми. «My Michelle» названа в честь Мишель Янг, которая училась в одной школе со Слэшем и Стивеном и дружила с первой серьезной пассией Слэша — Мелиссой. У Мишель была кратковременная связь с Акселем, который увековечил ее юность в суровом куплете: «Твой папа работает в порно, / А мамы больше нет, / Она любила героин, / А теперь лежит в земле».

Что забавно, идея этой песни пришла в голову самой Мишель, которая однажды, когда они вместе слушали «Your Song» Элтона Джона, сказала Акселю, что было бы чудесно, если бы кто-то написал о ней песню. «Кажется, мы тогда ехали на концерт, — вспоминала она в 2014 году, — и заиграла «Your Song», и я воскликнула: «Ой, какая замечательная песня! Вот бы кто-нибудь написал такую же обо мне». И вот — «моя песня» появилась», — смеялась она.

Конечно, когда Мишель впервые услышала слова, как она сама признавалась, ей было совсем не смешно. «Я услышала ее, когда была дома у отца. Я была в своей спальне, когда позвонил Аксель. Он все время звонил, когда появлялось что-то свежее. Пел мне в трубку новую песню, как только ее сочинял, отстукивая ударную партию на коленке, и спрашивал, что я о ней думаю. — На этот раз она не знала, что сказать. — Тогда я была не в себе, все время была под кайфом, и, когда услышала слова, то ответила: «О, здорово, классно… делай что хочешь». — Она снова рассмеялась и добавила: — Честно говоря, тогда я не думала, что альбом станет настолько популярен и что эта песня вообще попадет в альбом».

По словам Слэша из его мемуаров: «Мишель понравилось, что песня привлекла к ней внимание. Тогда это было лучшее, что с ней когда-либо случалось. Но, как и многие наши друзья, вступившие в темный круг Guns N’ Roses, она вошла с одной стороны, а вышла с другой. Большинство из них оказались в тюрьме или реабилитационной клинике (или еще где похуже)». Однако, по словам Мишель, «выход песни стал не благословением, а проклятием».

Причины безнравственного поведения в адском доме были экономические. Арендная плата составляла 400 долларов в месяц. Учитывая, что из ребят только Дафф работал более или менее постоянно, они научились выживать, не имея ничего. «Нам обычно удавалось наскрести доллар на бутылку «Ночного поезда», от которой всех уносило — рассказывал Дафф. — За 5 долларов мы уходили в говно». Слэш где-то раздобыл переносной гриль, на котором они жарили котлеты. По субботам вместе с остальными голливудскими отбросами друзья выстраивались в очередь в бесплатную столовую миссии Армии спасения. Еще они обнаружили шведский стол «все, что вы сможете съесть за 1 доллар» в известном голливудском гей-клубе «Rage». «Мы пытались прожить на 3 доллара 75 центов в день, — рассказал мне Аксель в одном из первых интервью. — Этого хватало на подливку и печенье в столовой «Denny’s» за доллар с четвертью и бутылку «Ночного поезда» за доллар с четвертью или похожее пойло «Thunderbird». И все. Ты выжил».

По крайней мере пока… Как только стало известно, что аллея за адским домом пустеет по ночам и превращается в крошечную черную дыру в самом сердце Голливуда, на ней стал собираться народ после того, как клубы закрывались на ночь. «На аллее мы тусовались с другими музыкантами, и туда стали стекаться наркотики, выпивка и девочки. Часто приходили местные стриптизерши и приносили метаквалон, валиум, кокс и бухло на всех», — вспоминал Дафф. Скоро с позднего вечера и до рассвета там уже тусовались сотни людей. Наши музыканты, воспользовавшись преимуществом хозяев, начали покупать дешевое пиво и продавать его там дороже. Вскоре они зарабатывали достаточно, чтобы платить арендную плату за месяц.

Некоторых женщин безжалостно эксплуатировали. Если один из музыкантов занимался с девушкой сексом, то другой в это время крал у нее деньги. «Секс был повсюду, и в помещении, и на улице», — рассказывал Аксель. «Обычно я трахал девиц только для того, чтобы у них переночевать», — признавался Слэш. «Мы продавали девочек, — продолжал Иззи. — А если кто-то из ребят трахался в нашей ночлежке, то мы в это время опустошали сумочку этой девчонки. Как-то ухитрялись».

«Мы уговаривали девушек подняться к нам на чердак, — рассказывал Аксель. — И кто-нибудь ударял по выключателю и говорил: «Так! Всем раздеться или покинуть помещение…».


На сцену вышел героин, или «Mr Brownstone», который преподал Акселю один из важных уроков о том, как жить не надо, и вот-вот должен был привести к расколу группы. Иззи не только принимал его, но и открыто распространял, обеспечив себе еще один источник дохода. Он утверждал, что однажды к нему за дозой пришел Джо Перри, как раз перед тем, как завязал и у Aerosmith начался новый коммерческий подъем. Слэш заметил, что Стивен «выглядит как пьяный», когда приходит на репетиции, хотя он не пил. Оказалось, что девушка с Гарднер-стрит, с которой он спал, и ее соседка подсадили Стивена на героин, и как только Слэш начал встречаться с этой соседкой, то тоже подсел. Вдобавок к героину, всем таблеткам и пойлу в их жизни появился жуткий наркодилер по имени Филипп.

Жизнь превратилась в убожество. «В какой-то момент в этой комнате жила вся группа и еще четыре женщины, — рассказывал Аксель. — Ближайший туалет [общественный] заблевали. Я срал в коробку и выбрасывал ее в мусор, потому что мне было противно ходить в этот туалет». Моральное разложение продолжалось. На концертах они ужасно лажали. Однажды Слэша вырвало прямо за усилителем на концерте в «Raji’s». Аксель затеял драку с кем-то из зала. На какое-то время им запретили появляться в клубе «Rainbow» — небольшое достижение, — и музыканты стали считаться вечно пьяными уродами, которые пьют на халяву, устраивают драки и агрессивно попрошайничают на своих собственных концертах. Департаменту шерифа Западного Голливуда стало известно о сборищах на аллее у Гарднер-стрит, а еще до них дошли слухи о распространении наркотиков и другом антисоциальном поведении.

Затем, в декабре 1985 года, произошел серьезный мрачный инцидент, который ознаменовал конец эпохи адского дома. 15-летняя девочка по имени Мишель пришла туда, где ребята репетировали, и, согласно интервью, которое Аксель позднее дал «LA Weekly», «начала хватать инструменты». Произошла какая-то потасовка, и все кончилось тем, что девочка бежала голышом по бульвару Сансет. Ребята знали Мишель. Она иногда зависала в адском доме, как и многие другие девчонки, и просто оказалась не в том месте не в то время. По версии Акселя, эта «хиппи пришла и начала хватать инструменты, пытаясь что-нибудь сломать… И так получилось, что она побежала по бульвару Сансет голышом, вся грязная и не помня себя».

В своей автобиографии, которая вышла много лет спустя, Слэш рассказывал так: «Мои воспоминания об этих событиях туманны, но я помню, что они с Акселем занимались сексом в нашей конуре. К концу ночи, видимо, когда закончились наркотики и выпивка, девчонка сошла с ума и сильно взбесилась. Аксель велел ей уйти и попытался выгнать. Я попробовал решить ситуацию мирно и выставить девочку по-тихому, но мне не удалось».

Голая малолетка, убегающая от взрослых мужчин по одной из самых оживленных улиц Лос-Анджелеса, не осталась незамеченной, и через несколько часов городская полиция явилась в адский дом вместе с девочкой, чтобы опознать нападавших. На улицу вывели всех, кроме Акселя, который спрятался за оборудованием вместе с другой девушкой. «Пока копы пристают ко всем на улице со своими тупыми вопросами, мы с ней оказались за усилителем и начали трахаться, — позднее хвастался он. — Это был кайф! Мне все сошло с рук! Это было потрясающе».

Полицейские уехали, предупредив ребят, что Акселю нужно сдаться. За несколько дней логово несколько раз обыскивали. Музыкантам сказали, что девочка и ее родители подают иск об изнасиловании несовершеннолетней (по закону несовершеннолетние считаются неспособными дать согласие на половой акт) в адрес Акселя и Слэша. Ходили слухи, что адский дом находится под наблюдением полицейских под прикрытием, а также департамента полиции Лос-Анджелеса. Несмотря на браваду Акселя, когда угроза пятилетнего тюремного заключения стала реальностью, они со Слэшем быстро ретировались с места преступления. Слэш скрывался в квартире, где Стивен жил с новой девушкой Моникой, работавшей стриптизершей в «Seventh Veil» и с которой, по заявлению Слэша, у них со Стивеном были «отличные тройнички», а Аксель спал на улице в Западном Голливуде, на парковке у «Tower Records», и ходил в туалет на заправках и в дешевых ресторанах.

Теперь группа боялась давать концерты, потому что Акселя и Слэша могли арестовать прямо на выступлении. Друзья отменили концерт в «Music Machine» и больше ничего не планировали. В отчаянии Слэш позвонил Викки Гамильтон, которая когда-то была их промоутером/менеджером, и умолял ее взять Акселя к себе на несколько дней. У Викки была однокомнатная квартира в доме 1114 по Норт-Кларк-стрит, которую она снимала на деньги, полученные за сотрудничество с все более знаменитой группой Poison. Она жила вместе с нуждающейся подругой Дженнифер Перри, работала агентом в продюсерской компании «Silver Lining Entertainment» и помогала ребятам из Guns N’ Roses на специальных условиях. (Еще до адских гастролей она «работала на группу 24 часа 7 дней в неделю, поэтому ребята часто заходили просто поздороваться».) Эта договоренность прошла проверку на прочность, когда Аксель оказался в бегах.

«Мне позвонил Слэш, — рассказывала Викки, — и спросил, можно ли Акселю пожить у меня, и я спросила, зачем. Слэш ответил: «Это очень важно… его ищут копы». — «Почему они его ищут?» — «У нас в комнате была девочка, и, похоже, они занимались сексом, а потом Аксель рассердился и выставил ее за дверь без одежды, а она пошла в полицию и заявила, что он ее изнасиловал». Я была ошеломлена и не знала, что сказать. Слэш почти умолял, так что я ответила: «О’кей, но только на несколько дней». Через считаные минуты Аксель вошел с пластиковым мешком для мусора и маленьким чемоданчиком, где были все его пожитки.

«О, боже мой… Спасибо огромное, Викки, ты спасла мне жизнь», — сказал он. Я спросила, что произошло, но он почти ничего не сказал, кроме: «Вышло очень глупо, с девчонкой… Это больше не повторится», — пообещал Аксель. Больше я ничего от него не узнала. Все, что я слышала о том происшествии, были только слухи».

Эпоха адского дома подошла к концу. В течение следующих нескольких месяцев крохотная квартирка Викки превратилась де-факто в место временного проживания и штаб-квартиру Guns N’ Roses, Аксель со Слэшем обосновались в малюсенькой гостиной (по крайней мере, пока Аксель не шатался по темным кабинкам в «Rainbow», куда его снова стали пускать), а остальные музыканты постоянно собирались здесь на военные советы. Викки даже нашла Акселю адвоката, чтобы тот представлял его интересы в деле об изнасиловании.

Как она напишет позднее в своих мемуарах под названием «Appetite for Dysfunction», через несколько месяцев такой жизни, «квартира выглядела так, как будто по ней прошелся ураган. Повсюду были коробки от еды из «Макдоналдса», окурки, тычки от сигарет и пустые бутылки из-под алкоголя. На подоконнике в кухне стояла банка майонеза, так как у меня все еще не дошли руки купить холодильник. Кто-то из моих соседей оставил записку на окне: «Ребята, не ешьте этот майонез. Вам будет плохо. Его нужно хранить в холодильнике». Утром я просыпалась и переступала через тела в спальных мешках, чтобы сходить попить. Большую часть времени с ними в мешках был еще кто-то, потому что было слышно, как они занимаются сексом. Хуже всего была ванная. На стенах были синие и черные разводы от краски для волос Слэша и Иззи. На самой ванной был налет неизвестного происхождения. Его нельзя было очистить даже пескоструйным аппаратом. Я взяла в привычку брать с собой в душ мусорный мешок, чтобы стоять на нем, пока моюсь».

Викки вспоминает, что, хотя в квартиру несколько раз приходила полиция, и они много разговаривали по телефону с адвокатами, обвинения в изнасиловании в тот период были сняты. Дело против Слэша дошло до суда, но затем слушание отменили. Акселю все-таки пришлось найти костюм и появиться в суде, но это дело тоже закрыли из-за отсутствия весомых доказательств. Когда слухи о суде разошлись по Стрипу, вместо того, чтобы разрушить репутацию группы, они только пошли Guns N’ Roses на пользу, создав им образ рок-н-ролльщиков вне закона, которым все по барабану, — какими только притворялись большинство других групп. Ходили даже слухи, что обвинения сняли, когда Аксель переспал с матерью пострадавшей девушки. Казалось, никого вообще не беспокоит, что 15-летняя девочка пережила трагический опыт, каким бы он ни был. Наоборот — токсичный адский дом вырабатывал энергию славы. Как только угроза тюрьмы начала отступать, парням удалось сыграть на этих событиях, и они напечатали рекламу со словами «Пожертвуйте деньги в фонд спасения Guns N’ Roses от тюрьмы».

На листовке, которую Слэш старательно нарисовал в гостиной Викки, красовался заголовок «Возвращение в город», ознаменовавший возвращение группы в Стрип с концертом в клубе «Troubadour» 4 января 1986 года. Этот концерт и выступление в клубе «Roxy» через две недели после него подвели Guns N’ Roses к переломному моменту. Теперь их приходили послушать сотни людей, а еще сотни не помещались в клуб и толклись на улице, только чтобы сказать потом, что они тоже были там. Музыканты выглядели как уличные хулиганы, которые в последний момент нацепили что-то в женском туалете, Аксель носил байкерские штаны и покачивал бедрами как Ричард Блэк, вокалист Shark Island. Иззи был похож на неизвестного брата-близнеца Джонни Сандерса. Дафф весь облачился в кожу, а Слэш носил нестираные джинсы и завешивал лицо кудрями. Стивен же стоял позади и был эдаким светловолосым пижоном с глупой улыбкой… Но их звучание не было похоже ни на что другое. У группы была глубина и цель, что отличало ее от Poison, Ratt, Faster Pussycat, или любой другой группы, которая играла старый глэм-метал. Скорее, Guns N’ Roses можно было назвать преемниками Aerosmith или Rolling Stones — классической уникальной рок-н-ролл-группой со своей душой и темпераментом. Концертная программа была сложной и основывалась на материале, который они наработали в адском доме.

Друзья выходили под оглушительную запись «What’s That Noise» группы Stormtroopers of Death и начинали с трека «Reckless Life» — доработанной версии «Wreckless» периода Hollywood Rose, а затем играли «It’s So Easy», «Move to the City», «Out ta Get Me», «Rocket Queen» (уже полноценную песню со словами, написанными о Барби фон Гриф, подружке Акселя, которая повлияла на многие их работы и часто танцевала на сцене на выступлениях), «My Michelle», медленную и зловещую композицию «You’re Crazy», надрывную балладу Акселя «Don’t Cry» и коронные «Welcome to the Jungle» и «Paradise City». Для остроты они добавляли каверы на «Mama Kin» Aerosmith или «Nice Boys» Rose Tattoo, в дань уважения своим кумирам. Как клубная группа Guns N’ Roses тогда достигли своей вершины.

«Ребятам постоянно звонили, — вспоминала Викки Гамильтон о их растущей популярности, которая в конечном итоге приведет к контракту. — Кроме их бесконечных подружек им постоянно звонили управляющие клубов, инсайдеры индустрии, писатели, представители лейблов, издатели и агенты. Не забывайте, что мобильных телефонов тогда еще не было. Был только стационарный телефон, и, если кто-то висел на проводе, то другой человек не мог дозвониться…»

Ребята вели дела так же запутанно и беспорядочно, как занимались и всем остальным. До переезда в тесную квартирку Викки Гамильтон у них был другой менеджер — Бриджит Райт, которая также работала с группой Jetboy, но, когда Викки спрятала их от полиции, поделилась своим жильем, организовала им концерты, помогла Слэшу с листовками и объявлениями в журнале «BAM», занялась их продвижением и проработала неделю в кассе «Roxy», потому что «Guns сводили ее с ума», — казалось справедливым, что именно она должна стать менеджером группы Guns N’ Roses. По крайней мере, так казалось всем участникам группы кроме Акселя, которому каким-то образом удалось избежать этого разговора. Несмотря на то, что у Викки была устная договоренность со Слэшем и что на всех флаерах и афишах группы было ее имя и телефон, в прошлом она уже обожглась, когда работала с Mötley Crüe и Poison. Поэтому, когда ее друг Джон Харрингтон, один из промоутеров «Roxy», посоветовал заключить хоть какое-то письменное соглашение, девушка знала, что он прав.

Викки позвонила известному адвокату из музыкальной индустрии Питеру Патерно, который занимался многими контрактами групп в Стрипе. Он составил для нее и группы договор, но «группа тянула с подписанием соглашения, и меня это стало злить. Я чувствовала, что меня просто используют. Парни жили у меня дома бесплатно… Я организовывала им концерты, кормила их и одевала… в свою одежду. Нашла юристов, помогла снять с Акселя обвинения, покупала им сигареты, рисовала листовки и объявления… Должно быть, сошла с ума. Я сказала, что ребята должны договориться и подписать соглашение со мной здесь и сейчас или пусть съезжают… сейчас же. Они согласились посовещаться».

Но их уже окружили волки… Ким Фоули, легендарный голливудский пройдоха, который сделал себе имя на продюсировании хитов шестидесятых таким известным исполнителям, как Bee Bumble и Stingers, а потом в семидесятых создал и продюсировал Runaways, пришел в квартиру Викки и предложил Акселю дорожный чек на 7500 долларов и контракт на права на три песни. По словам Викки, Акселю это показось хорошей идеей, потому что он писал «сотни песен». Она быстро его разубедила. «К нам стали проявлять интерес, — рассказывал Слэш. — И постоянно приглашали на встречи эти идиоты из звукозаписывающих компаний. Как-то на такой встрече я сказал фразу «звучит как Стивен Тайлер», а девушка говорит: «Какой Стивен?» Мы только переглянулись и ответили: «О, а можно нам еще того напитка?»

Викки устроила ребятам встречу с Патерно. У Слэша было такое сильное похмелье, что его стошнило с балкона на десятом этаже прямо на стену здания. Через несколько дней после встречи Патерно заявил Викки, что он будет вести переговоры на стороне группы, а ей нужно найти другого адвоката, чтобы он представлял ее интересы по вопросу менеджмента. «Я была в ярости, но еще слишком наивна, чтобы понять, что мной манипулируют, — вспоминала Викки в своих мемуарах. — Все происходило так быстро, каждый день нас приглашала на ужин новая звукозаписывающая компания. Только у меня не было ни контракта с группой, ни, по всей видимости, адвоката. Ребята убедили меня не волноваться и сказали, что позаботятся обо мне. Я слепо им верила».

Если раньше Guns N’ Roses жили в гараже и трахали девушек за еду и ночлег, то теперь они ходили по встречам с представителями музыкальной индустриии обсуждали заоблачные суммы. «Кто-то шибко умный из «Chrysalis» пришел и сказал, что даст нам 750 тысяч долларов, а мы: «Ага, а вы слышали, как мы играем?» — вспоминал Дафф. — И они: «Нет, но…», — а мы: «Ну ладно, пока!». Внезапно между брендами разразилась маленькая война, и все хотели подписать с нами контракт, так что мы не один раз шикарно пообедали».

После концерта в «Roxy» Викки устроила встречу с Питером Филбином из лейбла «Elektra», на которой Аксель попросил его «говорить покороче». Хотя «Chrysalis» не пришлись по душе Даффу, к ребятам продолжила подбивать клинья их исполнительный продюсер Сьюзан Коллинз. После экстравагантного обеда в «Ivy» Коллинз привела их на встречу со своим шефом Роном Фэйром. Эта встреча стала одной из самых скандально известных за всю историю индустрии и продемонстрировала характер и амбиции У. Акселя Роуза.

Воспоминания Викки Гамильтон как очевидца достаточно подробны: «Аксель уселся и положил ноги в ковбойских сапогах из змеиной кожи Рону на стол… Их подошва была заклеена скотчем, потому что разваливалась. Рон улыбнулся Акселю и представился ребятам. Он стал агрессивно продавать им контракт и начал с того, почему стоит выбрать «Chrysalis». Достал стопку бумаги, нарисовал знак доллара на пяти листах и раздал всем по одному. «Вот что вы получите, когда подпишете контракт с «Chrysalis»». Аксель посмотрел на меня и прошептал мне на ухо: «Он что, шутит?»

Викки спросила, о какой конкретно сумме идет речь. Но Рон не называл цифру, он просто пробормотал: «Много!» А потом сказал ребятам, что вернется к этому разговору, когда поговорит с юристами. Акселя это не впечатлило, он надул щеки, повернулся к Коллинз и сказал ей серьезно: «Если ты пробежишься по бульвару Сансет голышом, то мы подумаем о подписании с вами контракта».

Сьюзен Коллинз не ответила и указала ребятам на дверь. Когда они снова играли в клубе «Troubadour» 28 февраля, Викки насчитала в зале 16 представителей лейблов. День начался не очень хорошо — Аксель и Стивен подрались из-за того, чья очередь убираться в квартире Викки, но концерт прошел так же собранно и бешено, как обычно. После концерта Патерно представил Викки молодому представителю лейбла «Geffen» Тому Зутауту. Он смотрелся среди рокеров необычно, носил короткую стрижку и выглядел как херувим, хотя и был молод. Тома взяли в «Geffen» после того, как он убедил компанию «Elektra» подписать контракт с Mötley Crüe, и ему же пришла идея их первого значительного хита — кавера на песню «Smokin’ in the Boys Room» группы Brownsville Station. Mötley Crüe готовились к мультиплатиновому статусу, а Зутаут уже нащупал новый музыкальный прорыв. Позднее он утверждал, что сразу понял, что Guns N’ Roses станут величайшей группой в мире, когда услышал две их песни: «Welcome to the Jungle» и «Nightrain».

На самом деле, Зутсу, как его называли, об этой группе уже рассказал приятель Джозеф Брукс, авторитетный диджей радио «KROQ» и бывший владелец успешного голливудского музыкального магазина «Vinyl Fetish». «Я притаскивал представителей лейблов на их концерты и ставил демо-запись «Welcome to the Jungle» в своей программе [на радио «KROQ»]», — вспоминал Брукс. Зутаут тоже это помнит. «Джо из «Vinyl Fetish» сказал: «Есть новая группа Guns N’ Roses — ты должен их заценить». Я пошел посмотреть на них в клуб «Troubadour», и встретил там много представителей лейблов, поэтому ушел после двух песен… По пути сказал одному из этих представителей: «Полный отстой — я иду домой», — прекрасно зная, что я подпишу с ними контракт, чего бы это ни стоило компании «Geffen».


На следующий день после концерта Зутс позвонил Акселю и пригласил ребят к себе домой, где сразу перешел к делу и предложил им сделку. Сначала Аксель очень старался сохранять хладнокровие. Но, чем больше они говорили, тем больше Акселю нравился этот продюсер из «Geffen» с детским лицом. Зутаут сделал два умных хода. Во-первых, он дал им понять, как сильно любит Aerosmith, а еще что компания «Geffen» вот-вот поднимет их карьеру на новый уровень (что они и сделали, причем эффектно). Если Guns N’ Roses подпишут контракт с «Geffen», они станут коллегами по цеху со своими героями. Во-вторых, он упомянул имя Билла Прайса, который может стать их продюсером. Прайс работал с Sex Pistols, а это воодушевляло Акселя и доказывало ему, что у Зутаута такое же видение группы, как и у самих ребят.

Акселя поразили музыкальные знания Зутаута и его очевидные увлечения, и он сделал ему бравурное встречное предложение: «Если вы выпишете нам чек на 75 тысяч долларов к шести вечера в пятницу, то мы подпишем с вами контракт. В противном случае мы будем разговаривать с другими людьми».

Когда Зутаут вернулся в офис, чтобы переговорить с начальником — президентом лейбла Эдди Розенблатом, он снова высказал свою интуитивную догадку и попытался убедить Розенблата, что, хотя этот запрос очень нетрадиционный, У. Аксель Роуз обладает потенциалом, ради которого можно пренебречь правилами. Розенблат, который достаточно времени вращался в индустрии, чтобы понимать, что к чему, сопротивлялся. Тогда Зутаут попросил встречи с самим Дэвидом Геффеном, и Розенблат, которого впечатлила настойчивость парня, согласился. Изложив свое дело, Зутаут беспомощно наблюдал, как Геффен смеется в голос над его увещеваниями, что Guns N’ Roses станут самой крутой рок-н-ролл-группой в мире. «Дэвид, богом клянусь, — настаивал Зутаут. — Я в этом не сомневаюсь, и мы должны заключить с ними контракт. Мне нужен чек на 75 тысяч в пятницу к шести».

Геффен, который построил корпорацию на собственных верных предчувствиях, кивнул головой. Он совершенно не подозревал, что только что согласился выписать чек тому самому малышу Солу Хадсону, с которым когда-то нянчился в Лорел Каньон.

Зутаут позвонил Акселю, а тот сказал ему, что, если Сьюзан Коллинз пройдется голой по бульвару Сансет до 6 вечера, то Guns N’ Roses подпишут контракт с «Chrysalis». Том нервничал до 18:01 и постоянно выглядывал из-за жалюзей офиса, ожидая увидеть какой-нибудь транспортный коллапс на бульваре внизу. Но в тот же вечер Аксель, Слэш, Иззи, Дафф и Стивен послушно явились к нему в офис и подписали меморандум по этому делу, который Зутаут положил перед ними на стол. К полуночи дело было сделано: Guns N’ Roses подписали крупный долгосрочный контракт с «Geffen Records». Ким Фоули вспоминал, как Аксель в тот вечер сидел в «Rainbow», размахивая ксерокопией чека от «Geffen». «Он сказал: «Гляди, мы заключили контракт». Я сказал: «Поздравляю», — а он ответил: «Купи мне выпить — у меня нет денег»».

Викки Гамильтон осталась за бортом. Несколько месяцев, пока ребята не подписали контракт и жили у нее, пронеслись как вихрь и обошлись ей в некоторую сумму. Она одолжила 25 тысяч долларов у Хоуи Хаббермана, державшего магазин под названием «Guitars R Us», и эти деньги пошли на оборудование, одежду и финансирование дешевых демо-записей, которые они раздавали представителям лейблов, пока за группой не началась настоящая охота. Чтобы это произошло, Викки подняла все свои связи. Она передала демо-запись Джону Калоднеру, главному по поиску талантов в «Geffen», задолго до того, как группа приглянулась Зутауту. Она свела Акселя с Полом Стэнли, фронтменом Kiss, чтобы поговорить о продюсировании — и эта встреча почти сразу провалилась, потому что Стэнли предложил переделать пару песен. Она отдала друзьям все, что у нее было, и даже больше. А они забрали это и даже не попрощались.

Кроме Акселя. В конце марта 1986 года Guns N’ Roses играли на разогреве у одного из своих давних героев — Джонни Сандерса в «Fender’s Ballroom» в Лонг-Бич. Там было много наркотиков, и в целом впечатление осталось неприятное. Как раз после этого концерта Аксель пригласил Викки на ужин — вдвоем — в «Rainbow». Она рассказала, как Аксель планировал будущее Guns N’ Roses, которые станут известнее, чем Queen и Элтон. «И для этого им нужен был настоящий сильный менеджер, и это не я. Я примирилась с этим, ведь они сами видят свой путь. Но как насчет времени и сил, которые я в них вложила? Разве это ничего не стоит? Что насчет денег, которые я заняла?»

Аксель сказал ей: «Я правда собираюсь вернуть тебе деньги и добавить сверху, но я не уверен, что ты будешь нашим менеджером, когда мы подпишем контракт. Ты замечательно справляешься на местном уровне, но я не знаю, сможешь ли ты поднять нас на вершину к мировому успеху».

Гамильтон возразила, что могла бы работать в партнерстве с более опытным менеджером и устроила встречу с Доком Мак-Ги и Дугом Талером, которые работали с Bon Jovi, Scorpions, а теперь и Mötley Crüe. Это было ужасное утро: пришли только двое ребят, с красными глазами, в похмелье, и клевали носом, сидя на диване в офисе «McGhee Entertainment», пока Док и Дуг спрашивали их о планах. Мак-Ги уже натерпелся с Mötley Crüe и отказался с ними работать.

Когда Зутаут с новыми силами взялся за подписание контракта с группой, он предложил Викки работу в «Geffen» по поиску талантов. «Он сказал мне: «Если вы начнете работать в «Geffen», то будете слишком заняты поиском талантов, и у вас не будет времени на работу менеджера «Guns N’ Roses», так что нам придется найти им другого. Я предоставлю вам офис не в нашем здании, а где-нибудь в другом месте. Вы сможете заниматься поиском талантов, но вам придется отказаться от Guns N’ Roses и позволить мне найти им сильного менеджера», — вспоминает она в мемуарах «Appetite for Dysfunction». — Я ответила, что подумаю об этом. Тем временем он обхаживал ребят и приглашал их к себе домой на вечеринки. Иногда я приходила домой в середине дня и заставала Тома в своей гостиной с ребятами. Мне было грустно и тоскливо при мысли, что я их отпускаю, но я обдумывала разные варианты. Я пришла к решению, что должна принять предложение Тома Зутаута».

28 марта Guns N’ Roses дали в «Roxy» два концерта, которые Викки организовала как показательные, но которые теперь превратились в празднование заключения контракта. Она помогла ребятам обналичить их аванс — каждому досталось примерно по 7,5 тысяч долларов. Викки не получила ничего. «Они бегали по городу и покупали одежду, набивали татуировки, покупали музыкальное оборудование и закатывали пьянки. Я осталась на мели, сидела в своей обшарпанной квартире и не знала, чем оплатить аренду и на что купить продукты. Хоуи Хабберман дал мне 500 долларов и сказал пожить где-нибудь в отеле… Мне действительно нужно было пару дней побыть наедине с собой, чтобы собраться с мыслями».

Когда Викки перестала быть частью будущего группы, Guns N’ Roses впервые встретились с прессой, и — возможно, это было предзнаменование — все закончилось катастрофой. Гамильтон организовала им статью журналистки Карен Берч в журнале «Music Connection», которая встретилась с ребятами в квартире Викки на Норт-Кларк-стрит и провела увлекательное интервью с пристрастием, которое сразу пошло не так, как только Карен спросила, сколько им лет. Когда статья — «Время Guns N’ Roses: Лицом к лицу с самой шаловливой мальчиковой группой Лос-Анджелеса» вышла — в ней было предупреждение: «По словам Акселя Роуза статья не соответствует пожеланиям Guns N’ Roses», — и это было правдой. Акселю не понравилась идея статьи, и он неделю звонил Берч с угрозами в попытке убедить ее не печатать материал, а когда 14 апреля 1986 года журнал вышел, он написал бессвязное письмо с жалобами на все, начиная с «неискренности» фотографа до «незаписанных сексуальных провокаций» Берч.

Это было абсурдное самоуверенное послание, написанное напыщенным слогом — «когда перо, как часто бывает в действительности, подобно ножу» — и полное надуманных причин того, почему Берч только «распустила зловоние» своей работой. Такое общение с прессой вошло у Акселя в привычку и стало очередным проявлением его неустойчивого поведения, которое будет определять дальнейшую жизнь группы. Его реакция была довольно странной, учитывая, что статья, если прочитать ее сейчас, кажется довольно хорошим материалом о группе в серьезном американском музыкальном журнале.

Вскоре после этого Викки получила уведомление о выселении и переехала с Норт-Кларк-стрит в бунгало в Западном Голливуде, испытав от этого огромное облегчение, хотя ей все еще трудно было платить за жилье. Несмотря на то, что уже было ясно, что она не будет менеджером Guns N’ Roses, Викки продолжала организовывать им концерты, а Зутаут тем временем вкладывал ресурсы компании «Geffen» в их повседневные нужды. Первым менеджером, которого он им нашел, был Арнолд Стифел, представитель Рода Стюарта, но сотрудничество быстро закончилось, когда музыканты разгромили дом, снятый для них Стифелом. Все вернулось на круги своя, репутация группы в глазах пары ведущих компаний, занимавшихся менеджментом артистов (Док Мак-Ги тоже умыл руки) упала, и Зутаут нашел им новый дом на Фонтейн-авеню — знаменитой голливудской магистрали, идущей параллельно бульвару Сансет. Акселю не нравился этот дом, и какое-то время он заваливался в квартиру Викки переночевать на диване, но, как только уведомление о выселении было исполнено, они перестали разговаривать. Она стала работать в компании «Geffen» и получила приятный телефонный звонок от Олы Хадсон, матери Слэша, которая поблагодарила ее за то, что присмотрела за ребятами. И, хотя Слэш, Стивен и Дафф публично выразили ей свою признательность, но так и не возместили деньги, потраченные Викки на Guns N’ Roses, поэтому три года спустя она подаст на них в суд.

В апреле 1986 года Guns N’ Roses дали первый концерт в отремонтированном клубе «Whisky a Go Go», и этот вечер важен по многим причинам. У них на разогреве играли Faster Pussycat, с которыми скоро будет работать Викки и на выступлении которых настоял Аксель. Кроме того, он переживал муки первых взрослых отношений с Эрин Эверли — 20-летней моделью и дочерью певца Дона Эверли — и от всего этого испытывал ужасное напряжение. В день концерта они со Стивеном Адлером ввязались в очередную драку. Никто точно не помнил, почему.

Том Зутаут пригласил Тима Коллинза, одного из менеджеров Aerosmith, из Нью-Йорка, чтобы тот взглянул на группу и рассмотрел вопрос сотрудничества. «На самом деле, я этого не хотел», — признавался Коллинз, но тогда отношения Aerosmith с «Geffen» только развивались, и он решил, что должен хотя бы взглянуть на них из вежливости. Как и «токсичные близнецы» Aerosmith Стивен Тайлер и Джо Перри, Коллинз был в завязке, поэтому, как только он заглянул за кулисы к Guns N’ Roses, которых окружали сомнительные персонажи и едва одетые молодые девицы, то «сразу же почувствовал наркотический аромат этой группы и серьезный риск сорваться, если не вести себя осторожно».

Коллинз привел музыкантов в свой номер в отеле «La Dufy», и они проговорили всю ночь. Аксель его очень впечатлил, но, когда он наконец попал в туалет после многочисленных визитов Иззи и Слэша и увидел кровь на потолке, то понял, что кто-то из группы употребляет героин. «Честно говоря, они меня пугали», — признался Коллинз американскому писателю Стивену Дэвису, и, несмотря на уговоры самого Дэвида Геффена, отказался с ними работать. Еще Зутаут приглашал Рода Смолвуда, прямолинейного менеджера Iron Maiden из Йоркшира с кембриджским образованием, но Смолвуд уже сотрудничал с Poison, которые работали с лейблом «EMI» вместе с Iron Maiden, и тоже отказался. «В них было что-то, в чем я был не уверен, — рассказал он мне. — В основном говорил вокалист, но меня отталкивало не то, что он говорил. Дело было в них самих, что-то в них явно было… не так».

Репутация Guns N’ Roses как неуправляемой группы только усиливалась.

Летом 1986 года все стало только хуже. Планы записываться в Лондоне с Биллом Прайсом провалились — отчасти из-за проблем с бюджетом, а отчасти потому, что Зутаут счел безумием отпускать Guns N’ Roses одних за границу. Дэвид Геффен попросил Прайса приехать в Лос-Анджелес, но Билл, который только что завершил продюсирование нового альбома Пита Таунсенда и начал работать над демо-записями группы The Jesus and Mary Chain, отказался. Продюсер Mötley Crüe Том Верман тоже отказался, как и Боб Эзрин, который работал с Лу Ридом и Роджером Уотерсом и которому показалось, что работать с этими странными детишками из Голливуда — это уже слишком. Встреча с гитаристом Cheap Trick Риком Нильсеном закончилась тем, что после пьянки с текилой Иззи ударил Нильсена по шарам. Зутаут даже разговаривал с басистом Mötley Crüe Никки Сиксом, по словам Никки: «Чтобы узнать, смогу ли я сделать панк-метал, который они тогда играли, более мелодичным и коммерчески успешным, при этом без ущерба для убедительности. Зутаут сказал мне, что Guns N’ Roses просто панк-группа, но могут стать величайшим рок-н-ролл-коллективом в мире, если кто-то поможет им найти мелодии, которые проложат им путь на вершину. Я тогда был практически в агонии и слишком занят тем, чтобы сбавить темпы в приеме наркотиков, поэтому не был готов серьезно рассмотреть эту идею…»

Наконец музыканты нашли кого-то, кто хотя бы был готов зайти с ними в одну студию, — Мэнни Чарлтон, гитарист Nazareth, провел с ними долгую сессию в «Sound City» в Голливуде. Присутствие одного из школьных любимчиков Иззи и Акселя стимулировало жесткий рабочий график, и за сессию они записали 27 песен, в числе которых почти весь альбом «Appetite for Destruction» и еще партия, которая останется для альбома «Use Your Illusion», в том числе любимая баллада Акселя «November Rain».

Это был тот самый прорыв, которого так ждал Зутс, а рабочие темпы друзей воодушевили его. Когда 11 июля они выступали хедлайнерами в клубе «Troubadour», Аксель сказал зрителям, что Guns N’ Roses не только запишутся для компании «Geffen», но и выпустят записи нескольких сессий в «Sound City» с независимым лейблом, чтобы их поклонники в Стрипе могли насладиться звучанием лучшей концертной группы Лос-Анджелеса на виниле.

А пока Зутаут наслаждался новой удачей и отрабатывал пару связей, которые катапультируют группу на орбиту далеко-далеко за пределы Голливуда, где она и обоснуется. Первое из этих важных знакомств — Алан Нивен, новозеландец, получивший образование в английской частной школе и обладающий свободным духом, позволившим избежать военной карьеры, которую прочил ему отец, и научиться играть на гитаре и писать песни. В ожидании славы он сделал ставку в своей музыкальной карьере на работу в компании «Caroline», дистрибьюторе в составе молодой империи «Virgin Records» Ричарда Брэнсона, и благодаря этой работе переехал из Лондона в Майами, затем в Гетеборг, а затем в Лос-Анджелес, а потом… куда угодно, где ему нравилось.

«Когда я заканчивал школу, а школа кончала со мной, я уже был руководителем, — рассказывает Нивен. — Школьным префектом, какое-то такое дерьмо. Под конец мне стало совершенно и глубоко отвратительно угождать взрослым, которые лицемерили и подводили меня. Так что именно там мое чувство презрения к авторитетам расцвело пышным цветом. Пойду ли я в военную академию в Сандхерсте по семейной традиции? Хрен там! Мне интересно накуриваться и ловить кайф, а кроме того проверить, смогу ли я кого-нибудь уложить в постель.

В то время мы говорили о расширении сознания, и смысл был не в том, чтобы уйти в отключку, а в том, чтобы учиться быстрее и понимать предметы быстрее и глубже. Мы расширяли границы долбаного восприятия. Мы собирались стать лучшим поколением. А потом в семидесятые появился кокаин, и все это дерьмо было спущено в унитаз».

Тогда они этого еще не знали, но скоро Аксель встретит свою половинку. Ту самую, которая разожжет огонь, который поглотит их всех, и которую потом он сам потушит, а вместе с ней погаснет и все остальное.

3. Цыпленок а-ля ЛСД

Годы спустя, когда война затихла, но все еще считали потери, Иззи Стрэдлин выразился так: «Пришел Алан Нивен. Слава Богу, что пришел, потому что он о нас позаботился. Наверное, посмотрел на нас и подумал, ну и безобразие. Но я думаю, что Алан сам был таким же когда-то и увидел в нас потенциал. Он много работал с нами, и, кто бы что об этом не говорил, но он стал шестым неназванным участником группы». На самом деле 33-летний Алан Нивен однажды уже был шестым участником, и не таким уж неназванным — группы Great White из Лос-Анджелеса, которая скоро станет платиновой. Он спас этот коллектив от неудачной карьеры посредственной хэви-метал-группы, собственноручно воскресив в новом обличье, в котором они предстали в 1986 году: заводная рок-группа с блюзовым влиянием и полными карманами потенциальных хитов. Имея наглость повторно подписать договор с родительской компанией («Capitol Records») лейбла, который только что расторг с ними контракт («EMI America»), Нивен полностью переделал группу и спродюсировал их новый альбом «Shot in the Dark», став соавтором четырех из шести его песен и собственноручно выбрав два кавера, в том числе убийственную версию песни «Face the Day» австралийских рокеров The Angels, с которыми Нивен тоже работал.

Кроме того, Алан взял на себя обязанность продвигать эту композицию на ведущих рок-радиостанциях в Калифорнии того времени: «KMET» и «KLOS». «Face the Day» стала песней года в Лос-Анджелесе в 1986 году, — вспоминает он. — В городе было примерно двадцать лейблов с огромными бюджетами, которые швырялись деньгами направо и налево, купались в кокаине и думали: «Каким лядом этот парень собирается продвинуть песню в эфир?» Так что в восприятии гигантов индустрии с бульвара Сансет это было удивительно, и они смотрели на меня как-то так: «У этого парня, что, в крови какая-то магия и харизма?» И именно это помогло мне сделать то, что я сделал с Guns N’ Roses. Это, и еще английский акцент! — смеется он. — Войти в дверь и вспомнить, что когда-то ты жил в Оксфордшире. Они даже возмутиться не посмеют, потому что ты говоришь так, как будто пришел из «PBS»». Когда Том Зутаут, с которым Нивен познакомился четыре года назад, пытаясь вместе выбить у «Elektra» контракт для Mötley Crüe, добавил его в свой список возможных менеджеров Guns N’ Roses, Алан, по его собственному признанию, сначала противился этому предложению, но согласился на встречу только потому, что Зутс был его другом.

Как и большинство людей, которым удается чего-то достичь в Лос-Анджелесе, Алан Нивен был родом не из этого города. Два года он жил в Швеции и работал на «Virgin»/«Caroline», а потом его наняла независимая компания-дистрибьютор «Greenworld». «Это был одних из тех моментов, когда понимаешь, что ты в жопе, — вспоминает он. — Потому что я знал, что, если не поеду, то всю жизнь буду представлять, что могло бы быть, если бы я поехал в Лос-Анджелес». И Нивен почти сразу нашел золотую жилу — помог зеленой, неуправляемой группе из Западного Голливуда под названием Mötley Crüe выпустить первый альбом под собственным лейблом «Leathür Records». «Too Fast for Love» вышел в ноябре 1981 года согласно договору о «записи и распространении» с «Greenworld», в котором Нивен выступил посредником вместе с Алланом Коффманом, менеджером группы. «Я приехал в Лос-Анджелес, и Марк Уэсли, один из партнеров «Greenworld», дал мне послушать кассету Mötley Crüe «Piece of Your Action». Я сказал: хорошо…» Алан даже не нанимал адвоката для составления контракта, а составил его сам.

«Аллана Коффмана интересовал только аванс в 15 тысяч долларов наличными, который мы кое-как наскребли».

Алан Нивен познакомился с Томом Зутаутом в 1982 году на крупнейшей выставке музыкальных инструментов «NAMM» в отеле «Century Plaza», когда тот работал младшим агентом по поиску талантов в «Elektra Records». «У меня в киоске были постеры Mötley Crüe, — вспоминает Нивен, — и Том сказал, что хочет поговорить со мной о группе. А я ответил: «Ну, давай поужинаем». Нивен тогда жил со своей женой в небольшом доме в Палос Вердес с видом на океан и на остров Санта-Каталина. Зутаут пришел к нему на ужин в пятницу вечером, а ушел только в понедельник. Нивен смеется при воспоминании об особом блюде, которое он тогда приготовил. «Я приготовил ему своего жареного цыпленка а-ля ЛСД. Тогда я подумал: ну, мы очень быстро узнаем, что это за тип…» И они вместе съели этого цыпленка. По территории у дома гуляли дикие павлины, и Том был уверен, что они в бриллиантовых сережках. «Он тогда был невероятно влюблен в Белинду Карлайл, улегся перед камином, глядя в огонь, и рассказывал, как он ее обожает. Он хотел стать успешным, чтобы жениться на ней. Потом мы с ним вместе выходили в открытый океан…» Том стал приезжать в этот дом почти каждые выходные. «Мы проводили много времени вместе. Моя уже бывшая жена даже работала его ассистенткой какое-то время. Понимаете, мы были приятелями, друзьями. У нас были планы. Однажды нам пришла идея вместе открыть свой собственный лейбл». Когда Нивен помог Зутауту подписать Mötley Crüe контракт с компанией «Elektra», «это открыло ему двери в отдел по поиску талантов». Тем временем Нивен сыграл ключевую роль в развитии лейбла «Enigma», который вырос из «Greenworld», и в 1982 году подписал контракт с группой Berlin, которая станет всемирно известной благодаря песне «Take My Breath Away», а также помог Зутауту подписать контракт с «Elektra» группе Dokken, которая тоже станет платиновой в США в середине 80-х годов.

Когда Зутс начал давить на него, чтобы тот стал менеджером Guns N’ Roses, Алан был уже занят Great White благодаря компании «Stravinski Brothers». «Я подумал, что тогда мне придется делить между ними свое время и энергию. И мне очень, очень страшно было на это решиться, потому что добыть Great White новый контракт стоило огромных усилий. Это противоречит всему моему жизненному опыту. Запорешь дебютный альбом — тебе конец. А я знал, что нужно делать и как это делать». Great White стояли в приоритете, и над ними предстояло как следует поработать. А эта новая зеленая группа с улицы предполагала, что план будет только один — надеяться на лучшее. «Я смотрю на Guns N’ Roses и понимаю, что они не станут чем-то большим, чем хорошая андеграундная группа. Их никогда не полюбят на радио, у них было много гонора, и они были настолько неотесанные, что я знал — работа предстоит нелегкая. [Но] я был последней отчаянной попыткой Зутса найти менеджера, потому что Розенблат уже угрожал разорвать контракт с ребятами и не записывать им альбом». Позднее Том рассказал Алану, что, когда он взял на себя роль менеджера, Эдди Розенблат, президент «Geffen», предупредил его: «Либо этот парень делает так, чтобы через три месяца они выглядели продуктивной группой, либо мы с ними больше не работаем».

Нивен познакомился с музыкантами в роскошном районе Лос Фелис в их новом доме на Лафлин-парк-драйв, который Арнолд Стифел, менеджер Рода Стюарта, снял для них, прежде чем слинять. «Когда я пришел, оттуда выходила известная стриптизерша с бульвара Сансет, — вспоминает Нивен. — Там были Из и Слэш. Больше никого. Из задремал. Слэш показал мне свою чертову змею. Я ненавижу чертовых змей. Как я и думал, все подчинялось случайным обстоятельствам».

Когда Нивен должен был прийти посмотреть на ребят на сцене, Аксель не явился на первый концерт. И на второй тоже. Алан объясняет: «Подписав договор о работе с группой в сентябре 1986 года, я собирался прийти на их ближайший концерт — выступление на разогреве у Элиса Купера в театре Арлингтон в Санта-Барбаре.

Элис должен был исполнить небольшой концерт в завершение своей подготовки к турне. Ему нужен был кто-то на разогрев, и это оказалось хорошей возможностью для Guns N’ Roses сыграть на сцене приличного размера; на тот момент они выступали только в клубах.

Я арендовал большой старый автомобиль «Линкольн», чтобы отвезти ребят в Санта-Барбару. Когда я заехал за Акселем, он сказал, что поедет с фотографом Робертом Джоном и встретится с остальными на месте. «Не о чем беспокоиться, — подумал я. — Хотя бы в машине будет побольше места». Как глупо с моей стороны. Близилось время начала, а Акселя все не было. Музыканты беспокоились. Я думал, он просто опаздывает. За десять минут до начала вокалист все еще не явился. В эту минуту я покинул свой «пост ожидания Акселя» на парковке за театром и пошел в гримерку. Ребята выглядели несчастными.

«Мы не можем играть», — сказал Слэш. Иззи просто уставился себе на ноги». «Мне плевать, — сказал им Нивен. — Мы договорились играть, и мы будем играть. Разберитесь, кто что будет петь, но вы, придурки, выйдете на сцену». Ребята уныло потащились на сцену, и Дафф и Иззи исполняли вокальную партию как могли. «Могу ошибаться, но, кажется, даже Слэш что-то спел в микрофон. В целом, это был, наверное, самый худший концерт в истории группы. Когда я стоял в зале, то слышал бормотание зрителей, высказывающих негативные замечания: «Я слышал, вокруг этой группы настоящая шумиха. Чувак, они отстой». Может и так, но в тот момент Слэш, Иззи, Дафф и Стивен покорили меня своим старанием выйти из нелепой ситуации.

Позднее Аксель утверждал, что пришел как раз к началу выступления. Мы не видели его ни до, ни после концерта, хотя оставили ему пропуск, а его имя было в списке артистов. Но вышло так, как вышло. Вообще у Экса всегда были проблемы с тем, чтобы прийти на концерт вовремя. Однако с того случая я стал более привержен группе как единому целому, чем ее примадонне».

Эта приверженность испытала проверку на прочность на следующем же концерте. Группу пригласили сыграть на разогреве у Red Hot Chili Peppers в кампусе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, куда пришло 12 зрителей. «Двенадцать! Я сам посчитал. Ну отлично, думаю. Какого хрена я связался с Томом Зутаутом и его чертовой группой? Либо не приходит вокалист, либо долбаные зрители. Будет весело… Иззи прилип ко мне как приклеенный. Он считал: «У нас осталась последняя пуля в барабане. Последний в мире менеджер согласился с нами работать. Если мы его упустим, нам конец». И это была правда».

«Со временем, — говорит Нивен, — Иззи стал тем, на кого я всегда мог положиться, когда нужна была актуальная информация. Когда я хотел узнать, что ребята думают о той или иной ситуации, с ним я разговаривал больше всех. Они с Даффом помогли мне рассмотреть потенциал Слэша и Акселя, когда я с ними только познакомился. У них было удивительное свойство — они просто излучали крутизну, когда находились на сцене. И это было естественно. Меня поразила их уверенность и беззаботность».

Но никто никогда не сомневался в том, кто лидер, на ком сосредоточено все внимание, кто задает тон. «Аксель, — говорит Нивен, — находился на пике невероятной андрогинной привлекательности. Многие люди смотрят на меня, словно я спятил. Но большинство, когда мы говорим о Guns N’ Roses и я спрашиваю: «Ну, скажи-ка мне, что было в Guns N’ Roses?» — смотрят на меня и спрашивают: «В них было что-то помимо аппетитов и капризов?» — И я говорю: «Да, черт побери! Вот почему я стал с ними работать, а если вы меня не понимаете, то мне очень жаль».

Алан вспоминает вечер, когда Том Зутаут приехал к нему домой и буквально умолял его взяться за эту группу. «Никогда этого не забуду… Он сел у окна, посмотрел на меня и сказал: «Нив, на этом моя карьера закончится. Я сяду в лужу». Он рассказал, что лейбл угрожает расторгнуть с ними контракт: «Я в отчаянии, и мне нужна помощь». Ну, и о чем же это мне говорило? Перед глазами словно высветилась огромная неоновая надпись со словами, что эти люди окончательно и бесповоротно антиавторитарны. И, если вы хоть немного меня знаете, то уже поняли, что я, конечно же, за них взялся. Некоторые особенности поведения Акселя я находил чрезвычайно оскорбительными для других, даже принимая во внимание трудности, через которые ему, возможно, пришлось пройти в детстве». В конце концов Нивен смирился и подумал, что «если удастся внедрить хоть немного дисциплины, то получится и полмиллиона записей продать».

Первый ключевой ход Алана Нивена в должности менеджера Guns N’ Roses — найденный им профессионал, который сделает все, что возможно, с их музыкой в студии. Это был Майк Клинк из Балтимора, бывший раньше инженером, а потом ставший продюсером и работавший в одной из самых известных студий Лос-Анджелеса «Record Plant» под руководством Рона Невисона — продюсера с золотыми руками и выдающимися коммерческими достижениями, в том числе многомиллионными записями Heart, Survivor, Europe, Оззи Осборна, Эдди Мани и Jefferson Starship. «Клинк понимал, что хорошо звучит на радио, «но знал, что делать с Guns N’ Roses, — сказал он. — Парни принесли мне записи, которые им нравятся. Слэш любил Aerosmith, а Акселю нравился альбом Metallica «Ride the Lightning».

Клинк привел ребят в студию «Rumbo Recorders», которой, как он надеялся и молился, они нанесут минимальный материальный ущерб. Студия находилась в Канога Парке, на равнине к северо-западу от Голливуда, и у нее была общая парковка с ветеринарной клиникой «Winnetka». «На время работы в студии я поселил их в квартиру неподалеку, — вспоминал Клинк, — и они ее разрушили. Однажды вечером дверь захлопнулась, а ключи остались внутри, поэтому парни бросили в окно булыжник. Они решили, что так будет похоже на ограбление. Когда их наконец выгнали, ни одна вещь в квартире не осталась нетронутой. Она выглядела так, будто ее решили перепланировать и начали сносить стены». Но, как позднее рассказал мне Слэш: «Мы кутили на полную, но в студии мы работали очень сплоченно. Во время работы мы не принимали наркотики и ничего такого».


Аксель познакомился с Эрин Эверли за несколько недель до начала работы в студии с Майком Клинком, но скоро стало очевидно, что эти отношения сыграют важную роль в жизни их обоих. Эрин не была похожа на друзей Акселя из родного города, как Джина Сайлер, и на большинство девушек из Стрипа, которые оказывались в адском доме. Она относилась к элите Лос-Анджелеса и жила в совершенно другом, более изысканном обществе. Ее отец — музыкальная легенда Дон Эверли, мать — актриса Венеция Стивенсон, дедушка — режиссер Роберт Стивенсон, а бабушка — актриса Анна Ли. В Акселе Эрин нашла идеального плохого парня для хорошей девочки — вокалиста самой опасной и грязной группы в Голливуде. А Аксель нашел в Эрин спасение от всего этого. Как заметил Дафф: «Аксель, бывало, пропадал на несколько дней из-за своей вечной смены настроения. Иногда он выглядел так, как будто сидит на спидах и отскакивает от стен, как мячик, иногда он спал по три дня… Я всегда понимал, насколько сильно его тип личности отличается от моего». Но Дафф, в свою очередь, был алкоголиком. Слэш плотно сидел на героине вместе со своим дружком Иззи. Стивен был менее замороченным обдолбышем. Он вообще не пользовался мозгом, спал на крышах, в углу на полу, спал долго, и ему было все равно, пьян он или трезв.

Пока музыканты недолго жили в доме, который снял для них Арнолд Стифел, различия в их жизни стали очевидны — по крайней мере, Слэш и Иззи находились в состоянии достаточной вменяемости, чтобы это заметить. Их комнаты быстро превратились в наркоманские притоны, которые сначала освещали сначала голые лампочки, а потом и вообще ничего, а Аксель ретировался на верхний этаж, где как следует обставил спальню и запер дверь. Теперь, когда у него была Эрин, появилась весомая причина отказаться от наркоманского хаоса, в который все больше превращалась их жизнь. Но и эти отношения постепенно станут непостоянными и разрушительными для них обоих. Через много лет после того, как они расстались, Эверли продала на аукционе некоторые письма и записки, которые ей написал Роуз, и они вносят немного ясности в их роман: «ОТ КРЕТИНА» — гласила записка в букете цветов; «Прости, что разозлился на тебя, ты не виновата… — начинается другая, — меня расстроила ситуация, в которой я оказался, и я не знал, как выразить словами свои чувства»; «Тебе не стоило вести себя так жестко — я должен был понять — я никогда не понимал, как я важен для тебя…» и так далее.

Хотя их брак закончился спустя несколько месяцев агрессии и обвинений в насилии, эти записки открыли в Акселе нежность, готовность идти на компромисс и просить прощения, которых никогда не видели в нем ни участники группы, ни другие люди.

Именно эти чувства, возникшие в новых взрослых отношениях, он выразил в песне — одной из последних песен для альбома «Appetite». Благодаря ей можно представить себе пропасть между вокалистом и остальными музыкантами, которым поначалу не понравилась «Sweet Child o’ Mine». Они восприняли ее как шутку. Слэш начал играть сложное сольное вступление «понарошку», а сам процесс сочинения и репетиций этой песни сравнивал с «выдиранием зубов. Тогда она казалась мне слащавой балладой». Дафф его поддерживал и называл новую песню шуточной. «Мы подумали: «Что это за песня? Из нее ничего не выйдет». «Это было не всерьез, — продолжал Слэш. — Мы жили в доме, где было электричество, диван и больше ничего. Звукозаписывающая компания недавно подписала с нами контракт, и мы раздолбайничали. Происходило много разного дерьма. Однажды вечером мы зависали там, и я начал играть этот рифф. А потом Иззи придумал к нему несколько аккордов, а Аксель начал сочинять текст. Раньше мне не нравилось играть этот отстой». Но Аксель услышал в музыке что-то, что помогло ему выразить свою лирическую идею. Как и большая часть его ранних записей, эта песня была откровенно биографическая, но очень нежная. Он вдруг стал откровенным и романтичным: «Ее волосы напоминают мне о детстве, / Где было хорошо и где бы я мог спрятаться», — что нетипично для их музыки в целом. И он точно знал, как песня должна звучать: «Я из Индианы, где Lynyrd Skynyrd считаются богами до тех пор, пока ты наконец не скажешь, что ненавидишь эту долбаную группу, — объяснил он мне. — Но, чтобы написать «Sweet Child», я купил несколько старых записей Skynyrd, чтобы добиться такой же искренности».

Аксель не терпел никаких возражений, и это окупилось, потому что песня стала поворотным моментом для него и всей группы. Она стала локомотивом альбома «Appetite», и ее бесконечно крутили по радио и по «MTV», что окончательно убедило Акселя в том, что нельзя слушать, что говорят о его песнях другие — даже Слэш. Особенно Слэш. Аксель заметно больше походил как артист на Уэста Аркина, и между ними была тесная дружба. Аркин был одним из тех главных персонажей на сцене Лос-Анджелеса, творчество которых пришлось на догранжевую, доаскетическую эпоху конца восьмидесятых — начала девяностых (к несчастью, в 1997 году он умер от передозировки опиатами, когда ему было всего 36 лет). Он познакомился с ребятами, когда жил по соседству с Даффом, и больше всего сдружился с Акселем и Слэшем, которые отзывались о нем так: «Долгое время Уэст был единственным, кому мы могли доверять». Но, несмотря на дружбу, Слэш никогда не писал музыку с Аркином. «Мы вместе тусовались и пару раз вместе играли, но мы не играли все вместе с Акселем и с ним», — рассказывал он. Неназванный «друг» позднее описывал Аркина заслуженному биографу рок-музыки Стивену Дэвису как «странную, темную личность, очень скрытного человека. Чудака. Но Роуз высоко его ценил. Аксель играл Уэсту свои песни и спрашивал его мнения об их творчестве».

Аксель уже отстранился от остальных музыкантов, не разделяя их интереса к злоупотреблению химическими веществами и став увереннее в своих суждениях о творчестве. Он прислушался к беспокойству Зутаута за будущее Guns N’ Roses и его меньше всего заботили так называемые «странности» его друзей. Майк Клинк встретился с Зутаутом в августе 1986 года, чтобы сообщить, что предварительные сессии звукозаписи проходят безрезультатно, потому что Слэш на них не приходит. Это лето стало затяжным прыжком в бездну зависимости. Слэш был настолько не в себе на фотосессии для компании «Geffen», что его пришлось буквально держать под руки. Однажды ночью он потерял сознание, и его пришлось откачивать. Есть рассказы о драках в ночных клубах и об угрозах Акселя уйти из группы. «В какой-то момент я перестал играть на гитаре, — признавался Слэш. — Я даже не разговаривал ни с кем из группы кроме Иззи, потому что мы вместе ширялись».

Зутаут начал беспокоиться, как бы его начальники не подумали, что инвестировать деньги в самую опасную группу в мире было, м-м-м… опасно. Создание и продвижение записи обошлось им более чем в полмиллиона долларов, а затраты на производство и маркетинг достигли рекордного бюджета в более чем триста тычяч долларов. Слишком много денег было поставлено на безнадежных наркош — и рисковал этими деньгами Том. Он сделал ребятам строгое предупреждение, если вообще можно хоть как-то запугать наркоманов, и сообщил, что, если так пойдет и дальше, он расторгнет с ними контракт еще до выхода альбома. Если корабль тонет, то Зутаут не собирается тонуть вместе с ним. Слэш и Иззи какое-то время лечились в реабилитационном центре, так что по крайней мере на несколько недель избавили других от своих эксцессов. А после того, как друзья разгромили квартиру у «Rumbo Recorders», бросив в окно булыжник, Майк Клинк подвел черту. «Я бы никогда не связался с такими ребятами, — признавался он. — На нашей первой встрече они плевали друг другу через голову. Они и впрямь жили своей бесшабашной уличной жизнью. Но я держал их в строгости, и у нас было правило: никаких наркотиков в студии».

Клинк заключил своего рода сделку с дьяволом: друзья будут писать материал, а он — закрывать глаза на их деструктивное поведение вне студии. Он был рад, когда музыканты работали всю ночь — как им нравилось — до тех пор, пока вообще работали. «Он держался от нас на расстоянии», — сказал Слэш. В конечном счете это оказалось мудрым решением — как только Клинк смог сообщить Зутауту, что песни записываются, представители лейбла стали успокаиваться.

Сделка с «Geffen» была окончательно узаконена, когда группа подписала полный 62-страничный контракт, связывающий их с лейблом. Алан Нивен тоже подписал свой контракт и по случаю устроил ребятам пьянку в «Barney’s Beanery», произведя на них впечатление умением держать бокал и рассказами о встречах с Sex Pistols во время работы в «Virgin». «У меня в офисе висел памятный серебряный диск за сингл «Something Else» [из альбома «The Great Rock’n’Roll Swindle»]. Так что Дафф решил, что я нормальный парень. Потом он узнал, что Sex Pistols впервые попали на американское радио, когда я принес запись «Pretty Vacant» диджею радиостанции «WMMS» в Кливленде».

Для Guns N’ Roses это было очень важно. Они получили остаток своего аванса от «Geffen» и перестали суетиться, чтобы, хотя и не совсем, свести концы с концами, но им стало гораздо легче жить, когда они превратились в актив корпорации. Для Акселя это было символичное событие, потому что он подписал контракты своим новым именем, которое в одностороннем порядке сменил с Уильяма Брюса Бэйли на У. Акселя Роуза. Так он порвал со своим прошлым, начал новую жизнь и наполнился решимости прожить ее по своим правилам.

Сессии записи альбома не начинались еще несколько недель. Группа продолжала выступать в Лос-Анджелесе, и на их концертах клубы «Troubadour», «Roxy» и «Whisky» были забиты под завязку, а поклонники спешили узнать, правдивы ли слухи о том, что Слэш умер, Иззи в клинике, а Аксель ушел из группы. Ответ на эти вопросы они увидели на сцене прямо перед собой. Концерты проходили в атмосфере мощности и в то же время разгильдяйства — сочетания, присущего Guns N’ Roses. Когда ребята выступили хедлайнерами на фестивале «Street Scene» в парке в центре города, атмосфера так накалилась благодаря увещеваниям Акселя, что работникам пожарной безопасности пришлось остановить концерт после нескольких песен, и все, включая Майка Клинка, стали думать, как бы им передать эту атмосферу в записях.

Пока они над этим экспериментировали, Алан Нивен сосредоточился на первых записях, которые Guns N’ Roses явят миру, — «независимом» релизе, обещанном Акселем со сцены «Troubadour» еще в июле. Понятие «независимого» релиза было пустышкой, выдуманной для того, чтобы описать записи Mötley Crüe «Too Fast for Love» или «Look What the Cat Dragged In» Poison — дешевые записи с грязным звуком, благодаря которым эти группы получили свои большие контракты. А у Guns N’ Roses уже был крупный контракт. И, что удивительно для группы, основным достоинством которой была неподдельность, на их 12-дюймовой пластинке «Live?!*@ Like a Suicide», которая вышла в декабре, присутствовал элемент искусственности, который, в частности, Аксель сразу же заметил и обличил. Это была вообще не концертная запись. Все четыре песни были записаны на ранних сессиях в студии «Pasha» в Голливуде, когда группа недолго сотрудничала с продюсером Спенсером Проффером, и студии «Take One» в Бербанке с продюсером Хансом-Питером Хюбером и Аланом Нивеном, которые выполняли монтаж и сведение. «Geffen» заявили, что не будут платить за запись живого концерта Guns N’ Roses, и на записи просто наложили шум толпы, который, по признанию Даффа, был записан на ежегодном фестивале «Texxas Jam» 4 июля в Хьюстоне. Нивен выбрал лейбл — конфронтационный «UZI Suicide», — будучи уверенным в том, что им больше никогда не придется с ним работать. «Geffen» сделали 10 тысяч копий и назначили дату выхода на 24 декабря, но на самом деле релиз вышел на девять дней раньше, чтобы поклонники могли получить его до Рождества.

«Я не был уверен, прокатит ли это, но никто ничего не сказал, — вспоминает Алан Нивен. — К тому же мои успешные независимые релизы стали одной из причин, почему «Geffen» обратились ко мне». Кроме того, они осознавали, что одно дело — подписать контракт с крупным лейблом, и совсем другое — сделать группу популярной. Алан знал, что успех не приходит просто так ко всем новым артистам. Музыкантам пришлось чуть ли не заставлять лейбл выпускать их пластинку, несмотря на то, что контракт был хороший. Это была не самоцель, а просто точка опоры. «Когда выходил альбом «Appetite», люди уже знали, кто такие Guns N’ Roses. Появились определенные ожидания. Я сказал: «Вот запись, которая сделает их известными. На ней не должно быть названия «Geffen». На коробках не должно быть названия «WEA» [дистрибьютора «Geffen»]. Они должны выглядеть так, как будто их выпустил [независимый лейбл]. Они никак не должны быть связаны с «WEA» или «Geffen».

Единственное, чего нельзя было спрятать за всей этой искусственностью, — это музыка. Запись «Live?!*@ Like a Suicide» длится менее 14 минут, на ней всего четыре песни, но звучит она так же, как выступления группы ребят с улицы, которые забивали битком голливудские клубы летом 1986 года. Запись начинается с наложенного вступления: «Эй, придурки! Отсосите у долбаных Guns N’ Roses!» — но на этом подделка заканчивается. Ребята не хотели выпускать на этом EP свой лучший материал, так что две оригинальные песни, «Reckless Life» и «Move to the City», относятся еще к временам группы Hollywood Rose и написаны в соавторстве с Крисом Уэбером. Их дополняют два кавера: жесткая версия песни «Nice Boys» группы Rose Tattoo («Хорошие мальчики, не играйте рок-н-ролл», — поется в припеве, а куплеты повествуют о девушках, которым грустно от того, что они зависают с грустными парнями) и дань уважения Aerosmith — их песня «Mama Kin», которая связала группу с историей более глубокой, чем у однодневных групп волосатых металлистов. Что действительно связывало ребят со Стрипом, так это фотографии на обложке — впереди изображен Аксель, чье лицо почти закрывает высокая пышная прическа, положивший голову на плечо Даффу, а сзади — нарочито неряшливый снимок, сделанный Барби фон Гриф, или «rocket queen», на котором ребята одеты в кожу и ковбойские сапоги, как предполагает этикет.

«Live?! @ Like a Suicide» сразу же раскупили, в основном в Голливуде. Но самое главное, что запись пришлась по душе критикам, и первые отзывы на творчество группы как на уровне страны, так и на международном, которые появились в «RIP», «Circus», а в Соединенном Королевстве в «Kerrang!», говорили о Guns N’ Roses как о серьезном коллективе, насколько таким можно быть на заре карьеры. Поразительно, что единственным, кому не понравилась вся задумка этого EP с самого начала, был Аксель: «Это самый надуманный кусок дерьма, который мы когда-либо делали, — сказал он. — Это никакой не живой концерт. Если вам кажется, что это живая запись, то вы либо псих, либо идиот».

Произнося эти слова в декабре 1986 года, он находился в ситуации, в которой иногда оказываются артисты, — знал, что работу, которую только услышала публика, группа давно превзошла своим новым творчеством. Все, что связано с альбомом «Appetite for Destruction», начиная с самых первых демо-записей, стало огромным шагом вперед по сравнению с грохочущей панковской низкокачественной музыкой «Live?! @ Like a Suicide». Но жребий был брошен, особенно для «Geffen»: эти ребята были словно дикая стая, оставляющая за собой разрушения по всему Стрипу и даже у дверей компании — сотрудники пришли в ужас от одного их появления в компании голой девицы, все еще мокрой и завернутой в занавеску для душа. Кроме того, пугала и их повседневная жизнь: случайный секс в эпоху СПИДа, тяжелые наркотики, постоянные драки в заведениях, беспредел в клубах и барах… У Акселя и Слэша состоялся как минимум один серьезный разговор о приеме наркотиков перед выступлением. Возникали сомнения в музыкальных способностях Стивена Адлера даже в трезвом состоянии. Один исполнительный продюсер торопил Зутаута с выпуском альбома, пока группа еще не самоуничтожилась.

Освещал ребятам путь Майк Клинк, у которого был не только потрясающий слух, но и с трудом заслуженная степень по психологии рок-звезд. Сделав группе выговор о приеме наркотиков во время записи в студии, он принялся за запись настоящих Guns N’ Roses. Клинк задумал «ухватить самую суть группы, не спустив их при этом на землю», так что сначала все песни записали вживую, чтобы музыканты чувствовали друг друга, а наложения свели к минимуму. Слэшу, которого уже привело в восторг то, как Клинк записал игру гитариста Майкла Шенкера на одном из его любимых альбомов — «Lights Out» группы UFO, сразу понравился стиль работы продюсера: «Майкл знал, как направить нашу энергию в продуктивное русло, — вспоминал он. — Его секрет прост: он не трахал мозг идеальным звучанием, а старался записать, как мы звучим на самом деле». Дафф тоже был счастлив: «У моих любимых панк-групп бас-гитара звучала громче всего и служила основой музыки, — сказал он. — И в песнях для альбома «Appetite» бас был самым громким и звучным во всей записи. У него было много пространства».

Майк Клинк обладал не только выдающимися техническими навыками. Он увидел, насколько Аксель внимателен к деталям, его скрытый перфекционизм, так что к творчеству вокалиста у него был совершенно иной подход. Как позднее рассказал Аксель, чего люди не слышали в записях сразу, так это того, с каким перфекционизмом над ними работали. «Так сделано специально. Мы сделали тестовые записи с другими продюсерами, и все получилось гладко и идеально — со Спенсером Проффером. А «Geffen Records» сказали, что они звучат как долбаное радио. Вот почему с Майком Клинком мы решили все переделать — искали сырой звук, потому что не хотели звучать слишком плотно и сжато.

Guns N’ Roses на сцене могут звучать абсолютно непредсказуемо. Мы не сидим на месте, и вы не знаете, чего ожидать. Но как передать это в записи? Нужно еще умудриться, требуется нечто большее. Вот почему я больше всего люблю записывать песни, потому что это все равно что писать картину. Начинаешь с тени, с идеи, а потом она отражается в чем-то еще… Добавляешь детали и получается что-то, чего ты даже не ожидал. Например, Слэш добавит небольшой медленный гитарный фрагмент, который полностью изменит настроение. Вот что я люблю… Берешь кисть и добавляешь немного оттенка, а потом: «Ого, у меня получился совершенно другой эффект, который еще тяжелее, чем я представлял. Я не знаю, что я нашел, но я что-то нашел», — понимаете?

Например, в песне «Paradise City» — продолжал Роуз, — я спел два первых вокальных фрагмента — там их всего пять, — и мне они показались необычными. Тогда у меня появилась идея. Я соединил их, и они оказались совсем странными и непонятными. И Клинк засомневался: «Ну, насчет этого не знаю…» А я ответил: «Я тоже не знаю, может, утро вечера мудренее?» Так что мы пошли домой, но на следующий день я снова сказал: «Я все еще сомневаюсь». А он отрезал: «Нет, я думаю, получилось круто!» Майк изменил свое мнение, так что мы добавили еще три вокальных фрагмента, и все получилось. Но дело в том, что получилось не так, как планировали. Мы даже не знаем, как это случилось».

Клинк реалистично относился к привычкам ребят. У него, Алана Нивена и Акселя были дома, куда они возвращались в конце дня, но застрявшие в «долине скуки» Слэш, Иззи и Стивен, а еще техники из студии, Порки и Джейм-О, и огромный охранник/водитель по имени Льюис, которого нанял Алан Нивен для минимизации ущерба, шли громить местный бар, если им удавалось найти такой, который они еще не разгромили. В духоте похмельного воздуха Клинк спокойно разговаривал с музыкантом, который играл не в полную силу, и заставлял его переделать свою партию. Со Слэшем было немного больше проблем, когда дело дошло до записи соло-гитары. Летом 1986 года, когда он жил в полном хаосе, принимал наркотики и ночевал черт знает где, парень продал или потерял большинство своих инструментов. Теперь, когда Иззи, Дафф и Слэш почти закончили записи сессий в «Rumbo», где играли «как бы вживую», Клинк стал добиваться нужного звучания. В последний день записи в «Rumbo» Алан Нивен помог найти решение и пришел с прекрасной огненной копией гитары Леса Пола, которую для него сделал Джим Фут, гитарный мастер в Редондо-Бич. Слэшу гитара сразу же понравилась, потом они вместе с Клинком нашли подходящий усилитель «Marshall» в аренду и счастливо провели время в студии «Take 1», записывая и накладывая гитарную партию. С тех пор гитара стала основным студийным инструментом Слэша, хотя, по его собственному признанию в автобиографии, даже ему самому не удавалось воссоздать то уникальное звучание, которого они добились с Клинком в альбоме «Appetite», не говоря уже обо всех его подражателях, которые хотели звучать так же: «Размер и форма помещения, деки, которые использовались для записи, а также молекулярный состав воздуха — все это играет роль, и влажность и температура воздуха тоже сильно сказываются на записи… Нужно нечто большее, чем просто поставить те же инструменты в ту же комнату, поверьте, многие пытались». Слэш наконец был доволен звучанием, и в хорошем темпе записывал, как он вспоминает, по песне в день. Дафф был рад вернуться на нужную сторону Голливудских холмов и зависал в студии, пока Слэш работал, а затем они вместе исчезали в ночи. Они перезаписали песни с первой — «Think About You» — до последней — «Paradise City» — и придерживались этой последовательности.


Алан Нивен сделал еще один мудрый шаг и предложил сократить песню «Welcome to the Jungle», убрав одно из повторений строчек «when you’re high… and you… never wanna come down» и оставив только одно. Тогда ребята не знали, как он повлиял на творчество группы Great White. «Хорошо, что никто из нас об этом не знал, — признался Слэш, — потому что запись могла пройти не так хорошо и песня «Welcome to the Jungle» могла бы быть совсем другой… Меня это не беспокоило, но когда мы узнали о связи Алана с Great White, то это отрицательно сказалось на работе с другими участниками группы». Он имел в виду Акселя.

Впереди их ждали новые проблемы. Кроме песни «Sweet Child», во время записи альбома «Appetite» родилась еще одна поздняя взрывная песня Guns N’ Roses, которую Слэш и Иззи начали сочинять после подписания контракта с «Geffen», а закончили в студии. Текст песни, который они представили Акселю нацарапанным на коричневом бумажном пакете, описывал время, проведенное ими на героине по мере увеличения доз — «раньше я принимал немного, но не распробовал, так что мне нужно было все больше и больше…», и беспомощность — «он стучит в дверь… Он не оставит меня в покое…». Парни назвали песню «Mr Brownstone» — с однозначным намеком на то, о чем она, и придумали структуру из куплета в стиле Бо Диддли и быстро нарастающего по напряженности припева, а в исполнении Акселя она превратилась из исповеди в предупреждение. Песня стала суровым автобиографическим описанием жизни музыкантов, как и «Sweet Child»: «Этот альбом — сборник рассказов о жизни группы в Голливуде: от попыток выжить до самого конца», — признался Слэш. 30 с лишним песен охватывают большой период времени — начиная с «November Rain», которую Аксель начал писать еще в Индиане, и «Anything Goes», которую они с Иззи сочинили в первые дни существования группы Hollywood Rose, и до «Mr Brownstone» и «Sweet Child».

Теперь перед ними стояла задача отобрать песни из этих тридцати, чтобы получился единый альбом, который раскроет самую суть группы. Том Зутаут твердо придерживался мнения, что альбом должен быть в жанре хард-рока, максимум с одной балладой. Алан Нивен был с ним согласен — он планировал создать ядро фанатской базы группе, которую все еще считал «андеграундной». Аксель считал, что им нужен классический альбом с «живой» музыкой, который словно сохраняет момент во времени. Он понимал, что время больших романтичных песен, близких его сердцу, таких как «November Rain» и «Don’t Cry», еще не настало.

На сессиях с Клинком они тоже достигли выдающихся успехов. Даже до сведения сырых записей было очевидно, что продюсер выполнил все задачи и, более того, взял на себя ответственность за результат. Ему удалось запечатлеть легкость и непосредственность Стивена, Даффа и Иззи, параллельно работая наедине со Слэшем над сольными фрагментами, а потом еще пахать по 18 часов в день над записью вокала Акселя, и эта часть оказалась самой сложной.

Вскоре после выхода альбома Аксель объяснял: «Я пою пятью или шестью разными голосами, каждый из которых — часть меня, и они не надуманы. Второй баритон или типа того. Я пел в хоре, но на занятиях сидел и скучал, а когда научился читать ноты, то старался исполнить чужие партии, потому что мне было интересно, смогу ли я. У нас был учитель с абсолютным слухом — у него уши были как у летучей мыши, или как радар. Так что, если ты поешь не свою партию, ее надо было спеть чисто, иначе он услышит…» Все это правда: вокал Акселя меняется от песни «It’s So Easy» до «Sweet Child» и «Welcome to the Jungle», как меняется и его манера проживать и исполнять песню как повествование, и это одна из привлекательных черт альбома.

Вскоре после Нового года Алан Нивен отвез Слэша в Нью-Йорк на встречу с кандидатами на сведение песен. Они обедали с Риком Рубином, который только что представил Aerosmith новому поколению с помощью революционного кавера, написанного совместно с Run DMC на песню «Walk This Way» десятилетней давности. «Мы только впустую проболтали, — вспоминал Слэш, — потому что они уже отказались сводить наши песни. Многие нам отказали — и, конечно, все они потом об этом пожалели».

Алан Нивен какое-то время думал выполнить эту работу сам и попробовал свести «Mr Brownstone», которая очень понравилась Иззи, но в итоге ребята и менеджер предпочли попробовать поработать с командой Стива Томпсона и Майкла Барбьеро — опытных инженеров, которые в основном работали с танцевальными и клубными ремиксами, но выдали потрясающую версию «Mr Brownstone» в качестве тестовой работы. Они вместе оказались в студии «Media Sound» в Мидтауне на Манхэттене, куда пригласили группу без Стивена, но с Нивеном и Зутаутом и разными сотрудниками и девушками, большинство из которых разместили в отеле «Parker Meridian» в общих комнатах. Из материала выбрали те песни, которые войдут в альбом, а Нивен заботливо сохранил остатки. Одну за одной они исключали ранние версии песен «November Rain», «Pretty Tied Up», «Civil War», «The Garden», «Dust and Bones», «Yesterdays» и «Don’t Cry». В числе последних были «Back Off Bitch» и «You Could be Mine», которые до последнего считали достойными стать первыми синглами Guns N’ Roses.

Томпсон и Барбьеро придумали уникальный способ работы: Барбьеро сводил основу, затем Томпсон садился к нему за пульт, они начинали проигрывать песню, и тогда Томпсон регулировал динамику вокала и гитары, а Барбьеро контролировал основу. Играя на регуляторах в четыре руки, они проигрывали и исправляли каждую песню снова и снова до тех пор, пока все не останутся довольны. «Они работали просто восхитительно, — восторгался Слэш в своей автобиографии. — У них была система, свой особый язык, на котором они общались без слов. Стив был энергичным, нахальным парнем, а Майкл — сдержанным, рассудительным, расчетливым. И они постоянно друг друга нервировали, но каким-то образом это только подпитывало их творчество».

Слэш приехал в Нью-Йорк с гипсом на руке, потому что сломал запястье — такое могло случиться только с ним: он упал на пол, пытаясь дотянуться до проигрывателя и остановить перемотку, занимаясь при этом сексом с девушкой дома у друга Даффа в Сиэтле. Как-то вечером он пошел в диско-клуб под названием «China Club» со Стивом Томпсоном и чувствовал себя там не в своей тарелке, потому что пришел в цилиндре и коже. Но различия между Томпсоном с Барбьеро и ребятами лучше всего иллюстрирует случай, который произошел во время сведения «Rocket Queen». Адриана Смит, подруга Слэша из Лос-Анджелеса, оказалась в Нью-Йорке, поселилась с ребятами в отеле «Parker Meridian», ночевала в комнате со Слэшем и Акселем, а днем пила в студии. Когда Аксель решил, что композиции «Rocket Queen» чего-то не хватает, он, как вспоминает Адриана, обратился к ней. «Аксель предложил мне заняться сексом в студии. Я была сильно пьяна, у него была девушка, а у меня парень, но у Акселя был к этой песне творческий интерес, и он хотел придать ей остроты, а я была той, кто мог это сделать. Я сделала это для группы».

«Мы зажгли свечи для атмосферы, — рассказывал Слэш, и они с Акселем пошли в кабину записи, легли на пол у барабанной установки, и мы записали процесс…» Майкла Барбьеро идея не сильно впечатлила: «Я не хотел присутствовать при записи звуков девушки, которую трахают, — признался он. — Это едва ли вершина моей карьеры. Так что я настроил микрофоны, а запись сделал мой помощник. Если посмотреть на альбом, то там написано «Victor ‘the fuckin’ engineer Deyglio»[4]. Так что это буквально». Акселю и ребятам показалось, что будет забавно. Или, как позже выразился Дафф: «Она была такая энергичная. И знала, что делать с микрофоном».

Закончив работу, ребята вернулись в Лос-Анджелес, где сыграли пару домашних концертов, первый в «Whisky», а второй в «Roxy», и эти выступления станут последними для Guns N’ Roses в качестве маленькой местной группы. Они, сами того не зная, уже переросли эти крошечные клубы, несмотря на их громкую историю. В период необходимого затишься между сведением и определением финальной последовательности песен альбома, которое состоится в мае 1987 года, Алан Нивен разработал план, который успешно работал в музыкальной индустрии с тех пор, как Чес Чендлер привез Джими Хендрикса в Лондон в конце 1966 года. Британские аудитории, если убедить их послушать последнюю американскую сенсацию, придадут им статусности, которую можно взять с собой обратно в Америку и которая сделает знакомых местных парней более гламурными. «С точки зрения развития группы, продвижение в Соединенном Королевстве играло ключевую роль в моей стратегии, — объясняет Нивен. — Суть в том, чтобы создать впечатление, что они не просто кучка голливудских придурков, а группа международного уровня».

Настало время для очередного изящного хода Алана Нивена. Он договорился с президентом «Geffen» Эдди Розенблатом, что лично станет дистрибьютором и продаст все 10 тысяч записей — пластинок и кассет «Live?! @ Like a Suicide EP», приехал на фургоне и загрузил их туда. «Позднее Эдди сказал мне, что, когда я загрузил фургон и уехал, ему было интересно, увидит ли он меня снова». Нивен продал свой груз независимому дистрибьютору под названием «Important» и получил чек на 42 тысячи долларов. Затем он вернулся к Эдди с чеком. «Я достал чек и помахал перед ним. Он потянулся за чеком, а я его отдернул и сказал: «На это мы поедем в Англию». Пару мгновений Эдди сидел и смотрел на меня. Я повторил: «На эти деньги мы поедем в Англию, ладно?» И он ответил: «Хорошо», и я отдал ему чек. Так мы оплатили три концерта в клубе «Marquee»».

«Marquee» — знаменитый рок-клуб на Уордор-стрит в Лондоне. С начала шестидесятых годов все известные рок-музыканты от Rolling Stones и Джими Хендрикса до Дэвида Боуи и Sex Pistols играли в этом клубе. Устроить первый заграничный концерт Guns N’ Roses именно в этом клубе — невероятный успех и результат нестандартного мышления и предприимчивости, которые выделяют Guns N’ Roses на фоне остальных и делают их умнее и круче их современников из Лос-Анджелеса. «Мне было важно свозить их в Англию, — говорит Нивен. — Было важно, чтобы они шли впереди стаи». Faster Pussycat тоже записывали дебютный альбом с крупным лейблом, LA Guns не отставали. Другие чародеи из Западного Голливуда, типа Jetboy, тоже шли за ними по пятам. «Это дало мне ясно понять: беги впереди».

Чтобы осветить приезд группы в Лондон, «Geffen» привезли британскую музыкальную прессу в Лос-Анджелес. «Sounds» — еженедельный журнал, известный, в отличие от своих более прославленных конкурентов — «NME» и «Melody Maker», безудержной любовью к хард-року и хеви-металу, опубликовал первое британское интервью с Guns N’ Roses, в котором музыканты оплакивали фальшивую сцену Лос-Анджелеса (Аксель воспользовался возможностью уколоть Poison, Слэш назвал Van Halen единственной настоящей рок-группой Лос-Анджелеса), а писатель Пол Эллиотт точно подметил, что «восставший ад вернул себе часть былого очарования». Затем вышел материал в «Time Out», ведущем лондонском издании об искусстве, культуре и прочем, чей репортер был слегка шокирован поездкой в последнюю резиденцию Уэста Аркина — байкерскую берлогу на Пуансеттия-стрит, где ночевали музыканты Guns N’ Roses. Она была еще хуже адского дома и вскоре унаследовала его название, а Слэш считал, что она «ужаснее, чем все остальное жилье, которое я когда-либо видел в стране первого мира». Но это не мешало ему тусоваться там и заявить репортеру «Time Out», что живет здесь, потому что только что бросил свою девушку из-за ее «слишком больших сисек».

Нивен присутствовал на обеих встречах с прессой и позаботился о том, чтобы феноменальные Guns N’ Roses за границей предстали именно такими, какие они есть: дикими задирами и хулиганами, которых не остановить.

4. Пять черепов и ходячая смерть

Эффект от первой волны упоминаний Guns N’ Roses в британской прессе только усилится, когда с ними познакомится Европа, но, пока этого еще не произошло, ребята принимали окончательное решение, какими предстанут студийные сессии с Майком Клинком в альбоме «Appetite». Запись смонтировали, а в последние дни винила и альбомов с ярко выраженными сторонами А и Б (на готовом альбоме они назовут эти стороны G и R) эта работа требовала серьезных умственных усилий и немного творчества. В замечательной подборке песен, которые Guns N’ Roses хотели записать не хуже, чем в великих и бессмертных альбомах, видна не только динамика, но и единое повествование.

«Welcome to the Jungle», со своим бешеным, интенсивным вступительным риффом (который сам по себе действует практически как слабительное после дразнящего вступления Слэша), рассказывает о наивном деревенском мальчике, который выходит из автобуса и оказывается в неизвестном городе, стала очевидным выбором для первой песни. «Paradise City», рассказывающая о вершине мечтаний и завершающая первую сторону, прекрасно с ней перекликается. Затем «My Michelle» открывает вторую сторону и невероятно откровенно и серьезно повествует о Мишель Янг, а уравновешивает ее, в свою очередь, финальный трек альбома, «Rocket Queen», написанный о еще одной девушке из темного круга их голливудских друзей — Барби фон Гриф. «Я написал эту песню о девушке, которая собиралась собрать группу и назвать ее Rocket Queen. Какое-то время она помогала мне оставаться живым», — рассказал Аксель журналу «Hit Parader» в 1988 году. Все песни между ними были словно чистое золото, ничего лишнего: на первой стороне тройной удар из «It’s So Easy» (отстойные девчонки, наркотики еще хуже), «Nightrain» (отстойная выпивка, девушки еще хуже) и «Out ta Get Me» (медленная городская паранойя и местами реальные проблемы Акселя с законом), а затем опустошительное самонаказание в песне «Mr Brownstone». Песни на второй стороне повествуют о сплошных удовольствиях: после «My Michelle» идет сладкая композиция Иззи «Think About You» («Мое сердце стало другим, и я так рад, что ты мне это показала»); затем «Sweet Child o’ Mine» Акселя («Ее глаза как синее небо…»); «You’re Crazy» («Искать любовь в таком темном мире…»); а затем «Anything Goes» словно лопает воздушный шарик и возвращает слушателя в эпоху адского дома («В спущенных трусах / Ты сидишь на мусорном ведре»).

Общее впечатление от альбома напоминает поездку на американских горках, как и жизнь самих музыкантов — в основном жесткую и дерзкую, но временами трогательную и уязвимую. В этом альбоме им удалось достичь искренности, которая ускользала от большинства музыкантов Стрипа с модными прическами. В нем удачно сочетается все, что сделало его таким успешным и за что его полюбили: дикий образ жизни, который придает песням уличную простоту и честность, а непостоянство характеров, которое приближало группу к распаду с точки зрения личных отношений, привносило в музыку неподдельную едва сдерживаемую ярость. Расслабленная игра Иззи и Стивена, отстающая на полбита, в сочетании с жестким ритмом, панковскими замашками Даффа, пятью голосами Акселя на любой случай и взрывная соло-гитара Слэша — все они запечатлены в нужном месте в нужный момент и производят такой эффект, какой и должно производить такое искусство: попадают прямо в нервную систему и вызывают мнгновенный выброс адреналина. Альбом создан не для того, чтобы его обсуждали или критиковали — Лос-Анджелес и весь Стрип существовали не для этого. У Акселя были художественные задумки на будущее, которые он продолжит воплощать, но первый альбом группы был как прямой удар — сильный и ослепительный, быстрый и своевременный, и никоим образом не для потомков.

Почти невозможно было представить его коммерчески успешным проектом, ему не хватало пышности, которую так любили на радио. Алан Нивен даже не был уверен, получат ли они финансирование на съемку видеоклипа, даже если найдут песню, которую можно подчистить для широкой общественности — в альбоме как минимум 12 четких ругательств, а в песне «It’s So Easy» недвусмысленная строчка Акселя «почему бы тебе просто… не пойти на хрен…».

Зато Майк Клинк был уверен, что они с ребятами превзошли сами себя и что альбом ждет успех, несмотря на очевидные коммерческие проблемы. «Я сказал Тому Зутауту в «Geffen»: «Мы продадим два миллиона экземпляров». А он сказал: «Нет, мы продадим пять миллионов!» По словам Барбьеро, песня «Sweet Child o’ Mine» «нам всем показалась бесспорным хитом. Насколько я помню, когда мы закончили работу над альбомом, Аксель спроосил у меня, считаю ли я, что он будет хорошо продаваться. Я ответил, что, несмотря на то, что он не похож ни на что из того, что крутят по радио, я считаю, что альбом станет золотым. Но ошибся всего на 20 миллионов экземпляров».

Название альбома, которое так легко описывало всю жизнь Guns N’ Roses в конце восьмидесятых, было одной из немногих вещей, которую они придумали не сами. У Акселя была открытка с картиной художника Роберта Уильямса из Лос-Анджелеса — графичным мультяшным изображением робота, который стоит рядом с изнасилованной женщиной в порванной блузке, спущенных трусах, в царапинах и с оголенной грудью, а над ними висит какое-то мстительное адское создание с красными когтями и острыми зубами. Уильямс назвал картину «Аппетит к разрушению». Аксель хотел взять не только название Уильямса, но и получить права на использование самой картины на обложке альбома, и Зутаут должным образом договорился с художником. Однако сотрудники «Geffen» сразу забеспокоились из-за этой идеи. В 1987 году в Америке атмосфера вокруг цензуры накалялась. Типпер Гор, жена сенатора США и будущего вице-президента Эла Гора, воспользовалась своим общественным положением и создала организацию по контролю над содержанием музыкальных произведений («PMRC»), когда узнала, что ее 11-летняя дочь слушает известную песню Принса «Darling Nikki» («I met her in a hotel lobby masturbating with a magazine»). Гор выразила все свое возмущение на нескольких слушаниях Конгресса и добилась обязательных пометок цензуры на альбомах. Для большинства артистов эти пометки стали знаком чести, особенно для рэперов и эксцентричных рок-групп, но насколько бы пренебрежительно ни относились к этому сами артисты, компания «Geffen» хорошо понимала, какова репутация у Guns N’ Roses в музыкальной индустрии, и знала бескомпромиссное содержание их альбома. Они боялись, что, если на обложке будет картина Уильямса или нечто подобное, то его не будут продавать крупные магазины типа «WalMart» и «Sears», а другие — например, «Tower Records», — не будут выставлять его на видном месте. К тому же, есть еще Библейский пояс на юге Штатов, где, как были уверены продавцы «Geffen», вообще нельзя будет продавать этот альбом, не спровоцировав при этом протесты. Этот вопрос пока так и останется нерешенным, а выход альбома плавно перенесется с весны на лето.

Пока же Guns N’ Roses отправились в Лондон выступать в клубе «Marquee» 19, 22 и 28 июня. Они устали от перелета, были в похмелье и плохом настроении, кто-то из них только что вернулся из реабилитационной клиники. Слэш вернулся в страну, которую едва помнил (если вообще был в состоянии что-либо помнить), а остальные никогда не были за границей. У Алана Нивена и Тома Зутаута был гораздо более широкий взгляд на мир, по крайней мере, с точки зрения культуры и путешествий, но вскоре они столкнулись с тем же дерьмом, которого им хватило и в Лос-Анджелесе. Дафф припер Стивена к стенке за глупые замечания в адрес Роберта Джона, который сам оплатил свою поездку; Слэш пил пять дней подряд, и теперь ему нужно было пару дней поспать. Он снова напился на вечеринке в честь выхода фильма «Огненные сердца» о Бобе Диллане и устроил потасовку. Аксель повздорил с охраной в «Tower Records» из-за плохого самочувствия после антигистаминов и недосыпания и сидел на ступеньках, не в состоянии и не желая никуда идти.

Растущие капризы можно отчасти приписать желанию Guns N’ Roses проявить себя. Они попали в город Rolling Stones и Sex Pistols. Мерзкая британская пресса уже готова была перемыть косточки кучке новых музыкантов из Лос-Анджелеса, желающих стать звездами. Но лондонский филиал компании «Geffen» поддерживал их так, как американский поддержать не мог. Они выпустили ограниченный тираж записей «It’s So Easy» и «Mr Brownstone», зная, что у них нет шансов попасть на радио, но менеджер лейбла Джо Болсом сказал: «Мы знали, что они заинтересуют музыкальную прессу, и так и произошло, а это только усилило репутацию группы и познакомило с ней публику, так что пресса сделала свою работу. Кроме того, записи вполне хорошо продавались. Для начала мы сделали всего 10 тысяч экземпляров».

Перед первым концертом группы в «Marquee», когда в пятницу вечером там уже собралась огромная толпа зрителей, Алан Нивен произнес ободряющую речь. «Я усадил этих придурков и сказал: «Слушайте, все будут смотреть на вас как на кучку позеров-онанистов из Лос-Анджелеса. Они пришли вас проверить. Они будут плеваться в вас. Они будут вам улюлюкать. И, если моргнете, вам конец. Обращайтесь с ними так, как они того заслуживают». И, благослови Бог аудиторию клуба «Marquee», так все и было, пока Аксель и Дафф не пригозили сойти со сцены и побить пару человек. С этого момента между ними и зрителями началась любовь».

Их лондонский агент Джон Джексон придумал стратегию, по которой они один раз выступят в «Marquee», потом дадут музыкальной прессе несколько дней на публикацию отзывов, а затем дадут еще два концерта на следующей неделе. План был хорош, но он чуть не провалился, когда первый концерт не произвел ожидаемого ошеломительного эффекта. Будь то усталость от перелета или потеря ориентации в тысяче километров от дома, но первый концерт в «Marquee» был провалом и прошел просто ужасно.

«Здорово наконец оказаться в гребаной Англии!» — воскликнул Аксель на сцене, пока Слэш выжимал все соки из первого трека «Reckless Life». Толпа отреагировала на это слишком возбужденно, возможно, из-за напряженной атмосферы или из-за напоминания о панковской эпохе: на сцену посыпался град плевков и пластиковых пивных стаканчиков, из-за чего Акселю пришлось прервать следующую песню, очень уместную «Out ta Get Me». «Эй, если вы будете бросать сюда всякое дерьмо, то мы на хрен уйдем, — визжал он. — Че думаете?» — бросил он. Еще один стакан громко врезался в барабанную установку Стивена. «Эй, черт тебя дери, засранец!» — крикнул Аксель, злобно указав пальцем на пьяного хулигана и прокричал ему еще несколько ругательств уже не в микрофон. Это было плохое начало. Концерт начался снова с «Anything Goes», но тонкая связь между группой и залом была потеряна. Вокалист тяжело воспринял такую реакцию, назвал этот вечер «кошмаром наяву» и расстроился оттого, что «провалился» на сцене города, откуда родом были его кумиры.

Через несколько дней в изданиях «Kerrang!» и «NME» появились ожидаемо слабые отзывы.

Материал для «NME» написал Стив Сатерленд — известный журналист, который вскоре станет редактором, но который не особенно восхищался рок-группами из Лос-Анджелеса вообще и Guns N’ Roses в частности, поэтому он их просто разгромил. Аксель воспринял этот отзыв близко к сердцу, позвонил в редакцию и угрожал прийти к Сатерленду (который позднее признался, что в качестве меры предосторожности стал обедать пораньше). Еще более болезненным для Акселя был отзыв Ксавьера Расселла в журнале «Kerrang!», в котором сказано, что Guns N’ Roses «попросту провалились». Несмотря на то, что Расселл послушал раннюю запись «Appetite» и смягчил критику, назвав ее «замечательной», в статье он рассуждает о том, что выступление могло пройти по-другому, если бы зрители не кидали пивные банки прямо в музыкантов. Сам Аксель, когда они вернулись на гастроли по Соединенному Королевству несколько месяцев спустя, рассказывал мне: «Этот журнал первым выразил нам свою поддержку. Так что, когда вы сказали, что мы хороши, я вам поверил. А если вы говорите, что концерт — отстой, я тоже верю…»

По крайней мере, у них было еще два концерта и шанс спастись. Музыканты переехали из отеля в съемную квартиру в Кенсингтоне и немного угомонились. В город приехали друг Акселя Дель Джеймс и Тодд Крю, тогда уже бывший басист Jetboy и товарищ Слэша по наркотикам, и в группу вернулось прежнее настроение, и последний концерт прошел успешно. Музыканты включили в программу новые эпические версии «Whole Lotta Love» AC/DC и «Knockin’ on Heaven’s Door» Боба Дилана, а журнал «Kerrang!» продемонстрировал свою веру в ребят в другом отзыве: «Они сырые, дикие, яростные, эмоциональные, опасные, непокорные, живые, голодные, опьяняющие… в лучших традициях Rolling Stones, Aerosmith, Rose Tattoo, Sex Pistols, Motörhead и AC/DC», — почти кричала статья. Музыканты вернулись в Лос-Анджелес, став лучше и мудрее, и уже четче представляли, как огромен мир. Питер Маковски, ветеран музыкальной прессы, который освещал почти все рок-коллективы 1970–80-х гг., встречался с ними в Лондоне и поведал о жизни группы на первых гастролях за пределами Штатов: «Волнение вызывал их образ и то, как они общались с залом, — рассказал он мне. — Рок-музыка переживала безопасный этап, Bon Jovi стали большой сенсацией, а Iron Maiden все еще стояли у руля. Поклонники видели, что Guns N’ Roses все это неважно. Неудовлетворенные поклонники панка и метала жаждали чего-то более живого и настоящего, и, наконец, — вот оно».

По его словам, за кулисами они «казались совершенно обычными людьми. Я возил Иззи на Лэдброук Гроув купить несколько альбомов с музыкой регги и немного познакомился с Акселем. Он был самым спокойным из всей группы, почти стеснительным, как мне тогда показалось и насколько это можно сейчас себе представить. Что касается разных веществ, то ребята много пили, но я ни разу не видел, чтобы они принимали тяжелые наркотики. Потом, через несколько дней после первого концерта, Слэш позвонил как-то вечером и спросил, не могу ли я ему достать «чего». Я подумал, что он имеет в виду гашиш и сказал, что я попробую. Потом позвонил Иззи и сказал: «Что бы ни случилось, не давай Слэшу коричневого, — имея в виду героин. — Он только что завязал, и это очень рискованно». Тогда я впервые осознал, что у них, вероятно, проблемы».


Как и предполагали Алан Нивен и Том Зутаут, ни успехи в Соединенном Королевстве, ни странный сомнительный комментарий в журнале «NME» в Америке ничего не значили. Что было действительно важно, так это то, что музыканты побывали там и сделали это. Как позднее сказал Иззи: «Мы просто взлетели. О нас заговорили, и у нас появилась опора». Вскоре после возвращения в Америку друзья полетели в Нью-Йорк на фестиваль «New Music Seminar» и на несколько деловых встреч с новыми концертными агентами из фирмы «ICM». Там они вели образ жизни, который снова бросил тень на их романтический образ «самой опасной группы», а смерть Тодда Крю наглядно продемонстрировала грязные реалии жизни наркоманов.

Слэш ездил в Нью-Йорк с порноактрисой Лоис Эйрс, с которой познакомился в Лос-Анджелесе, и которая поехала с ним на восток, чтобы выступить в паре стрип-клубов. У Эйрс было выступление в отеле «Milford Plaza» на Восьмой авеню, и Слэш решил остаться у нее. В семь утра их разбудил телефонный звонок — им сообщили, что Крю у стойки администрации и пришел к Слэшу. Он был в очень плохом состоянии. Его выгнали из Jetboy, он только что расстался со своей девушкой, с которой был в длительных отношениях. «Он завалился ко мне уже в стельку пьяным, — вспоминал Слэш в своей автобиографии, — и держал в руке литровую бутылку из-под «Севен Апа», в которой был напиток, который мы называли «жабьим ядом», — водка с апельсиновым соком».

К чести Слэша, он не хотел оставлять Крю одного и таскал его с собой по делам в Манхэттене, где они также зашли в «Вестерн Юнион», чтобы Крю получил немного денег. Крю был настолько пьян, что Слэшу пришлось поддерживать его, чтобы он не падал. К середине дня они закончили дела и забрели в Центральный парк, где случайно встретили троих приятелей-музыкантов. Оттуда все ушли, распивая алкоголь, и кому-то в голову пришла идея раздобыть героин. Трое приятелей исчезли в Ист-Виллидж в поисках дури, а потом все впятером пошли в квартиру басиста Plasmatics Тесэя Фунагары, где Слэш приготовил дозу для себя и Крю. Они вдвоем ушли оттуда, купили упаковку пива и пошли в кино на Таймс-сквер посмотреть «Челюсти 3D». В середине фильма Крю вышел позвонить своей бывшей девушке, и Слэш нашел его в отключке у таксофонов. Он дотащил его обратно в «Milford Plaza», куда к ним потом, по словам Слэша, опять пришли трое музыкантов, которых они встретили в парке.

В своей автобиографии он вспоминает: «Они предложили ширнуться и потусоваться, и вдруг Тодд взбодрился и решил к ним присоединиться. Еще одна битва была проиграна, и я снова оказался на борту. Я вколол себе почти весь оставшийся героин, потому что иначе он бы испортился. Вместе с этим я поглядывал за Тоддом, чтобы он не принял слишком много, потому что он бухал уже 18 часов подряд. Точно не могу сказать, что произошло, но я почти уверен, что в тот вечер кто-то другой сделал ему укол, пока я не видел. Того, что я Тодду вколол, не хватило бы, чтобы довести его до такого состояния».

Известно, только то, что у Крю случилась передозировка и он потерял сознание. Трое музыкантов тут же испарились, а Слэш остался один, пытаясь привести друга в сознание. Он бросил его в ванну, обливал холодной водой и бил по лицу, пока тот не очнулся. Слэш уложил его на кровать и позвонил Роберту Джону в Лос-Анджелес, а затем «девушке по имени Шелли, которая работала в «ICM». Слэш как раз разговаривал с Шелли, когда Крю снова перестал дышать, и в этот раз привести его в чувство уже не удалось. «Тодд умер у меня на руках в двадцать один год…»

«Скорая» приехала примерно через 40 минут и забрала тело. Полиция несколько часов допрашивала Слэша в отеле, потом за ним приехал Алан Нивен и забрал в Лос-Анджелес. Новость о смерти Крю быстро распространилась среди голливудских рок-музыкантов, и, по признанию Слэша, многие винили его в произошедшем. Он приехал на похороны Тодда в Окленд, где «на меня показывали пальцем явно обезумевшие от отчаяния родственники Тодда — все считали, что я виноват в его смерти». Семья Крю наняла частного следователя, который пытался выяснить, что произошло в Нью-Йорке, и, когда в 2007 году Слэш опубликовал свою автобиографию, где был рассказ об этом дне, в его показаниях стал сомневаться гитарист Jetboy Билли Роу, который заявил в интервью на сайте «Blabbermouth»: «В этом рассказе наверняка есть пробелы».

Какой бы ни была правда, оставалось только сожалеть. Аксель признался, что не поговорил с Крю в Лондоне о его зависимости должным образом, как собирался. Слэш признался: «Меня это напугало до чертиков». Но все равно это не помешало ему самому принимать наркотики. Вот ширяется кучка наркоманов, и один из них синеет. Это случается каждый день в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне…

Тем не менее, смерть Тодда Крю черной тенью нависла над американским релизом альбома «Appetite for Destruction», который должен был состояться через три дня. Вначале, как многие и предсказывали, ничего особенного не случилось, хотя эта запись отличалась от всей рок-музыки, которую крутили по радио — хитов Aerosmith в их новом, более мейнстримовом воплощении, Heart, Def Leppard, Whitesnake…

Правда, пока в Америке не было ни сингла, ни видеоклипа, который бы усиливал альбом, и, когда Роберт Уильямс получил первый тираж в 30 тысяч экземпляров, крупные магазины почти сразу же отказались его продавать. «Все, что люди видели, — это девушку в спущенных трусах, а не кармическую расплату за грехи», — объяснил Нивен. Сам Уильямс предвидел трудности, которые могут возникнуть у группы. «Я говорил Акселю, что он напрашивается на неприятности», — констатировал он. Любопытно, что больше всего Роберт переживал за то, что «ребята не слишком ясно выражали свои мысли, так что я знал, что они отправят журналистов ко мне, чтобы я защищал эту обложку».

Тогда «Geffen» решили обойти эту проблему и в следующем тираже переместили изображение с обложки альбома внутрь, а саму обложку освежили новым рисунком — на простом черном конверте изобразили новую татуировку Акселя, которая представляла собой крест с пятью черепами, символизирующими пятерых участников группы. Альтернативную «черную обложку» могли приобрести и музыкальные магазины Британии, после того как «WH Smith» и «Virgin Megastore» в Лондоне отказались выставлять оригинальный вариант у себя на прилавках.

Это в очередной раз свидетельствует о том, в какой мир пришел новый альбом «Appetite for Destruction» — мир, который повидал СПИД, Рейгана, третий срок Тэтчер. Мир, в котором рок превратился в нечто блестящее, радостное и с высокими прическами, а рок-звезды женились, тренировались и жили скорее как Том Круз или Киф Ричардс. Мир, где маркетинг важнее творчества, а видеоклипы гораздо больше «сближают» артистов с поклонниками, чем гастроли. Релиз не вписывался ни в «Rolling Stone», ни в другие популярные музыкальные издания. Но когда спустя многие месяцы после выхода «Appetite» начал продвигаться, вдруг стало невероятно стильно слушать этот альбом, СМИ и вовсе его игнорировали. Тем не менее, этот альбом — по-настоящему мощная хроника городской уличной жизни, которая обошла стороной представителей жанров хип-хопа и рэпа начала десятилетия, а также возвращение к исконным ценностям необузданного рока периода его расцвета до прихода «MTV». Он пошатнет образ святош времен благотворительного концерта «Live Aid» 85, таких как Стинг, Боно и Питер Габриэль, которые толкут воду в ступе. Альбом был нерациональным, анархистским и стал достойным ответом миру музыки, который, по выражению Акселя, «со времен Sex Pistols сосал гребаный член».

Эта музыка стала настоящим освобождением, летом ее было здорово включать на полную громкость и широко открывать окна, а музыкальному журналисту было приятно писать о ней, жить в это время и лишний раз вспоминать, для чего эта индустрия вообще существует. Хотя корпоративная машина скоро поглотит и их — потому что без этого не продать ни одной записи, — это произойдет на их собственных условиях, а сами они предстанут такими, какие есть на самом деле. Все, что останется за кадром, — это темная сторона: события в адском доме, реальная жизнь наркоманов, смерть Тодда Крю…

Правда, сначала появилось легкое гудение в музыкальной прессе и прекрасные отзывы по всему миру, а также несколько ранних почитателей. Самыми примечательными из них были британские музыканты, которые как раз начали разведывать территорию Штатов, готичные позеры и монстры рока, которых продюсировал Рик Рубин, — группа Cult. Они собирали стадионы по всем США и играли банальные ударные песни, хоть и без всякой ерунды, типа «Love Removal Machine» и «Wild Flower». Группе Guns N’ Roses предложили играть у них на разогреве в очередном турне, которое начнется в августе 1987 года в канадской провинции Новая Шотландия в Галифаксе, который можно считать аванпостом рок-н-ролла, и ребята согласились. Дело чуть не закончилось, даже не начавшись, потому что Аксель решил перевезти пистолет-пулемет через канадскую границу, из-за чего ему отказали во въезде, и им пришлось отменить концерт.

Возможно, он все еще находился под впечатлением от щекочущего нервы видеоклипа, который они сняли на песню «Welcome to the Jungle», который, как и альбом, так и останется незамеченным — но только поначалу, пока в конце концов его не признают лучшим или, как минимум, самым шокирующим клипом на песню в жанре рока 1987 года. Его снимал английский режиссер Найджел Дик, и получился небольшой фильм с намеками на насилие, которому придется пройти жесткую цензуру перед тем, как его вообще начнут показывать по «MTV». Это было настоящее достижение, причем на всех возможных уровнях.

«Geffen» неохотно расстались с 75 тысячами долларов для съемки видео на первый сингл Guns N’ Roses в Америке, и то только после того, как Том Зутаут так сильно их достал, что Эдди Розенблат даже велел Алану Нивену усмирить своего боевого пса. Тем не менее, 75 тысяч — это примерно половина суммы, на которую могли бы рассчитывать новые артисты, когда снимают свой первый видеоклип, и за эти деньги они не могли снять те кадры, которых хотел Алан. «Так что я объединил их с группой Great White, которые снимали клип на свой следующий сингл «Lady Red Light» и воспользовался тем же режиссером, оборудованием и съемочной командой. — Great White были в ударе. Их недавний сингл «Rock Me» тем летом крутили на всех американских радиостанциях в жанре рока. Нам нужно было успеть быстро, до начала съемок клипа Great White». В мире видео- и киносъемки заключались контракты на сроки, кратные 4 дням. Если затянуть съемку хотя бы на один день, то студия взимает плату еще за четыре дня. Нивен снял студию на четыре дня для съемки клипа «Lady Red Light», «чтобы сразу после него заняться «Jungle» и таким образом скомпенсировать недостаток средств на «Jungle». Проработав четыре дня подряд [по два с каждой группой] с одной производственной компанией, я смог амортизировать расходы. Без этого вообще не было бы клипа «Jungle». А его форма и социально-политическое содержание были важны для нужного восприятия».

Когда вопрос с финансами был решен, Алан и Том сидели вместе в «Geffen» и придумывали сюжет для видео. «Том спросил: «Что будем делать?» — рассказывает Нивен. — И в этот момент мне пришли в голову три чужих идеи — из «Полуночного ковбоя», «Человека, который упал на Землю» и «Заводного апельсина»». Отсылка к «Полуночному ковбою» идет в начале клипа, где Аксель выходит из автобуса с соломинкой во рту — деревенский парень, который без гроша приехал в большой злой город. «Человека, который упал на Землю» можно увидеть в сцене, где Аксель смотрит кадры по телевидению (там использованы новостные кадры, которые были в свободном доступе). А отсылка к «Заводному апельсину» прослеживается в кульминационной сцене, где Акселя, связанного смирительной рубашкой, усаживают перед телевизором и заставляют смотреть сцены секса и насилия, пока он не «излечится».

Алан Нивен утверждает, что взял Найджела Дика «на слабо», чтобы тот снял клип «Jungle». «Он не хотел его снимать». Но «Rock Me» группы Great White пользовался большим успехом в эфире, и к осени 1987 года их альбом «Once Bitten» стал золотым и уверенно шел к платиновой отметке, а Найджел хотел сохранить со мной отношения». Как потом оказалось, «MTV» едва ли уделили внимание этому клипу и показывали его только в ночные часы с полуночи до 6 утра, да и то неохотно.

Если музыканты хотели пробить себе путь за пределы Лос-Анджелеса, то это трудный путь — и проходит он через гастроли. Совместные выступления с Cult пошли друзьям на пользу. В турне их официально пригласил фронтмен Cult Айан Астбери, когда побывал на одном из их лондонских концертов в «Marquee». «Он больше времени проводил в нашей гримерке, чем в своей», — рассказывал Аксель. После того, как Cult внезапно превратились из готичных панков, покоривших Британию, в гигантов рок-сцены, которые собирали стадионы по всей Америке, и еще до того, как Guns N’ Roses отправились в пост-панковское турне, люди знающие просто не могли пропустить их совместный концерт.

За кадром, правда, осталось то, как Аксель изо всех сил старался идеально выступать на первых важных гастролях, чем сводил всех остальных с ума. Алан Нивен тяжело вздыхает. «Я прилетел в Канаду на их третий концерт с Cult, чтобы побыть с ними неделю и посмотреть, как дела. Только бросил сумки на кровать в отеле, как в дверь сразу постучали. Открываю дверь, а на пороге стоит Иззи, абсолютно несчастный. Он проходит мимо меня, заходит в комнату и плюхается на диван. Я говорю: «Что такое, Из?» А он смотрит на меня и говорит: «Аксель делает нас несчастными каждый гребаный день». На тот момент парни провели на гастролях всего три дня. И я ответил: «Ну Из, это же Экс. Ты ведь знаешь, какой он. По крайней мере он здесь. Пойдем».

Алан уже год тесно общался с ребятами, и, к сожалению, знал, до какого состояния Аксель может доводить остальных, когда сам не в духе или ему тревожно: свою неуверенность он прятал за шквалом гневных тирад или целыми днями ходил и дулся. Нивен рассказывал, что единственный раз, когда они с вокалистом были близки к дружбе, был позднее в том же турне с Cult, когда они вернулись в Лос-Анджелес на концерт в «Long Beach Arena». «Это был замечательный момент. Мы сидели в автобусе после концерта, и надо было уехать из Лонг-Бич куда-то, где выступали Great White. Я постоянно был чем-то занят, а Аксель вдруг посмотрел на меня и сказал: «Я скучаю». Это был единственный раз, когда я слышал от него нечто подобное.


Даже с новой обложкой Нивену и компании «Geffen» пришлось потрудиться, чтобы привлечь внимание к альбому «Appetite». Том Зутаут начал терять надежу на альбом, продажи которого едва отбивали затраты компании на контракт, и еще больше отчаялся после того, как Дэвид Геффен выразил свое сомнение в этой музыке, наконец прослушав альбом и найдя его «неприятным». Зутаут изо всех сил храбрился перед встречей с отделом продвижения «Geffen», делал вид, что полное отсутствие на телевидении и радио — это часть плана, и никогда не упускал возможности напомнить Элу Кури, главе отдела продвижения, что «Appetite» просто «медленно разгоняется». Но Кури оставался при своем мнении. Зутаут велел Нивену держать ребят в тонусе, чтобы они постоянно выступали и работали, поэтому, когда им выпала возможность присоединиться к Aerosmith в их турне по Европе, она казалась идеальной и могла дать новый шанс заставить заговорить о себе за границей, что сыграло бы на руку Guns N’ Roses после их возвращения домой.

Но Aerosmith в последний момент сдали назад. По словам Тима Коллинза, одного из их менеджеров, последней каплей стало то, что Джо Перри рассказал ему, как однажды купил героин у Иззи Стрэдлина. Aerosmith только недавно завязали, и им достаточно было один раз выпить, чтобы снова пойти по наклонной, а они только что достигли долгожданного коммерческого успеха, которого не могли добиться десять лет из-за своих дурных привычек, поэтому Тим не хотел рисковать. Тем временем их альбом «Permanent Vacation», который вышел в конце августа, был достоин стать первым большим хитом со времен расцвета семидесятых, а длительность европейского турне сократили в пользу огромных гастролей по Америке, которые начнутся 16 октября в Нью-Йорке.

Паника. Нивену потребуется еще несколько недель, чтобы найти гастролирующую группу, которой Guns N’ Roses смогут сесть на хвост, а так как их клип не показывали по телевидению, а песни не крутили по радио, и больше нечем было заполнить эфирную пустоту, то он боялся, что, к моменту, когда удастся договориться о выступлениях, альбом уже пойдет на дно. Алан обсудил эту проблему по телефону с Джоном Джексоном в Лондоне. «Джон, в котором сочетались юмор, гениальность и сарказм, заявил: «А почему бы вам тогда не устроить свое турне?» Я ответил: «Если получится, то давай так и сделаем». Джон перезвонил Алану тем же вечером и сказал, что у них может все получиться. Пять площадок в Соединенном Королевстве покрылись афишами. Кроме того, они организовали несколько выступлений в городах Европы, и каждый город тоже утопал в афишах. «Везде был этот чертов крест с черепами. Мы заклеили афишами все города, где выступали. Они выглядели просто потрясающе. И мы сделали это!»

Парням нужно было только одно — еще одна похожая группа, чтобы заполнить площадки. На выручку снова пришел Джон Джексон и предложил Faster Pussycat — удачный выбор, если учесть, что в британской музыкальной прессе их обсуждали с таким же волнением, как и Guns N’ Roses. Нивен рассказывает: «Выходило складно, потому что это всего лишь Faster Pussycat, что мы теряем? За исключением того, что, когда мы приехали в Германию, то стало очевидно, что звукозаписывающая компания считает Уоррена Этну [менеджера группы Faster Pussycat] дерьмовым менеджером. И немцам понадобилась целая вечность, чтобы снизойти до нашего долбаного уровня и что-то предпринять по поводу «Appetite». Это была единственная серьезная проблема в новом смелом плане. «Сколько людей отваживаются на это сейчас? Устроить свое турне по Соединенному Королевству, когда вы продали всего 7 тысяч экземпляров?»

После безразличия, с которым встречали музыкантов в канадских ледовых дворцах, первые концерты в «Markthalle» в Гамбурге и перестроенной деревянной церкви «Paradiso» в Амстердаме вызвали всеобщее волнение и собрали аншлаги. Позднее Стивен Адлер расскажет, что в Амстердаме впервые попробовал героин (это заявление он опровергнет в своей автобиографии, где вспоминает, что первый раз пускал по вене за несколько лет до этого в гостях у бывшего гитариста Fleetwood Mac Боба Уэлша в Лорел Каньон). В любом случае, его рассказ доказывает, что смерть Тодда Крю никак не повлияла на отношение музыкантов к наркотикам: «Мы слонялись по кварталу красных фонарей и изумлялись, что проститутки рекламируют свои услуги, стоя прямо в витринах. Мы остановились у бара, где продают гашиш, заказали что-то из меню и накурились. Когда мы уходили, один голландец узнал нас и позвал на вечеринку. Мы пришли домой к незнакомцу, который жил на одном из каналов. Все было круто, пока Слэш и Иззи не ушли в другую комнату. Я знал, что они делают, и устал в этом не участвовать. Я вошел, а Иззи и Слэш уже под кайфом. Я повернулся к Слэшу и сказал: «Вколи мне». Он затянул мне руку и сделал укол. Когда было вколото полшприца, я уже находился в свободном падении и попросил вынуть его. Об этом вечере я жалею больше всего за всю свою жизнь. Но в тот момент мне было так чертовски хорошо».

Они полетели в Англию, но билеты в Ноттингеме и Манчестере продавались не так быстро. В Манчестере они выступали в концертном зале «Apollo», где балкон закрыли, так как было продано слишком мало билетов, там я с ними и познакомился, как только они сошли со сцены. В гримерке время словно отмотали на 15 лет назад. Ребята были одеты как олдскульные рок-звезды — в шляпах, шарфах и кольцах с черепами — и вели себя так же.

«Эй, мужик, — сказал Стивен, — где мне добыть немного луда?» Ему едва исполнилось двадцать, а он спрашивал о квалуде — самом модном наркотике среди американских любителей концертов начала семидесятых, тяжелом транквилизаторе, под которым падение с лестницы кажется развлечением.

— В Англии не достать квалуд, — ответил я.

— Что?! — воскликнул он. — Ты издеваешься? А что можно достать?

— Метаквалон, — ответил я. — Или красненькие — секобарбитал. Наверное, это ближайшие аналоги.

— Круто, — сказал Стивен. — Так как мне достать красный метаквалон, чувак?

Тут его неспешно перебил Иззи: «Эй, мужик, — протянул он. — Я чувствую запах травы. У кого трава?»

Кто-то передал ему косяк, и он вцепился в него как утопающий. Слэш потащился наверх. Его лицо было почти закрыто высокой шляпой и водопадом кудрявых волос, а в руке была наполовину полная бутылка «Джека Дэниелса».

— Спорим, ты и спишь с этой штукой…

— Конечно, — ответил он. — Я и просыпаюсь с ней. Это единственный способ… — Он помолчал и огляделся. — Справиться с этим.

Когда мы проходили по лестнице, меня представили Акселю. Я видел его только на фотографиях, но в реальности он оказался удивительно маленьким, а худое веснушчатое лицо и вздернутый нос придавали облику уязвимость, которую скрывали огни сцены. Из всей группы Роуз казался самым независимым и взрослым; единственным, кто знал, что он собой представляет и чего хочет достичь. «Я хочу поблагодарить тебя и твой журнал за все, что вы сделали для нашей группы, — сказал он, крепко пожав мне руку. — И хочу сказать, как много это для меня значит, потому что я читаю твое дерьмо, чувак. Я знаю, кто ты. — Он произнес эти слова искренне, низким голосом. Я верил тому, что он говорит. — Ты и в Лондон к нам приедешь?»

Выступление в Лондоне было, пожалуй, самым важным в карьере группы на тот момент. Позже оно войдет в историю как концерт, о котором потом гордо говорят «я там был». Концертный зал «Hammersmith Odeon» (который сейчас называется «Apollo») был важной площадкой столицы — переходным пунктом между клубами и стадионами, там выступали почти все известные рок-группы, и не по одному разу. В зале было 3500 мест, и до аншлага осталось всего 200 билетов, а это означало, что Guns N’ Roses серьезно продвинулись за несколько месяцев. Аксель посвятил песню «Knockin’ on Heaven’s Door» Тодду Крю. Феерический концерт, кульминацией которого стала игра Акселя на бас-гитаре Даффа, в то время как Слэш исполнял вокальную партию, получил огромное количество отзывов. Ребята вернулись в Америку, создав вокруг себя какой-никакой ажиотаж.

На сцене появилась еще одна важная фигура — Дуг Голдстейн, с которым я познакомился тогда же, во время гастролей в Соединенном Королевстве. Дуг, по словам Алана Нивена, вкладывал в дело «много положительной энергии». «На Дуга сразу можно было положиться. Я ему доверял. Он был терпелив и не пытался свалить домой, отсидев рабочий день. Я не просто работал в компании в Лос-Анджелесе. Я выбрал определенный образ жизни, и он в него прекрасно вписался».

Голдстейну было 26 лет, его отец был полицейским в отставке, а сам он изучал международный маркетинг в Университете Северной Аризоны. После колледжа Дуг работал в охране на мероприятиях, а в 1984 году его назначили главным кадровиком охраны на Олимпийских играх. Потом он пришел в музыкальный бизнес и занимался охраной мероприятий Air Supply, Van Halen, Дэвида Ли Рота, Black Sabbath и Heart. На первый взгляд Дуг казался странным кандидатом на эту должность: короткая стрижка, чисто выбритое лицо, усы… «Иззи думал, что Нивен нанял копа», — рассказывает он сейчас с усмешкой. Возможно, из-за этого Иззи был единственным из группы, с кем у Дуга, как он сам признается, так и не сложились отношения. Также интересно, что именно с Иззи больше всего подружился Алан Нивен.

Зато Голдстейн быстро нашел общий язык с остальными, начиная со Стивена. Вредные привычки барабанщика становились все тяжелее, но Дугу он просто нравился. Они познакомились на специально организованном ужине группы в «El Compadre». Это было любимое место Слэша. Это и «Hamburger Hamlet». После ужина Дуг и Стивен нырнули в прицеп. «Стивен говорит: «Погоди. Впереди есть место». Я отвечаю: «Нет, я с тобой». Он уточняет: «Чувак, я же просто барабанщик». А я ему: «И? А я всего лишь долбаный гастрольный менеджер, и это значит, что ты мой начальник». И это было как раз то, что нужно. Стивен растрогался: «О, Боже. Кто-то обращается со мной как с равным или как с вышестоящим»».

Дафф явно из того же теста, что и Стивен, решил Дуг: человек, который мечтает стать рок-звездой и живет жизнью, о которой читал в музыкальных журналах. Когда музыканты пришли к Дугу пожаловаться, что Дафф ходит в одних кожаных штанах и на сцене, и по жизни, и не снимает их уже три месяца, он уладил ситуацию наилучшим известным способом. «Мы едем в автобусе. В нем воняет. Ребята приходят ко мне и говорят, мол, нам насрать, что ты будешь делать, но избавься от чертовых штанов!» Так что на следующем концерте я отправил человека купить пару спортивных шорт. Дафф уходит со сцены, а я прячусь и жду, когда он зайдет в душ. Хватаю кожаные штаны и бросаю их в мусорный бак за концертным залом. Он выходит и орет: «Что за херня происходит?» А я говорю: «Прости. Мы все проголосовали. Тебе придется больше не ходить в штанах!» Он был очень расстроен, потому что пообещал своей жене Мэнди не снимать эти штаны все гастроли».

Отношения Голдстейна со Слэшем были сложнее. Сейчас Слэш винит Дуга в распаде оригинального состава Guns N’ Roses. Но в конце восьмидесятых и начале девяностых можно было без преувеличения сказать, что Слэш обязан жизнью своему бесстрашному гастрольному менеджеру. Они сблизились и в других отношениях, работая бок о бок, причем довольно часто тогда, когда Акселя невозможно было найти или он не хотел чем-то заниматься. «Он не признается в этом, но Слэш действительно помогал мне заниматься делами группы. Без сомнений. В четыре часа ночи он был в отключке, а уже в десять утра стоял у моей двери и спрашивал: «Что нам нужно сделать сегодня?» Мы садились и готовили интервью для радио. Я брал его, Даффа и Стивена, когда он еще был в группе, и мы ехали на презентацию в музыкальный магазин. Люди думают, что Аксель обладал видением, и Аксель — творец, но он не знал, к какой цели идет, но именно Слэш осуществлял все эти планы».

Голдстейн также приписывает Слэшу большую часть первых культовых рисунков группы. «Никто этого не знает, и я не знаю, почему, но Слэш, похоже, нарисовал 95 % всех иллюстраций для товаров и для всего остального. Он замечательный художник, поэтому и был мечтой рекламных компаний — ведь им не приходилось платить людям за иллюстрации. Слэш сам все придумывал».

У Голдстейна сложилось свое мнение о Слэше. «О его происхождении есть много историй, но у меня своя теория. Когда мы ездили на Гавайи, он отказывался выходить на улицу, как будто избегал загара. Тогда в рок-н-ролле было не так много афроамериканцев. Слэшу не нравилось, что он наполовину черный, отсюда волосы на глазах, цилиндр и все вот это».

Однако самые важные отношения, которые Дуг Голдстейн построит в Guns N’ Roses, будут с У. Акселем Роузом. Пока отношения между Аланом Нивеном и огненно-рыжим вокалистом становились все напряженнее, Голдстейн со своим мягким подходом быстро стал незаменим для Акселя не только в делах группы, но и в личных, которые всегда традиционно были запутанными. Проще говоря, Аксель, который никогда никому не доверял, стал доверять Дугу. «Безусловно. Без сомнений. Я тот, кому он мог позвонить в три часа ночи и сказать: «Дуги, ты можешь говорить?» — И я отвечал: «Конечно». — «Приходи ко мне в номер». Я шел в его номер, и мы сидели, например, до пяти или до шести часов утра и обсуждали разные идеи».

Сначала игра в хорошего и плохого полицейского шла всем на пользу. Стефани Фаннинг, которая тогда работала помощницей Алана и Дуга в офисах «Stravinski» в Лос-Анджелесе, вспоминает: «С самого начала по Алану и Дугу было видно, что они идеально друг другу подходят. Всем бизнесом занимается Алан — встречается со звукозаписывающей компанией с адвокатами, всеми остальными делами группы и великолепно выполняет свою работу. И есть Дуг, он занимается социальными связями. «Привет! Я Дуг Голдстейн, гастрольный менеджер Guns N’ Roses». Он знал, как всех зовут, жал всем руки. Сразу чувствовалось, что он о тебе позаботится и сделает так, чтобы всем было хорошо, чтобы все оставалось под контролем, а проблемы решались».

Голдстейн уточняет: «Когда меня только взяли на работу, Нивен сказал: «У нас типичные проблемы с рок-н-ролльщиками».

— Например?

— Ну, они громят отели.

Я сказал: «Дайте мне два месяца, и я это исправлю». Алан ответил: «Хорошо, надеюсь, ты все понял». И вот Стиви разбивает лампу в своем номере. Я говорю ему: «Стивен, мы не будем ломать всякое дерьмо и просто сваливать, мы не такие. Поэтому мы должны за нее заплатить». Отвел Стивена вниз в администрацию и объяснил парню за стойкой, что мы разбили лампу и хотим заплатить. «Парень просит с нас 150 долларов. Я отвечаю: «Ни за что. Эта лампа стоит 70 долларов». Парень говорит: «Нет, она обошлась нам в 150 долларов». Я: «Да мне насрать. Я путешествую всю свою жизнь и знаю, сколько стоит лампа, так что я дам тебе 75 баксов и дело с концом». Парень соглашается. Так что Стиви возвращается и рассказывает всем: «Сегодня Дуг сэкономил мне 75 баксов».

Я продолжаю так делать. Телевизор здесь, лампа там. Так проходит примерно полтора месяца. Наконец Слэш разбивает телевизор и зовет меня». Я отвожу его в администрацию, рассказываю менеджеру, что мы случайно разбили телевизор и хотим за него заплатить. Парень говорит: «Ладно, телевизор стоит 350 долларов». Я отвечаю: «Ни за что». И Слэш ждет, когда собьют цену, так? А я сообщаю: «Ничего подобного. Этот телевизор стоит не 350 долларов, а 700». Слэш обалдел: «Чего?» А я рявкнул: «Заткнись. Это моя работа, и я знаю, как выглядит телевизор за 700 долларов». Парень прошептал: «Нет, правда. Просто дайте мне 350 долларов». Я огрызнулся: «Заткнись! Это моя работа», а затем произнес: «Слэш, я возьму 700 долларов из твоих денег». И это уже было не дело группы, ведь я взял деньги из его личного дохода. Слэш был просто в ярости! Но после этого больше никто ничего не ломал».


Еще через месяц концертов в клубах им снова выпала удачная карта. Mötley Crüe собирались в турне в поддержку альбома, ставшего хитом и занявшего второе место в чартах, — мультиплатинового «Girls, Girls, Girls» — и договорились взять с собой на разогрев группу Whitesnake. Но альбом Whitesnake 1987 года тоже стал хитом и тоже занял второе место в чартах «Billboard», а впоследствии будет продаваться еще лучше благодаря синглу «Is This Love», также ставшему хитом. Поэтому, когда Whitesnake отказались от совместного турне с Mötley Crüe и отправились в свое собственное, Нивен и Зутаут воспользовались связями с Mötley Crüe, чтобы Guns N’ Roses впрыгнули в уходящий поезд. Хотя те и другие скоро окажутся в центре одной из самых скандальных распрей в истории рок-н-ролла (которая отразится и на мне), на несколько месяцев они идеально спелись, Crüe находились на пике своего образа плохих парней, а Guns жаждали сбросить их с инкрустированного кокаином насеста.

Пока Guns N’ Roses мотались по Америке, «Appetite» наконец-то поднялся в топ-100 в чартах «Billboard» и сначала вошел в 60 лучших альбомов, а затем, к декабрю 1987 года, дополз до 59 места, в то время как продажи приближались к 200 тысячам экземпляров. Совсем неплохо для дебютного альбома андеграундной группы, которую вообще не крутят по радио. За этим прорывом последовала очередная драма. В Лейкленде штата Флориды группа снималась для программы «Headbangers Ball» на «MTV». Алан Нивен и Дуг Голдстейн поняли, что ребята не в состоянии сниматься. Слэш и Иззи находились на какой-то далекой планете со странным привкусом — где вместе с ними оказался Никки Сикс, басист Mötley Crüe. Дафф почти каждый день в одиночку напивался до беспамятства, а Аксель был непредсказуем, когда дело касалось прессы, так что нужно было как-то минимизировать ущерб. На видео сняли живое выступление с песней «It’s So Easy», Голдстейн устроил интервью, пытаясь натянуть светлые улыбающиеся лица на кучку очевидно обдолбанных в говно музыкантов, а затем команда «MTV» оказалась с ними лицом к лицу в гримерке, пока Mötley Crüe выступали на сцене, и этот материал быстро превратился в несколько минут нецензурной пьяной брани и смеха. Он вышел после тщательного монтажа только через несколько лет, когда «Appetite» стал самым продаваемым рок-альбомом в мире.

Когда все снова отправились в путь с Mötley Crüe, Акселя опять ждали неприятности. На этот раз в Атланте, где полицейские вышли прямо на сцену и арестовали его во время второй песни за нападение на одного из охранников концертной площадки, который, по утверждению Акселя, бил друзей музыкантов в зале. Его задержали на допрос за кулисами, а остальные музыканты играли свой 45-минутный концерт как могли. На сцену поспешно вытащили техника, который помог с вокалом, Слэш исполнил 15-минутное соло на гитаре, а Стивен затянутое соло на ударных, чтобы заполнить пробелы. После концерта Аксель был вне себя от ярости и утверждал, что оказался жертвой сфабрикованных обвинений. «В Атланте я прыгал в зал, а полицейский обвинил меня в том, что я его ударил, — кипятился он. — Я его не бил, но мне пришлось признать вину, потому что у меня тогда не было денег. Я солгал? Да, думаю, однажды я солгал. Я солгал и сказал, что ударил четырех полицейских. Думаю, нужно снова открыть это дело и привлечь меня к суду за лжесвидетельство. Но у меня не было с собой 56 тысяч долларов, чтобы откупиться от них».

Совместное турне с Mötley Crüe закончилось предсказуемой катастрофой дома в Лос-Анджелесе. Группы вместе вернулись домой. Guns N’ Roses должны были уезжать с Элисом Купером через несколько дней, и Слэш отсиживался в отеле «Franklin Plaza». К ним присоединился Никки Сикс, и их обоих накачал местный наркодилер, познакомившийся с ними благодаря Роббину Кросби из Ratt. У Сикса сразу же случился передоз, и Слэш в очередной раз потащил бездыханное тело в душ в попытке вернуть его к жизни. Сиксу повезло больше, чем Тодду Крю, — «скорая» приехала вовремя, им удалось перезапустить сердце уколом адреналина, и он уехал в ночь, а на следующий день позвонил Слэшу по телефону и поблагодарил за то, что тот спас ему жизнь. Сикс увековечит эту ночь в песне под названием «Kickstart My Heart» из следующего альбома Mötley Crüe. А Слэш сделает все возможное, чтобы забыть об этом. До следующего раза…

5. Слишком высоко

1988 год станет годом, когда жизни всех связанных с Guns N’ Roses людей изменятся навсегда. Для пятерых участников группы это был момент, когда их мечты о славе стали неизбежной реальностью. К 6 августа «Appetite for Destruction», при поддержке сингла «Sweet Child o’ Mine», впервые возглавит чарт «Billboard» (потом он вернется на вершину еще три раза), где три долгих года — 147 недель — пробудет в топ-200. Группа гастролировала вместе с Aerosmith (Тим Коллинз добился отдельного транспорта и размещения для групп) и собиралась лететь в Соединенное Королевство на рок-фестиваль «Donington Monsters», где музыканты столкнутся с еще одной ужасной неприятностью. До того момента им казалось, что они теперь бессмертны и что самое страшное позади. Они ошибались.

Год начался в студии. Эдди Розенблат убедил Нивена, что нужно записывать второй альбом, чему менеджер решительно сопротивлялся, учитывая то, что они продали почти 250 тысяч экземпляров без сингла, видеоклипа и маркетинговой кампании, и — не безосновательно — спросил Розенблата, сколько, по его мнению, они продадут, если он у них будет? Вместо нового альбома ребята с Майком Клинком записали несколько акустических песен для EP, который бы заполнил пробел между альбомами или превратился в дополнительный сборник для стороны Б: нежную балладу Акселя под названием «Patience»; песню с черным юмором, которую они представили на гастролях в Соединенном Королевстве, «Used to Love Her» («Я ее любил, но пришлось ее убить!» — эту строчку Аксель написал, вдохновившись творчеством «шок-комика» Сэма Кинисона); и «One in a Million», оскорбительную тираду Роуза, которая тоже начинается с юмором в стиле Кинисона, но быстро превращается в нечто совсем не смешное, чем позднее вызовет одни неприятности). Еще парни записали длинную акустическую и еще более язвительную версию «You’re Crazy», которая понравилась Клинку так же, как и электрическая версия в альбоме «Appetite».

Между делом они давали единичные концерты. Открывали концерт Great White на втором юбилее радио «KNAC», где барабанщик Cinderella Фред Кури заменял Стивена Адлера, который сломал руку в драке после выступления на концерте Элиса Купера в Миннеаполисе за неделю до Рождества. Потом был специальный секретный концерт, на котором группа была заявлена как «Drunk Fux», где выступали пятеро музыкантов и помощники Акселя Дель Джеймс и Уэст Аркин, исполняя импровизированную кавер-программу. Еще впервые сыграли новую песню «Yesterdays» с блюзовыми мотивами, которую Аксель недавно сочинил с Делем, Уэстом и еще одним приятелем — Билли Макклаудом, с которыми, по заявлению Акселя, они должны были записываться на следующей неделе. Но не записывались. Еще был наспех организованный концерт в «Cathouse» в четверг, 21 января — первый концерт, который Стивен от начала до конца провел за барабанами после травмы, и достаточно удачная репетиция следующих трех концертов в Скандинавии в поддержку Mötley Crüe.

По сути же, группа топталась на месте. Эдди Розенблат снова убеждал Нивена и Зутаута записать новый альбом на основе последней работы в студии с Клинком. «Ни за что, эта запись только стартовала, — отвечал Зутс Эдди. — Мы еще даже не начали работу. На второй стороне альбома скрывается сингл, который станет номером один. Отдел продвижения его еще даже не послушал!» Зутаут имел в виду «Sweet Child o’ Mine», но на тот момент ни Розенблат, ни кто-либо другой в компании не готовы были это слушать.

Зутаута это бесило, и он обратился сразу к Дэвиду Геффену, который просто спросил: «Есть ли что-то, что я могу для тебя сделать?» Зутаут ответил: «Мне бы очень помогло, если бы «Welcome to the Jungle» показали по «MTV». Геффен пообещал, что сделает все возможное, и позвонил гендиректору «MTV» Тому Фрестону — старому другу, за которым был должок. Фрестон согласился поставить в эфир «Welcome to the Jungle», но только при одном условии: клип выйдет в эфир один раз, в 3 часа ночи по Восточному побережью и в полночь по Западному, и после этого он больше ничего Геффену не должен. Но, когда через неделю видео показали в эфире, телефоны стали разрываться от звонков взволнованных поклонников, которые просили показать видео еще раз. За месяц клип «Welcome to the Jungle» официально стал самым популярным клипом года на «MTV».

В то же время, по странному совпадению, которые так и будут сопровождать их профессиональные отношения, Алану Нивену удалось выбить Guns N’ Roses приглашение в эфир «MTV». Изначально они обратились к Нивену, потому что хотели снять живое выступление Great White в отеле «Ritz» в Нью-Йорке для специального выпуска, который также транслировали на нескольких радиостанциях. Ежу понятно, в чем тут было дело. Альбом Great White «Once Bitten» только что стал золотым в Америке, и «MTV» хотели сыграть на его популярности. Алан согласился при одном условии. «Другая моя группа откроет концерт, ладно?» Продюсеры «MTV» согласились.

За несколько недель до февральского выступления «Welcome to the Jungle» уже часто крутили в эфире, что увеличило популярность альбома «Appetite», который приближался к отметке золотого, так как продалось более 500 тысяч экземпляров. Алан Нивен вдруг оказался менеджером двух горячих групп, которые накаляли атмосферу в американских чартах. Накануне концерта он решил, что умнее будет поменять порядок их выступлений. Он рассказал: «Guns только что стали невероятно популярны. Я пошел к Great White и сказал: «К черту правила! Сделайте так, чтобы после вас было трудно играть, вместо того чтобы играть после группы, чей успех трудно повторить». Так что они поменялись местами, и в эфире на «MTV» Great White играли первыми. Обе группы выступали одинаковое количество времени, но после концерта не оставалось сомнений в том, кто из них главные звезды «Ritz».

«В выступлении Great White была пара моментов, от которых у меня до сих пор бегут мурашки, когда я пересматриваю концерт, — утверждает Нивен. — Они сыграли так, что Слэш прибежал в гримерку и сказал: «Эй, придурки! Ну, и как нам после них играть?» Но Guns N’ Roses не просто хорошо сыграли, для многих зрителей их выступление стало кульминацией программы. Представьте выражения лиц долбаных знатоков и работников индустрии, которые были на этом концерте». Тут его потрогали за плечо. Голдстейн в панике сообщил, что Аксель не может найти свою бандану. «Он хочет, чтобы ты пошел к зрителям и нашел ему бандану». Я пошел в зал и нашел одну. Она ему не понравилась, поэтому я пошел и нашел еще одну. Эта сгодилась. Слэш наблюдал за происходящим. В каком состоянии после этого вы бы вышли на сцену? Господи, да половину всей долбаной жизни один срывался на другом. И выступление в «Ritz» — классический тому пример. Зато большинство людей считает, что то выступление Guns N’ Roses — лучшее из записанных на пленку. Хотя в тот момент не все были довольны Акселем. Но в чем же его вдохновение? Его вдохновение — это борьба. Его вдохновение — это конфликт. Он противостоит любой власти».

Что бы ни происходило за кулисами, результат был сногсшибательным, и это до сих пор можно увидеть на «YouTube». Нивен прав. Это лучшее, на что были способны Guns N’ Roses в начале своей карьеры, в своем классическом облике. Когда в самой кульминации песни «Rocket Queen» Слэш нырнул в зал, жар толпы стал практически осязаем, и он шипел и вырывался из зала, как газы из нью-йоркской канализации.

Аксель Роуз быстро стал звездой, но вместо того, чтобы наконец успокоиться, он становился все более невыносимым, как на сцене, так и в жизни. Стал еще более сложным и требовательным, старался контролировать любую ситуацию, даже если она происходила по вине большой аудитории, и легко выходил из себя: уходил со сцены, если его что-то обижало, и нужно было уговаривать его вернуться. За две недели до конца тура Аксель вообще не вышел на сцену. Это случилось на втором из двух их собственных концертов, которые проходили 12 и 13 февраля в «Celebrity Theatre» в Фениксе. Первый концерт закончился раньше времени, когда Аксель ушел со сцены в конце песни «Nightrain» и отказался выйти на бис. Никто точно не понял, почему, решив, что это очередная странная выходка.

На следующий день он забаррикадировался в гостиничном номере со своей девушкой Эрин Эверли и отказался выходить. «Мы делали все, чтобы вытащить его оттуда, — рассказывает Нивен. — Мы стучали в дверь и кричали: «Давай, чувак, у нас концерт. Выходи!» А он кричал: «Отвалите!» Не знаю, ссорились ли они с Эрин. Они ссорились чаще, чем мирились, но он не хотел выходить, что бы мы ни говорили».

У них на разогреве играли T.S.O.L. — панк-металлисты из Калифорнии, которые подписали контракт с бывшим лейблом Нивена «Enigma», и, когда они отыграли свою 40-минутную программу, Нивен вытолкал их обратно на сцену, чтобы выиграть немного времени. «Наконец бедные ребята ушли со сцены после того, как сыграли каверы на Beatles. Они грустно посмотрели на меня и сказали: «Мы сыграли вообще все, что знаем. Мы устали. Можно нам уже уйти?» В этот момент мне пришлось выйти на сцену и сказать: «Сегодняшнее выступление Guns N’ Roses, к сожалению, отменяется в связи с состоянием здоровья одного из участников». Люди сразу же стали кидаться в меня всяким дерьмом, и ситуация вышла из-под контроля. Толпа бесчинствовала и выплеснулась на парковку, где как минимум одну машину перевернули и подожгли».

Когда все вернулись в отель вместе с кипящим от негодования Стивеном Адлером, то объявили Акселю, что он уволен, а тот ответил классической шуткой: «Вы не можете меня уволить, я сам ушел…» Потом он заявил, что они блефуют, взял машину в аэропорт и оставил их вариться в собственном соку.

«Около трех дней нам казалось, что все кончено», — рассказывает Алан Нивен. Но тактика сработала. Через несколько дней они со Слэшем поговорили по телефону, и Аксель вернулся, но воцарился новый порядок. Аксель утвердил свою власть, продемонстрировал незаменимость и показал готовность пользоваться этой властью и контролировать настроение группы. Стивен Адлер позднее вспоминал: «Это было лучшее время в моей жизни, но один парень — даже не нужно его называть — очень осложнял нам жизнь. Довольно часто лучшие и самые интересные события в моей жизни он превращал в сплошной геморрой. Помимо одиночества и печали, которые я испытывал, когда меня исключали из компании, хуже всего было играть перед тысячами людей, когда этот парень просто убегал со сцены в середине первой песни. Без всяких предупреждений, просто швырял микрофон на пол и уходил. И не возвращался. Зрители нас совершенно справедливо освистывали, и ужасно было осознавать, что остальные музыканты никак не могут исправить ситуацию. Мы уходили со сцены и ссорились с ним. Он говорил: «Идите к черту», — садился на самолет, и нам приходилось отменять еще несколько концертов. Сейчас ему все это аукается, поэтому он ужасно выглядит. Но в то время это плохо отражалось на нас всех». Все было настолько плохо, что Guns N’ Roses чуть не пошли на дно. Нивен рассказывает: «Я потерял то, за что мне пришлось бороться с нашим собственным долбаным агентом, — возможность играть на разогреве у AC/DC. Я получил согласие самих AC/DC. Но договоренность была расторгнута, как только они узнали о происшествии в Фениксе».

Как всегда, Аксель считал, что его поведение оправдано. «Думаю, я схожу с ума от страха перед своими собственными слабостями, — однажды сказал он в момент прояснения. — Страхи есть у всех, и мои связаны с тем, чем я занимаюсь. А я занимаюсь тем, что пою и фотографируюсь. Мне всегда нужно было прилагать много усилий, чтобы держать себя в руках. Ничто не дается мне так естественно, как желание петь. Раньше я сбегал каждые три дня и уходил на полном серьезе. Как правило, все кончалось тем, что я убегал, но идти было некуда. Что мне делать, поехать в Париж, писать стихи? Ходить по музеям и надеяться, что мысли о том, что я делаю, не съедят меня заживо? Пойти работать заправщиком? Я уже три раза собирался и был к этому готов. Потом, не знаю, что-то говорило мне: «Ты справишься с этим». Мне просто нужно было время, чтобы это пережить. Во многом я злился из-за того, что люди не понимали, что мне нужно время».


Как говорил Том Зутаут всем, кто готов был слушать, «Sweet Child o’ Mine» стал синглом, который обеспечит прорыв альбому «Appetite». К нему прислушались. В начале апреля, за пару недель до первого выхода альбома в топ-10 по США, Guns N’ Roses сняли видеоклип на песню «Sweet Child» в «Ballroom» в Хантингтон-Парке, прихватив с собой своих девушек, а именно Эрин Эверли, которая послужила вдохновением для стихов песни, и девушку Даффа по имени Мэнди, с которой они поженятся в следующем месяце. Хотя им многие подражали, в «Sweet Child» почти идеально запечатлено все, что делало группу такой привлекательной, от танца кобры в исполнении Акселя до сигареты, зажатой у Иззи в зубах, и гитарного соло Слэша, который сначала играет вкрадчиво, а затем происходит кульминация, и он поднимает вверх свою верную копию гитары Леса Пола, — все это настоящие Guns N’ Roses на головокружительном пике своей карьеры. Даже сейчас, спустя десятилетия, мощность их энергии на этом видео остается неизменной. Алан Нивен понимал, что это звездный час музыкантов: «Они дошли до точки, когда импульс было уже не остановить, и для меня это весна 88 года…»

И, как и всех остальных важных достижений в их беззаботной жизни, клипа «Sweet Child» могло и не быть. Что касается Акселя, то все вышло совсем не так, как он задумывал. Алан Нивен рассказывает: «Эдди Розенблат с большой неохотой выделил 35 тысяч долларов на второй клип. Тридцать пять штук на видео — это ничто по тем временам. Первое видео Great White было снято на бюджет свыше 100 тысяч долларов». Зато Аксель, который уже снялся в одном клипе, «заделался Мартином Скорсезе», и у него было свое собственное представление о том, каким должно быть видео «Sweet Child». Режиссером снова стал Найджел Дик. Алан сказал ему прямо: снимаем без излишеств, просто живой концерт. Никакой раскадровки. Никакого ничего, кроме группы и песни. «Найджел нашел помещение в центре Лос-Анджелеса, которое было покрыто 7-сантиметровым слоем голубиного помета, и нанял уборщиков, чтобы его отчистить». Единственной загвоздкой стал Аксель, у которого не было идей для «Jungle», но нашлось несколько для «Sweet Child».

Нивен хотел позаботиться об ожиданиях каждого и устроил ужин, куда пригласил Найджела и Акселя. Он сидел и терпеливо слушал, пока Аксель в мельчайших подробностях излагал свое представление о будущем видео. «Я предупредил Найджела, чтобы тот просто соглашался со всем, что предложит Аксель, — вспоминает Нивен с улыбкой. — Все начинается с газеты, каким-то образом связанной с ним и Эрин, лежащими в канаве. Затем проезжает автомобиль и оставляет идеальные следы шин… — Он останавливается и вздыхает. — Когда мы оказываемся на кукурузном поле в Канзасе, чертов Найджел уже сидит с глазами, круглыми как тарелки. «Да, можно это сделать. Да, можно…» Мы заканчиваем ужин, и Аксель доволен, потому что с ним и Эрин скоро снимут очередную экранизацию «Войны и мира»».

Когда Нивен попросил у официанта счет, он попросил Найджела, прямо на глазах у Роуза, прикинуть, во сколько обойдется видеоклип по сюжету Акселя, и прислать ему примерную цифру утром по факсу. «На следующий день Найджел присылает факс, и там примерно 285 тысяч долларов». Алан позвонил Акселю и сообщил новости. Когда он сказал ему, сколько это будет стоить, «то услышал только, как у Акселя из легких выходит весь воздух. Он спросил: «Что мы будем делать?» Я ответил: «Не волнуйся, мы справимся. В данный момент мы не можем это сделать, но видео мы снимем»».

Надо отдать ему должное, Аксель придумал снять в клипе девушек музыкантов, потому что, если он собирается снимать Эрин, то дорого заплатит за то, что остальные не смогут привести своих возлюбленных на площадку. Тем временем, Нивен и Дик уже планировали съемку живого выступления, которую и задумывали. «В 5 утра после нескольких часов съемок Аксель понял, что ни одну из его задумок не собираются воплощать и что вся съемка не очень, и ушел. Я посмотрел на Найджела, а он сказал: «Не волнуйся, думаю, мы сняли достаточно». Алан объясняет: «Найджел беспокоился, потому что бюджета нам хватало только на одну камеру. Так что у него появилась идея. «Что, если я принесу пару «Болексов» (16-миллиметровых ручных пленочных камер), и все смогут брать их и снимать?» Я ответил: «Да ты чертов гений!»

На площадке лежало три «Болекса» с пленкой, которые могли брать друзья музыкантов и снимать, что пожелают. Найджел Дик тоже снимал, и в цвете, и в черно-белом варианте. В ближайшие пару дней Алан и Найджел отсмотрели несколько часов отснятого материала. Нивен поручил Дику смонтировать два видео, одно с «лучшими кадрами», в основном в цвете, со вставками черно-белого, а второе полностью черно-белое, кроме последнего кадра, в котором изображение Акселя становится цветным. Это был умный ход. Когда Нивену позвонили с «MTV» после нескольких недель выхода первого видео в эфир и сказали, что оно отслужило свое и теперь его будут показывать гораздо реже, Нивен ответил им: «Ладно, к концу дня у вас на столе будет другая версия». Так мы и сделали, и получили еще полтора месяца эфира на второе видео. Два клипа за тридцать пять штук!»

В результате песню три месяца подряд крутили по телевидению, клип стал культовым в рок-музыке конца восьмидесятых, и благодаря ему песня «Sweet Child» вышла на первое место в чартах «Billboard», первая и единственная среди всех песен группы. Но их радость была не безгранична — по крайней мере, у Акселя и Слэша, которые злились, что шестиминутную альбомную версию песни пришлось сократить до четырех минут, чтобы она больше «подходила для радио», и для этого вырезали длинное гитарное соло Слэша. «Терпеть не могу радиоверсию «Sweet Child o’ Mine», — жаловался потом Аксель журналу «Rolling Stone». А радиостанции говорили: «Ну, твой же вокал не вырезали». Но моя любимая часть — это медленное соло Слэша, для меня это очень важная часть. Нет никаких причин ее вырезать, кроме как для того, чтобы оставить больше времени на рекламу, чтобы владельцы радиостанций получили побольше денег. Когда вам включают обрезанную версию, вас надувают».

Когда музыканты решили снова поехать на гастроли, от их поддержки снова отказались — на этот раз Дэвид Ли Рот, который отправлялся в турне по стадионам, — и по той же причине, что и AC/DC: «Слишком много хлопот, мужик», — сказал он, хотя многие подозревали, что дело было в том, что Рот, все более неуверенный в себе и своей сольной карьере после Van Halen, которая столкнулась на пути с серьезным препятствием, попросту боялся конкуренции. И Алану Нивену снова пришлось выдумывать планы Б, В и Г. Он сумел заполнить пробел в гастролях, выбив друзьям выступление на программе «The Late Show» национального телеканала «Fox», где они завоевали сердца публики новой песней «You’re Crazy», из которой убрали ругательства, и веселенькой версией «Used to Love Her», которая даже Акселя заставила улыбаться. Следующие несколько недель они будут предоставлены сами себе и дадут концерты в небольших залах и аудиториях при поддержке немецких спид-металлистов UDO и Zodiac Mindwarp, которые тогда были популярны в Соединенном Королевстве и чей необайкерский образ хорошо вписывался между тяжелым металлическим стилем UDO и душевным видом Guns N’ Roses, парней из Стрипа. Зрители были в восторге, но история английских гастролей повторилась — они снова топтались на месте, используя эти выступления как спасательный круг, пока не подвернется чего получше. Тем временем, Нивен пытался объять необъятное, занимаясь еще и Great White — пока еще более заметную из двух групп, — которые ездили по заполненным до отказа стадионам Америки и играли в поддержку Whitesnake. Он был так занят, что «клянусь, пару раз в аэропорту я выдавал себя за другого».

Затем произошло еще одно странное совпадение. Дату выхода альбома Great White «Once Bitten» и альбома Guns N’ Roses «Appetite for Destruction» изначально назначили на один и тот же день, в июле 1987 года.

Эдди Розенблат предусмотрительно перенес выход «Appetite» на четыре недели, чтобы Алан Нивен «успел отдышаться». И с тех пор вторые все время отставали от первых, если не по популярности, то по продажам: Альбом «Once Bitten» стал золотым по продажам в США в ноябре, «Appetite» стал золотым в следующем марте. А теперь, в апреле 1988 года, они вдруг сравнялись.

«Они стали платиновыми в один день», — говорит Нивен. Это случилось в четверг, 7 апреля 1988 года — ровно за неделю до появления Guns N’ Roses на «The Late Show», когда на них обратятся все взгляды, и всего за несколько дней до съемок клипа «Sweet Child». В тот вечер Great White открывали концерт Whitesnake на «Форуме» в Инглвуде. Это был заключительный вечер гастролей, а потом была вечеринка. В то утро Алану Нивену позвонили из компании «Capitol» и сообщили, что только что отправили заказ с миллионным экземпляром «Once Bitten». Нивен был в восторге: наконец оправдалась его вера в кучку безнадежных ребят, которых он почти в одиночку превратил в рок-звезд с миллионом проданных альбомов. А вечером, когда он шел на «Форум» посмотреть на Great White, то увидел Эдди Розенблата (как и у Guns N’ Roses, у Whitesnake тоже был контракт с «Geffen»), который направлялся прямо к нему. «Поздравляю, — сказал Эдди, — мы только что продали миллионный экземпляр Guns N’ Roses».

Теперь Нивен действительно удивился. Ему пришлось остановиться и проверить, все ли с ним самим в порядке. Вдобавок ко всему, 7 апреля ему исполнилось тридцать пять лет и Алан получил на свой день рождения потрясающий подарок. Он выдал Эдди вторую хорошую новость, и тот просто стоял и сверлил его глазами. «Ну, кое-кто живет не зря», — сказал Эдди.

Однако уже на следующий день пришлось вернуться к работе. Важнее всего сейчас было найти гастролирующую группу, которой Guns N’ Roses могли бы сесть на хвост. Когда менеджер Iron Maiden Род Смолвуд — приятель Нивена и один из менеджеров, которые когда-то отказались работать с Guns N’ Roses, потому что ему показалось, что «с ними что-то не так», — предложил группе открыть десять концертов Iron Maiden в мае в Канаде, а потом еще 22 концерта в Америке в июне, Нивен поддержал предложение обеими руками. Но почти сразу все пошло не так.

Первое плохое предчувствие появилось у Нивена, когда ему позвонил Иззи и сказал: «Нив, там какой-то придурок с долбаными рогами на голове, а на сцене картонные айсберги. Какого хрена мы здесь делаем?» Дуг Голдстейн смеется: «Вот мы на гастролях с Iron Maiden, и в первый же день, клянусь, мы видим ширмы [декорации] за сценой, на которых изображены утки-роботы. День еще только начинается, и Аксель обычно не приходит так рано, но сегодня он как раз пришел пораньше. Подходит ко мне и говорит: «Никаких фотографий за все турне. Ни за что, мужик. Ни за что. Нет, Дуг. И если я увижу хоть один фотоаппарат, то на хрен уйду». Я спросил: «Почему?» Он сказал: «Чувак, мне даже не нужно объяснять тебе почему. Если ты сам не можешь этого понять, то ты гребаный идиот».

Голдстейн продолжает: «Я еще не видел сцену, так что спросил у Слэша, почему Аксель расстроен. Он отвечает: «Дуг, все, что я могу сказать, это что я с ним согласен». Я говорю: «Да ну ладно тебе! Какого черта мы в этом турне? Ради продвижения. Ради того, чтобы выйти туда и задать жару хедлайнеру». Именно этого должны добиваться музыканты на разогреве. Слэш снова говорит: «Слушай, Дуг, я просто говорю тебе, что я с ним согласен». Так что я прибегаю к своему последнему оплоту — Даффу. Я произношу: «Давай, Дафф, дружище, мне нужно сплотить войска», а он отвечает: «Ага, ага. Пойдем туда и посмотрим, в чем дело»». Но потом по пути на сцену они встретили вокалиста Iron Maiden Брюса Дикинсона выходящим из гримерки в высоких сапогах с оборками. Дафф смотрит на меня и говорит: «Мне даже смотреть на это не нужно, Дуг. Я поддержу этих двоих. Никаких фотографий».

Как отмечает Алан Нивен, песня «Sweet Child» тогда еще не стала большим хитом, и, хотя о группе уже говорили, им было важно улучшать репутацию и постоянно давать концерты. «Кроме того, — признается он, — если имеешь дело с кучкой наркоманов, гораздо легче ругаться с ними в движущемся транспортном средстве, таком как автобус. Если они в Лос-Анджелесе, то разбредаются по всему городу. Однажды я откачивал Слэша, когда он жил в нашей гостевой комнате, считал его таблетки валиума, вытирал рвоту и помогал пережить неделю. Что делает эта сволочь, когда у него есть целая неделя? Он вызывает машину и ищет своего дилера. Если я могу посадить их в автобус, чтобы они все время были в пути, у меня больше шансов сохранить им жизнь».

Guns N’ Roses и Iron Maiden просто сошлись в неподходящий момент. Iron Maiden завоевали весь мир и славились своим неустанным трудом, они — ветераны британского метала, но еще не покорили Америку так, как покорили все остальные страны. Их новый альбом «Seventh Son of a Seventh Son» только что стал золотым, а продажи билетов на первые концерты турне шли медленно. У Guns N’ Roses был не только более успешный альбом, но они еще и ускорили продажу билетов на эти концерты, как только объявили о своем участии. Вскоре в лагере Guns N’ Roses появилось ощущение, что хедлайнеры здесь они. Дафф даже взял недельный отпуск, чтобы сыграть свадьбу со своей невестой Мэнди Брикс в конце мая, и его заменил басист Cult Кид Кейос. Невозможно было представить, чтобы они так же вели себя, например, с Aerosmith — группой, которую они любили и уважали.

Аксель, в частности, ненавидел каждую минуту, проведенную на гастролях с Iron Maiden. Как бы подтверждая все свои предчувствия и сомнения о целесообразности этого турне, 13 мая, в первый вечер во дворце спорта «Coliseum» в Монктоне, он прервал концерт, когда поклонники Iron Maiden освистали их и стали кидаться в них мусором. Когда ему в руку попала пивная банка во время исполнения «Knockin’ on Heaven’s Door», он сказал залу, что ему не нравится теплое пиво, особенно «Alpine». Потом он ушел со сцены, крича: «Иди ты на хрен, Монктон!». В следующий вечер в «Metro Centre» в Галифаксе разъяренный Аксель заявил человеку из зала, что тот может отсосать ему, а потом пригласил выйти на сцену подраться. На концерте в Оттаве Аксель находился в таком плохом настроении, что перед песней «My Michelle» начал рассуждать в микрофон о том, что убил бы кого-нибудь.

Когда в начале июня Iron Maiden наконец доехали до Сиэтла, Аксель и ребята, похоже, наконец-то почувствовали себя дома. Они включили в свои короткие энергичные выступления песню «Sweet Child» и стали играть свободнее, не испытывая тревоги и напряжения, которые сопровождали их в Канаде. Но, чем больше они приближались к Лос-Анджелесу — к дому, — тем больше снова ухудшалось настроение Акселя. Я был на двух концертах в «Irvine Meadows» — амфитеатре на 17 тысяч человек под открытым небом в Лонг-Бич в Калифорнии, где Guns N’ Roses должны были открывать концерт Iron Maiden, и, когда я пришел, налицо было всеобщее беспокойство. Все дошло до того, что группы едва разговаривали друг с другом. Концерты в Ирвайне должны были ознаменовать триумфальное возвращение Guns N’ Roses домой. Вместо этого оба их выступления отменили из-за «проблем Акселя с голосом». Ходили слухи, что с его голосом все было в порядке. Акселя просто возмущало то, что они должны играть на разогреве у группы, которую он считал менее популярной, чем Guns N’ Roses, но Дуг всячески это отрицает.

«Он постоянно выкладывался на полную. Голосовые связки проходят семь различных фаз, от растяжения до сжатия, и этот парень просто перестарался». Аксель попал к отоларингологу Джозефу Х. Шугармэну — по совпадению, брату биографа группы Doors Дэнни Шугармэна. Он хотел сделать Акселю операцию, но Аксель сказал: «Пошел ты», и вместо этого обратился к доктору Хансу фон Ледену, отоларингологу, который преподавал в Калифорнийском и Южно-Калифорнийском университетах и лечил расстройства голоса у певцов, адвокатов, учителей, политиков, пасторов и других профессионалов. Ханс фон Леден был старым немецким врачом из Калифорнийского университета и президентом Ассоциации отоларингологов. И он вынес категорический вердикт [с немецким акцентом]: «Нет! Никогда никому не позволяйте оперировать вам голосовые связки. Их можно вылечить!» Акселю он подходил, хотя был без понятия, кто такой Аксель. Роуз принес ему платиновую пластинку, а Ханс фон Леден спросил: «Что это?» Он понятия не имел обо всем этом. Милый маленький парень, который весил, наверное, килограммов 45, если его намочить.


Из-за этой неприятности все 15 оставшихся выступлений с Iron Maiden отменили, а также отменили несколько концертов в Японии, которые должны были пройти после. Пока Аксель занимался голосом, остальные музыканты занимались тем же, чем и всегда, когда не гастролировали. Принимали наркотики. Опускались. И все по кругу… Слэш остановился в отеле «Hyatt» на бульваре Сансет под именем «мистер Безалаберный». Стивен жил там же, но под своим именем. Я жил в отеле через дорогу — роскошном «Mondrian». Я договорился встретиться со Слэшем и взять у него интервью в 11 утра, мы перешли бульвар Сансет и вернулись в мой отель (где ждал счет — может, они и стали знамениты, но деньги поступать еще не начали). Он рассказал, что «курил фольгу» перед встречей с отцом за завтраком. Это значит, он принимал героин. Мы столкнулись со Стивеном, который ошивался снаружи. Спросили, что он здесь делает, а тот просто улыбнулся и помотал своей белобрысой головой. «А, да так. Вышел вот на людей посмотреть, себя показать». В отличие от Акселя, который сидел дома с Эрин, Даффа, который сидел дома со своей новой женой Мэнди, Иззи, который… Вообще-то никто не знал, где Иззи. Как и Слэшу и Стивену, Иззи нечем было заниматься, кроме как напиваться.

К тому моменту в Лос-Анджелесе уже все знали, как их зовут, или по крайней мере узнавали их в лицо. Клип «Sweet Child» как раз крутили по «MTV», а музыкальные журналы пестрели их лицами на обложках. Когда мы со Слэшем заняли столик в баре отеля «Mondrian» у бассейна, нас окружила стайка юных девушек в бикини.

— Эй, Слэш, можно твой автограф?

— Конечно, крошка.

— Эй, Слэш, моя подружка Мелисса говорит, что встречалась с тобой!

— Э… конечно, детка… может быть…

— Эй, Слэш…

Он стоял и терпеливо выводил свое имя на разных частях тела девушек и иногда рисовал что-то вроде человечка с сигаретой. Или черепа, играющего на гитаре… Или что-то похожее… Было ясно, что он уже не понимает, что делает.

Слэш рассказал мне, что, когда мы с ним встретились, он только что попрощался со своим отцом Тони. «Он советовал мне крепко стоять на ногах и все такое. Я сказал, что у меня все хорошо. Но я-то знаю, что это не так. Ну, то есть, посмотри на меня. Футболка, джинсы, ботинки, вот и я. Это все, что у меня есть. И мы еще не получили никаких денег. Нам только говорят цифры по телефону: 35 тысяч продано за вчера, 91 тысяча за сегодня. Это пугает меня до чертиков». Признавая, что отчасти группа и привлекательна тем, что завтра все может закончиться, Слэш заключил, почти пророчески: «Вообще, лучше бы все это закончилось. Я бы хотел, чтобы группа играла как можно лучше непродолжительное время, чтобы мы выкладывались на полную. А потом развалились, умерли или еще что…»

Слэш сказал это с улыбкой. Так как его глаза скрывались за пышными волосами, то трудно было сказать, улыбается ли он и глазами, или только губами. Мы оба знали, что, как и во всех лучших шутках, в его словах есть доля правды. Но теперь, когда ребята вернулись из турне, а альбом приближался к двум или даже трем миллионам продаж, к ним вернулось хорошее настроение. Даже к Акселю. «Что забавно в Акселе, — рассказывает Дуг Голдстейн, — так это его потрясающее чувство юмора. Никто об этом не знает. Из-за его высокого интеллекта он очень веселый, а я всегда могу определить интеллект по чувству юмора. Потому что, если человек глупый, то этот синапс в мозгу отсутствует. А если и присутствует, то он очень заторможенный. А Аксель настолько остроумен, что — бум! — выдает шутки одну за другой».

Дуг вспоминает, как Аксель примерно тогда же позвонил ему с важным вопросом. «Я всегда повторял ему, чтобы он не читал прессу. И тут он звонит мне и говорит: «Дуги, я знаю, что ты говорил мне никогда не читать все это, но я ничего не смог поделать. Все говорят, что успех превратил меня в придурка». Я засмеялся. Он спрашивает: «Что смешного?» — А я ответил: «Что ты хочешь, чтобы я сказал?» — Он выдыхает: «Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Как ты думаешь, успех правда превратил меня в придурка?» — Я говорю: «Ладно, тебе нужна правда? Аксель, когда я только начал на тебя работать, я понял, что ты самый большой придурок из всех, кого я знаю. Но ты не был популярен, и об этом никто не знал. А теперь ты просто хорошо разрекламированный придурок, но сейчас с тобой ничуть не сложнее работать, чем было тогда». Он только рассмеялся».

Дуг Голдстейн стал тем, кто поднимает всем настроение в пути. В это лето все как раз отдыхали и ждали, когда к Акселю вернется голос, а Голдстейн больше времени стал проводить со Слэшем, пока они оба отсиживались в отеле «Hyatt». «Нам не просто не хватало денег на номер с видом на бульвар Сансет — а наши были настолько малы, что для смены обстановки приходилось выходить в коридор. Однажды я сижу у себя в номере, и вдруг слышу сирены, выглядываю в заднюю дверь и узнаю, что какой-то парень прыгнул с крыши. Слэш звонит мне и кричит: «Ты смотрел в окно?» Я сказал: «Ага». Он говорит: «Черт, мужик. Мне так грустно». Я отвечаю: «Не, мужик. Я тебя понимаю. Какая ужасная смерть. Вот что я тебе скажу, почему бы тебе не зайти ко мне и нам вместе не поговорить об этом?» Он вздыхает: «Ага, ладно, дай мне пять минут». Заходит, а я стою на батарее у окна и держу в руках две таблички с цифрами: «9.0» и «9.5». Слэш обалдел: «Да ты больной, чувак!» На что я сказал: «Ну, прыжок-то был неплохой»».

Серьезные дела легли на плечи Алана Нивена. Так как Guns N’ Roses не взяли в турне AC/DC и Дэвид Ли Рот и им пришлось сойти с дистанции в турне с Iron Maiden, но их альбом «Appetite» и сингл «Sweet Child o’ Mine» тем временем стали, похоже, величайшими хитами этого лета, то Нивен решил, что у них осталась последняя возможность заработать на успехе, который бывает раз в жизни. «Я пошел к Эдди Розенблату в «Geffen» и сказал: «Послушайте, осталось только одно турне. Мы должны в него попасть. Это нужно мне. Это нужно вам!» И это было турне Aerosmith».

За этот год Aerosmith выпустили три сингла, ставших хитами, и первый альбом с миллионным тиражом с семидесятых годов, так что они приближались к той вершине, восхождение на которую начали годом ранее, когда отменили турне по Европе, куда не попали и Guns N’ Roses. Разница в их относительном состоянии тогда, год назад, и сейчас, была огромна. Продажи «Appetite» шли даже лучше, чем продажи «Permanent Vacation», и две этих группы на афише гарантировали аншлаг, где бы они ни появились в Америке в этом году. Это было ясно и ребенку, особенно учитывая то, что официально они сотрудничали с одним и тем же лейблом.

Единственной загвоздкой было то, что все пятеро участников Aerosmith уже два года были в завязке. А пятеро участников Guns N’ Roses даже не знали, что такое завязка. На что рассчитывал Алан Нивен, так это на то, что, по его словам, «большинство людей живут в смиренном страхе перед Дэвидом Геффеном». И что Тим Коллинз будет уступчив к предложениям и желаниям Дэвида Геффена и Эдди Розенблата. Он был очень уступчив. «Думаю, возможно, я был одним из немногих, кому нельзя было открыто отказать. Но, в любом случае, я пошел к Эдди и сказал, что мы должны попасть в это турне».

Нивен получил согласие. «Эдди смотрит на меня и говорит: «Ладно, парень. Я тебя услышал». При одном условии: никто из команды Guns N’ Roses, включая самих музыкантов, не должен пить или — прости, господи, — принимать наркотики в пределах видимости группы Aerosmith. Или, как Алан говорит об этом сейчас, мрачно усмехаясь: «Они нянчились с музыкантами Aerosmith как с детьми… установили специальные ограничения, кому можно и нельзя общаться с ними за кулисами. Что им можно пить… И при этом они взяли на разогрев Guns N’ Roses? — Он чуть не давится от смеха. — Черт, не могу в это поверить. Вы издеваетесь? Бедный Тим сидит там и думает: «Я держу их в завязке, и мне нужно брать с собой эту гребаную группу?» Но все равно соглашается».

Потом Нивен вспоминает кое-что, отчего начинает задыхаться от смеха. Чтобы поладить с Тимом и убедить его, что в турне все будет хорошо и что его ребята не испортят завязавших ребят Тима, Алан зовет его в… свой стрелковый клуб! «Я достаю свой «Магнум» 44-го калибра и говорю: «Попробуй. Тебе понравится». Он сделал из него один выстрел, положил револьвер и отошел назад на четыре шага. В итоге ему больше понравилось стрелять из моей «Беретты» 25-го калибра, которую я носил в кармане.». Алан решил специально не давать Тиму маленький пистолет и дать ему пострелять из большого. «Я кладу ему в руку «Магнум». Хочешь немного символизма? Собираешься спорить с нами? Мы долбаные Guns N’ Roses. — Он смеется. — Неудивительно, что люди говорили обо мне плохо. Должно быть, я был полным дерьмом».

Но, если Нивен думал, что проблемы закончились, то он жестоко ошибался. «Мы добились участия в турне Aerosmith, — продолжает он. — Все счастливы, кроме Акселя». Дата первого концерта в Чикаго приближалась, а Роуз заперся у себя в квартире и ни с кем не разговаривал. В отчаянии Нивен велел Иззи пойти и уговорить Акселя выйти. «Вытащи его оттуда. Все будет хорошо. Это будет крутой концерт». Парень сделал все, как просил менеджер, но Аксель его даже не пустил. Иззи сказал: «Он заперся в спальне и не подходит к двери». Алан спросил, можно ли как-то поговорить с сидящим в комнате Роузом, и Иззи ответил: «За окном растет гребаное дерево». Нивен взглянул на него и сказал: «Так лезь и разговаривай с ним!» Иззи уходит, залезает на дерево, и получается такая картина: Иззи висит на ветвях и кричит: «Пойдем, чувак, это же Aerosmith, будет круто. Пойдем. Мы все хотим на концерт». А Аксель такой: «ИДИ НА ХРЕН! Я НЕ ХОЧУ!» Так и было».

И что делать? Сидя в своем кабинете в окружении сотрудников и других участников группы, которые ждали его решения, Нивен стоял перед жестким выбором. Там были Дуг, Иззи и Стефани Фаннинг. Все болтали и «пытались понять, что за херня происходит». Нивен глубоко вздыхает. «У меня было правило. Когда Аксель кричит на меня, то я его не слушаю. Но когда он говорит мягко, тихо, то я становлюсь весь внимание и прислушиваюсь к нему. Потому что понимаю, что имею дело с центром его сознания.

По-моему, это было в среду. А первый концерт с Aerosmith должен был состояться в воскресенье вечером. На следующее утро я должен был отправить грузовики с оборудованием, если мы едем на концерт, и мы пытались понять, как поступить. Стефани заглянула в мой кабинет, вся бледная и очень напряженная. Она посмотрела на меня и сказала: «Аксель на линии». Я посмотрел на ее лицо и подумал: «Черт побери…» Взял трубку и этот мягкий голос произнес: «Нив, я… просто… не… могу. Отмени турне». Я сказал: «Хорошо, Экс», — и положил трубку».

Алан рассказал остальным, что сказал Аксель. Все уставились на него. «Я помолчал немного. И сказал: «Знаете, что? Я подписал контракт с пятью музыкантами. Пять человек поставили подпись на моем контракте. А не один. Остальные четверо хотят выступать. А тот, без кого мы не можем выйти на сцену, сообщает мне, что не может. Я не знаю, что делать». Откуда все берется, одному богу известно. Но я уставился в стол, а на нем лежат две красные игральные кости, которые уставились на меня…»

Нивен только что вернулся с концерта Great White в Лас-Вегасе. У него на столе лежали игральные кости из отеля «Аладдин», где остановились музыканты. Пока он сидел и размышлял, что делать с чертовым турне Aerosmith, то вспомнил классический роман Люка Райнхарта «Человек жребия», который прочел еще в юности в семидесятые. «Он считал, что все наши неврозы происходят из-за конфликта выбора. Вести себя как джентльмен или засунуть ей прямо в задницу? Если позволить костям решать за меня, я не буду чувствовать вину и нервничать из-за своего выбора».

Алан Нивен бросил кости. «Я сел пред всеми и начал: «Если выпадет…»». Он дал Акселю перевес. Если выпадет десять или меньше, нам конец. И я думаю, что это и правда конец. Если выпадет 11 или 12, мы все идем на концерт. И будем там. И, если он не появится, это его ответственность».

Выпало 11. «Я сказал: «Так тому и быть. Отправляйте грузовики. Отправляйте команду. Мы вылетаем. Мы едем на концерт. И поехали».

Они даже не прислали Акселю билеты на самолет в Чикаго. «Мы просто оставили ему сообщение и предупредили, что едем. Что мы будем там и будем готовы, а он может приехать, если захочет. Дело его».

Алан Нивен признается, что не имел ни малейшего понятия, блефует Аксель или нет. Стресс, по его словам, был огромный. Но Аксель приехал, утром в день концерта. Алан Нивен завтракал в отеле, когда услышал «дзынь-дзынь-дзынь» — как звенят украшения Акселя. «И тут вышагивает он, в шортах и двадцати килограммах украшений. Такой холодный. Такой сдержанный. Смотрит на меня, и, богом клянусь, если бы можно было убить взглядом, то я бы тотчас же испарился. Но он приехал».

Аксель не сказал ни слова, только пристально посмотрел на Нивена, а потом ушел в дальний угол зала и сел за стол, и к нему подсели еще пара человек. Затем он объявил, что не выйдет на сцену, если я буду здесь, и мне пришлось уйти.

Так что первые три недели концертов турне с Aerosmith Нивен пропустил. Потом он сохранит эти красные игральные кости в органическом стекле. Он все еще их хранит.

Как позднее вспоминал гитарист Aerosmith Джо Перри: «Guns N’ Roses были непохожи на других. Они гораздо глубже копнули к корням рок-н-ролла. Я слышал в их мелодиях многое от Aerosmith, а это значит, что было много музыки, которая была до нас. И помню, что немного завидовал, потому что они попали в самое яблочко… Отдельным острым ощущением было наблюдать, что еще вытворит Аксель».

Конечно, предполагаемый запрет на «плохое поведение» музыкантов распространялся только на сами концертные площадки, но, как рассказал мне тогда Слэш, «мы все равно это делаем, просто наливаем бухло в пластиковые стаканчики, чтобы оно выглядело как вода». Но однажды, когда он вернулся в гримерку после концерта и увидел, как вокалист Aerosmith сидит и изучает почти пустую бутылку «Джека Дэниелса» на столе, ему стало стыдно. «Стивен посмотрел на меня с какой-то жалостью и спросил: «Ты что, все это выпил перед тем, как выйти на сцену?» Мне даже пришлось спрятать вторую бутылку «Джека», которую я брал на сцену с собой».

Дуг Голдстейн вспоминает, что это турне «ничем не отличалось от остальных, по крайней мере для Акселя и Слэша». Он рассказывает, как они приехали в один отель и узнали, что их бронь отменили. «И я сказал: «Слушайте, нет проблем. Просто позвоните Ванессе, — так звали менеджера отеля, — и скажите, что мы припаркуем автобус у ее дома, и все двенадцать человек будут спать прямо с ней в ее постели». Эта тетка куда-то уходит, выходит большой толстый мужик с усами, похожий на итальянца, и спрашивает: «Кто здесь Голдстейн?»

Я спрашиваю, заселяемся мы или нет? Он облокачивается на стойку и говорит: «Послушай, ты попадешь в свой номер в три часа. Что, какие-то проблемы?» Не знаю, как так получается, но если я вцепляюсь во что-то, то уже не отпускаю. Поэтому я хватаю мужика за галстук и наполовину перетаскиваю через стойку. Он пытается дотянуться до телефона, поэтому я затягиваю галстук, и он синеет как слива. А я говорю: «Ты уже на хер сдохнешь, пока приедут копы. Предлагаю тебе пошевелить своей итальянской задницей и дать мне чертовы ключи».

Потом Дуг сказал Тодду, одному из охранников группы: «Иди положи Слэша на тележку для багажа и привези сюда». Он удивляется: «Что?» Я говорю: «Просто делай, что я сказал, мать твою!» Так вот, он спускается вниз и привозит Слэша, который, очевидно, в отключке, и лежит вниз головой на чемоданах, а ноги болтаются сверху. Но в руке у него бутылка «Джека». Так что Тодд подкатывает его к стойке регистрации, где я стою, а еще человек пятьдесят ждут заселения. Выходит главный менеджер отеля и говорит: «Эй, его придется отсюда убрать». Я отвечаю: «Он уберется отсюда в ту же секунду, как я получу долбаный ключ от его номера. До тех пор он побудет вашей новой мебелью». Стоит ли говорить, что ключи я получил уже через две минуты.

Я закидываю Слэша себе на плечо, мы заходим в лифт примерно с восемью мужчинами в деловых костюмах, и Слэш начинает мочиться прямо мне на спину. Ах ты ублюдок! Я бросаю его на землю, а он смеется. Я оборачиваюсь, и он говорит: «Слушай, я не хочу, чтобы ты злился на меня, но я наблюдал за тобой с того момента, как ты вошел в отель. Не знаю, сколько тебе платят, но этого точно недостаточно за то, с какой херней тебе приходится иметь дело!» Двери лифта открываются, я говорю: «Ага, спасибо за наблюдение», и буквально тащу Слэша по коридору за волосы, потому что не хочу прикасаться к его обоссанным штанам».

Стивен Тайлер и Джо Перри — Аксель и Слэш группы Aerosmith — были в курсе проделок участников Guns N’ Roses, но в то же время знали, сколько билетов те помогли им продать. Они знали о злоупотреблении алкоголем и наркотиками больше, чем Guns N’ Roses могли увидеть в страшном сне, но были достаточно умны, чтобы не прекращать этот цирк. Однажды вечером Джо пришел к Слэшу и сказал, что тот «потрясающе» исполнил соло в «Sweet Child». Когда турне закончилось, Стивен подарил Акселю полный набор изготовленных по специальному заказу серебристых чемоданов фирмы «Halliburton» стоимостью в несколько тысяч долларов. Несколько месяцев спустя Стивен предложит помочь музыкантам Guns N’ Roses справиться с проблемой наркозависимости, хотя только Иззи откликнется на его предложение.

Aerosmith показали класс, когда не стали устраивать сцен из-за того, что журнал «Rolling Stone», который писал материалы об обеих группах и их турне, поместил на обложку Guns N’ Roses. Отдел продвижения «Geffen» был в восторге от результата. Дэвид Геффен купил Тому Зутауту «Рендж Ровер» в награду за тяжелый труд и неутомимую настойчивость. Тем временем, 6 августа 1988 года, альбом «Appetite for Destruction» официально стал альбомом года в Америке. Они сняли еще один клип, на этот раз на песню «Paradise City», довольно удачный и снова относительно недорогой — за 80 тысяч долларов, которые пошли, по словам Нивена, «на профсоюзные сборы, потому что их снимали в шесть камер на сцене стадиона «Джайентс». Алан признается, что немного «смягчил расходы, привезя с собой в Донингтон Вэнса Берберри, вооруженного 16-миллиметровым «Болексом». Все это позволило создать еще одно энергичное экшн-видео в эпоху, когда большинство групп инвестировали в высокие технологии в попытке угодить «MTV».

На этот раз группа и команда полетели в Англию на «Конкорде». «Звукозаписывающая компания была в шоке, но я решил, к черту, — рассказывает Алан Нивен, пожимая плечами. — Тогда я чувствовал, что мы это заслужили».

Это правда. Поездка должна была стать настоящим триумфом. Но она стала трагедией. Худшим событием в их жизни. Оглядываясь назад много лет спустя, некоторые предполагают, что именно она стала началом конца Guns N’ Roses. Но на самом деле у них впереди у них были еще более важные победы и более серьезные трагедии.

Как кричал Аксель в микрофон, когда группа убегала с промокшей от дождя сцены в Донингтоне в тот день: «Не убейтесь там!»

Но было уже слишком поздно.

6. Пропавший миллион

За лето 1988 года Guns N’ Roses стали величайшей рок-группой Америки и теперь собирались выступать на фестивале «Monsters of Rock» на гоночной трассе в Донигтон Парке — самом престижном рок-фестивале Европы на открытом воздухе. Они договорились о выступлении за несколько месяцев, когда в Соединенном Королевстве продалось всего несколько тысяч экземпляров альбома «Appetite», и заняли место в концертной программе, которое всегда зарезервировано для перспективной группы, которая может пробудить зрителей от дневной дремоты. Не без доли иронии, хедлайнерами фестиваля были Iron Maiden, вернувшиеся на родную землю и любимые огромной толпой зрителей, которая по официальным оценкам достигала 100 тысяч человек, хотя некоторые оценивают количество посетителей в 120 тысяч. Остальные заявленные коллективы тоже были сильны. Открывать концерт должны были товарищи Iron Maiden по менеджерской компании — группа Helloween, необычная немецкая прогрессив-метал-группа. Guns N’ Roses шли за ними, затем Megadeth — ответвление группы Metallica, потом Дэвид Ли Рот, за ним Kiss, а потом Iron Maiden.

Возможно, они с Iron Maiden были непохожи, зато понимали, как престижно было оказаться в Донингтоне вместе с другими группами, которым посчастливилось попасть в афиши. В полдень, когда друзья прибыли в палатки, располагавшиеся за кулисами, настроение у всех было приподнятое. Я разговаривал с Аланом Нивеном, который удивительно откровенно выражал свое удивление успеху «Appetite». «Если бы до выхода альбома ты мне сказал, что мы продадим больше 250 экземпляров, то я бы рассмеялся тебе в лицо. Если бы ты сказал, что мы продадим больше полумиллиона, я бы решил, что ты ненормальный».

На самом деле, ко дню концерта в Доннингтоне только в США уже было продано более 3 миллионов экземпляров, а сингл «Sweet Child» разошелся милионным тиражом. Однако настрой в небольшом лагере Guns N’ Roses за кулисами концерта в Донингтоне был решительно распущенный. Было очень мало охраны, все просто слонялись туда-сюда. Когда Лемми из Motörhead зашел поздороваться, Дафф был вне себя от счастья. «Эй, Лемми, чувак! Я чертовски люблю тебя. Ты мое вдохновение!» И он запел припев «We are the Road Crew», одного из хитов Motörhead. Даже Аксель захотел сфотографироваться c настоящим рок-н-ролльщиком вне закона. Тем времен Слэш дал поносить свой цилиндр Ларсу Ульриху из Metallica, а потом они прихватили Дэйва Мастейна, лидера группы Megadeth, и пошли «пробовать» особый коричневый сахар, который Дэйв всегда брал с собой на концерты в дни молодости и глупости.

В начале дня погода была ветреная и холодная, а потом стала только хуже — традиционная погода для Донингтона. Первый серьезный ливень обрушился на Донингтон, как будто по секундомеру, точно в тот момент, как Helloween вышли на сцену. Сильный ветер сорвал один из видеомониторов, который упал на землю, однако никто не пострадал. Но это стало страшным предвестием того, что случится дальше. Фестивальная площадка шла немного под уклоном к сцене, и, пока лил дождь, земля стала мокрой и скользкой, быстро превратившись в грязевую ванну. Фестиваль в Донингтоне всегда славился «приходящей» толпой зрителей, которая там собиралась, — то есть поклонников, которые приезжали в день концерта и покупали входной билет на месте. Но на фестиваль 1988 года собралось столько народу, что в кассе закончились билеты, и сотрудником пришлось выдавать импровизированные клочки бумаги. Толпа росла, и грязь месили тысячи пар ног, взбиравшиеся куда повыше, чтобы получше разглядеть Guns N’ Roses. К началу их выступления в два часа дня дождь ослаб, но люди все напирали на сцену, чтобы разглядеть музыкантов. Guns N’ Roses начали с песни «It’s So Easy», и музыка разносилась по ветру, но, когда они сыграли «Mr Brownstone», а затем «You’re Crazy», Аксель увидел, что люди перед сценой с трудом удерживаются на ногах, потому что сзади на них напирает 50-тысячная толпа, и они съезжают вперед по сырой грязи. На этот раз он совершенно оправданно прервал выступление. Некоторых зрителей вытаскивали охранники. «Отойдите назад! Назад!» — закричал он, впадая в панику от того, что видел внизу. Прошла, казалось, целая вечность, и Слэш начал играть вступительный рифф «Paradise City», но из толпы все еще вытаскивали тела, и Аксель во второй раз прервал концерт на середине песни.

«Смотрите! — крикнул он. — Я отнимаю время у своих песен, чтобы утихомирить вас, и это мое единственное развлечение на сегодня». Ситуация вроде бы улучшилась, и группа стала осторожно играть «Welcome to the Jungle». Но черные тучи снова затянули небо над сценой, и начался очередной ливень. Они старались успокоить зрителей балладой «Patience», одной из новых акустических композиций, но люди в толпе тревожились. Вступление к «Sweet Child» получило запоздалые возгласы одобрения, и музыканты стрательно, но со скрипом доиграли песню. На бис они не играли. «Не убейтесь там», — посоветовал Аксель, уходя со сцены, еще не зная ужасной правды, которая вот-вот откроется. Когда группа выходила на сцену, толпа внезапно двинулась вперед, и десятки людей у сцены скользили по грязи и падали. Двоих подростков затоптали в давке. Алан Дик и Лэндон Сиггерс скончались в палатке скорой помощи. Сиггерс был настолько изуродован, что родные смогли опознать его только по татуировкам со скорпионом и тигром на руках.

«Я видел, как все произошло, — рассказывал ныне покойный Морис Джонс, руководитель отдела продвижения, писателю из «Music Week», Джеффу Кларку Мидсу. — Проблему создали идиоты, абсолютные идиоты. Они ломились вперед и сжимали толпу. Но дальше идти было некуда. Потом в пяти метрах от сцены в толпе образовалась прореха, и люди попадали. Я спустился к авансцене, увидел, как работают сотрудники скорой помощи и врачи и почувствовал себя таким бесполезным… Не могу описать своих ощущений. Я увидел на земле пять тел и понял, что кто-то погиб».

В официальном заявлении, которое позже сделал старший офицер полиции Деннис Кларк из отделения Уэст-Мидлендс, он описал аудиторию фестиваля «в некоторых отношениях превосходной» и объявил, что на мероприятии не было арестов, однако британские таблоиды предсказуемо раздули скандал, и воскресные издания пестрели совершенно не соответствующими действительности рассказами, в которых, помимо прочего, упоминалось, что сцена обрушилась и что Guns N’ Roses отказались перестать играть, даже когда им сообщили о бедственном положении пострадавших зрителей. «Даже известные и якобы уважаемые издания сообщали, что сцена обрушилась, — жаловался Джонс Мидс. — Со сценой было все в порядке, и она не представляла никакой опасности».

Следователь открыто заключил, что больше ничего нельзя было сделать, чтобы гарантировать безопасность людей. Тем не менее, районный совет Норт-Уэст-Лестершира наложил ограничение на все будущие мероприятия в Донингтоне в 70 тысяч зрителей, и следующую лицензию промоутеры получат только через два года.

«Мы посмотрели вниз и подумали, о, черт! — рассказывал Слэш, когда позднее я спросил его об этом. — Было видно, что толпа хлынула к сцене, когда мы вышли, чувствовалась сила…» Когда позднее музыкантам сказали, что погибло два человека, для них это значило, что все было зря. Дафф, казалось, расстроился больше всех. «Я видел все это дерьмо, мужик, — сказал он мне. — Я видел, как все стали падать. И мы перестали играть, остановились и закричали: «Валите назад!» — потому что увидели, что ребята падают на землю. «Валите назад! Валите назад!» Но слой грязи был такой большой, сантиметров 30 глубиной, и мы видели, как мальчишки упали, а потом на них наступили. Люди не знали, что прошлись по другим людям, они думали, это грязь.

Мужик, мы думали, что это мы виноваты, понимаешь… Я был там и все видел, но оказалось, что мы ничего не можем сделать, кроме как кричать на них. Я готов был прыгнуть в толпу, но сам боялся погибнуть. Может, я просто трусливый кусок дерьма». Я ответил, что это смелое признание, учитывая те обстоятельства. Но винил ли Дафф лично себя в трагедии, в смерти двух ребят? «Говорю тебе, нас это просто сломало. Это сломало нас всех. В тот вечер мы вернулись в отель и смотрели сраные новости — они еще не знали, кто эти подростки, но у одного из них была татуировка. Мы были просто… — Он погрузился в неловкое молчание. — Многие месяцы я чувствовал, что это полностью наша вина. Вероятно, я буду винить себя всю оставшуюся жизнь».

Джон Джексон, концертный агент Guns N’ Roses и Iron Maiden, стоял с краю сцены, когда произошел несчастный случай. «Довольно быстро стало понятно, что там серьезная проблема, — рассказал он мне. — Охранники что-то заметили и сразу сообщили о ситуации персоналу на сцене, а те передали музыкантам, которые были просто великолепны… Они не имели никакого представления, что происходит, но полностью успокоили зал. Прервали выступление, начали играть какую-то медленную блюзовую импровизацию, чтобы охладить пыл поклонников, и в результате испортили свой концерт. Но слава Богу, что они это сделали».

«Подростков доставили в подразделение скорой помощи имени Святого Иоанна, но интуиция подсказывала мне, что они были уже мертвы, — продолжал Джексон. — Не помню точно, когда мне сообщили об их смерти, но это произошло очень скоро. Немногие люди тогда осознавали масштабы трагедии, так что отмена концерта не обсуждалась. Одной из причин этого было то, что толпа успокоилась, а мы не хотели еще больших неприятностей. У меня есть кадры аэрофотосъемки зрителей примерно в момент трагедии, и на них видно, что на площадке было еще очень много места, а через турникеты проходили все новые и новые зрители. Так что дело не в давке, а в том, что люди не устояли на ногах из-за грязи».

Удивительно, что никому из музыкантов не сообщали о трагедии, пока Iron Maiden не сошли со сцены более чем через восемь часов. Вопрос о том, продолжился бы фестиваль или нет, если бы организаторы узнали о смерти подростков, аккуратно замяли. Рассматривали ли Джексон и Джонс отмену остальных выступлений? «Не думаю, — признался Джексон. — Было бы очень сложно сообщить такому количеству людей, что концерт отменяется. Из-за этого в толпе могло произойти еще больше неприятностей. В тот день там было более 100 тысяч человек, и около половины в момент трагедии были еще в пути на концерт. Предыдущий рекорд посещаемости был на фестивале в 1984 году — 66,5 тысяч человек пришли на концерт AC/DC. Так что в этот раз толпа была просто огромная. Только более 35 тысяч человек пришли купить билет на вход в день концерта».

Когда Алан Нивен сообщал ребятам новости о гибели двух подростков, то чуть не плакал. Слэш вспоминал: «Все изменилось. От огромной радости до огромной трагедии. Для нас это было слишком. Мы уже никогда не будем такими же беззаботными, как прежде». В тот вечер Аксель и Слэш сидели рядом в баре отеля и не могли осознать масштаб трагедии. Они болтали с друзьями и приятелями из прессы, но мысли их были далеко. Как вспоминал Нивен много лет спустя: «Это разрывало нам сердце, и Слэш выразил наши чувства лучше всего, сказав, что прежняя беззаботность не вернется к нам уже никогда. Мы все резко повзрослели». Как раз тогда на прилавках появился «Rolling Stone» с ними на обложке, и подпись оказалась пугающе уместной. Там было написано: «Жесткая музыка для жестких времен».

Смерть Алана Дика и Лэндона Сиггерса бросила тень на весь остальной год. В сентябре музыканты играли на еще одном крупном фестивале после группы «INXS» на «Texas Stadium», но им было тяжело оправиться от недавних событий, и они думали отменить концерт. За десять дней до этого песня «Welcome to the Jungle» получила премию на церемонии «MTV Awards». Тем временем «Sweet Child» уже затмила ее, так как стала одним из лучших видеоклипов года. Но ребята были опустошены, разбиты и мрачно ждали, когда закончатся последние выступления с Aerosmith, заполняя пустоту алкоголем и наркотиками. Альбом «Appetite» и сингл «Sweet Child» заняли первые строчки в американских чартах, но все это уже не имело значения. Как рассказывал тогда Слэш журналу «Musician»: «Мы знали, что это закончится… дело в том, что мы просто выгорели».

Но турне в поддержку «Appetite for Destruction», которому исполнилось уже полтора года, еще не закончилось. У ребят была пара месяцев на то, чтобы успокоиться, когда они вернулись в Лос-Анджелес: Аксель проводил время с Эрин, Дафф с Мэнди, а Слэш, Иззи и Стивен — с разными наркодилерами и прочими прихлебателями. Но времени было мало. В ноябре «Geffen» наконец выпустили мини-альбом «GN’R Lies» и довольно потирали руки, потому что он сразу взлетел на вторую строчку и разошелся тиражом более пяти миллионов экземпляров. Альбом стал классической уловкой, чтобы заработать на ненасытном рынке: в него вошли четыре песни из «Live?! @ Like A Suicide» и четыре акустические песни, которые они записали с Майком Клинком в начале 1988 года. Идея пришла благодаря одному случаю за кулисами концерта в Детройте, за несколько дней до фестиваля в Донингтоне. Когда Дуг Голдстейн сопровождал Акселя из-за кулис в автобус, к ним подбежал ребенок в слезах и пожаловался, что бутлегеры на улице продают альбом «Live?! @ Like A Suicide» по 500 долларов за штуку, а у него нет таких денег. Он спросил, не подарит ли ему Аксель один альбом. У Акселя не было с собой альбома, но он был тронут тем, что бутлегеры довели до слез настоящего поклонника, и решил сделать хоть что-то.

«Аксель сказал: «Дуги, запиши его адрес и пришли альбом». Так что я остановился и записал адрес мальчишки. Мы садимся в автобус, я завожу мотор, и тут Аксель проходит вперед и говорит: «Дуги, Слэш, мне нужно с вами поговорить. Как нам обойти бутлегеров?» Я говорю: «Легко». Аксель такой: «Да? И как же?» Я говорю: «Ладно, вот «Live?! @ Like A Suicide» — это четыре, цитирую, живых песни. Чувак, это простая арифметика. Возьми, например, четыре своих любимых песни в акустической версии. Сделай из них альбом, и обойдешь бутлегеров». Потому что теперь поклонники получат в два раза больше песен за те же деньги…»

Но если, как утверждает Голдстейн, «GN’R Lies» и был его идеей, то он якобы и не получил с него ни пенни. Если так, то Дуг единственный из всей команды, кто на этом не заработал. Привлекательная упаковка альбома сыграла на растущей скандальной репутации группы, а первоначальное название «Lies! The Sex, the Drugs, the Violence, the Shocking Truth» быстро сократили до «GN’R Lies», и конверт оформили в виде страницы таблоидной газеты, на которой напечатаны рассказы о плохом поведении музыкантов. Вот и все — простой сборник готовых песен, который увеличит популярность группы, усилит их репутацию в мире музыки и заработает кучу денег всем, кто в этом участвовал.

И так бы просто оно и было, если бы не последняя, восьмая песня Акселя «One in a Million», второй куплет которой начинается словами «Полицейские и ниггеры, / Убирайтесь с дороги, / Мне не нужны ваши золотые цепи», а четвертый — «Иммигранты и педики, / Какой в них смысл? / Они приезжают в нашу страну и делают, что им вздумается, / Строят свой мини-Иран или распространяют какую-нибудь гребаную болезнь».

Оскорбительность песни была очевидна, а в кругу Guns N’ Roses особенно. Руководитель звукозаписывающей компании Дэвид Геффен — гей. Ола, мать Слэша — чернокожая. Одна из сестер Даффа вышла замуж за афроамериканца, и их дети смешанной расы. Более того, строчки о «золотых цепях» и «гребаной болезни» — намеренно невежественные и стереотипные, это просто мусор, который услышишь скорее от Ку-клукс-клана, чем от известной рок-группы.

Песня задумывалась как дурачество на один раз, Аксель сочинил ее, импровизируя в своей квартире и наигрывая элементарный рифф на двух нижних струнах акустической гитары, при этом он напевал фразы скэтом под Уэста Аркина, а по телевизору выступал комик Сэм Киннисон. Эта песня родилась где-то в той же части мозга, что «Used to Love Her», явно под влиянием какого-то быдловатого кантри, сначала называлась «Police and Niggers» и задумана была как шуточная. Но Аксель доработал стихи, посвященные одной из его любимых тем — страху и враждебности, которые он ощущал, когда только приехал на автобусный вокзал «Greyhound» в Северном Голливуде. Как обычно, когда его загнали в угол, он начал защищаться. Насмешка над «мини-Ираном» была адресована лавочнику, с которым он как-то подрался. Слово «ниггер», как он сам объяснил, использовано в том же контексте, в котором у Джона Леннона в песне «Woman is the Nigger of the World». Рэп-исполнители постоянно употребляют это слово, а ему почему нельзя? Он не верил ни в какую цензуру. А насчет термина «педик» он позднее скажет журналу «Interview»: «Возможно, у меня есть некоторые проблемы с гомофобией… Возможно, это потому, что, когда мне было два года, мой папаша трахал меня в задницу, и с тех пор у меня комплекс. Но кроме этого, не знаю, страдаю ли я какой-либо формой гомофобии».

Как только стало ясно, что Аксель намерен включить эту песню в релиз «GN’R Lies», другие участники группы высказали свои возражения. Я снова встретился со Слэшем в марте 1989 года, когда уже кипели споры, и он рассказал мне: «В этой песне есть строчка «Полицейские и ниггеры, убирайтесь с дороги», которую я не хотел, чтобы Аксель пел. Но Аксель такой человек, который будет петь то, что хочет петь». Еще Слэш рассказал, что, когда говорил с матерью по телефону, она ответила ему, что еще не слышала «One in a Million», но он узнал от своего брата, что слышала, «и не знала, что мне сказать…»

Дафф также выразил свое неудовольствие. Даже Стивен возражал: «Когда я впервые услышал «One in a Million», то спросил Акселя: «Что за херня? Это обязательно?» — а он ответил: «Ага, обязательно. Я выражаю свои чувства». Или, как потом рассказывал мне Иззи: «Это песня, про которую вся группа говорила: «Не включай ее в альбом. Ты белый, у тебя рыжие волосы, не надо». Понимаешь? «Идите к черту! Я сделаю это, потому что я Аксель!» Ну ладно, давай, это же твоя долбанутая голова. Конечно, вы тоже виноваты, потому что вы все в группе. Но что делать? Он вышел из-под контроля, а я просто гребаный гитарист…»

В конечном итоге, все отказывались от этой песни. Юридический отдел «Geffen» было не так просто успокоить. Но бескомпромиссность Акселя привела к одному из самых удивительных и странных решений в истории рок-н-ролла и его подруги коммерции. Аксель напишет, по сути, извинения в таблоидном стиле, которые поместят на обложку альбома. На передней части напечатали: «До вас когда-нибудь несправедливо докапывался человек с пистолетом и значком? Может, вы зашли на заправку или в магазин, где с вами обращался как с ничтожеством человек, который едва говорит по-английски? Надеюсь, что нет, но, может, на вас когда-нибудь нападал гомосексуалист? Или какой-нибудь так называемый священник пытался развести вас на деньги, заработанные тяжелым трудом? Эта песня очень проста. Мои извинения тем, кто может обидеться».

Единственным творческим союзником Акселя был Алан Нивен, что необычно, учитывая растующую неприязнь к нему Роуза. «Я первый раз услышал «Million», когда Аксель сыграл ее мне, сидя у себя на кровати, — вспоминает Нивен. — Когда он пел, то ненадолго превратился в того мальчишку, каким был в то время, когда испытывал эти чувства, и вместо резкого парня я увидел человека очень ранимого. Он стал тем юношей из Индианы, которого пугал огромный Лос-Анджелес. В творчестве Акселя не было ничего неуместного, и я поддержал его в решении записать песню. Тогда я не думал, как это может отразиться на Слэше и Оле. Мы не всегда принимаем верные решения. Но тогда я вообще не воспринимал Слэша как «чернокожего». В Англии было меньше расового разделения, и нации были просто нациями — никого не называли афроамериканцами или как-то еще. Да боже мой, Слэш родился в Хампстеде».

Но история с этой песней тоже никуда не денется. Никогда.

К началу декабря 1988 года Guns N’ Roses снова отправились на гастроли: они были хедлайнерами пяти концертов в Японии, которые перенесли с лета, и их кульминацией стало аншлаговое выступление на арене «Будокан» в Токио, вместимостью в 14 тысяч зрителей. Музыканты, за исключением Акселя, напивались все гастроли, потому что знали, что не смогут принимать никакие наркотики на территории Японии. Как рассказывает Дуг Голдстейн: «Они знали, что не смогут взять с собой героин. Так что в самолете Иззи принял горсть снотворных таблеток, и нам пришлось буквально пронести его через таможню, положить в фургон, а затем дотащить до номера в отеле. Через несколько часов Иззи просыпается и ни черта не соображает, где вообще находится. Поэтому звонит Стивену. «Эй, мужик, где мы?» — Стивен отвечает: «Мы в гребаной Японии». — Иззи изумляется: «Не может быть». — Стивен говорит: «Я хочу, чтобы ты прямо сейчас подошел к окну, посмотрел на улицу, и, если увидишь хоть одного человека со светлыми волосами, то я тебе отсосу!»

Как-то ночью Стивен ходил во сне, потому что напился до чертиков. Именно этим они и занимаются, когда нельзя достать наркотиков, — бухают в говно. Так что Стивен заходит в номер Тома Мэйхью, настройщика барабанов, и мочится на обогреватель. Он решил, что это туалет. Поднимает сиденье… о, Боже мой!»

После Японии они давали три концерта в Австралии, а затем один в Новой Зеландии. «Когда мы летели из Японии в Австралию, — вспоминает Дуг, — Аксель сидел рядом с Аланом Нивеном. Стивен и Том Мэйхью — перед ними. Мне никогда не удавалось заснуть в самолете, так что от скуки я начал брызгать водой на Стивена, сидевшего от меня через проход. От этого Стивен проснулся и изо всей силы врезал Тому Мэйхью. Он думал, что это сделал Аксель и что он бьет Акселя, поэтому так сильно ударил бедного парня, что тот ка-а-ак зах-хр-р-рипит! Том не мог как следует вдохнуть, потому что Стивен стукнул его прямо в грудь».

А после этих концертов музыканты вернулись домой. Наконец-то. Приземлились за пять дней до Рождества в райском городе, где трава была зеленее, чем когда-либо, а девушки такие красивые, что от рая его было уже не отличить. «Думаю, мне больше нравятся порнозвезды, — признался Слэш, когда я передал ему приглашение на ужин от одной из «подружек месяца» журнала «Playboy». — Меньше разговоров…»

В следующее турне Guns N’ Roses отправятся только через два года. За два года «Appetite for Destruction» стал одним из бестселлеров десятилетия, а его продажи по всему миру насчитывали более 30 миллионов экземпляров. За это время Guns N’ Roses превратились из всеми любимой андеграундной группы в одну из величайших и самых обсуждаемых групп в мире. Даже их ближайшие соперники в игре с серьезными ставками — Metallica — теперь хотели быть на них похожими, наняли Майка Клинка для записи нового альбома (пока не стало ясно, что Guns N’ Roses им не догнать), и каждый раз общались с парнями, когда бывали в Лос-Анджелесе. Ларс Ульрих даже заказал себе белую кожаную куртку, как у Акселя в клипе «Paradise City», а вокалист Metallica Джеймс Хэтфилд вместе со Слэшем клеил девочек. В своей автобиографии Слэш вспоминает «девушку, которую Джеймс захотел трахнуть, так что я пустил их в свою спальню. Какое-то время они были там, а потом мне понадобилось что-то взять, я тихо прокрался в комнату и увидел, как Джеймс трахает девицу в рот. Он стоял на кровати, прижимая ее головой к стене, и своим громогласным голосом, нанося удар за ударом, рычал: «Так хорошо! Так хорошо! Да! Так хорошо!»

Я тоже много времени проводил в Лос-Анджелесе и постоянно тусовался со Слэшем, Даффом, и Акселем. В это время я начал понимать, кем они являются на самом деле и как сильно отличаются друг от друга. Слэша я узнал лучше других. Он был настоящим голливудским интеллектуалом, по сравнению с остальными — и не в последней степени с Акселем, чье деревенское детство было чуждо Слэшу настолько, насколько это можно себе представить, — он был самым сдержанным и воспитанным хулиганом, которого я только знал. Энтони Кидис, вокалист Red Hot Chili Peppers, примерно в это же время описывал мне себя как «самого накачанного наркомана, которого ты только видел!». Но это больше говорило о том, что его бросает из одной крайности в другую, чем о том, что он «управляет» своей наркозависимостью. Слэш же казался совсем другим, более непринужденным, более мудрым. Он ненавидел конфликты, и это окажется недостатком, когда позднее ему придется столкнуться с растущими запросами Акселя. Но в нем было и еще кое-что. Какая-то благовоспитанная беззаботность, с которой он принимал героин так, словно наслаждался деликатесом. Из-за этого то, что стороннему наблюдателю казалось болезненным увлечением смертельно опасными змеями, превратилось в своего рода благословение. Цыганское благословение, должно быть — в добрый путь. Пока вы или кто-то вроде вас не покажет ему что-нибудь получше. Если вы или кто-то вроде вас достаточно глупы, чтобы осмелиться…

Помню, как однажды вечером ужинал с ним после турне с Aerosmith. Слэш сидел на корточках в темной угловой кабинке в ресторане «El Compadre» — дешевом мексиканском местечке напротив адского дома, который давно остался в прошлом. Старые привычки и старые места, похоже, трудно забыть. У него были все те же пышные кудри, но сам он выглядел уставшим, и не просто уставшим с дороги или под кайфом, — он словно нес бремя всего того, что случилось с ним — с ними — за последние полтора года.

Слэш позвонил и предложил поужинать, а потом привел нас туда: «Я знаю, что это место обшарпанное и неопрятное, но мне здесь нравится, мне здесь уютно», — признался он. Парень рассказал мне об адском доме и о том, как девушки делали музыкантам минет прямо под столиками в «El Compadre». Но он был далеко не в настроении тусоваться, как обычно. Мы говорили о Донингтоне, и я спросил, чувствует ли он свою вину. Слэш ответил, что нет, но долго рассказывал, как бы он разделил зрителей на небольшие безопасные сектора, если бы им снова довелось там играть, и о том, как он мучился и не знал, стоит ли ему написать семьям Лэндона Сиггерса и Алана Дика.

Продажи «Appetite for Destruction» только что перевалили за пять миллионов экземпляров, так что мы обсуждали, каково это — быть богатым и знаменитым. «Я не хочу, чтобы это отразилось на моей личности, — утверждал он. — Я не собираюсь превращаться в одну из неуверенных в себе рок-звезд, которые даже не понимают, чем отличаются от поп-звезд…» Но какая-то странная неприкаянность, которую приносит успех, уже начала проявляться. По его собственному признанию, он сильно выгорел от этих тяжелых гастролей, и в то же время ему было «уже скучно» отдыхать дома в Лос-Анджелесе. Музыканты планировали вернуться в студию записывать новый альбом — Слэш сказал, что сам записывает песни дома на магнитофон, — но в ближайшие два года они туда так и не вернутся. Когда «Appetite» начал завоевывать мир, им бесконечно звонили по телефону и просили дать интервью, и большинством этих интервью занимался Слэш, потому что «Иззи не хочет, он хочет оставаться в тени. Стивен вообще мало чем занимается, потому что это не его. А Даффу нравится, но прямо сейчас он на свадьбе…»

— А как же Аксель?

— Он очень эмоциональный… Ничего особенного…

Когда я сказал Слэшу, что у нас в офисе журнала «Kerrang!» каждый год составляют список рок-звезд, которые предположительно отбросят коньки в следующем году, и он сейчас в этом списке на первом месте, тот рассмеялся и рассказал, что Алан Нивен уже однажды собрал ему чемоданы в клинику на Гавайях, «но ко мне прилетала одна девушка…».

На самом деле, Нивену, который понял, что Слэш не создан для реабилитации, пришлось, — по его словам, — стать изобретательным, когда вредная привычка Слэша полностью завладела им и угрожала его существованию. Сначала он поселил Слэша в свободной спальне у себя дома, чтобы откачать его. «Мы с женой по очереди ухаживали за ним, вытирали рвоту и тщательно дозировали валиум, чтобы смягчить процесс. Иногда этого было недостаточно. Он отказывался от приглашения пожить у меня».

Тогда Алану пришла идея отправить Слэша на Гавайи, чтобы он отходил на солнышке. «Эй, Слэш, приходи в офис завтра в полдень, у тебя интервью с «Guitar Magazine», и твое фото будет на обложке», — сказал ему Нивен по телефону. Когда парень приехал, Голдстейн затащил его в лимузин и отвез прямо в аэропорт. Никакого интервью на самом деле не было. И они вместе полетели на Гавайи… подальше от привычной обстановки Слэша и его дилеров. На островах он должен был завязать.

Но потом к Слэшу «прилетала одна девушка», и, когда он вернулся в Лос-Анджелес, то был еще хуже, чем раньше. Единственной уступкой, на которую, как Слэш признался мне сейчас, он пошел ради здоровья, было то, что он переключился на водку, потому что из-за угля в составе «Джека Дэниелса» его язык и зубы стали покрываться пятнами.

В ресторане начала громко играть мексиканская группа, и ему уже не сиделось на месте. Перед тем, как мы ушли, Слэш сказал: «Я уже долго пью, а мне всего двадцать три… Я принимаю столько алкоголя и наркотиков не потому, что не знаю, чем это чревато, и не жду, когда что-то физически меня остановит. Я все осознаю, но все равно буду это делать. Так что, если что-то и правда случится, я не буду жаловаться, потому что я знал, понимаешь?»

Мы попрощались, и еще несколько месяцев я его не видел. Рост популярности альбома «Appetite for Destruction» было не остановить, и она как бы обособила музыкантов от всех остальных. Guns N’ Roses продавали больше записей, чем Aerosmith, Mötley Crüe и Poison вместе взятые. Они продадут даже больше записей, чем Bon Jovi, которые только что выпустили новый альбом «New Jersey», следующий за их выдающимся бестселлером «Slippery When Wet», и пять синглов с него станут хитами. Они продадут больше, чем Def Leppard, чьи последние два альбома стали первыми вышедшими подряд альбомами в Америке, каждый из которых разошелся тиражом более семи миллионов экземпляров: «Pyromania» и «Hysteria».

Guns N’ Roses добрались до вершины, где побывали очень немногие группы, и ни у кого не было карты этой неизведанной территории. Они только приспосабливались к своей новой жизни. Ребята получили свои первые большие деньги: чеки на 850 тысяч долларов каждый, а дальше будет еще больше. Аксель купил квартиру в Голливуде, на двенадцатом этаже многоквартирного дома под названием «Shoreham Towers», за магазином «Tower Records» на бульваре Сансет, большой участок земли в Висконсине и сказал, что планирует купить жилье еще и в Нью-Йорке. Он жил то в отеле, то дома в Лос-Анджелесе с Эрин, и еще часть денег потратил на «Корвет Стинг Рэй» по индивидуальному заказу и черный «БМВ». Квартира в Лос-Анджелесе была оформлена в черном цвете, а на стенах были зеркала и его золотые и платиновые пластинки.

Иззи отсиживался «в тени», как выразился Слэш, со своей девушкой Дези. Дафф все еще был женат и то напивался, то ссорился или мирился с женой. Стивену настолько не сиделось на месте, что он спросил Алана Нивена, можно ли ему поехать на гастроли с Great White (на что ответ был «нет»). Слэш снял себе квартиру и даже, став более хозяйственным, купил микроволновую печь. Потом он нашел жилье попросторнее, на Холмах. Ребята изо всех сил старались устроиться поудобнее в своем старом новом городе, впервые в жизни столкнувшись с богатой стороной Лос-Анджелеса. Как сказал Слэш в интервью журналу «Rolling Stone», где они появились на обложке в ноябрьском выпуске 1989 года, друзья чувствовали себя как «перекати-поле». И, как позднее скажет мне Иззи о нескольких месяцах, проведенных в подвешенном состоянии: «Для всех нас это было по-настоящему темное время. Наркотики и прочее сыграли на нашем ощущении изоляции: но было что-то еще. Как будто все было не настоящее, и от этого было только хуже…»

Guns N’ Roses все еще замечали в Лос-Анджелесе, но их не видели вместе. Слэш и Дафф, главные тусовщики, появлялись в каждой крысиной дыре на каждой вечеринке, а потом и в барах, которые работали в неурочные часы, в то время как Иззи и Стивен все глубже увязали в героиновом болоте и грязном, беспорядочном, сумрачном мире закрытых штор, выключенных телефонов и наркоманской замкнутости. Аксель отпустил бороду и стал носить темные очки и бейсболку козырьком назад. Он тоже часто появлялся в клубах «Rainbow» или «Cathouse», но теперь у него была своя собственная маленькая свита: его приветливый названый брат Стюарт, верный летописец и соавтор Дель Джеймс, фотограф Роберт Джон, друг из Индианы Пол Хьюдж, который играл на гитаре, и еще один друг из Индианы Дэвид Лэнк, а еще Дана Грегори, Уэст Аркин и другие непостоянные члены свиты.

В интервью в журнале «Rolling Stone» открылся факт, что турне в поддержку альбома «Appetite» кончилось тем, что Аксель ездил на отдельном автобусе. «Во-первых, это Иззи решил, что нужен отдельный автобус, — сказал он, — а вовторых, я не могу тусоваться после концерта, как остальные. Несколько раз мне приходилось выходить из автобуса, потому что у меня сдавали нервы. Невозможно сидеть там трезвым и слушать, как кто-то в стельку пьяный рассуждает то об одном, то о другом».

Аксель начал лечиться, и ему диагностировали клиническую маниакальную депрессию, лекарства от которой он неохотно стал принимать, объясняя, что диагноз поставили на основе анкеты из 500 вопросов, которую он заполнял, и единственным эффектом от лекарства было то, что «люди отстали от меня, потому что узнали, что я принимаю лекарства». Но обычно он был уверен, что проблемы не у него, а у всех остальных людей. У Акселя в квартире было полно оружия, в том числе пистолет-пулемет «Узи», который он купил, когда увидел объявление в журнале «Soldier of Fortune»: «Когда ситуация становится жесткой, жесткие парни покупают «Узи». Помимо трех недель, проведенных на героине, — которые он часто будет описывать восторженными фразами типа «лучших дней в его жизни», — в основном они с Эрин отсиживались в квартире, слушали Led Zeppelin и трахались. Несмотря на прием таблеток по рецепту, Аксель считал себя гораздо чище других участников группы, а свою железную волю — сильнее любого наркотика. Проявив себя в Лос-Анджелесе, он оставил в прошлом свое тяжелое детство, и его вера в себя и суждения оправдались. Теперь Аксель был в этом уверен.

В этот момент были посеяны семена постепенного подчинения Guns N’ Roses Акселю. Не только благодаря его глубокой потребности все контролировать, но и из-за того, что другие прятались и опускали руки при виде надвигающейся бури. К моменту моей следующей встречи со Слэшем в марте, «Appetite for Destruction» уже разошелся тиражом в 7 миллионов экземпляров, а в топ-5 чартов к нему присоединился и «GN’R Lies»… Дафф и Стивен станут гостями на «Шоу Говарда Стерна». Слэш и Стивен сыграют с Оззи Осборном на площадке «Irvine Meadows» проверенную временем песню «Paranoid». Аксель сыграет менее масштабный концерт с Уэстом Аркином, где прозвучат ранние версии песен «The Garden» и «Yesterdays». Дель Джеймс запишет еще одно интервью с Акселем, которое появится на стороне Б сингла «Patience». Аксель засветится на съемочной площадке клипа группы Hanoi Rocks с вокалистом Майклом Монро и выступит на сцене с Томом Петти в городе Сиракьюзе штата Нью-Йорка. Слэш выступит с Great White на концерте в Монтане… Они переждут бурю, вызванную песней «One in a Million» (редакция журнала «Billboard» назвала ее «расистским гомофобным мусором»), и обнаружат, что она едва ли коснулась их славы и успеха…

Что их действительно съедало, так это наркотики. Так как у музыкантов теперь был практически неограниченный запас наличных, то Слэш, после своей неудачной попытки вылечиться от наркозависимости на Гавайях, поселился в новом жилье на Холмах, играл со своими домашними змеями и заползал все глубже в нору. Иззи столько времени провел под кайфом, что однажды очнулся, когда ехал за рулем по автостраде в Лос-Анджелесе, и ему показалось, что идет снег: «Я жил у кокаинового дилера и торчал пять гребаных дней подряд, и, возможно, это как-то связано, — рассказал он мне. — Я даже не знал, что у меня проблемы, пока кто-то мне об этом не сказал». Он постоянно думал о деньгах, которые, как ему казалось, они скоро должны получить, а сам ходил со скомканным чеком на 850 тысяч долларов в кармане.

Стивен сидел в каком-то большом гребаном пустом доме, который только что купил, и ширялся героином 24 часа в сутки 7 дней в неделю. «Я очень наивно воспринимал опасность героина. Первые два раза я укололся два года назад. Мне было так плохо. В третий раз такого эффекта уже не было. Так что я принимал его каждый день целый месяц». Когда он обналичил свой огромный чек, то был так чертовски счастлив и катался на своем новом «Мерседесе» с включенной музыкой и опущенным верхом и люди кричали: «Эй, Стиви, что происходит?» Было здорово. Теперь, спустя несколько месяцев, он почти никуда не ходил, ни с кем не виделся, просто был не в себе… Дафф еще не успел отправиться в вечную полночь наркомании, но бодрыми шагами вступал в алкоголизм, и его обыкновенная приветливость и дружелюбность подверглась серьезному испытанию в браке с Мэнди, который уже находился под угрозой, потому что бесконечные дни в Лос-Анджелесе занять было больше нечем, кроме как пить, пить, пить…

«Patience», самая нежная песня из альбома «GN’R Lies», в которой Аксель насвистывает под звон акустических гитар, стала хитом этого лета, а ее приятная мелодия, по крайней мере, показывала, что Аксель может и более тонко демонстрировать свою чувствительность. Но общее настроение было мрачным, и Слэш лучше всего описал его, когда я как-то вечером приехал к нему домой на Холмы, где мы сидели в окружении гитар, усилителей, трех питонов и стопок книг и видеокассет. На большом экране мелькал Кинг-Конг. Когда пятна на зубах и языке исчезли, Слэшу «надоела» водка, и он вернулся к «Джеку» с колой. Он был беспокоен и шумел. Было далеко за полночь, но телефон не умолкал. Настройщик Адам поселился у него внизу. По идее, Guns N’ Roses должны были «писать и репетировать», и Слэш написал несколько песен, которые понравились Акселю и которые он должен был сыграть остальным ребятам, но «я пропустил репетиции с ними, а они пропустили репетиции со мной…». Он даже думал съехаться с Роузом и, может, даже Иззи и Даффом в какой-нибудь дом, где они могли бы работать, но телефон постоянно звонил, и он все время отвлекался…

Было очевидно, что Слэш не в своей тарелке и несчастен. «Теперь у нас много денег, — сказал он, — и мы можем делать все, что захотим, вот только я не хочу ничем заниматься, кроме как играть. Я просто хочу поехать на гастроли. Я завидую всем группам, у которых готов новый альбом и которые готовы ехать».

Лос-Анджелес, где они когда-то только мечтали играть, с приходом славы стал очередной занозой в заднице. «Дошло до того, что я иду в клуб, а ухожу из него совершенно подавленным, — признался он. — Меня это расстраивает. Каждый хочет завоевать все твое внимание, а если ты не хочешь уделять его кому-то, то они ведут себя так, как будто это ты урод… Я нечасто куда-то хожу. У меня не так много близких друзей… Спустя какое-то время становится немного одиноко…» Мы проговорили несколько часов, а, как только я собрался уходить, пришел Иззи, прихватив с собой Билли Сквайера, чтобы одолжить у Слэша 12-струнную гитару. Гитару он так и не нашел, но вечеринка затянулась еще на два дня…

Они и правда пытались собраться летом. Слэш, Дафф и Стивен на несколько недель поселились в чикагском Норт-Сайде и придумывали песни — среди них оказались заготовки для песен «Civil War», «Estranged», «Bad Apples» и «Garden of Eden». Правда, в основном они просто тусовались и напивались, пока ждали, когда к ним присоединятся Аксель и Иззи. Слэш иногда катался на своем «BMX» туда-обратно по Кларк-стрит, недалеко от их импровизированной студии, которую они устроили над местным заведением «Cabaret Metro». Музыканты жили в двухуровневой квартире, прятали кокаин в масленки и швырялись итальянской едой в поклонников прямо с балкона. Их всюду преследовали девушки — «больные суки!» — в том числе, дочери некоторых высокопоставленных полицейских. Когда появлялись полицейские машины, ребята убегали и прятались.

Как вспоминает Слэш в своих мемуарах: «Я один тогда выпивал почти два литра водки в день, плюс выпивка в барах. Утром я просыпался и наполнял большой пластиковый стаканчик на восемьдесят пять процентов водкой, добавлял льда и немного клюквенного сока. Я называл это завтраком чемпионов. Дафф тоже был чемпионом… Несколько дней мы с ним, обычно как раз после утренней водки, даже ходили в спортзал. Это был один из больших общественных залов «YMCA», где мы со своим охранником Эрлом качали железо. Мы ходили прямо в джинсах и выполняли подходы между перекурами — нас это бодрило».

Но, если верить мемуарам Даффа, в основном жизнь в Чикаго была очень утомительна. «Мы провели в Чикаго уже две недели, а Аксель так и не появился. Мы со Слэшем и Стивеном начали немного обижаться. Какого черта? Вот мы в городе, где нам нечего делать, где у нас нет друзей — и нет вокалиста… Я стал пить еще больше».

Стивен Адлер в своих мемуарах колеблется между двумя точками зрения на то, как он провел время в Чикаго. Он описывает время работы в студии как потрясающее. «Там было лучшее оборудование и даже рояль, а к моим барабанам подведены микрофоны. Студия была на четвертом этаже высотного здания. В подвале комплекса был популярный местный ночной клуб… Ночью мы с Даффом и Слэшем спускались туда, где клеили девочек и прямо там их и трахали, но редко приглашали к себе».

Наиболее красочной подробностью этого путешествия является то, что Аксель приехал всего за два дня до того, как они должны были возвращаться в Лос-Анджелес. «Спустя семь недель и пять дней Аксель наконец приехал, — пишет Адлер. — У нас осталось два дня репетиций, и нам не терпелось сыграть ему весь свой новый материал. А он сидел с таким видом, как будто мы его пытаем. Все просто — Акселю был не интересны наши наработки! Он только хотел записать новую песню, которую сочинил, под названием «November Rain».

Иззи Стрэдлин, между тем, так и не появился. Он прилетел в Нью-Йорк к Акселю. Вместо того, чтобы поехать в Чикаго и пытаться написать с группой новый материал, Роуз решил полететь с Уэстом Аркином в Нью-Йорк, где они поселились в отеле «Mayflower» в Сентрал-парк-уэст. Но, когда к ним приехал Иззи, с ним обращались как с незваным гостем, словно он портит им праздник. Или, может, у него была паранойя? Иззи так крепко сидел на кокаине и героине, что больше вообще никому не доверял.

«Окна у него в квартире были закрыты алюминиевой фольгой, — вспоминает Алан Нивен. — Не только для защиты от дневного света, — добавляет он, — но и потому что она «отражала радиоволны шпионов правительства». На двери был тройной замок. Иззи никогда не отзывался, если не постучать специальным условленным образом, а телефонные звонки сканировал счетчиком Гейгера. Он сидел дома один, и у него был кокаин и домашнее порновидео, «позаимствованное» у зазевавшегося участника группы, который даже не знал об этом. Курьеры и посыльные приносили счета от бухгалтеров, наркоту от дилеров и пиццу «Domino’s». Пол был усеян свидетельствами рок-н-ролльной паранойи: полунадкусанными пирожками, полупрочитанными счетами и полуграммовыми дорожками, полунехотя предлагавшимися гостям. Кокаин засосал Иззи в вакуум паранойи. Он стал холодным и отстраненным, и в его голосе появился холодок…»

Всего за несколько недель до этого поздно вечером Иззи позвонил Алану по телефону и произнес ледяным голосом: «Я нашел миллион баксов, про который все забыли». Нивену потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем говорит Иззи, — и тут его осенило. Ранее в том же году истек срок их договора с нью-йоркской компанией «Brockum» на производство и продажу товаров с официальной символикой Guns N’ Roses.

«Питер Патерно, адвокат группы, позвонил мне и предупредил, что ко мне в офис едет Питер Любин с новыми условиями договора, — рассказывает Нивен. — «Ты будешь доволен, — заявил Патерно. — Это очень хорошее предложение». Но Нивен отменил встречу и чувствовал себя, по его словам, «разочарованным и вообще не в восторге. Не в первый и не в последний раз у меня появилось чувство, что благополучие группы, которую я представляю, не самый важный вопрос для тех, кто в деле. Насколько я помню, Питер предлагал 500 тысяч долларов авансом и 18–19 % с продаж.

По моему личному мнению, это было не такое уж хорошее предложение для группы, которая продала более восьми миллионов альбомов только в США. Однако, учитывая, что это предложение поддержал и рекомендовал адвокат группы, я решил оставить свое мнение при себе. То есть при себе и Иззи».

Нивен позвонил Иззи и спросил, не хочет ли он «по-тихому съездить в «Winterland» — компанию-конкурента «Brockum» в Сан-Франциско — «и узнать, что они предложат».

«Конечно, Нив», — был ответ. Они забронировали билеты на самолет и арендовали «Корвет». «Мы поехали в старую складскую зону Сан-Франциско, где находился огромный завод «Winterland». Дель Фурано показал нам печатные станки и отделы графики. Продемонстрировав вежливый интерес, мы уехали. Когда мы уходили, Дель вложил мне в руку конверт. Пока мы ехали в «Корвете» в аэропорт, я передал конверт Иззи. «Посмотрим, что он предложил». Иззи открыл конверт… Какое-то время он молчал, переваривая предложение. Затем еще раз внимательно перечитал листок бумаги. «Довольно неплохо, Нив, — сказал он наконец. — Два с половиной миллиона и процент выше, чем у «Brockum». Кажется, независимые действия снова сослужили нам хорошую службу…»

Однако, когда Нивен сообщил «Brockum» о встречном предложении компании «Winterland», Питер Любин уравнял ставки, и группа снова заключила с ним договор. Как рассказывает Нивен: «В конце концов мы получили те же деньги, так что начальное предложение Любину простили. «Brockum» были с нами в самом начале, когда другие не решились».

В этой сделке был еще один «нюанс». «Аванс составлял 2,5 миллиона, но при подписании договора выплачивали только 1,5 миллиона. Оставшийся миллион поместили на банковский счет, доступ к которому открывался при выполнении определенных условий по гастролям». Таким банковским счетом управляет третье лицо, которое, если договоренности выполнены, передает деньги второй стороне, а если нет, возвращает их первой. «По условиям группа должна была дать определенное количество концертов либо продажи в торговых точках должны были достичь определенной цифры, и тогда открывался доступ к счету. В любом случае, на счету лежал миллион долларов, который группа не могла получить, пока не организует достаточное количество концертов. Небезосновательные условия. Пока, конечно, эта сумма на счету не превратилась в «пропавший миллион» из кокаиновой паранойи Иззи».

Тем не менее, когда Иззи позвонил Нивену и сообщил о «пропавшем миллионе», Нивен, по его признанию, ощутил боль. «Я сам испугался. Никогда не видел Иззи таким растерянным и слабым. Таким нездоровым». Нивен пытался ему все объяснить, чтобы паранойя Иззи прошла. Но это не помогло.

Следующее, что он узнал, это что Иззи полетел в Нью-Йорк работать с Акселем над новым материалом. Может, это хороший знак? «Может, он просто заменил одну паранойю другой. Может, он решил, что гораздо более важно помешать тому, чтобы его заменил Аркин. Может, ему надоело, что я стучу ему в дверь. В любом случае, он уже летел в Нью-Йорк».

Но потом возник еще один нюанс, еще один повод для беспокойства — Алану Нивену позвонил Рич Фелдстейн, бухгалтер группы. «Ты в курсе, что Иззи уехал в Нью-Йорк?» Конечно, Нивен был в курсе. «Он обещал писать песни с Акселем». Возможно, смена обстановки пойдет ему на пользу, сказал он. И тут Фелдстейн бросил бомбу. «Ты в курсе, что он снял все деньги со своего банковского счета?» Какого черта? Фельдстейн волновался. Он рассказал, что все, что ему известно, — это что Иззи не унимался о пропавшем миллионе долларов. А потом он снял все деньги со своего счета в «City National Bank».

«О боже! — воскликнул Нивен. — Наличными? Сколько у него было?»

— «Больше 750 тысяч долларов, — ответил Фелдстейн, — и они на банковском чеке».

— «Вот черт! То есть, если он потеряет этот чек, то потеряет 750 тысяч долларов?»

— «Именно так. Мы можем попросить банк отменить этот чек, но нет никаких гарантий, что они это сделают. Этот чек — то же, что наличные. Если он его потеряет, или у него его кто-то заберет…». Голос Рича затих, и повисла безнадежная тишина.

Сейчас Нивен рассказывает: «У меня сердце в пятки ушло. Он что, от нас уходит? Он решил рискнуть в Нью-Йорке? Он исчезнет на Карибском острове? Какого черта он делает?»

Через пару дней Иззи позвонил. Алан сделал глубокий вдох, прежде чем ответить на звонок. «Я как мог старался звучать беззаботно, как будто ничего не знаю. — Из, как дела? Написали что-нибудь?

— Не-а, Нив. Не могу сейчас писать. Не могу себя заставить.

— Ну, ладно, — сказал Нивен, — а что будешь делать? Останешься в Нью-Йорке на пару дней?

— Не знаю. Хочешь приехать потусить?

Нивен быстро придумал и предложил «альтернативный план», что они оба немного отдохнут и вместе отправятся в Новый Орлеан. На этой неделе у Great White там был концерт. «Иззи был на полпути между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом, и мы бы просто провели там время вдвоем. Я предложил ему прилететь ко мне в Кресент-Сити. Может, я бы смог организовать парню выступление на сцене с Great White. Может, доза рок-н-ролла поднимет ему настроение».

Иззи согласился встретиться с Нивеном на следующий день в отеле «Omni Royal». «Я испытал облегчение от того, что мы сможем встретиться и поговорить, но очень беспокоился, что ему придется ехать одному с такой огромной суммой денег. Но если бы я спросил Иззи про чек, то он почувствовал бы себя в ловушке, что я давлю на него, и это могло заставить его избежать встречи.

Я всегда был рад видеть Иззи, но особенно в тот момент, когда мы сели ужинать в ресторане отеля на первом этаже, откуда можно было посмотреть на парад людей, которые гуляли туда-обратно по Роял-стрит во французском квартале. Разговор за ужином был натянутым. Иззи все еще был очень подозрителен. Я сам чувствовал себя оскорбленным оттого, что ему вздумалось сомневаться в моей честности. Я попытался объяснить ему, как устроен тот банковский счет и что все, что нужно, — это организовать несколько концертов, и деньги поступят на счет группы. Я напомнил Иззи, что не брал коммиссии весь первый год работы с Guns N’ Roses и что каждый пенни оставил на счету группы, чтобы помочь ее развитию.

Я понял, что теперь можно спросить его о 750 тысячах долларов, которые он носил с собой. «Надеюсь, ты положил их в банк в Нью-Йорке, Из». — «Не-а, Нив. Они у меня с собой». У меня сердце упало. Честно говоря, от мысли о том, чтобы носить с собой 750 тысяч долларов, по сути, наличными, и жить при этом в отеле в Новом Орлеане, у меня темнело в глазах. Я даже не был уверен, что можно доверить отелю положить деньги в сейф. Теперь подозрительным параноиком стал я».

Нивен выразил надежду, что Иззи хотя бы хорошо спрятал чек в своем номере. Иззи посмотрел на него. «Вообще-то, Нив, он у меня с собой». И полез под стол. Он спрятал чек себе в носок, а теперь вытащил его и бросил на стол. «Хочешь присмотреть за ним и отнести обратно в банк?» — спросил Иззи.

«С одной стороны, я испытал облегчение, — объясняет Алан сейчас. — Он снова мне доверял, а деньги можно было безопасно отнести обратно в банк в Лос-Анджелесе — когда я туда доберусь. Но другая часть меня трепетала от ужаса при мысли о том, что мне придется отвечать за такие деньги. Не дай бог я потеряю чек. Когда я куда-то езжу, то свои документы и кошелек проверяю каждые несколько минут. Мне не хватает беззаботности, чтобы не волноваться о таких вещах».

Но вечер только начался. Вернувшись в свой номер, Нивен в панике искал место, куда бы спрятать чек Иззи. «Класть 750 тысяч долларов под тумбочку было просто смешно. Слишком предсказуемо было засунуть чек под раму картины. В ванной комнате он мог промокнуть и испортиться еще сильнее».

Когда зазвонил телефон, ему стало казаться логичным спрятать три четверти миллиона в носок. Это был Иззи: «Эй, Нив, не знаешь, куда можно пойти в это время? Выпить?»

Нивену было приятно получить возможность скрепить отношения с Иззи выпивкой, и он натянул ковбойские сапоги, засунув чек себе в носок. «Пока мы шли по французскому кварталу, он тихо спросил о благополучии своих денег. «Не волнуйся, Из. Они в безопасном месте, — ответил я. Я положил их туда, где никто не найдет»».

Тем же вечером они ввязались в драку в местном баре под названием «The Dungeon», за которую Алан Нивен получил «отмщение в стиле Guns N’ Roses», вернулся на следующий вечер с толпой поклонников группы и потребовал извинений и бесплатных напитков — или чего еще. (И то, и другое они получили.) А еще через несколько дней Иззи вышел на сцену с Great White и сыграл пару песен. «На следующий день он сел в самолет до Индианы, а потом полетел в Европу. Тем же летом путешествуя по Германии и Скандинавии, в залах ожидания в аэропорту я находил журналы с интервью Иззи «на бегу», которые он давал прямо во время путешествий и в которых предсказывал адское пламя и расовые войны в Америке. Очевидно, он все еще страдал от паранойи. Через пару лет в Лос-Анджелесе бушевали пожары и беспорядки, вызванные избиением полицейскими чернокожего гражданина Родни Кинга. Не стоит недооценивать интуицию артиста».

Когда Алан Нивен вернулся в Лос-Анджелес, он отдал Дугу Голдстейну мятый банковский чек Иззи и поручил положить деньги обратно на счет в «City National Bank». «Мне стало дышаться свободнее, когда я узнал, что все в порядке».

Но свобода длилась не долго, а точнее, она закончилась почти сразу. Теперь он уже знал, что с Guns N’ Roses о ней вообще можно забыть. Нивен просто не знал, как скоро что-нибудь случится, и насколько серьезным это будет.

7. Тупые наркоманы

Иззи Стрэдлину все становилось только хуже, пока наконец не стало лучше. 27 августа он летел из Индианаполиса, пьяный, уставший и раздражительный. Кажется, он сказал стюардессе, чтобы та «катилась к черту», а потом избежал очереди в туалет, справив нужду в мусорное ведро на кухне. Пилот посадил самолет в ближайшем аэропорту, который оказался в Фениксе, Иззи арестовали за непристойное поведение в общественном месте, и это стало проблемой, потому что у него уже был привод за хранение наркотиков и его могли посадить на полгода. Вместо этого он получил еще полгода условно и должен был регулярно писать в стаканчики для мочи, чтобы доказать, что не принимает наркотики.

«Я словно очнулся, — расскал мне позднее Иззи. — В этот момент я сказал себе, что это должно прекратиться. Я не хотел сдохнуть или, что еще хуже, оказаться в тюрьме». Так что Иззи отправился в наркологическую клинику и обратился за консультацией к профессионалам. Но на самом деле заставило его прекратить то, что он захотел этого сам. Потому что подумал, что в какой-то момент либо сердце лопнет, либо крыша съедет, так? «В конце концов, это дерьмо тебя убьет, и это случается часто. От этого постоянно умирают люди. Как-то у меня была целая неделя трезвости, целая неделя без алгоколя, и я подумал: «Боже, вот если бы я мог и дальше так жить…» Было непросто». Я долго ничего не принимал, пока хотя бы кто-то это заметил. Мне предлагали дорожку. И я говорил: «Нет, спасибо, я завязал, ты забыл?»

Но, похоже, это были мои единственные друзья. Первые пять лет, что мы провели вместе, группа была как маленькая семья. Никто ничего не соображал, но мы были друг у друга, понимаешь?»

Через две недели после ареста Иззи, 11 сентября 1989 года, они с Акселем пришли на церемонию «MTV VMA Awards» в амфитеатр «Universal» в Лос-Анджелесе. Они получили награду за «Sweet Child o’ Mine» и выступили на сцене с Томом Петти, Аксель в песне «Jailhouse Rock» и оба в классической «Free Fallin’». Когда Иззи спустился со сцены и передал гитару своему настройщику, на него выпрыгнул вокалист Mötley Crüe Винс Нил и ударил прямо по лицу, чем рассек ему губу: по заявлению Винса, это расплата за сексуальные домогательства к новой жене вокалиста по имени Шариз, которая раньше занималась борьбой в грязи в клубе «Tropicana». В зависимости от того, чьей версии верить, Иззи упал, Винс убежал, Аксель догнал Винса, Винс предложил Акселю подраться, Аксель велел Винсу «отвалить на хрен от его группы» — и бла-бла-бла, а мальчики такие мальчики… Кто знает, что там было на самом деле? Но этот инцидент, каким бы незначительным ни был, выльется в ситуацию, которая затянет в свое болото еще много людей, даже меня…

Еще до того, как случай начал во что-то выливаться, Алан Нивен ехал в машине с Биллом Элсоном, концертным агентом Guns N’ Roses в Америке. Они направлялись из Манхэттена в Медоулендс в Нью-Джерси на концерт Metallica. Несмотря на то, что скоро Metallica добьются почти того же успеха, что и Guns N’ Roses, их обоих не очень интересовал сам концерт. Элсон планировал «пообщаться» (по выражению Нивена) с менеджерами Metallica, Клиффом Бернстейном и Питером Меншем, которых, помимо работы с Metallica и Def Leppard, попросили «курировать» турне по стадионам, в которое как раз должны были отправиться Rolling Stones, пока что самую кассовую концертную группу в мире на протяжении уже трех десятилетий, со времени их прихода к славе.

Погода была ужасная, и Элсон, сидя за рулем, пытался убедить Нивена, что Guns N’ Roses должны выступать на разогреве у Rolling Stones в этом турне. Им предлагали 50 тысяч долларов за одно выступление и к тому же шанс сыграть на площадке «Coliseum» в Лос-Анджелесе вместимостью 77 тысяч человек, ради которого, как предполагал Элсон, Иззи, Слэш и Аксель — поклонники Rolling Stones с пеленок — могут постараться совладать с собой. Элсон вскользь упомянул, что предложение поступило напрямую из офиса Мика Джаггера.

Но если Элсон ожидал, что Нивен запрыгает от радости, то он ошибался. Нивен знал, что ответят музыканты, и оказался прав: «Мы должны сыграть с Rolling Stones», — хором сказали Слэш и Иззи, но у него было свое мнение. Во-первых, на его взгляд, Stones уже стали исторической группой. Их последнее турне, как он красочно описал, было «не очень убедительным, они вяло и небрежно играли материал из обязательного, но незначительного альбома, который записали ради турне, и только устало переливали из пустого в порожнее…», в то время как Guns N’ Roses находятся на пике своей славы. Еще Нивену было известно, что Rolling Stones самоутверждаются, приглашая на разогрев популярных музыкантов-однодневок, как бы показывая всем, кто есть кто в мире рок-музыки, от Дженис Джоплин и группы Santana до Lynyrd Skynyrd и Питера Тоша. В последнее время этот список включал Foreigner, Принса, Southside Johnny… и они были счастливы предложить выступить на разогреве всем, кому хватало недолговечной славы, чтобы помочь Rolling Stones продать побольше билетов.

Теперь настала очередь новых королей дорог — Guns N’ Roses, и Алан Нивен не возражал, но придерживался принципа: авторитет по ассоциации распространяется в обе стороны. Любой шаг, который поможет расширить восприятие Guns N’ Roses публикой, отдалить их от метал-сцены Лос-Анджелеса с Mötley Crüe и Poison и приблизить к классическому рок-н-роллу Rolling Stones, будет очень кстати, большое спасибо. Но 50 тысяч долларов за концерт, когда Элсону лучше других было известно, что Guns N’ Roses соберут в два раза больше, если устроят свой собственный концерт, — что это вообще за дерьмо?

Алан ответил Биллу, что подумает. Потом поискал информацию и узнал, что Stones уже назначили два концерта в «Coliseum» и собирались назначить еще четыре. Только за эти два концерта они продадут 150 тысяч билетов, причем в среднем билет стоит 30 долларов, а лучшие места городские брокеры предлагают по 700 долларов. Кроме того, будут еще деньги от продажи товаров, где наряду с обычными футболками по 20 долларов продаются и такие высококлассные вещи, как кожаная куртка за 450 долларов или бомбер за 190. Когда просочились слухи — неизвестно, благодаря кому, — что Guns N’ Roses будут выступать со Stones, Нивен понял, что произойдет, и позвонил Биллу сообщить, что Guns N’ Roses не будут выступать. Элсон пришел в ужас. Никто еще не отказывался от концерта c Rolling Stones! Но, когда Нивену позвонили из «LA Times» подтвердить эти слухи, он ответил им то же самое и объяснил решение разницей в возрасте между музыкальными коллективами, указав при этом, что Guns N’ Roses теперь более авторитетны.

На этот раз Слэша и Иззи чуть было удар не хватил. «Нив, это же чертовы Rolling Stones! Мы должны это сделать!» — убеждал его Иззи. Но Нивен стоял на своем. Наконец Элсон снова ему позвонил.

Он сказал, что ему еще раз позвонили из офиса Мика Джаггера. Появилось новое предложение: четыре концерта в «Coliseum» за 500 тысяч долларов. Нивен возразил, что ангажировать группу теперь стоит миллион долларов. «Мы уже продали ему [Джаггеру] хренову тучу билетов», — сказал он Элсону. Биллу опять пришлось перезванивать Stones и сообщать плохие новости. Они такого не ожидали. Нивен знал, что это азартная игра, но она точно стоила того. Если Stones согласятся, то Guns N’ Roses заработают за четыре концерта столько же, сколько им сначала предлагали за все турне — по 50 тысяч за концерт, да еще и сэкономят на расходах на гастроли.

Мнение Нивена подкрепляла еще одна деталь, которой он сейчас не был готов поделиться ни с Rolling Stones, ни с кем-либо еще, но она была очень важна. Дело в том, что спустя почти год отдыха от гастролей все пятеро музыкантов погрузились каждый в свой, иногда страшный мир, и Guns N’ Roses как группа не готовы были выходить на сцену — по крайней мере, пока четверо из пяти не уйдут в завязку. Помимо наглости, с которой он торговался с Миком Джаггером, о любви которого к деньгам ходили легенды, у Нивена было не так много козырей. Когда Алан пришел на концерт Rolling Stones в «St Louis», он снова забеспокоился. Концерт представлял собой ревю, но Stones снова были на коне, Киф прямо источал крутизну — видимо, ему придали сил сольные записи и концерты, — а Мик по-прежнему выглядел очень энергично и спортивно. Guns, в отличие от них, были чуть ли не при смерти.

Что бы там ни было, азартный ход Нивена окупился. Guns N’ Roses предложили миллион долларов за четыре выступления на разогреве у Rolling Stones, после группы чернокожих рокеров Living Colour, которые в тот момент тоже купались в лучах славы благодаря своему дебютному альбому «Vivid», ставшему дважды платиновым, и перед самими хедлайнерами. Теперь все, что им нужно было сделать, это явиться вовремя. Но за пару часов до первого концерта, когда на площадке уже собралось 77 тысяч зрителей, Акселя Роуза еще не было. Проблемы начались еще за неделю до этого, на съемке видеоклипа на песню «It’s So Easy» из альбома «Appetite» в клубе «Cathouse», который снова снимал Найджел Дик. «Мы всегда хотели снять видео на эту песню, — признался мне Аксель. — В какой-то момент мы решили снять любительское видео, без всяких ограничений и цензуры. Просто живая съемка, а не хлопоты о том, захочет ли его показывать «MTV». Просто выйти и снять чертовски живое, настоящее, рискованное видео».

Видео с участием Эрин в садомазохистских сценах официально так и не вышло. Алан Нивен позаботился об этом. «Мне звонит Найджел Дик и говорит, что Аксель позвал его снимать со словами: «Я хочу снять для видео несколько кадров». Найджел продолжает: «Ты на хрен упадешь, когда я тебе это покажу». Он подвесил ее в дверном проеме и бил по заднице, засунув ей в рот кляп и все такое… Весело, конечно, но не стоит включать это в клип, который представляет всю группу, и выставлять на обозрение всему миру». Кончилось тем, что Нивен не дал его монтировать и забрал все копии. «Причина в том, что я знал, что он совершает самоубийство, снимая эти развлечения с Эрин. И вот он развелся. Знаете, что бы они сделали с этими видео? Я спас этого придурка».

Чтобы добавить неприятностей тому вечеру, на съемочную площадку к Слэшу явился Дэвид Боуи и начал говорить с Эрин Эверли, которая тоже снималась. Аксель только взглянул на это и сразу стал махать на Боуи кулаками, пока его не выгнали с площадки. «У нас с Боуи были разногласия, — пожал плечами Аксель, когда я спросил его об этом. Потом мы ходили ужинать и разговаривали, затем пошли в «China Club», а потом, когда мы уходили, я сказал: «Хочу тебя поблагодарить. Ты первый человек, который подошел и извинился за случившееся». На следующий день я открываю журнал «Rolling Stone», а там рассказывается, что у меня нет никакого уважения к крестному отцу глэма, хотя я сам ношу макияж, и прочий бред. Это смешно».

Но Аксель не шутил, когда на разминочном концерте перед выступлениями в «Coliseum», организованном журналом «RIP», говорил Иззи, что не хочет выступать с Rolling Stones. Иззи удивился, но не очень-то забеспокоился. Аксель всегда слишком обо всем волновался, до нелепости. Он не хотел в турне с Aerosmith, а потом вспоминал о нем как о лучшем событии года. Что бы ни случилось, Нив все разрулит. А потом, в 6 часов утра 18 октября, в день первого концерта, Аксель позвонил Иззи и сказал, что уходит из Guns N’ Roses. Иззи снова не знал, насколько серьезно воспринимать это заявление. Аксель, по его собственному признанию, «уходил из группы каждые три дня» — так он сказал Говарду Стерну в интервью на радио всего за несколько недель до этого.

Но на этот раз все было иначе. Еще не утихли скандалы вокруг «One in a Million», и вокалист Living Colour Вернон Райд выразил в прессе серьезные опасения. Чтобы избежать возможных столкновений на концерте в «Coliseum», Акселю и ребятам выделили отдельную зону за кулисами, с противоположной стороны от гримерок Living Colour. По словам Коллина Комбса, личного помощника Акселя, тот настолько глубоко погрузился в «параноидальные» мысли о первом выступлении на сцене с того момента, как начались эти споры о песне «One in a Million», что думал, что его собираются убрать. Он считал, кто-то собирается его убить».

Когда Иззи приехал в «Coliseum», он сообщил новости Алану Нивену. «Это будут долгие четыре дня…» — сказал он. Нивен, который уже такое проходил, знал, что может случиться одно из двух: Аксель не сказал о том, что уходит, никому, кроме Иззи. Может быть, он проснется и будет чувствовать себя по-другому. Или он просто не придет, и тогда у Нивена будет худший день за всю профессиональную карьеру. Часы перед концертом тянулись медленно, Аксель все не появлялся, и напряжение в гримерке Guns N’ Roses дошло до того, что Дуг Голдстейн чуть не плакал. Когда Living Colour вышли на сцену, Нивен понял, что настало время решительных мер. И он принял их, не дрогнув — в который раз.

Как он объясняет сейчас, то, что Аксель еще не пришел на концерт, «было неудивительно и не обязательно означало, что он вообще не придет. Но то, что он не явился на концерт в Фениксе в прошлом году, привело к беспорядкам с серьезным материальным ущербом. Теперь ставки были гораздо выше. Беспорядки с участием 77 тысяч стадионных укурков были вполне вероятны, если Аксель так и не появится. Последствия и правда могли быть катастрофическими. Трагедия в Донингтоне все еще крутилась у меня в голове».

Нивен обратился к главному продюсеру Rolling Stones Брайану Ахерну: «Брайан, у тебя есть хорошие связи в полиции? Хороший парень, который не будет задавать вопросов?» Ахерн ответил: «Я его пришлю» И без лишних слов сделал телефонный звонок.

«Брайан — исключительный человек, спокойный, без всякого смущения или стресса, и я всю жизнь буду ценить это спокойствие и уверенность, — рассказывает Нивен. — Я поговорил с его человеком. Через несколько минут черно-белая машина с парой надежных полицейских в форме остановилась у «Shoreham Towers». Они поднялись на двенадцатый этаж и стали стучать Акселю в дверь. Испуганных обитателей квартиры вывели из дома и посадили в машину. Включив сирену и мигалку, полицейская машина неслась по вечернему городу». Машина подъехала прямо к ступенькам сцены. Так Аксель приехал на концерт в «Coliseum», чтобы выступить перед 77 тысячами зрителей, собравшихся в Лос-Анджелесе, опоздав при этом всего на 25 минут.

Когда Роуз выходил из полицейской машины, лицо его было похоже на гром. Когда ему сказали, что Вернон Райд во время выступления Living Colour произнес на сцене небольшую речь о том, что называть человека ниггером — значит пропагандировать расизм и нетерпимость, каким бы объяснением это ни сопровождалось, Аксель пришел в бешенство. А потом, когда ему сказали, что после этой речи многие зрители в «Coliseum» встали на сиденья и громко аплодировали, свистели и выражали одобрение разными возгласами, Аксель уже был готов убивать. «Мы вышли на сцену с особой миссией, — объяснял позднее Райд. — На сцене я сделал заявление о песне «One in a Million», и помню, как потом Кит Ричардс пришел к нам в гримерку и пожал мне за это руку. В итоге, когда я услышал песню, то был, скорее, разочарован, потому что группа мне нравилась. Но я считал, что текст этой песни — полная лажа, как будто я стою у этого парня на пути».

Когда в гримерку Guns N’ Roses пришла весть об издевке Райда — и о том, что за это он получил стоячие овации, — все так волновались о том, как среагирует Аксель, что никто не осмеливался встречаться с ним глазами. Guns N’ Roses вышли на сцену почти в 8 вечера. Музыканты еще настраивали инструменты и готовились зажечь, когда Аксель схватил микрофон и обратился к аудитории: «Прежде, чем мы начнем играть, я хочу сказать, что устал от всей этой шумихи вокруг нашей песни». Затем он заявил, что он не расист, и объяснил, что определенные слова — в адрес людей, которые тебя обижают, — приемлемы в контексте искусства. «Если вы по-прежнему хотите называть меня расистом, — крикнул он, — то можете… засунуть себе…»

Музыканты резко начали играть, а Аксель стал маниакально обходить сцену. Правда, теперь к тонкому фарсу примешалась черная комедия. Так как Аксель отказался приехать заранее и посмотреть на сооружение огромной сцены перед концертом, то, когда он бежал с одного края сцены на другой, его ослепили софиты. Он добежал до края сцены и рухнул прямо в яму к фотографу. «Я перестал дышать», — признается Нивен. Затем из темноты медленно появилась рука с микрофоном, потому что два охранника не спеша водрузили Акселя обратно на сцену. Теперь, когда к его злости и разочарованию добавилось еще и смущение, он пошел ва-банк. Второй песней была «Mr Brownstone». Аксель протопал к краю сцены и сказал толпе: «Я просто хочу сказать… Ненавижу делать это на сцене, но я уже испробовал все чертовы средства. Если кое-кто в группе не разберется со своими проблемами, то это будет последний концерт Guns N’ Roses, который вы увидите…»

Обычная для Акселя показная речь. На следующий день в «LA Times» появился обзор, в котором это выступление описывали как «одновременно тревожное и завораживающее — и которое, вероятно, войдет в историю рок-музыки Лос-Анджелеса. У Роуза есть потенциал стать одной из самых ярких фигур на американской рок-сцене после покойного Джима Моррисона». Но в жизни Акселя происходили и другие события, которые не лежали на поверхности и из-за которых его жизнь вошла в штопор. Не только из-за того, что музыканты были не в форме и накачались наркотиками — у героинового дилера Слэша был пропуск за кулисы, — и не только из-за того, что Дэвид Боуи приставал к его подружке, но и потому, что за несколько дней до концертов с ним через третье лицо связался брат Уильяма Роуза, который сообщил Стюарту, что Уильям Роуз мертв. «Отличная семья, — сказал мне Аксель, грустно пожав плечами. — Я даже не знаю, как он умер. И мне все равно…»

На сцене Аксель говорил особенно о Слэше и Стивене. Слэш, чья мать Ола была на концерте, потом рассказал мне, что хотел уйти, когда Роуз произнес свою внезапную речь. Но нельзя было и отрицать, что у него был очередной «ужасный период». Слэш признался, что избегал встречи с музыкантами Rolling Stones, потому что был настолько под кайфом, что не помнил себя… «Это было в период, когда я плотно сидел, а когда в тебе столько наркоты, тебя уже не волнует, кто они такие; ничто так не важно, как просто делать то, что я делаю».

Стивен, который стал употреблять героин ежедневно, был еще больше потрясен. «Аксель сказал мне: «Начинай играть «Brownstone»», — вспоминает он. Я играю «Brownstone», а он выходит и говорит, что мы все на героине. Он так разошелся, что я сижу, спрятавшись за барабанами, и думаю: «Я не знаю этого парня…»

По словам Даффа, все разозлились на Акселя за это. Но я могу сказать, что лично я разозлился на него за то, что он говорил не обо мне. То есть я просто тоже оказался там, поэтому, конечно, был просто в ярости. Но на следующий день мы разговаривали по телефону, и, знаешь, все было хорошо, он объяснил, почему так поступил. Аксель выпускал много пара по поводу разного дерьма. А дерьма было много… Вот что мы делаем в группе — мы не закупориваем дерьмо. Мы выплескиваем его наружу.

По словам Алана Нивена, после выступления Аксель уходил со сцены «с опущенной головой и сердитым взглядом, предупреждая всех и каждого, чтобы не приближались». Когда он шел в гримерку, к нему спустился сам Дэвид Геффен.

«Отличное выступление, Аксель», — сказал Дэвид.

«Надеюсь, тебе понравилось, урод, — чуть не брызгал слюной Аксель. — Потому что это последний концерт, который ты увидишь».

Нивен, который стоял у Акселя за спиной, вспоминал, насколько потрясен был Геффен. «Не обращай внимания, Дэвид. Я все исправлю», — сказал он Геффену. — «Вот только бог знает, как, подумал я про себя».

На следующее утро Алан Нивен и Дуг Голдстейн поехали проведать Акселя и посмотреть, не остыл ли он и не передумал ли — в который раз — уходить из группы.

«Аксель лежал в постели и не собирался из нее вылезать, — писал позднее Нивен. — И никто и ничто не могло его заставить. По дороге к нему я предложил Дуги купить пакет пончиков — очень, очень большой пакет».

Аксель сидел в постели и жаловался на Слэша. Он жаловался на Стивена. Он жаловался на Даффа. Он жаловался на всех и вся, но самые язвительные слова припас для Слэша. Ему было все равно, будет ли он выступать. Ему было все равно, что это концерт с Rolling Stones перед 77 тысячами зрителей. Он ненавидел Слэша. Он не собирался снова выходить с ним на сцену.

«Все, что мы с Дугом могли сделать, — это слушать, слушать, слушать его, чтобы он продолжал говорить. И кормить его пончиками. Когда утро перешло в день, у него в крови стал подниматься уровень сахара — настоящее сахарное цунами. Аксель начал оживать. Он стал дрыгать ногами под одеялом. В нем бушевала энергия, у которой не было выхода. Нам этого оказалось достаточно, чтобы убедить Роуза в том, что, если — если — нам удастся заставить Слэша извиниться перед Акселем за употребление героина и что угодно еще, причем прилюдно, тогда, может быть, он подумает о том, чтобы выступать.

«Я тихо проскользнул в гостиную. Позвонил Слэшу. «Я не хочу ничего слышать, кроме унизительных извинений, Слэш, — рычал я в трубку. — Меня не волнует, что ты чувствуешь и справедливо ли это хоть в какой-то мере и степени. Это единственный шанс вытащить его сегодня на сцену, и сейчас только это имеет значение».

Выполнит ли Слэш требования, было неясно. Как тонко выразился Нивен: «Любой, кто не колется, всегда будет по меньшей мере возмущаться теми, кто это делает, — нет ничего более эгоистичного, разрушительного и отстраняющего человека от других, чем привычка пускать по вене. И конечно, наркоманам всегда хватает высокомерия быть уверенными в своем превосходстве и заблуждаться, что они контролируют себя».

Конечно, у Акселя были все основания злиться, но он пытался справиться с ситуацией с эгоизмом нарциссичного социопата. Его не столько беспокоило состояние Слэша, сколько бесило то, что Слэш не проявлял почтительную покорность воле и прихотям Акселя…

В конце концов Слэш уступил. Отчасти потому, что, если бы он этого не сделал, то оказался бы виноват в том, что группа запорола свои самые важные выступления. Отчасти, возможно, потому, что Аксель был прав, и Слэш это знал. После неудачной поездки на Гавайи Дуг Голдстейн поселил Слэша у себя дома в Голливуде, чтобы тот попробовал вылечиться. Но результаты снова оказались неудовлетворительны. Он рассказывает: «Тогда я еще не женился, но уже жил со своей будущей женой. Около десяти дней у нас дома Слэш ползал по полу, его рвало, он испражнялся, мочился… А я за ним убирал». После того, как Голдстейну пришлось уехать на пару дней на выступление с Great White, он вернулся домой и выслушал истории о том, как посреди ночи Слэш будил Росса Гозу, соседа Дуга по квартире, криками о том, что ему нужны наркотики. Гоза был музыкальным директором «KNAC», крупнейшей рок-радиостанции Лос-Анджелеса. «Он проснулся от того, что Слэш душит его и говорит: «Ты отвезешь меня в гребаный Лос-Анджелес! За наркотой. И не расскажешь об этом Дугу, или я тебя убью, мать твою!» И Росс согласился: «Ладно». За это Слэш выписал ему чек, который Росс до сих пор хранит…» «Еще до выступлений с Rolling Stones я устал возить его в клиники, из которых он сбегал в первый же вечер», — вспоминает Голдстейн. Он даже платил другим людям, чтобы те шпионили за ним. «Слэш покупал наркотики у журнального киоска. В офисе через дорогу работал парень, которому я платил, и он звонил мне и говорил: «Ага, да, твой парень был здесь сегодня. Два раза!» В тот долгий темный период после гастролей с альбомом «Appetite» следить за ними было безумием».

По каким бы то ни было причинам в конце концов Слэш усмирил свою гордость и извинился перед Акселем. «С большой неохотой он сказал, что подумает о том, чтобы повторить эти слова на сцене, — вспоминает Нивен. — Аксель, в свою очередь, равнодушно согласился подумать о том, чтобы прийти на концерт». В тот вечер Слэш сделал заявление на сцене и поклялся завязать со своими дурными привычками. «Вчера вечером я стоял здесь и даже не осознавал этого, — признался Слэш зрителям. — Мы здесь не ради того, чтобы ширяться. Никто в этой группе не пропагандирует героин. Мы не будем одной из тех слабых групп, которые из-за этого распадаются». Или, как выразился Алан Нивен: «Благослови его бог, Слэш принял на себя удар за всю команду». А что касается Акселя, считает Нивен, то «он доказал, что может подчинить себе почти всех. Ему стало ясно, что если он захватит власть, то будет все контролировать и единолично распоряжаться группой. Возможно, это произошло в тот самый момент, когда Роуз наелся пончиков и злился, что его доставили на концерт в полицейской машине, грозясь надеть наручники. Тогда он и решил, каким хочет видеть будущее группы».

Когда, несколько недель спустя, я спросил Акселя об этом, он все еще был непреклонен и считал, что поступил правильно. «Он говорил уверенно и серьезно. То есть я предложил полностью разориться и вернуться жить на улицу, потому что отмена концертов обойдется нам примерно в полтора миллиона долларов. Это сделает Акселя банкротом. Не считая того, что я придержал в интересах Guns N’ Roses, конечно, но это неважно. Но я не хотел этого делать, потому что не хотел, чтобы ребята платили мне за отмену концертов. Я не хотел, чтобы Дафф лишился своего дома из-за того, что Аксель отменил концерты. Я бы не смог с этим жить. Но в то же время я не собирался смотреть, как они поубивают друг друга и сами себя. Мы, вроде, перепробовали все, чтобы собраться, и в конце концов должны были выступить. Понимаешь, все остальные злились на меня, но потом ко мне подошла мама Слэша и пожала руку, и его брат тоже».

Слэш сказал, что после первого концерта с Rolling Stones ему в гримерку прислал цветы Элтон Джон. «Да, здорово. Он прислал цветы и записку. Он не имел в виду Stones. Он был против прессы и всех остальных, кто нападал на Guns N’ Roses. Там было написано: «Не позволяй ублюдкам тебя сломить! Я тоже их всех ненавижу… С уважением, Элтон Джон». Это было бесподобно».

Но помогло ли это публичное осмеяние музыкантов? Аксель ухмыльнулся. «Помогло, мужик! Потому что Слэш снова в игре, чертов ублюдок. И песни складываются, они складываются очень мощно».

Не прошло и недели, как ребята отыграли концерты с Rolling Stones, и Дуг Голдстейн вывез Стивена Адлера и Слэша на лечение в Аризоне, на этот раз на эксклюзивный гольф-курорт. Появляться без предупреждения у Слэша дома уже вошло у него в привычку. Голдстейн говорил: «Окей, тебе нужны только шорты и кроссовки. Но сначала я посмотрю, что в кроссовках. И я сам покупаю сигареты. Потому что они прятали маленькие шарики с героином на дне пачки «Мальборо». Правда, потом это уже перешло в «я заберу тебя голым и проведу ректальный осмотр!».

В этот раз, в поездке в Аризону, Голдстейну пришлось иметь дело со Слэшем и Стивеном. «Я должен следить за ними, пока они очищают организм, — рассказывает он. — Так что я беру снотворное, чтобы ими управлять. Я забираю Стивена и еду домой к Слэшу, а его уже кто-то предупредил. Он испарился, и его не найти, но я говорю: «Черт с ним, Стивен, мы едем».

Мы садимся в самолет и живем на курорте четыре дня, а Стиви спит, например, до трех часов пополудни. И я говорю: «Слушай, я пойду поиграю утром в гольф». Стивен отвечает: «Ага, ага, я просто посплю в номере». Я выхожу из отеля в полшестого утра и примерно в восемь утра забиваю свой первый берди за весь день. Стою у девятой лунки, и тут подъезжает полицейский и говорит: «Здесь есть Голдстейн? Вам нужно позвонить в свой офис». Я звоню в офис, Нив берет трубку. Он говорит: «Какого черта, ты вообще где?» — Я: «Играю в гольф, а что?» — «Слэша арестовали!» — Я: «Ты же в Лос-Анджелесе, иди и вытаскивай его». — Он рычит: «Он в долбаной Аризоне в твоем отеле, тупица».

Втайне от Дуга Стивен, не выдержав терзаний и мук отвыкания от героина, позвонил Слэшу в Лос-Анджелес и умолял его «привезти наркоты, вытащить его отсюда и потусоваться с ним». В панике Голдстейн запрыгнул в гольфмобиль и помчался в отель. Когда он подъехал, «там было примерно десять полицейских машин, скорая, пожарные и 200 зевак».

Дуг пробрался через толпу и увидел Слэша, который «стоит там голый и в крови. Я подумал, что дело совсем плохо! Слэш заорал: «Дуги, я был в душе. Посмотрел в замочную скважину, а эти ребята стали стрелять в меня. Но они стреляют не пулями. Они стреляют стрелами! Стрелы такие, пиу-пиу-пиу!»

Боже мой… Один из копов, стоящих рядом с ним, говорит: «Эй, Слэш, опиши ему нападавших». Слэш говорит: «Тот высокий был, типа, метр сорок два и в футболке AC/DC». Он, конечно, увидел это в замочную скважину… Я смотрю на Эрла Гэббидона, телохранителя Акселя, и говорю: «Сделай одолжение, вот ключ от моего номера, поди принеси портфель». Я везде носил с собой портфель с 50 тысячами долларов, как раз для таких случаев. А пока сказал Слэшу: «Расскажи мне, что случилось?» Он обиженно ответил: «Так вот, они пускают в меня стрелы, а я сказал, черт возьми, я надеру им зад! И я сломал дверь в душе, чтобы выйти. Ломаю дверь и начинаю считать, сколько стрел у меня в голове. Я не догнал этих ублюдков, а потом какая-то сучка подходит и говорит на каком-то языке, так что я ее вырубил, и она упала…»

Это была горничная. Она говорила по-испански! У меня в руке портфель, и я вижу в толпе парня, у которого рубашка в крови. Я тяну его в сторону и говорю: «Позволь задать тебе вопрос. Что ты видел?» — «Я все видел». — «Ты видел, как он ударил горничную?» — «Ага, я видел, как он ударил горничную». Я сказал: «Знаешь, не могу не заметить, что у тебя фирменная рубашка с монограммой». Он такой: «Нет, нет, нет. Моя жена купила ее на какой-то распродаже». Я сказал: «Послушай, я знаю, что делаю. Не рассказывай мне. Это чертова рубашка с монограммой. Это рубашка за две тысячи долларов, так?» Я даю парню две штуки. «Скажи мне еще разок, что ты видел?» Он говорит: «О-го-го! Понял! Я ни хрена не видел…»

И уходит. Потом я спрашиваю: «Где управляющий?» Один парень говорит: «Это я».

— Вы уже осмотрели номер?

— Ага.

— Уже посчитали убытки?

— Ага. Мы не сможем сдавать номер в течение двух дней, пока там ремонт. На самом деле, не такие уж большие убытки. Штуки две, наверное.

— Простите, вы сказали, штук пять?

Даю ему пять тысяч и спрашиваю: «А что насчет горничной? Сколько она получает?»

— Около 600 долларов в месяц.

— То есть три тысячи за горничную хватит?

— Несомненно!

Тем временем копы сходят с ума, потому что прекрасно видят, что я делаю. Я смотрю на них и говорю: «Ребята! У меня такое чувство, что, если вы оглядитесь здесь, то не найдете никого, кто еще хотел бы дать показания против этого парня». Они говорят: «Знаешь, что, убери его отсюда сейчас же, или мы вернемся и сделаем это сами».

И все это время Стивен стоит у себя на балконе и орет: «Тупой торчок! Тупой торчок!» Я такой: «Убирайся обратно в свою комнату и завари хлебало!»

Но, когда Слэш вернулся в Лос-Анджелес, кошмар продолжился. Его мать Ола, брат Эш и Дафф ждали его, чтобы вмешаться. Слэш слишком устал и ему было стыдно спорить, так что он сдался и пообещал, что отправится в реабилитационную клинику. На этот раз Дуг Голдстейн полетел с ним в известную профессиональную клинику «Сьерра Таксон». «Через три или четыре дня, — рассказывал Слэш, — я решил, к черту это все… Позвонил своему героиновому дилеру из аэропорта и полетел домой в Лос-Анджелес».

Нивен и Голдстейн чуть больше преуспели со Стивеном, когда через несколько недель им удалось убедить его отправиться в «Таксон». Это был последний шанс. На «лечении» на гольф-курорте Стивен впервые начал рассматривать подконтрольное лечение от зависимости. Они испробовали тот же трюк, который почти сработал со Слэшем, — практически похитили и его и посадили на самолет на Гавайи, но, как только Стивен с Дугом оказались на соседних креслах в первом классе, Стивен стал орать как резаный. «Он знал, что его ждет, — вспоминает Нивен. — Экипаж был весьма недоволен. «Мы разобьемся, самолет упадет! — орал он. — Чертов самолет разобьется!»» Парень пытался вылезти и перелезть через кресло, пока Дуг его пристегивал. «Чертов самолет загорится, выпустите меня!» — выл Стивен.

Стивена и Дуги быстро вывели из самолета. Но сейчас, после ультиматума, который Аксель выдвинул им на сцене в «Coliseum», у него просто не было выбора. Если, конечно, он хотел остаться в Guns N’ Roses. «Мы с Дугом знали реабилитационные клиники Америки не хуже, чем концертные площадки», — вздыхает Нивен.

Стивен пробыл в «Таксоне» дольше Слэша. Но ненамного. Детоксикация не прошла, и через несколько недель его состояние было таким же, как и в начале. Дуг Голдстейн отчасти разобрался в причинах недуга Стивена, когда решил навестить его родителей. «Я приезжаю в долину, и они показывают мне фотографии Стивена… большая еврейская семья за столом ест картофельный кныш». Голдстейн рассказал им, где их сын и что ему нужна их помощь. Он хотел вылечить их сына. Может, они расскажут ему, что такого произошло со Стивеном, что могло заставить его принимать наркотики?

«Отец начинает говорить. «Слушай, Дуг, Дианна устраивает вечеринку посуды «Tupperware», а Стивен гуляет с друзьями, напивается, ему двенадцать лет, приходит домой, и на глазах у всех его рвет». Ему говорят: «Ты из хорошей еврейской семьи, а что делает хорошая еврейская семья? Выставляет вон из чертова дома!» — Я говорю: «Правда? Я знаю много еврейских семей. Я из хорошей еврейской семьи, и мои родные обняли бы меня и поинтересовались, какого хрена случилось. Вы выгнали его из дома в возрасте 12 лет? Где же, черт возьми, он жил?» — «Ну, мы и не знаем даже».

— Ну, а я знаю. Он три месяца жил на крыше своей школы, пока его не нашла бабушка и не привела домой. Так что, когда люди говорят: «Стиви такой милый, как ребенок», то это ни хрена не мило. Его взросление, в общем-то, и закончилось в двенадцать лет. Довольно грустно, мужик… Очень грустно.

Он продолжает эту мысль.

— Этот малыш до четырех часов ночи раздавал автографы. Для поклонников он был лицом Guns N’ Roses, на местных площадках он был просто душка — без наркотиков. Проблема в том, что, если другие находили способы жить — или хотя бы существовать — на героине, то Стивен словно несся с горы без тормозов. Говорю же: как бы крепко ни сидел Слэш, Стивен завяз еще сильнее. Всякий раз, когда пора было прекращать, Слэш каким-то образом — не знаю — он просто знал, когда нужно остановиться. Стивен этого никогда не понимал.

Или, по крайней мере, пока не стало слишком поздно. «Я перепробовал все, что смог придумать, чтобы вылечить Стивена, но дело в том, что… когда исчерпаны все средства, а человек не готов пройти все эти шаги, то ничего не произойдет».

Несмотря на все взлеты и падения во время четырех выступлений с Rolling Stones, Мик Джаггер прекрасно понимал, как заголовки газет, кричащие о выходках Акселя на сцене, повлияли на продажи билетов. Все четыре концерта в «Coliseum» собрали полные аншлаги. Для группы, которая впервые за десять лет отправилась в крупное турне по США, это была хорошая новость. Когда Rolling Stones объявили об особенном концерте, который состоится 19 декабря в Атлантик-Сити и который можно будет посмотреть по телевидению за определенную плату, как обычно происходило на чемпионатах мира по боксу, Джаггер не сомневался, кто станет глазурью на торте: У. Аксель Роуз и Иззи Стрэдлин — ни больше ни меньше, Джаггер и Ричардс группы Guns N’ Roses. «Он не замечал Слэша, — рассказывает Алан Нивен, — как и несколько десятков лет спустя в Лос-Анджелесе, когда приглашал гостей на сцену в «Staples Center» во время их последнего турне «Last Time».

Идея была в том, чтобы Аксель и Иззи вышли на сцену и сыграли одну песню со Stones. Когда из офиса Stones пришло сообщение, что Аксель и Иззи могут выбрать, какую песню Stones хотят исполнить, они не знали, что ответить. «Я не знаю, — сказал Аксель Нивену. — Их так много. Как выбрать? Спроси Иза».

«Сказать Stones, что играть? Я не знаю», — эхом повторил Иззи, когда Нивен спросил его мнение. Нивен решил взять дело в свои руки и выбрать за них. «Я позвонил в офис Джаггера и сообщил, что они бы очень хотели исполнить «Salt of the Earth». Очевидно, что они все немного встревожились, потому что группа никогда прежде не исполняла эту песню вживую. Но я не мог придумать лучшего варианта и лучшего подарка для поклонников Stones, в числе которых был и я сам».

Выступление назначили на дату за шесть дней до Рождества. Это был последний из трех концертов в игорной столице Восточного побережья, который должен был стать славным завершением турне Stones «Steel Wheels». Кроме Акселя и Иззи, с ними на сцене появится Эрик Клэптон (на песне «Little Red Rooster») и Джон Ли Хукер (на «Boogie Chillen»). Они продали 16 тысяч билетов стоимостью от 40 до 240 долларов, а за просмотр концерта по телевидению была назначена «рекомендованная розничная» цена в 24,95 — для Stones это должен был быть очередной большой куш, и ничто не могло пойти не так. По крайней мере, такой был план.

Но, как вспоминает Алан Нивен, задыхаясь: «В Атлантик-Сити Аксель опоздал в отель, опоздал на репетицию, а потом опоздал на концерт. Он велел мне пойти и сказать Rolling Stones, что придет на репетицию примерно на час позже. Когда он это говорил, я буквально ответил: «Ты, мать твою, шутишь, Аксель. Иди в душ. Я подожду в своем номере». Зная, что это едва ли поможет, я уговорил Иззи пойти на репетицию и выиграть Роузу несколько минут, пока он приводит себя в порядок».

Но, когда несчастный Иззи вышел на сцену на саундчек, Кит Ричардс напал на него. «Где твой гребаный вокалист?» Иззи пробормотал извинение. Потом он старался изо всех сил, чтобы протянуть время, пока музыканты работали над непривычной песней «Salt of the Earth». Когда через час явился Аксель, Кит встал перед ним и посмотрел в глаза. По словам Иззи, Аксель выдумал какое-то оправдание про вечеринку, опоздание на рейс или что-то такое, у него всегда была какая-нибудь дурацкая отговорка.

— Ну, а я вчера спал на долбаной люстре, — прорычал Кит, — но пришел вовремя.

Но Алан Нивен не слышал этого разговора. Аксель пришел в такую ярость от того, что Нивен отказался передать Джаггеру и Ричардсу, что им придется его подождать, что выгнал своего собственного менеджера с концерта. Нивен, который был в не меньшей ярости, с удовольствием ушел. Он рассказывает, как Брайан Ахерн вошел, краснея, и сказал: «Мне очень стыдно тебе это говорить, но Аксель передает, что не будет репетировать, пока ты не покинешь здание». Я сказал: «Ладно», и написал Акселю маленькую записку, в которой сообщил ему, что ведет он себя очень плохо. Его окружают хорошие люди, которые заботятся о нем и любят его. Потом пошел домой и сделал то, что собиралось сделать и большинство зрителей, — с комфортом посмотрел концерт у себя дома по платному телевидению».

Когда Алан смотрел концерт, то не мог не заметить, как страсть и твердая вера Акселя полностью затмила вялое безразличие Джаггера, когда они исполняли «Salt of the Earth». Оборванец Аксель хорошо передавал настроение песни. Еще в прежние времена, когда маленький ублюдок был в ударе и зажигался духом соперничества и конфликта, он был просто бесподобен. У него в офисе на стене до сих пор висит фотография Иззи Стрэдлина, Кита Ричардса и Ронни Вуда, стоящих вместе на сцене в Атлантик-Сити. «Словно смотришь на три драгоценных камня, которые выложили перед тобой на подушечке».

Аксель тоже поделился со мной счастливыми воспоминаниями об Атлантик-Сити. Какое бы напряжение ни вызвало его опоздание в отношениях с Китом Ричардсом, Мик Джаггер, по его словам, с готовностью смягчил ситуацию. Он рассказал, как Джаггер и Эрик Клэптон загнали его в угол разговором о Дэвиде Боуи на саундчеке. «Я сижу на усилителе, и ни с того ни с сего эти двое оказываются прямо передо мной. А Джаггер не так уж много говорит. Он очень серьезно ко всему относится. И вдруг Мик произносит с акцентом кокни: «Так ты подрался с Боуи, да?» Я в двух словах рассказал ему эту историю, и они с Клэптоном ударились в воспоминания из своего маленького мирка о временах, когда они общались с Боуи. Говорили, что, когда Боуи напивается, то превращается в дьявола из Бромли! Но я не могу поддержать эту беседу, а просто сижу. Время от времени они выясняют у меня еще пару фактов о том, что произошло, а потом снова как помешанные ворчат на Боуи. А я просто сижу и слушаю…»

В начале 1990 года они вернулись в Лос-Анджелес, ослепленные славой, деньгами и безумием, которое завладело ими от того, что сбылись все их мечты, и не находили себе места. Слэш и Дафф пришли на церемонию «American Music Awards» пьяные, под кокаином и сыпали оскорблениями и бранью… Аксель и Слэш выступали с Aerosmith на «Форуме»…

Слэш и Дафф участвовали в записи Игги Попа… Дафф развелся с Мэнди, с которой сильно поссорился накануне Нового года. В апреле группа играла на концерте «Farm Aid» в Индианаполисе, этот концерт транслировали по телевидению, и он показал Стивена с худшей стороны… Аксель женился на Эрин Эверли в Лас-Вегасе, после того как пригрозил ей, что застрелится, если она откажет… Слэш играл с The Black Crowes в Нью-Йорке… Дни и ночи бежали своим чередом. Каждый раз, когда я говорил со Слэшем — или Акселем, или Даффом, — каждый из них дарил мне свои истории, свои безумные переживания, свое восприятие событий и раскрывал темные стороны своей души — и все они говорили об одном, но по-разному. О каком-нибудь новом событии, из-за которого все остальные чувствовали себя старыми. За них было страшно, но в то же время было интересно, что же будет дальше. Разве не это и есть тот самый настоящий рок-н-ролльный образ жизни?

Когда в «LA Times» напечатали рассказ о том, что Аксель наложил «временный судебный запрет на соседку в Западном Голливуде, которую, по обвинениям, он ударил по голове бутылкой от вина», он попал в заголовки всех музыкальных журналов, на все радиостанции и музыкальные телеканалы в мире. Однако никого, кто хоть отдаленно был связан с Guns N’ Roses, этот рассказ нисколько не удивил. Габриэлла Кантор, которая жила на одном этаже с Акселем в «Shoreham Towers», вызвала полицию и заявила, что Аксель ударил ее бутылкой после «ссоры». Хотя не было предъявлено никаких обвинений, адвокаты группы добились от судьи судебного запрета для Кантор, которую описали как «потенциально опасную поклонницу… которая расстроена тем, что не является частью социальной и профессиональной жизни Роуза».

Чтобы держать руку на пульсе, Дуг Голдстейн теперь платил тысячу долларов в неделю еще одному их соседу, «просто чтобы знать, что происходит. Это был очень милый парень с Ближнего Востока. В один прекрасный день он окончательно вышел из себя и позвонил мне. «Он совсем долбанутый! Мне не нужны твои деньги! Пошел ты!» Я говорю: «Успокойся, что случилось?» — «Он чокнутый!» — Я: «Ага, я в курсе. Но что случилось?»

Оказалось, Аксель взял чемодан Эрин, выкинул его в окно с двадцать четвертого этажа и чуть не пришиб одного парня. — Дуг смеется. — Он бы убил его, если бы попал. Шутка? Конечно, но это очень смешно. В другой раз он позвонил и сказал, что мне лучше приехать. Аксель выбросил пианино из окна своей квартиры. Вот черт, меня этому не учили! И вот я звоню в фирмы, которые занимаются подъемными кранами, чтобы вытащить это пианино из гребаной травы у дома. Это было круто, чувак! Говорю тебе, каждый день — новое испытание. И это было неплохо, потому что весело. Каждый раз я думал, что такого еще не было».

На какое-то время Аксель съехал из своей квартиры и жил в отеле «Sunset Marquis», где однажды в ресторане произошла еще одна потасовка — которую администрация отеля, известная своей терпимостью к «нетрадиционному» поведению знаменитых артистов, была рада замять. В конце концов, это же Аксель Роуз, самая знаменитая рок-звезда в мире. У кого хватит глупости испортить такие отношения?

Спустя четыре месяца после выступлений в «Coliseum» от размолвки между Иззи, Акселем и Винсом Нилом, которая произошла на церемонии «MTV Awards», пошла ударная волна. Никто из нас не мог тогда предположить, как далеко она распространится. Был январь 1990 года. Я жил в доме у пиарщицы группы Арлетт Верики. Поздно вечером зазвонил телефон. Это был Аксель, он звонил поговорить о чем-то, что прочитал в журнале «Kerrang!». Арлетт сказала Акселю, что я рядом, и передала мне трубку, чтобы узнать, смогу ли я помочь. Роуз сказал мне прийти прямо к нему в квартиру в «Shoreham Towers», где он сделает что-то вроде «заявления». Он был «в настроении поговорить». Арлетт отвезла меня туда и высидела с нами все интервью, что еще больше приводит меня в замешательство, так как позднее Аксель пытался заявить, что некоторые его фрагменты я выдумал, а Арлетт покорно поддержала его. Но, так как я когда-то сам был пиарщиком, то знаю, что именно так хорошие профессионалы и поступают: поддерживают своего клиента до конца, прав он или нет. Ведь деньги приносит не писатель.

Аксель открыл дверь и сразу же повернулся к нам спиной, прошел по коридору и приступил к «заявлению». Он был в мятой футболке и джинсах, а его рыжая борода закрывала почти все лицо. Роуз начал возмущаться тем, что Винс Нил нес «какое-то дерьмо» в журнале «Kerrang!», — в частности, заявил, что ударил гитариста Guns N’ Roses Иззи Стрэдлина за то, что тот приставал к Шариз, жене Винса.

Дальше последовала типичная речь Акселя Роуза периода 1990 года, полная высокомерия, страсти, боли и нелепых гипербол. Вся эта история — «бред собачий, — возмущался он. — На ножах или пистолетах, ублюдок…

Мне все равно. Я просто хочу разбить ему его пластическую рожу, — это саркастическое замечание относилось к недавней пластической операции Винса, которая по идее держалась в секрете.

— Не могу поверить в это дерьмо, которое я только что прочитал в «Kerrang!» — прорычал он, взял в руки выпуск журнала от 4 ноября 1989 года и рывком открыл его на странице, где было интервью Джона Хоттена с Mötley Crüe. — Интервьюер задает Винсу Нилу вопрос, ударил ли он Иззи за кулисами церемонии «MTV Awards» в прошлом году, и Винс отвечает… — дальше он прочитал с сарказмом, — Я врезал этому придурку и сломал ему нос! Любой, кто бьет женщину, заслуживает того, чтобы из него выбили все дерьмо. Иззи ударил мою жену годом ранее, а я ударил его». Ну, это просто полное дерьмо! Иззи никогда не трогал эту телку! Если кто кого и трогал, так это она приставала к Иззи, пока Винс не видел. Только Иззи не поддался. Вот и все».

Он продолжал разглагольствовать, пока я настраивал диктофон: «За это жена Винса точила зуб на Иззи. Иззи не знает, в чем дело, его это ни хрена не волнует. В любом случае, Иззи только сошел со сцены. На мгновение его ослепило, как это всегда бывает, когда уходишь с ярко освещенной сцены в полную темноту, — в этот момент из ниоткуда возник Винс и ударил Иззи. Охранники Тома Петти набросились на него и спросили Алана Нивена, нашего менеджера, который держал Иззи за плечо, когда Винс стукнул его, хочет ли он предъявить обвинения. Он спрашивает Иззи, и Иззи отвечает: «Не-а, меня как будто девчонка ударила», — и его отпускают.

Тем временем… Я иду наверх впереди остальных, и следующее, что вижу, это как Винс Нил проносится мимо меня, как будто у него зад горит, не иначе. Я видел только, как мимо промелькнули его скулы!» — и Аксель продолжал в том же духе и рассказал о том, как «испортится его пластическое лицо, когда я ему врежу».

«Ты сейчас серьезно?» — спросил я его. Он ответил, что да. «У этого урода есть только один выход, и он должен принести извинения публично, а также перед прессой, журналом «Kerrang!» и его читателями, и признаться, что он солгал в том интервью. Лично я считаю, что у него нет яиц. Но вот перчатка, и я ее бросаю…»

Мы сели на единственные два стула, которые не были завалены журналами, пепельницами, банками из-под колы, комочками рвоты, другими пепельницами… Аксель уселся в балконном проеме, как на насесте, откуда окна выходили на пульсирующие неоновые огни Голливудских холмов, простиравшихся внизу. Он зажег еще одну сигарету и ждал, когда я начну.

Аксель ведь не считает, что Винс Нил примет его вызов и станет с ним драться, правда? Он по-прежнему неохотно смотрел в глаза и уставился в пространство, когда говорил.

«Понятия не имею, что он будет делать. Он мог бы подождать, когда я напьюсь в «Troubadour», прийти туда, когда кто-то позвонит ему и скажет, что я там, и ударить меня бутылкой от пива. Но мне все равно. Бей меня бутылкой, чувак. Делай, что хочешь, но я выведу тебя… Меня не волнует, что он сделает. Если только он не выстрелит в меня, как снайпер, если он не нападет исподтишка, — я встречусь с ним, и все».

— А что если Винс принесет извинения?

— Это было бы превосходно! Лично я считаю, что у него нет яиц. Не думаю, что ему хватит смелости признаться, что он наврал как маленький лгунишка. Но было бы здорово, и мне бы тогда не пришлось быть уродом.

Это было безумно смешно и настолько напыщенно, что мне пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться во весь голос. Самая известная рок-звезда в мире приглашает меня на аудиенцию к себе домой и грозится побить одну из величайших рок-звезд города. Но через три месяца, когда это интервью вышло, стало уже не так забавно.

Впервые я почувствовал неладное, когда Арлетт попыталась заполучить запись интервью якобы для «специальной телефонной линии Guns N’ Roses». Я попросил у нее номер этой «специальной телефонной линии». Она что-то пробормотала и сдала назад. Сказала, что вернется ко мне. Через несколько дней она вернулась. Но на этот раз она выражалась более прямо. Аксель бы «очень хотел» получить запись, потому что — ну, как бы так сказать?

— Он считает, что он так не говорил.

— Что?

— Ну, понимаешь, он не думает, что мог… это… сказать.

Я все еще не понял.

— Аксель считает, что он этого не говорил.

— Чего? То есть он считает, что я все придумал?

Молчание.

— Но ты ведь там была…

— Да, — сказала она нерешительно.

— Я ведь даже перечитал ему все, — сказал я, потому что вспомнил, что процитировал Акселю его же собственные слова, в которых было больше всего подстрекательства, по телефону — из дома Арлетт — через несколько недель после интервью, чтобы дать Акселю возможность убрать их или изменить. А он сказал мне: «Я отвечаю за каждое слово, мужик…»

— Да, — повторила Арлетт. — Я знаю. Но если бы ты просто передал ему запись.

Я отказался. Не потому, что чувствовал, что мне есть что скрывать. Я уже три года писал о Guns N’ Roses. Из всех групп, с которыми у меня тогда были долгосрочные отношения — Metallica, Оззи Осборн, Led Zeppelin, Iron Maiden, Def Leppard, помимо многих других, — мне всегда нравилась моя тесная связь именно с Guns N’ Roses. Было несколько случаев, когда я намеренно не публиковал определенные истории, чтобы подчеркнуть доверие между нами. А теперь — на тебе. Что там Аксель себе придумал? Я почувствовал себя оскорбленным и очень разозлился. Но решил подождать, пока все уляжется. Аксель вечно на что-нибудь говнился. Завтра под руку попадет кто-то другой.

Чего я не знал тогда, так это того, что Винс Нил прочитал это интервью, связался с Акселем через нескольких посредников и сообщил ему, что с радостью примет его вызов и уладит этот конфликт в любое время и в любом месте, которое назовет Аксель. Это не было неожиданностью. Винс был суровым мексиканским парнем, который вырос в проблемном районе Лос-Анджелеса и мог сам о себе позаботиться. Как он рассказывал в автобиографии Mötley Crüe 2001 года под названием «The Dirt»: «Единственное, что доставило бы мне больше удовольствия, чем номер один в чартах, это разбить нос Акселю Роузу… Я хотел выбить дерьмо из этого маленького панка и заставить его навсегда заткнуться. Но я так и не получил от него ответа: ни в тот день, ни в тот месяц, ни в тот год, ни в тот век. Хотя мое предложение все еще в силе».

Дуг Голдстейн рассказывает, что вызов на дуэль был настолько серьезным, что о нем прослышал промоутер боксерских матчей Дон Кинг и предложил им устроить бой, где захотят. Аксель, после того, как бросил фразу «на ножах или пистолетах, ублюдок», стал утверждать, что он ничего такого не говорил. Мы не увидимся еще целый год, и ситуация только ухудшится.

Между тем жизнь Guns N’ Roses продолжит меняться с неимоверной скоростью, и безумия в ней будет не меньше, чем прежде. Месяцы проносились мимо, как огни мчащегося поезда, и единственное, о чем никто не хотел — или не мог — говорить серьезно, это когда выйдет новый альбом Guns N’ Roses и выйдет ли вообще.

«Все было так хаотично и так сложно, но я помню, как мы наконец собрались после американских горок со взлетами и падениями, — вспоминал Слэш годы спустя. — Это было у меня дома на Уолнат-драйв в Лорел Каньон. Мы собрали тридцать долбаных песен, даже больше тридцати, за один вечер. Это был единственный момент за весь тот период, когда, по моим ощущениям, мы были прежней группой. Те же ребята, каких я знал, — Иззи, Дафф и Аксель. Нам удалось сосредоточиться на тридцати шести песнях. Это была единственная репетиция, на который мы были все вместе в одной комнате и что-то сочиняли». Слэш представил новую длинную песню под названием «Coma», которую написал, «когда был полностью под кайфом». У Иззи, чертова короля риффов, их был целый набор: «Pretty Tied Up», «Double Talkin’ Jive», «You ain’t the First», «14 Years». Дафф принес песни «So Fine» и «Dust n’ Bones». И еще одну стилизацию под Сида Вишеса, которую он до этого исполнял мне на кухне, под названием «Why Do You Look at Me When You Hate Me?».

У Акселя тоже были новинки: песни, которые он сочинил вместе со своими самыми близкими друзьями, Делем Джеймсом и Уэстом Аркином. Уэсту уже, конечно, принадлежала часть авторских прав на песню «It’s So Easy» из альбома «Appetite», а теперь его имя появится и в числе авторов «Bad Obsession», «Yesterdays» и «The Garden». Джеймс также числился среди авторов последних двух. Тогда Слэша это устраивало. «Уэст, Аксель, Дель и Дафф — скорее, так, — сказал он. — Я не возражал. До тех пор, пока песня хороша, я могу что-то с ней сделать. Помню, что «It’s So Easy» была одной и первых песен, которую я впервые услышал и не обратил внимания, а потом занялся ей и превратил в то, что мы слышим сейчас. Я помню, что песня «The Garden» была очень хороша. Но нет, я не сильно возражал. Обычно был слишком занят, занимаясь каким-то беспутным дерьмом, которым я тогда занимался. А раз все были заняты, то никто не дышал мне в затылок и не смотрел, что я делаю».

Зато теперь, оглядываясь назад, Слэш признал, что вечер на Уолнат-драйв означал конец чего-то и что это была одна из последних встреч, когда они собрались все вместе. «Это был очень трогательный момент, — сказал он. — А потом мы уже искали барабанщиков…»

8. Летать как космический мозг

Мы все встречали Новый 1990 год под бой часов на «MTV»… 8, 7, 6, 5… Мы — это я, Слэш, Дафф, Арлетт и несколько голливудских кобелей. Все пили шампанское, курили траву и чего только не делали, на что имели право те, кому досталось место под солнцем, в то время и в том месте… 4, 3, 2… УРА!

Как же хорошо было жить в это время. Зато в ближайшие пару месяцев мое представление о жизни в Лос-Анджелесе перевернется с ног на голову, а комедийная и трагедийная маски соединятся вместе — но я об этом еще не знал тогда — и моя карьера разлетится на много маленьких конфетти. Потом я встану на ноги. Каждый, кто прошел через безумные эксцессы 1980-х годов, должен был найти способ в конце концов подняться снова или кануть в безвестность. Я до сих пор поражаюсь, как быстро взлеты сменялись падениями. Этому поражаются все, с кем я общался, и кто когда-либо имел дело с Guns N’ Roses в пору их ядовитого расцвета, — тому, как быстро дерьмо превращалось в золото, потом в платину, а затем снова в дерьмо. И это преследует нас всю жизнь.

Ниже представлены два моих интервью, которые я взял у Слэша и Даффа, а затем у Акселя, с которым записал более осмысленные высказывания о Винсе Ниле после новогодней вечеринки. Первое предназначалось для передачи на радио «Capital» в Лондоне, которую я тогда вел, и оно передает дух Guns N’ Roses конца эпохи пышных причесок восьмидесятых лучше, чем все мои предыдущие работы с ними. Это не очень умное, но забавное интервью. Второе интервью прошло в сумеречные часы, когда Аксель предпочитал проводить деловые встречи, и над ним нависло грозное предзнаменование — от того, что беспокоило Акселя тогда, и нескольких намеков о том, что будет тревожить его всю оставшуюся жизнь.

Я помещаю их здесь в настолько неприукрашенном виде, насколько это возможно.

Интервью для радио «Capital», где участвовали я, Слэш и Дафф, которое мы провели в Западном Голливуде одним пьяным вечером в январе 1990 года, так и не вышло в эфир по очевидным причинам, которые скоро станут вам понятны. И оно предстанет перед вами во всей своей бесславной славе.

Интервью начинается с пьяного пения Даффа: «Дом — наш дом, наш милый дом…»[5] Дальше идет мой голос в режиме ведущего радиопередачи, который объясняет им, что, хотя это и предварительная запись, она выйдет в эфир. «Так что вы можете говорить и делать, что хотите, но…»

Слэш: То есть мы можем говорить ругательства?

Мик: Если это необходимо, но постарайтесь свести их к минимуму, хорошо?

С: О, круто. Ладно.

М: Итак, представьте, что сейчас вечер субботы и мы в Лондоне.

С: А дождь идет? Скорее всего…

М: Просто делай как я, ладно? Я собираюсь начать. Так. Слэш. Дафф.

Спасибо вам, что пришли на передачу…

С: Ну, спасибо, что дал нам посмотреть, как ты приходишь. [Много хихиканья.]

М: [начинает заново]: Итак, вы слушаете радио «Capital», и я беседую со Слэшем и Даффом из группы Guns N’ Roses. Сегодня второй день нового года… Вы, ребята, хорошо провели Рождество и Новый год?

Дафф: О, да! О, да!

С: Охренительно чудесно…

Д: О, да! Мы собираемся пойти записать альбом, э… за две недели.

С: Ага, так что, если кто-то интересовался, то это произойдет.

М: Это хорошо, потому что вы знаете, что говорят в Англии — будто вы никогда не запишете еще один альбом, потому что вы такие плохие парни, что никогда не соберетесь…

Д [пренебрежительно фыркая]: А-А-А! ПФ-Ф-Ф-Ф-Ф-Р-Р-Р-Р-Р! Они НЕПРАВЫ!

М: Ты можешь что-нибудь добавить, Слэш?

С: Ага! Да пошли вы… Ха-ха! Нет. Мы собираемся записать еще один альбом. Мы просто пережили очень много всякого дерьма, понимаете? Все будет хорошо. Просто расслабьтесь. Он будет очень хороший. Он будет очень…

Д [перебивая]: Представьте, например, как вы едете в метро. Покупаешь такой билетик на метро, садишься в вагон, а потом теряешься где-то на Пиккадилли, а потом на Темзе, а потом садишься в другой поезд и теряешься опять, и опять, и опять… Вот что происходило с нашей группой в долбаных… общих чертах. И мы оказались на Темзе в дождь. В принципе, было примерно так…

М: …наша группа оказалась на Темзе под дождем, ведь поэтому новый альбом не вышел в прошлом году?

С [с энтузиазмом кивая]: Мы напились, заблудились, нам некуда было идти… И мой цилиндр, на хрен, испортился…

Д: А теперь мы снова в сухости и тепле в… э, где-то, где сухо.

С: Нет, нет, дело в том, что не то чтобы мы… м… Я не буду называть имен. Но мы не такие, как некоторые группы, которые альбомы записывают как дрочат…

Д: POISON?

С: Нет, нет… Для нас это очень важно, поэтому мы не спешим с этим и…

Д: WARRANT?

С: Тс-с-с…

Д: BRITNEY FOX?

С [хихикая]: Я до тебя доберусь, обещаю.

Д: Нет, я просто шучу. Нет, случилось вот что… альбом получился ого-о-о! А потом мы, такие, ого-о-о!

С: Никто не ожидал… Я думал — не в обиду Лемми и другим ребятам — я думал, что он будет как альбом Motörhead, что он просто выйдет и все… Ага, да.

Д: Мы через многое прошли, а потом нам потребовалось время, чтобы восстановиться и заново научиться жить своей собственной жизнью.

С: Получаешь жилье…

Д: И пытаешься справиться со всем.

С: И девушек…

Д: И пытаешься справиться со всем.

С: О да! Это так! Сейчас мы все уже расстались со своими прежними подругами.

Д: Развод!

М: Это официальное заявление, да?

Д: Да ладно, мы же в Англии — это же очень далеко, так? Так вот, девочки, я развелся…

М: Ладно, прежде чем мы углубимся в эту тему…

Д: Нет, давайте углубимся сильнее!

С: Нет, теперь глубоко! Слишком глубоко!

М: Мы собираемся еще больше углубиться, но сначала мы сыграем песню Guns N’ Roses. Какой трек мы услышим?

Д: «NIGHTRAIN»!

С: Нет! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… «You’re Crazy».

Д: Сам ты с ума сошел…

С: Я псих, да, но нет, сыграй «You’re Crazy». Д: Ладно, «You’re Crazy».

С: Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! Черт, я не могу вспомнить название…

Д: «NIGHTRAIN»!

С: Нет! Все играют «Nightrain»… Эм… [начинает щелкать пальцами] эм…

Д: У тебя не получается?

С: Нет, нет, нет, нет, нет! Эм…

Д: Мы даже не помним свои собственные записи… «It’s So Easy»? С: Нет, та, которая… «… pulls up her skirt». Которую мы вообще больше не играем? [Оба начинают громко напевать совершенно разные риффы. Интервью уже перешло в полномасштабный театр абсурда в стиле фильма «Это — Spinal Tap».]

Д [глядя на меня]: Ты знаешь песню, о которой мы говорим… [снова начинает напевать].

С: Нет, подожди, подожди! Мы должны ее вспомнить. [Оба начинают петь и щелкать пальцами и т. д.]

С: Боже, это ужасно… Эм… «My way, you’re way…»

Д: «ANYTHING GOES»!

С: «ANYTHING GOES»!

М [веселым голосом радиоведущего]: Итак, мы слушаем «Anything Goes»…

Д: В нашем исполнении, да!

[Я снова объявляю о начале записи, и мы переходим к интервью. Вроде того.]

М: О чем мы говорили?

С: Ни о чем особо… Мы расстались со своими подругами, это была основная тема.

Д: Это важно! И оба в один день!

С: В один день! Было серьезно…

М: Ладно, давайте поговорим о девушках…

Д: Нет. Давайте поговорим о музыке.

С: Да, конечно. Это было бы более…

Д: Я не… э… нет.

С: У нас уже есть новые!

Д [шепотом]: Я не могу говорить об этом. У меня судебные иски и всякое такое…

С: Да, ладно, ладно, ладно, ладно. Ладно, не важно. Да. Нет. У меня новая девушка. А у него… у него нет новой девушки, потому что он все еще женат…

Д: Нет! Я просто не могу говорить об этом… Мик, давай немного поговорим о тебе.

С: Классная рубашка.

Д: Как у тебя дела дома? У тебя есть девушка?

С [толкая его локтем]: Она здесь! Ее зовут…

Д: Точно! О, она прекрасна! Ты молодец! Эй, ребята в Англии, Мик, черт возьми, счастливчик. У него охренительная девушка…

М [бормочет]: Очень мило с вашей стороны, но вернемся к интервью…

Д: У нас со Слэшем теперь «Корветы». Вы можете поверить в это дерьмо?

М: … вопрос, на который всем хочется знать ответ, — это чем вы занимались в этом году, почему еще не вышел альбом и когда выйдет?

С [тряся головой]: Мы привыкали…

Д: Но у нас тридцать пять песен!

С: У нас тридцать пять новых песен. Но нам пришлось… Дайте мне объяснить…

Д: Уж объясни это каким-нибудь хреном, пожалуйста. Я уже пытался.

С: В первый долбаный раз, когда мы… Это можно говорить?

Д: Ага, давай.

С: В первый долбаный раз, когда мы приехали в Англию, мы такие, мы просто, такие, просто… вот билет на самолет, поехали, и мы такие, у-у-у-ху! И мы напиваемся до усрачки, а потом нам становится плохо прямо на улице и все такое. Все изменилось… [Оба начинают говорить одновременно.]

Д: Мы просто сидели на улице через дорогу от «Marquee» и просто бухали. Мы не знали. Мы думали, что мы просто, типа, играем на разогреве, а потом приехали туда, а там аншлаг!

С: Для нас это было круче всего за все время. А теперь у нас есть дома…

Д: Но, черт возьми, Англия была нашей стартовой площадкой…

С: Нет, нет, нет, но там все изменилось, вот что важно.

Д: Вот что мы делали в этом году. Но изменения начались в Англии, а потом продолжились сейчас…

С: Но мы не изменились.

Д: Да, мы не изменились.

М: Ну, в любом случае ты все еще пьян.

С: Сейчас же второй день Нового года. ТЫ ТОЖЕ пьян!

Д [смеется]: Мик, ты вообще сможешь использовать это интервью?

М: Я дам ему шанс.

С: Мы не созданы для рок-звездного дерьма.

Д: Точно! Не созданы! [Уходит в длинные бессвязные разглагольствования о том, как он подрался в клубе в канун Нового года] … и парень был гораздо больше меня, но я просто БА-БА-А-АХ! И у него глаза окосели, как в мультиках, представляешь? И он упал. А потом все стали нас растаскивать, но его протащили мимо меня, и я настучал ему по репе еще три раза! Сказали, что вроде сломал ему челюсть…

С: А Насти [Сьюисайд — бывший гитарист Hanoi Rocks] просунул свою руку в толпу и тоже врезал разок!

Д: Мы вечно сталкиваемся с этим дерьмом, люди пытаются докопаться до нас. Я и раньше говорил: если кто-то будет возникать на моего кореша, вот, Слэша, например, — пожалеет. Как и произошло, когда большой парень собирался его ударить — я его заслонил.

С: Конечно, а я могу спрятаться за его ногой…

Д: Однажды я побил за Слэша одного парня. А он бы поступил так же ради меня.

С: Но мы не хотим звучать глупо, потому что мы уже начинаем звучать глупо…

Д: Потому что мы пьяные! Мы пьяные! Конечно, мы будем звучать глупо.

С: Нет, но мы же чертова группа…

Д: Да… вот почему мы здесь.

М: Ладно, давайте исполним еще что-нибудь. Что на этот раз? Не обязательно песню Guns N’ Roses…

[Оба говорят одновременно.]

Д: «SCARRED FOR LIFE»! ROSE TATTOO!

С: «Scarred for Life». Rose Tattoo… [Дафф играет на невидимой гитаре и поет фальцетом. Мы возвращаемся к записи.]

Д: Ой, я слажал…

С: Вообще-то, мы умные.

Д: Но не прямо сейчас. Мик, ты меня напоил!

С: Нам просто нравится веселиться. Выходить и играть. Это когда мы просто выходим на сцену и играем, и играем очень добросовестно, но нас бесит говорить о музыке.

Д: Да, хорошо сказано.

С: Это правда.

Д: Очень хорошо сказано.

С: Да.

Д: Мы не против поговорить с тобой, потому что ты знаешь, что это такое. Но большинство людей говорят: «Итак, каково это — быть РОК-ЗВЕЗДОЙ?» А что это? Что такое рок-звезда?

С: Это такой камень, который светится. Ха-ха-ха!

М [решив, что уже достаточно]: Итак, давайте все проясним…

С: В Англии? Мы любим вас, ребята.

Д: Мы правда вас любим.

С: Как мы, черт возьми, дали жару в Лондоне в тот первый раз.

Д: Люблю «Marquee». Люблю Лондон.

С: Правда, в паре мест мы слажали…

Д: Когда мы вернемся, мы выступим в «Marquee».

С: Нет, старик, его больше нет.

Д: Ах да, нет.

С: Тогда, я думаю, мы выступим в «Уэмбли».

Д: Нет, давайте в том байкерском клубе! Давайте в байкерском клубе! Я не хочу повторения Донингтона.

С: Не Донингтон, а Уэмбли… [Дальше следует долгое обсуждение плюсов и минусов стадиона «Уэмбли» по сравнению с парком Донингтон, и все говорят одновременно.]

С: Две группы на концерте — это круто. Пять групп и целый день… Это просто…

Д: Ни за что. Никакого Донингтона.

М: Где бы то ни было, я знаю, что вам обоим не терпится снова выступать, а вашим поклонникам увидеть вас на сцене.

С [строя рожу]: Да, чувак, нам нужно на сцену. Когда мы доделаем этот альбом, то поедем выступать.

Д: Слышите? Слышите? Слышите? [Дафф хватается за край стола двумя руками и громко бьется об него головой.]

С [брезгливо]: Что это было?

Д: О, давай ты тоже! Ладно, вместе… раз, два, три, четыре! [Оба наклоняются и синхронно бьются головой об стол, от чего в записи слышен громкий СТУК.]

М [отчаянно пытается исправить ситуацию]: Вы слышали эксклюзивное выступление на радио «Capital»… Я хочу поблагодарить Даффа и Слэша за то, что провели со мной этот вечер… [Много громкого смеха на заднем плане.]

С: Всем, кто оставался с нами, спасибо за внимание… Ха-ха-ха!

Д: Ага! Благодарю вас! Потому что… э… ха…

М: Что будем исполнять? [Долгая пауза.]

С: «We are the Road Crew» группы Motörhead?

Д: ДА! [поет] We are the ROAD CREW… на-на-на-на-на-не-е-е-е-ет…

С [перекрикивая шум]: У нас когда-то была группа под названием Road Crew. «Rocket Queen» появилась благодаря этой песне…

Д: Точно! Лемми, привет! От Даффа и Слэша! И Филти, и всем остальным…

С: Привет!

Д: Лемми, ты крут!

М: Мы прощаемся с нашими слушателями…

Д: УВИДИМСЯ! Скоро увидимся!

С: Мик, спасибо, что так долго держал микрофон. Я бы даже свой член не смог так долго держать…

Д: Смог бы, я видел! Помнишь, мы были на гастролях, и я притворился, что сплю, а ты говорил со своей девушкой по гребаному телефону, взял тряпочку и сказал: «Возьми бутылку от колы, детка». Я притворяюсь, что сплю, а он дрочит.

М: И на этой радостной ноте…

Д: Я пытаюсь заснуть, а он в трубку: «О, детка. У меня для тебя много кончи в тряпочке…»

ЗАПИСЬ РЕЗКО ОБРЫВАЕТСЯ.

Через несколько дней, когда я пришел к Акселю домой, чтобы взять у него интервью, атмосфера, конечно, была совсем другая. Он даже не поздоровался, когда открыл дверь, просто сразу начал рисоваться. Стараясь увести разговор от приглашения Винса Нила на дуэль, я спросил Роуза о его стычке с Дэвидом Боуи перед выступлениями с Rolling Stones и правду ли говорят о том, что они теперь лучшие друзья.

— Ну, насчет «лучших друзей» не знаю. Но мне он очень нравится. Мы долго говорили о делах и разных других вещах, и я понял, что не знаю никого такого же классного, увлеченного, измученного и больного по жизни. Помню, как посмотрел на Слэша и сказал: «Мужик, я понял, что у меня большие проблемы», — а он спросил: «Почему?» Я ответил: «Потому что у нас с этим парнем много общего. Но я хоть просто долбанутый, а он вообще на хрен больной!» А Боуи сидел, смеялся и говорил: «Одна часть меня — эксперименталист, а другая хочет делать что-то, что понравится людям, но я ни черта не знаю почему! Почему я такой?» А я сижу и думаю, что мне предстоит еще лет двадцать… такой же жизни? Я ведь уже такой же… Еще двадцать лет? Что же мне делать?

Аксель рассмеялся. И неожиданно мы снова поладили. Я решил спросить о некоторых более серьезных и личных вещах в его жизни. В первую очередь, о речи, которую он произнес на сцене о героиновой зависимости Слэша и Стива. И о том, когда он объявил, что уходит из группы. Стало ли его обязанностью устанавливать законы в группе и быть в ней диктатором?

— Зависит от того, кого ты спросишь. Мы ссорились в Чикаго, когда ездили туда в прошлом году, чтобы сбежать из Лос-Анджелеса и хоть что-нибудь написать. У всех было свое расписание, и все приходили в разное время. Но когда приходил я, то говорил: «Окей, давайте делать это, давайте делать то, давай сыграем твою песню, Слэш. Хорошо, теперь давайте послушаем, что нам приготовил Дафф…» Но все считали, что я диктатор. Вдруг я оказываюсь тоталитарным правителем, эгоистичным уродом, понимаешь? Но, черт возьми, чувак, мне кажется, все было в порядке. Слэш жаловался, что мы ничего не сделали, а я настаивал: «Что ты имеешь в виду? Мы только что записали шесть новых фрагментов песен!» Все это мы делаем за пару недель, но когда вдруг все обламывается, то виноват в этом оказываюсь я.

И Слэш мне доказывает: «Ага, а я сидел здесь месяц на жопе ровно и ждал, когда ты придешь». Я ехал через всю страну на грузовике из Лос-Анджелеса в Чикаго, и это заняло у меня несколько недель. Но после работы с Джаггером, я решил: никто не смеет больше называть меня диктатором. Или пойдет работать с Rolling Stones и узнает по-настоящему, что это значит!

— Была ли у тебя возможность «потусоваться» с Джаггером или другими музыкантами из Rolling Stones, когда они играли у них на разогреве?

— Вообще-то, нет. Уж точно не с Джаггером. Этот парень уходит со сцены и сразу начинает заниматься бумажной работой. Он проверяет все, занимается каждой мельчайшей деталью концерта, начиная с того, сколько платят бэк-вокалистам, до того, сколько и на что тратят деньги ассистенты. Джаггер руководит всем. Он, его адвокат и еще пара ребят, с которыми он общается. Но в основном всем занимается Мик. И я его понимаю. То есть я не сижу и не проверяю чеки от продажи билетов после каждого концерта, хотя надо бы… Не знаю. Ты не планируешь этим заниматься, когда приходишь петь в группу. Ты не хочешь этим заниматься. Ты не хочешь быть для остальных музыкантов тем, от кого они зависят и на кого должны равняться. Но кто-то должен им быть. А гитарист не может, потому что он не общается с аудиторией напрямую с помощью зрительного контакта и языка тела. Он может стоять позади, завесить лицо волосами и где-то за усилителями увлеченно играть свою гитарную партию…

Роуз сказал и о том, как на концертах в «Coliseum» научился выступать на стадионах.

«Этому нужно учиться, но это вполне возможно. Поэтому когда кто-то начинает пугать: «В следующем году у тебя будет большое турне по стадионам, чувак! Ты готов?» Я отвечаю: «Конечно, я знаю, как выступать на стадионе. Да, это сложно, но я умею это делать». А если могу, значит, это то, чем я хочу заниматься. Стадионы больше, и на них веселее».

Я попросил Акселя рассказать мне о том, как идет работа над вторым альбомом Guns N’ Roses.

— Он получается отличным, — с восторгом ответил он. — Я написал баллады, а Слэш — тяжелый хрустящий рок. Получается такая очень интересная смесь… Писать песни для этого альбома было несравнимо тяжелее, чем для первого, объяснил Роуз. «Одна из причин, по которым было так трудно, в том, что песни для первого альбома в основном рождались у меня из одной строчки, или одной короткой мелодии, или из нескольких слов и крика. А группа выстраивала вокруг этой строчки песню. На этот раз Иззи сам сочинил как минимум восемь песен. Слэш придумал целый альбом. А Дафф написал одну песню, но выразив в ней все. Она называется «Why Do You Look at Me When You Hate Me», и она просто офигенная! Такого раньше не было, ведь до первого альбома Иззи, кажется, за всю свою жизнь написал только одну песню. А теперь они сами получаются. И у Иззи очень тонкое и сдержанное чувство юмора. У него есть эта песня про…» Аксель напел слова: «Сегодня она потеряла голову, / Ее разнесло по всей дороге, / Ну ничего, говорю…» — он засмеялся. «Она называется «Dust and Bones и, по-моему, она классная. Ритм напоминает что-то вроде «Cherokee People» группы Paul Revere & the Raiders, только она реально оригинальная и более тяжелая. Это странная песня. Но это ведь Иззи, что еще я могу сказать?

— Очевидно, тебе нравится работать в студии звукозаписи, — заметил я. — Больше, чем выступать на концертах?

— Да. Мне больше нравится записываться, чем играть вживую, если только я не готов к концерту психологически. А перед выходом на сцену я всегда не хочу выступать, и в девяти случаях из десяти начинаю ненавидеть этот чертов концерт. Но если я готов, то поехали! Хотя основную часть времени меня что-нибудь бесит или что-то идет не так… Большая часть выступлений мне вообще не нравится.

— Разве ты не сам в этом виноват? Некоторые обвиняли тебя в том, что ты настроен слишком агрессивно.

— Я точно не знаю… Перед концертом всегда случается какая-нибудь херня, а я реагирую на это как придурок. Мне не нравится мировоззрение любителей травки, которые просто позволяют всему случаться. Мне нравится Ленни Кравиц: мир и любовь, чувак, конечно, или ты на хрен сдохнешь! Я надеру тебе зад, если полезешь в мой огород, понимаешь? Такое у меня всегда было отношение к этим вещам.

— Ужесточилось ли это отношение с приходом славы? Ведешь ли ты себя так, потому что слава и известность заставляют?

Аксель посмотрел прямо на меня.

— Я всегда был таким, но сейчас нахожусь в таком положении, что вынужден еще больше подчеркивать это. И люди позволяют мне себя так вести, нравится им это или нет. Это странно.

— Злоупотреблял ли ты этим когда-нибудь?

Долгая пауза.

— Нет. Обычно я просто эмоционально неуравновешенный человек, — сказал Роуз, улыбаясь. — Правда. Обычно перед концертом во мне происходит эмоциональная катастрофа из-за каких-то других событий в жизни. То есть, как я и сказал, за мгновение до концерта со мной всегда случается что-то странное, прямо перед тем, как надо выходить на сцену, понимаешь? Например, когда я нашел Уильяма Роуза… Оказывается, в 1984 году его убили и похоронили где-то в Иллинойсе, а я узнал об этом за два дня до концерта и был просто не в себе! Я пытался раскрыть эту тайну с самого детства, хотя даже не знал о его существовании до подросткового возраста. К тому же мне сказали, будто сам Дьявол вселил в меня воспоминания о том, как выглядел дом, в котором я никогда не жил. Но я пытался найти Уильяма Роуза. Не потому что мне нравился этот парень, а потому что он мой отец. Я просто хотел узнать о своей наследственности — вдруг окажется, что я буду усираться от боли в локтях в сорок лет из-за какой-нибудь наследственной особенности? Или любое другое странное дерьмо, которое обычные семьи принимают как должное.

— Так твой настоящий отец был убит?

— Да, его убили. Говорят, застрелили в упор, чувак. Чудесная семья…

Я спросил о жесткой критике, которая обрушилась на Роуза лично за песню «One in a Million». Считает ли он, что самые суровые критики просто не поняли юмора в его песнях?

— Чтобы оценить юмор в наших работах, нужно много всего знать и правильно понимать. Но не все это видят. Не все на это способны. В песне «One in a Million» я употребил слово «ниггер». Оно входит в английский язык независимо от того, хорошее это слово или плохое. Это уничижительное слово с негативным значением. В песне оно не обозначает всю негроидную расу, а относится только к определенным чернокожим людям в конкретных ситуациях. Тем, которые грабили меня и угрожали моей жизни. Я описал все это одним словом, но дело не только в этом. Я еще хотел посмотреть, какое впечатление произведет эта расистская шутка. Хотел узнать, как она повлияет на мир. Слэшу она понравилась…

…В песне говорится: «Не хочу покупать ваши золотые цепи». И что, какой-нибудь чернокожий с шоу Опры Уинфри, который заявляет «ой, они оскорбляют чернокожих», собирается пригласить одного из таких ребят с автобусной остановки к себе домой, кормить его, заботиться о нем и оставить со своими детьми? Да они даже близко к нему не подойдут!

Я не считаю каждого чернокожего ниггером. Мне все равно. Себя я вообще считаю зеленым и с другой планеты, понимаешь? Я никогда не чувствовал свою принадлежность к какой-либо группе. У чернокожего человека на плечах висит груз 300 лет истории и отношений с миром. Это надо учитывать. Ладно. Но у меня с этим миром ничего общего. Мне это скучно. Некоторые люди считают себя слишком чувствительными, хотя спокойно смотрят фильм о том, как кто-то выбивает всю дурь из людей, но при этом могут быть самыми миролюбивыми людьми в мире. А ты смотришь этот фильм и думаешь — да! Он это заслужил, плохого парня застрелили…

Я заметил кое-что — для меня стало сюрпризом, что получилась песня «One in a Million». Я писал ее в шутку. Пару лет назад Уэста Аркина прямо в Рождество ограбили двое чернокожих. Он вышел поиграть на гитаре на бульваре Голливуд, стоял и играл перед остальными музыкантами, и тут у него, угрожая ножом, отбирают семьдесят восемь центов. Через пару дней мы сидим все вместе, смотрим телевизор — Дафф, Уэст, еще несколько ребят — и бездельничаем с похмелья. Я сижу без денег, без работы и с чувством вины за то, что постоянно тусуюсь дома у Уэста и вроде как дышу его кислородом, понимаешь? Поэтому беру его гитару, а играть я умею только на верхних двух струнах, и заканчиваю тем, что придумываю этот долбаный рифф. А потом я начал в шутку добавлять к нему слова, какую-то белиберду. Кажется, мы только что смотрели на видео Сэма Кинисона, и весь юмор ушел в эту сторону. Не знаю. Мы только начали писать песню, и, когда я спел «Полицейские и ниггеры, / Убирайтесь с дороги…», это просто взорвало Уэсту мозг, потому что он не мог поверить, что я это спою со сцены. Но я смог.

А потом появился припев, потому что я люблю относиться ко всему серьезно, как в песне Элтона Джона «Rocket Man». В тот момент я думал о своих друзьях и родственниках в Индиане и понял, что эти люди уже не представляют, кто я сейчас такой. Даже те, с которыми мы были близки. Я привозил людей, селил их здесь и за все платил. Но для них в этом не было никакой радости. Я бесился, сходил с ума, но пытался работать. А они говорили: «Чувак, я больше не хочу быть рокером, если приходится проходить через это». Но все равно я звал их сюда, и мы тусовались пару месяцев и вместе писали песни. Вели серьезные разговоры, будто под кислотой, обсуждали семью, жизнь, и все было очень серьезно, все заново узнавали друг друга. Трудно представить, что восемь лет назад мы общались каждый день, а теперь я оказался в совершенно другом мире. Там я слонялся по улице со скейтбордом, без денег и мечтал играть в рок-группе, а теперь вдруг нахожусь здесь. Им кажется странным, что друзья вешают на стены плакаты с Акселем, понимаешь? И у меня от этого тоже странное чувство. В общем, я случайно придумал этот припев: «Ты один на миллион, — понимаешь, и — мы тянемся к тебе, но ты слишком высоко… («too high» также можно перевести «слишком под кайфом». — Прим. пер.).

Я спросил, почему в текстах песен группы постоянно присутствуют параллели с наркотиками, ведь еще в шестидесятых и семидесятых это было бы в порядке вещей, хотя в новой, более лицемерной и напряженной обстановке восьмидесятых такие вещи, как правило, выделяют группу среди остальных. Причина в этом, или все песни сугубо автобиографические?

— Тогда все увлекались героином, а подобные сравнения хорошо сочетаются с рок-музыкой — это доказали Aerosmith своим ранним творчеством, а также Stones. А разные названия наркотиков… этот язык всегда самый свежий. В хип-хопе и прочем, даже у тех, кто выступает против наркотиков, все равно названия придумывают уличные дилеры. Они всегда идут впереди обычного языка, потому что им постоянно нужно менять названия, чтобы люди не понимали, о чем идет речь, а они сами могли продолжать торговать наркотиками. А еще дилеры стараются быть самыми модными, крутыми и плохими парнями из всех. И у них это получается. Так что в строчке «мы тянемся к тебе, но ты слишком высоко» я представлял, как эти люди пытаются связаться со мной, а я исчез или умер. А слова «ты один на миллион» кто-то сказал мне однажды с сарказмом, и они описывают не мое эго. Но это просто хорошая фраза, ведь можно использовать слова «ты один на миллион» в позитивном значении, чтобы заставлять себя лучше работать. Хотя изначально контекст был: «Ага, а ты что, на хрен, один на миллион что ли?» И ко мне эти слова прицепились.

А когда мы стали работать в студии, Дафф исполнял гитарную партию гораздо агрессивнее, чем я. Слэш играл плотно и отчетливо, а я хотел, чтобы песня звучала менее аккуратно. Но потом Иззи добавил партию электрогитары. Несмотря на то что я старался убедить его играть более расслабленно, у него получилась весьма агрессивная партия. Так вышло, что эту песню уже нельзя было исполнять смешным низким голосом. Мы попробовали, но ничего не получилось, выходило как-то не так, а гитары звучали так резко, что мне пришлось петь буквально Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р, чтобы полностью соответствовать музыке.

Я сказал, что в записи песня звучит совершенно серьезно.

— Да, но она выражает только одну точку зрения из сотен разных, которые у меня бывают относительно той или иной ситуации. Когда я встречаю чернокожего, то в каждой ситуации веду себя по-разному. Так же, как и с любым другим человеком, неважно.

— Получал ли он личные оскорбления от чернокожих, когда только пошли разговоры об этой песне?

— Нет, вообще-то, нет. На самом деле многие чернокожие подходят ко мне и хотят о ней поговорить, потому что эта тема им интересна. Однажды в Чикаго ко мне подошла чернокожая девушка и сказала: «Знаешь, я ненавидела тебя за песню «One in a Million»». Я ответил: «Начинается». А она говорит: «Но я езжу на метро… — И вдруг стала говорить очень серьезно. — И однажды осмотрелась по сторонам, и поняла, что ты имеешь в виду. Так что все в порядке». Я много такого слышу…

— А что на это сказали другие музыканты?

— У меня был большой серьезный разговор с Айс Кьюбом, — небрежно заметил Аксель. Это один из пяти рэпперов из команды NWA [Niggerz Wit Attitudes («Ниггеры с характером». — Прим. пер.)], чей трек «Fuck tha Police» («На хер полицию». — Прим. пер.) вызвал такую бурю, что на них стали охотиться все копы Лос-Анджелеса, а Айс Кьюб написал строчки «Не знаю, педики они или нет, / Обыскивают ниггера и хватают его за яйца…».

По словам Роуза, Кьюб написал ему письмо, в котором предлагал «поработать над песней «Welcome to the Jungle», потому что узнал, что Аксель хочет превратить ее в рэп-композицию и он хотел бы поучаствовать. Как бы там ни было, все закончилось долгим серьезным разговором о песне «One in a Million», и Кьюб тоже понял, почему эта песня была написана и что она значит. А он как никто знаком с тем, о чем я в ней пою».

Наконец мы закрыли скользкую тему с песней «One in a Million». Аксель снова закурил, открыл еще одну банку колы, и мы вернулись к обсуждению нового альбома Guns N’ Roses.

— Пока у нас около семи готовых песен, — сказал он, — но знаю, что к концу работы в студии их будет сорок две или сорок пять, и я хочу оставить тридцать из них.

— То есть Guns N’ Roses хотят выпустить альбом на двух дисках?

— На двух или на одном, но примерно на семьдесят шесть минут. А еще хочу четыре-пять песен для стороны Б — люди не очень слушают сторону Б, — и они войдут в отдельный EP. Скажем, что это песни, не вошедшие в альбом. Но если мы так сделаем, то нужно еще четыре песни для EP. Поэтому это уже следующий релиз, а потом будет еще запись живых выступлений с гастролей. Если мы все сделаем правильно, то нам не надо будет записывать новый альбом еще лет пять, — добавил Аксель с кривой ухмылкой.

— Пять лет? Серьезно? Зачем ждать так долго?

— Пять лет нужно не затем, чтобы сидеть на жопе ровно, — ответил Роуз. — Пять лет нужно для того, чтобы понять, что же еще мы хотим сказать, понимаешь? После того как публика определится, как реагировать на этот альбом.

— Как ты считаешь, какое музыкальное направление выберет группа для следующего альбома? (Такой вопрос не задашь Mötley Crüe или Bon Jovi, но уже тогда было ясно, что у Акселя большие планы на будущее Guns N’ Roses.)

— Эта запись покажет, что мы очень выросли, — сказал Роуз с серьезным выражением лица. — Но там будут и всякие ребячества, и надменность, и ложная мужская бравада. А также несколько тяжелых серьезных вещей.

Тем не менее с выхода Appetite for Destruction уже прошло много времени — на тот момент почти три года, — не спадет ли волна их популярности до выхода нового альбома?

— Да это вообще ни хрена не имеет значения. Уже не важно, чувак. Если мы запишем этот альбом так, как хотим его записать, то он точно выстрелит и через пять лет его полюбят все голливудские ребята. А через десять лет он станет андеграундным, как Aerosmith и Hanoi Rocks. В этом материале достаточно сильные стихи и сильные гитарные партии, у людей просто не будет выбора — он так или иначе проникнет им в мозг. Если альбом и не будет коммерчески успешным, то однажды, лет через десять, кто-то выпустит свой альбом, а мы будем группой, которая больше всех его вдохновила, так что наше послание все равно дойдет. То, что мы хотим сказать, и то, как мы это хотим сделать, — на все надо обращать внимание. Если у нас получится, то остальное придет само. Та аудитория, с которой мы общаемся, испытывает то же, что и мы, и мы так или иначе ведем ее за собой.

— Как ты понял, что их воспринимают как лидеров?

— Мне показывали это разными способами. По правде говоря, я не хотел брать на себя такую ответственность, хотя в итоге все равно взял, и теперь мне это нравится. Потому что у тебя есть выбор, мужик, ты можешь расти или умирать. Нам приходится расти. Если мы не растем, то умираем. Мы не можем продолжать делать отстой, я же не Пол Стэнли, приятель! Я, черт возьми, не могу играть полный отстой тридцать долбаных лет. Отстой, мужик. Отстойный рок.

Это одна из причин, почему за 1989 год мы ничего не написали. Нам нужно было найти совершенно новый способ вместе работать. Все стали успешными, и все очень изменилось. Мы мечтали, что, когда придем к успеху, то будем делать все, что захотим. Может быть, когда-нибудь так и будет… А сейчас Слэш сочинил целых восемь песен! Такого раньше не было, чтобы Слэш создавал музыку, а я потом писал к ней слова. До этого мы с ним так написали две песни, но по его собственному желанию ни одну из них не оставили. Теперь он принес восемь песен, а мне нужно написать к ним слова! Они очень крутые.

Я работал над балладами, которые кажутся мне достаточно насыщенными, и хотел, чтобы каждая нота, каждый звуковой эффект был идеален. Потому что, независимо от того, много инструментов или нет, я все равно пишу минималистично. Но каждый звук должен быть идеален; это должна быть нужная нота, и она должна быть сыграна определенным образом и с определенным эффектом. Понимаешь, что я имею в виду?

На самом деле я опешил. Я не думал, что человек, который написал «You’re Crazy» и «Out ta Get Me», — такой перфекционист.

«Чего люди не понимают, так это того, что Appetite записан с таким же перфекционизмом. Это сделано специально. Мы могли бы сделать всё гладко и идеально, делали тестовые записи с разными людьми, и они получались вылизанными и блестящими. Но это было не то. Мы сделали записи со Спенсером Проффером, но «Geffen Records» сказали, что они звучат как долбаное радио. Вот почему с Майком Клинком мы решили все переделать. Искали сырой звук, потому что не хотели звучать слишком тяжело и скучно.

Мы знали, что хотим получить, и поняли, что знаем, как звучим на сцене, а единственный способ передать эту энергию в записи — добиться звучания, близкого к живому. Поэтому играли и записывали бас, ударные, ритм-гитару одновременно. Так получился лучший вариант, в котором игра немного быстрее, чем вживую, а главное — появилась энергия. Затем мы добавили несколько вокальных партий и гитарных наложений, так что музыки получилось больше… Ведь когда Guns N’ Roses выступают на сцене, мужик, то зрительно кажется, что мы повсюду, и ты не знаешь, чего ожидать. Как передать это в записи? Вот это самое сложное.

Вот почему больше всего я люблю запись — это все равно что писать картину. Всё начинается с оттенка, или с идеи, а потом получается что-то, что становится оттенком чего-то еще. И оно тебе нравится больше. И все равно это не совсем то, что ты себе представлял. Но ты идешь в студию и добавляешь, и добавляешь что-то, а потом получается то, чего ты даже не ожидал. Например, Слэш добавит небольшой медленный гитарный фрагмент, который полностью изменит настроение. Вот что я люблю. Как будто пишешь картину, потом уходишь, возвращаешься — а она уже выглядит иначе. Ты просто впускаешь новые и новые штрихи, а потом думаешь: «Ого, получилось совсем по-другому, и даже круче, чем я себе представлял. И я не совсем понимаю, что я нашел, но я что-то нашел», понимаешь?»

Я заметил, что они снова работают с Клинком, уже над новым альбомом. А Аксель подчеркнул, что они добавят в запись новые элементы звучания, которые раньше для них были просто недоступны.

— Мы пытаемся найти Джеффа Линна, — сказал он.

Джеффа Линна? Вдохновителя группы Electric Light Orchestra, а затем Traveling Wilburys? Я с трудом мог себе представить, как Джефф Линн работает с Guns N’ Roses. Но оказалось, что Аксель был поклонником ELO еще в подростковом возрасте.

— Я хочу, чтобы он поработал над песней «November Rain», и есть еще три-четыре песни, на которые, если все получится, я хочу, чтобы он взглянул.

— Чтобы он занялся продюсированием вместе с Клинком? Или чтобы добавил струнные аранжировки?

— Может, и струнные, не знаю. Потому что это запись Guns N’ Roses и Майка Клинка. Я мог бы использовать синтезатор, но такого, что «ой, знаете, мы все играем вживую», а потом в записи будет синтезатор, не будет. Я занимался электроникой в школе, поэтому могу взять гребаный провод и создать разные звуковые колебания, понимаешь? Поэтому теперь я хочу… ну, быть современным. Раньше у меня не было на это денег. Может, кто-то вроде Джеффа Линна мне поможет.

Конечно, как мы теперь знаем, синтезаторы и «современность» в 1990-х годах вытеснят в сознании Акселя все остальные мысли. Но на данный момент речь шла о развитии группы, а не о том, чтобы вернуться к мольберту. Роуз недавно заявил другому журналисту, что, если «November Rain» не запишут так, чтобы он остался полностью доволен, то он уйдет из музыкального бизнеса.

— Это было тогда, — он пожал плечами. — Тогда эта песня была для меня важнее всего.

— Ты серьезно говорил об уходе из бизнеса?

— Да, черт возьми, так и есть. Но самое ужасное, что теперь у меня есть еще четыре сильных песни, мужик! Не знаю, как я их написал, но они нравятся мне больше, чем «November Rain»! И они затмят эту долбаную песню! Теперь у меня есть четыре песни для работы, и все они прекрасные. Мы играем их, и у нас мурашки по коже. Все началось, когда однажды я придумал такую большую тяжелую фортепианную партию, она реально здоровая и подходит к блюзовому госпелу, который должен был быть похож на «Buy Me a Chevrolet» группы Foghat. А теперь он превратился во что-то типа «Take Another Piece of Heart» [Дженис Джоплин]…

Я все еще недоумевал, как Guns N’ Roses, самая взрывная группа в мире, будут работать с Джеффом Линном, самой неизвестной рок-звездой. Почему именно он? Аксель — тайный поклонник ELO?

— О да, я фанатик ELO! Мне нравится старый ELO, времен «Out of the Blue». Я ходил на их концерт, когда они приезжали к нам в город, а я был еще маленьким. А «Out of the Blue» — замечательный альбом. Я уважаю Джеффа Линна за то, что он Джефф Линн. И — раз: у него есть стойкость. Два: он привык работать с большим количеством различного материала. Три: он привык работать со всеми видами инструментов и разными стилями музыки. Четыре: он сам написал весь свой материал. Пять: он сам его спродюсировал! Это требует большой концентрации и энергии. Надеюсь, что он сможет, потому что я бы очень хотел с ним поработать. Он лучший. Но не знаю, удастся ли нам его заполучить.

Мне стало интересно, какие еще артисты повлияли на его творчество, и я попросил Акселя назвать три любимые песни юности, которые до сих пор живы в музыкальной памяти. Я настолько привык, что Слэш и Дафф называют группы вроде Aerosmith, Motörhead и Sex Pistols, что вплоть до этого момента я не подозревал, что спектр интересов Акселя гораздо шире.

Первой из песен была композиция Led Zeppelin. Вообще-то очень похоже на Guns N’ Roses, скажете вы. Если не учитывать, что песня, которую Роуз выбрал из творчества Zeppelin, — одна из наименее известных. На самом деле, за нее они получили много пасквилей: это «D’Yer Maker» из альбома «Houses of the Holy» — американский сингл, ставший хитом летом 1973 года. Но Аксель произносил название как «Dyer Maker» — пока я не объяснил, что на самом деле это игра со словом «Jamaica», произнесенным с английским акцентом, которая основана на регги-направленности песни.

Он уставился на меня. «Ого. Я этого не знал. Когда я был в начальной школе, то записывал названия всех новых песен, например, «Spiders and Snakes» Терри Джекса. Потом я услышал «D’Yer Maker» и смеялся над ней как оголтелый. Я рассказывал всем про эту странную песню, которую услышал по радио, но к перемене во второй половине дня я уже сижу в уголке с карманным радиоприемником, и мне нужно снова услышать эту песню. Я просто должен ее услышать. Кажется, это был первый случай из серии «я должен услышать эту песню». Она крутилась у меня в голове, и мне нужно было слышать ее снова и снова».

Это запоздалое открытие группы Led Zeppelin, по словам Роуза, и привело его в хард-рок. Акселю тогда было всего 11, и он ничего не знал об этом коллективе. «Я услышал эту песню и подсел. Я стал фанатом Led Zeppelin. Эта песня просто взорвала мой мозг. Я думал, как он так пишет? Как он так чувствует? Ведь в моем окружении все было строго и религиозно. Хотя мы жили в городе, но все равно ходили в приходскую церковь и соблюдали все каноны, то есть язык очень сильно отличался. Я еще никогда не ощущал такой крутой атмосферности, как в этой песне Zeppelin, и пытался понять, как он так думает».

Тут Аксель помрачнел, когда вспомнил, как пытался разучить аккорды «D’Yer Maker» на семейном пианино, а отчим впервые «ударил меня так, что сбросил с табуретки. Сначала я играл, а потом исполнил барабанную партию прямо на крышке пианино и чуть не выбил из него все дерьмо. И отчим сразу же мне вломил. Бум!»

Второй песней, которая тогда больше всего повлияла на него, была, по словам Роуза, «Benny and the Jets» из двойного альбома Элтона Джона 1973 года под названием «Goodbye Yellow Brick Road». Аксель сказал, что он также большой поклонник поэта-песенника Элтона Джона — Берни Топина. Настолько, что он хотел бы взять у Топина интервью о его творчестве. (Интересно, что, когда позднее Топина спросили, что он думает о стихах Акселя, тот признался, что большой его поклонник, а особенно ему нравятся стихи песни «Sweet Child o’ Mine».)

«Элтон Джон круче всех! — сказал Аксель с ухмылкой. — Нет никого круче, когда речь идет об игре на пианино и использовании его в рок-направлении. Ты ведь не скажешь, что «Saturday Night’s Alright for Fighting», или «Grow Some Funk of Your Own», или, к примеру, «Ballad of a Well-Known Gun» или «Somebody Saved My Life Tonight» и подобные — недостаточно тяжелые песни? Ни за что! Эти ребята написали семь альбомов, которые попали на первую строчку в США с 72-го по 75-й год. Берни Топину было двадцать пять лет, он писал, что придет в голову, и создавал альбомы за два часа! А какой у него словарный запас и образование…» Аксель потряс головой в знак восхищения.

— Так замечательно, что они выбрали рок-н-ролл, а не классику или что-то еще. И смешали все эти стили — потрясающе! А благодаря песне «Benny and the Jets», ее атмосферности, звуку и записи, я захотел выступать на сцене. Эта песня заставила меня жаждать сцены, я стал задумываться о том, чтобы выступать, и о том, как она будет звучать в помещении… К тому же песня напоминала мне о стиле глэм, который тогда господствовал на сценах Америки, и о клубах, о которых я читал в старом журнале «Creem»… Вокал Элтона Джона восхитителен, а соло на пианино просто идеально. Это удивительная запись. Потом, когда я достал ноты и пытался разучить эту песню, то понял, что этот парень всего десятью пальцами строит самые невообразимые и странные аккорды в мире, понимаешь? В смысле, как он вообще додумался построить аккорд именно из этих пяти нот, когда в начале играет бом-бом-бом? И дело не просто в основной ноте, а во всех этих странных комбинациях. Ему удается играть так, как никому другому.

По словам Акселя, больше всего повлияли на его стиль написания песен два исполнителя. «Я пытался играть на пианино в стиле Элтона Джона и Билли Джоэла. Но минималистично. Я знаю, что могу и чего не могу, поэтому внимательно слежу за тем, что у меня получается. Но в основном на меня повлияла энергичная игра Элтона Джона и его вокал. Если хочешь научиться петь в разных стилях, то попробуй имитировать Элтона — начиная с блюза. Меня поражает, что в Америке по радио Элтона Джона крутят меньше, чем Led Zeppelin, Beatles и Stones. Понимаешь, у нас нет передачи «Час Элтона Джона», зато на его концерт в Центральном парке придут 400 тысяч человек, а по всей стране он собирает аншлаги. Не понимаю… Я еще не встречал компании людей, которая после того, как вы весь вечер слушали разную музыку, а потом поставили запись Элтона Джона, не сказала бы «круто…» и которой бы не понравилась запись. Если поставить любой из первых семи-восьми альбомов, все сразу расслабляются…

От этой музыки чувствуешь себя хорошо благодаря приятному стилю песен и манере их написания. И от того, что каждая переносит тебя в какое-нибудь новое место, и все это за один альбом».

Третья и последняя песня, которую выбрал Аксель для списка оказавших на него самое сильное влияние, удивляет: это песня «I’m Not in Love» британской рок-группы 10cc, сингл № 11974 года как в Британии, так и в Америке. «Для меня эта песня перекликается с «Layla» группы Derek and the Dominoes и «Fade to Black» группы Metallica. Может, подборка получилась довольно странная, но это три мои самые любимые песни всех времен. Говорим мы о тех временах, когда я был подростком. Хотя песню «Layla» я впервые услышал, когда уже был постарше».

Увлечение творчеством группы 10cc началось, по словам Акселя, в магазине, куда он заходил мальчишкой по пути на уроки фортепиано. «Это был очень хороший консервативный магазин, но у него был отдел алкоголя, в который нельзя было заходить, пока тебе не исполнится двадцать один год, в котором еще продавались журналы вроде «Плейбоя». Я приходил туда пораньше и часами торчал в магазине, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на эти журналы. Мне очень нравился «Oui» — фотографии в нем были просто потрясающие. Я только начинал открывать для себя девочек и посматривать на них в школе и в классе. Но наши девчонки были такие скучные. А в этих журналах — настоящие женщины, и они классные, понимаешь? Ладно!

В этом магазине все время крутили «I’m Not in Love». Продюсерская работа просто невероятная. Песня о парне, который влюблен, но не хочет этого, не хочет иметь с этим чувством ничего общего. И всю песню он противоречит сам себе. Там что-то вроде… — Аксель начал мягко напевать слова. — Я повесил твое фото… на стену… Она закрывает некрасивое пятно… на стене… — он остановился и снова заговорил. — Такое небрежное отношение, это круто. Благодаря продюсерской работе песня словно приклеивалась. И до сих пор, всякий раз, когда я нахожусь в тяжелом эмоциональном состоянии или с кем-то встречаюсь, сажусь в машину, включаю зажигание, и по радио, как правило, слышу ее! Эта песня сама входит в мою жизнь, чувак».

Мы снова устроились поудобнее и стали слушать запись, которую Аксель включил фоном, пока мы разговаривали. Она играла тихо, и я не смог разобрать, кто поет, но узнал знакомый звук.

— Это Cheap Trick, — сказал Аксель. — Альбом «In Colour», где играет Рик «Хер» Нильсен. Гребаный придурок! Cheap Trick я тоже люблю. Забавно, что я слушаю этот альбом и смеюсь над ним.

— Почему? Что случилось?

— В «Rolling Stone» писали, что Рик якобы свалил Слэша с ног одним ударом! Не было такого! Как ты думаешь, кто, черт побери, полезет на Слэша, если рядом с ним стоит Дуг Голдстейн? Не может быть такого.

— История с Винсом Нилом повторяется. Почему каждый хочет поведать миру о том, как он якобы ударил кого-то из Guns N’ Roses?

— Потому что у Guns N’ Roses репутация плохих парней, знаешь, таких новых местных плохишей, и когда какой-нибудь гребаный Рик Нильсен хочет вернуть себе авторитет среди молодежи, то заявляет, что он еще более плохой парень, чем Guns N’ Roses, понимаешь? Если бы у него были яйца, он бы извинился перед Слэшем в прессе. Не лично, потому что он может сколько угодно подходить ко мне и извиняться, но это и куска дерьма не стоит, пока он не извинится публично. Боуи — другой случай, потому что Боуи не разглагольствовал в прессе о нашей стычке. Поэтому Боуи может извиниться и передо мной лично. Зато потом, когда в прессе появятся наши с ним совместные фото, все скажут: «Черт, мы хотели развязаять войну, но вы только посмотрите на этих ребят, они вместе тусуются!» Ха! Круто, понимаешь? Или как Джаггером, который, по идее, должен был меня послать, но следующее, что ты видишь, — это как я пою с ним на сцене. Многих это взбесило. Вечно либо кто-то заявляет, что надрал нам зад, либо какая-нибудь девчонка боится, что я приду и убью ее кошку. Конечно, я мог бы об этом пошутить, но…

Мне не хотелось потерять такую хорошую атмосферу разговора, поэтому я предложил Акселю рассказать еще смешных историй о его знакомых рок-звездах — о Ките Ричардсе, например, и как бы в шутку спросил о том, как Билли Айдол украл у Роуза идею альбома «Rebel Yell». А он говорит — со своим акцентом кокни: «Спер ее прямо у меня из тумбочки!» По-моему, здорово.

Дальше, уже без подсказки, Аксель рассказал о встрече с Джоном Энтвислом из The Who.

— Я упомянул, что меня интересуют слухи о «Baba O’Riley». Например, правда ли, что они записали клавишные партии с помощью мозговых волн, пропущенных через компьютер. Я спросил об этом Энтвисла, а он посмотрел на меня, как будто я не в себе. Сначала витал где-то в своем мире, а потом выдал: «Мозговые волны? Какие, к черту, мозговые волны? У Таунсенда нет никаких гребаных мозговых волн!» — Аксель хмыкнул. — Потом я спросил, правда ли Энтвисл прострелил все свои золотые альбомы, а он ответил: «Я поведаю тебе один секрет, приятель. Это были золотые альбомы Конни Фрэнсис. Я их, на хрен, спер!» И я подумал: «Ого, ладно, с меня хватит этого парня. Больше не хочу с ним общаться!» Он как зажженный фитиль…

Почти светало. Скоро надо было уходить. Напоследок я сказал Акселю, каким расслабленным — несмотря на конфликт с Винсом Нилом — он сейчас выглядит, в отличие от своего публичного образа.

— Я рад расслабиться вечером и посидеть поболтать, — ответил Роуз, — потому что сегодня все под контролем. А завтра — поживем, увидим — может, все и закончится! Мы что-нибудь придумаем.

Он продолжал: «Есть еще кое-что, приятель, и дело в этом гребаном альбоме. Мы, может, и запишем еще альбом, но только потому, что все говорят, что Guns N’ Roses на самом деле ничего не делают, не стараются, не выкладываются на полную. Но это же абсолютно не так, чувак! К черту все, мы спустимся в ад и запишем этот альбом! Мы сделаем, сделаем это, черт побери…»

— А что потом? В чем состоит грандиозный план после этого?

— Главное в следующем альбоме то, что мы мечтаем представить эти песни публике. А потом, когда мы выйдем на свет, то будем бороться за них в вопросах бизнеса, продвижения и всего остального. Но сейчас это не важно. Важно только записать песни. Если в вопросах бизнеса нам придется туго, то мы должны будем сделать выбор — иметь с этим дело или не иметь?

В любом случае в ту же минуту, как альбом выйдет, будет продано определенное количество экземпляров, и на эти деньги мы могли бы жить всю жизнь и выпускать альбомы в маленьких независимых лейблах. Мы этого не планируем, но в итоге это и не имеет значения, понимаешь? Все сводится к тому, чем мы хотим заниматься. Хотим ли мы вкладывать все, что у нас есть, все, что чувствуем, в свои выступления, на пределе своих возможностей? Да. Но я не планирую свои выступления заранее. Я не знаю, в какой момент упаду на колени или еще что сделаю. Думаешь, приятно всем этим делиться, а потом получить гребаный плевок в лицо? Настолько ли это для меня важно? Нет! Я достаю песни из глубины души. Если они тебе не нужны, ладно. Я не обязан делиться ими с тобой, а ты не обязан их слушать.

— Ты так часто грозился уйти из Guns N’ Roses, что превратился в пастушка, который попусту кричит, что пришел волк. А смог ли в самом деле уйти из этой группы?

— Если бы я по-настоящему захотел, то конечно. Пока всё прекрасно, но, если группа займет всю мою жизнь, то не знаю. Я бы хотел долго записываться, но сделать потрясающим этот альбом. Мы планировали второй альбом еще до того, как начали работать над первым, а я ждал этого еще с тех пор, когда мы даже не подписали контракт Этого альбома я всегда ждал. Нашего второго альбома. Главное — чтобы он выстрелил. Неважно, какую прибыль он нам принесет. Важно, что я показал его миру. О нашем творчестве я позаботился. И тогда я мог бы уйти…

— А что насчет денег, они тебе не нужны?

— Я бы хотел заработать на гастролях, а потом уйти, зная, что смогу обеспечить детей всем, чего они захотят, на всю оставшуюся жизнь, понимаешь? Я могу жертвовать на благотворительность. Хотел бы обрести чувство безопасности. У меня никогда в жизни не было ощущения безопасности. Финансы нужны как раз для этого. Если у меня в банке есть деньги, я могу жить на проценты, всё себе покупать и обеспечивать, прежде всего, благополучие моей семьи, в том числе будущей.

Напоследок по поводу следующего альбома Аксель сказал: «Хочется, чтобы людям он понравится, понимаешь? Я думаю, что наши слушатели уже немного выросли. Прошло три года — они все это время проходили через разное дерьмо, так что, надеюсь, будут рады разделить с нами что-нибудь новое. Когда пишешь о реальной жизни, а не о каких-то фантазиях, то нужно время, чтобы жить своей жизнью и проходить разные ее фазы. Теперь у Guns N’ Roses открылось столько новых граней, что, когда альбом наконец выйдет, никто не будет знать, что и думать об этом. Например, гадать — что мы хотим этим сказать? Иногда даже я сам ни черта не знаю ответ…»

9. Рай слишком близко

Вторник, 17 сентября 1991 года. Стрелка часов приближалась к полуночи, а Дональд Трамп ехал по Нью-Йорку в своем лимузине в компании пяти молодых девушек, очевидно, моделей. Он любил держать марку, хотя его бизнес-империя недавно села на мель, и ему, как сообщалось, пришлось за 110 миллионов долларов продать свою 86-метровую суперяхту под названием «Принцесса Трамп» члену аравийской королевской семьи. За Дональда просто сердце кровью обливалось. Лимузин направлялся в «Tower Records» на пересечении 4-й восточной улицы и Бродвея. У магазина выстраивались очереди, но не для того, чтобы поглазеть на Трампа. Он, как и все остальные, собирался своими глазами увидеть американский феномен: одновременный выход двух студийных альбомов Guns N’ Roses. Дональд, как обычно, занимался тем, чтобы не отставать от времени, а тогда в Америке это значило покупать новые альбомы Guns N’ Roses. Если и был один символический момент, который нагляднее всего показал, как далеко группе удалось зайти и насколько быстро это случилось, то это смена обстоятельств за период между датами выхода «Appetite for Destruction» — который оказался на 182 месте в чарте «Billboard», когда только вышел, — и «Use Your Illusion», части 1 и 2, которые стали уже не просто альбомами, а настоящим культурным феноменом, как для миллиардеров и будущих президентов, так и для простых уличных ребят.

Тем временем на другом побережье Слэш мечтал о побеге. Предполагаемый момент триумфа омрачили предшествующие события. Он забронировал поездку на сафари в Танзании и 17 сентября собирался вылететь из Лос-Анджелеса. «В полночь по пути в аэропорт я остановился у заднего входа в «Tower Records», смотрел, как люди стоят в очереди среди ночи, чтобы купить альбом, и своими глазами увидел, на какую вершину поднялась группа, — рассказал он писателю Джону Хоттену в 2011 году. — Вдруг оказалось, что я играю в группе того уровня, от которого сам фанател в четырнадцать-пятнадцать лет. Теперь мы сами стали такой группой. Я смотрел, как люди покупают наш альбом, через зеркальное окно магазина, где меня арестовали за кражу кассет всего несколько лет назад, и это был такой волшебный миг. А потом я сел на самолет и улетел в Африку далеко от всего этого. Я на пару недель отправился в Масаи-Мара, а дальше этого места от рок-сцены нет ничего».

Когда Слэш вернулся из Африки, альбом «Use Your Illusion II» насчитывал 770 тысяч проданных экземпляров и занял первое место в чарте «Billboard». Альбом «Use Your Illusion I» купили 685 тысяч человек, и он занял второе место. Guns N’ Roses стали величайшей группой в мире и поднялись на вершину, куда мечтал забраться любой музыкант мира. «Из-за услышанных молитв проливается больше слез, чем из-за неуслышанных», — как-то сказал Труман Капоте. И скоро Guns N’ Roses узнают, что это значит.

Одновременный выпуск альбомов «Use Your Illusion» стал важным — возможно, самым важным — событием не только в карьере Guns N’ Roses, но и на всей лос-анджелесской сцене 80-х и 90-х годов. Его было не с чем сравнить. Группа Van Halen, одна из самых известных и важных рок-н-ролльных групп этого города, спустя 14 месяцев после дебютной пластинки выпустила альбом «Van Halen II», который достиг шестого места в списке ста лучших альбомов «Billboard» и за которым еще через год они выпустили «Women and Children First». Первое место им удастся занять только седьмым альбомом «5150», который выйдет в 1986 году. Группе Mötley Crüe, почти настолько же влиятельной, удалось попасть в топ-20, когда они записали альбом «Shout at the Devil» в 1985 году. Впервые они заняли первое место, когда выпустили свой пятый студийный альбом «Dr Feelgood» в октябре 1989 года, и к этому времени «Appetite for Destruction» уже несколько раз поднимался на вершину. В каком-то смысле вся лос-анджелесская сцена проложила путь такому альбому, как «Use Your Illusion», — главному культурному событию, которое воплотило в себе гедонистическое безумие и жажду бессмертия той эпохи; событию, которое утрет нос всем высокомерным критикам и блюстителям вкуса, который считали такой рок второсортным; роману-бестселлеру мира музыки, если взглянуть на его размах.

«Импульс, который ты создаешь своим трудом, порождает следующий импульс, — объясняет Алан Нивен. — Пока Сизиф катит валун на гору, это безумно трудная работа. Но потом он доходит до вершины, и чертов булыжник летит вниз. И то, что ты создал своим трудом, выходит из-под контроля».

Нивену хватило проницательности понять, как трудно будет выпустить альбом, достойный «Appetite». Этот альбом стал музыкальным феноменом, неповторимым заявлением о серьезных намерениях. Пластинка «GN’R Lies» — хитрый ход, благодаря которому им удалось выиграть время, но теперь у Нивена появился длинный список забот и переживаний, и первым пунктом в нем было физическое состояние подопечных. Пресса стала называть их «самой опасной группой в мире», и это прозвище подхватили поклонники, но Нивен знал, что прозвище это вот-вот превратится в ужасную реальность. «Чем я горжусь, так это тем, что под моим надзором хотя бы не умер ни один из участников группы, — вспоминает Алан. — На это ушло много сил. Суть в том, что нужно помочь им в битве, но только они сами могут выиграть войну…»

Слэш высказался не менее откровенно: «Я жил как цыган-трубадур, у которого ничего не было, пока годами гастролировал с Guns N’ Roses, и знал только, как жить в постоянных разъездах и не иметь своего дома, а потом ни с того ни сего стал звездой и не знал, что с этим делать, не знал… и не умел жить дома. Я не знал даже, куда мне идти, и не понимал, счастлив или нет. А потом погрузился в ужасную наркотическую депрессию, из которой мне пришлось выкарабкаться, чтобы записать альбом, чтобы затем снова отстраниться ото всех».

Ощущение разобщенности было осязаемо, а мечта казалась такой реальной… Лос-Анджелес повернулся к ним новой гранью. «Мы все купили себе дома, и у каждого были свои друзья, которые говорили: «Ты тот клей, на котором держится вся группа», — признавался Дафф Маккаган. — И вот мы все это получаем. И не знаем, что и думать. Раньше с нами никогда такого не было. Альбом наконец-то стал популяен в Штатах, спустя год после того, как мы стали звездами во всем остальном мире. Представь, что возвращаешься домой, а ты уже стал там культурным феноменом. Люди в клубах одеваются как ты. По радио постоянно крутят твою музыку. Заходишь в магазин и видишь себя на обложке «Rolling Stone», и люди тоже видят обложку, видят тебя и сходят с ума. Я ведь всегда ходил в этот магазин…»

К началу 1990-х ребята достигли различных степеней физического и психического расстройства. Больше всего досталось Стивену, который даже под солнцем Южной Калифорнии не мог скрыть того, что принимает наркотики в промышленных масштабах. «Он страдал больше всех и уже не мог повернуть назад, — признался Дафф. — У нас был такой неписаный кодекс — завяжи, когда чувствуешь, что хватит, когда пора записываться или выступать. Сбавь темп. Проверь себя. Несколько раз мы проверяли друг друга. Знаешь, «Эй, чувак…». И это все, что нужно было сказать. Своего рода воровской кодекс чести. Но Стивен никак не мог остановиться. Мы со Слэшем несколько раз ему говорили: «Чувак, если мы говорим, что ты перебарщиваешь, значит, ты перебарщиваешь. Посмотри, кто с тобой разговаривает. Мы за тебя волнуемся. Мы те, за кого волнуются все остальные, а мы волнуемся за тебя». Это было и правда больно».

В начале 1990 года ходили слухи, что Стивена уволили из-за того, что он не смог выполнить требование Роуза «прекратить свои танцы с героином» к выступлению с «Rolling Stones». Потом, когда я в последний раз говорил с Акселем, — позвонил уточнить, публиковать ли мне его ответный залп в адрес Винса Нила, — то воспользовался случаем спросить о Стивене. То его увольняют, то он снова возвращается…

— Каковы последние новости, спросил я?

— Он снова в группе, — ответил Аксель. — Он точно был не в группе. Его не то чтобы уволили, мы работали с Адамом Мейплсом [из Sea Hags], с Мартином Чемберсом [из The Pretenders], а Стивен за это время взял себя в руки. Это сработало, у него получилось, и он лучше всех играет наши песни, и он такой же плохой парень, как все Guns N’ Roses. Так что, если Стивен не просрет свой шанс, мы попробуем записать альбом с ним и поехать на гастроли вместе, знаешь, мы составили с ним контракт…

— Контракт? В котором говорится, что он должен завязать с наркотиками или его выкинут из группы?

— Ага, именно. Но, знаешь, это сработало. Все наконец получается, и мы надеемся, что так и будет. Пока прошло всего несколько дней. Стивен в завязке только с прошлого четверга, и у него все замечательно. Мы надеемся только, что так и будет.

Через несколько недель, 7 апреля, Guns N’ Roses выступали на «Farm Aid», уже ежегодном благотворительном концерте для сбора средств семьям американских фермеров, который появился благодаря речи Боба Дилана на концерте «Live Aid» в 1985 году. Дилан выразил надежду, что сборы помогут американским фермерам, которые могут потерять свои фермы из-за ипотечных долгов. В 1990 году концерт организовал Вилли Нельсон, и его транслировали в прямом эфире по телевидению из Индианаполиса в Индиане, в часе езды от Лафайета — родного города Роуза. Акселю было важно хорошо выступить. Он вышел на сцену в ковбойской шляпе, сапогах и обратился к зрителям: «Я бы хотел посвятить этот концерт своему дяде Бобу Роузу…»

Но 13-минутное выступление превратилось в хаос. Группа не играла в живую уже полгода, с концерта на разогреве у Rolling Stones, и ни разу не репетировала перед выступлением. Стивен Адлер, у которого явно возникли проблемы, позднее признавался, что другие музыканты намеренно саботировали его игру, чтобы потом его уволить.

«Они не сказали мне ни о новых песнях, ни о том, что мы вообще будем исполнять». В начале выступления Стивен исполнил театральный прыжок за барабанную установку — и промахнулся на метр. Они начали с одной из своих лучших песен — «Civil War», — которую написали Аксель, Слэш и Дафф и которую Стивен с большим трудом играл в студии, а вживую целиком не играл ни разу. Начало получилось очень слабым. Но все стало еще хуже на второй песне — кавере «Down on the Farm» группы UK Subs, которую Стивен, как он сам заявил позднее, до этого вообще ни разу не слышал. В конце короткого выступления Аксель крикнул: «Спокойной гребаной ночи!», бросил микрофон на землю и, явно недовольный, зашагал в кулисы.

В июле 1990 года Стивена Адлера официально уволили из Guns N’ Roses.

Если лучшие рок-н-ролльные группы похожи на уличные банды — мы вместе против всех, — то эта оказалась на грани распада и утратила нечто невосполнимое. Для группы, которая славилась своей опасной репутацией, Стивен Адлер оказался слишком большим риском. Аксель как-то сказал: «Мы группа плохих мальчиков. Мы не боимся злоупотребления разными веществами, секса и прочего. Многие люди боятся быть такими. А мы нет». Но даже у таких групп есть свои пределы, а выбор героина в качестве любимого наркотика ознаменовал конец невинности. Наступило самое что ни на есть темное время. «Во многом ему способствовал наш образ жизни, — объясняет Адлер. — Секс и рок-н-ролл — вот был мой образ жизни. Тяжелых наркотиков сначала не было. Героин пришел позже, когда мы уже стали успешными. И я оказался таким слабаком. Но мне нравились всего три вещи, приятель: героин, киски и ударные… Нам было гора-а-аздо веселее до того, как мы пришли к успеху, чем после.

Героин сначала принимал только Слэш, — продолжает Адлер, — потому что мы вернулись из огромного турне, где выступали перед двадцатью-тридцатью тысячами зрителей каждый вечер, а потом ждали, когда продолжим работу в студии. Но Аксель все откладывал и откладывал, и от безделья все только этим и занимались. Я не виню себя за решение попробовать героин со Слэшем, мне просто было интересно, хотя по-настоящему тогда наркотики еще не нравились. Иззи со Слэшем принимали героин, и я тоже подумал, почему бы и нет. В первые два раза я даже не пользовался иглой. Парни сказали: «Тебе пока это не нужно, его можно просто курить…»

Сначала мне было очень плохо, но, несмотря на это, я попробовал наркотик снова и снова. Когда ты просыпаешься день за днем, а у тебя нет никакого чудесного и волнительного события вроде концерта — это ужасно. Я грустил, началась депрессия. А когда принимаешь героин, время летит… Вот почему я на него подсел — принимал, чтобы скоротать время. Но последнее, чего я ожидал, — немного наивно утверждает Стивен, — это зависимости».

«Было очень-очень жаль, — признался Слэш. — Но мы с группой наконец собрались записать альбом, а это было не так-то просто… Был перерыв в целый год, который показался нам вечностью, а Стивен… мы не могли привести его в чувство. И не могли смириться с тем, что он не в состоянии уложиться во временные рамки, за которые нужно все сделать, иначе момент будет упущен. Ведь мы могли распасться и потратить еще год на то, чтобы собраться снова».

Теперь каждый раз, когда Стивен садился за ударные, казалось, что он все портит. Он был слишком не в себе, чтобы играть нормально, даже в своем свободном развязном стиле. Слэш, Дафф и продюсер Майк Клинк столкнулись с невероятно сложной задачей: они застряли в студии, где по крупицам собирали основную музыку к песням — с барабанщиком, который больше не может играть. Часы тикали, а счета росли.

«Конечно, Стивен не лучший барабанщик в мире, — признавался Алан Нивен. — Но у него было качество, которое все признавали неотъемлемой частью магии Guns N’ Roses. Он с большим энтузиазмом делал свою работу, хотя иногда Даффу приходилось показывать, что играть. Давайте начистоту — у Стивена не получится сыграть с Чиком Кориа, но качественность — вот подходящее слово для описания его стиля. Хотели ли мы, чтобы Стивен ушел? Нет, черт побери. Искать замену участнику группы — тот еще геморрой. От этого меняется как личностная, так и музыкальная динамика. Мы очень долго пытались дать Стивену шанс и заставить его работать. Важно учесть сразу несколько факторов. Первый состоит в том, что он никак не мог подстроиться под материал, который писал Аксель. «Coma», «Estranged»… — он просто глаза закатывал. И конечно, тот факт, что Стивен совершенно не контролировал свое пристрастие к героину».

Воспоминания Адлера о том времени довольно душераздирающие, несмотря на то, что они теряются в тумане: «Чувак, я был в жопе и никогда этого не скрывал, да и не смог бы отрицать, потому что все было чертовски очевидно… Но я же не единственный. Помню, однажды Слэш позвал меня в студию сыграть, кажется, «Civil War», а перед этим врач дал мне опиоидный препарат. В организме еще были опиаты, поэтому мне было очень плохо. Я, наверное, раз двадцать пытался сыграть эту песню, но не смог. Я был очень слаб и не попадал в ритм, а Слэш и Дафф орали на меня и ругали, что я под кайфом».

У группы осталась всего одна неразыгранная карта. Они составили юридический документ — контракт, о котором упоминал Аксель, — по которому Стивену назначается 30-дневный испытательный срок, за который у него будет время побороть свою привычку. Невыполнение этого требования приведет к увольнению. 28 марта 1990 года Стивен его подписал. «Сначала мы растерялись — что теперь? — вспоминал Дафф. — У нас был адвокат, и мы решили — надо сделать Стивену официальное предупреждение, что у него будет полгода на то, чтобы взять себя в руки. Это его напугает. Мы думали, что он откажется, но Стивен не отказался. Мы вели переговоры с Мэттом Сорумом, чтобы он сыграл в альбоме, и надеялись, что это вернет Стивена. Но вскоре поняли, что этого не произойдет. Было бы нечестно сказать, будто я точно знал, что ничего не получится. Была надежда, что Стивен все же пройдет этот путь. Но я не собираюсь сидеть здесь двадцать лет спустя и кого-то судить. Каждый из нас тогда боролся сам за себя».

«Риск был нешуточный, — рассказывает Алан Нивен о решении дать Стивену испытательный срок и о неспособности барабанщика осознать масштабы угрозы. — Было невероятно больно и неприятно. Должен признаться, что временами я до сих пор страшно злюсь за это на Стивена. Я понимаю, что с ним произошло и почему. Но это можно было преодолеть. Мы много времени провозились со Стивеном в попытках помочь ему, и меня просто возмущает, что он считает себя жертвой, — по-моему, это чушь собачья. Стивен, признай наконец свою ответственность. Отвечай за свои решения и действия. Ты подвел нас тогда, всех нас. И в итоге испытательный срок не помог. Вся эта хренотень про то, что «они не платят мне авторские отчисления», — дерьмо собачье. Стивену заплатили авторские отчисления, в том числе за сочинение песен, хотя он этого и не заслужил. Эту честь оказали ему другие участники группы — из соображений, что один за всех, а все за одного. Если все в равной степени считаются авторами, то никто не будет приписывать плохие идеи другому. Волшебство творчества сплотит вас воедино, и никакие ссоры не помешают. Когда собираешь группу, подвести тебя могут две вещи, и первая из них — это авторские отчисления. А вторая — это девушки и жены. Они еще хуже, чем наркотики, черт побери».

К июлю ситуация стала невыносимой, но Адлер отказывался это признать. «Через несколько недель мне позвонили, пришлось поехать в офис, а там кучи бумаг и контрактов, которые надо было подписать, и я понял, что меня увольняют…»

Многие годы уход Адлера связывали с темными слухами об Эрин Эверли, которая вышла замуж за Акселя 28 апреля. (В 1994 году Эверли признается в интервью журналу «People», что предложение Роуз сделал несколько нетрадиционным образом — приехал к ней домой в 4 часа ночи с пистолетом и угрожал покончить с собой, если она за него не выйдет. Той же ночью пара поехала в Лас-Вегас.) Говорят, что Адлер оказался замешан в эти хрупкие отношения, когда Эверли получила передозировку у него дома (об этом событии он рассказал в своей автобиографии в 2010 году).

В 1992 году Аксель подтвердил в интервью с Делем Джеймсом, что Эрин нашли голой и увезли на скорой. «Я провел с ней всю ночь в отделении интенсивной терапии, потому что, благодаря Стивену, у нее остановилось сердце, — рассказал Аксель Джеймсу. — У Эрин была истерика, а он вколол ей спидбол. Она никогда и близко не подходила к чертовым наркотикам, а Адлер вкалывает ей смесь героина и кокаина? Я едва сдерживался, чтобы ничего с ним не сделать. Я спас его от убийства членами ее семьи. Я спас его от суда, потому что мать Эрин хотела, чтобы он ответил за свои действия».

Спустя двадцать лет Алан Нивен прокомментировал ситуацию: «Аксель, черт возьми, был уверен, что у Эрин была передозировка и ее изнасиловали. Что ж, отличный поступок, не правда ли? Стивен, ты совершил отличный поступок, и, конечно, всем помог. Так стоит ли удивляться, что мы всерьез начали рассматривать замену? Был ли у нас выбор?»

Что бы там на самом деле ни произошло, этот случай только ослабил узы, которые держали вместе оригинальную пятерку. Брак Акселя не продлился и года. Эрин утверждала, что он впервые стал угрожать ей разводом спустя месяц после свадьбы, а через два Роуз так сильно ее избил, что она отправилась в больницу. В сентябре Эрин забеременела — «я думала, что Акселю это поможет», — но у нее случился выкидыш, и ей пришлось продать джип, чтобы оплатить медицинские расходы. В январе 1991 года они развелись.

Иззи Стрэдлин первым осознал, что группа потеряла в плане музыки с увольнением Стивена Адлера. «Все стало совершенно по-другому, — объяснял он в интервью в 1992 году. — Впервые я понял, что Стив делал для группы, когда в Мичигане в 1987 году он пытался по глупости пробить стену и сломал руку. Из-за этого на концерт в Хьюстоне нам пришлось взять Фреди Кури из Cinderella. Он играл четко и очень технично, но песни в итоге звучали просто ужасно. Мелодии были написаны с ударной партией Стива, и именно его индивидуальное чувство ритма и то замедление, то ускорение, придавали им неповторимый оттенок. Когда стиль Стива исчез, то песни стали какими-то… невероятно чужими. Ничего не получалось. Я бы предпочел продолжить работать со Стивом, но мы и так два года не играли, поэтому больше не могли ждать. Стиву было недостаточно того, что Слэш велел ему завязать. Он был не готов».

Тем не менее именно Слэш нашел Адлеру замену — 29-летнего Мэтта Сорума из Калифорнии, который совершил свой большой прорыв, исполнив ударную партию в дебютном альбоме Тори Амос «Y Kant Tori Read» (отступление в сторону софт-рока, которое Амос впоследствии решила не переиздавать). Это привело Мэтта к сотрудничеству с The Cult, которые в процессе своего переформирования превратились из скромных и таинственных готов из Северной Англии в монстров стадионного рока с таким монолитным звуком, на фоне которого AC/DC звучали как Мадонна. Сорум был рокером до мозга костей, хорошо подходил по темпераменту и вырос, восхищаясь Китом Муном и Рождером Тейлором — ребятах, которые катались на «Роллс-Ройсах» со своими куклами, пили шампанское и заезжали на машине прямо в бассейн. «Так я представлял себе рок-звезду, и поэтому тоже решил ею стать. Уже подростком я боготворил рок-н-ролльное дебоширство, секс, наркотики и вечеринки».

«Я вспомнил, что видел, как Мэтт играет в The Cult, и подумал, что он единственный хороший барабанщик, которого я слышал вживую, поэтому позвонил и пригласил его, — рассказывал Слэш. — Мы почти сразу оказались в студии, стали репетировать свой материал и очень быстро свели основные треки от начала до конца. Но это было чертовски большое количество материала и довольно масштабная работа». У Алана Нивена другое мнение. «Мэтт — грамотный барабанщик, но он не мог заменить Стивена. У него прекрасная устойчивость, но в то же время тяжелая рука. Он не может играть с тем же чувством, что Стивен».

Как и предсказывал Иззи, с приходом Сорума сбился пульс всей группы, но по многим критериям он им подходил и на какое-то время дал импульс, который был нужен. «Я заменял барабанщика-наркомана, верно? Но вся разница была в том, что он принимал героин, а я кокаин». «Стивен не был готов к завязке и к борьбе с собой, — рассказывал Слэш. — А я был готов завязать, поэтому за такой короткий период времени через многое прошел ради того, чтобы записываться в студии. Я знал, что моя настоящая цель в жизни — играть, записываться и гастролировать, и был на 200 процентов в этом уверен». Но сомнений было все больше, и группа дала трещины. «Мы каждый день делаем выбор, — рассказал Алан Нивен Джону Хоттену в 2011 году. — Во время работы над «Use Your Illusion» Слэш сделал свой, а я полностью его понимал, хотя и по сей день с этим выбором не согласен». Сейчас Алан вспоминает, благодаря какому событию он понял, что политика группы необратимо изменилась и перестала следовать девизу «один за всех». «Как-то в пятницу вечером мы со Слэшем отправились послушать игру Альберта Коллинза, блюзового гитариста, и в воскресенье днем я добрался домой чуть ли не ползком, будучи настолько под коксом, что пришлось принять таблетку экса [экстази], чтобы уменьшить эффект». В какой-то момент в эти потерянные выходные они сидели вдвоем дома у Слэша в Лорел Каньон. «Под кокаином никогда не запоминаешь разговоры, — говорит Нивен. — Но я очень отчетливо помню наш разговор со Слэшем. Основная мысль была в том, что он очень расстроен тем, как идут дела с «Use Your Illusion». Ему казалось, что одна песня в таком эпическом стиле, может быть, и уместна, но так много? Я попытался убедить Слэша, что нужно донести эту мысль до Акселя. А он посмотрел на меня и сказал: «У моего папы полный шкаф золотых и платиновых дисков и нет своего сортира, куда можно отлить. Я сделаю все, что угодно, чтобы получить чек. Я пойду на компромисс». И Слэш сдался. С этого момента главным стал Аксель».

В то же время Алан Нивен и Аксель Роуз постепенно отдалялись друг от друга, и отчасти этому способствовал тот факт, что Дуг Голдстейн с Акселем, наоборот, сближались. Слэш видел, как разражается очередная борьба за власть. «Мы находились в очень нестабильном положении, и в любой момент мог произойти взрыв, — объяснил он. — Алан не собирался терпеть дерьмо Акселя, а Акселя это бесило, и между ними началась война. Оглядываясь назад, я думаю, что, хотя это было бы совсем не весело, но единственное, что мы могли бы тогда предпринять, — это отказывать Акселю во всем, чего он хотел. Не думаю, что так дела бы шли продуктивно, но из-за того, что мы постепенно стали мириться со всем, лишь бы продолжать работать, вырос настоящий монстр».

Поначалу, когда Сорум заменил Адлера, скорость, с которой стал появляться новый материал, компенсировала все разногласия. И, хотя на весь процесс создания альбома потребовалось два года и семь студий звукозаписи, одной из самых замечательных характеристик «Use Your Illusion» является то, насколько быстро записали основные треки. Но потом возникли различные мнения о том, как же все-таки альбом должен звучать. «С новым барабанщиком мы записали тридцать шесть песен за тридцать шесть дней, так что дурака не валяли, — вспоминал Слэш. — Когда основные треки были готовы, я еще три недели записывал гитарную партию, что для тридцати песен тоже довольно быстро. Иногда мне удавалось записать две песни за день. Но мы зашли в тупик, когда дело дошло до синтезатора. Я никогда не был согласен с его использованием. С одной стороны, отчасти все получилось блестяще, но, с другой стороны, с синтезатором мы перешли в новое направление, а это стало началом конца. И из-за него весь процесс записи занял целую вечность. Иногда все получалось быстро, но большую часть времени не получалось ничего. Основная музыка уже и так была готова, а все остальное было в альбоме не так уж и нужно. Именно этим я больше всего недоволен».

Иззи отправился в ссылку и к тому же дистанцировался из-за масштабов записи. «Я записал основные треки, а потом Слэш записывал свои — месяц или два — в одиночку. Потом пришел черед вокала Акселя. А я вернулся в Индиану…» Аксель сосредоточился на «November Rain» и «Don’t Cry» — важных песнях, в которые он вложил свои самые глубокие чувства. «У Акселя было видение того, что он создает, — рассказывал Мэтт Сорум. — Мы начинали в полдень, рабочая обстановка была довольно расслабленная. Было много алкоголя, но героина в тот момент почти не было — Слэш завязал, Иззи завязал. Мы баловались кокаином и вечеринками. В студии горели свечи. Смотришь, а там тусуются Шон Пенн, Брюс Спрингстин и супермодели типа Наоми Кэмпбелл и Эль Макферсон. Как в фильме Феллини! Но принимать наркотики с Акселем всегда было не очень. Он принимал какие-то таблетки типа «да, чувак, я только что принял горсть хальциона». Как-то раз мы с ним нюхали кокс, а потом он говорил десять гребаных часов подряд! Больше я с ним не нюхал…» Сессии начали затягиваться, когда Роуз стал пытаться подогнать музыку под ту, которая звучала у него в голове: «Мы стали собираться позже. Начинали работать в шесть-семь часов. Аксель хотел заниматься только своими песнями «November Rain» и «Don’t Cry».

«Роуз — перфекционист, и именно это делает его великим. Конечный продукт получается потрясающим, но работать с этим человеком невыносимо, — сказал Дафф Маккаган, очевидно, о тех бесконечных ночах в студии. — Эти песни не обсуждались. Особенно «November Rain» — эта песня его просто замучила. Он был счастлив, когда наконец ее закончил. Она не совсем характерна для группы».

На самом деле, в нашем интервью Аксель заявил, что «November Rain», длинная клавишная баллада с нежным текстом, ставшая впоследствии синглом-хитом № 2, будет главной песней всего альбома. И это несмотря на то, что эту песню с ее звучанием группа с коммерческой свободой, позволяющей предаваться своим артистическим прихотям, могла вообще из альбома убрать. Аксель написал практически финальную версию этой баллады еще в 1983 году. Трэйси Ганз хорошо помнит: «Когда мы записывали EP для группы LA Guns, году в 83-м, Роуз исполнял «November Rain» — и она уже тогда так называлась. Он мог написать одну эту песню, но это абсолютный хит, принадлежащий только ему. Аксель говорил: «Когда-нибудь эта песня станет по-настоящему крутой». Я отвечал: «Но она уже крутая». — «Нет, она еще не готова». И, кажется, всякий раз, когда мы были в отеле или где-то, где есть пианино, Роуз ее играл. Я спрашивал: «Когда ты ее уже закончишь-то?». А он отвечал: «Я не знаю, что с ней делать». По словам Слэша, у них была 20-минутная акустическая версия этой песни еще до записи альбома «Appetite», когда гитарист Nazareth Мэнни Чарлтон записал им демо. «Ее записали на акустической гитаре и пианино, — вспоминал Слэш. — И она была по-настоящему эпическая».

Заманчиво взглянуть на «Use Your Illusion» сквозь призму прошедших лет и последующих событий и увидеть, как Аксель Роуз захватывает власть масштабом своих песен. В них он воплощает все фантазии о жизни рок-звезды, которые были еще в детстве Акселя в Индиане, и как в каждом гротескном моменте проступают его амбиции. Если «Appetite» записали голодные уличные жулики, то «Use Your Illusion» — послание с вершины Голливудских холмов, где на склонах каньона гнездятся декадансные особняки, в которые закрыт путь ребятам из Стрипа.

У Алана Нивена было некоторое представление о том, откуда растут корни у желания Акселя переформировать группу: «Когда он был младше, то играл на пианино и сочинял на нем музыку. Держу пари, что альбом вроде «Goodbye Yellow Brick Road» Элтона Джона произвел на Акселя огромное впечатление. Он стремился к этому уровню, а любой, у кого есть герой и кто мечтает до него дотянуться, также в глубине души надеется превзойти своего героя и обозначить свое присутствие. Так что, думаю, у Роуза это в крови. Он всегда мечтал создать большую работу, но, думаю, неблагоразумно выпускать альбом, перегруженный материалом, если только материал не будет легким, как, например, получилось у Дэвида Гилмура».

«November Rain» и «Estranged» — как раз такие песни. Это большие амбициозные произведения с темами, намекающими на одержимую натуру Акселя. «November Rain» — песня о том, каково это — любить неразделенной любовью, — объяснил он. — Песня «Estranged» — о признании этого факта и дальнейшей жизни с ним. И о том, как думаешь, какого черта теперь делать, когда тебя словно катапультировали куда-то во вселенную и у тебя нет выбора, а нужно решить, что, черт возьми, дальше делать, потому что все то, чего ты хотел и ради чего работал, просто не произойдет».

Яростный гнев, который так явен в альбоме «Appetite» и в живых выступлениях, тоже никуда не делся, и эту ярость Аксель смог передать в художественном плане. Помимо «November Rain», «Estranged» и «Don’t Cry» появились «Get in the Ring» (которая адресована автору данной книги и американским музыкальным журналистам Энди Сечеру и Бобу Гаккену-младшему), «Right Next Door to Hell» (вдохновением для которой послужила соседка Габриэлла Кантор) и «Back Off Bitch» (которая относится уже к его прошлому с бывшей девушкой Джиной Сайлер) и песни, явно адресованные кому-то еще, но их адресаты едва ли могли ответить. В этой области Роуз уже сформировал свое мнение.

«Я считал его утомительным, мелочным и подлым, — признается Алан Нивен. — Однажды мы уже проходили это с песней «One in a Million». Тогда я поддержал Роуза, потому что счел, что эта песня олицетворяет его искренние представления того времени, когда он только приехал в Лос-Анджелес. Но если хочешь выразить подлость и злобу, вырази ее в чем-нибудь масштабном. А Роуз нападал то на своих соседей, то на журналистов, и я подумал: «Аксель, и этим твой мир ограничивается?» Шизофрения какая-то… Ведь передо мной группа с потрясающим мастерством, духом и интеллектом. Когда Аксель сыграл мне песню «Civil War», я был на седьмом небе. Как, оказывается, можно просто и умно спросить, что такого гражданского может быть в войне. Ясные мысли. Отличная песня. А потом он играет мне «Right Next Door to Hell»…»

Аксель рассказал о том, почему стал писать такие прямые обращения, спустя год после выхода альбома: «Песне «Back Off Bitch» уже десять лет. Мне понадобилось длительное время, чтобы понять, почему я испытываю к женщинам много ненависти. Еще в детстве меня, по сути, отвергла моя мать. Она предпочла отчима и с момента его появления просто наблюдала, как он меня бьет. Мать почти никогда за меня не вступалась, если только он не начинал бить слишком сильно. Иногда потом она жалела меня, но это было не часто. Мать меня ни в чем не поддерживала. У бабушки тоже были проблемы с мужчинами. Я выполнял психологическую проработку и, вспоминая прошлое, узнал, что, когда мне было четыре, я услышал, как бабушка клянет всех мужчин. А из-за этого у меня были проблемы с собственной мужественностью. Я злился на бабушку за ее проблемы с мужчинами, за то, как трудно мне было из-за этого стать мужиком. И выразил свои чувства в песнях».

Среди других композиций — песня Даффа «Why Do You Look at Me When You Hate Me», название которой в последний момент изменили на более краткое «Get in the Ring», а также «So Fine» — ода Даффа Джонни Сандерсу, в которой он исполнил вокал в стиле Сида Вишеса; любимая баллада Акселя «November Rain»; еще одна автобиографическая баллада Акселя в стиле Элтона Джона под названием «Estranged»; развязная песня в стиле Rolling Stones «Shotgun Blues», предположительно о Винсе Ниле; еще одно десятиминутное эпическое произведение Акселя и Слэша о передозировке под названием «Coma», в котором записан звук дефибриллятора, специально арендованного по случаю, и настоящие сигналы ЭКГ; многое объясняющие об Иззи «You Ain’t the First» и «Pretty Tied Up», о его знакомой госпоже «из Мелроза»; плюс «Dust and Bones» и «Double Talkin’ Jive» (в обеих вокал исполняет гитарист); «Perfect Crime» Слэша и Иззи и несколько рокерских пассажей Иззи и Акселя. В их числе были «You Could be Mine», которую написали еще во время работы над альбомом «Appetite» — с маленьким жестким куплетом «Пока ты чешешь своим кокаиновым языком, / У тебя ничего не получается», который появился на внутренней обложке «Appetite» (что указывает на то, как близка была песня к включению в альбом), и «14 Years» (еще одна с вокалом Иззи). Потом идут более продуманные композиции Слэша и Акселя, в том числе «Don’t Damn Me» (в которой некоторые стихи написал Дэвид Лэнк, старый приятель Акселя из Лафайета), «Garden of Eden» (тирада Акселя против организованных религий, которые «надувают человечество») и «Locomotive» в стиле Led Zeppelin; плюс несколько «шуточных песен» с налетом «One in a Million»: «Be Obsession» (Я звоню своей матери, / Она теперь такая стерва…») и «The Garden» — последняя совместного авторства Акселя, Деля Джеймса и Уэста Аркина, а вокал в ней дуэтом исполняют Аксель и Элис Купер. «Я записывала свою партию раза три, но Роуз — перфекционист, — вспоминает Купер, — и в какой-то момент хочется сказать: «Аксель, когда-нибудь она, по-твоему, получится достаточно хорошо?»

Еще появились две новые версии «Don’t Cry», сентиментальной баллады Акселя и Иззи еще из той демо-записи, которую впервые услышал Том Зутаут и в которой бэк-вокал теперь исполнил еще один беглец из Индианы по имени Шеннон Хун, младший брат Анны, школьной подруги Роуза, который скоро сам прославится в составе группы Blind Melon. По воспоминаниям Акселя, это первая песня, которую они написали вместе с Иззи, и она об одной из пассий Иззи. «Я был к ней очень привязан. Они расстались, а как-то я сидел у «Roxy» и понял, что и правда в нее влюбился, но она решила, что ничего не получится, и попрощалась со мной. Мы написали эту песню примерно за пять минут», — рассказал Аксель. Также в альбом вошла доработанная мелодия Уэста Аркина под названием «Yesterdays» (стихи которой писал в том числе Дель Джеймс). С музыкальной точки зрения, песни очень сильно разнились по пограничным жанрам рока и попа; там и замысловатые фортепианные баллады Акселя, и бойкое банджо, на котором Слэш исполняет вступление к одной песне, и удивительно искусная игра Иззи на ситаре во вступлении к другой, а кроме того, в альбоме есть намеренно футуристические синтезаторы и электроника, с которой Аксель экспериментировал над эзотерическим заключительным треком — «My World».

Стивен Адлер участвовал в записи всего одной песни — по иронии судьбы, именно той, с которой у него было больше всего проблем и которая, хоть и косвенно, привела к его увольнению, — «Civil War». Эта ранняя версия песни «Civil War» — самая ироничная песня о псевдопатриотизме со времен намеренно уродливой композиции Хендрикса «Star Spangled Banner», написанной на 20 лет раньше, — впервые появилась в сборнике «Nobody’s Angel», который организовал Джордж Харрисон в благотворительных целях. Сборы с него пошли организации «Romanian Angel Appeal», помогавшей детям, оставшимся сиротами из-за румынского восстания в декабре 1989 года. Более ранняя версия другой песни, которую переделали к выпуску «Use Your Illusion», — кавер на песню Дилана «Knockin’ on Heaven’s Door» — также вошла в саундтрек к фильму «Дни грома» 1990 года, или «Лучший стрелок на колесах», как его назвал продюсер Джерри Брукхаймер. Получившийся видеоклип — компиляция кадров с выступления в клубе «The Ritz» в Нью-Йорке в 1988 году — сразу же занял первое место в списке самых популярных клипов «MTV», несмотря на то что Аксель всю песню ругался, и его запикивали.

Из почти 40 записанных треков — не считая новых оригинальных песен и различных каверов на старые песни, которые перезаписали, но не сводили, хотя среди них были такие неограненные алмазы как гимн «Ain’t Goin’ Down» и более импровизированная «Just Another Sunday», — в альбоме в итоге оказались 30. Проблема в том, как подать все эти записи. Как двойной альбом? Тройной альбом? Или разделать получившийся список до костей и создать один тяжелый альбом?

Однажды Аксель сказал мне: «Когда пишешь о своей жизни, а не выдумываешь что-то из головы, то нужно по-настоящему пройти все это. Но жизнь участников Guns N’ Roses настолько многогранна, что обо всем и не расскажешь. А люди думают, что же мы хотим этим сказать? Хрен знает, нам самим не всегда понятно!».

Роуз также рассказал, что они продолжали писать песни даже во время записи. «Например, я прямо там написал … — он закрыл глаза и стал читать слова песни. — Назови нас жестокими / Я скажу, что мы просто результат окружения, / Назови нас враждебными, / Но, детка, нам ведь нужно выживать, / Назови нас бессердечными, / Когда у нас не было денег, всем было до звезды, / Назови нас опасными, / Так это ты убиваешь меня…» Аксель снова открыл глаза. «Так что грубые тексты прекрасно сочетаются с балладами. Иззи тоже внес немного своего чувства юмора. Например, «Любовниц было много, / Дорогая, ты не первая», а потом что-то вроде: «Но ты хуже всех, / Да, ты хуже всех»… — он рассмеялся. — Я хочу заставить его спеть эту песню самого, потому что Иззи лучше всех ее поет. А еще Уэст будет играть песню «The Garden», потому что он лучше всех ее играет. Но соло хочет исполнить Слэш. Грозится: «На этот раз я размажу этого ублюдка!». Он уже три года его учит».

Песни Акселя, как он сам объяснил, дают более полную картину Guns N’ Roses. По его словам, весь новый материал, каким бы ни было его происхождение, естественным образом входит в своеобразную трилогию: «Appetite», «GN’R Lies» и эта работа. «Все три альбома как бы показывают, что Guns N’ Roses могут все, чего бы им, черт побери, ни захотелось. Может, новый альбом и не будет продаваться, но единственная граница, которую мы охраняем, — это хард-рок. Мы знаем, что в какой-то степени это нас ограничивает, но хотим сохранить его, потому что не хотим, чтобы хард-рок умер, понимаешь? А мы видим, как он умирает. По крайней мере, так было до того, как собрались Guns N’ Roses. Мы наблюдали, как его просто уничтожают. По радио, например, ни на одной станции больше не крутили хэви-метал, и все такое. Поэтому мы решили, что любим, когда много гитар, любим хард-рок и хотим его сохранить».

В «Use Your Illusion» такие разные песни и намешано столько различных стилей, что он и не мог стать цельным художественным произведением. Песни сводил Боб Клирмаунтин, который работал инженером и продюсером со всеми, начиная с The Who и заканчивая Rolling Stones, и он старался придать альбому единое звучание. Алан Нивен видел имя Боба на всех альбомах, которые просто сносили ему башню. «Я подумал, что он, наверное, гений. Он чудесный!» Но работу Клирмаунтина обременял вездесущий Аксель. «Бедный чертов Боб. Аксель поселился в «Record Plant». Он там ел, спал и срал. Проводил там все свое время и стоял у Боба над душой. Наконец нам сообщили, что они закончили. Бог знает, как им вообще удалось проработать весь материал с этим Акселем и его настырством».

Том Зутаут и Алан Нивен одновременно получили копии готовых записей. Когда Нивен послушал аудио у себя в музыкальной комнате, у него сердце в пятки ушло. Он позвонил Зутсу и позвал к себе, а затем они вдвоем уселись в музыкальной комнате и начали слушать сначала. «Потом мы их просто выключили, — вспоминает Нивен. — В этой музыке не было жизни. Не было энергии. Записи были перегружены. В них не было никакой спонтанности. В них не было ничего живого». В этот момент, рассказывает Нивен, к ним пришла жестокая идея. «Мы посмотрели друг на друга и подумали: Роуз нас всех так задолбал, давай выпустим альбом прямо так. И пусть все знают, что он следил за сведением. Идея показалась нам настолько легкомысленной, что мы смеялись до слез, думая о том, что будет, если так и сделать. Мы смотрели друг на друга и думали: «Пусть этот урод повертится…» Так мы от него тогда устали».

Когда Нивен с Зутаутом перестали смеяться, то поняли, что должны принять решительные меры. Чтобы спасти положение, они обратились к британскому волшебнику продюсирования Биллу Прайсу, который, благодаря своей блестящей работе в прошлом с тенденциозными английскими рок-группами типа Sex Pistols, Roxy Music и Pretenders был лучшим специалистом, кто мог бы выжать все лучшее из нового материала Guns N’ Roses. Билл, по словам Нивена, хорошо справлялся с яркими звездами. «И, слава богу, Билл проделал огромную работу и спас то, что еще можно было спасти». У Прайса получился громкий, броский, сильно сжатый звук в песне «Right Next Door to Hell», которым он показал, как, на его взгляд, группа должна звучать. «Это был очень долгий процесс, — вспоминал Прайс. — Последние полдюжины песен записывали, накладывали, перезаписывали — что только с ними ни делали — в разных студиях, разбросанных по всей Америке, в перерывах между концертами, потому что тогда у парней уже началось турне. Вместо сведения я летал по всей стране с полными карманами пленок и включал их ребятам за кулисами». Каким-то образом Прайсу удалось сделать свое дело, а записи Клирмаунтина, по словам Алана Нивена, уничтожили из уважения к продюсеру.

То количество песен, которое группа хотела выпустить, представляло коммерческую проблему для Нивена и «Geffen Records». 30 песен общей продолжительностью в два с половиной часа поместились бы только на четырех виниловых пластинках. Даже с новой технологией компакт-дисков пришлось бы выпускать альбом на двух дисках. Сначала было решено так: 30 песен на двух компакт-дисках будут представлять собой единый альбом. К тому же такой грандиозный размах соответствовал представлению Акселя о грандиозности группы и мгновенно помещал альбом «Use Your Illusion» в один ряд с такими культовыми произведениями, как «Tommy» и «The Wall».

Том Зутаут предложил выпустить двойной альбом, еще через год — как раз в середине двухлетнего мирового турне — более традиционный сингл, а потом, возможно, еще один EP, или миниальбом типа «GN’R Lies» — с разными каверами, которые Аксель хотел записать с группой. В их числе планировались «Down on the Farm», «New Rose» группы Damned (с вокалом Даффа), «Don’t Care about You» группы Fear, «Attitude» группы Misfits, «Jumpin’ Jack Flash» Rolling Stones, «Black Leather» Sex Pistols (с гитаристом Pistols Стивом Джонсом) и даже тяжелая версия «Live and Let Die» — хит Пола Маккартни из фильма о Джеймсе Бонде 1974 года с тем же названием. Слэш рассказал, что разговор шел даже о нескольких EP — с налетом панка, фанка, рэпа и рока, а также о записи концертного альбома в конце турне.

Но Алан Нивен придумал кое-что получше, и это стало его последним значительным коммерческим решением в судьбе Guns N’ Roses. «По мере накопления материала я все больше опасался того, что у нас получится двойной альбом, а меня волновало, как такой альбом будет продаваться, ведь для каждого отдельно взятого покупателя он выйдет дороже. Последнее, чего я хотел, — это возмущения поклонников тем, что группа записывает чересчур много, и там такие длинные сложные песни, да и еще и толстый двойной альбом дороже купить. Я убедил Акселя, что, с точки зрения финансов, поклонникам гораздо легче купить один альбом, а потом, через неделю, еще один.

Еще один аспект заключался в том, что финансово Аксель выигрывал больше от продажи двух отдельных альбомов, чем от одного двойного, потому что получает больше авторских отчислений. А в новую эру компакт-дисков такого еще никто не делал». Нивен вспомнил, что в 1968 году двойной альбом Джими Хендрикса «Electric Ladyland» продавался как два отдельных альбома. «В этом прецеденте был смысл, и его можно было рассматривать как критически допустимый. Группе предстояло рассеять огромное облако невероятных продаж альбома «Appetite», нависшее над ними. Я очень нервничал, что мы продадим всего два миллиона двойных альбомов после того, как продали около 12 миллионов «Appetite».

Когда у меня была встреча с Розенблатом, он дал мне карандаш и лист бумаги и велел написать, сколько дисков будет продано. Верьте или нет, но я написал, что мы продадим четыре миллиона экземпляров каждого диска, то есть восемь миллионов экземпляров альбома. Мне казалось, что это создаст ощущение непрерывности, а не спада. Розенблату идея понравилоась, потому что с точки зрения финансов «Geffen» было выгоднее выпустить два альбома, чем один двойной. Он счел план очень перспективным».

В конечном итоге выйдет два альбома: «Use Your Illusion I» и «Use Your Illusion II» — название взято у картины Марка Костаби, которая недавно очаровала Акселя. Тем не менее Нивен признается, что был в ужасе, когда делился своей идеей с Акселем. «Можешь себе представить, какая это будет коммерческая катастрофа, если нам придется продавать гребаный двойной альбом за 29 баксов? Если повезет, мы продадим полтора миллиона экземпляров, по сравнению с восемью миллионами альбома «Appetite». Это же гребаный кошмар. Я усадил Акселя и сказал: «Нас слушает рабочий класс. Собираешься содрать с работяг тридцать баксов в один присест? Но если мы сделаем два отдельных альбома, то они могут сначала купить один, а через неделю второй. И ты не отнимешь у них деньги на гребаные продукты, Аксель». И он купился! Купился».

Так что в конечном счете согласились и все остальные. Дуг Голдстейн рассказывает, что в то время единственный раз поспорил с Акселем из-за того, как выпускать два альбома «Use Your Illusion». «Я утверждал, что нужно выпустить два сильных альбома с большим промежутком, чтобы продлить цикл турне. А Аксель стоял на том, что никто еще не попадал в чарты сразу на первое и второе место, поэтому он хотел это сделать. И сделал». В самом деле, через неделю после релиза «Use Your Illusion II» оказался в американских чартах на первой строчке, а «Use Your Illusion I» сразу за ним на второй. Это был больше, чем просто успех. Это стало культурной отметкой, вехой в истории, последним великим событием эпохи винила и компакт-дисков.

Еще Аксель настоял на том, чтобы на обложке обоих дисков было факсимиле оригинальной работы Костаби: фрагмент «Афинской школы», одной из самых известных фресок Рафаэля, итальянского художника Высокого Возрождения XVI века — на «Use Your Illusion I» желто-красное, а на «Use Your Illusion II» фиолетово-синее. Костаби — молодой эстонско-американский художник, который впервые обратил на себя внимание в Нью-Йорке в восьмидесятые, — создавал шикарные дизайнерские решения в стиле Уорхола (например, хозяйственную сумку «Bloomingdale’s») и занимался кураторством (у него была своя студия в Нью-Йорке под названием «Kostabi World», где работало несколько «помощников» и «идейных людей»). Алан Нивен считал Костаби «падальщиком искусства, который только подписывал работы, которые выполнили за него другие. А изображения брал с исторических полотен».

Тем не менее Аксель с радостью заплатил Костаби 85 тысяч долларов за использование его работ на обложках. Нивен утверждает: «Мы могли бы и так использовать это изображение, а Костаби бы ничего не сделал, потому что сам использовал картины из открытого доступа. Я смотрю на эту обложку и думаю, как здорово, когда дело доходит до торговли, что нам не нужно платить ни Костаби, ни кому-либо еще ни цента. И меня всегда веселило, что Аксель выписал солидный чек этому парню, когда мог просто попросить Деля нарисовать такой же фон, вырезать такое же изображение, приклеить и дать за это Делю ящик пива».

Несмотря на слишком тщательную работу над обложкой, подчеркивание важности музыки, на жгучее желание создать нечто большее и лучшее, чем все, что создавалось до этого там, где все хотели сделать самым грандиозным и самым лучшим, — конечный продукт оказался неперевариваемой смесью музыкальных направлений. Они пересекались друг с другом и запутывались в узел, эффектно сталкивались и порой, казалось, никуда не вели, но потом все же приводили к очередному музыкальному путешествию. Если «Appetite for Destruction» воплощал единое видение — убедительный и неповторимый рев из тоски и амбиций, то в «Use Your Illusion» видно, как группа распадается на составные части — разные личности и разные художественные устремления. Казалось, что каждый из них один вращается где-то в космосе и движется со скоростью света из одного конца вселенной в другой, не смотря вниз, потому что боится упасть, упасть, упасть…

«Где-то внутри «Use Your Illusion» заключен единый идеальный альбом, на 50–60 минут, не больше», — заключает Алан Нивен. Наглость, с которой парни уместили в эти два альбома столько материала, многое говорит о них и об их отношении ко всему. Эти альбомы звучат весьма перегруженно, раздулись от каверов, а созданы людьми, которые слишком редко слышат слово «нет». Бесстрашные послания без каких-либо извинений — и тем не менее в этих альбомах одни из лучших работ Guns N’ Roses. Интересно, что они проложили путь еще двум крупным релизам группы: можно проследить четкую линию, которая проходит через них от «Appetite for Destruction» до «Chinese Democracy». «Когда я сейчас думаю об этом альбоме, то понимаю, что это потрясающее достижение, — много лет спустя признался Слэш. — Первое, что мне приходит в голову, это что в тот момент нас захватил ураган всякого дерьма, но работа стала огромным прорывом. Думаю, что альбомы «Use Your Illusion», если знать историю их создания, — настоящая победа. Мы через все это прошли, несмотря ни на что».

«В последнее время часто слышен вопрос: «Ребята, когда вы снова соберетесь?» — рассказал Дафф Маккаган в 2011 году. Но никто из нас не говорил, что планирует это делать. Интересно, может, некоторые думают, что, если мы соберемся, они вернут свою юность? Люди просят нас собраться, потому что верят, что смогут вернуться в те годы, пусть всего на минуту? Если задуматься, то название альбомов чертовски уместно…»

Альбомы достигли неповторимого коммерческого пика. «Большинство людей проживают жизнь, говоря: «Интересно, каково это — достичь вершины своей карьеры», — объяснил Алан Нивен. — Многие всю жизнь заботятся о том, чтобы оставаться в тени. Но когда достигаешь вершины карьеры, то понимаешь, что это чертова иллюзия, что ее не существует. А когда теряешь анонимность, понимаешь ее ценность. За подъемом на вершину последовала отдача, и она была сильной. Я прошел тяжелейшую депрессию и был на самом дне черной ямы. Все, что я любил и во что верил, оказалось никчемным, а отношения, в которые я вкладывался, обернулись предательством».

Нивен и Адлер ушли, Иззи был на грани, Слэша и Даффа ослепили наркотики и жажда беззаботной жизни богатых рок-звезд, Дуг Голдстейн остался на своем месте, а Аксель стоял у руля. Деньги все поступали, а поклонники по всему миру готовы были заполнять стадионы, чтобы посмотреть на выступление группы, и все было готово к захвату, который скоро произойдет.

Часть вторая

Реальность — это мечта

«Торговец всяким барахлом не продает товар покупателю, он продает покупателя товару. Он не развивает и не упрощает товар. Он ухудшает и упрощает клиента».

Уильям С. Берроуз. «Голый завтрак»

10. По эту сторону ада

Лэш покачал головой и улыбнулся свой кривоватой улыбкой. «Я думал, что, как только мы уедем из Лос-Анджелеса на гастроли, то все снова будет хорошо, — сказал он. — Но как раз тогда всё пошло наперекосяк. То есть просто вышло из-под контроля! Как будто после всего этого мы отправились на гастроли, а потом… вроде… так и не вернулись».

Все уже довольно давно шло очень странно. А теперь, в Бразилии, в январе 1991 года, где Guns N’ Roses ангажировали на два выступления на фестивале «Rock in Rio», все стало еще более плохо. Они почти закончили работу над «Use Your Illusion», и Алан Нивен организовал группе первые полноценные выступления со времен концертов с Rolling Stones в лос-анджелесском «Coliseum» в октябре 1989 года. Единственная загвоздка: Аксель через Дуга Голдстейна сообщил Нивену, что в Рио ему будут не рады. Сам фестиваль — второй такого типа после дебютного прибыльного мероприятия 1985 года — представлял собой двухнедельную вакханалию, в которой участвовала половина всех рок-музыкантов мира, занимавшая три отеля в городе. Группы, команды, телерепортеры, продюсеры, пресса, жены, подружки, поклонницы, прихлебатели и черт знает кто еще, кто только ни готов был ходить по тому же полу и дышать тем же воздухом, — все они разместились в отелях «Rio Palace» и «Copacabana Place» на пляже Копакабана. А в случае Guns N’ Roses и их свиты — в нескольких километрах оттуда, в еще более эксклюзивном отеле «Intercontinental» на высокой скале с видом на пляж Ипанема.

Концерты проходили на «Маракане» — самом известном бразильском футбольном стадионе — девять вечеров подряд. Guns N’ Roses и другие хедлайнеры — Принс и Джордж Майкл — должны были выступить по два раза, а A-Ha, New Kids On The Block и INXS возглавить остальные три концерта. На разогреве играли музыканты всех мастей, от кумира тинейджеров Дебби Гибсон до ветеранов Вудстока вроде Карлоса Сантаны и Джо Кокера, закаленные в боях исчадия ада типа Happy Mondays и Билли Айдола, а также монстры стадионного рока Judas Priest, Queensrÿche и Faith No More.

Guns N’ Roses репетировали на Лонг-Бич перед вылетом в Рио за три дня до первого выступления, а потом еще в небольшой студии в городе. Помимо нового материала на концерте впервые появились Мэтт Сорум и новый клавишник Диззи Рид, так что в группе царила атмосфера обновления. Я был в Рио и писал обо всем этом сумасшедшем цирке, в который прокралась паранойя и ощущение перемен, которые дули в спину, как холодный ветер. В корне их лежала история с интервью про Винса Нила, которая уже сгнила в голове у Акселя и превратилась в ней в вопиющую несправедливость, которой теперь был заклеймен не только автор этой книги, но и другие журналисты, которые просили дать интервью. Теперь журналистов и фотографов обязывали подписывать соглашения, по которым они, по сути, теряли права на собственный материал, — новая попытка Акселя контролировать все, что его окружает.

Это был договор на двух страницах, который передавал группе право владения и право на утверждение материала, нарушение которого налагало на журналиста штраф в 200 тысяч долларов за ущерб, что было практически неосуществимо, так что почти вся пресса в Рио отказалась от этого документа. Многие влиятельные журналы также отказались подписывать этот контракт, в том числе «Playboy», «Rolling Stone», «Los Angeles Times», «Spin» и «Penthouse». Впрочем, Аксель только пожимал плечами. Брин Бриденталь, главный по связям с общественностью в «Geffen Records», прокомментировал эту ситуацию так: «За двадцать пять лет работы по связям с общественностью я никогда не сталкивался с соглашением для прессы, но, когда имеешь дело с этой группой, многое случается в первый раз». Хотя контракты позднее пересмотрели и исключили из них штраф в 200 тысяч долларов, они останутся источником зла на протяжении всего предстоящего мирового турне.

Но если бы мы сейчас все сделали шаг назад — то увидели бы и масштабы их вселенной, и расширение после Большого взрыва, которое группа тогда переживала. Турне в поддержку «Appetite for Destruction» началось в клубе «Marquee» на Уордор-стрит, где музыканты все вместе ютились в дешевой съемной квартирке в Кенсингтоне. Турне в поддержку «Use Your Illusion» началось с полета в Рио-де-Жанейро на «Боинге-727», взятом напрокат в отеле «MGM Grand» в Лас-Вегасе. «Там было круто ночевать, — вспоминал Слэш. — Было просто роскошно: несколько маленьких отдельных комнат и спален».

Музыкантам так понравился «Боинг-727», что они продлили аренду на все турне. Хотя самолет был больше квартиры, в которой они жили, когда выступали в «Marquee», но в том первом турне они были настоящей бандой, крепкой и неразлучной. А теперь, после ухода Стивена, они стали отдаляться друг от друга. «Когда-то мы играли на разогреве у Rolling Stones, — вспоминал Дафф в 2011 году. — Мы их большие поклонники, и это была отличная возможность познакомиться лично и продвинуться вперед. Когда мы к ним приехали, то увидели, что у каждого в группе отдельный лимузин, отдельный трейлер, отдельный адвокат — знаешь, у Мика один, у Кита другой, у Чарли третий… Помню, как повернулся к Иззи и сказал: «Чувак, мы никогда не будем такими». Но всего полгода спустя это произошло и с нами…»

Пока музыканты были в Лос-Анджелесе, внутренние разногласия было легче прятать или просто не обращать на них внимания. Когда же они снова оказались на гастролях и вместе проводили время в самолете, в отеле, на саундчеке, на концерте и на неизбежной гулянке после концерта, стало очевидно, что Guns N’ Roses разделились на три лагеря. В первом короли вечеринок Слэш и Дафф, к которым сразу примкнул Мэтт Сорум; во втором Аксель, который постоянно волновался о своем голосе и потому сознательно избегал злоупотребления наркотиками и алкоголем; в третьем Иззи, который по-прежнему вел трезвый образ жизни, но испытывал все больше сомнений в своем будущем в этой группе, особенно когда перед ним растянулось бесконечное турне. Как Слэш напишет в своих мемуарах: «У нас с Даффом появился новый приятель-тусовщик Мэтт, и, несмотря на то, сколько ночей мы не спали, но всегда могли сыграть на сцене. Мы считали себя королями мира, нам было весело, и мы всегда делали хорошо свою работу. Иззи, к сожалению, залез в свою ракушку; он всегда старался держаться подальше от вечеринок, так что на гастролях ему с самого начала было не очень весело. А Аксель… Ну, не буду притворяться, что знаю, что с ним было и что с ним происходит по жизни».

Это ключевой момент. Мир, возможно, видел в Акселе и Слэше естественных преемников Мика Джаггера и Кита Ричардса, таких же неразлучных «братьев», которые воплощали звучание и образ жизни группы, но этот образ был далек от правды. Аксель и Слэш никогда близко не общались, и, хотя они с радостью вместе писали песни и выступали на сцене, с не меньшей радостью они уходили со сцены и валили каждый своей дорогой. Как и многое в образе Guns N’ Roses начала девяностых, тандем Акселя и Слэша уже был иллюзией, которая существовала только в воображении поклонников, веривших в нее. Они надеялись, что концерты на фестивале «Rock in Rio» ознаменуют начало новой эры Guns N’ Roses как жизнеспособной группы. Live like a suicide! Эти выступления будут масштабнее, энергичнее и зрелищнее, чем раньше, — и охватят 130 тысяч человек за день. Но без Стивена и с новыми клавишными партиями Диззи Рида группа звучала уже по-другому. На огромной сцене с масштабным оборудованием музыканты и выглядели по-другому — как танцующие где-то вдали марионетки. Список песен был поклонникам еще не знаком — наряду с хитами из «Appetite» в нем были «Civil War», «Estranged», «Double Talkin’ Jive» и «Pretty Tied Up», а также соло Слэша на тему из фильма «Крестный отец», барабанное соло Мэтта Сорума и фрагмент песни Элиса Купера «Only Women Bleed».

Когда после фестиваля музыканты вернулись в Лос-Анджелес закончить работу над материалом «Use Your Illusion» и начать репетировать перед турне, никто еще не знал, что пауза попыток и излишеств, которая началась в Бразилии, продлится целых два с половиной года, заберет много любви и крови и изменит жизни почти всех участников. «Когда мы сводили треки, между нами с Акселем и между Акселем и остальными ребятами росла пропасть», — признался Слэш. Пленки доставляли из студии прямо к Акселю домой, а гитаристу это показалось едва ли приемлемым.

Следующим препятствием на пусти станет интервью, которое Слэш даст журналу «Rolling Stone» вскоре после фестиваля «Rock in Rio». В нем он сравнил свои отношения с Акселем с двумя гребаными японскими бойцовыми рыбками в одном аквариуме. «Мы всегда такими были. У нас бывают взлеты и падения, и мы постоянно бодаемся. Сколько знаю Акселя, у нас всегда было множество противоречий, которые держали нас на грани. Думаю, такое бывает у большинства вокалистов и гитаристов. Со стороны это может показаться сильным стимулом, учитывая то, через какое дерьмо мы проходим, но это создает напряжение, которое довольно болезненно и отражается на музыке, над которой мы работаем. Но Аксель самый лучший вокалист и поэт».

«В журнале эта статья вышла в конце января, и, насколько я понял, Акселю она понравилась, — сказал Слэш, — или, по крайней мере, поначалу он в ней ничего плохого не видел». Но когда через несколько дней после выхода журнала гитарист приехал на площадку «Long Beach Arena» на репетицию, он обнаружил на своем усилителе смирительную рубашку, которую подарил Акселю на Рождество. «Мы стали ходить по тонкому льду», — рассказывал Слэш о последующих днях бойкота. Многие увидят в таком поведении классический образец неудачного брака; отсутствие общения и ощущение, что любой небольшой инцидент выльется в очередную гражданскую войну.

«Думаю, мы с Акселем просто абсолютно разные люди, — позднее размышлял Слэш. — В первые годы я очень старался понимать его, чтобы сблизиться, и в какой-то момент чувствовал, что между нами есть понимание, а затем в нем что-то менялось. Происходило несколько событий, из-за которых я чувствовал себя полностью обманутым, поэтому мы постепенно так отдалились. На гастролях я и Роуз никогда не находились вместе в одном помещении, за исключением сцены, а полное отсутствие общения создает враждебность в и так нестабильной ситуации. Поэтому получается, что двое сильных людей в группе вроде работают заодно, но при этом далеки друг от друга».

Не только Аксель и Слэш ввязались в битву за полный контроль над Guns N’ Roses. Кроме них такую же войну вели Алан Нивен и Дуг Голдстейн. В интервью в 2011 году Нивен вспоминал, как в марте 1991 года, когда Билл Прайс закончил сведение, он был на концерте Great White в «Meadowlands» в Нью-Йорке, ему позвонил Аксель и сказал, что они больше не могут вместе работать. «Я ответил: «Слушай, я вернусь в Лос-Анджелес через пару дней, давай поужинаем и поговорим об этом», — и это был наш последний в жизни разговор. Он согласился поужинать. Я думал, может, это навсегда, а может, и нет. Очевидно, ему было что сказать».

Нивен утверждал: «Одним из факторов было то, что Аксель не ощущал полной власти надо мной. У меня были другие обязанности и другие интересы, и он не мог полностью меня контролировать. Не думаю, что Роуза это устраивало. Это было немного неблагодарно с его стороны, потому что в развитии Guns N’ Roses были моменты, когда Great White им очень помогли, а они этого никогда не признавали и не ценили». Он также отметил, что видеоклип на песню «Welcome to the Jungle» даже не сняли бы, если бы не Great White. Кроме того, Great White выстрелили раньше, чем Guns N’ Roses. «Они стали золотыми в ноябре 1987 года, и это дало мне некоторый импульс, который перешел и на Guns N’ Roses. Очевидно, что, если у менеджера одна группа становится знаменитой и ее вовсю крутят по радио, то вторая цепляется за ней и все думают: ага, посмотрим и на этих ребят».

По словам Дуга Голдстейна, пропасть между Аланом и Акселем существовала давно, а за последние месяцы только расширилась. По ощущениям Голдстейна, Нивен нанял его только потому, что ненавидел Акселя, а Аксель ненавидел его. Голдстейн вспоминает показательный случай, когда однажды, только-только став гастрольным менеджером группы, он сидел с Роузом в задней части автобуса: «Нивен подошел с листком бумаги в руках и отдал его Акселю. Тот спросил: «Что это?», а Нивен ответил: «Стихи». Аксель взорвался: «Ты что, шутишь, черт побери? Ты мой менеджер, а не мой соавтор. Не знаю, может, ты мнишь себя Берни Топином, но никогда не получишь эту роль. Это не Great White». Потом он открыл люк и выбросил листок. Я подумал, должно быть, эти парни совсем не любят друг друга».

Нивен признает, что его отношения с Акселем были очень болезненными: «Взрыв, затишье, снова взрыв, и снова затишье, — вспоминает он. — Затишье было хуже, потому что знаешь, что приближается взрыв. Какая-нибудь жалоба, какой-то пунктик — что-нибудь ты точно делаешь не так. Обычно он звонил по телефону или Дуг передавал мне сообщение». Нивен убежден, что Голдстейн готов был воспользоваться любой возможностью и ждал своего шанса. «Он поддался своей темной стороне», — говорит Нивен.

По словам Голдстейна, на самом деле около двух с половиной лет Аксель пытался уничтожить Алана. Дуг утверждает: «К тому времени как уволили Нивена, Аксель не разговаривал с ним около девяти месяцев. Так что Алан в основном занимался делами Great White, а я отвечал за Guns N’ Roses. И мы со Слэшем спасали его около двух с половиной лет. Аксель звонил и говорил: «Он уволен». А я отвечал: «Ты не можешь его уволить. Он мой партнер», шел и заручался поддержкой Слэша, который звонил Роузу и говорил: «Нет, ты его не уволишь, он наш менеджер». Только поэтому мы работали с Нивеном еще около двух с половиной лет после того, как его запросто могли уволить».

Голдстейн вспоминает поворотный момент, который приблизил конец. «Аксель расторг брак с Эрин Эверли и был очень взволнован. Позвонил мне и простонал: «О Боже, знаешь, что только что произошло?» Я сказал: «Молодец. Знаю, как этот процесс на тебя давил. Может, пойдем вместе в ресторан с твоей девушкой и я куплю вам бутылку шампанского?» А он ответил: «Ого, спасибо, Дуг, здорово».

А потом спросил: «Я могу поговорить с Аланом?» Я подумал, вот дерьмо, да? Но потом решил — может, он хочет вернуть Алана, поэтому пошел к Нивену в офис и сказал: «Алан, Аксель на линии». А затем добавил: «Слушай, он только что расторг свой брак, поэтому очень взволнован…» Алан ответил: «Дуги, я знаю, я разберусь». Берет трубку, Аксель что-то ему говорит, а он произносит: «Правда? Конечно, очень грустно. Очередной твой провал». Я взорвался: «Черт, ты что, издеваешься?»

Аксель швырнул трубку, тут же перезвонил мне и сказал: «Ты слышал?»

— Ага, слышал.

— Знаешь, что, Дуг? Я устал от того, что вы со Слэшем заставляете меня с ним работать. К черту Алана. Я больше не буду с ним работать. Я сажусь в машину. Как только у меня закончится бензин, я пойду устраиваться работать на заправку. Вы со Слэшем можете меня найти. Предлагаю вам с этим разобраться раз и навсегда.

Так что я, как обычно, позвонил Слэшу и сказал: «Слушай, Аксель опять пытается уволить Алана». А Слэш ответил: «Дуг, я от него устал…»

Голдстейн выдвигает против Нивена обвинения, которые Нивен с горечью опровергает. Речь идет об ужине Алана со Слэшем и его невестой Рени Серан. Нивен рассказывает: «Слэш и Рени ушли еще до того, как принесли первый бокал вина. Слэш сказал, что девушка плохо себя чувствует». Важно, вспоминает он, что это было всего через несколько дней после ужина, который Нивен устроил по случаю 29-летия Акселя, на который Роуз не пришел и на котором Зутаут, ходивший к Акселю с Дугом, шепнул: «Дуг тебе не друг». «Насколько помню, я хотел выяснить, на чьей стороне Слэш… Думаю, я это выяснил».

Кончилось тем, что Дуг Голдстейн стал менеджером Guns N’ Roses и создал свою управляющую компанию, которую назвал «Big FD» («Большое гребаное дело»). Когда в 2011 году Слэша спросили, как уволили Нивена, он ответил: «До некоторых пор я поддерживал Алана, а потом он совершил поступок, который меня огорчил, и я сказал, что больше не могу его защищать». И быстро добавил: «Но ситуация и так была шаткая, все могло перевернуться в любой момент. Иными словами, я не знаю, чем бы все обернулось, если бы мы поступили по-другому. Вижу только, что, скорее всего, ничего бы не произошло, потому что мы зашли бы в тупик. Думаю, мы просто распались бы гораздо раньше». Однако Слэш настаивал, что испытывал противоречивые чувства относительно назначения Голдстейна на место Нивена. В 2011 году он признался Джону Хоттену: «Алану я доверял, а Дуга знал как парня, который играет за обе команды против общей цели. То есть он мне говорит одно, Акселю другое, и все время его успокаивает. Голдстейн жил по принципу «разделяй и властвуй». Я об этом знал, но мирился с этим, потому что Дуг решал наши проблемы, пока мы ездили в турне, и я был при деле, как шестеренка в механизме. Во многом благодаря ему мы каким-то образом пережили начало девяностых».

Впрочем, у Голдстейна свой взгляд на те события. «Слэш подходил ко мне и говорил: «Дуг, мы так счастливы, что ты с нами работаешь, потому что Алан только и делает, что напивается и нюхает с нами». Я говорил Алану: «Слушай, они не хотят, чтобы ты с ними тусовался», а Нивен отвечал: «Отвали. Нужно быть одним из них». Я доказывал: «У тебя крыша поехала. Они этого не хотят». И, как бы я ни пытался вбить это Алану в голову, он так меня и не понял».

«Не знаю, что ты слышал, но я очень добросовестно относился к своему чувству ответственности, — рассказывает Алан Нивен. — Да, изредка принимал наркотики с Иззи, и время от времени со Слэшем. Но это всё». Это началось давно, отмечает он. «Еще когда Аксель потребовал, чтобы я не ехал с ними в Рио… Но я знаю точно — группа сделала бы для Акселя что угодно, лишь бы как можно лучше выступить в турне».

За объективной точкой зрения я обратился к Стефани Фаннинг и спросил, почему, на ее взгляд, отношения Алана Нивена и Дуга Голдстейна так закончились. Она говорила со мной по телефону из своего дома в Малибу и вспоминала: «Во время и после записи альбомов «Illusion», когда парни собирались в турне, Алан хорошо ладил со всей группой. Он был тем человеком, который может немного повеселиться с ними, устроить вечеринку и так далее. Но в то же время Нивен вел все дела, и музыканты уважали и любили его за это.

Но между Аланом и Акселем происходили конфликты. Это не секрет. Алан всегда стоит на своем. Алан не будет никого целовать в задницу. Он не говорит того, что люди хотят услышать. Он говорит то, что они должны услышать. Дошло до того, что Акселю Алан совсем надоел. Думаю, Дуг тогда устал быть в тени и решил, что хочет сам за все отвечать. Может, он захотел управлять всем сам. Может, захотел сам зарабатывать все эти деньги…

А Аксель в тот момент уже готов был расстаться с Аланом. И тут пришел Дуг и помог ему».

Стефани вздыхает: «Я хочу сказать, что не знаю, как бы мы сами поступили на их месте, в этом возрасте. Группа готовилась к величайшему турне и с величайшим альбомом всех времен. А Аксель говорил: «С Аланом все кончено. Я хочу, чтобы он ушел». И знал, что Дуг не станет ему возражать».

Дуг Голдстейн стал менеджером Guns N’ Roses как раз перед началом турне в поддержку альбома «Use Your Illusion», которое должны были открыть три разминочных концерта в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Распределение сил в группе снова сместилось. Слэш не сомневался, что Дуг заодно с Акселем, но Аксель совершенно по-другому смотрел на мир. Слэш, Дафф и Мэтт жили сплошным весельем, тусовками и не планировали с ними завязывать — ими правили гедонизм и деградация. Иззи тем временем завязал с коксом и героином и начал испытывать серьезные сомнения по поводу всей авантюры. А Аксель знал, что ему нужно вести достаточно здоровый образ жизни, чтобы петь по два часа каждый вечер: «У меня другая физическая конституция, и я по-другому смотрю на наркотики, чем все, кого я знал в Голливуде, потому что я не воздерживаюсь от употребления наркотиков, но в то же время не даю им войти в привычку. Я этого не допущу», — заявил он Делю Джеймсу.

Было и много мелочей, из-за которых стоило волноваться. Дуг Голдстейн вспоминает один такой случай, когда он испугался, что турне пойдет прахом еще не начавшись. Случай этот касается домашних животных Акселя — двух длинношерстных мальтийских болонок по кличке Порше и Женева. «Такие же, как у Жа Жа Габор, — рассказывает Дуг. — Аксель души не чаял в этих собаках. Они фактически правили бал». Когда вокалист уехал в небольшой отпуск перед началом турне «Illusion», то попросил Голдстейна присмотреть за собаками. «Я тогда снимал дом в Лос-Анджелесе. У нас был задний двор. Никаких проблем».

В то время у Голдстейна жил менеджер производства Дейл Скжерсет по прозвищу Опи, которое он получил за сходство с персонажем Опи Тейлора из американского ситкома шестидесятых под названием «Шоу Энди Гриффита». В середине отпуска Акселя Опи вдруг позвонил Дугу в офис. «Он сказал: «О, у нас большие проблемы». Опи выпустил собак на улицу, но когда они вернулись, то были по уши в дерьме, а в шерсти застряли кусочки грязи.

«Он сказал: «Я отвел их к собачьему парикмахеру и попросил вытащить из шерсти то, что прилипло, а спустя два часа вернулся и вижу, что собак обрили наголо!» Я выругался: «Черт меня дери!» Мы готовились к турне «Use Your Illusion» и без того были все как на иголках, чтобы, не дай бог, не расстроить чем-нибудь Акселя, или нам всем, черт возьми, придется ехать домой. В конце концов я произнес: «Знаете, что? Я возьму член в руки, соберу всю свою смелость и расскажу Акселю, что произошло». Я был абсолютно подавлен. Мы были в двух секундах от полного краха. Что я скажу группе — что все кончено из-за двух гребаных лысых собак?

Я набрался смелости, позвонил Акселю и осторожно спросил: «Эй, чувак, как твоя поездка?».

— Очень хорошо, ага.

— М-м-м. Мне нужно с тобой кое-чем поделиться.

— Что такое?

— Это касается Порше и Женевы.

— С ними все в порядке?

— Да, да… все в порядке.

— Дуг, да что такое?

— Ну, э… их подстригли. Они были на заднем дворе, и им что-то налипло на шерсть. А мы с Опи подумали, что вместо того, чтобы возвращать тебе их всех в колючках, лучше немножко подстрижем.

— Немножко — это насколько?

— Ну, их вроде как побрили.

— Не волнуйся об этом. Мы постоянно стрижем их так.

Я выдохнул — слава Богу! У меня дико колотилось сердце, и я уже думал, что придется звонить всем организаторам… Как если бы один из гитаристов умер. Целых две лысых собаки».

Иногда по-прежнему бывало весело. Однажды Том Зутаут позвонил Дугу Голдстейну и сообщил, что Арнольд Шварценеггер хочет использовать песню «Welcome to the Jungle» в своем новом фильме «Терминатор 2: Судный день», а Голдстейн рассмеялся и сказал: «Ты что, блин, под кайфом? Том, мы сейчас записываем альбомы «Use Your Illusion» I и II, так какого черта нам заниматься песней, которой уже четыре года? Это прекрасная возможность продвинуть ведущую песню из нового альбома. Бывает ли более удобный случай?». Так что Том предложил Арнольду песню «You Could be Mine».

Шварценеггеру «You Could be Mine» так понравилась, что он захотел сняться в клипе! В результате получился один из культовых роликов начала девяностых — взрывная смесь живого выступления группы и эффектных сцен из самого масштабного фильма года.

Голдстейн вспоминает встречу со Шварценеггером у него дома в Голливуде, где они обсуждали эту идею. «Мы все пришли к Арнольду домой, и он оказался лучшим менеджером, которого я только видел в своей жизни. Боже мой, да все пускали слюни после каждого его слова. Он знал, чтó каждому нравится. Он знал, что Нивен любит портвейн и кубинские сигары. Он знал, что я пью диетический «Пепси». Он знал, что Слэш пьет «Джек Дэниелс». Он знал, что Аксель любит «Дом Периньон». Он знал, что Дафф пьет «Столичную». И мне так понравилось, что он решил сняться в клипе, это же просто потрясающе!

Еще в это время на кухне готовила его жена Мария. Давай, расскажи мне, что обычно у них там не тусуется целая толпа обслуживающего персонала. Но, когда мы пришли, хозяева заранее всех разогнали, поэтому выглядело так, будто Арнольд один с бедной Марией в таком огромном доме, и она все делает сама. Он так чертовски здорово все просчитал, просто невероятно! Он был так очарователен и соблазнителен, Боже мой, я чуть с ним не переспал! — смеется Голдстейн. — А что до Акселя, то тот тоже его обожал! Он просто, черт побери, влюбился в него!».

На гастролях все сначала было круто, даже волшебно. Несмотря на проблемы за кулисами, на сцене между Акселем и Слэшем по-прежнему происходила химия. Аксель пел великолепно, он находился на пике своей мощности. Стадионы, на которых они выступали, были электрически заряжены. Тысячи и тысячи людей приходили уже не развлечься на какой-нибудь фестиваль, как раньше, — они покупали билеты на величайшую и самую озорную рок-группу на планете. Программа выступления менялась и всегда была интересной: в репертуаре было минимум 30 песен. Начинались концерты песнями «It’s So Easy», «Nightrain», «Welcome to the Jungle» или «Perfect Crime». «Mr Brownstone» и «Live and Let Die» обычно шли в середине. «November Rain» — детище Акселя — исполнялось на пианино, которое поднималось над сценой на специальной платформе. У Слэша было специальное место для исполнения соло на тему «Крестного отца», а Мэтт исполнял соло на ударных. Закрывала концерт песня «Paradise City». Между ними помещались лучшие треки из «Appetite» и «GN’R Lies» и несколько ярких композиций из «Use Your Illusion». Пока шло турне и выходили новые альбомы, слушатели уже познакомились с новыми песнями, и «Civil War» и «Estranged» тоже им полюбились. «Мы были нереальной группой с нереальным вокалистом, — вспоминает Слэш. — Аксель был восхитителен…»

Но это продлилось недолго.

Последним важным решением Алана Нивена в должности менеджера Guns N’ Roses было инициировать пересмотр контракта группы с компанией «Geffen Records». Любой другой лейбл сам бы начал повторные переговоры с группой, у которой уже продалось десять миллионов пластинок за последние два года, но Дэвид Геффен был известен своим неприятием такого подхода.

«Я узнал от очень хорошего друга, что Говард Кауфман, менеджер Whitesnake, пришел к Дэвиду и сказал: «Послушай, Кавердэйл продал пять миллионов альбомов. Давай пересмотрим контракт и будем платить ему больше». А Геффен велел ему отвалить на хрен. Тогда Говард совершил огромную ошибку, вернувшись к Геффену уже вместе с самим Дэвидом. Он решил, что, если придет к нему в офис с артистом, то это смягчит Геффена. Что он не откажет самому Кавердэйлу. Но Говарду пришлось терпеть унижение во второй раз, когда ему снова велели отвалить на хрен, только теперь прямо на глазах у артиста…

Когда Aerosmith преодолели отметку в пять миллионов и тоже попросили пересмотреть контракт, Тима Коллинза так же быстро вышвырнули, и мой друг в «Geffen» рассказал мне об этом. Я знал, что от Говарда и его Whitesnake и от Тима и Aerosmith уже отмахнулись, поэтому решил не спрашивать Дэвида, а просто поставить его перед фактом.

Нивен разработал двойную стратегию. На День рождения своей жены он заказал отдельный зал в «La Chardonnay» — в то время одном из самых шикарных ресторанов Лос-Анджелеса. Главными гостями были президент «Geffen» Эдди Розенблат с женой. Нивен усадил Розенблата рядом с собой и считал, сколько бокалов вина тот выпьет. «Я подождал до нужного количества, а потом наклонился к нему и тихо произнес: «Пожалуйста, не реагируй бурно, давай потише. Мне нужно, чтобы ты передал сообщение Дэвиду Геффену». Он посмотрел на меня, а я сказал: «Скажи Дэвиду, что, если он не пересмотрит контракт Guns N’ Roses, мы отправимся в турне, не закончив альбом».

Вторая часть стратегии Нивена была основана на том, что как раз в то время Геффен планировал продать лейбл японской компании «Matsushita Electric Industrial Co.», после чего стал бы миллиардером. Розенблат и Нивен уже подсчитали, что сделают сто миллионов долларов брутто за первую неделю продаж альбомов «Use Your Illusion» по всему миру. Так что Нивен знал, что немного припер Дэвида Геффена к стенке, потому что тот хотел сначала реализовать альбомы «Use Your Illusion» и положить прибыль себе в карман, а уже потом продать лейбл японцам. Алан добавляет: «Насколько мне известно, это единственный случай, когда Дэвид Геффен пересматривал контракт».

Однако этот пересмотр повлек за собой шлейф последствий, который возник уже после ухода Нивена. По словам Дуга Голдстейна, Алан добился выплаты большого авансового платежа в размере 10 миллионов долларов, а авторские отчисления остались на прежней ставке, которая составляла от тринадцати до пятнадцати процентов, что для группы суперзвезд вообще ничтожно. «Нормальные отчисления составляли бы где-то двадцать — двадцать два процента. Поэтому я позвонил в офис Дэвида Геффена и сказал: «Слушайте, мне нужно встретиться с Дэвидом».

Геффен тогда был в Нью-Йорке, и встречу устроили у него дома; это была неординарная встреча, которая, по словам Голдстейна, закончилась тем, что Геффен решил помериться с ним силами. «Мы сидим друг напротив друга за завтраком, и Геффен спрашивает: «Зачем ты здесь?» Голдстейн ответил, что, при всем уважении, он рекомендует группе не подписывать контракт с «Geffen», который составил для них Нивен.

«В какой-то момент разъяренный Геффен начал тыкать мне пальцем в лицо… Я взял его за руку, скрутил ее так, что он оказался лицом на столе и сказал: «Опять же, сэр, при всём уважении, меня учили искать информацию о людях до того, как я встречусь с ними. Если бы вы поискали обо мне информацию, то узнали бы, что, если начнете тыкать мне пальцем лицо, то я мгновенно выкручу вам руку».

А затем продолжил: «Вот что мы с вами сделаем. Я притворюсь, что этой маленькой выходки никогда не было. Отпущу Вас, выйду за дверь, постучу, и мы начнем сначала». Спросил: «Вас это устраивает?» — и надавил ему на голову. Геффен выдавил из себя: «Да, да». Я отпустил его и вышел за дверь, потом постучал в нее и сказал: «Здравствуйте, мистер Геффен, это Дуг Голдстейн». А он уже, на хрен, спятил от гнева и кричал на меня еще часа три. Но наконец я понял, что Дэвид хочет сказать. Он считает себя человеком слова — в отличие от многих других людей, которые оказываются в таком же положении и делают прямо противоположное тому, что говорят. Если Дэвид Геффен говорит тебе, что что-то сделает, то он это делает, черт возьми. Это мне в нем очень нравится. Он очень, очень, очень этичный человек в вопросах подобного дерьма. И, если Дэвид говорит тебе, что проследит, чтобы что-то было сделано, то в ответ ожидает такого же уважения».

Проблема в том, решил Голдстейн, что Геффен уже согласовал сделку с японцами на основе тех цифр, которые выбил для группы Нивен, и не мог теперь вдруг взять и сказать им, что что-то изменилось. Поэтому Голдстейн рассказал Геффену о том, что ему удалось узнать.

«Я обратился к нему как к бывшему менеджеру и сказал, что в Сент-Луисе меня ждет группа, и ждут они меня только с хорошими новостями. Мне что, полететь в Сент-Луис и сказать: «Дэвид предложил мне выбрать между фигой и жвачкой, но жвачки не было»?

Геффен ответил: «Дуг, я больше не хочу об этом разговаривать. Меня не волнует, если мы с тобой вообще никогда больше не будем разговаривать. Но я не собираюсь ввязываться в пересмотр договора. Ты можешь поговорить с Дэвидом Берманом, директором по развитию, и Эдди Розенблатом, и что удастся, то и получишь». Я поблагодарил его и отправился в Сент-Луис. В итоге это дело заняло у меня полгода, но авторские отчисления я поднял до самой высокой отметки за всю историю музыки на тот момент. Тридцать четыре процента. Более чем в два раза больше, чем они получали до этого».

Когда в тот вечер Дуг Голдстейн летел из Нью-Йорка в Сент-Луис, он был уверен, что теперь все под гораздо большим контролем. Что с этого момента главные тревоги группы позади; что теперь альбомам «Use Your Illusion», выход которых задержали на время переговоров с Геффеном, назначат официальную дату релиза, а гастроли начнут приносить настоящие деньги.

А потом группа вышла на сцену в Сент-Луисе и снова провалилась в ад.

Эксцессы на сцене происходили начиная с выступления 17 июня в «Nassau Coliseum» в Юниондейле, Нью-Йорк, когда Аксель опоздал на концерт и сказал публике: «Да, я знаю, что это отстой… Если у вас есть реальные претензии, то вы могли бы сделать мне одолжение — написать небольшое письмо о том, насколько это отстойно, и отправить его в «Geffen Records». Скажите этим людям, чтобы отвалили от меня на хрен». Через несколько песен он снова выразил свое разочарование звукозаписывающей компанией. «Выход нового альбома снова перенесли, — сказал он, пробегая по краю сцены. — «Geffen Records» решили, что хотят изменить контракт, и я думаю: «Идите к черту». А поскольку у меня нет времени заниматься и тем и другим: возвращаться к ним сраться и гастролировать, — то, думаю, лучше уж гастролировать и хорошо проводить время, а они пусть катятся к черту. Жаль, но… Так что сегодня мы сыграем много нового дерьма, и все не так уж и важно, правда?».

У Акселя уже была короткая вспышка гнева за несколько дней до этого — на концерте в «Spectrum» в Филадельфии. Он увидел, что кто-то из зала дерется с фотографом группы Робертом Джоном, и остановил концерт, пока поклонника не вывели. Такие мелочи очень часто случаются, когда в одном месте собирается столько взрывоопасных элементов сразу. Однако события в Миссури три недели спустя были гораздо серьезнее и, кажется, оставили за собой жирный след дурной кармы, которая будет преследовать Guns N’ Roses еще два года.

Группа уже отыграла 15 песен на концерте в «Riverport Amphitheatre» в Сент-Луисе, как вдруг Аксель заметил, что кто-то из зрителей стоит довольно близко к сцене и снимает концерт на видеокамеру. В середине песни «Rocket Queen» он заорал охранниками, чтобы они забрали «это»… «Возьмите парня и заберите это…» Его трясло от адреналина, и, когда никто ничего не предпринял сразу же, крикнул: «Я сам заберу, черт побери!», бросившись к краю сцены в сторону этого парня. Произошла короткая рукопашная схватка, все это время группа продолжала играть рифф «Rocket Queen», а потом охрана в ходе упорной борьбы вернула Акселя на сцену. Он встал, схватил микрофон и крикнул: «Благодаря идиотской охране я иду домой», — и так яростно бросил микрофон на сцену, что раздался звук как от выстрела. Несколько минут группа продолжала играть («У нас было полно всяких фишек, которые помогали тянуть время, когда Аксель внезапно уходил», — хитро заметил Слэш), но он так и не вернулся, и гитарист дошел до кулисы, где Дуг Голдстейн крикнул ему в ухо, что концерт окончен.

Музыканты играли даже больше 90 минут, на которые договаривались с организаторами, но шоу выглядело незавершенным, и публика была очень недовольна. Гримерка группы находилась в подвале под залом, и прямо у них над головой вспыхнул полномасштабный бунт. Аксель немного успокоился и предложил вернуться, но, когда они пошли к сцене, оказалось, что теперь это невозможно. Поклонники громили площадку, людей уносили без сознания, а полиция работала в полную силу в попытке минимизировать ущерб. Музыканты ретировались обратно в гримерку, где им пришлось укрыться, пока полиция не сможет безопасно провести их через этот хаос обратно в отель.

Дуг Голдстейн описывает тот концерт как вечер, который он никогда не забудет. «В зале был один молодой парень, большой поклонник Guns N’ Roses, но Аксель заявил: «Слушайте, уберите его». К сожалению, его требование никто не воспринял всерьез. Позднее мы узнали, что парень работал там же, в охране, и взял отгул, чтобы посмотреть концерт любимой группы, поэтому его коллеги ничего не предприняли. У меня в охране восемь человек, и никто из них не пошел в зал разобраться с этим. Аксель вскипел: «Да ладно? Никто ничего не сделает? Вы серьезно?» И в итоге взял это на себя».

Когда Аксель умчался со сцены, Голдстейн пошел за ним. «Я вхожу к нему в гримерку и говорю: «Эй, приятель, будет очень нехорошо, если ты не вернешься на сцену». У Роуза на колене порез, и он говорит: «Дуг, ты знаешь, как это у меня бывает. Просто оставь меня в покое на две минуты. Все будет в порядке. Я вытру кровь, а потом вернусь. Иди собери остальных и скажи, что мы возвращаемся на сцену». Я говорю: «Отлично. Спасибо».

Собираю остальных, мы готовы выходить на сцену, а промоутер с шефом полиции орут: «Что вы делаете?» Я говорю: «Возвращаю группу на сцену», а они: «Да пошли вы все. Вы и так нанесли достаточно ущерба, валите отсюда к черту!» Я пытаюсь объяснить: «Ребята, вы не понимаете. Если они увидят полицию, то разнесут это место в щепки». Тогда промоутер говорит мне прямо в лицо: «Ты меня слышал. Валите на хрен!» Я ответил: «Хорошо. Тогда ответственность на вас».

Голдстейн велел новому гастрольному менеджеру Джошу посадить ребят в автобус, позвонить в отель в Чикаго и предупредить, что они приедут раньше. Потом вернулся и сделал все, что мог, чтобы помочь полиции подавить беспорядки. «Я видел, как люди выбегают с оборудованием «Marshall» со сцены и из здания. Видеоэкраны! Что можно делать с видеоэкранами?»

Утром солнце взошло над сценой из фильма «Апокалипсис сегодня». Толпа сровняла это место с землей. Всё, что музыканты оставили на сцене, сломали. Ущерб концертной площадки оценивался почти в четверть миллиона долларов. Следующий концерт в Чикаго пришлось отменить, и Guns N’ Roses не играли почти целую неделю, а потом вышли на сцену в полутора тысячах километров оттуда уже в Далласе, Техас. Роуза обвинили в подстрекательстве к бунту, но почти год не арестовывали. И снова Акселю пришлось пройти через дерьмо, но все это было настолько несправедливо и не нужно, что он даже не стал защищаться. «Я не собираюсь объяснять, кто я такой и что хотел сказать. Честно говоря, не знаю, откуда это все берется».

В своей автобиографии Слэш будет вспоминать, что, когда он вернулся в Сент-Луис спустя четыре года со своим сольным проектом Snakepit, то встретился с тем поклонником с видеокамерой. Парень тогда как раз получил деньги от судебного иска, который город выдвинул Guns N’ Roses, но постоянно получал угрозы в расправе и какое-то время просто не мог выходить из дома.

Ребята даже поместили намек на этот бунт за обложкой альбома «Use Your Illusion» (там написано «Да пошел ты, Сент-Луис!»), но репутация скандалистов за ними еще больше закрепилась. И хотя какое-то время это будет не так очевидно, но Аксель странным образом взял под контроль все, что происходит на сцене, — он решал, когда им продолжать играть, а когда нет, и что приемлемо и неприемлемо со стороны зрителей.

После триумфального и продолжительного возвращения домой — четырех концертов на «Inglewood Forum», где в третий вечер они играли больше трех с половиной часов в честь завершения сведения записей альбома «Use Your Illusion», — Guns N’ Roses отправились в Европу. Они называли это турне «Get in the Ring, Motherfucker» («Выходи на ринг, урод!» — Прим. пер.) С ними поехала группа Skid Row. Дебоширство по-прежнему оставалось на высшем уровне, а к шайке троих любителей вечеринок примкнул новый сообщник — вокалист Skid Row Себастьян Бах, молодой и зеленый канадец, готовый учиться у мастеров… «Мы уже все это делали раньше, но с Себастьяном начали по новой, — заметил Слэш. — Все европейское турне мы дебоширили, были не в себе и вывели гедонизм на новый уровень».

Вне сцены Слэш, Дафф, Мэтт и остальные, кто был с ними, все время тусовались, а Аксель и все чаще Иззи избегали их компании и занимались своими делами. Если троица быстро привыкла к отсутствию Акселя — этот раскол произошел еще во время записи альбомов, — то Иззи Стрэдлин отстранился от них в один момент. «Помню, как он ушел в завязку, я за ним наблюдал, — вспоминает Дафф. — Это произошло в начале девяностых, когда мы были на гастролях. И в тот момент, когда Иззи примирился с собой, я сразу понял, что он с нами долго не пробудет…»

Привычка Акселя опаздывать стала настолько твердой, что остальные оказались в тупике. Злиться на него было бесполезно. Говорить о том, сколько штрафов группе приходится платить за нарушение комендантского часа, тоже. В конце концов они просто смирились и терпеливо ждали…

Сначала никто не придавал этому важности: они ведь самая опасная группа в мире, и зрителям тоже придется вкусить этой опасности и непредсказуемости. Музыканты приехали в Хельсинки 12 августа и прямо с самолета отправились в клуб послушать концерт The Black Crowes. На следующий день они начали свое турне в ледовом дворце «Хельсинки», и, по предсказуемому сценарию, Слэш, Дафф и Мэтт благополучно облажались снова, а Аксель ушел со сцены через час после начала выступления, когда музыканты начали играть «Welcome to the Jungle», и вернулся спустя 25 минут. Через четыре дня в Стокгольме они играли после 11 вечера, а Аксель опоздал потому, что играл в блэк-джек и смотрел салют. Через два дня на концерте в Копенгагене Роуз остановил концерт, потому что кто-то бросил на сцену петарду, и отказывался продолжать, пока преступники не были задержаны. Музыканты полетели в Осло, заселились в отель, но им позвонил кто-то из команды Акселя и сказал, что сам он полетел в Париж, поэтому концерт в Осло пришлось отменить.

Следующее выступление было в Мангейме, в Германии, 24 августа, где было продано 38 тысяч билетов за два дня. Музыканты снова начали играть с опозданием, и снова Аксель ушел со сцены. Площадка была оборудована таким образом, что от гримерки до сцены было почти полтора километра, так что туда и обратно их возила целая флотилия фургонов. Когда Аксель через какое-то время не вернулся, музыканты пошли его искать и нашли в фургоне. Слэш вспоминал, как они с Даффом пытались убедить Роуза вернуться, и, когда у них не получилось, к фургону потопал Мэтт Сорум, у которого кончилось терпение. В это время Аксель вышел из фургона и пошел к сцене.

«Какого черта ты делаешь?» — завопил Сорум. Роуз развернулся и залез обратно в фургон. Опасаясь очередного бунта, промоутеры закрыли ворота, чтобы группа не уехала, и на площадку вышел подготовленный полицейский отряд. К счастью, Аксель вернулся на сцену, и они доиграли концерт.

«Пронесло», — подумал Слэш, когда они уходили со сцены после того, как сыграли на бис. Оказалось, не пронесло. На следующее утро Иззи сообщил, что уходит из группы. Возможно, этот концерт стал последней каплей, но на самом деле он уже давно об этом думал. Иззи не был ни в чьем лагере — ни любителей вечеринок Слэша, Даффа и Мэтта, ни Акселя и его фракции «Мы будем играть, когда я скажу». Он попросту уже был сыт по горло. Рок-н-ролл подразумевал простую жизнь, которой наслаждаешься по полной, потому что живешь на полную, и это наслаждение, как считал Иззи, не дают ни частные самолеты, ни толпы поклонников, ни сознание, затуманенное наркотиками и алкоголем. Человек, которого Алан Нивен назвал «сердцем души» группы Guns N’ Roses, гитарист, чья легкая расслабленная игра и придавала им уникальное звучание, ушел. Слэш несколько дней пытался не расстраиваться, но знал, что ни к чему хорошему это не приведет. Семена были посеяны еще тогда, когда Иззи завязал с наркотиками за год до этого, а потом вернулся из Лос-Анджелеса в Лафайет в поисках тихой жизни. «Мне нужно было уехать из города ради своего же блага, — вспоминал он. — Я от всего устал. Я не был наркоманом, когда сюда приехал, а стал им только в Лос-Анджелесе. Здесь это получается само собой. Когда я завязал с наркотиками, то больше не мог смотреть вокруг себя и думать: «И что, это все?» Я просто устал от этого, мне нужно было выбираться из этого болота».

Иззи рассказал, что и на излишества в альбоме «Use Your Illusion» стал смотреть так же трезво: «Думаю, когда ты трезв, то принимаешь больше решений. А когда ты в говно, то миришься с тем, с чем иначе бы ни за что не смирился. Мне не нравились сложности, которые стали нормой жизни Guns N’ Roses. Иногда на самые простые дела у нас уходило несколько дней. Сидишь в раздевалке в ледовом дворце и два часа слушаешь, как трясутся стены, а зал скандирует: «Дерьмо! Дерьмо!» Когда ты трезв, время тянется медленно. И приходится отправлять в отель вертолет, чтобы доставить Акселя на концерт. А он просто «собирается», и иногда собирается очень долго. Не знаю, что там у него в голове происходит. Для меня все просто. Купи будильник — это современное изобретение прекрасно служит людям. Ставишь будильник и просыпаешься тогда, когда тебе нужно».

Как теперь объясняет Алан Нивен, когда Иззи Стрэдлин ушел из Guns N’ Roses, «я этого не ожидал, но не удивился. Если что, я не имею с этим ничего общего». Нивен был в Швейцарии с Great White, когда Иззи сообщил ему эту новость. «Он позвонил мне и сказал: «Я так больше не могу и ухожу». Я ответил: «Давай встретимся в Лондоне и поговорим об этом». В той части турне оставался один концерт, в «Уэмбли», и он не собирался на нем выступать. До этого у них был концерт в Германии, на который Аксель опоздал и где охрана работала неважно. Немцы ходили с автоматами, и Иззи не на шутку испугался, что же будет, когда они поедут на юг? Мне пришлось уговорить его сыграть на «Уэмбли».

Алан узнал, что прямо рядом со стадионом есть отель «Хилтон». Он сам забронировал Иззи номер. «Он до сих пор мне за это должен, говнюк! — смеется Нивен. — Я сказал: «Засядь в «Хилтоне», и пусть кто-нибудь из команды сообщит тебе, когда появится Аксель. А когда он появится, ты сможешь добраться туда за пять минут». Так он и сделал, отыграв свой последний концерт с группой перед 72 тысячами поклонников, которые и понятия не имели, что присутствуют на историческом событии. Несколько дней спустя Guns N’ Roses вернулись в Лос-Анджелес и сделали передышку, пока ждали выхода альбомов «Use Your Illusion» и искали кого-нибудь на место Иззи.

Об уходе Иззи Стрэдлина из Guns N’ Roses официально объявили 7 ноября 1991 года. Их покинул уже второй музыкант из оригинального состава: первому пришлось уйти из-за того, что он перебарщивал с наркотиками, а второму, наоборот, потому что он был слишком трезвым. Иззи нанял Алана Нивена менеджером и стал работать над сольным альбомом. Слэш был в растерянности. Дафф — в оцепенении. У Акселя появился еще один повод посмаковать гнев и предательство. Несколько месяцев спустя в интервью «Rolling Stone» Аксель обвинил своего друга детства во внезапном уходе.

«По моему личному убеждению, Иззи никогда не хотел достичь такого уровня, — заявил Аксель Ким Нили. — Он не хотел ответственности и не хотел работать по стандартам, которые мы со Слэшем для себя установили».

Ким попросила Акселя привести примеры, и тот заявил, что Иззи не хотел снимать клипы; что из Иззи приходилось клещами вытаскивать доработки к его собственным песням в альбоме «Use Your Illusion»… «Песни Иззи попали в альбом, потому что я захотел включить их в альбом, а не потому, что его это хоть как-то волновало. Если людям кажется, что я не уважаю Иззи или не признаю его таланта, то они глубоко ошибаются. Он был моим другом. Я не всегда был прав. Иногда я очень сильно ошибаюсь, и Иззи единственный помогал мне снова встать на верный путь. Но я знаю, что с самого начала хотел подняться как можно выше, а Иззи этого не хотел».

Кроме того, Аксель назвал Иззи уродом за то, как он сообщил им о своем уходе. «Мы получили письмо, в котором Иззи написал: «Поменяйте вот это и это, и, может быть, я поеду на гастроли в январе». Но там были какие-то нелепые требования, которые мы не собирались выполнять. Я четыре с половиной часа говорил с Иззи по телефону, в какие-то моменты даже плакал и умолял. Я сделал все, что мог, чтобы его вернуть».

Когда через несколько лет у меня появилась возможность лично поговорить с Иззи о его уходе, он рассказал, что больше не мог терпеть. «Концерты стали абсолютно непредсказуемы. Никогда не знаешь, доиграешь концерт или нет, потому что Аксель может просто взять и уйти. Я сказал Даффу и Слэшу, что нам нужно выучить, например, какой-нибудь кавер — на случай, когда Роуз уходит со сцены. А они в ответ: «Давайте выпьем еще по пиву…» Им было всё равно». Последней каплей, по словам Иззи, стало то, что он вначале передумал уходить, но Аксель — как и в ситуации со Стивеном Адлером полтора года назад — всучил ему контракт. «Это было как раз перед тем, как я ушел, — по контракту, они урезали мои права и собирались платить меньше авторских отчислений. Я возмутился: «Да пошли вы! Я с первого дня в этой группе, какого черта мне это подписывать? Идите к черту! А я пойду играть в клубе «Whiskey». И так и сделал. Безумие».

К тому времени, пояснил Иззи, проблемы с контролем, казалось, совершенно поглотили его друга. «Аксель, может, и сказал бы, что я, на хрен, спятил, но мне казалось, что он двинулся на почве власти. Роуз вдруг стал пытаться контролировать все. Это становилось все хуже и хуже и наконец перешло и на группу. Он пытался всем составить контракты! А парень ведь не выпускник Гарварда. Аксель — обычный маленький парень, который поет и очень талантлив. Но, черт, чувак, он превратился в маньяка! Я тоже, конечно, по-своему маньяк, но не настолько. У меня была паранойя на почве проблем бизнеса, и я все время боялся: «Где все наши деньги?» А для Акселя деньги не имели такого значения. Но у него был пунктик насчет власти, ему нужен был тотальный контроль. Можно, конечно, сказать, что всё идет из дерьмового детства, когда отец с ним плохо обращался и он ничего не мог контролировать, так что теперь он возвращает себе власть. Но все равно это какой-то закидон, так? Не нужно заставлять всех подряд подписывать идиотские контракты».

Что бы там ни было на самом деле, следующая часть турне должна была начаться менее чем через месяц, и времени рассуждать о потере Иззи и ее последствиях не было. «Даже когда Иззи ушел, концерты-то все равно были назначены, так что я подумал, что надо ехать дальше, — признался Слэш. — Но, когда гастроли наконец закончились и пора было возвращаться к работе, это стало просто невозможно, потому что Иззи нет, Стивена нет. И меня вдруг осенило, что в действительности мы с Акселем так отдалились друг от друга, что связь между нами полностью утеряна. Мы оказались настолько далеки, что снова найти контакт уже не могли».

Ребята сняли клип на песню «Don’t Cry» без Иззи, затем взяли короткую передышку, во время которой в основном занимались поисками нового гитариста и репетициями, как раз перед началом следующей части турне. Вначале Аксель решил попробовать нанять Дэйва Наварро, чье мощное психоделическое звучание поставило группу Jane’s Addiction во главе альт-рока, лежавшего где-то посередине между музыкой Guns N’ Roses и гранжем — быстро развивающимся новым направлением, возникшим в Сиэттле, родном городе Даффа. Они встретились в Лос-Анджелесе, чтобы обсудить эту мысль, и после долгого разговора Аксель решил, что нашел нужного человека. Слэш не был так уверен. Он был поклонником музыки Наварро, но Дэйв был скорее соло-гитаристом, как он сам, а не ритм-гитаристом, как Иззи, а Guns N’ Roses в тот момент нужен был именно ритм-гитарист. Но Аксель настаивал, так что Слэш и остальные собрались репетировать в «Mates» в Северном Голливуде и пригласили Дэйва. Но он не пришел — причем три раза подряд.

После третьего раза Слэш обсудил это с Акселем, тот поговорил с Наварро, а Наварро заверил их, что придет. Слэш вернулся в «Mates». Но Наварро кинул их в четвертый раз. О нем больше не говорили. «Все не сложилось по ряду причин, — откровенно признавался Наварро годы спустя. — Одной из них была моя героиновая зависимость».

У Слэша тоже был на примете один гитарист, еще с тех времен, когда группа Candy играла на разогреве у Hollywood Rose в «Madam Wong’s». В Candy был парень, чей стиль был немного похож на игру Иззи — свободный, раскатистый… Его звали Гилби Кларк. Слэш узнал, что последний проект Кларка — Kill for Thrills, и нашел его. Когда музыканты встретились, между ними сразу же произошла химия, и Кларк оказался готов броситься с головой в эту работу. На горизонте маячило продолжение турне, поэтому Гилби за две недели выучил 60 песен и на прослушивании чувствовал себя как рыба в воде, а уже через пару недель полноценно репетировал с группой. Никто еще не успел толком понять, что изменилось, как Guns N’ Roses снова пустились в путь, альбомы Use Your Illusion взлетели на вершины чартов, а большой злой мир вроде не так уж и пострадал. «Уход Иззи прошел очень тихо, без фанфар и шумихи в прессе, — рассказал Слэш. — Для группы это было очень серьезное изменение, а внешний мир не счел его важным событием».

Классические качели, к которым ребята уже привыкли. Успех, о котором говорили продажи альбомов и аншлаги на концертах, казался бесконечным, но в то же время каждый день в их жизни случалось какое-нибудь новое безумное дерьмо.

11. Купил себе иллюзию

Продажи двух альбомов «Use Your Illusion» приближались к отметке в 30 миллионов экземпляров по всему миру, спрос на билеты на живые выступления был бесконечен, и к 1992му Guns N’ Roses должны были стать самой богатой группой в мире. Но еще до начала турне «Use Your Illusion» в Ист Трой в Висконсине 25 мая 1991 года группа оказалась в глубокой финансовой яме. В турне такого масштаба все стоило денег. Во-первых, конечно, сами музыканты, которых стало больше благодаря клавишнику Диззи Риду и которые планировали потом нанять и других людей, в том числе пианиста и «дирижера» Тедди «Зигзага» Эндрэдиса и духовую секцию, в составе которой баритон-саксофонистка Сиси Уоррел-Рубин, трубачка Энн Кинг и тенор-саксофонистка Лиза Максвелл; а также трех бэк-вокалисток — Роберту Фриман, Трэйси Амос и Дайану Джонс. У них была команда из 232 человек и две огромных одинаковых сцены, которые по очереди перемещали из города в город. Был частный самолет, траты на отели и всякие непредвиденные вещи, а также расходы, которые нужно было оплачивать организаторам, начиная с аренды площадки и до печати и распрострения билетов. Средняя валовая прибыль от продажи билетов для покрытия этих расходов составляла 601 тысячу долларов за концерт. Дафф Маккаган, который потом получил образование в сфере бизнеса, объяснял: «О, мы зарабатывали много денег, но в том турне у нас ушло два года, только чтобы выйти в ноль — просто выйти в ноль…»

И это стандартные траты, на которые будет рассчитывать любой бухгалтер задолго до того, как группа с грохотом покатится по всему миру. На самом деле Guns N’ Roses так долго не могли отбить расходы из-за трат, на которые не рассчитывали: сборов, штрафов и пеней, которые приходилось платить площадкам, промоутерам и местным властям за то, что они задерживали концерты и нарушали комендантский час, бунтов зрителей, ущерба от них. И еще массы бесполезных расходов, которые оплачивали безумства скучающих музыкантов: аренды яхт; путешествий к Барьерному рифу; картингов и ресторанов, которые арендовали целиком; бесконечных непредвиденных трат на какие-то тематические вечеринки — римские термы, мексиканские фиесты, дорожное казино — которые каждый вечер устраивали сводные брат и сестра Акселя Стюарт и Эми. Во всех этих мелочах можно проследить, как группа неумолимо шла вразнос. Дуг Голдстейн, который вроде стал менеджером, все равно почти все время проводил с ними в разъездах, чтобы, как считали Слэш и остальные, успокаивать Акселя и любыми средствами сохранять мир.

Как сейчас рассказывает Голдстейн: «Девяносто девять процентов менеджеров даже не присутствовали бы на концерте. Они просто сидят в своих огромных домах в Палос Вердес, или Бель-Эйре, собирают свои гребаные огромные чеки и вообще не занимаются работой, которую важно выполнять в группе вроде Guns N’ Roses. Снимать весь тот стресс, который приходится испытывать музыкантам каждый день, когда у них концерт. Черт, да вообще каждый день, даже если нет концерта. Что ещё такого случится сегодня, из-за чего мне придется надеть свою шапочку-смекалочку и отреагировать за считаные секунды? Ведь если сказать что-нибудь не то, Роуз уйдет и не вернется. И его не затащишь обратно на сцену. Ни за что».

С Акселем и Guns N’ Roses всегда было так, признается Голдстейн. Но сейчас все сильно изменилось. «Очевидно, что с самого начала все было очень шатко и рискованно, но тогда они играли перед восемьюдесятью зрителями в клубе, а уйти со сцены перед восемью десятками людей гораздо легче, чем перед восемьюдесятью тысячами. В этот момент количество жизней, находящихся в опасности, возрастает экспоненциально».

Все турне на разогреве у Guns N’ Roses играли известные группы: Skid Row, Nine Inch Nails, Smashing Pumpkins, Blind Melon, Faith No More, Motörhead… И все они были там по одной причине — хотели хорошо провести время. По крайней мере, Слэш, Дафф и Мэтт — непокорная троица — это гарантировала. Но не все разделяли их интересы. Клавишник Faith No More Родди Боттум описывал закулисное веселье как «перебор, перебор, перебор. Там стриптизерш было больше, чем помощников». Его группе сделали выговор за то, что они осмеяли абсурдную обстановку гастролей в прессе, и предупредили, что им придется извиниться перед Акселем или уйти. «Мы попытались объяснить, что имели в виду, но, кажется, он пропустил это мимо ушей, потому что в качестве примирения привел в трейлер, где две голые стриптизерши занимались сексом».

Некоторое время на разогреве у Guns N’ Roses играли Soundgarden, которым тоже непросто было вписаться в компанию. Группу Soundgarden — третий зубец в знаменитом трезубце Сиэттла, куда также входили Pearl Jam и Nirvana, — несмотря на то что музыканты поклонялись Zeppelin, воспринимали как суровые иконы гранжа, решивших разделаться с эгоистичными излишествами металла, породившего Guns N’ Roses. Разрыв между группами лучше всего продемонстрировал ужасный розыгрыш на их последнем совместном концерте в Аризоне в феврале 1992 года. Когда Soundgarden исполняли последнюю песню, Слэш, Дафф и Мэтт вышли на сцену с надувными куклами. Слэш был голый и прикрывался куклой, поэтому, когда он случайно упал, то приоткрыл зрителям немного больше личного, чем планировал. Крису Корнеллу, вокалисту Soundgarden, такие выходки казались безобидными наркоманскими шутками, за которыми прятались музыканты, пока их лидер сердито смотрел из тени.

«Не хочу сказать ничего плохого про Акселя, — объяснял Корнелл в 2012 году, — но мне больше всего запомнилось, что Дафф, Слэш и все остальные такие обычные, милые, душевные парни, которые играют в рок-группе просто потому, что хотят исполнять рок-музыку. Но есть такой Волшебник из страны Оз, который прячется за занавесом и усложняет самую идеальную ситуацию, в которой только можно оказаться: они были самой успешной и знаменитой рок-группой на свете. На каждый концерт сотни тысяч фанатов приходили просто послушать песни, но по какой-то причине все время находились препятствия к тому, чтобы выйти на сцену и исполнить их. Вот что мне больше всего запомнилось. Это грустно».

Слэш объяснил все даже проще в интервью, которое давал примерно в то же время. Soundgarden, по его словам, приехали оттуда, где рок-музыканты вообще не веселятся. Было очевидно — по крайней мере, Слэшу, Даффу и Мэтту — что в турне их должны сопровождать настоящие рок-н-ролльщики. И скоро они появятся.

Когда музыканты объехали Америку, пронеслись по Японии и Мексике, то отправились в Лондон, чтобы сыграть на стадионе «Уэмбли» на концерте, посвященном Фредди Меркьюри. Там Аксель загладил свою вину перед Элтоном Джоном за провал песни «One in a Million» и исполнил «Bohemian Rhapsody» с Джоном и Queen. После этого группа отправилась обратно в Лос-Анджелес на пресс-конференцию, где они объявили о том, что будут выступать с группой Metallica.

Концепция была очень интересная, в ней проявился настоящий коммерческий гений: две величайшие рок-группы на планете Земля, обе известные блестящими выступлениями и бесчинствами на концертах, выступят вместе. Совместное турне должно было начаться в июле, а тем временем Guns N’ Roses успевали сделать еще кружок по Европе. Они были готовы отправиться в путь и слаженно играли, потому что им это было нужно. Группа Metallica тоже как раз достигла своего творческого и коммерческого расцвета. Альбом без официального названия, который во всем мире называли «The Black Album», выстрелил, в нем сочетался беспредельный треш-метал и грандиозные стадионные рок-баллады вроде «Nothing Else Matters», а хитовый сингл «Enter Sandman» с ненавязчиво цепляющим риффом проложил им путь к прорыву в мейнстрим. Они были грозной группой, закаленной в боях и с синими воротничками, известной мощной энергетикой выступлений и нетерпимостью ко всякому бреду.

Этот образ резко контрастировал с репутацией Guns N’ Roses, которые постоянно задерживали концерты, да еще и вокалист мог уйти в любой момент. Обычно все ждали, что Акселя уговорит выйти обратно Дуг Голдстейн. А он описывает один памятный случай в Лиссабоне, в Португалии, в июле 1992 года, за пару недель до начала турне с Metallica, когда группа выступала на масштабном концерте под открытым небом на стадионе «Жозе Алваладе».

«Сцена находилась на самом большом расстоянии от гримерок, которое я только видел. Это была прогулка в ад. Кто-то бросает на сцену самодельную бомбу, она взрывается прямо рядом с Акселем, Роуз орет: «К черту! Я ухожу!» и швыряет микрофон. Это был самый долгий поход до гримерки в моей жизни. Там идти примерно километра три! Я говорю Эрлу Гэббидону, личному охраннику Акселя: «Мне плевать, что у них кончится репертуар, пусть чертовы музыканты играют», — и иду с Акселем в гримерку. Он не говорит ни слова. Я тоже.

Наконец доходим до гримерки, и Роуз разражается тирадой минут на тридцать. «К черту это гребаное дерьмо! Черт, черт, черт! Я здесь не для того, чтобы взрываться! Я здесь для того, чтобы развлекать людей!» Через полчаса я понимаю, что за это время съел две пиццы. О боже! Этот парень превратит меня в Зефирного человечка! И тут Аксель спрашивает: «Что думаешь?»

— Что, прости?

— Что ты думаешь?

— Подожи секунду, сейчас мне точно нужно сказать свое мнение?

— Заткнись, Дуг. Да, так что ты думаешь?

— Поздравляю тебя с годовщиной.

— О чем ты, черт побери?

— В этот же день ровно год назад мы выступали в Сент-Луисе.

— Ты, что, черт возьми, шутишь?

— Нет. Это было ровно год назад. У нас в команде 230 человек. Я лично нанимал каждого из них. В Сент-Луисе я затолкал вас в машину, а сам остался, чтобы защитить своих друзей. Я видел, как половина из них плакали, потому что опасались за свою жизнь. Так вот, что я думаю? Думаю, ты должен вернуться на сцену, которую тебе уже два года собирают и разбирают эти люди. Потому что я не хочу снова видеть, как они плачут от ужаса.

Аксель выдавил из себя: «Знаешь что, пойдем». Мы вернулись, и он закончил выступление.

А остальные музыканты — думаю, они до сих пор не знают, с каким дерьмом мне приходилось сталкиваться. А я изо всех сил пытался посочувствовать людям, которым приходится стоять на сцене перед 120 тысячами зрителей, когда вокалист ушел. Должно быть, это как съесть свои собственные внутренности по кусочкам. Стоять и не иметь понятия, вернется ли он. Но не думаю, что кто-то из них пытался поставить себя на мое место, посочувствовать мне и постараться понять, что, если я не верну этого гребаного парня на сцену, то моя группа в опасности, поклонники в опасности и 232 моих работника тоже в опасности.

Так что каждый гребаный человек на этой площадке зависит от того, подберу ли я нужные слова, которые нужно сказать Акселю Роузу в нужный момент, чтобы он вернулся. И знаешь, что? Ни одного гребаного раза я их не подвел. Ни одного гребаного раза».

Пока что…

Guns N’ Roses приземлились в Нью-Йорке в понедельник, 12 июля 1992 года, а первый совместный концерт с Metallica был назначен на пятницу и должен был пройти на стадионе «Роберт Ф. Кеннеди» в Вашингтоне округа Колумбия. Акселя арестовали прямо в аэропорту по обвинению в подстрекательстве к бунту на концерте в Сент-Луисе, а через два дня судья его оправдал и отпустил на гастроли. (Но Guns N’ Roses навсегда запретили появляться в Сент-Луисе, а Акселю предъявили обвинения по четырем пунктам за нападение, по одному — за нанесение материального ущерба собственности и оштрафовали на 50 тысяч долларов.) За это же время Слэш успел помолвиться со своей девушкой Рени. Казалось, им не сидится на месте. Metallica договорились выступать первыми в течение всего турне, и это оказалось умным ходом. Обе группы стремились впечатлить друг друга, и между ними были естественная конкуренция и взаимное уважение. Со стороны Guns N’ Roses оно проявилось в том, что Аксель придумал устраивать после концертов тематические вечеринки, которые приобрели дурную славу из-за своей роскоши и расточительности. На эту мысль его натолкнули Rolling Stones, которые каждый раз после концерта развлекали своих гостей. «На эти вечеринки мы тратили по 100 тысяч долларов за вечер, — рассказал Мэтт Сорум. — В течение двух с половиной лет каждый вечер что-то устраивали». Кроме «открытого бара», нескольких игровых автоматов, бильярдных столов, джакузи и стриптизерш на столах, в один вечер они устраивали ужин по-гречески: четверо намазанных маслом мускулистых парней вносят жареного поросенка. В другой раз у них «вечеринка шестидесятых»: на столах стоят лавовые лампы, а на стенах краской написано: «Кислота рулит»; «Совершай безбашенные поступки». 24 часа в сутки их повсюду возили на лимузинах. «В первый вечер мы играли на стадионе «Джайентс», — рассказывает Мэтт, — и на вечеринке был один игровой автомат и несколько бутылок алкоголя. Аксель вошел и сказал: «Это не как у Rolling Stones!» — поэтому уже на следующий вечер у нас было полноценное казино, тонны лобстеров и реки шампанского».

Когда Metallica играли на сцене, Guns N’ Roses сидели у себя в отеле. Никто из группы не ложился раньше семи утра. Лемми, который долго был одним из героев группы и с Motörhead открывал концерт на стадионе «Роуз Боул» в Пасадене 3 октября, вспоминал: «Они уже распадались. Аксель был сам по себе. Парни больше не казались единомышленниками, единой группой». Слэш написал в своей автобиографии: «Наша неспособность выйти на сцену вовремя была как бельмо на глазу. Ларс Ульрих, барабанщик группы Metallica, никогда ничего не говорил мне, но говорил Мэтту, и было унизительно и стыдно оттого, насколько не к месту были все эти вечеринки, и как разочарованы были музыканты группы Metallica тем, что мы даже на сцену вовремя не можем выйти».

В этом турне был еще один аспект, который, по настоянию Акселя, гораздо меньше освещался. Объясняет Дуг Голдстейн: «Акселю пришла в голову отличная идея в этом турне с Metallica. Разные образовательные организации, организации по защите бездомных, «Гринпис» — все, кто хотел принести в мир что-то хорошее, — мы пускали их на площадки, чтобы они общались с людьми. К стендам этих организаций подходило много, очень много людей, а организации были рады возможности попасть на стадион с сотней тысяч зрителей и раздавать людям информационные материалы. И это весьма успешная попытка Акселя сделать что-то хорошее».

За кулисами Аксель делал все возможное, чтобы докопаться до корней чувства незавершенности, которое разъедало его изнутри. В 1992 году у него брал интервью журнал «Interview» Энди Уорхола, и он откровенно рассказал об интенсивной психотерапии, которую проходит, чтобы улучшить свои отношения как с мужчинами, так и с женщинами. «Я дошел до того, что практически умер, но по-прежнему дышал, — признался он. — У меня не было сил выйти из комнаты и доползти до кухни, чтобы что-нибудь поесть. Мне нужно было понять, почему я умер, почему чувствовал себя мертвым. У меня было много проблем, о которых я не знал, и я не понимал, как они влияют на мою жизнь. Я не осознавал, что испытываю определенные чувства к женщинам, к мужчинам и к людям вообще, а также к самому себе. Единственный способ получить это знание — вернуться в прошлое, найти в себе эти чувства, снова их пережить и постараться излечиться. Я все еще работаю над этим, но уже заметно продвинулся». В то время он называл свои отношения с Guns N’ Roses «какой-то свадьбой с половиной, или браком и семьей». Особенно отношения со Слэшем, которые «определенно были браком».

Еще Аксель рассказал о своем кардинально новом взгляде на рок-н-ролльный образ жизни; в особенности на наркотики и пьянство, которые, кажется, одобрялись в Guns N’ Roses. «Еще я бы хотел, чтобы люди знали, что я не из тех, кто будет говорить американской молодежи: «Не нажирайтесь». Слишком многие группы, которые на глазах у всех завязали, говорят о том, что они делали раньше и как это было плохо. Не знаю, насколько это было неправильно, но это помогло им выжить. В то время у них просто не было нужных инструментов, чтобы лечиться по-другому. Лично я больше не употребляю тяжелые наркотики, потому что они мне мешают, и уж лучше сброшу лишний багаж, чем буду искать способ запихать его подальше в шкаф, по крайней мере сейчас».

Еще Роуз признался, что негативная реакция подавляющего большинства критиков на песню «One in a Million» тоже помогла ему измениться. «Я пошел и взял кучу разных кассет и книг на тему расизма. Книги Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса. Я прочел и изучил их, а потом снова поставил эту песню и подумал: «Ого, я по-прежнему горжусь ею горжусь. Это странно. Что это значит?» Но раньше я не мог обсуждать эти вопросы так, как могу сейчас, поэтому мое разочарование просто выливалось в гнев. Но и мой гнев, и мое разочарование использовали против меня: «Глядите, он бесится».

Тем временем на сцене Guns N’ Roses выступали блестяще как никогда, Гилби незаметно вошел в роль Иззи. Его крутой образ и простой стиль хорошо сочетались с антуражем Слэша — короля крутизны, который любил выходить на сцену без футболки. Но впечатление от концерта так часто портили опоздания Акселя и его непредсказуемая смена настроений, что общая атмосфера лопалась как воздушный шарик. Слэш сравнил это с подготовкой спортсмена к забегу: есть оптимальный момент, в который музыканты готовы начать, но, если его упустить, адреналин уходит, и, когда они всё же выходят на сцену, то нужно еще несколько песен, чтобы произошел повторный всплеск и группа оказалась на волне.

«В реальности гастролировать с Акселем очень мучительно, — признается Голдстейн. — У него в номере каждый раз устанавливали тренажер за 10 тысяч долларов. Он каждый день занимался по четыре-пять часов, и занятия включали мануальную терапию, массаж, два часа вокальной разминки и заминки».

У вокалиста собралась дорогостоящая свита из мануального терапевта, массажиста, преподавателя вокала, телохранителя, водителя, личного помощника, пиарщика, менеджера и стайки друзей вроде Деля Джеймса и Даны Грегори, психотерапевта Сьюзи Ландон и нового, еще более влиятельного человека в его жизни — профессионального экстрасенса, которой он недавно увлекся, по имени Шерон Мейнард. Мейнард возглавляла некоммерческую организацию в Седоне, Аризона, под названием «Arcos Cielos Corp» (по-испански «дуги небесные»), которая позиционировалась как «образовательное предприятие, специализирующееся на открытии каналов в прошлое, внеземном разуме и силе кристаллов», а сама была азиаткой среднего возраста, которая заняла важнейшее место в жизни Акселя на все девяностые. Мейнард работала из своего загородного дома, где жила с мужем Эллиотом, добродушным седым мужчиной, а остальные музыканты и помощники называли Шерон Йодой (в честь гоблина-мистика из «Звездных войн»). Доктору Эллиоту и Шерон Мейнард была выражена благодарность на обложке альбома «Use Your Illusion». Мейнард сыграла свою роль в этом турне, пусть и менее специфическую, чем Ландон, но Аксель одинаково доверял им обеим. По словам одного из работников команды, Йода и ее личный помощник были «как инопланетяне».

Перед тем как принять любое важное решение, Аксель теперь советовался с Мейнард. Голдстейн рассказал: «Слэш и Дафф — да все — спрашивали, что это за женщина и почему она участвует в наших делах? А я отвечал: «Я уже высказал Акселю свое мнение». И так и было. Я поставил некоторые моменты под сомнение и сказал ему об этом, но Шерон удалось развернуть все в свою пользу. Она на меня не нападала. Думаю, была слишком умна для этого, потому что мы с Акселем общались очень близко, и она не хотела мериться со мной членами. Но она справилась с этим вопросом невероятно здорово. Я твердо верю, что у всех нас есть свои убеждения и что мы имеем на них право. На мне как на менеджере лежала ответственность за то, чтобы высказать Акселю свои чувства. Я сказал, что уважаю все решения, которые он принимает относительно своей жизни, потому что это его жизнь и что я служу всего лишь проводником его мечтам. Он говорит, о чем мечтает, а я думаю, как это исполнить. Я исполнитель желаний».

Как выразился Аксель: «Я словно гоночная машина, и у меня есть команда механиков». Костоправ стоял прямо за кулисами на каждом концерте, чтобы разминать Акселя между песнями. Какое-то время он принимал до 60 витаминов в день. «Мы занимаемся тестированием мышц и кинезиологией, — объяснял Роуз. — Занимаемся хиропрактикой, акупунктурой и регулированием черепа. О, да. Каждый день. Я заново собираю свою жизнь и использую все доступные методы».

Всех — от простого носильщика до высокопоставленного директора звукозаписывающей компании — принудили подписать соглашение о неразглашении, по которому им запрещается публично комментировать какой-либо аспект гастролей без разрешения Акселя, и то только в письменной форме. Какую бы там «регрессионную терапию» Роуз ни проходил, основной проблемой на повестке дня оставалась его паранойя, и Аксель как никогда стремился контролировать каждую ситуацию, в которой оказывался.

Несмотря на все усилия Мейнард, Ландон и других за кулисами — от чего они не могли уберечь Акселя, так это от действий случайных поклонников. 29 июля, спустя десять дней после начала гастролей с Metallica, на стадионе «Джайентс» в Ратерфорде в Нью-Джерси во время исполнения последней песни «Knockin’ on Heaven’s Door», когда Аксель покачивался взад-вперед в белых шортах из спандекса, белой куртке из оленьей кожи и белой ковбойской шляпе, кто-то из зала угодил ему в гениталии зажигалкой. Он согнулся пополам от боли, повернулся к залу спиной, швырнул микрофон в воздух, сорвал шляпу и поковылял за кулисы, где пожаловался Дугу Голдстейну, что у него пропал голос. «Он буквально подошел к краю сцены и хрипло сказал: «Я не могу говорить. Что мне делать?»

Дафф взял вокал на себя, а зрители скандировали: «Аксель, Аксель, Аксель!» Но он не возвращался, и, когда в зале уже зажегся свет, зрители еще какое-то время так и стояли грустные, но не уходили. На следующий день объявили, что Аксель серьезно повредил голосовые связки и что следующие три концерта — в Бостоне, Колумбии и Миннеаполисе — придется перенести, хотя в команде шептались о том, что концерты отменили по приказу Йоды, которую беспокоила разрушительная «концентрация магнетической энергии» в районе Миннеаполиса.

Слэш стал задаваться вопросом, чувствует ли Аксель, что накаляет атмосферу и усиливает ожидание своими замысловатыми приготовлениями. «Думаю, дело в том, что же Guns N’ Roses значили для него самого, — размышлял Слэш в своих мемуарах. — Создав себе какой-то образ в голове, Роуз не понимал, что то, чем он занимается, не имеет никакого смысла ни для нас, ни для всего остального мира».

Может, в этом что-то есть. Можно судить об Акселе исключительно по его поступкам и представлять его как тирана с раздутым эго, диктующим свои условия миру и ставящего себя и свои нужды превыше группы, команды, тех, кто платит, и всех остальных, кто заинтересован в живых концертах Guns N’ Roses. А можно отмотать пленку назад, посмотреть это кино глазами Акселя и увидеть совершенно иную реальность. Guns N’ Roses — дело всей его жизни, его величайшее достижение. Он вложил в эту группу свои лучшие и самые откровенные песни о трудностях, которые пришлось пережить. Аксель безмерно гордится тем, что создал, и хочет представить это миру в наилучшем виде. Его окружает целая армия работников звукозаписывающих компаний, промоутеров, менеджеров и еще миллион других прихлебателей, да еще музыканты, с которыми раньше были близкие отношения, но которые теперь большую часть времени в говно пьяные, под наркотой и не понимают, почему ему не так весело, как им. Все эти люди преследуют какие-то цели, личные или деловые, и чего-то от Акселя хотят — времени, денег, еще чего-то, — отвлекая его от главного дела. Это сводит Роуза с ума как перфекциониста и порождает гнев. Он ведь видит это, почему же они не видят? Поэтому он пытается контролировать всё, что можно.

Аксель чувствительный, застенчивый, злой парень, умный и непонятый, который жил в условиях, которые немногие могут себе представить. Все регрессионные и другие терапии, размышления и поиски приводили его к одному — его детству, которое у него забрали; издевательствам отца, которые оставили в нем эмоциональную травму в ранние годы. «Когда кто-то говорит, что Аксель Роуз — кричащий двухлетний ребенок, он прав», — как-то сказал музыкант о себе. Он уже не пытался залечить эту боль, а хотел выразить ее в творчестве.

Если взглянуть под таким углом, то многое из того, что делал Аксель, и то, как ему приходилось это делать, обретает смысл. Нельзя отрицать, что, когда все удавалось, Guns N’ Roses в 1992 году были самым зрелищным событием в мире рока: 250 киловатт мощности, безумные фейерверки с 20 залпами, 28 искрами, 15 взрывами, 20 вспышками, 25 водопадами и 32 фонтанами. Аксель теперь иногда пользовался телесуфлером, на котором читал стихи собственных песен, и стал переодеваться почти каждую песню: он был то в шортах из спандекса, то в кожаном килте, то в футболке с Иисусом, то с Буковски, то с Мэнсоном, то в футболке с надписью «Никто не знает, что я лесбиянка». Изюминкой выступления всегда была его любимая песня «November Rain», которую Роуз исполнял от всего сердца, сидя за роялем, поднимавшемся над серединой сцены, а вместо табурета у него было мотоциклетное сиденье. Слэш иногда залезал на рояль и там, выгибаясь, исполнял соло на гитаре. Завершался концерт песней «Knockin’ on Heaven’s Door», и на сцене светились большие красные буквы: GUNS N’ ROSES, GUNS N’ ROSES, GUNS N’ ROSES… Если Аксель разрешал группе выйти на бис, что случалось довольно редко, то они исполняли энергичную версию «Paradise City», от которой кровь пульсировала в жилах, а затем вся группа в составе 12 человек выходила на поклон, держась за руки, и выглядели все как актеры, которые окружают звезду в крупной театральной постановке, после чего Аксель бросал зрителям розы. Дальше запускали очередные фейерверки, и загоралась надпись: СПАСИБО, МЫ ВАС ЛЮБИМ, СПАСИБО, МЫ ВАС ЛЮБИМ… Самое последнее, что видели зрители после каждого концерта, — мультфильм, в котором мясник отрубает себе большой палец, кричит: «Сукин сын!» — затем отрубает себе всю руку и голову, и голова падает и подергивается в большой луже крови. Никто не знал, в чем там скрытый смысл, но Акселю было смешно.

Между тем в так называемом реальном мире Слэш планировал свадьбу с Рени Серан, хотя эти отношения, наконец узаконенные в октябре 1992 года в Марина дель Рей, по его собственному признанию, страдали от других увлечений, в том числе от довольно серьезной интрижки с Перлой Феррар, которая позднее станет его второй женой. А за месяц до свадьбы Слэша с Рени Дафф женился во второй раз — на Линде Джонсон.

Брачный контракт Слэша вызвал неприятности после возобновления концертов с Metallica. В Сан-Франциско молодые из-за него поссорились, и Слэш ушел ширнуться со своей подругой-порноактрисой и ее парнем. Они втроем принимали крэк и героин у Слэша в номере, где у него случилась передозировка. Слэша отвезли в больницу, а потом, когда он вернулся в отель, Дуг Голдстейн в ярости запустил бутылку «Джек Дэниелса» в телевизор. «Знаешь сцену с уколом адреналина в фильме «Криминальное чтиво»? — спрашивает Голдстейн, говоря об эпизоде, где персонаж Умы Турман лежит на полу без сознания из-за передозировки, а наркодилер делает ей укол в грудь шприцом с налоксоном, который парамедики используют в чрезвычайных ситуациях, чтобы спасти пациента от передозировки опиатами. — У нас была такая же сцена. Я пять раз делал Слэшу такой укол. В пятый раз, когда у него случился передоз, мы были в Сан-Франциско на гастролях с Metallica. В три часа ночи мне позвонили: Слэш валяется мертвый у лифта. Я выбежал со шприцом налоксона. Уколол его в грудь. Приехала «Скорая», его увезли, а я взял еще пару ребят, и мы выбили из наркодилеров все дерьмо».

Когда на следующее утро Слэш вернулся из больницы, Дуг ждал у него в номере с Эрлом Гэббидоном, личным телохранителем Акселя, Джоном Ризом, гастрольным менеджером, и Ронни, телохранителем Слэша, которого называли Слэшем на стероидах. «Он выглядел так же, как Слэш, одно лицо, только был очень мускулистым, — вспоминает Дуг. — Я произнес: «Слэш, тебе хватит. Не делай так больше». А Ронни, его телохранитель, сидит и плачет. Я знаю Ронни с семнадцати лет и никогда прежде не видел у него никаких проявлений эмоций, но на это сказал: «Слэш, посмотри на Ронни, ты и правда собираешься так поступать со своим лучшим другом?»

А он кричит: «Знаешь, что? Иди к черту! К черту Ронни! К черту вас всех, ребята. Убирайтесь из моего номера. Я буду делать все, что хочу, черт побери!». Тогда у меня в голове что-то переклинило, я стал швырять все подряд, и, когда закончил, материальный ущерб гостиничного номера составил 75 тысяч долларов. Я заявил: «Знаешь, что? Я, черт побери, ухожу! Иди к черту! Не собираюсь сидеть и смотреть, как мои близкие совершают самоубийство». Разбудил жену, посадил ее в машину, и мы поехали в аэропорт.

Джон Риз пошел к Акселю и рассказал, что произошло, а Аксель сказал: «Ну, если Дуг уходит, то я тоже ухожу». Потом пошел к Слэшу и сказал: «Просто хочу, чтобы ты знал: раз Дуг ушел, то я тоже уйду. Предлагаю тебе помириться с Дугом, или меня не будет на концерте с Metallica на «Роуз Боул» в субботу». На следующий день Слэш уже был в Лос-Анджелесе и приехал к Дугу домой на лимузине. «Он спросил: «Что мне сделать?» — А я ответил: «Пройти реабилитацию. Как только закончится турне с Metallica, ты отправишься прямо в клинику».

Дуг замолчал и вздохнул. «Когда я говорю об этом, то намекаю на бункерное мышление в военное время. Знаешь, трое парней сидят в бункере, у них над головами грохочут выстрелы, а они сидят в замкнутом пространстве по семь дней. К концу недели у всех развивается серьезное посттравматическое стрессовое расстройство, и это вас сближает».

Кроме того, Дугу Голдстейну пришлось серьезно поговорить с Даффом, когда тот стал так много пить, что едва мог играть на басу. Он попросил звукорежиссера записать ему отдельно партию Даффа. «Слушаешь, а там такой, дынь! Дынь! Потом пауза. Потом опять… дынь! Я решил — какого черта? И высказал Даффу: «Слушай, парень, тебе нужно перестать столько пить перед выступлением. Меня не волнует, сколько ты выпьешь после. Это касается только тебя и Бога. Но это сказывается на выступлении, а значит, и на ребятах, которые платят уйму денег, чтобы на него попасть». Дафф возмутился: «Да ты с ума сошел. Я не дерьмово играю».

Голдстейн подождал несколько дней, потом пригласил Даффа, пока тот еще не напился, к себе в номер, где у него был стереопроигрыватель, и включил запись. «Это была запись басового канала, так что на ней было слышно только бас. Я включил песню «Sweet Child». И опять там — дынь! Дынь! Ды-ы-ы-н-н-нь! Он не только пропускал фрагменты партии, но еще и играл их не вовремя. Я отчаянно пытался не заржать. Даффу, очевидно, было очень стыдно. Зато после этого он стал гораздо меньше пить перед концертом. Все равно, конечно, пил, но значительно меньше. Хотя большую часть гастролей Дафф был абсолютно пьян».

Голдстейн, который до сих пор считает, что Аксель Роуз — самый талантливый, умный и щедрый человек, с которым он когда-либо работал, с чудесным чувством юмора, о котором не знают другие, признается, что вряд ли Слэш и Дафф так страшно злоупотребляли бы наркотиками и алкоголем, если бы не боялись до усрачки, что Аксель снова бросит их одних на сцене.

Я поинтересовался, стали ли музыканты к тому времени его бояться?

«Не думаю, что они вообще его боялись. Думаю, просто злились за то, что им приходится одним стоять на сцене и что-то играть. Мэтт Сорум постоянно подходил ко мне и говорил: «Я пойду и надеру этому ублюдку зад!». А я отвечал: «Да ладно, парень. Если ты это сделаешь, то мы все поедем домой». Как-то раз он приходит в гримерку к Акселю, где я стою у двери, и говорит: «С меня хватит, убирайся с дороги!» Мне понравилась бравада Мэтта, и я ответил: «Ну, вперед». Он заходит, но я не слышу ни звуков ломающейся мебели, ничего такого». Вместо этого, когда через несколько минут Дуг зашел проконтролировать ситуацию, Мэтт сидел и пил с Акселем шампанское. Ха-ха, у тебя был золотой шанс показать класс, парень».

Чтобы держать все под контролем, Голдстейн порой не ложился спать по несколько дней подряд: «Я никогда особенно много не спал, но в том турне не спал по три дня подряд, да и на четвертый день спал четыре-шесть часов. Слэш знал, как я сплю, поэтому очень мило с его стороны, что на четвертый день он оставался у меня в номере и отвечал на звонки, пока я спал, чтобы меня никто не потревожил. О боже, да. Это было прекрасно. Он приходил и говорил: «Привет, иди спать». — «Спасибо, парень».

Тогда все шло хорошо. Но после двух лет гастролей даже Слэш стал сдавать. «Он стал приходить ко мне раз в пару недель, — вспоминает Голдстейн. — И каждый раз, когда что-нибудь случалось, говорил: «Это гребаное безумие. Я сваливаю». Мой ответ всегда был одинаков: «Знаешь, что, Слэш? Если ты хочешь спрыгнуть с поезда и пойти выступать в клубах в Лос-Анджелесе — иди». Или когда Слэш говорил: «Аксель обходится нам в кучу денег», — я отвечал: «Он нам дорого обходится, это точно. Если хочешь играть в клубе «Whiskey», это тоже можно устроить. Но помни, что мы только что выступали перед 220 тысячами зрителей на стадионе «Маракана» в Рио два вечера подряд и сделали 7 миллионов долларов, потратив на это 500 тысяч. Так что в итоге мы заработали 6,5 миллионов, а в клубе «Whiskey» гарантированно получим 250–500 долларов». Но все повторялось. В принципе, я просто пытался сохранять все как можно дольше».

Теперь, глядя в прошлое спустя четверть века, Дуг Голдстейн жалеет, что не позволял Слэшу и Даффу прямо высказывать Акселю свои обиды. «Раньше я говорил, что лучшее, что я сделал для группы, — это не дал Акселю узнать, насколько остальные музыканты его ненавидят. Потому что, если бы он узнал, что Слэш, и Дафф, и Мэтт, и даже Иззи… Аксель вообще думает, что Иззи ушел из группы из-за неумеренного употребления наркотиков. А это ведь совсем не так».

Он говорит: «Сейчас если бы я мог изменить что-то, то не держал бы ребят подальше от Акселя. В то время мне казалось, что я поступаю правильно. Но теперь понимаю, что нет. Ведь парни понятия не имели, как Аксель их любил. Сейчас я думаю, что нужно было давать им высказаться. А я защищал его от этих слов, потому что боялся, что мы все отправимся домой».

— А какие были отношения между Слэшем и Акселем?

— Их не было.

— Между ними был хоть какой-то контакт?

— Думаю, на сцене был. Но помимо этого почти нет. Я должен взять на себя определенную ответственность за это, потому что если бы… кто знает? Аксель был таким чувствительным, что, если бы Слэш сказал: «Ты ведешь себя как чертов урод», — думаю, мы бы все поехали домой. Не знаю. Легко судить, когда время прошло. Но… Я и правда не знаю ответа на этот вопрос. Возможно, если бы тогда усадить их в одной комнате и дать каждому высказать свои обиды друг на друга, может, у них бы что-то и получилось. А может, и нет. Я не знаю.

Потом был Монреаль. Спустя неделю после того, как гастроли приостановили, пока Аксель не восстановит голос, Guns N’ Roses и Metallica уже снова выступали на сцене на Олимпийском стадионе в Монреале. Этот концерт оказался очередным поворотным моментом в турне. После сильного разогрева в исполнении Motörhead, Faith No More и Body Count Айса-Ти, Metallica отыграли три песни своей обычной мощной программы, как вдруг Джеймс Хетфилд сильно обжегся пиротехникой на сцене. Хетфилд вспоминает: «Во время песни «Fade to Black» я стою играю свою партию, и загораются такие разноцветные огни. А я немного запутался, где мне надо стоять. Иду вперед, иду назад, а пиротехник меня не видит, и вжух! — цветное пламя загорается прямо подо мной. Я обгорел — вся рука и кисть полностью, прямо до кости. Часть лица, волосы. Часть спины… Я видел, как слезает кожа, как всё жутко».

Сообразительный работник сцены вылил ведро холодной воды Хетфилду на руку, и временно это смягчило ожог, но к тому времени, как его опять вывели на сцену, боль от ожогов третьей степени стала невыносимой. У Metallica не было выбора — им пришлось уйти. Guns N’ Roses были в отеле, когда им позвонили, попросили приехать на стадион раньше и занять время всего выступления Metallica. Они сразу же согласились, и по дороге Слэш обсуждал с остальными музыкантами, какой еще материал они могли бы сыграть, чтобы растянуть выступление. Правда, там не было Акселя. В итоге Guns N’ Roses вышли на сцену на два часа позже, чем должны были выйти по расписанию, и атмосфера в зрительном зале уже опасно накалилась, а через полтора часа выступления вместо запланированных двух Аксель закончил концерт, жалуясь, что в мониторах на сцене недостаточно громкий звук и он не слышит собственного голоса. Он заявил недоумевающим зрителям перед песней «Double Talkin’ Jive», что это будет их «последний концерт еще надолго». А потом, в конце песни «Civil War», проворчал: «Спасибо, вам вернут деньги, мы сваливаем». Это вызвало очередной бунт, где около двух тысяч поклонников дрались с полицией и пострадало более десяти человек. Ларс Ульрих из группы Metallica позже иронично заметил: «Не лучший день для жалоб на мониторы».

Когда турне наконец продолжилось на «Финикс Интернэшнл Рэйсуэй» в Аризоне 25 августа, Аксель дал группе выйти на сцену чуть ли не в полночь, а изнуренным ожиданием зрителям заявил: «Может, я слишком ленивый, черт побери, чтобы вытащить сюда свой зад быстрее». Или, как он сам выразился потом: «Может, я не мог двигаться быстрее, потому что было сложно».

Дуг Голдстейн объясняет: «Все обвиняли Акселя в том, что он не мог прийти на концерт пораньше. Но на самом деле я позвонил ему и спросил: «Ты скоро?» В ответ раздалось: «А что такое?». Я объяснил — и услышал: «Дуг, я сделаю все, что могу, но ты ведь знаешь, через что мне нужно пройти». Я ответил: «Да, я понимаю». Говорят, что Аксель опоздал на концерт на два с половиной часа, но это чушь собачья. Когда он пришел, прошло, наверное, минут пятьдесят. Может, час пятнадцать, не больше. Вот в чем правда о Монреальском бунте. Никто не знает, что произошло на самом деле».

Голдстейн утверждает, что во время перерыва Ларс Ульрих велел производственному менеджеру Metallica поднять ударную установку так, чтобы первые пятнадцать рядов зрителей его видели. Из-за этого пришлось передвинуть пиротехнические установки. Но Ларс никому не сказал, что их переместили, поэтому Джеймс стоял в своей обычной безопасной зоне. И огонь загорелся прямо на нем. Акселя одного обвиняют в бунте, но он не имеет к этому никакого отношения, черт побери».

Музыканты оказались в ловушке — в гримерке под стадионом — и услышали, как начался погром. Звуки были такие, как будто толпа спасается паническим бегством, — зловещий грохот ног тысяч людей, которые сносят все на своем пути. Ложи громили, торговые палатки грабили, машины на парковке переворачивали и поджигали. Полиция арестовала более десяти человек, десять бунтарей и три полицейских офицера попали в больницу, а ущерб на следующее утро оценивался в полмиллиона долларов. Очередной Сент-Луис, только на этот раз едва ли ему было оправдание.

«Это было очень напряженное время, — признавался Слэш в своей автобиографии в 2007 году. — Для меня это событие было очень важно, потому что я потерял лицо перед ребятами из Metallica… Когда это было нужнее всего, мы сделали даже меньше, чем должны были. Все оставшиеся гастроли я не мог смотреть ни Джеймсу, ни Ларсу, ни остальным их музыкантам в глаза».

Стоит отметить твердость Джеймса Хетфилда — он вернулся на сцену меньше чем через три недели, и, хотя не мог играть на гитаре, его подлатали, и он готов был петь. Они даже нашли время на прослушивание ритм-гитариста на замену — Джона Маршалла из Metal Church. Новое состояние было не совсем комфортно для Хетфилда: на руке тяжелый бандаж, двигаться трудно, он не знал, чем заняться во время длинных инструментальных пассажей в самых эпических песнях Metallica, — «Может, мне пойти постирать?» — но героически стоял на сцене. Этот факт только подчеркивает, какая пропасть была между группами в их отношении к работе. К тому же Джеймс Хетфилд олицетворял такого классического альфа-самца, настоящего байкера, которым мечтал быть Роуз. Аксель провел часть вынужденного перерыва в Нью-Йорке, где Крейг Дасуолт, один из его менеджеров, и познакомился со своей будущей женой. Крейг как-то сказал: «Я женат на Наташе, потому что Джеймс Хетфилд обгорел на сцене в Монреале…»

Даже в таких долгих тяжелых турне жизнь продолжалась. Аксель официально развелся с Эрин Эверли полтора года назад и летом 1991 года начал новые всепоглощающие отношения с моделью Стефани Сеймур. Она появится в печально известном клипе на песню «November Rain», который выйдет в феврале 1992 года и производство которого оказалось слишком затратным: 2,1 миллиона долларов ушло на то, чтобы снять, как Аксель якобы женится на своей девушке, свадьба переходит в похороны, Слэш исполняет соло в поле на гитаре, а над ним хороводом кружат вертолеты с камерами. Учитывая привязанность Акселя к этой песне, клип очень символичен; а серьезный сюжет, разработанный по концепции Деля Джеймса, только обрадовал недоброжелателей группы. И в самом деле, новый гранжевый дух того времени и группы вроде Nirvana и Pearl Jam сровняли с землей все, что было до них, и пристально следили за теми, кого теперь воспринимали как нелепых динозавров металла, вроде Mötley Crüe и Poison, Def Leppard и Bon Jovi. По иронии судьбы, Guns N’ Roses, похоже, поощряли развитие новой эры рока больше, чем любая другая группа восьмидесятых, кроме Metallica. Но вещи вроде слишком замысловатого клипа на «November Rain» и растущие эгоистичные требования Акселя подрывали их имидж. Стрит-рок теперь представлял собой простые риффы без выкрутасов с экономным гранжевым налетом. В «NME» — тогда еще самом влиятельном еженедельном издании Великобритании — даже назвали группу Nirvana «теми Guns N’ Roses, которых не стыдно любить».

Ярче и символичнее всего это отношение проявилось 9 сентября 1992 года, когда Guns N’ Roses вживую исполняли «November Rain» на ежегодной церемонии вручения наград «MTV» за лучший клип в «Поли-павильоне» Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Элтон Джон согласился исполнить клавишную партию и бэк-вокал, и Аксель невероятно волновался. Ничто не могло пойти не так! Но фитиль загорелся, когда Nirvana, открывавшие концерт песней «Lithium», перетянули на себя одеяло всего несколькими аккордами совсем другой песни, еще не вышедшей тогда «Rape Me», которую организаторы четко и ясно запретили им исполнять. Вице-президент «MTV» Джуди Мак-Грат уже готовилась приказать режиссеру прерваться на рекламу, и все это вызвало серьезное волнение за кулисами, создав прецедент, на фоне которого ругательства Слэша и Даффа на церемонии «American Music Awards» годом ранее выглядели даже как-то глупо. К тому же Nirvana продемонстрировали мощный протест против системы, который дуэту Акселя и Элтона — более изысканному и спокойному — было никак не переплюнуть. Налицо был контраст между старыми богато одетыми богами и новыми, худыми и голодными претендентами на престол. Все стало еще хуже, когда Курт Кобейн, покидая сцену, плюнул на клавиши рояля, который, как он думал, принадлежит Акселю, но на самом деле принадлежал Элтону.

Кортни Лав, жене Кобейна, этого показалось мало, а она любила перепалки не меньше Роуза, поэтому крикнула Акселю, когда тот проходил мимо со Стефани: «Аксель! Аксель! — и подняла на руках Фрэнсис Бин, их с Куртом дочку. — Будешь крестным нашей малышки?» Роуз в гневе потопал к Кобейну и ткнул пальцем ему в лицо. «Ты заткнешь свою стерву, — приказал он, — или я тебя приложу лицом к асфальту!» На это вся команда группы Nirvana громко расхохоталась. Все, кроме Курта, который притворился оскорбленным, уставился на Кортни и сказал ей: «Заткнись, стерва!» От этого все музыканты и их друзья снова покатились со смеху.

В попытке смягчить ситуацию Стефани спросила у Кортни: «Ты модель?» — но Лав только бросила на нее холодный взгляд. «Нет, — ответила она. — А ты нейрохирург?»

Конечно, на этом не закончилось. Когда музыканты Nirvana возвращались в трейлер после концерта, на улице их уже ждал целый отряд из лагеря Guns N’ Roses, в том числе телохранители Акселя. Курт вбежал в трейлер, чтобы убедиться, что Фрэнсис в порядке, а Криста Новоселича, басиста Nirvana, сразу же окружили. Завязались толкотня и словесная перепалка, в которой Дафф ясно дал понять, что хочет пообщаться с Новоселичем лично. Но, к счастью, ситуацию удалось разрешить без жертв. Аксель злился, но еще больше страдал от паранойи и сказал друзьям, что Лав пыталась завладеть его сознанием. «Роуз считает, что люди только и делают, что думают, как бы контролировать его энергию», — сказал один из его друзей. Аксель боролся с этим, контролируя людей, которые имели к нему доступ.

По иронии судьбы, заключительный концерт гастролей Guns N’ Roses и Metallica проходил 6 октября в «King Dome» в Сиэтле, на родине величайших звезд гранжа. Когда он закончился, журнал «RIP» опубликовал одно из самых откровенных интервью Акселя. В нем он впервые признался в чувстве неполноценности. «Я сложный в общении человек, — сказал он, — понять меня целый геморрой, и мне хватает своих проблем».

Зато, по его же признанию, он больше не принимал наркотики и даже почти не курил дурь. Вместо этого Аксель принимал «особые заряженные витамины». Еще он занимался «глубокой эмоциональной работой, чтобы достичь определенных высот, чему наркотики бы только помешали», и проходил несколько программ детоксикации одновременно, чтобы вывести токсины, вызванные травмой. Это якобы одна из причин, по которой он так часто опаздывает на концерты. Роуз вовсе не хотел доставлять зрителям неудобство, он только «боролся за свое психическое здоровье, выживание и спокойствие».

Практики, которыми он занимался, нужны ему были для того, «чтобы делать свою работу». Аксель узнал, что, когда «человек получает психологические травмы, мозг заставляет организм выделять определенные вещества, которые остаются в мышцах, где произошла травма. Они остаются там на всю жизнь. А потом, когда тебе пятьдесят, у тебя болят ноги или кривая спина». Он не хотел себе такого будущего. «Как только мы освобождаемся от одного и повреждение проходит, начинает болеть новая мышца. Это не новая травма, а очень старая, которую я похоронил в себе, чтобы выжить». Каждый день на гастролях Роуз занимался какой-нибудь мышечной терапией или кинезиологией, иглоукалыванием… Он больше не хотел уходить от реальности с помощью наркотиков и секса. «Я дошел до точки, когда уже не могу уйти. Нет никакого спасения…»

Роуз также признался, что, по сути, стал лидером группы. «Мэтт Сорум, Гилби Кларк, Диззи Рид, даже Дафф — все они члены этой банды, но дела ведем в основном мы со Слэшем. Потом мы сообщаем о нашем решении Даффу и спрашиваем, все ли его устраивает. Guns N’ Roses — это Слэш, Дафф, Дуг Голдстейн и я».

Акселя спросили, что будет с группой дальше, и он пророчески ответил: «Пока что мы оставались в рамках рок-н-ролла, каким мы его знаем. Я бы хотел посмотреть, можем ли мы что-то добавить в свое творчество, может, какой-то недостающий элемент… Во время работы над альбомами «Illusion» мы хотели сосредоточиться на чем-то одном, но, когда я исполнил «My World», всем она понравилась, и ее решили доработать и включить в альбом. Думаю, к следующему альбому мы зайдем гораздо дальше. Я уже не чувствую себя так же, как когда написал «Estranged», не настолько расстроен, как был тогда, и уже это перерос».

Группа Metallica сделала в совместном турне миллионы долларов, и, хотя у групп были равные доли, Голдстейн оказался в незавидном положении менеджера, которому нужно объяснить Акселю и Слэшу, что Guns N’ Roses уже потратили 80 % своей прибыли на штрафы за позднее начало концертов и бесконечные развлечения. Единственный способ отбить деньги — продолжить гастроли. В этом случае им нужно играть еще примерно десять месяцев, отправившись в Южную Америку, Азию и страны Тихоокеанского региона, потом вернуться в Северную Америку, а затем в Европу — то есть всего дать около 50 концертов и завершить турне в Южной Америке двумя кульминационными концертами на стадионе «Ривер Плейт» в Буэнос-Айресе.

Во время этого турне были и волшебные моменты: в Колумбии, на потрясающем стадионе «El Campín» в Боготе, они исполняли «November Rain» прямо под тропическим ливнем, и от 36 тысяч зрителей поднимался пар, словно небо услышало зов Акселя. Были и такие моменты, о которых хочется забыть. Дуг Голдстейн оказался достаточно умен, чтобы знать, что выступить в Боготе в 1992 году — непростая задача, что придется иметь дело с не совсем честными людьми, поэтому он потребовал — и получил — весь гонорар заранее. «Кроме того, я нанял охрану посольства США в дополнение к своим восьми охранникам».

Первым дурным знаком стало то, что все сценическое оборудование с опозданием вылетело из международного аэропорта Симона Боливара в Венесуэле, где музыканты только что выступали перед 20 тысячами зрителей на стадионе «Полиэдр» в Каракасе. По расписанию у них было два концерта — в пятницу и субботу вечером в Боготе, а группа приехала в отель поздно ночью в четверг, практически в пятницу утром, а потом и так уже обеспокоенный Голдстейн обнаружил троих промоутеров концерта в баре отеля пьяными в говно. «Они одновременно принимали кокс и пили, поэтому нельзя было сказать наверняка, упадут они на пол или перепрыгнут через гребаный бар».

Они долго и громко спорили, колумбийские промоутеры требовали вернуть половину денег, потому что группа теперь успеет дать только один концерт из двух запланированных. Дуг же настаивал на том, что они с удовольствием останутся еще на один день и дадут второй концерт в воскресенье вместо пятницы. Голдстейн рассказывает:

«Они орали: «Нет, пошел ты!» Тебе придется вернуть нам деньги!» А я ответил: «Нет, пошли вы. Я иду спать. Спокойной ночи». Ухожу к себе в номер, а около четырех часов ночи они мне звонят». Дугу сообщили, что взяли в заложники одну из пиарщиц группы. «А из троих промоутеров выступления один — владелец телевизионной станции, второй — радиостанции, а третий — газеты, так что шансов выпустить материал ровно ноль. Поэтому я сказал: «Знаете, она не так уж и хороша». И — дзынь — повесил трубку».

Умело ответив на блеф промоутеров (так называемую заложницу отпустили в номер), Голдстейн занялся тем, что успокаивал музыкантов. «В 1992 году в Боготе творилось какое-то безумие. Весь день и всю ночь были слышны перестрелки. И мы постоянно думали, какого черта тут делаем».

Утром в день концерта Дуг говорил по телефону, когда вдруг раздался сильный взрыв. «На улице недалеко от отеля взорвалась бомба. И Дафф, который и так выглядел как привидение, потому что очень много нюхал, заходит ко мне в номер и говорит: «Какого черта это было?»

— Что — это?

— Хватит придуриваться! Бомба, черт побери!

— Какого черта?

— Иди ты, Дуг! Бомба!

Я повесил телефонную трубку.

— Чувак, о чем ты говоришь?

— Дуг, иди ты. Я еду в аэропорти лечу домой. Черт возьми, это безумие! — Дафф, если ты сядешь в самолет до концерта, то они возьмут меня в заложники и будут держать, пока мы не вернем все деньги. Ты не можешь со мной так поступить.

— Ты что, мать твою, не в себе, мужик? Я здесь не останусь!

— Дафф, я отвезу тебя обратно в «Old Compadre».

Он качает головой.

Я сказал: «Первым делом, когда мы познакомились, я спросил у вас с ребятами, кем вы хотите быть? Вы хором ответили, что хотите быть величайшей группой в мире. И знаете, что? Чтобы быть величайшей группой в мире, нужно играть во всем мире». — Дуг смеется. — Дафф ответил лучше не придумаешь: «Нет, нет, Дуг. Я помню тот ужин. Аксель и Слэш: величайшей группой в мире. Дафф: величайшей группой в Северной Америке. Мне этого достаточно…»

В тот день, когда они приехали на площадку, Голдстейн не смеялся. Промоутеры, которые были уверены, что состоится всего один концерт, продали на него 30 тысяч лишних билетов. «И у стадиона стоит огромная толпа ребят, которые купили билет, но которым не хватило места, поэтому пожарные и полицейские их не впускают. Полицейские ездят на лошадях с большими деревянными палками и лупят ими людей. Музыканты, конечно, и не догадываются, какого черта происходит, поэтому продолжают играть. Стадион без крыши. И, как по часам, когда Аксель ударяет по клавишам в начале песни «November Rain», с неба обрушивается чертов ливень! Правда очень круто. Но ребята, не попавшие на концерт, разгромили улицы Боготы. Они били витрины и грабили магазины, выносили из них все дерьмо. Переворачивали машины. Ужасное зрелище, черт побери… Я говорил, что мы любимая группа «CNN». Каждый вечер по «CNN» сообщали что-нибудь про Guns N’ Roses…»

Но Guns N’ Roses так просто не отделались. На следующий день в семь часов утра кто-то стал барабанить Дугу в дверь. «Я открываю, а там парень с автоматом. Он тычет им мне в грудь и протягивает письмо, в котором сообщалось, что у Голдстейна в три часа обязательная встреча с мэром. Поэтому я отвечаю парню по-испански, что, как только вернется мистер Голдстейн, я ему сообщу».

Дуг пошел к телефону, позвонил в службу безопасности посольства США, попросил кого-нибудь прийти к нему и показал письмо. «Сотрудник говорит: «Никакой встречи нет». Я спрашиваю: «Меня похищают?» А он отвечает: «Точно. Пора сваливать».

Уже к 7:30 Голдстейн выписал музыкантов из отеля, и они отправились прямо в аэропорт. «Нам пришлось тайком выехать из города. Никогда мы еще не были так рады откуда-либо уезжать…»

Но ни у кого не было времени думать о том, что могло бы случиться, ведь слишком много событий происходило в реальности. Через сорок восемь часов музыканты выступали в Сантьяго в Чили, затем дали два концерта в Буэнос-Айресе в Аргентине и три в Бразилии: два в Сан-Паулу и один в Рио. Потом сделали перерыв на три недели на Рождество и Новый год, а к 12 января продолжили гастроли тремя выступлениями в «Токио Доум» в Японии.

Чтобы сэкономить деньги, они попрощались с духовой секцией и бэк-вокалистками, а вместо этого исполнили несколько нежных акустических песен, от которых шли мурашки у всех присутствующих — и у самих музыкантов, и у поклонников. Потом их снова настигла неудача: на концерте в Сакраменто Дафф потерял сознание прямо на сцене, когда кто-то из зала швырнул в него бутылку с мочой. Потом Гилби сломал руку, упав с мотоцикла, когда тренировался перед гонкой знаменитостей в честь фонда Тони Мартелла для исследований лейкемии, рака и СПИДа. Это происшествие чуть не помешало им попасть в Европу, но потом Иззи согласился вернуться на несколько концертов.

«Мы с Иззи вместе выросли и во многом как семья — хотя мы абсолютно разные», — объяснил Аксель. Позднее, когда я процитировал Иззи эти слова, он только улыбнулся и помотал головой. «Ну, а что еще он мог сказать? Они оказались в тупике, и, если бы я не согласился помочь, то могли бы и вовсе пропустить значительную часть турне». Временно воссоединившаяся группа репетировала в Тель-Авиве, а потом играла корявый, но потрясающий рок-н-ролл все оставшиеся гастроли. Зрители Тель-Авива оценили чувство юмора Акселя, когда тот вышел на сцену в футболке с надписью «Guns N’ Moses» (Moses, англ. Моисей. — Прим. пер.). После концерта на Олимпийском стадионе в Афинах к ним на вечеринку в клуб «Mercedes» пришла супермодель Клаудия Шиффер. 26 мая они выступали в Стамбуле, где Аксель остановил концерт всего через три песни, чтобы отругать зрителей за то, что они бросают друг в друга горящие фейерверки. «Кто-нибудь пострадает, и группе придется уйти со стадиона», — заявил он им. Удивительно, но зрители перестали, и концерт продолжился. Но злой рок уже наступал им на пятки. Дуг вспоминает один большой концерт в Германии: «Это был один из концертов, когда Гилби сломал руку и вместо него играл Иззи. Но когда Аксель ушел со сцены, он тоже ушел. Иззи сказал: «Знаешь, что, я так не могу, черт побери. Это безумие». Я пытался посадить жен в автобус и отправить обратно в отель, но местные копы буквально перекрыли нам выход. Так что я даже их не смог выпустить, не то что музыкантов. Мы оказались заперты».

В конце мая Guns N’ Roses были хедлайнерами на первых двух концертах на 50 тысяч зрителей в «Нешнел Боул» в Милтон-Кинс. После того как они исполнили «Paradise City» на бис, Аксель бросил зрителям две дюжины красных роз. Для Иззи это было странно. «Мы ездили в Израиль, Грецию, Стамбул, Лондон — путешествовать мне нравилось, я там никогда не бывал». Но это единственное, что ему нравилось. «Деньги оказались больной темой. Я выступал на этих концертах за зарплату, несмотря на то, что являюсь одним из основателей группы…»

Ко второму концерту вернулся Гилби с женой, прилетевший специально к этому событию. Он уже вылечил травму, так что это был последний концерт Иззи с группой. На бис к ним присоединился Ронни Вуд, гитарист Rolling Stones, и Майк Монро, бывший вокалист Hanoi Rocks и помощник Акселя. Потом Иззи рассказал мне, что ушел даже не попрощавшись. «Я даже не сказал «пока», потому что они все были в говно. Дафф и ребята меня даже не узнавали. Было очень странно. Как будто играешь с зомби. Ой, мужик, это было просто ужасно. Никто больше не смеялся…»

12. Прекрасная лажа

После последнего концерта в Париже у́ июля Guns N’ Roses полетели в Аргентину, где через четыре дня должно было состояться финальное выступление перед 70 тысячами зрителей на стадионе «Ривер Плейт» в Буэнос-Айресе. В качестве прощания вечером накануне концерта более 50 полицейских из городского отдела по борьбе с наркотиками ворвались в пентхаус Акселя на последнем этаже, где он как раз ужинал. Они перевернули весь номер вверх дном в поисках наркотиков, ничего не нашли и ушли безо всяких извинений. «Может, им бы больше повезло, если бы они зашли в другой номер, — пошутил кто-то из команды. — К тому времени Аксель был чуть ли не единственным, кто не принимал наркотики постоянно».

Концерт транслировали в прямом эфире по телевидению в Аргентине и Уругвае, и в кои-то веки он начался ровно в 21:30. Музыканты сыграли программу из 21 песни, начиная с «Nightrain» и заканчивая «Paradise City», и к полуночи уже вернулись в отель, где сидели в баре до шести утра, а Роуз играл на пианино и исполнял собравшимся одну из своих последних мелодий. Они гастролировали два с половиной года, отыграли 192 концерта в 27 странах мира и продали более семи миллионов билетов. Эти гастроли войдут в историю как одно из величайших рок-н-ролльных турне, грандиозное как с точки зрения музыки, так и с точки зрения всяких крайностей. Вероятно, такое больше никогда не повторится.

Когда музыканты вернулись в Лос-Анджелес, то чувство дезорганизации, которое они испытали, вернувшись из турне «Appetite» три года назад, настигло их с новой силой. Даже Слэш, заядлый любитель путешествий, признался, что счастлив какое-то время вешать свой цилиндр в одном и том же месте, хотя он и продал коттедж «Уолнат», купив дом побольше на Малхолланд-драйв, где они с Рени могли начать совместную жизнь. «Мы пытались остановиться хоть на секунду, — сказал он, — но это было очень трудно…» Знаменательно, что спустя полгода дом разрушился при землетрясении в Нортридже.

Спустя месяц после окончания гастролей Аксель вернулся в суд, на этот раз для дачи показаний по иску Стивена Адлера, который тот предъявил группе за увольнение. В основном обсуждалась законность расторжения договора с Адлером и его право на будущие авторские отчисления. Доказательства Акселя были основаны на вкладе Адлера в альбом «Use Your Illusion», и он рассказал суду, что ударную партию к песне «Civil War» пришлось собирать из более чем шестидесяти отдельных записей, выполненных Стивеном (он ссылался на сессию звукозаписи, на которой Адлер признался, что принял опиоидный препарат и не может нормально играть). В ходе судебных слушаний Аксель рассказал о соглашении об авторских правах, которое они составили со Слэшем после записи «Appetite». «Оно касалось текстов, мелодий, музыки — то есть гитар, баса и ударных, — аккомпанемента и аранжировки. И каждую часть мы поделили на двадцать пять процентов… Когда мы закончили, у меня получился сорок один процент от общего гонорара, а у остальных другие суммы».

Судья посчитал, что «другая сумма», положенная Стивену, составляет примерно 15 процентов, но дело быстро закрыли, когда 24 сентября группа согласилась урегулировать его во внесудебном порядке. Они единоразово выплатят Стивену 2,5 миллиона долларов и заключат соглашение, по которому тот получает 15 процентов всех авторских отчислений Guns N’ Roses за музыку того периода, когда он играл в группе, — то есть за первые два альбома. «Это не откуп, — заметил Стивен. — Это лишь то, что они мне и так были должны. Я получил свои авторские отчисления». Аксель был в ярости и не мог признать, что Стивен сыграл свою роль в восхождении группы к славе. «Он не написал ни одной ноты в «Appetite», а эгоистичным уродом называет меня!» — кипел Роуз. После этого они не разговаривали еще 15 лет.

«Мы не были адвокатами, мы были рок-н-ролльщиками», — немного грустно оправдывался Стивен в 2001 году. Деньги едва ли служили утешением — он скучал по группе, по своим друзьям, и так началось его падение, ведь молодость, богатство и наркотическая зависимость — не лучшее сочетание. Чтобы вернуться к более-менее нормальной жизни, Стивену понадобилось пройти через тюремное заключение, бесконечные передозировки (как он сам подсчитал, 31 поездка на скорой), два инсульта и один инфаркт.

Дафф вернулся в город всего на месяц, а потом снова отправился гастролировать. Он по-прежнему много пил и нюхал кокаин круглые сутки, так что не мог подолгу оставаться на одном месте. За считаные недели он записал сольный альбом под названием «Believe in Me» — типичный альбом богатой рок-звезды с кучей приглашенных знаменитостей — Слэшем, Мэттом, Диззи, Гилби, Уэстом Аркином и Тедди Зигзагом, а еще Себастьяном Бахом, Ленни Кравицем и Джеффом Беком. Альбом записали очень быстро, с большей частью инструментовки Дафф справился сам, а в музыке слышно влияние панка, Принса и немного — хип-хопа. Но его почти не покупали. Зато Guns N’ Roses достаточно много вместе репетировали и записали бэк-трек кавера на песню Джонни Сандерса «You Can’t Put Your Arms around a Memory», в котором тоже пел Дафф, но который, по настоянию Акселя, они приберегли для Guns N’ Roses.

У них осталось несколько каверов еще со времен записи альбомов «Illusion», которые они планировали выпустить в «EP» или миниальбоме. Музыканты добавили к этому списку еще несколько песен, а Гилби взял гитарные партии Иззи. В основном их вдохновляли работы старых панк-рокеров: New York Dolls («Human Being»); The Stooges («Raw Power»); The Damned и UK Subs («New Rose» и «Down on the Farm»). По духу альбом напоминал музыку Metallica периода EP «Garage Days», в нем музыканты отдавали дань уважения своим корням и нескольким стареющим панкам (представьте, как вам звонит издатель и говорит: «Эй, величайшая группа в мире хочет записать кавер на песню, которую ты написал много лет назад, и выпустить в альбоме. Пойдет?»).

Самой скандальной — и неудивительно, что на ее записи настоял Аксель, — была песня «Look at Your Game, Girl», почти забытая акустическая панихида, которую написал самый известный убийца и музыкант-подражатель Чарльз Мэнсон для альбома, сборы от которого пошли на его защиту в суде в 1970 году. «Эта песня о безумной девушке, которая играет в головоломку. Мне показалось символичным, что такую песню записал человек, знающий о безумии не понаслышке», — объяснил Аксель. Но почти все музыканты отказались от записи, поэтому в ней участвовали только Аксель, Диззи Рид на бонго и приглашенный гитарист Карлос Буи. Песен хватило на целый альбом, не то что на EP, и в ноябре он вышел под названием «The Spaghetti Incident?» Так музыканты в шутку назвали доказательства, которые предоставил Адлер в суде о том, как они с Акселем кидались друг в друга едой, а песню Мэнсона сделали «скрытым» треком, и она не значится в списке на обложке. Музыкантов убедили ее оставить, когда заверили в том, что все авторские отчисления Мэнсона пойдут семье одной из его жертв — Войтека Фриковски.

Этот альбом служил заглушкой, сама группа никогда не считала его чем-то большим, но он попал на четвертое место в американских чартах и на второе в английских, а за первую неделю разошелся тиражом в 200 тысяч экземпляров. Альбом был записан на скорую руку, но ему не хватало сочной свирепости оригинальных песен, хотя, тем не менее, он каким-то образом связал Guns N’ Roses с истоками, как бы далеко они от них ни ушли. В рецензии «Rolling Stone» написали: «Иногда панк-рок лучше всего исполнять как жалобный вой о собственном бессилии, но панковские песни в альбоме «Spaghetti» Аксель исполняет с редкой агрессией».

Казалось, что у них остались силы лишь на запись этого альбома, а потом произошел настоящий перелом. Насыщенная, часто негативная энергия эпохи «Use Your Illusion» требовала выражения, какого-то символического обозначения того, что это было и какими благодаря ей стали участники. Энергия нашла выход, и это чуть не стоило жизни Даффу Маккагану. Как только Аксель узнал, что Дафф организовал сольные гастроли сразу после окончания турне «Use Your Illusion», он позвонил басисту. «Ты что, спятил, черт побери? — спросил Роуз. — Ты с ума сошел, если хотя бы думаешь об этом».

На самом деле Дафф чувствовал, что если останется в Лос-Анджелесе, то сразу же сдастся своей кокаиновой зависимости — так легко там было достать этот наркотик и настолько нечем больше заняться. Он сказал себе, что хотя бы в турне у него есть возможность держаться. Логика наркомана. За годы пьянства, наркотиков и вечеринок нужно расплачиваться, и Даффу вот-вот придет счет. Когда он снова отправился в Европу, то кокаин держал под контролем, но вместо этого ударил по выпивке и уже находился на той последней стадии алкоголизма, за которой ждет только смерть. Дафф обманывал себя, что если перейдет с водки на вино, то возьмет себя под контроль, но в итоге стал выпивать по десять бутылок в день. При этом он не ел, и его тело начало раздуваться. После турне он вернулся в Лос-Анджелес и чувствовал себя хуже, чем когда-либо. «У меня из носа всё время шла кровь, а повсюду были язвы…»

Дафф позвонил и отменил запланированные гастроли в Австралию, а вместо этого полетел домой в Сиэтл, где купил дом на озере Вашингтон. Он едва ли посмотрел этот дом, но его туда тянуло. Тем же рейсом из Лос-Анджелеса летел Курт Кобейн. Они сидели и болтали. «Курт только что сбежал из реабилитационного центра. Мы оба были в говно. В итоге сели вместе и проговорили весь день, но определенные темы не затрагивали. Я проходил через свой собственный ад, а он через свой, и мы понимали друг друга», — размышлял Дафф в своей автобиографии. В аэропорту в Сиэтле он чуть было не пригласил Курта пожить к себе домой, но они потерялись где-то в очереди, и Дафф поехал домой один. А через несколько дней Даффу позвонил Дуг Голдстейн и сообщил, что Кобейн покончил с собой в доме на озере. Дафф был одним из последних, кто говорил с ним. Через месяц после этого, утром 10 мая, Дафф проснулся от боли — не от обычного похмелья от алкоголя и кокса, а от боли, из-за которой он даже пошевелиться не мог, чтобы вызвать «Скорую». Он умирал, но ему ничего не оставалось, кроме как лежать на постели и ждать. Даффа спасла счастливая случайность: друг детства зашел поздороваться и нашел его в спальне. Каким-то образом друг вытащил Даффа из дома и доставил к его постоянному врачу, работавшему на той же улице. Врач сделал два укола демерола, а потом, уже в скорой, укол морфина, но от боли это не помогло. У Даффа так сильно распухла поджелудочная железа, что в конце концов, лопнула, и в организм попали пищеварительные ферменты. Мощные желудочные кислоты прожигали ткани органов, и боль от этого была невыносима. Единственным спасением была операция по восстановлению органа и, вероятно, пожизненный диализ. Даффу снова повезло — операция спасла его. Он пролежал в больнице две недели, а когда вышел, снова начал пить — но на этот раз уже воду.

«Первые несколько месяцев меня всё еще трясло, и не было трезвых знакомых, — позднее рассказывал он. — Так что я катался на горном велосипеде и постоянно себя наказывал, бил за то, что подвел маму и своих друзей. Но в то же время я почувствовал себя единым целым, впервые стал пить воду, хотя почти не пил воду лет десять. Я начал есть здоровую пищу и читать книги…»

Для Даффа Маккагана это был переломный момент. Как и Иззи, он завязал с гедонистическими излишествами. Другим участникам Guns N’ Roses это путешествие только предстояло. «Я знал, что в нужный момент могу выступить голосом разума, потому что думаю, в группе меня видели как раз таким, — рассказал Дафф Джону Хоттену в 2011 году. — Я не знал, как это сделать, и не делал этого, но, по крайней мере, впервые в жизни с этим примирился. Думаю, Guns прошли свой путь так, как только и могли его пройти. Это была лажа с самого начала, но это была прекрасная лажа».

В 1990 году Слэш признался журналу «Rolling Stone»: «Если бы все распалось и нам пришлось бы пойти заниматься сольными проектами, мы все чувствовали бы себя потерянными и одинокими, потому что по отдельности мы уже не Guns. Никому из нас не удастся это повторить. В Акселе столько харизмы — он один из лучших вокалистов в мире. Дело в его личности. Он может взять и создать что-то. Чего я боюсь, так это того, что, если группа распадется, я никогда не смогу отделаться от факта, что я — бывший гитарист Guns N’ Roses. Это словно продать душу дьяволу».

Спустя пять лет все закончилось.

Для Слэша поворотный момент в личных отношениях с Акселем настал летом 1992 года на гастролях. «В какой-то момент, когда мы выступали с Metallica, я просто потерял Акселя, — рассказал он мне. — Я больше не понимал, где он. Я больше не понимал, где я сам! Стивен уже ушел, потом мы потеряли Иззи… И мы ничего не могли изменить… Все как будто валилось из рук. Потом мы вдруг перестали выступать спустя два с половиной года гастролей, и всё словно… остановилось. Погибло».

Первые недели и месяцы 1994 года Слэш писал новый материал для следующего альбома Guns N’ Roses, а деньги брал из аванса «Geffen» в 10 миллионов долларов — безумной, черт побери, суммы денег. Текста пока не было, это оставалось специализацией Акселя. Зато там было изобилие мощных риффов и мрачных мелодий, песен без названия, которые Слэш доработал из треков, созданных во время записи альбомов «Illusion», таких как «Garden of Eden» и «Locomotive».

Но, когда он прислал Акселю демо-запись того, что у него получилось, вокалист сразу все забраковал. Слэш был уязвлен, но не сдался и решил использовать свои наработки для сольного альбома под эгидой новой «группы», которая будет называться Slash’s Snakepit. Кроме того, он нанял Майка Клинка в качестве продюсера, а также пригласил сыграть с ним Гилби, Мэтта и Диззи. Еще Слэш нанял на роль вокалиста Эрика Довера, фронтмена Jellyfish, — 27-летнего энергичного певца, который был не так уж далек по стилю от Акселя в самой свирепой своей манере.

Альбом под названием «It’s Five O’Clock Somewhere» наконец вышел в компании «Geffen» в феврале 1995 года и, с коммерческой точки зрения, провалился. Критики в основном оказались добры и признали, что игра Слэша блистательна как никогда, но почти единогласно вопрошали: где же сами песни?

Дуг Голдстейн рассказывает, как Том Зутаут позвонил ему обсудить «It’s Five O’Clock Somewhere». «Он спросил: «Ты уже слышал альбом Слэша?» Я ответил, что нет.

— Обязательно послушай. Он ужасен. Я не могу его выпустить. — Но ты же аранжировщик, тебе придется Слэшу об этом сказать.

— Ни за что. Никогда. Я не буду говорить, что этот альбом — отстой. Это твоя работа.

— Это не моя работа! Ты же аранжировщик. Это твое дело.

— Я не буду этого делать и не буду выпускать альбом».

Голдстейн позвонил Эдди Розенблату и передал ему слова Зутаута, но теперь Эдди отказывался сообщать это Слэшу. «Эдди сказал: «Я не буду этого делать!» Я разозлился: «Толку от тебя никакого, черт побери!» А он возразил: «Слушай, тебе все равно придется ему сказать». Прекрасно! Тогда я позвонил Питеру Меншу и спросил, как бы он поступил. Питер ответил: «Дуг, я всегда говорю своим артистам правду, что бы там ни было. Меня не волнует, Metallica они, Def Leppard, или еще кто. Я говорю им правду. В этом состоит и твоя этическая ответственность».

Голдстейн пригласил Слэша на ужин в «Hamburger Hamlet». «Я спросил: «Сколько в альбоме песен?» Он ответил: «Двенадцать». И я выпалил: «Для выпуска этого альбома нам не хватает всего двенадцати песен». Слэш сначала не понял и переспросил: «Что?» А я подтвердил: «Ага. Тебе придется все переделать, потому что лейбл утверждает, что не выпустит этот альбом». Для наших отношений это стало огромной проблемой. Думаю, в этот момент они и испортились. Я старался решить вопрос, потому что не хотел привлекать других людей. Но Слэш решил, что я хочу помешать успеху этой записи, хотя это, конечно, неправда. Я так же старательно работал над этим альбомом, как если бы это был альбом Guns N’ Roses. Но, если можно так выразиться, речь идет о музыке другого уровня. С точки зрения лирики, этот материал и рядом не стоял. Музыка была неплохая. Но сами песни…» — он запнулся. А затем добавил: «Из-за этого-то Аксель и устраивал аранжировщикам настоящий ад».

Даже Гилби уже наработал достаточно материала для сольного альбома. Только Аксель, который укрылся на холмах Малибу и вел странную жизнь рок-звезды-затворника, не планировал свое будущее вне Guns N’ Roses. Ему это было не нужно. И, хотя мир об этом еще не знал, У. Аксель Роуз и Guns N’ Roses теперь были неразделимы — причем юридически.

В 2008 году в разговоре на онлайн-форуме сайта Guns N’ Roses Аксель объяснил, что в контракте, который выбил для них Дуг Голдстейн у «Geffen» после пересмотра, содержался пункт, согласно которому Аксель имел законные права на название «Guns N’ Roses». Этот пункт не проявит свою силу до 1994 года, когда все действительно начнет разваливаться, но, по мнению вокалиста, тогда он вызвал не такое уж большое потрясение.

«Когда Guns пересматривали контракт с «Geffen», я включил туда пункт о названии, чтобы защитить себя, потому что это я придумал название и с ним основал группу, — пояснил Аксель. — Скорее это имеет отношение к менеджменту, а не к группе, потому что тогда наш менеджер Алан Нивен все время убеждал ребят уволить меня. Когда я перестал с ним разговаривать, он сразу понял, что дни его сочтены, шептался со всеми, с кем только мог, и пытался обернуть пересмотр нашего контракта себе на пользу, чтобы получить денег от «Geffen».

Этот пункт добавили в контракт, и все его подписали. Он не был спрятан и не был напечатан мелким шрифтом, на этом разделе нужно было отдельно поставить свои инициалы. В то время я не думал и не знал о брендах, корпоративных ценностях и т. д. Я знал только, что сам придумал название, и с самого первого дня все были согласны, что оно останется у меня, если мы распадемся, просто сейчас это закрепили на бумаге. Я долго не понимал еще многих других вещей, пока не ушел и не сформировал новое партнерство, кото