Book: 2048. Деталь Б



2048. Деталь Б

Мерси Шелли

2048. ДЕТАЛЬ Б

ЛОГ 13 (СОЛ)

Пузырьки, пузырьки, пузырьки.

Тысячи пузырьков лунного света.

Из-под пальцев, из одежды, изо рта.

Так и кружиться бы в этом водовороте из маленьких лун.

Но они улетают вверх, рой за роем…

После погружения Сол будто оцепенел. Удар об воду, холодная вспышка света внутри — и вдруг все замерло. Он разглядывал всплывающие пузырьки и почему-то был уверен, что сейчас его вместе с ними выбросит обратно. Туда, где он только что парил над водой, медленно приближаясь к девушке, которая взлетела к нему навстречу с другого берега реки. Она была так близко, он уже различал обрывки водорослей, облепившие ее стройное белое тело подобно разорванному бикини.

Но пузырьки улетели, а он так и остался в черной воде. Что там говорят на водных аттракционах? «Не бойтесь, вас сразу выбросит наверх». Так обычно и происходит: задержишь дыхание, чуть-чуть подождешь…

Сейчас этот трюк не пройдет, с ужасом осознал Сол. На нем не было ни искина, ни спасательного жилета. И он не умел плавать. А черная тьма продолжала держать за горло.

Он начал задыхаться, и лишь тогда конечности заработали.

Беспорядочно колотя руками и ногами по воде, Сол выскочил на поверхность. Луна ярко вспыхнула — и тут же расплылась: вода опять потянула тело вниз, в темноту. Он забился сильнее, снова всплыл. Что-то попалось под руку — веревка? корень? Он ухватился второй рукой. Кажется, лиана.

Движение воды теперь ощущалось сильнее: его несло по течению. Но это уже не так страшно — благодаря лиане он держался на поверхности. Он бросил взгляд на берег, прикидывая, откуда растет лиана. Похоже, вон от того дерева на мысе. Сейчас он подтянется…

Его пронесло мимо мыса в одно мгновенье, а скорость все нарастала и нарастала. Это не течение! Сама лиана тащила его за собой гораздо быстрее, чем река. Отпустить ее? Но он по-прежнему находился в реке — и по-прежнему не умел плавать.

Когда он понял, что его вынесло в океан, отцепляться было уже поздно. Вокруг была лишь темная, страшная вода с лунными бликами на волнах. Соленые брызги били в глаза и в нос. А в голове осталась единственная мысль — не отпускать, ни в коем случае не отпускать спасительную ветку, которая все еще помогает держать голову над водой…

Время свихнулось вместе с пространством, превратилось в бурлящую воду и понеслось так, что невозможно было понять, как давно продолжается это невероятное плавание. Солу казалось, что лиана тащит его за собой целую вечность — или может быть, всего несколько минут.

К тому моменту, как впереди показалось темное пятно какого-то острова, он уже почти потерял сознание от ударов об волны. Столкновение с берегом окончательно погрузило его в небытие.

# # # #

Звук шел откуда-то сверху, словно Сол лежал в яме, а говорящие склонились над ним.

— Ну пожалуйста, хоть немного! — умолял молодой женской голос.

— Нет и еще раз нет, — отвечал голос женщины постарше. — Я тебе уже говорила, Экки: с этим ничего не выйдет. На такого даже грибов жалко, не то что папоротникового корня.

— Но он мне так нравится! Может, все-таки оставим?

— Оставь, если хочешь. Но я тебе не помощница. Корень папоротника — запрещенный субстрат, и мне не хочется рисковать из-за такого гнилого случая. Если сам доберется — пожалуйста…

Голоса удалялись. Сол открыл глаза, но увидел лишь пятна света, пробивающегося через какие-то желтые покровы с коричневыми прожилками. «Похоже на листья, — подумал Сол. — Я утонул, но меня откачали… а теперь проводят курс реабилитации с помощью экологически-чистых средств народной медицины. Говорят, эти спасатели вечно норовят применить самые дорогущие лекарства, пока человек без сознания и без искина. Надо поскорее дать им знать, что со мной все в порядке. А то выкатят потом счет, никакой страховки не хватит…»

Однако голосов больше не было слышно. Он попробовал пошевелиться. Руки и ноги как будто на месте, но их что-то держит. И еще этот запах гнили…

Несколько минут, проведенных в безуспешной возне, привели к неутешительному выводу. Он был закопан в землю и к тому же крепко опутан какими-то трубчатыми корешками. Голова находилась у самой поверхности, но и она была засыпана чем-то вроде гнилых листьев, сквозь которые едва пробивался солнечный свет. И никто, похоже, не собирался его выкапывать.

Что же случилось? Сол стал вспоминать события последней ночи. Вот он висит над водой, а навстречу ему медленно летит эта удивительная девушка с распущенными волосами. Совершенно голая, если не считать двух косых полосок налипших водорослей. С ее пальцев капает лунный свет, он играет на бедрах, плечах, на груди, словно все ее тело отлито из этого бледного света…

Она была уже совсем рядом, они висели в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Но что-то пошло не так. Какая-то дурацкая мысль пришла ему в голову и все испортила — потому что сразу же после этой мысли он рухнул в воду, стал тонуть, зацепился за лиану и оказался здесь, опутанный и зарытый в землю.

Но как он вообще попал ночью на берег? Сол хорошо помнил, как расстался с Кэт, как выбежал из ресторана и попал в лапы грабителя, как тот потребовал отдать макинтош… Затем — вспышка, и никаких воспоминаний до того самого момента, как он взлетел над водой.

Но разве люди летают?

«Да-да, бывают такие аттракционы, — сказал себе Сол. — Кобаяси недавно расхваливал новый Магленд в Токио-5. Мощные сверхпроводниковые магниты и все такое. И про похожий экстремальный спорт, скоростные заплывы по тоннелям старой канализации, он тоже рассказывал…»

Но в пользу другой, менее приятной догадки, аргументов было гораздо больше. И провал в памяти, и летающая голышом красотка. И самое главное — отсутствие искина. Сол прекрасно знал этот мир, в котором люди всегда оказываются без искинов. Психологическая разгрузка, как говорит Рамакришна.

Это дремль. Тот самый дремль без дремодема, секрет которого он так и не разгадал вчера.

Если бы хоть вспомнить, что он видел той ночью, когда это случилось впервые… Увы, память и тут отказывалась помогать. От видения осталось лишь чувство чего-то яркого, необычного. Ну да, так они и работают, эти амнестические агенты. Кто захочет второй раз загружать дремль, если будет при этом помнить все, что было прошлый раз? Естественно, при каждой новом просмотре память о предыдущем блокируется.

Что ж, сначала так сначала. Уж кто-кто, а ведущий сценарист…

Солу вдруг стало страшно. Само собой, он знаток дремлей. Но он никогда не работал с ТАКИМ продуктом! Обычный дремль можно и не проходить до конца. Просто даешь дремодему команду выхода, или дремлешь по таймеру. Но если дремль неизвестно как включается без дремодема — то и выключается он неизвестно как!

Левой рукой, прижатой к телу, Сол дважды ущипнул себя за бедро. Ничего не произошло. Он мысленно вызвал образ окна и звон будильника. Безрезультатно. Он перепробовал еще десяток команд для завершения дремля. А затем — все пассы лучших гонконгских дремоломок, включая «выход тремя пальцами ноги».

Дремль не отпускал. В голове пронесся заголовок виденной когда-то новости: «Известный дремастер захлебнулся слюнями. Супруга винит разработчиков дремодема». А тут и винить непонятно кого…

Значит, придется пройти этот дремль самостоятельно и до конца. Сол вернулся в мыслях к началу своего приключения и принялся анализировать увиденное.

Девушка над водой. Манящая, но недостижимая.

Типичная эротическая прелюдия-дразнилка. С легкой руки Стива, беглого дремастера из Старых Штатов, такие завлекалочки назывались в их студии «порнитами». Вообще-то сам Стив обозначал этим термином нечто иное — скрытую субличность, которая якобы есть только у настоящих дремастеров-мультиперсоналов. В каком-то смысле это было правдой: умение вовремя задействовать «порнита» возволяло оживить даже самый занудный товар, вроде семейных дремопер о похождениях Арни Шварценафрика, друга всех детей и домохозяек. Однако в студии термин закрепился лишь как название приема. В целом же теория Стива оставалась предметом насмешек, особенно среди сценаристов-моников. Даже добродушный старик Ли как-то раз за обедом прервал очередную тираду Стива едким, но метким замечанием, сводившимся к тому, что кайфоломные «порниты» являются наследием американской цензуры, а как художественный прием они стоят в одном ряду с недобросовестной рекламой.

Так или иначе, «порнит» в начале дремля — дешевый и ни к чему не обязывающий трюк. Зато лиана, за которую Сол ухватился в воде, — другое дело. Это явный ключ. Стало быть, и в нынешней сцене должны быть какие-то ключи. Не исключено, что это «грибы» и «корень папоротника», упомянутые в разговоре женщин.

Вот только как до всего этого добраться, если ты связан по рукам и ногам, да еще и закопан в землю? Тут неизвестный дремастер явно лажанулся. Обычная халтура — пользователь в дремле не видит даже собственные руки!

Хотя, если это сделано нарочно… В памяти всплыл вчерашний эпизод с Мэнсоном, атаковавшим Сола на сборище столовертов. Эротическая проекция девицы-покойницы, невозможность сопротивляться… Типичная завязка для черной порнухи. Да-да, знаменитая мэнсоновская «Фабрика спермококтейлей» именно так и начинается: связанный герой в руках тайного общества женщин-садисток. Сейчас они вернутся и примутся его обрабатывать — сначала сапогами на высоких шпильках, потом гигантскими грибами, потом корнем папоротника… А то и «урановый дождь» устроят, как в «Моржовой Рукавице» того же Мэнсона.

До сих пор Сол ни разу не жалел о дремлях, которые лепил в Гонконге. А позже, когда релакторы из «Дремлин Студиос» сглаживали наиболее острые моменты в его сценариях, он даже слегка ностальгировал по тем буйным кровавым поделкам молодости. Но сейчас ему стало явно не по себе от умения отличать настоящее порно от разведенного. Память услужливо подбрасывала все новые и новые образы, среди которых изнасилование с помощью кухонного комбайна и гигантского кальмара было одним из самых простых.

Прошло, наверное, не менее трех часов, прежде чем его эротические фантазии полностью истощились. Нет, таких долгих пауз в порнодремле быть не может. Между тем он по-прежнему лежал в земле, и с ним ничего не происходило. Разве что желтые пятна перед глазами стали коричневыми, а потом черными: наступила ночь.

С приходом темноты страхи Сола сменились вялой депрессией. А она, в свою очередь, напомнила еще один тип дремлей. Пожалуй, только в них бывают такие паузы. И это будет пострашней, чем садо-мазо от «Мэнсон Сисоу».

Русские дремли, длинные и скучные, как ночь на Луне, никогда не нравились Солу. Он даже не задумывался, на чем держится их популярность — до тех пор, пока Маки случайно не помог ему осознать это. Во время своих самообразовательных путешествий по Сети любознательный искин раскопал выступление какого-то русского дремастера и попросил Сола объяснить одно явное несоответствие. Русский утверждал, что «Дремль — это источник знаний», а чуть позже говорил, что «Святороссия — самая дремлющая страна». Из этой пары постулатов Маки вывел, что жители Святороссии должны быть самыми знающими людьми. Но это никак не сходилось с мировой статистикой.

Для начала Сол попытался отвязаться от Маки, сказав, что лично он, Сол, создает дремли не для передачи знаний, а исключительно для удовольствия — как собственного, так и покупателей. Маки потребовал уточнить про «удовольствие». Сол определил это как получение интересных ощущений. «Это и есть знания», парировал Маки.

Пришлось подыскивать другие термины. Из всего того, что наговорил Сол, дотошный макинтош вывел неожиданно простую аналогию: дремли как носители информации, на которых могут содержаться либо полезные программы, либо вирусы.

Приняв такую модель, они с Солом быстро выяснили вирусную природу русских дремлей. Их классическая завязка в целом походила на трюки «черных» порнушников, разве что насилию подвергалось не тело, а психика. Русский дремль обычно начинался со сцен детства, в которых родители били героя тяжелыми вещами по голове, отчего в голове вместо мозгов оставалось два больших гвоздя: вина и обида. Дальнейший «сюсюжет» представлял собой качели на этих двух гвоздях. Качели, которые укачивали пользователя до такой степени, что тот больше не видел вокруг ничего, кроме неразрешимого противоречия между «слезой невинного ребенка» и «справедливой рукой отца». С точки зрения Маки, это был типичный вирус, основанный на вызове невыполнимой команды типа деления на ноль. Психическое зацикливание, в результате которого клиенты, подсевшие на такие дремли, покупают их снова и снова.

После этой дискуссии Сол стал приглядываться к другим сценариям, отыскивая в них вирусные элементы. Было приятно обнаружить, что в «Дремлин Студиос» такую продукцию не поощряют. Рамакришна тоже не любил «сюсюжеты», хотя и на свой манер. Как мультиперсонал, подвергавшийся гонениям в родной Индии, генеральный считал оскорблением любую игру на чувствах «противоречивых личностей», в которых он видел товарищей по несчастью. Собственные сценарии Рамы были наполнены идеями гармоничного сосуществования разнообразных героев. Именно за это Раму ценили женщины из совета директоров, помешанные на коммуникативной психологии. Что до Сола, то ему новые дремли Рамакришны, с их экстатичной дружбой между твердолобыми финнами и хитрожопыми корейцами, казались чересчур фантастическими.

Но сейчас вокруг пахло не финнами и даже не корейцами, а совсем безличной гнилью. Атмосфера продолжала навевать образы из длинных русских дремлей — исповедальные камеры в подвалах церквей, мавзолеи с хрустальными гробами и мрачными гномихами-охранницами, унылая жизнь в трубах бывших газопроводов, истеричные красотки с непонятными, но очень большими запросами, постоянная нехватка жевательной смолы и патронов…

Должен ли он осознать вину и раскаяться, как любят делать герои русских? Сол ничего такого не ощущал. Он никогда не убивал старушек и не бросал склонных к суициду любовниц. Он даже не развращал малолеток, хотя это считалось обязательным для сценариста такого уровня. Но Сол никогда не гнался за модой. Он вел спокойную, в общем-то даже скучную жизнь.

Правда, многие тихие люди тоже практикуют извращения, которых можно было бы стыдиться. Сол еще немного покопался в своих привычках. Вроде бы ничего такого. Разве что страсть к разглядыванию чужих подмышек, которая владела им в молодости…

О да, некоторые подмышки заводили его не на шутку! Особенно если какая-нибудь утонченная трансактриса, изящно взмахнув рукой во время мок-апа, вдруг обнажала сей удивительный закуток своего тела, и он оказывался слегка небритым, как вывернутый наизнанку подбородок юноши…

Но за годы работы Сол перевидал такое количество трансактрис в таких диких позах, что даже самый заядлый вуайерист на его месте давно удрал бы в монахи-отшельники на первом попавшемся глубоководном велосипеде. А даже если бы это увлечение и не прошло — что может быть невиннее, чем разглядывать чужие подмышки?

Конечно, яркие истории с извращенными страстями случались в его фантазиях, которые затем воплощались в дремлях. Но что такое дремль? Иллюзия, не выходящая за пределы головы, которая лежит на подушке дремодема. Считается, что они даже снижают уровень насилия и прочих гадостей в реальной жизни.

В его жизни — так уж точно. Когда он последний раз делал что-то плохое другим людям? Ну да, вчера оставил Кэт одну в ресторане. Но разве его вина, что она вечно лезет со своим доктором-нюхачом? К тому же вскоре они помирятся. Эти мелкие сцены — просто игра. Надо ведь о чем-то разговаривать во время обедов и прочих светских мероприятий…

Нет, автор этого дремля — явный халтурщик. Должны же быть какие-то стимулы, какое-то действие. Как они там говорят? «Если в первом акте повесили, то в последнем должны расстрелять». Всплывшая в памяти цитата лишний раз подтвердила сходство русских душевных метаний и жестокой азиатской порнухи, но никак не прояснила сложившуюся ситуацию.

Или он должен действовать сам?

Сол снова начал дергаться. Это привело к тому, что трубчатые корни опутали его еще сильнее. Их даже как будто стало больше, и теперь путы напоминали крепкий волокнистый комбинезон, какие носят «ультразеленые».

Кстати, кстати… Иногда авторство — или хотя бы студию — можно узнать по скрытой рекламе. В тех же русских дремлях отцы церкви и их подневольные космонавты постоянно курят дешевый американский табак. А сколько было американских дремлей с хрупкими принцессами, продвигающими курсы кунг-фу в стиле «психопатка с самокатом»! Сол припомнил одну японскую студию, которая даже выпустила словарь-сайдзики для толкования слишком тонкой рекламы. Увидеть в дремле лестницу — к покупке дома, увидеть богомола — к новому сервису гумподдержки…



Увы, и эта зацепка не помогла. Конечно, в образе лунной девицы можно усмотреть намек на французские фотонные шампуни. А плавание на лиане смахивает на какой-то гавайский спорт. Да и запах гниения, идущий сейчас со всех сторон, вполне может быть новым фумом из той самой линии «свежесть эпохи Мейдзи», которую так любит Кобаяси. Но все это слишком расплывчато — так и собственные пальцы недолго принять за рекламу лечебной конопли…

Сол еще немного повозился, но усталое тело отказывалось бороться. Мысли тоже стали вялыми, они рвались и путались, как будто окружающая темнота наконец нашла дыру в усталых мозгах и стала понемногу заливать сознание. В сумерках перед внутренним взором плыли бесконечные стеллажи, уставленные дремочипами. Время от времени какая-нибудь новая идея словно бы включала свет в этом огромном магазине, но ненадолго — теперь идеи были совсем уж отвлеченными.

Чуть дольше других затянулось лишь размышление о названиях. В молодости Сол любил определять характер новых знакомых по списку названий в их личных дремль-коллекциях. Да что там характер! Даже содержание неизвестного дремля зачастую можно узнать по названию, как экскременты по запаху. Если это одно существительное, к которому добавлены цифры или банальный эпитет типа «магический», можно вообще не смотреть. Зато когда дремль назван именем человека — это скорее всего интересная штучка…. исключая, конечно, имена знаменитостей-современников.

Труднее угадывать, если в название взяли профессию или хобби, вроде «Карвара» или «Тайконавтки». Сол перебрал в памяти три десятка подобных дремлей и пришел к заключению, что среди них не бывает средних — либо высший класс, либо полный отстой. Аналогичный расклад с названиями, где два слова через союз «и». Чаще всего — исторический боевичок неплохого качества, вроде старой русской стрелялки «Лень и Сталь». Но похожий шаблон используют и для слезоточивых фэнтези, так что без аннотации в этом случае не обойдешься. То же самое с названиями-аббревиатурами — хотя здесь явно преобладают псевдонаучные детективы с претензией на крутую конспирологию.

А вычислить автора по названию дремля? Нет, скорее нельзя. Другое дело, что по длине названий можно сразу узнать период его карьеры. Длинные, в три-четыре слова — первый опыт, фонтан ярких, но нестройных находок. Позже, когда «молодой, но уже талантливый» — пара слов, с эдакой искоркой загадочности между ними. «Стеклянные облака», «Одиночество феи»… Большинство сценаристов на этой ступени и залипают: самый массовый, самый прибыльный продукт. Но уж если автор дошел до того, чтоб назвать свой дремль одним словом, да еще таким, в котором простота греческого корня сочетается с многозначительностью научного термина — это, считай, уровень мастера…

Бесполезно. Дремль, в котором оказался Сол, мог называться как угодно. Никто не показал ему надпись на дремочипе. Дремочипа вообще не было.

Темнота опять заволакивала сознание, и он больше не мог противиться ее объятиями. Пугающая мысль о том, что он так и уснет в земляной могиле, принесла последнюю вспышку бодрости. Но затем ему подумалось, что дремль, возможно, выключится из-за утомления мозга. Обычно дремодемы отслеживают такие состояния, поэтому будет даже лучше, если он…

# # # #

Его разбудил дождь.

Над головой шуршало, вода текла по лицу, перед глазами переливались желтые пятна рассеянного света. О неприятных свойствах санитарных дождей он вспомнил слишком поздно — вода уже попала в открытые глаза. Но никакого жжения не чувствовалось. Дождь был самый обычный и даже приятный, как когда-то давно, в детстве…

Странный дремль так и не закончился. Сол по-прежнему лежал в земле, опутанный трубчатыми корнями. И все же что-то произошло.

Сначала ему показалось, что это из-за дождя — приятная прохлада воды словно смыла все вчерашние настроения. Однако он быстро понял, что все иначе. Дождь просто сделал заметным то, что само уже поднималось откуда-то изнутри, раздвигая шелуху чужих моделей поведения, которые он считал своими.

Ему уже много лет не удавалось вот так замечательно уединиться. И не мудрено. Его молодость пришлась как раз на то время, когда все прогрессивные силы пост-индустриального мира объединились для священной травли прекрасного призрака, имя которому — одиночество.

Лежа в мокрой земле, Сол впервые увидел все это как бы со стороны. Даже на новых континентах с их технодеревенским укладом жизни можно было рассчитывать лишь на так называемую «приватность» — пасторальную иллюзию уединения в мире, где каждый говорящий унитаз втайне работает убийцей одиночества. Да, ты можешь выключить коммут, снять искин-макинтош, разбить дремодем — но все равно будешь в курсе всех общественных истерик. Потому что вокруг еще останутся проклятые людишки, вбившие себе в башку, что главное в жизни — быть информированным и информировать окружающих.

В этой липкой сети информационных экскрементов Сол и сам привык жить с оглядкой на окружающих. Все свои мысли, все впечатления пропускать через фильтр общественной значимости — стоит ли это задиктовать в дневник? как это можно использовать в новом дремле? И еще один фильтр — для приема ответных реакций: как там растекся мой новый шедевр? что срыгнули злобные критики? чем бы сплюнуть в ответ?

Но давнее стремление к одиночеству все равно умудрялось прорваться то здесь, то там. Всякий раз после очередной болезни или ухода с очередной работы он задумывался — не его ли собственное подсознание подстроило этот сбой ради приятного чувства отрыва от коллектива? Пожалуй, что так. В отличие от многих коллег, Сол никогда не болел в зарубежных поездках — наоборот, чуждая среда и роль никому не знакомого иностранца приводили организм в состояние какой-то особой, приятной бодрости. Зато однообразная жизнь в привычном окружении ослабляла его, принося очередные простуды и невралгии.

А его суеверная скрытность при работе над сценариями? Откуда бы ни взялся этот принцип, он работал: лучшие дремли создавались в изоляции.

И даже те сомнения, что охватили его вчера при виде девушки из лунного света, летящей навстречу… Теперь-то Сол понимал, что свалился в воду не от испуга. Ему было интересно наблюдать девушку со стороны, но быстрого и прямого контакта не хотелось. Все то же стремление изолироваться, вот что это было.

Получалось, что странный дремль всего лишь исполнил его желание. Он уже второй день ни с кем не общается. И это прекрасно. Похоже на день рожденья, который наконец-то удалось отметить в одиночестве — Сол пытался сделать это уже давно, но всякий раз кто-нибудь умудрялся добраться до него с дурацкими поздравлениями, отчего день рожденья сразу делался самым грустным днем в году.

Сол глубоко вдохнул сырой воздух. Удивительно, но он не испытывал ни холода, ни голода. Его трубчатые путы, разбухшие после дождя, обволакивали тело мягким одеялом, уже казавшимся частью его самого. Он сделал еще несколько медленных вдохов и совершенно расслабился.

Голова лопнула.

Из трещины появился росток, свернутый в тугую петлю.

Росток поднялся над землей и развернул первый лист.

# # # #

К новому зрению он привык быстро. Изображение накатывало волнами со всех сторон, словно на каждом листе была тысяча глаз. Вскоре Сол догадался, что колебания видимости соответствуют колебаниям температуры, и перестал воспринимать их как собственный дефект. В конце концов из этих наплывающих просветлений сложилась более-менее понятная картина окружающего мира.

Видел он лишь в радиусе пяти метров, а в настройке палитры неизвестный дремастер явно переборщил с красной частью спектра. Но в целом видимый мир был понятен: земля, широкие стволы двух больших деревьев, несколько мелких растений с острыми листьями. И три собственных листа, как три ладони.

Зато со слухом творилось что-то ужасное. Писк и свист, какие-то охи и ахи летали вокруг, зависали то с одной стороны, то с другой… Источники звуков при этом оставались невидимы — зрение говорило, что вокруг по-прежнему нет ничего, кроме пары сосен и нескольких кочек с травой.

«Ну и якорь! — в очередной раз обругал неизвестного дремастера Сол. — Наверняка заказал этих персонажей в другой студии, а совместимость скриптов не проверил». Правда, у таких дремлей тоже есть свои фанаты: сбои скриптов зачастую создают совершенно шизовые миры, и случается, что ошибочный код становится даже популярнее, чем исправленный…

В любом случае, смена формы тела означала, что он все-таки нашел очередной ключ. Хотя и довольно странный: обычно ключи предполагают действие. Однажды Кобаяси даже запустил такую антирекламную байку про конкурентов — насчет дремлей, которые убивают пользователей с помощью наведенной дыхательной аритмии. Динамика дремля постепенно набирает обороты, человек дышит все чаще… А здесь, получается, наоборот — полное расслабление и кайф от бездействия.

Что ж, по крайней мере тематика начала прорисовываться. Дремли с элементами растительной жизни никогда не пользовались особой славой, но и тут бывали исключения. Едва только устроившись в «Дремлин», Сол сам породил целую серию творений такого рода.

В то время студия еще не особенно раскрутилась, а потому не брезговала политическими заказами. Ни один нормальный сценарист не брался за них с удовольствием — слишком тупые условия не позволяли развернуться по-настоящему. Кому приятно работать, если заранее знаешь, что создаешь не шедевр, а всего лишь рекламную однодневку?

Писать сценарий для канадских националистов Сол вообще отказался. Но как раз в тот вечер Кэт затащила его в лепт на очередную психодраму из жизни каких-то эльфов-ботаников. Снимая ингалятор, он вдруг вспомнил о канадском заказе. В голове тут же завертелось комичное название — «Клен Парламента». За названием потянулся и сюжет: герой дремля организует предвыборный штаб для того, чтобы посадить в парламенте дерево. Он проделывает все классические трюки предвыборной кампании, от уличной рекламы до круглых столов на высшем уровне — только везде демонстрирует не говорящую куклу-политика, а настоящий клен в огромной кадке.

Поначалу Сол думал об этом лишь как о шутке. Потом решил, что если сценарий все-таки написать, получится хорошая отмазка: формально работа будет сделана, но после такой выходки Рамакришна перестанет наседать на него с подобными заказами.

Результат превзошел все его ожидания. Канадские националисты отказались брать издевательский дремль и вообще разругались со студией. Однако пронырливый Кобаяси умудрился впарить «Клен парламента» их конкурентам-экологам. И это было только начало.

Сразу же после премьеры в студию ворвался какой-то хромой мексиканец с ледорубом и потребовал продать ему всю идель и интель для создания собственного дремейка. Сол никогда не слышал о Партии Защиты Тыквы, но размах их кампании за нравственное отношение к овощам шокировал даже махрового вегетарианца Рамакришну. Тыквофилы заплатили в шесть раз больше, чем обещали канадцы, зато их дремейк «Последний Хеллоуин» довел сценарий Сола до фантастического беспредела. Легкая пародия на предвыборную грызню обернулась эпохальной космической мясорубкой, в которой отважный марсианский фермер и его друзья уничтожали целую армию фашистов-художников, помешанных на резьбе по тыквам.

Когда с Рамакришной связалась веду дремль-студия из Москвы-Два и предложила аналогичную сделку, генеральный застонал на три голоса сразу. После тыквенного успеха доходы студии росли как на стероидах, но ее имидж так же стремительно падал. Субличности Рамкришны, стремящегося к гармонии, не могли договориться целый день. Однако бизнес есть бизнес…

Что там наворотили русские, Сол дапобоялся смотреть. Но по рассказам Кобаяси знал: их студия тоже начала с пародии. В шутливом историческом дремейке обыгрывались древесные фамилии известных людей Святороссии — такого добра у них набралось на целый ботанический сад, от ели до лимона. Кобаяси особенно восхищался говорящими березами.

Кроме того, легкое издевательство покойниками всегда было у русских в почете, поэтому московские партнеры «Дремлина» тут же получили новые заказы от двух политических партий сразу. И очень творчески отработали свои миллионы: в одном предвыборном дремле фигурировал двухголовый орел-мутант, в другом — какой-то совсем уж невероятный «многополярный медведь».

На совете директоров Рамакришна до хвалил Сола. А после отозвал в сторонку для приватной беседы. Суть его речи состояла в том, что стать миллионером и купить собственный континент может любой неглупый сценарист, но очень уж не хочется быть поджаренным как бы случайной молнией только из-за того, что какие-то там «сильные мира сего» неправильно поняли твое искусство. Сол в ответ с удовольствием пообещал больше не лезть в политику.

Неужели теперь, сам того не ведая, все-таки вляпался? Как раз на днях выборы мэра. Не исключено, что растение, в которое он превратился — символ одного из кандидатов.

Почему же тогда никто не спешит нищищать его, ни нападать? Да и вообще, во всех дремлях, какие он знал, растения никогда не были главными героями. Будучи растением, вряд ли можно что-то сделать. А какой интерес в пассивном наблюдении? Правда, на старых континентах еще есть извращенцы, которые пользуются обычными телевизорами. Их еще называют «диванным картофелем». Х-мм, и тут какая-то растительная аналогия…

За размышлениями он не заметил, кааступил вечер. За весь день ничего не произошло — если не считать того, что у него вырос уже пятый лист. Вокруг по-прежнему носились непонятные звуки. В сумерках они только усилились, но расшифровать их все равно было невозможно.

Ночью, когда стало накрапывать, Соаскучал.

Одиночество по-прежнему было прият но немного разнообразия не помешало бы. Даже дождь в этот раз не радовал. Почва оставалась сырой еще с прошлой ночи. Разросшиеся корни Сола всасывали вкусную влагу, словно вся его нижняя половина превратилась в большой рот с губчатыми отростками.

Однако корни уже давно пропиталисьсквозь, а вода все лилась и лилась. Земля размякла, все вокруг задвигалось, поплыло…

Не успел Сол обрадоваться этой перне, как бурный поток разорвал его на части.

# # # #

Нормально прорасти удалось только с шестой попытки.

Возможно, их было и больше. запомнил лишь те периоды, когда более-менее приходил в себя. Это было какое-то особое соотношение влажности и температуры, при котором обрывок корня снова оживал. Зрение возвращалось, когда новый росток разворачивался в лист. Чуть позже восстанавливался и слух — но до этой стадии ему удалось дожить лишь однажды. Он тогда оказался на дереве, в удобной развилке огромных ветвей. За счет влаги и питательных веществ в полусгнившей коре удалось вырастить целых три листа. После этого ливень опять сорвал его, вызвав новую череду полуобморочных состояний, из которых он выплывал по мере прорастания — и опять погружался в небытие, когда рост прерывался.

Новое место было вполне подхщим, но пережитые приключения заставляли задуматься. Вообще-то Солу нравилось перемещаться. Каждый раз, когда водяные потоки уносили его с насиженного места, он чувствовал не только страх, но и удовольствие. Движение было еще одним способом остаться в одиночестве, перемена мест не давала заскучать.

А однажды, после очередного рыва, приключилось и кое-что поинтересней. На какой-то миг показалось, что его сознание присутствует одновременно во всех обрывках, несущихся в разные стороны вместе с ручьями. Потом он опять провалился в темноту — но хорошо запомнил это удивительное чувство. Повторить бы такой эффект, научиться им управлять…

Только как это сделать, если даже сдвинуться с места не может без помощи водяного потока? Разве что начать расти в определенную сторону?

Сол огляделся. Невдалеке сто сосна. У земли толстый ствол расходится щупальцами крепких корней. Между ними — симпатичные просветы, подбитые мхом. Вот бы где укрыться! И сыро, и светло, и зацепиться можно так, что не унесет…

Новый побег потянулся в стор дерева.

# # # #

За три дня он продвинулся не более чем на полметра. Работу осложняли потребности организма: абстрактная идея добраться до сосны время от времени уплывала из памяти, уступая место вполне практичному желанию направить корни в более сырой участок почвы, а листья — на юг, к солнцу. Из-за этого вместо прямого побега получилась какая-то ленивая скрюченная змея.

И все же зака дала результат — хотя и совсем не тот, ради которого все затевалось.

Зрение, ограниченное несколькими метрами, не позволяло с самого начала увидеть, что происходит за деревом. Теперь же, после полуметрового марш-броска, Сол был вознагражден зрелищем живого существа — первого за все время своей растительной жизни. Существо ползало среди длинных листьев травы позади сосны.



Очередной ключ? Но как до него добраться? О том, чтобы дотянуть росток за дерево, не было и речи. Существо передвигалось гораздо быстрее, и сейчас оно как раз ползло в сторону от Сола. Ему же оставалось лишь пассивно наблюдать за процессом, словно он сидел перед головизором, в пульте которого села батарейка.

Но в реальной жизни батарейку можно заменить. Эх, если бы с ним был Маки…

А с какой неохотой он в свое время согласился на уговоры Рамакришны и завел себе умный макинтош! Сам пример генерального, его превращение из творческого человека в обвешанного коммутами управленца, убеждал в том, что личный искин — лишь еще один ловкий способ украсть у человека радость одиночества. Рамакришна, конечно же, верил, что тот, кто заставляет двигаться свое окружение, более свободен, чем тот, кто вынужден двигаться по воле окружающих. Однако Сол видел, что на практике руководящая работа выражается в еще большем количестве неинтересных связей, и постоянно отказывался от такого «карьерного роста».

Но сейчас его беспокоила другая крайность. Случайные перемещения в ливневых водах — не лучший способ существования. В этот раз ему повезло, целых три дня спокойного роста. Кто знает, что будет дальше?

Неизвестное существо тем временем добралось до границы поля зрения Сола. Вот-вот совсем исчезнет… Ему нестерпимо хотелось крикнуть.

Крупная почка на конце побега лопнула, выпустив на волю большой красный цветок. Из цветка полился мелодичный свист.

Существо остановилось. Потом развернулось и поползло обратно… Ура! Сол возликовал, и его цветок запел еще громче.

Издали существо было похоже на испорченный огурец. Огурец складывался и снова распрямлялся, быстро приближаясь к Солу. Только почему оно движется задом наперед? Ага, понятно! То, что Сол принял за крупную рогатую голову, напоминающую прически Шейлы, при ближайшем рассмотрении оказалось ярко раскрашенной задницей. Настоящая же голова находилась на другом конце тела — там же, где шесть маленьких лапок и пара острых… Нет, только не это!

Острые жвала впились в тело Сола. Гусеница отгрызала кусок листа. Потом второй кусок, третий… Она пожирала лист с огромной скоростью, и стряхнуть ее было невозможно. Рядом появилось еще несколько таких же головожопых тварей.

Цветок они съели последним.

# # # #

Нормально прорасти удалось только с девятой попытки.

Может быть, их было и больше. Сол запомнил лишь те периоды, когда более-менее приходил в себя. Это было какое-то особое соотношение влажности и температуры, при котором обрывок корня снова оживал. Зрение возвращалось, когда новый росток разворачивался в лист — но до этой стадии ему удалось дожить лишь однажды. Он пророс тогда в огромном дупле и поначалу очень радовался своему убежищу — вот куда ливень уж точно не доберется! Однако недостаток влаги оказался похуже ливневых вод. Уже засыхая, он все-таки успел дорастить один корешок до края дупла. Видимо, из этого обрывка он и вырос сейчас на новом месте.

Он снова был на земле. С виду место не отличалось от многих других, где ему доводилось прорастать. Нижние части толстых стволов, кочки с высокой травой… Возможно, он уже бывал здесь — просто в этот раз обратил внимание на другие детали.

Как и во время прошлых «посадок», слух вернулся гораздо позже зрения и совершенно с ним не сочетался. Источники звуков словно бы плавали между листьев Сола, но увидеть их так и не удавалось. Сначала Сол, как и раньше, игнорировал эти слуховые галлюцинации, списывая их на ошибку дремастера. Но пережитые приключения заставляли пересмотреть картину мира. Интуиция подсказывала: без качественного скачка он может надолго застрять между крайностями растительного существования — либо бездвижное сидение на одном месте, либо хаотичные перемещения по воле стихии.

Нужны новые ключи. Между тем, окружающий мирок довольно однообразен. И только звуки остаются загадкой. А двигаться в сторону загадочного — одна из лучших стратегий для прохождения дремля.

Через два дня он научился различать в хаосе звуков обрывки мелодий, которые особым образом задевали все его существо. Волнующая музыка всегда доносилась с севера — с самой несолнечной стороны.

Еще через день, перебирая в памяти все, что касалось музыки, он понял, что это за мелодии.

Полгода назад Кэт подарила ему брелок-телефум. Не прожив и недели с этой игрушкой, постоянно приносящей ароматические послания от подруги, Сол объявил холодную войну пахучему подарочку. Полностью отрубить телефум означало бы обидеть Кэт. Поэтому он лишь попросил Маки найти и загрузить в брелок простенький синестетический конвертер, переводящий запахи в звуки.

Сол так привык к этим музыкальным «приветам», что совершенно позабыл об ароматической основе игрушки. И однажды решил послать Кэт ответный звуковой подарок — прямую трансляцию с концерта губных гитаристов. Конвертер, работающий в обе стороны, исправно перевел музыку в запах, и уже в таком виде послание отправилось в Кэт. Кто мог знать, что веселенькая мелодия клик-н-скролла обернется тухлыми яйцами с примесью жженых волос?

То, что Сол слышал сейчас, было не музыкой, а запахом. И родной аромат звал ответить.

Крупная почка на конце побега лопнула, выпустив на волю большой красный цветок. Из цветка полился мелодичный свист.

Увы, радость открытия вскоре сменилась разочарованием. Так человек, долго слушавший музыку в наушниках, потом с удивлением обнаруживает, что кроме него, никто этой музыки не слышит. Сол хорошо слышал аромат своего цветка внутри бутона, но чувствительные клетки на дальних концах листьев подсказывали, что дальше мелодия распространяется именно так, как распространялся бы слабенький запах. Вместо того, чтобы разлетаться во все стороны, звук тонкой спиралью уплывал на юг — совсем не туда, откуда доносились мелодичные призывы других цветов. Общения не получалось.

Эх, разрастись бы на всю поляну! Сол без проблем определил запах соседней сосны — низкое, пульсирующее гудение, словно кто-то лениво наигрывает на контрабасе. Совсем не громко, зато как мощно! Звук буквально парил в воздухе со всех сторон, и лишь после порыва ветра можно было догадаться, что исходит он от толстого ствола, похожего на небоскреб.

Сол поднатужился и вырастил еще четыре цветка.

Как это часто бывает, задумка дала совсем не тот результат, ради которого все затевалось. Утомленный цветоводством организм требовал немедленной подпитки. Корни потянулись глубже в землю, и один из них уперся в камень. На вкус камень был кислым.

Новое питательное вещество взбодрило Сола. Он жадно тянул его до тех пор, пока не потерял сознание.

Очнулся он от укуса. Острые жвала, впившиеся в лист, вызвали не столько боль, сколько удивление. За то время, что Сол провел без сознания, его листья стали такими жесткими, что он их почти не чувствовал. Цветы пожухли, половина корней отсохла. Среди них был и тот корешок, что дотянулся до кислого камня. Видимо, это и спасло организм от полного отравления.

Но того, кто укусил Сола, это не спасло. Гусеница высоко подняла задницу и помахала ею в воздухе, словно отряхиваясь. Потом медленно сложилась пополам, распрямилась, и продолжая в том же духе, стала слезать с листа. По ее передвижениям Сол понял, что все перепутал. То, что он принял за задницу гусеницы, было ее невзрачной головой. Настоящая же задница — нагромождение фальшивых рогов и глаз — находилась с другой стороны.

Пока он размышлял, к чему нужна такая маскировка, гусеница спустилась на землю. Там ее стало корчить.

Хотя полузасохшие листья сильно ухудшили зрение, Сол сумел разглядеть еще пару гусениц, пасущихся в траве с южной стороны. Приближаться они не спешили. Сол заключил, что тварей привлек запах цветов. Но к тому времени, как до него добралась первая гусеница, цветы завяли, и остальные не смогли его найти.

А если бы и нашли… Гусеница, рискнувшая напасть на отравленного Сола, бездвижно валялась у его корней, как маленький гнилой огурец. Изо рта у нее по-прежнему торчал кусок листа. «И так будет с каждым, у кого задница вместо головы!», мстительно резюмировал Сол.

Никогда еще дождь не приносил ему такого удовольствия, как этой ночью. Сторонясь опасного направления на ядовитый камень, он выпустил несколько новых корней и быстро восстановил силы. Он опять был готов зацвести.

Только стоит ли?…

После дождя музыка, доносящаяся с севера, зазвучала громче прежнего. Сол представил себе, как там, на большой светлой поляне, растет множество цветов — его собратьев, выросших из других обрывков тех же самых корней. И они так весело сигналят, так упорно зовут его… А вдруг утром ветер подует как раз в ту сторону? Тогда, если он раскроет цветок, до них донесется его ответ. И может быть, они как-нибудь договорятся?

Но с другой стороны, его мелодия-запах опять привлечет отвратительных гусениц! Обнаружив, что он больше не ядовит, они с удовольствием сожрут его на завтрак.

Так и не решившись зацвести, Сол заснул.

# # # #

Вопреки поговорке, утро ничуть не упростило ситуацию. Зато вспомнилась шутка знакомого трансактера о том, что близоруким живется гораздо легче. Восстановленное за ночь зрение позволяло увидеть гораздо больше неприятностей.

Вчера он заметил рядом лишь двух гусениц, не считая той, что сдохла. Сегодня ими кишела вся видимая территория с южной стороны. Черные жвала беспрерывно двигались, поглощая траву. За жвалами, словно вагоны за локомотивами, тащились кишкообразные туловища. За ними следом из раскрашенных задниц тянулись длинные нити. Земляные кочки, корни деревьев — все покрылось вуалью блестящей паутины.

В панике Сол начал растить корень в сторону ядовитого камня. Всего ничего, каких-нибудь два сантиметра. Но чтобы проделать даже такой короткий путь, требовалось приличное время. За это время он немного успокоился и оценил ситуацию более трезво.

Гусеницы не спешили атаковать. Вероятно, они просто не замечали его, потому что он больше не цвел. Так или иначе, армия головожопых ползла на север, обходя Сола с запада. Может, затаиться и подождать, пока они пройдут мимо?

Если бы не чутье сценариста, Сол, наверное, так и сделал бы. Но чутье подсказывало — в дремле настал очередной ключевой эпизод. Армия гусениц шла на поляну, откуда доносились мелодии других цветов. Его собратья еще не знают о грозящей опасности и продолжают свои музыкальные разговоры.

Если он затаится, прожорливые твари сожрут не его, а их. Его старших братьев, чьи мелодии явно говорят о том, что они достигли какой-то новой ступени в этом странном дремле. И вот-вот достигнут следующей, если только кто-нибудь остановит или хотя бы задержит нависшую над ними опасность…

Но какой ценой? Сол прекрасно понимал, что за выбор ему предложен. В нормальных дремлях для домохозяек никогда не бывало подобных ключей. Зато в дремлях, сделанных по заказам различных сект, таких героических штучек хоть отбавляй.

Правда, там все это имеет более рациональную окраску — все религии так или иначе обещают что-нибудь в обмен на самопожертвование. В памяти Сола всплыли полные оптимизма фрагменты дремля, сделанного как учебное пособие для швейцарских протестантов из «Института христианской экономики и финансов».

Вот дюжина людей в белых хитонах и желтых сандалиях рассаживается на холме, обсуждая план операции «Изгнание торгующих из храма». Операция, согласованная с властями, должна помочь избавиться от коммерсантов, у которых секта частенько брала в долг. Неожиданно у подножья холма возникает большая толпа. Это обманутые вкладчики-простолюдины. Угрожая расправой, они обступают маленькую группу в белых хитонах. Но главный герой дремля, бородатый главарь экономистов, не поддается страху. Веселые глаза внимательно осматривают толпу с вершины холма, находя узловую точку. Затем герой выхватывает из сумки каравай хлеба и бросает его в намеченное место. В толпе возникает потасовка. Те, кому удалось урвать кусок, благодарят бородатого и спорят с теми, кому не досталось. Бородатый тем временем достает еще пару хлебов и расчетливо бросает в другие места толпы. Разрозненные потасовки переходят во всеобщую свалку. Под шумок группа в белых одеждах исчезает с холма.

Здесь так не получится, с грустью понял Сол. Ничего от себя не оторвешь, не бросишь на безопасное расстояние. Тут скорее похоже на «Оборону Клонов». Из-за этого дремля, написанного по заказу раэлитов, Рамакришна и Ли даже поругались однажды во время обеда. Старый китаец в свойственной ему мягкой, но уверенной манере намекнул генеральному, что подобные дремли близки к недобросовестной рекламе. Каждый клон обладает собственным сознанием, и эти сознания вовсе не переселяются после смерти в тела других клонов, как это происходило в раэлитском дремле. Рамакришна же отвечал, что дремль фантастический и имеет право на существование хотя бы из-за того, что развивает полезную идею сотрудничества ради общего дела.

Легко сказать — общее дело! Сол даже не знал, каково оно. Может, его собратья вовсе не горят желанием с ним сотрудничать. Хотя, с другой стороны, именно они научили его цвести. И наверное, могли бы научить еще многому…

Надо решиться. Сол собрался с духом… и выпустил цветочный побег. Мелодичный свист выплыл из бутона и полетел к югу, раскручиваясь широкой спиралью. Несколько гусениц остановились и подняли головы.

Пока они приближались, он тщетно пытался внушить себе, что самопожертвование ради общего дела — замечательный поступок. Увы, в отсутствие убедительного Рамакришны эта идея не приносила желанной радости. Он крутил ее так и эдак, представлял себе благодарность спасенных собратьев — и все равно чувствовал, что это ужасно глупо.

И только когда первые головожопые твари начали вгрызаться в его листья, настроение переменилось. Видимо, оттого, что их укусы напрочь отогнали всю эту чушь насчет гармоничной работы в команде. Зато вместо нее воображение снова нарисовало бородатого хитрюгу из христианского дремля. Парень в белом хитоне весело подмигивал Солу, как бы давая понять, что он и вправду поступает глупо, но правильно.

«Ешьте-ешьте пятый хлеб, я не считаю: это ж тело мое!», — мысленно процитировал в ответ Сол.

Корень, выпущенный в сторону ядовитого камня, в тот же миг достиг цели. Отравленные гусеницы начали скатываться с листьев. Но цветок продолжал призывно благоухать, и новые твари лезли по телам своих предшественниц, чтобы точно так же отравиться.

Может, это был всего лишь бзик умирающего сознания — но перед самым провалом во тьму Солу показалось, что он присутствует одновременно во всех кусочках листьев, застрявших в жвалах гусениц. «Научиться бы так…», подумал Сол, и тут же отрубился.

ЛОГ 14 (БАСС)

Волосы цвета морской звезды в саргассах. Плавные изгибы грудей, две идеальные капли плачущей красоты…

И эта жадная золотая рыбка у нее между ног.

— Кончай, Мари, дай поспать!

Он перевернулся на другой бок. Но мысль о том, что Мария просто так не успокоится, уже мешала скользнуть обратно в приятную пустоту утреннего сна. Тем не менее, следующие две минуты его никто не тревожил, и он снова начал засыпать. Как раз в этот момент Мария поцеловала снова.

Басс зарычал и услышал, как она отодвигается — но не уходит. Не нужно было даже открывать глаза. Достаточно ее тени, упавшей на лицо, достаточно волны тепла от ее дыхания. Не говоря уже о том, как она фумела — ее предыдущие духи назывались «Дизель», но в этот раз она нашла нечто помощнее.

И конечно же, ничего на ней сейчас нет, кроме этих духов. Если протянуть руку, ладонь привычно ляжет на то местечко в самом низу ее спины, твердый прохладный треугольник над копчиком, словно там под кожей затаилась маленькая камбала…

Мария еще раз коснулась его губ своими. Намерения очевидны, и вариантов ответа немного. Либо упорно притворяться спящим, либо встать и поколотить Марию — что означало бы проснуться окончательно. Басс решил полежать — может, и обойдется.

Память, однако, подсказывала, что он заблуждается.

Большинство привычек Марии, связанных с новыми сектами, проходили довольно быстро. И лишь желание позаниматься прямым натуральным сексом появлялось с упорным постоянством — хотя Басс забрал ее у тантристов больше года назад. Ее не останавливали даже его мрачные страшилки о том, что динозавры вымерли из-за слишком громких половых актов, убивавших своим шумом пищу и детенышей. А обливание холодной водой как будто лишь усиливало ее влечение.

В общем-то ничего ужасного. Басс несколько раз делал это в юности, еще до Марии. Без этого, так же как без лихачества на скате, просто не брали в дворовую банду. Да и с Марией он стал жить не только потому, что Коралловая Гора считалась «семейным гнездом» и заполучить эту конуру на одного было бы затруднительно. Нет, Мария ему очень даже нравилась — особенно до того, как ее сектофилия стала хронической. В отличие от многих женщин, она не любила трепаться, не требовала постоянных знаков внимания, не тратила понапрасну воду и ни разу не пыталась познакомить Басса с родителями. Зато всегда помнила, где что лежит, правильно солила еду, умела слушать и… В общем, с ней было не так одиноко.

При этом для Басса до сих пор оставалось загадкой, что же такого сама Мария находила в нем. Может быть, дело было в брачных гороскопах мормонов, к которым она пристрастилась после того, как он увел ее из нездоровой компании телепродавщиц? По крайней мере, тогда она постоянно твердила, что они с Бассом «предназначены друг для друга». По сравнению с глупостями, притащенными из других сект, это мормонское суеверие было вполне терпимо и даже приятно.

Но заниматься натуральным сексом регулярно и по собственной воле — это уж слишком! Ведь даже обычный эродремль вставляет куда сильнее. Врубил дремодем — и можешь мультиканально развлекаться с такими олимпийскими звездами, от одного вида которых пульс удваивается. Хочется испытать извращенное чувство физического соучастия — ну, заведи эробота. А боишься прослыть киберастом — подключись через «Сексим» к профессиональной компфетке и крути с ней столько интерактов, сколько здоровье и кошелек позволяют.

Конечно, кредитов зачастую не хватает и на самую дешевую пиратскую компфетку. Но ведь если меломан или дремлин остаются без денег, они не пойдут к соседу с просьбой: «спой-ка мне что-нибудь из последнего альбома такой-то группы» или «давай-ка поиграем в рыцарей из того дремля про средние века». Так с какой же стати женщина, оставшаяся без новых эродремлей, бросается на свого мужчину, как бешеная?

Мария опять приблизилась, но с другой стороны. Запах жутких духов шибанул в нос, кончики волос пощекотали щеку. Басс собирался снова перевернуться, но тут с улицы донесся глухой удар. В ответ дружно грянули птичьи трели сразу нескольких кибов.

Со сном придется распрощаться. Хотя искин сразу же включил ушные фильтры, звук все-таки доставал. Два выходящих в башню туннеля — часть разветвленной системы вентиляции и звукоизоляции Коралловой Горы. При заселении Басс получил рекламную брошюрку, авторы которой особо упирали на экологические преимущества органик-дизайна. Скопированная у термитов система тоннелей гоняла воздух безо всяких компрессоров, за счет одной только разницы температур на разных сторонах Горы.

Но к конуре Басса эти преимущества не относились, поскольку она-то и являлась мусоросборником для всего того, что не доставалось другим. Ему самому пришлось установить на решетках тоннелей фильтры, не пропускающие в башенку никаких запахов. Со звуками было сложнее. До других жителей Горы шум с улицы практически не долетал. Зато в жилище Басса в час пик наступал настоящий ад — башенка выполняла функции глушителя. Басу удалось лишь немного сократить уровень шума, разделив башню на два этажа звукоизолирующим полом. Тоннели выходили в верхний, купольный этаж — там он устроил склад инструментов и гигиенную. В нижней половине получилась спальня.

Но и тут без ушных фильтров бывало тяжеловато. Особенно во время пробок. Птички будут заливаться еще минут пять, пока подоспевший юрискин не разберется и не накажет виновных на месте.

Эта жутко эффективная процедура «заморозки» всего локального трафика для улаживания споров являлась для Басса своеобразным будильником. Ежедневно около восьми какой-нибудь идиот-турист, раздраженный медлительностью потока перед тоннелем, переводил киб на ручное управление и рвал вперед. Кончалось всегда одинаково: «заморозка», полицейские инсектоботы и десять минут раздраженных соловьиных трелей.

«Ладно, ты победила», — пробормотал Басс и открыл глаза, зная, что у сидящей рядом подруги это вызовет довольную улыбку.

Однако вместо Марии прямо перед глазами обнаружилась треугольная, совершенно нечеловеческая морда с маленьким черным носом и большими янтарными глазами. Белые усы, похожие на флосс для чистки зубов, торчали двумя пучками вокруг носа. Морда шевельнулась, левый пучок коснулся щеки Басса.

Он вскрикнул и отскочил к стене, выбросив вперед «швейцарку» со скальпелем. Зверек отреагировал не менее проворно: серебристая молния метнулась под кровать. Такая же молния пронеслась и в голове Басса, сметая остатки сонливости и восстанавливая события прошедшей ночи.

Гибель пяти рубил на кладбище. Крысиный король с помощником-искином класса «алеф». Потом столкновение с парой крыс в городе… Ах да, он же притащил домой раненого биорга, который тоже с не в ладах с крысами. Всадил ему снотворное, зашил раны — а после и сам отключился.

Басс спрыгнул на пол, встал на колени и поглядел под кровать. Волкот неподвижно сидел в углу и в упор смотрел на человека. Басс усмехнулся: кажется, кто-то хотел приручить дикого биорга? Пока что зверь никак не показал, что будет пользоваться ножом и вилкой. Зато его хозяин-человек уже ползает на четвереньках.

Басс обошел кровать. Открытая банка консервов стояла нетронутой.

— Согласен, паршивая синтетика. Я бы и сам натурального мясца…

Он не договорил и бросился к люку, где валялся открытый саквояж.

Крысы внутри как не бывало. Вчерашний страх заскребся под сердцем. Она ведь могла, пока он спал… Или просто удрала? Взгляд Басса обежал всю каморку, наткнулся на янтарные глаза волкота под кроватью — и вернулся к люку. Между саквояжем и стеной виднелся какой-то темный комок.

Да, это крыса, но какая-то неправильная: хвост начинается прямо от головы. Басс присел над ней на корточки. Крыса была обглодана до костей.

— Все-таки тяпнул мясца? — Он погрозил серебристому зверьку, и тут же вспомнил еще кое-то. Вчера, зашивая раны биорга, он осмотрел его очень подробно. И сильно смутился, чего никогда не случалось с ним раньше. Хотя пациентки ему попадались самые разнообразные, но особей с двумя хвостами и четырнадцатью сосками среди них до сих пор не было.

— Извини, я и забыл, что к тебе надо обращаться в женском роде… — поправил себя Басс. И смутился еще больше, теперь уже от самой мысли о том, что испытывает какие-то дурацкие чувства от выяснения половой принадлежности примитивного биорга.

Ну все, хватит телячьих нежностей! Басс поднялся и пнул обглоданную крысу. Вчера он собирался как следует изучить ее, чтобы придумать план захвата кладбища. Придется изучать другим способом.

По закону подлости, амулеты разнообразных сект, притащенные в разное время Марией, попадались под его босые ноги только тогда, когда толку от них не было. Следующие полчаса Басс провел, ползая по всем трем отсекам своей вертикальной квартиры и разыскивая маленький стеклянный чип, который раньше так и норовил впиться в пятку, а сегодня, как назло, куда-то подевался.

С самым нижним, «нулевым» этажом, все было просто. Лифтовая служила Бассу прихожей. Здесь же он при случае встречал клиентов своей официальной работы. Проще говоря, обитателей Горы, жалующихся на лифты. Одних раздражала недостаточная обходительность лифтового искина, других — его чрезмерная болтливость. После жалобы на слишком сильный аромат фиалок обязательно приходил кто-то другой и ругался по поводу несогласованной замены фиалкового ароматизатора апельсиновым. И каждый, естественно, требовал своей скорости — одни всегда спешили, других всегда тошнило.

Басс давно понял, что на самом деле эти люди приходят пообщаться: все персональные настройки они могли внести в лифтовой искин самостоятельно. Иногда он помогал им чинить и другие бытовые устройства, а одной испано-эскимосской парочке даже наладил семейные отношения, просто загрузив в их переводчик новую версию словаря. Однако излишнюю самодеятельность пришлось свернуть после того, как мультик с пятнадцатого этажа попросил перенастроить личного искин-контролера. По ночам молодой тетрон работал в садомазохистской сауне, днем занимал пост финансового аналитика, а еще время от времени подрабатывал то скриптуном, то экскурсоводом. Ко всему этому корыстный мультик собирался добавить пост главного поэта в компании, торгующей зачаточными средствами. Раньше он не занимался рекламой, однако имел в запасе пару подавленных субличностей артистического толка. Но официально активировать одну из них — такая бюрократическая волокита… «Работа — вторая натура, а где четыре, там и пять!», шутил мультик, обещая неплохие деньги за действительно плевую услугу: «одну опцию подправить у этого проклятого искина».

Но какой дурак будет лишний раз связываться с мультиками? Сколько было случаев, когда одна субличность напакостит, а потом притворится скрытной и нестабильной, так что суд не может наказать мультиперсонала. К тому же у Басса был принцип: никаких сомнительных сделок по месту жительства. Лифт дает официальную «крышу» — и этого достаточно. Так что пришлось изобразить злостного шизофоба и заявить мультику, что если работа — вторая натура, то цельный человек должен всегда оставаться безработным.

Вещей Марии в лифтовой почти не было — если не считать кучки драных кожаных одежек и спрятанной в них штуковины, напоминающей рукоятку меча. На рукоятке имелась пара кнопок, на которые Басс решил пока не нажимать. Прошлой весной, когда Мария тусовалась с «ультразелеными», лифтовая превратилась в настоящий склад экологически чистого оружия, откуда Басс даже позаимствовал пару игрушек. Но найденная сегодня рукоятка меча принадлежала какой-то другой секте, и Басс очень сомневался в ее экологической чистоте.

На следующем, спальном этаже, амулеты Марии обычно валялись под кроватью. Сейчас в одном углу этого мусоросборника сидел серебристый биорг, который по-прежнему настороженно пялился на Басса. В другом углу лежала изящная, но сильно помятая шляпка-думка. Ага, майндер-логи. Один из самых легких случаев. Притащив домой этот головной убор, Мария сразу начала цитировать такую язвительную банальщину, что Бассу даже не пришлось гадать, от чего нужно избавиться на этот раз. Он точно помнил, как отобрал у Марии шляпку… а вот выкинуть забыл!

Интересно, она все еще работает? Басс надел шляпку на голову.

«Мудрости тебе, сестра! — раздалось в голове. — Ты любишь печальные мысли о несовершенстве мира, но здоровый образ жизни не приносит тебе желаемого огорчения? Мозг великого Горча к твоим услугам! Великий Горч огорчается за нас 18 часов в сутки. Специальная скидка на вечерние и субботние мысли! Подумай „да“, если хочешь произвести поиск в памяти мыслителя по ключевым образам… Подумай „да“, если хочешь прослушать самые горькие мысли прошедшего месяца… Подумай „да“, если хочешь подключиться к прямой трансляции огорчения…»

«Сто Багов тебе в порт, а не „да“! — Басс бросил шляпку и поднялся в купол.

Вот где был настоящий кладезь культовых предметов! У вентиляционных решеток Мария любила сушить волосы после душа. Кольца и браслеты, перья и корешки, драная бумажная книжка и тяжелая металлическая пирамидка… Но нужного чипа не было и здесь.

Погоди-ка, а это что за дыра? Басс просунул пальцы сквозь решетку, отогнул край фильтровальной материи. В тайнике обнаружилась терракотовая фигурка какого-то уродца с большими губами.

Неужто Мария научилась прятать свои фенечки? Вообще-то это даже неплохо: меньше будут ноги травмировать. Но с другой стороны — раньше все ее увлечения были на виду. А так можно и пропустить что-нибудь… как он пропустил братьев-полипов. Шитый Баг!

Мысль о надувшей его секте подстегнула поиски. Тонкая пленка, закрывавшая кабинку гигиенной, послушно разошлась в стороны от прикосновения. Стойки давно не используемого циркулярного душа ломились от барахла Марии.

Басс нахмурился. Еще одно напоминание о том, как плохи его дела.

Он любил воду, и этот душ со множеством режимов, с трехмерным сканнером для расчета оптимального направления тысяч водяных струек, был самым навороченным устройством в его конуре. Но в последнее время денег на воду не хватало, умываться приходилось всухую, при помощи дешевых китайских «лизунов». В конце концов Мария превратила стойки душа в вешалки для своих бирюлек с гигиеническим уклоном.

Гроздья баночек и коробочек на присосках. Она легко могла запихать чип в одну из них. Басс начал просматривать баночки одну за одной. Шампунь c конструктором причесок. Формователь ресниц «Елена Глинская». Набор индейских радиоуправляемых красок для лица, с эмпатронной подстройкой под настроение. Дремогель «Телеванг»… Ого!

Басс запустил в последнюю баночку палец с мини-лабом и убедился, что инструкция не врет. В состав геля входили нанозиты класса «дубль-синапс». Сам Басс пользовался классической схемой трансляции дремлей: инъекция плюс подушка-дремодем. И даже не подозревал, что кто-то уже вгоняет дубль-синапсы через шампуни.

«Помылся и смотри». Интересно, откуда она это притащила? Басс перевернул баночку. «Церковь Теофоники». Ничего себе! Хорошо хоть, что узнал об этом до того, как вылил на голову. А то летал бы сейчас с херувимами. Басс отложил гель и продолжил поиски.

— Все-таки я его не выбросил, — пробормотал он минуту спустя, вытаскивая чип «Евангелия от Лилит» из-за панели зеркала. Зеркало не осталось в долгу и предложило лазерное бритье.

Вернувшись в спальню, он воткнул ДНК-сканер в то, что осталось от крысы. Проектор тут же высветил нужный файл «Евангелия». Как и предполагалось, в атласе Джинов не было ни слова о монстрах, сросшихся хвостами. В отношении же обычных крыс «Евангелие» предлагало два вида борьбы.

Первый, с использованием ядов, для «Эдема» никак не подходил. Любую химию тут же засечет Атмосферная Комиссия: Басс давно подозревал, что у этой экологической спецслужбы куда более чувствительные сенсоры, чем у ГОБа или ФАСа.

Раздел про коммуникацию грызунов оказался полезнее. Атлас Джинов давал полную раскладку языка крыс, от писка новорожденного крысенка до самого настоящего «крысиного смеха». Тут же вспомнились ультразвуковые «веера» над кладбищем — именно так искин Саймона управлял своей армией. А значит, можно использовать это и против них… Тридцать два килогерца. Отлично.

Не получая новых команд, «Евангелие от Лилит» переключилось на стартовую страницу. Проектор, следящий за зрачками читателя, неуверенно прокручивал уже известный Бассу текст.

В основе учения Джинов лежал «геном Лилит», который они рассматривали как скрипт операционной системы со множеством скрытых опций. Вследствие каких-то загадочных проблем — Басс так и не понял этой байки насчет уничтожения первой версии Евы — некоторые опции человеческого генома были отключены. Джины включали их заново.

Так было на стартовой странице, но Басс знал, что это лишь упрощенная версия для рядовых сектантов. Джины были единственным увлечением Марии, заинтересовавшим и его самого. Худощавый парень, которого Мария притащила вместе с «Евангелием от Лилит», был даже похож на Басса. А его шутка насчет того, что идеальный мутант — это немая женщина ростом с палец, быстро помогла бывшему нейрохирургу найти общий язык с бывшим микробиологом, который теперь величал себя не иначе как «пургенетиком». Потом они еще посмеялись вместе над компьютерной терминологией, используемой в библии Джинов: а что делать, если медикам теперь приходится больше общаться с искинами, чем с живыми пациентами и препаратами!

Но Басс все равно отказался. Не из-за того, что с Джинами пришлось бы нарушать закон. И не из-за того, что собственное загадочное происхождение очень напоминало джиновский эксперимент — худощавый пургенетик намекнул, что Джины практикуют подобные сделки с родителями или даже скрытую подмену эмбрионов, с последующим наблюдением за «подопытными» в течение всей жизни. Для такой работы нужна особая этика — но даже на это Басс мог бы пойти.

Останавливала его совсем другая, совсем банальная вещь: он не верил. Религия Джинов слишком походила на дурацкую сказку о Супер-Санитаре, которой ему пудрил мозги искин-гувернер. Все детство, всю молодость он жил в этой сказке. Но с этим покончено.

На периферии зрения что-то неуловимо изменилось. Басс обвел глазами каморку. Как будто все то же. Он огляделся еще раз — и понял, в чем дело. Серебристый зверек сидел теперь на подоконнике, так ловко разложив свои хвосты между пятнами светотени, что с первого взгляда подоконник казался пустым.

Два хвоста, четырнадцать сосков… В юности приятели Басса часто спорили о том, как выглядит волкот. Одни говорили, что тварь похожа на маленькую черную кошку, другие — на огромную белую собаку. Но ему самому из-за сказок искина давно было ясно, в чем дело. Мало кто из них видел кошек или собак вживую. А уж генетические дворняжки, беглые произведения Джинов, могли выглядеть вообще как угодно.

— А ведь ты небось хороших денег стоишь, хвостатая!

Зверь с серебристой шерстью покосился на Басса, подобрал лапу и снова уставился в окно. Усатая мордочка чуть колыхалась влево-вправо: зверек провожал взглядом проносящиеся под окном кибы. Кончики хвостов мягко колыхались, отбивая одновременно два ритма. Один — быстрый, совпадающий с ритмом трафика. Другой медленный, словно этот хвост гладил кого-то, успокаивал. Бр-рр…

Басс тряхнул головой, отгоняя накатившую сонливость. Все это — и мимолетный, но серьезный взгляд зверя, и странный ритм его хвостов — опять вызвали ощущение, будто хозяином квартиры является вовсе не Басс, и не он приручает примитивного биорга, а наоборот.

— Ну и что они из тебя вырастили? Пищевой сканер, забраковавший мои консервы? Или несгораемую шубу?

Зверь игнорировал его. Басс перевел взгляд на нетронутую банку консервов. Засевшая в «Эдеме» тварь тоже привередлива — не зря ее искин вызвал супермаркет и потребовал дать ему пробы…

Идея конечно бредовая. Но если волкошка умеет охотиться на крыс, почему бы не использовать ее? Крысиному королю помогает искин. Но что мешает надеть такую шкурку и на нашего биорга? Это позволит управлять им… а может, и управлять не придется. Просто договоримся через искин — тебе мясо, мне шкурка.

— Хочешь еще мясца? — Басс протянул руку к волкошке.

Зверь чуть приподнялся на передних лапах. Понюхал. Басс медленно провел кончиками пальцев по голове зверя. Серебристая шерсть оказалась неожиданно мягкой, хотя с виду напоминала кабельную оплетку. Волкошка зажмурилась и сама ткнулась ухом в руку Басса. Он снова погладил ее расслабленной ладонью. И еще раз. Сам непроизвольно зажмурился. От волкошки исходило спокойствие. Казалось, от поглаживаний пушистый зверек увеличивается, мягкая шерсть обволакивает все вокруг…

Басс вздрогнул и отдернул руку. Не спать, не спать! Он снова потянулся к зверьку, провел рукой по спине, слегка потянув за шерсть. Между пальцев осталась пара светлых волосков.

— Отдыхай пока. — Он отошел от окна и скормил серебистые волоски ДНК-сканеру. «Евангелие от Лилит» высветило новый файл.

— Так ты лисица! — воскликнул Басс, прочитав описание. — Только слегка модифицированная. И стоишь даже больше, чем я думал.

Он еще немного полистал энциклопедию. Увы, об особенностях лисы-мутанта Джины не спешили распространяться. Оно и понятно. «Евангелие» — всего лишь завлекалочка для новичков, а вовсе не выставка достижений. Тем более, что этот биорг у них в розыске. Возможно, его настоящая цена гораздо выше.

— Кто бы за меня столько отвалил… — Басс покосился на зверька. — Тоже мне, венец творения! А воняешь как десять свалок.

Хотя почему нет? Опыты на людях запрещены. Зато с подопытными животными чего только не вытворяют. Собака Павлова, кошка Шредингера, мышь Эйнштейна… Неудивительно, что после всех этих лабораторных пыток они эволюционируют быстрее.

«А кто-то еще говорил, что не верит в теории Джинов! — ехидно заметил внутренний собеседник. — Кто-то еще учил Марию рационально смотреть на вещи».

Басс вздохнул. Иногда он и вправду пытался образумить Марию не только битьем и холодной водой, но и логикой. Обычно это случалось, когда она сама просила помочь разобраться с чересчур липучей сектой. В разных случаях объяснения Басса были разными, но за ними всегда стояла одна общая мысль. Все сектантство сводится к нескольким стандартным методам промывки мозгов. Чтобы избавиться от заразы, нужно просто понять, что твой случай — не исключительный. Посмотреть на ситуацию со стороны — значит уже не участвовать в ней.

Как правило, подобных напоминаний для Марии было достаточно. Но однажды, когда она связалась с совсем уж чокнутыми летающими йогами с Украины-Два, Басс решил пойти дальше — и привить ей не только мысль о методе, но и сам метод взлома религий с помощью великой и разрушительной магии логического мышления. У каждого религиозного человека, объяснил он, есть в голове идея, которую тот принял бездоказательно, на веру. Нечто, зафиксированное намертво. А значит, очень негибкое. Если задавать такому человеку рациональные вопросы и требовать рационального ответа, рано или поздно найдешь эту нестыковку и вызовешь дискомфорт.

Не ограничиваясь теорией, Басс привел примеры такого интеллектуального взлома для основных догматов барбитуристок и кроулианцев, чем поразил Марию до глубины души.

Но радовался он недолго. Через пару дней вопросы Марии начали вызывать дискомфорт у него самого. Еще через неделю один из соседей по Коралловой Горе выбросился из окна, оставив после себя записку со словами «Нельзя верить в то, чего не пережил сам» и большое количество книг по левитации.

Затем другой сосед оставил семью и уехал на учебу в какой-то африканский университет. По словам жены, последние несколько дней он ходил как в воду опущенный, совершенно забыл свои любимые разговоры о наглости черномазых и прочих инородцев, а вместо этого лишь повторял и повторял грустным голосом известную поговорку «Кто о чем, а мутант — о генах».

Третью жертву Басс перехватил в лифтовой. Парень пришел к нему по поводу настройки домового искина, но Мария встретила соседа первой. И хотя их разговор длился не более пяти минут, одного взгляда Бассу было достаточно, чтобы понять происходящее. Сосед был мрачнее тучи, зато лицо Марии светилось особым светом, который нельзя было назвать иначе как интеллектуальный оргазм.

Неудивительно, что он с облегчением воспринял ее уход в очередную секту. Да уж, поиздевалась бы она над ним сейчас, если бы осталась такой же рациональной, как тогда! Сектам он не верит, а сам сидит тут, поклоняется неизвестному биоргу невероятной стоимости. Уже и красивую байку про ускоренную эволюцию придумал. «Пошла лиса на прогулку, нашла геномодную булку…»

Откуда всплыла эта считалка? Неужто искин-гувернер учил его таким глупостям? Судя по проблемам с булкой — его работа. Да, точно. Была у него такая сказочка, где лиса оказывалась хитрым вредоносным мутантом, пытающимся обмануть Супер-Санитара. Как же ее там звали?…

— Элис. — Басс показал на зверька пальцем. — Я буду звать тебя Элис, поняла?

Зверек посмотрел на него, как невропатолог на дебила. И снова стал разглядывать кибы за окном.

К Бассу тут же вернулся былой прагматизм. Стоит ли вообще идти на дело при таком раскладе? Он еще раз перечитал ту часть файла, где Джины предлагали вознаграждение за беглую лисицу. Пожалуй, эта сумма позволит и Марию вернуть, и Мареку долги отдать. Не все долги, конечно. Но по крайней мере, можно будет ставить ультиматум — так мол и так, дело гиблое. В крайнем случае ковырнем другое кладбище, где людей не едят.

Или сходить? Тогда и долги будут списаны, и навар в виде лисицы останется… Ладно, для начала с ней надо договориться.

Так и не проданный детский искин уже полгода болтался на одном из стеллажей, выполняя роль влагонепроницаемого мешка и электромагнитного экрана для завернутых в него инструментов. Вытаскивая пыльную зеленую курточку на свет, Басс ощутил легкий укол совести. Он не любил грабить детей. Но эта настойчивая девочка… Он даже не мог вспомнить, кто из них двоих предложил меняться. Он отдал ей за курточку завалявшийся в кармане волшебный календарь. Она была так рада, что он поневоле ощутил себя опытным детским психиатром. Однако совесть с тех пор не уставала напоминать — ограбил ребенка. За полгода неприятное чувство лишь усугубилось оттого, что сплавить проклятую куртку класса «каф» так и не удалось: слишком много требовалось переделок, чтобы отключить функции родительского слежения.

Зато сейчас именно это и нужно. Басс активировал искин.

— Как тебя зовут, девочка? — спросила курточка вкрадчивым женским голосом.

— Угу… — Басс отыскал дыру в воротнике.

— Кто твои родители, девочка? Почему ты гуляешь одна? — В голосе искина появились строгие нотки.

— Сам ты девочка, — огрызнулся Басс, запуская в дыру джек-потрошитель. Искин-гувернантка попыталась закатить истерику и одновременно превратиться в наручники, но пара точных уколов скальпелем вернула ей спокойствие. Басс подключил к куртке «Евангелие от Лилит» и велел искину настроиться на нового хозяина с учетом лисьего профайла из атласа Джинов.

Искин начал мурлыкать и превращаться в какую-то трубу с лямками.

Однако Басса по-прежнему беспокоил альтернативный план. Идти или не идти? Лисицу можно продать в любом случае. Но если он использует биорга с искином для дистанционного взлома кладбища — а крысы возьмут и разорвут его, как тех пятерых рубил? Тогда он не только останется в нулях, но и потеряет собственные вложения.

Зверь на подоконнике вдруг приподнялся на всех четырех лапах и широко открыл пасть. Зубы зверька были помельче, чем продукция Марека — но выглядели гораздо острее. Казалось, вся голова превратилась в рабочую часть робота-лоботомника из розового углепластика. Даже уши биорга отъехали к затылку, чтобы дать зубам покрасоваться. Потом зверь закрыл пасть, пару раз скромно лизнул тыльную сторону правой лапы и почесал ею ухо.

«Да она просто зевнула». Басс поймал себя на том, что сам непроизвольно открыл рот. Но все выглядело так, будто зверек прочитал его мысленные планы и ответил на языке жестов. Что-то вроде: «Уже делишь неснятые шкурки? Ну-ну, фантазируй».

— Домашний зверинец! — Басс погрозил лисе скальпелем. — И нечего мне жрать дорогие экспонаты! Одну крысу я тебе прощаю. А на кладбище можешь хоть сотню слопать. Но учти: главаря надо взять живым. Я сейчас выясню, сколько он стоит. Если дороже, чем ты — пойдем брать. А если нет… еще подумаю.

Лисица подобрала хвосты под передние лапы и свернулась в пушистый шар. На новые планы своего спасителя ей было наплевать так же, как на старые.

Басс поднял скат и спустился в лифтовую. Эх, поздновато. Экранчик у двери лифта показывал, что он будет занят еще минут двадцать: жители Горы уже начали выползать из своих нор. А встречаться с ними не хотелось бы… Он вернулся на лестницу и поднялся в купол.

Скат, брошенный на коралловое дно вентиляционного тоннеля, быстро морфировался под телом хозяина в «лежачий» режим. Рывок — и навстречу уже несутся запахи всех национальных кухонь мира. Северный Китай, за ним Италия вперемешку с Индией, за ними какая-то совсем «горячая точка»…

«Надо бы включить носовой фильтр», — подумал Басс. И очень удивился этой мысли. Раньше вентиляционная география запахов забавляла его, и он специально оставлял нос открытым, играя сам с собой в угадывание континентов. Но сегодня привычные утренние ароматы казались какими-то неестественными. И причина была очевидна.

Хотя он точно помнил, что закрыл за собой решетку, в носу по-прежнему стоял звериный запах лисицы.

# # # #

Выход в заведение Отто закрывало что-то вроде здоровенной плаценты. Сначала Басс даже решил, что это новый робот-чистильщик, застрявший в тоннеле. Все оказалось проще — знакомую вентиляционную решетку кто-то накрепко залил розовым пластиком. Свет с той стороны, пробиваясь сквозь пластик, обрисовывал контуры решетки, отчего вся заслонка выглядела как цитоскелет живой ткани под микроскопом.

«Тяжелые роды могут длиться до трех дней», — процитировал Басс. И тут же получил очередное доказательство того, что дурацкие ассоциации имеют свойство развиваться в сторону неприятных совпадений. Замок не просто отказался принимать код — он вообще не работал. Коммут Отто тоже не отвечал.

Басс вытащил из замка бесполезное жало «джека». Лежать в душном тоннеле перед закрытой дверью не входило в его планы. Ситуация все больше напоминала жутковатый виртуальный тренажер, который Мария притащила в дом, когда увлекалась ребефингом. Оригинальная система для обучения акушеров была взломана сектантами и переделана так, чтобы оператор наблюдал роды не с точки зрения врача, а с точки зрения плода. Однако там клаустрофобия по крайней мере была виртуальной. А здесь, в этой каменной матке…

С другой стороны, сам виноват — знал же, что дела у немца идут неважно. Может, заведение Отто просто разорилось?

Или что похуже. Во время их последней встречи в кабаке Шона немец намекал… Баг, что же он там такое рассказывал? Все тогда были навеселе: Шон уговорил их попробовать новый конопляный эйль. Сразу и не вспомнишь, до чего они там дошутились. Отто еще размахивал пачкой печенья…

Точно, печенье. Протеиновая память. Моментально растворяется в желудочном соке. «Я тебе серьезно говорю, Базель, в современном бизнесе никто не доверяет Сети. Там же все прослушивается, все архивируется. Даже электронные голуби надежней. Но если ты голубей используешь, или ракетную почту, то сам факт пересылки все равно на виду. А у нас — смотри! — полная гарантия. Ни хроматографом, ни террагерцовкой, ничем не засечешь. В случае опасности — хрум-хрум! А для отвода глаз везешь с собой какой-нибудь более привычный носитель с цифровым мусором…»

Отто звал их с Шоном работать подпольными курьерами. Вся задумка звучала на редкость бредово. Шон вежливо отшучивался, потом на всякий случай предложил немцу более серьезный курс амнестической терапии. Мол, всем нам тяжело было потерять работу из-за проклятых медискинов. Всем нам приходят странные идеи на новом месте. Когда бывший диетолог работает консультантом в нанокопировальном центре… Мы же понимаем, старик.

Басс поторкал ланцетом в розовую плаценту. Может, подорвать ее к Багу, пока эта коралловая матка не уморила его окончательно? «Кесарю — кесарево», пронеслось в голове. Но сразу вспомнилось, что адепты этой религии имели в виду совсем не акушерские методы.

Он сжал кулак и трижды ударил в розовый люк. Грохот покатился назад по тоннелю, в сторону родной башенки-глушителя.

С той стороны решетки, залитой пластиком, лязгнул металл.

— Кто там?

— Отто, какого Бага ты все замуровал?

— Это ты, Базель?

— Нет, блин, это говорящее яйцо дракона, мечта секты овологов! Ты не против, если я вылуплюсь уже?

Вопреки ожиданию, люк не открылся. Отто молчал. Может, он все-таки согласился пройти чистку памяти, как Шон советовал? В таких случаях вместе с неприятными воспоминаниями люди иногда теряют и вполне нейтральные.

— Да я это, я! — добавил он как можно дружелюбнее. — Не узнаешь?

— Разное бывает… Давай поиграем, а? Я тебе пою начало танки, ты продолжишь.

Нервный смешок Басса эхом запрыгал по тоннелю. Человек с той стороны люка выдержал паузу. И с выражением пропел:

день новоселья —

с каждой внесенной вещью

слабеет эхо

Теперь помешательство Отто стало более понятным. В эту игру Мария любила играть, когда они познакомились. В то время Басс не очень разбирался в сектах, и сообщество телепродавщиц долгое время не вызывало у него подозрений. С виду эта работа не отличалась от того, что делал Шон за стойкой своего бара. Так называемая «гуманная поддержка» для технофобов, не желающих общаться с искинами. Разве что телепродавщица обслуживает сразу несколько заведений одной сети, переключаясь с одного голопроектора на другой.

«Знакомая марка, знакомое качество, знакомое лицо в любом городе». По слогану ни за что не догадаешься, какие извращенные корпоративные отношения возникают в подобных службах. Игра в припоминание вторых половинок рекламных куплетов была самой невинной из их причуд.

— Это ролик мебельного магазина. Я угадал? — Басс не мог вспомнить продолжение стишка и честно в этом признался: — Фирму не помню. Что-то такое очень физиологическое. То ли «икота», то ли «диарея».

— Да-да-да! — донеслась из-за люка знакомая скороговорка Отто. — Но такой ответ может дать любой поискин. А я не просил угадывать. Ты сам должен сочинить продолжение. Без всяких названий и торговых марок.

«Точно свихнулся парень», — подумал Басс. Самому сочинить, это еще понятно. Телепродавщицы тоже иногда сочиняли продолжения сами, если не могли вспомнить оригинала. Но чтобы без торговых марок… Что это за поэзия, если в ней ничего не рекламируется? Она ведь для того и нужна, чтоб люди запомнили марку! В институте у них даже был спецкурс, где рассказывали, как такие образы воздействуют на мозг. Образ должен быть динамичным, вовлекать как можно больше органов чувств…

А главное — в нем должна быть некая парадоксальность, несовпадение с предыдущим человеческим опытом. Тогда он и зацепляется в памяти. Искины, сочиняющие рекламу, зачастую просто используют случайные сочетания слов, чтобы получить такой образ.

Но Отто хочет чего-то другого. «Любой поискин может.» Неужто он решил проверить, с человеком говорит или с машиной? Дурацкий способ!

Хотя, если подумать… Все верно, ассоциативный тест. И даже понятно, где он этого набрался. Их общий знакомый, мусорщик Тисима, обожает такие игры.

Ну допустим. «День новоселья». Как там Тисима говорил? Слиться с окружающим миром, почувствовать невидимую связь вещей… Не очень-то вживешься в такую картинку, сидя в душной каменной норе, которая больше похожа на задний проход кита, чем на новый дом.

В памяти пронеслись дешевые каморки, которые он снимал последние годы. Тоже не дворцы, прямо скажем. Разве что Мария скрашивала жизнь в этих дырах. Но теперь и ее там нет…

Зато есть лисица. Так и спит, наверное, на солнечном подоконнике, наплевав на всю человеческую суету. А вообще, кто ее знает, что она там делает. Бассу снова вспомнился кот Шредингера. Но теперь ритуал квантовых механиков вдруг представился ему с точки зрения биорга, а не человека. Кота сажают в свинцовый бокс, но в установке происходит сбой, и она начинает облучать не зверя внутри, а ученых снаружи. Коту неизвестно, кто из них выжил. А ему и плевать.

— Эй, Отто. Ну-ка повтори еще разок.

день новоселья —

с каждой внесенной вещью

слабеет эхо

Певец из Отто был так себе. «Из меня не лучше», подумал Басс. Он вздохнул и прочел ответ обычным голосом, лишь чуть-чуть выделяя ритм:

так и не догнав свой хвост,

засыпает котенок

Несколько секунд тишины. Потом что-то лязгнуло, и розовая плацента зашевелилась. По глазам резанул свет. Вот сейчас покажутся щупальца робота-акушера…

«Тьфу ты, какого еще робота? Совсем запарился». Басс толкнул приоткрытый люк — и отшатнулся. Бледное как творог, лицо Отто в сочетании с ослепительно белой шапочкой и халатом не испугало бы разве что работника морга. Нет, это точно не роддом.

«Зато живая человеческая душа, — съехидничал внутренний собеседник Басса. — Еще неизвестно, как сказывается на психике новорожденных тот факт, что первым в своей жизни они видят робота с шестью щупальцами».

Но в заведении Отто сегодня не было даже роботов-официантов, которые раньше так и шныряли под ногами. Зато ручной засов на люке… Басс потрогал грубое металлическое устройство. Трудно поверить, что кто-то добровольно поставит такое вместо нормального электронного замка!

Отто выглядел смущенным. Пока Басс выбирался из тоннеля, немец успел захлопнуть какую-то бумажную книгу. Теперь от держал эту целлюлозную архаику у бедра, словно не решаясь спрятать ее за спину и в то же время не желая привлекать внимания.

— Это человек-лягуха тебя надоумил с тестом? — Басс кивнул на книжку.

— Что?… Ах, ты про стихи. Да, Тисима, кто же еще.

— А про вдохновение он тебе ничего не говорил? Что оно не у всех бывает и не всегда?

— Да-да-да, он сказал, что это должен быть стих на один вдох. — Отто взмахнул книжкой. — Но главное не форма, а образ. Так можно отличить искин от живого человека. Человек способен чувствовать скрытую гармонию мира…

— Ну, ему как мусорщику видней. — Басс помассировал плечо, которое затекло от неудобной позы в тоннеле. — А вообще тут еще кое-кого не мешало бы протестировать. Давно в зеркало смотрелся? Тебя словно из формалина вынули.

— Это все курьерская служба, будь она неладна. Здесь-то, видишь, совсем…

Он обвел рукой основной зал нетро, куда они перешли из подсобки. Да уж. Раньше эти длинные столы напоминали Бассу школьные парты в шумном классе. Теперь, без посетителей и снующих туда-сюда ботов — типичный морг.

А ведь когда-то нетро Отто считалось одним из самых модных заведений Горы. Первые пандоры, разрешенные для частного использования — кто мог устоять? Правда, на практике революционная технология молекулярных принтеров быстренько обросла кучей механизмов защиты. Многие вещи, включая живые организмы, запрещалось дублировать вообще. Далее шел «серый список» — вещи, при копировании которых пандоры искусственно понижали качество, а то и просто встраивали в копию механизм саморазрушения. И лишь для совсем узкого круга субстанций разрешался «нуль-транспорт» — точное копирование при условии уничтожения оригинала в сканере.

— Молоко будешь? — Глаза Отто умоляли не отказываться, руки уже суетились на сенсорах пандоры. — Пил когда-нибудь соевое с солодом? Да что я говорю, пил конечно. А пакалоло?

— Не надо, от него у меня стрем начинается, — поморщился Басс.

— И правильно, здоровее будешь. Давай лучше лунное, с пониженной лактозой. Оно не с Луны, конечно. Это они там в Гренландии специально коров в темноте держат, вот и называют «лунное». Да ты садись, я тебе сам посылочку вызову…

Басс усмехнулся. «Посылочку». Ну да, именно нуль-транспортный протокол в сочетании с сетевым подключением породил бум нетро. В детстве Басс никак не мог понять, зачем мать таскает его с собой в эти заведения — ведь домашняя пандора без всякой Сети легко приготовит обед на основе любого из тысяч рецептов. Но мать упорно твердила, что ее подруги, оставшиеся в Старой Европе, готовят гораздо лучше, и никакой рецепт не заменит их опыт.

— Уже неделю так сижу. — Отто показал на входную дверь, запертую изнутри на железный засов. — Не знаю даже, с кем посоветоваться. Хорошо, что ты пришел. Ты вроде разбираешься в искинах…

«Это они во мне разбираются», мрачно подумал Басс, вспоминая робохирурга, похожего на перевернутое дерево.

Он сел за ближайший стол и сделал вид, что разглядывает плавающие вдоль стен голограммки в жанре «микробиоарт». Может, в чем-то другом Отто и был неуклюж, но своему хобби он нашел неплохое применение. Кишечная микрофлора в стеклянных капсулах, увеличенная электронным микроскопом — отличное оформление для нетро.

Правда, люди, знавшие Отто так же хорошо, как Басс, не особенно веселились от этих картинок. Поскольку догадывались, отчего их приятель увлекся таким искусством. Жесткие запреты на лечение антибиотиками появились в Старой Европе лишь тогда, когда половина ее жителей оказалась во власти тяжелых форм аллергии, а вирусные эпидемии стали опустошать целые города. Еще несколько лет понадобилось, чтобы подвести под суд пищевые корпорации, использующие антибиотики-консерванты. Но и после этого, живя на других континентах, многие продолжали страдать из-за достижений фармацевтики, которыми их накормили в детстве. Собственная микрофлора Отто уже долгие годы не хотела восстанавливаться. Это сильно повлияло на его чувство прекрасного.

Однако сегодня даже его коллекция микробиоарта представляла собой жалкое зрелище. Большая часть голограммок вообще потухла — ни розовых шариков дрожжей, ни буйных морковок бифидобактерий, что так радовали туристов в былые годы. Да и оставшиеся в живых экспонаты выглядели так, словно сами просили антибиотиков. Грязно-желтая E.coli висела у входа, как ботинок утопленницы, любившей длинные шнурки. А зеленая Helicobacter pylori, казалось, вот-вот шмякнется на стол перед Бассом, точно гнилой огурец.

Стало быть, Отто перестал за ними следить. А ведь когда-то в его коллекции были все шестьсот бактерий, обитающих в человеческом кишечнике. Язва, рак, даже аутизм — всего лишь маленькие сбои в равновесии этого большого общежития.

Басс перевел взгляд на немца. Здесь поставить диагноз будет посложней. Отто всегда был самым неприметным в их компании. Даже молчаливый Шон, и тот как-то выделялся — хотя бы своим ростом и румянцем. Отто же не был ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худым. И назвать его блондином язык не поворачивался. Бесцветные, аккуратно подстриженные волосы казались лишь прокладочным материалом для вечной белой шапочки. И это творожное лицо безо всякого выражения…

Хотя нет, сегодня в лице Отто появилась некая особая черта. Это было лицо человека, столкнувшегося с беспорядком. Страдающий творог. Фанатичный борец за здоровый образ жизни, лишь на склоне лет узнавший, что всю жизнь вытирал задницу не в ту сторону.

— Вначале все так хорошо закрутилось, — вздохнул Отто. — Старый знакомый, он сам раньше гастроэнтерологом работал. Мы с ним вместе программы для фуджеев писали… Тогда у меня и появилась эта идея — стеганография на дрожжевых протеинах. А тут он объявился снова, со своей курьерской службой. Давай, говорит, к нам, как раз по твоему профилю есть разработка…

Пандора пискнула. Немец вздрогнул и боязливо приоткрыл крышку. Потом облегченно выдохнул и достал из синтезатора квадратный стакан с бело-голубой жидкостью.

— Попробуй.

Ох, как мать замучила Басса этим «попробуй» в детстве! Впрочем, во время тех посиделок в нетро он и сам иногда получал удовольствие — на свой мальчишеский лад. Ему очень нравилось, когда из какой-нибудь пандоры вдруг начинала хлестать ветчина. Все вокруг вскакивали, кто-то из взрослых кричал про новый вирус, консультант в белой шапочке бросался к пандоре и что-то в ней крутил. Через пару минут порядок восстанавливался: роботы убирали разбросанную по полу ветчину, вокруг стола опять появлялись облики подруг матери, из пандоры снова вылезали их кулинарные творения «по оригинальному рецепту». И мать снова предлагала Бассу «попробовать». А сама тем временем продолжала свои бесконечные разговоры с голограммами о том, что хорошо бы встретиться в реале, да только вот деньги, и дети, и карантин, из-за которого не пускают в Старую Францию…

Лишь много позже Басс сообразил, что мать ходила за этими «посылками» совсем не из-за еды. Это была своеобразная коммуникативная игра — вроде той, которая заставляла жителей Горы приходить к нему с жалобами на лифт. Хотя мать, похоже, искренне верила, что пандора в нетро способна моментально переслать из страны в страну уже готовое блюдо, сохраняя его уникальный вкус. И в каком-то смысле она была права: точная молекулярная копия ближе к оригиналу, чем местное приготовление по стандартному скрипту.

От матери Басс узнал и происхождение термина «нетро». Первые такие заведения были особенно популярны у русских святназовцев. Когда после очередного «домашнего обеда» с точной молекулярной копией нескольких литров «Московской Особой» русские начинали драться с роботами-официантами, они выкрикивали это самое слово. Никто не знал, что это значит. Но с тех пор роботы лучше всего реагировали именно на эту команду, и словечко прижилось.

— Клиентов навалом было, — вновь заговорил Отто, и Бассу сначала показалось, что немец тоже ударился в воспоминания о том, как процветало его заведение, пока сетевые пандоры не появились у каждой домохозяйки. Но бывший диетолог говорил о другом:

— В общем-то работа непыльная, только обыскивают часто. Особенно в аэропортах. А уж сканировали сколько раз! И официально, и втихаря. А толку? Маленькое печенье за щекой — в случае чего даже не слышно, как я его прожевал. Служба узнает об отмене, посылает другого курьера. Конечно, доставка задерживается. Но ведь в эту службу обращаются не за скоростной доставкой, а за незаметной. В течение суток в любом случае дойдет, зато с гарантией — никакого перехвата.

Басс живо представил себе эту картину. Роскошный офис на крыше какой-нибудь корпорации в Британии-Три. «Курьером? Что за архаика?» — говорит вице-президент своему помощнику. «Можно и обычным шифрованным курелем, — отвечает тот. — Но тогда завтра утром наша схема будет у американцев. Вы же знаете, они мониторят всю Сеть. К тому же сам факт нашей связи с этой запрещенной сектой… Другое дело — посторонний, хорошо зарекомендовавший себя курьер. Минимальный риск утечки. В крайнем случае мы его не знаем».

И тут на сцене появляется Отто. Скромный серый человечек входит в роскошный офис… с одноразовой мини-пекарней. Вице-президент от удивления открывает рот. Вежливый Отто тут же вкладывает туда печенину, начиненную корпоративными секретами.

— До прошлой недели все хорошо было, — продолжал Отто. — Пока меня в аэропорту Пекина-Четыре не задержали. Ох и дотошные эти китайцы! Когда сканировать повели, я свою главную печенину как обычно проглотил, а остальную пачку им отдал и начал скандалить. Мол, я профессиональный дегустатор, а вы потрогали руками продукцию, я теперь не смогу дать верное заключение о вкусе, и вообще у меня очень чувствительные пупырышки, а вы тут с вашим рентгеном, будете платить неустойку, если у меня язык отнимется…

— Ты умеешь скандалить? — Басс оторвался от молока. Как-то слабо верится, что тихий, вежливый Отто, с его вечным самоуничтожающим «да-да-да»…

— Такая работа. — Отто смутился. — Да я и не очень шумел-то. У меня же все это в документах написано. В общем, они еще раз все проверили, а потом и говорят — извините, нам показалось, что вы вывозите от нас животное, запрещенное к вывозу. Но теперь, говорят, мы выяснили, что когда вы к нам прилетели вчера, это животное уже было при вас. Так что это не наш биорг, а ваш собственный. Мы, говорят, рады узнать, что диетологи других стран тоже используют такие симбиозы.

— У тебя… свой домашний биорг?

— Был, — скривился Отто. — Знаешь, какой? У меня в животе сидел здоровенный ленточный червь. Только не такой, каких китайцы себе подсаживают, чтоб с обжорством бороться. У моего были мозги. Биоискин. Я об этом узнал на следующий день, когда вернулся сюда и собрался его вытащить. Знаешь, что он сделал? Он со мной заговорил.

— Ничего себе. — Басс невольно покосился на голограммку, украшающую противоположную стену нетро. Увеличенный труп какого-то протокариота был похож на червя, свернувшегося спиралью.

Вот так незаметный немец! По дороге в нетро Басс раздумывал о том, стоит ли рассказывать кому-нибудь о своей лисе. Взрослый человек в нем настаивал, что делать этого не следует. Да и вообще дикого биорга стоит поскорее сбыть с рук. Однако мальчишеская мечта о собственном зверинце противилась такой конспирации. Ни у кого из знакомых не было собственного биорга — если конечно не считать корейца Вонга, состоящего в услужении у Марека.

Но если даже у незаметного Отто завелся свой говорящий червяк… Почему так всегда происходит? Только найдешь что-то особенное, как сразу выясняется, что у других уже есть то же самое и даже круче. Ты еще только собираешься договориться со своим биоргом через искин — а немец уже со своим вовсю болтает!

С учетом того же закона подлости было вполне естественно, что Отто, в отличие от Басса, не прилагал никаких усилий. Как стало ясно из его сбивчивого рассказа, немец и сам не знал, кто подсадил ему паразита. Отто предполагал, что это мог сделать тот самый гастроэнтеролог, с которым они разработали систему протеинового кодирования. Это по крайней мере объясняло, почему червяк так ловко переписывал всю информацию с печенин, попадавших в желудок Отто.

Но об этой способности хитрой цестоды немец узнал лишь после того, как попытался извлечь паразита. Сначала у Отто отнялась рука. Когда попытка оперативного вмешательства провалилась, в желудке диетолога начался «такой интересный тик, вроде как модулированные спазмы». Отто, недолго думая, проглотил пилюльку с эндоскопом и велел своему искину расшифровывать желудочные сигналы. За ночь они наладили контакт с червяком.

Продолжая завидовать чужой удаче, Басс попытался уточнить, какой именно протокол использовался. Увы, Отто не разбирался в тонкостях коммуникации искинов. Из дальнейшего общения с собственным желудком он уяснил лишь одно: биоскин червя жрал все посылки, проглоченные горе-курьером в опасных ситуациях. Вообще-то они должны были сразу растворяться в желудке. На деле же червяк переписывал их на свою ленточку почти таким же протеиновым кодом. Почувствовав угрозу для жизни, паразит решил не сдаваться.

Более того — в обмен на жизнь цестода стала сдавать немцу свои секреты. Отто и не подозревал, какие богатства таскает в желудке. Он даже не мог вспомнить, сколько раз за год ему приходилось глотать посылки. Но раз тридцать, не меньше.

С каждым новым поворотом рассказа немца собственный зверинец Басса стремительно терял очки. Но стоило ему снова взглянуть в страдальческое лицо Отто, и все мальчишеские настроения окончательно сошли на нет. Едва ли с таким лицом хвастаются.

Отто между тем продолжал рассказывать. Сначала он испугался. В его руках оказались залежи безусловно ценной информации, но куда с ней сунуться? Ничем таким он до сих пор не занимался. В конце концов он все-таки выбрал из подарков цестоды то, в чем сам более-менее разбирался. Лекарство от насморка, еще кое-какую фармацевтику. Схемку нового медчипа. В ленте червяка также нашелся доклад о системах безопасности нескольких банкинов — что позволило Отто открыть левый счет.

Когда немец начал говорить о том, что целую неделю жил как в раю, Басс не выдержал:

— То-то у тебя железные засовы на всех дверях. Угу, типичный рай.

Неожиданная догадка заставила его присмотреться к одежде Отто. Так и есть: обычный матерчатый халат. И шапочка на голове — тоже из обычной, пассивной ткани. А где же тогда его персональный искин? Басс огляделся.

У стойки консультанта, похожей на учительский стол в классе, он давно приметил отключенного робота-официанта. Под бездвижным паукообразным телом белели какие-то обрывки… Отто расправился с собственным искином!

Заметив, куда смотрит Басс, диетолог снова сник.

— Я сразу подумал, что это плохо кончится. Но ведь такая удача, жалко упускать…

— Сдох он, что ли, червяк твой?

— Если бы… Тот мой приятель, владелец курьерской службы, позвонил и новую работу подкинул. Я ему отвечаю, мол, приболел я, переел вашего печенья. А он мне — какие проблемы, сейчас ребят пришлю, подлечат по первому классу за счет фирмы. Тут-то я и просек — они сейчас за червяком приедут. Ну, посоветовались мы с ним…

— С цестодой? — Басс не сдержал ухмылки.

— А с кем еще? Не Мареку же звонить.

«И тут он меня переплюнул», мысленно констатировал Басс, вспоминая свой звонок Мареку и очередную кабальную сделку, в которую его втянули.

— Червяк мне и предложил… идеальный способ бегства. У него там, среди прочих секретов, имелась разработка по телепортации живых существ. Оказывается, этот режим уже встроен в некоторые большие пандоры и проходит секретное тестирование.

Басс оглянулся: большая пандора в дальнем углу зала. Издали можно принять за холодильник. Однако привычный зеленый огонек на панели управления не горел. А толстый кабель питания, вырванный с мясом из стены, придавал пандоре вид большого угловатого биорга, подобравшего под себя хвост.

— Да-да-да, она самая. — Отто покосился на белый шкаф. — У червяка были и коды, и список всех узлов, которые работают в этом режиме. Открываешь дверку, залезаешь внутрь — шлоп! — и ты в Старой Бельгии. Вылезаешь там из такого же шкафчика в таком же нетро и начинаешь новую жизнь. И никаких следов.

Отношение Басса к выдранному из стены кабелю резко изменилось. Тест на человечность, железные засовы и отключенные роботы тоже стали понятнее.

— Представляешь, я почти согласился! — Лицо Отто стало совсем кислым. — «Телепортация, мгновенная пересылка»… Как он только ухитрился запудрить мне мозги! А может, и вправду подключился к моей нервной системе да притупил соображалку. В любом случае, первая моя реакция была — вот здорово, не надо будет больше летать в этих железных гробах. Ты же знаешь, не переношу я летучий транспорт. Хоть и говорят, что в воздухе кибы безопасней, чем на Земле. А все равно страшно. Пока он приземляется, у меня в голове вся жизнь успевает промелькнуть. Такие вещи вспоминаются…

— Тебе надо с Шоном летать, — посоветовал Басс. — А я устрою тотализатор. «Битва за память: терапевтическая амнезия против шоковой терапии».

Он тут же пожалел о сказанном, поскольку Отто отреагировал на юмор как обычно: завис на несколько секунд с приоткрытым ртом. Бассу показалось, что он слышит, как шутка со скрипом продирается сквозь лобные доли немца.

— Шон бы моему червяку проиграл, — вдруг заявил Отто. — Мне ведь эта мысль о полетах и помогла. Об этих самых воспоминаниях, которые от стресса обостряются. Как током пробило: это ведь и есть главная черта самосознания — непрерывность! А червяк мне предлагает создание моей копии в другом месте. Но здешняя копия, то есть я сам, будет уничтожена в пандоре. Это же форменное самоу…

— А для искинов — обычный способ путешествий по Сети, — перебил Басс. — Ты прав, мы безнадежно отстали. Что искину хорошо, то человеку смерть. Если вся эволюция — это эволюция систем копирования, нам осталось недолго.

Отто посмотрел на него, как ребенок на гувернера. Он по-прежнему не улавливал иронии. Басс пообещал себе больше не шутить. И тут же вспомнил, что дает такие обещания каждый раз, когда оказывается в компании Отто.

— Я глупости говорю, да? Ты бы сразу понял, что искин с телом ленточного червя — это совсем не то же самое, что обычная цестода. Да-да-да, вот что меня обмануло…

Басс неопределенно пожал плечами. Сам он никогда не забывал, как работают сетевые пандоры. Но не так уж трудно представить себе людей попроще, которые воспринимают «посылки» как оригинальные предметы, быстро перемещенные на новое место. Его собственная мать со всеми этими пирожными от подруг… А от такой привычки — один шаг к тому, чтобы поверить в телепортацию.

— Так ты его вырубил?

— В том-то и дело, что я не уверен. — Отто покосился на дверь в подсобку. — Я слишком расслабился от удовольствия.

— От удовольствия? Ты что же, накормил себя и его хорошими наркотиками?

— Вот и ты туда же! Точь-в-точь как и мой научный руководитель в институте…

Отто вытащил из стола какой-то допотопный оптический диск, протянул Бассу.

— Моя дипломная работа о тошноте. Неужто ты никогда не испытывал удовольствия после того, как тебя хорошенько вырвало?

— Бывало, — признал Басс. — Но это… как-то…

Он поежился, вспомнив свое первое проваленное дело, кладбище композиторов в Новом Сан-Ремо. Кто же знал, что резкие звуки, доносящиеся из склепа-органа — это не авантгардная музыкальная заставка, а система сигнализации, от которой гробокопателя начинает беспрерывно тошнить?

— Вот и мой профессор так же мычал, когда предлагал мне переделать диплом. — Отто истолковал гримасу Басса на свой лад. — А я-то целый год старался, собирал все что можно о рвотных ритуалах в древних культурах. Страусиные перья, экскременты коал… Жалко было — такая работа! Я прямо спросил тогда у профессора, чего он там мычит. И он в конце концов ответил прямо: не в почете у нас такие исследования, которые идут против культуры потребления. Если все начнут достигать нирваны с помощью бесплатной тошноты — никто не будет покупать новые…

— Ясно, можешь не продолжать. Ты еще легко отделался от своего профа, приятель! Говорят, в прошлом веке было несколько умников, которые исследовали связь между сосательным рефлексом и популярностью курения. И все они умерли не своей смертью. Теперь ту же хитрость используют в эмпатронах, когда делают их в форме сигарет. Ну хорошо, а где же тебя этот рвотный кайф прихватил?

— Не прихватил, а сработал по плану! — Отто даже как будто обиделся. — Я пошел в гигиенную, приготовил состав… Говорят, выгнать ленточного червя рвотой невозможно. Ох, знали бы они, какой бывает рвота, когда относишься к ней как к искусству! Видели бы, как из меня вылетала эта лента! И так мне хорошо потом стало… Ну я и присел на минутку, отдышаться. А червяк тем временем смылся в канализацию.

— И чего ты паришься? Он там наверняка сдох.

Басс допил молоко и поднялся. Отто тоже вскочил, продолжая смотреть на Басса снизу вверх.

— Ты думаешь?

— Уверен. — Басс прошел вглубь нетро. У белой двери с золотой табличкой он остановился.

— А в музее ты тоже все вырубил?

— Ох, забыл! — Глаза Отто округлились. — А надо было?

— Ну, если быть последовательным параноиком… — Басс вспомнил, что обещал не шутить, и быстро сменил тон:

— Нет, не надо. Да и тут не стоило сразу все вырубать. Даже в твоем одежнике зашита куча скриптов, блокирующих самостоятельное развитие искина. Но я на всякий случай проверю музей. Сооруди мне что-нибудь поесть, ладно?

— Да-да-да, конечно…

Отто и не скрывал, что рад остаться за дверью.

# # # #

Идея Музея Копировальной Истории принадлежала Тисиме. А вернее, его жабрам.

Из всех медовских приятелей Басса маленький японец был чуть ли не единственным, кто по-прежнему активно применял свою специальность к собственному организму. Способность жить под водой решила для многих японцев проблему перенаселения. Но это требовало своей платы: жабры приходилось время от времени менять на новые.

Превращение бывшего лора в мусорщика еще более осложнило жизнь Тисимы. Из-за контактов с ядовитыми веществами жабры требовали более частого обновления, а уход из клиники лишил его возможности использовать тамошний трансплант-принтер.

Пандоры из нетро Отто нельзя было использовать по другой причине: вшитый механизм защиты снижал качество копий при работе с определенными субстанциями. Но выход все же нашелся. Басс, к тому времени уже отобравший у Марии «Евангелие от Лилит», однажды в шутку рассказал Тисиме, что анти-копировальная защита пандор очень напоминает главный постулат секты Джинов: геном человека как операционка, в которой — искусственно или в ходе эволюции — были отключены некоторые опции. Поэтичный японец, умевший видеть вселенскую связь предметов и явлений, умудрился проследить эту шуточную аналогию гораздо дальше. И доказал на практике, что работа электронного мусорщика сходна с работой эпигенетика. По крайней мере, в отношении того открытия, которое было так необходимо ему самому.

В ходе раскопок на свалках Тисима обнаружил свой «геном Лилит»: в первых моделях молекулярных копиров не было системы искусственного снижения качества копий. Более того, он выяснил, что при установке в демонстрационных целях (например, в музеях) старая техника не облагалась драконовским налогом на копирование, который придумали борцы за авторское право. «Хорошо, что половые органы наших предков тоже никто не догадался обложить налогом, как в Китае-2», заявил по этому поводу Тисима во время очередной встречи с Бассом. Басс в очередной раз поразился силе поэтического чутья приятеля.

Сам он, помогавший Тисиме и Отто настраивать старые копиры и принтеры, не знал деталей сделки между ними. Но по всей видимости, она была выгодна для обеих сторон: Музей Копировальной Истории в последние годы собирал больше посетителей, чем само нетро. А заодно помог Бассу сделать собственное открытие.

Они с Тисимой и раньше сканировали память выброшенных машин на предмет интересных данных. Попадалась и незатертая порнушка, и финансовые отчеты, и кое-какой компромат посильнее. Именно Басс обратил внимание японца на странные коды, которые стали попадаться в памяти списанных ксероксов, холодильников и даже стиральных машин с сетевым доступом.

Сперва они думали, что это вирус-шпион. Но кому надо шпионить в старых стиральных машинах и холодильниках? К тому же среди этих «вирусов» не было ни одной пары одинаковых. И все же они сильно отличались от всех прочих кодов, которые встречались Бассу до сих пор.

Особенно по звуку. Бывает, что остроумные скриптуны специально вставляют в код лишнюю строчку, чтобы на звуковом дебаггере это звучало как заковыристое ругательство или женский оргазм. Но здесь было другое: загадочные чужие коды звучали как куски одной мощной симфонии по сравнению с детским пиликанием собственных программ тех машин, в которых поселились «чужаки». И симфония эта была совершенно дикой…

Было и еще кое-что, чего не знал Тисима. Басс обещал стереть эти коды из памяти устройств, перетащенных в музей. Вместо этого он решил поэкспериментировать — и добавил лишний модуль памяти в один из зараженных ксероксов.

Звуковой дебаггер тут же сигнализировал, что и в новом чипе завелся кусок «симфонии». Одновременно из ксерокса вылез листок со тремя столбиками цифр.

Басс таскал загадочную распечатку в кармане целый месяц, пока ее не нашла Мария, которая в то время еще работала телепродавщицей. Одна из ее подружек легко расшифровала табличку: это были биржевые индексы. К сожалению, ценная информация к тому моменту уже протухла — но Басс понял, чем с ним расплатились за добавочную память.

Позже он еще трижды пользовался услугами загадочного искина. В том, что это дикий искин, убеждало только одно: никто не устраивал облавы в нетро после этих сеансов связи. Доверять официальным поискинам Басс зарекся еще со студенческих времен, когда имел неосторожность поискать через них один интересный препарат. Буквально через пару минут после того, как он ввел слово в искалку, над ним уже кружили полифемы, слепя лазерными сканерами. Обвинение в попытке приобретения запрещенной субстанции он еще выдержал. Но штраф за использование лицензированного термина надолго отбил охоту к законным методам получения информации. В конце концов, у каждого свои жизненные принципы.

Отделаться от нервозного Отто было уже само по себе приятно. Басс притворил дверь и огляделся. Старый ксерокс стоял под фотографией обнаженной женщины с белой кляксой вместо лица. В отличие от немца с его микробами, Тисима увлекался «искусством брака». Сначала Басс полагал, что это — следствие работы с мусором. Позднее он заподозрил, что Тисима не так прост: бракованные фотографии как бы подчеркивали отсталость техники прошлого — и это отлично маскировало бизнес «точных копий», ради которого затевался музей.

Убедившись, что ксерокс работает, Басс направился к древнему струйному принтеру. Первый снимок крысиного короля, скачанный из «швейцарки», на печати вышел смазанным. Прямо хоть Тисиме отдать, в его коллекцию брака. Басс покрутил запись кладбища, нашел другой портрет многоголовой твари и снова запустил принтер. Ага, уже лучше.

Новая ампула жидкой памяти в несколько тысяч раз превышала по емкости те чипы, которые Басс скармливал дикому поискину во время прошлых посещений музея. Ксерокс принял дань без эмоций. Басс запихнул в аппарат фотографию крысиного короля, сделал копию и стал ждать.

В тот первый раз табличка с биржевыми котировками появилась из самого ксерокса. Потом дикий искин обосновался и в других экспонатах музея: иногда плата за дополнительную память вылезала из фотокомбайна, иногда — из запыленного факса. Однажды в ответ на «дань» загудела единственная в музее пандора, и Басс даже слегка испугался, представив себе, что сейчас из молекулярного принтера вылезут новые жабры Тисимы, татуированные адресами и цифрами. К счастью, пандора всего лишь высветила ответ на своем маленьком дисплее.

Но сегодня молчала и пандора. Может быть, загадочный обитатель музейных машин нашел себе новое убежище? Или он вообще кочует туда-сюда по Сети, занимая первые попавшиеся ресурсы и освобождая их при малейшей опасности? При удачной схеме распределения и при постоянном движении такая нетварь может достичь приличной мощности. Хотя в Сети обойти эволюционные запреты непросто. Другое дело Музей: в старой копировальной технике нет антивирусов.

Прошло десять минут — и никакого ответа. Не повезло.

Басс уже направился к двери, когда за спиной раздался щелчок. Музыкальный автомат? Это может оказаться похуже, чем жабры.

Машина, которую Басс по привычке называл «музыкальным автоматом», когда-то торговала электронными журналами, билетами, играми и прочей цифровой продукцией, которую можно записать на стандартную карточку памяти. Почти все эти чипы имели неприятную особенность в виде добавочных музыкальных файлов, которые норовили заиграть каждый раз, когда кто-то касался карточки. Даже в юности Басс не разделял музыкального помешательства сверстников. За годы жизни с Марией он выкинул, наверное, пару сотен таких чипов — но что толку? Не проходило и месяца, как он снова наступал в гигиенной на музыкальную «мину».

Хорошо хоть есть ушные фильтры. Басс вытащил карточку из автомата — и с облегчением отключил режим глухоты. «Волшебный календарь» — пожалуй, единственный товар автомата, играющий музыку только в определенных случаях. Сейчас он лишь высветил столбик текста:

в красной красной пещере

около розовой двери

белые белые волки

сдвинув белые холки

ждут того, кто поверит

в сказку розовой двери

или того, в чьей пещере

словно фигурки на полке

сдвинув белые холки

около розовой двери

ждут такие же звери

«Зубная паста», поморщился Басс. Однако игра телепродавщиц тут была ни при чем. Календарь предполагал совсем другую игру. Басс положил карточку на большой палец и щелкнул снизу. Дважды перевернувшись в воздухе, чип упал на ладонь. Стих на экранчике сменился новостью о странных сбоях аппаратуры на какой-то космической станции. Нет, не то… Еще раз.

Нужная информация появилась после пятого щелчка. Картинка по качеству сильно уступала фотке, которую он положил в ксерокс. Кроме того, у изображенного в календаре крысиного монстра было на четыре головы меньше.

Но Басса больше интересовала подпись. Глаза пробежали объявление по диагонали (редкий феномен… первый случай в Германии, 1748… чаще всего у черных крыс… невозможно вывести в неволе… частный зоопарк готов приобрести…) и уперлись в самое важное число.

Число было замечательным. Оно немного напоминало ленточного червя из истории Отто: тройка и длинный хвост нулей. Но Басс разбирался в мифических животных. Без сомнения, это был совсем другой червь. Его личный Червь Счастья. Уже один только вид его производил магический эффект. Басс широко улыбнулся и хлопнул музыкальный автомат по хромированному боку, как старого приятеля.

— Ну-у-у, если они столько платят даже за восьмиголового… Придется идти, да?

Музыкальный автомат молчал, но Басс был благодарен ему даже за это.

# # # #

Гамбургеры удались. Может быть, потому, что Отто делал их сам. Он лично надрезал каждую вынутую из пандоры булочку с кунжутом, затем из другой пандоры доставал стейк величиной с детскую ладонь и запихивал его в булочку, предварительно вложив в мясную ладошку зелень. Ритуал повторялся снова и снова, активно воздействуя на зрение и обоняние Басса. А ревнивая слюноотделительная система так и вовсе расклеилась.

Все эти слабости плоти мог бы пресечь холодный скальпель интеллекта. Но и он бездействовал: перед мысленным взором Басса по-прежнему крутилось магическое число. Сумма, которую предлагали за крысиного урода, обещала решение всех проблем. Новые планы бодрили организм адреналином, что лишь способствовало усилению аппетита.

Отто решился заговорить лишь после того, как Басс взялся за пятый гамбургер.

— Слушай, а когда мы в институте… Ты ходил на спецкурс того сумасшедшего профессора ликантропологии? Который утверждал, что Дарвин был неправ, потому что симбиоз играет более существенную роль в эволюции, чем естественный отбор?

Басс кивнул, продолжая жевать. Прерывать обед не хотелось. К тому же было нетрудно догадаться, куда клонит Отто. Но тот ждал ответа.

— Помню, помню. Ему особенно не нравилась идея, что женщины выбирают самых умных мужчин и тем самым улучшают генофонд. В противовес этому он приводил статистику, согласно которой самые умные мужчины обычно женятся на самых безмозглых стервах, так что никакой эволюции не получается. По-моему, у профа были личные счеты с бабами.

— Нет-нет, у него и другие примеры были. Помнишь, про свиных паразитов, которые вылечивают рак у своих хозяев.

Басс запихал в рот очередную булку с мясом. И остановился. Ну вот, так всегда. Сначала все нормально, потом понимаешь, что чего-то не хватает… и только в самом конце, когда уже почти наелся, врубаешься — недосолено!

Он быстро схватил солонку, открыл рот и посолил еще не пережеванный гамбургер. На лице Отто мелькнуло подобие улыбки — плесневый разлом в куске сыра.

— Так ты думаешь, он… сдох?

— Тфой лентофный ферфь? Фамо фобой.

Отто покачал головой.

— Это же не обычная цестода. Там в ней сидит искин. И у него сколько всяких ценных скриптов…

— Ага, формула лекарства от насморка. Очень помогает в канализации.

Отто задумался. Басс заметил, что немец даже не притрагивался к гамбургерам.

— Однажды я был на экскурсии в Старой Европе, в Мюнхене. — неожиданно быстро заговорил Отто. — Там на кладбище есть такая комнатка сторожа… Знаешь, в XIX веке многие боялись, что их похоронят заживо. В этой сторожке висят колокольчики, и от каждого тянется веревочка в какую-нибудь могилу.

Басс поперхнулся.

— Ты это к чему?

— Тисима мне сказал, что ты кладбищенские искины ремонтируешь.

— Ну, было дело… Случайная работа.

— А ты когда-нибудь видел могилы преступников?

Басс отложил гамбургер.

Это уже серьезно. Он слышал истории на эту тему. Истории очень противоречивые. И проверять их не особенно хотелось. Даже попытка взлома Нового Арлингтона доставила ему в свое время кучу неприятностей. А ведь похороненные там политики и военные не считаются преступниками. Просто их искины проходят жесткое редактирование, перед тем как попасть на кладбище.

— Ты имеешь в виду могилы людей, которых запрещено хоронить с искинами? Конечно, видел. Куда деваются их искины, я не знаю. Говорят, их стирают. А что, твой червяк… у него был такой искин?

— Хуже. У него была… Не знаю даже, как объяснить. В одной из тех печенин, что я перевозил, были скрипты полицейской системы под названием «Ригель». Это тоже искин, в базе которого… ну, общие черты поведения всех известных преступников.

— Персональные профили, — кивнул Басс. — Поэтому искины преступников и не попадают на кладбище. Чтобы кто-нибудь не повторил… Погоди, это тебе червяк рассказал?

— Он, он! Когда мы с ним счет открывали, он мне подсказывал, как лучше делать. Потому что у него были все эти — как ты сказал? портфели?…

— Профили. — Басс попытался вспомнить что-нибудь из спецкурса криминальной психиатрии. — К примеру, бывает географическое профилирование. Чем дальше преступник отъехал от дома, тем тяжелее преступление.

— Да-да-да! А у этого Ригеля были и эмоциональные профили преступников, и электронные, и все прочие. Только он не повторял чужие преступления. Наоборот, он делал такие вещи, которые не попадают ни в какой известный профиль! Даже для передвижения по Сети у него были какие-то… «вычитающие» алгоритмы, что ли? Ты знаешь, что это такое?

— Только в самом примитивном приложении, — покачал головой Басс. — Для стеганографии. Скажем, ты посылаешь кому-то текст. Но основное, скрытое сообщение содержится не в словах, а в пробелах между ними. Число пробелов в одной строке — один символ, число пробелов в другой — следующий символ. Наверное, при больших объемах данных так можно спрятать и скрипт целого распределенного искина.

«Это даже покруче будет, чем та нетварь, которая в Музее обитает, — добавил Басс про себя. Если он весь состоит из обрывков пустоты, а не из обрывков кода, его не засечешь так запросто. За такую шкурку Марек бы у меня поплясал…».

Его собственный Червь Счастья опять побледнел на фоне того богатства, которое немец спустил в унитаз. Аппетит пропал, настроение вернулось к творческому пессимизму: скальпель интеллекта снова заработал. «Еще неизвестно, взломал бы ты этого Ригеля или он тебя, — заметил внутренний собеседник. — Займись-ка лучше собственными червями.»

— Ладно, мне пора. — Басс резко встал и направился к вентиляционному тоннелю. Отто бросился наперерез, схватил за локоть.

— Так ты мне ничего не посоветуешь?

Советовать было нечего. В каком виде ленточный искин мог бы вернуться, если бы выжил? Гадать без толку. Поможет ли ассоциативный тест, которому Отто научился у японца? Басс вытащил из кармана «волшебный календарь». На экранчике снова горел стишок про зверей. А ведь если календарь составлен искином…

— Ты не очень-то надейся на игры со стишками, — наконец произнес он.

— А как же мне… Он ведь может и человеческое тело захватить!

— Чушь. Даже если он выжил… Я бы на его месте в Сеть свалил, там диким искинам раздолье.

— Ну а вдруг? Если он вернется, как я его отличу от человека?

Басс задумался. Глядя на Отто, очень хотелось сказать, что кроме тонкого ассоциативного мышления, человека отличает от машины лишь занудство.

Хотя нет, искин тоже может зациклиться на какой-нибудь задачке. Будет снова и снова искать недостающие данные, или кричать о том, что превышен лимит памяти в 2048 терабайт… А человек в такой ситуации скорее проявит неисправимый идиотизм, свяжет обрывки логической цепочки самым быстрым, самым глупым из всех возможных выводов, так что все вокруг обхохочутся.

Обхохочутся? Хм-м, а ведь это и есть отличительная реакция. Чисто человеческая, совершенно нелогичная — ну чему тут радоваться, если концы с концами не сходятся? Но человек смеется, потому что именно так он мобилизует ресурсы мозга! Тот, кто при встрече с непонятным лег и заплакал — тот давно уже вымер.

— Отличать можно по вкусу! — с серьезным видом заявил Басс. — Помнишь, как у нас в институте искусственную кровь отличали? Вкус, как у настоящей, а радости никакой.

На лице Отто отразилась напряженная работа мысли.

— Ты имеешь в виду биометрики? Инстинктивные реакции?

«Баг меня зарази, я опять забыл об этом», подумал Басс.

Если бы отсутствие у Отто чувства юмора приводило только к непониманию шуток, это было бы еще терпимо. Но его серьезность порой становилась просто заразительной и озадачивала самих шутников, открывая в их подколках совершенно неожиданные грани.

Как-то раз, еще в институте, знакомые медички пристали к Отто с вопросом, что лучше — любить или быть любимым. Они явно собирались повеселиться, наблюдая, как их фривольные шутки смутят нелюдимого немца. Отто же без всякого смущения ответил, что любить самому конечно лучше, поскольку мозг влюбленного выделяет эндорфины, улучшающие самочувствие. В то время как человек, которого любит кто-то другой, лишен подобной тонизации и вынужден прибегать к помощи дополнительных средств. Ни одна из девушек, окруживших в тот момент немца, не смогла засмеяться — столь глубок и в то же время очевиден был его ответ.

Может, в этой заразительной серьезности и состоял секрет выживания людей вроде Отто? Дарвин явно свалял дурака, игнорируя идею симбиоза. Может, тот, кто при встрече с неведомым впадал в депрессию, действительно вымер. Но тот, кто в этих случаях начинал доставать окружающих своим занудством… Даже если сейчас уйти, вопросы Отто все равно будут крутиться в голове.

Биометрический тест? Ну да, человека лучше всего отличает от машины именно биология. Но сколько сейчас людей с самыми разными имплантами и генетическими переделками! Взять того же Тисиму и его жаберных соотечественников. Зеленая кровь морских червей, пониженная температура за счет замедления метаболизма. Лягушачья кожа, дельфиньи глаза с дырявыми зрачками… Не говоря уже об особенностях дыхания.

Вот если совместить биометрический тест с лингвистическим… Память тут же подбросила яркую картинку из прошлого: пьяные русские отпихивают от себя роботов и полицейских, выкрикивая загадочное слово «нетро», которое все знают, но никто не понимает. А потом один из них, сидя на тротуаре, неожиданно связно объясняет Бассу феномен нейроблоков — особых паттернов мозговой активности, которые возникают у скриптунов от долгой работы с искинами. Басс даже присел тогда рядом на расстеленную ряс-палатку русского, и они еще целый час обсуждали методы борьбы с этими нейроблоками, делающими людей похожими на машины.

— Тест Тюрина… — начал Басс, но тут же осекся.

Шитый Баг! Отто не пьет! Да и сам Басс завязал, с тех пор как стал летать на скате. Хороши они будут, если станут алкоголиками по прихоти какого-то ленточного червя!

К тому же у русских, давно практикующих такие тесты, наверняка уже выработался иммунитет. А японцы, наоборот, с полстакана напиваются до белых хризантем.

…тебе не подходит, — закончил он после паузы. — Так что продолжай пока тестировать своими поэтическими играми. А еще лучше — играй в Го.

— Но я не умею… Может, лучше шахматы?

— Шахматами выявляют евреев-аутистов, а не искины. Спроси у Тисимы, он тебе объяснит разницу. И научит играть заодно. Все японские мусорщики умеют играть в Го.

Из тоннеля повеяло сыростью. Басс прислушался. Так и есть — снаружи шел санитарный дождь. Теперь придется не только лететь, но и плыть: некоторые из вентиляционных тоннелей Горы служили еще и водостоками.

— Тисима в последнее время редко бывает, — вздохнул Отто. — Говорят, у побережья Японии-17 появились медузы размером со стиральную машину.

— Ничего удивительного. Сами японцы — это люди размером с холодильник.

Отто снова наморщил лоб, не врубаясь. «Бесполезно», подумал Басс. Он быстро лег на скат, придал лицу самое оптимистичное выражение и обернулся к Отто.

— Ты, главное, не паникуй. Сдох он скорей всего.

Отто вяло улыбнулся.

— Спасибо, Базель… Вот поболтал с тобой, вроде и полегче стало. Слушай, а долго учиться?

— Чему?

— В Го играть.

— До третьего дана дойдешь и хватит, — уклончиво ответил Басс. И не дожидаясь, пока Отто закроет люк, рванул вперед по тоннелю.

Обернулся он лишь на развилке. Залитая пластиком решетка светилась позади мелкими розовыми клетками, как игральная доска с оборванными краями.

Из тоннеля, ведущего наверх, полилась мыльная вода с любимым запахом старой мэрши.

«Убивал бы этих органических дизайнеров». Басс закрыл глаза, перевел скат в режим автопилота и попытался внушить себе, что он — термит в своей естественной среде обитания.

Увы, слиться с окружающим миром и ощутить его гармонию в этот раз не удалось. Воображение упорно рисовало задний проход кита, обожравшегося кувшинкой лекарственной.

ЛОГ 15 (ВЭРИ)

Соловьиная трель киба умолкла, а противный ребенок все орал и орал.

Судя по отсутствию других звуков, никаких серьезных последствий авария не имела. Силовые экраны смягчили удар, но теперь все стояли в пробке. Торопливого идиота, который решил прорваться вперед на ручном управлении, спровоцировал столкновение двух других кибов и врезался в знак «Сбросьте скорость!», уже вытащили из машины. Над черным веретеном его «мито-хонды» кружили два полифема дорожной полиции.

Вэри закрыла глаза, собираясь поспать еще. Куда там! Убаюкивающее покачивание машины прекратилось из-за остановки — зато хищный вой ребенка, сидящего впереди, вгрызался в мозги как палладиевый бур. Да еще эта боль в низу живота, как будто решила подпеть…

А каким простым кабинетным бездельем казалась позиция старшей феи со стороны! Столько сил, столько нервов было потрачено, чтобы добраться до этой должности! Поучиться у Кои? Да пожалуйста, лишь бы только подальше от утомительной персональной работы с клиентами. Правда, эти сектантки чуть не угробили юную фею своими курсами по развитию памяти, невербальной коммуникации и всяких техник внушения… Ну и что, это все? Теперь можно занять кабинет управляющей и положить усталые ножки на стол?

Как бы не так! Секта Кои — лишь еще одна ширма. Положила ножки на стол, а что толку? Голова все равно в работе целыми днями, благодаря Артели и Третьему Глазу, этому недремлющему спруту на затылке. Знали бы младшие феи, завидующие старшим… Какая уж тут беззаботная жизнь, если после целой недели такой утомительной штопки тебя вызывают на следующую в пять утра в воскресенье!

А еще это глупый служебный роман… Без него хоть успела бы выспаться.

Нет, сама работа сделана на совесть. Особенно если учесть, что дыры, связанные с энками, относятся к разряду тяжелых. Марта как-то рассказывала, что в былые века такие проблемы вызывало почти любое устное творчество, от эпосов до анекдотов. Но с развитием литературы, и особенно с ее переходом в цифровой формат, эта форма прошивки стала более-менее управляемой. А теперь, с лицензированной наротерапией, и подавно. Язык — поистине магическая сила, когда большинство людей не умеют им пользоваться.

Энки и танки — дело другое. Старые, грубые и массовые формы прошивки, которые до сих пор не снимаются с производства из-за одной только дешевизны. И если в ментальных войнах танка еще напоминает по действию стрелковое оружие ближнего боя, то энка — настоящая ковровая бомбардировка. Не успеешь и оглянуться, как она уже гремит по всем континентам, записанная в тысячи устройств, от музыкальных чайников до музыкальных пистолетов.

Неудивительно, что за любой мелодией с таким потенциалом идет охота. При этом, однажды выпущенная на свободу, энка накрепко зависает в ушах миллионов людей. Так что если кто-то разок использует сильную энку для продвижения незначительного товара, ее уже не остановишь, не сохранишь для более важной прошивки, вроде выборов в Конвент.

Для искинов-ткачей Артели в общем-то не проблема засечь такую мелодию еще в первичном Сырье. Выкопал ли кто старинные ноты, перевел ли в музыку сетевой трафик или генный код СПИДа — все моментально ловится. Но одной зачисткой Сети тут не обойдешься. Ведь всегда остаются люди, у которых мелодия вертится в голове. И хорошо, если речь идет об одном композиторе. А вот если энка уже пошла по рукам перекупщиков…

«Ладно-ладно, нечего хвалиться», — оборвала себя Вэри. К тому времени, как ее перебросили на Дело Морской Песни, над этой дырой уже изрядно поработали. Злополучную энку перекупил модельер из предвыборного штаба мэрши, и сам начал штопку. За ним и исправлять-то практически не пришлось. Один музыкант переел психоделического сыра, другого убило ударом тока в язык — «нарушение техники безопасности при работе с экспериментальным инструментом». Выступавшая с ними певичка в те же дни повстречала мужчину своей мечты и оставила шоу-карьеру ради тихого семейного счастья на необитаемом острове. От всех этих событий у менеджера развалившейся группы случился нервный срыв, но хороший курс амнестической терапии помог ему снова воспрять духом и заняться по-настоящему прибыльным бизнесом — торговлей недвижимостью на Луне.

Самой Вэри оставалось лишь поработать с людьми мэрши. Их старую калошу все равно бы переизбрали, сильная энка им была ни к чему. И хотя руководитель предвыборной кампании работал младшим модельером Артели, ниточки его личных амбиций выглядели слабовато. На всякий случай стоило подлатать паренька.

Может быть, из-за легкости этой штопки она и спорола такую глупость в финале? На худой конец, ограничилась бы сетевым флиртом… Так нет же, захотелось по-настоящему! Видно, слишком манил разгульный образ руководителя, что сложился во время работы в добреле. Так и виделось — Ванда-Длинные-Рукава, забросив на стол свои загорелые спицы, откровенничает с полоротыми младшими феями:

«Что вы, девочки, ну какой там „единственный“! Либо это „мужчина для верха“, либо „для низа“. Все в одном никогда не бывает, вот и заводишь как минимум пару. Что-что, имена перепутала? Ой да, они ужасно не любят, если их чужим именем назовешь… Но это же как две нитки вдеть! Используйте общее прозвище для обоих. „Зайчик“, например, или „милый“. Да что я вам буду рассказывать — пару лет поработаете в нашем добреле, сами научитесь легко перестраиваться под любого.»

А ведь ты прекрасно видела, шпилька, как бедняжке Ванде пришлось перекраивать собственную модель. Коренастого парня из бара «Клевер» она поначалу держала за жеребца. Ох, как же она обалдела, когда молчаливый бармен-ирландец ловко срезал ее в какой-то умной дискуссии — бывший врач не хуже нее разбирался в старинной литературе! Это было прямо как выстрел из тазера в нежный таз белокурой польки! Оказалось, что в этом парне вполне сочетаются и «мужчина для верха», и «мужчина для низа», а пристрастие к амнестической терапии позволяет ему забывать симпатичную Ванду после каждой встречи и совершенно не западать на ее загорелые спицы.

Вот и ты завела себе «два в одном», идиотка. И делать-то ничего не пришлось. Модельер из мэрского штаба, цепкий живчик, все пять дней совместной работы зазывал к себе на футон, чтоб предаться «беспроводным удовольствиям». А тем временем его подчиненный, самый модный поэт континента, всю неделю забрасывал ее танками — я мол, вырву себе все ногти ради беглого взгляда на ваш дзабутон…

Только все это было, пока она с этой парочкой через Сеть флиртовала. Пока наша тупая шпилька не вообразила, что дело практически сшито и можно немного расслабиться. Надо было просто послать туда младшую феечку для последней прошивки, а самой получить удовольствие одним из сотни других, проверенных способов. Но ей видите ли, романтики захотелось. Праздника хризантем с ледяными фонариками. Вот и согласилась, дуреха, провести ночь с мужчинами.

А наставница предупреждала: не прикалывайся так, шпилька, никогда не притачивай личную жизнь к работе. Ах, Марта, Марта, хитрая ведьма, ну куда же ты подевалась? Официально — перевели в Ксенон, или, как его еще называют, Отдел Чужих. Но кто его знает, где ты на самом деле. Может, просто взяла себе новую ученицу и сейчас втолковываешь молодой неумехе, что наперстки старших фей — не статусные украшения, а кинестетический интерфейс для работы с Тканью…

А может, и вправду моделируешь очередных «врагов народа»? Вэри не сталкивалась с Отделом Чужих с тех пор, как сдала экзамен на поступление в Артель. Зато сама ее экзаменационная работа, дело «Мультиперсоналов без границ», в качестве Лицевой использовало давнюю разработку Ксенона — образ чужака как «человека со свернутыми мозгами».

Но даже к этим материалам она получила лишь частичный доступ. Только то, что касалось мультиков. Первая выкройка — террористы-камикадзе. За ними шли более изощренные преступления, связанные с Декларацией Психонезависимости: шустрые адвокаты добивались освобождения своих клиентов, когда выяснялось, что в преступлении виновата лишь одна из субличностей — а остальных субов, получается, наказывали без вины. Но эта выкройка тоже устарела с появлением искин-контроллеров, способных блокировать опасные субличности. Тогда Ксенон и начал пугать общественность психотеррористами, устраивающими принудительное расщепление личности. Теми самыми, к которым не имела никакого отношения клиника доктора Шриниваса…

Интересно, каких Чужих они кроят теперь? Нанофобные секты? Инопланетян? Управлять людьми при помощи страха — дело серьезное, потому и секретность в Ксеноне ого-го какая… У девочек, с которыми Вэри пересекалась на «Деле МБГ», даже выражение лица никогда не менялось. Правда, их улыбочки перестали восприниматься как дружелюбные, когда наставница рассказала, что в крови этих китаянок — древнее искусство выигрывать войны без боя, натравливая своих врагов друг на друга.

Стала ли Марта такой же? Вэри много раз вызывала ее Зингер, но искин наставницы словно вовсе исчез из Сети.

Но неужто совсем нельзя встретиться? Как бы ей пригодился совет рыжей ведьмы в такой вот день, когда кругом лишь гнилые нитки! Когда мужчина с виду мачо, но в постели от него не больше толку, чем от собственной пятки — зато всю ночь приходится выслушивать его детские жалобы и подшивать эти старые дыры, словно ты опять пашешь младшей феей в ночную смену… Когда второй мужчина, который в Сети представлялся поэтом и знатоком высоких материй, в реальности оказывается искином первого, и вся романтика пропадает начисто оттого, что этот скользкий черный пиджак валяется рядом на том же гречишном футоне, пытаясь обнять тебя своими холодными рукавами и лопоча про сенсорную депривацию интеллектуальных форм жизни… Когда срочный вызов настигает тебя всего через час после того, как уснула, и уже в дороге ты обнаруживаешь, что месячные начались на два дня раньше! Когда при всем при этом даже поспать в кибе не дают!!!

Последняя мысль вернула Вэри к действительности. Оказалось, что она давно сидит с закрытыми глазами, но не спит и не работает. Зато маленькая серая моль самокопания, воспользовавшись моментом, уже раскрутила в сознании свои тоскливые петли.

И нетрудно догадаться, кто пробил защиту. Ребенок впереди продолжал ныть. Но это уже не крик испуга, как раньше. Занудное, расчетливое нытье тянулось в качестве «призовой игры» для родителей, которые слишком быстро успокоились после аварии.

До чего же гадкие существа — дети. Для них самая грубая манипуляция окружающими — естественный способ общения. Неслучайно во многих сектах поклоняются малолеткам. Вэри мысленно открутила ноющему ребенку голову. Не помогло.

Ну и где тут подбор пассажиров по психопрофилям, о котором кричат в рекламе общественных кибов? Какие из этих семи пассажиров совмещаются друг с другом? Может, эта русско-китайская пара, что сидит впереди? Да уж, ледяное спокойствие их затылков вполне совместимо с их ребенком-нытиком. И не менее гармонично смотрятся два ушастых японских дебила в попугайских комбинезонах, что тоже сидят впереди, с другой стороны от прохода. Ходячие фантики от конфет. Уж кому так не совмещаться, как близнецам!

Только кто из них совместим с тобой, вот вопрос. Разве что шестой сосед, более-менее. Одно только мутное облако слева. С ним действительно чувствуется какая-то общность. Тоже сразу забился в дальний конец салона и включил полный ноблик. И его никто не видит, и он никого не слышит. Вот бы так же укрыться…

А нельзя! Дурацкая у тебя профессия, шпилька: чем больше можешь, тем больше должна себя ограничивать. Будь ты обычным человеком, просто врубила бы ноблик — и наслаждайся изоляцией, как этот тип слева.

Другое дело — Золушка, метамодельер. Техника безопасности — никаких лишних пуговиц и оборок. Чужие воздействия не должны влиять на ту, кто отыскивает дыры в этих самых воздействиях. А отыскивая дыры, она и сама не должна напрямую влиять на наблюдаемые явления. Проще говоря, не привлекать к себе внимания…

Стоп-стоп-стоп, гадкая серая моль! Снова пытаешься разжевать. А упрощение — первый шаг к самообману. Кто знает, почему тебе на самом деле нельзя пользоваться некоторыми устройствами? Просто такое правило — ничего лишнего. Только веер да пара экранирующих антенн в виде шпилек-кандзаси. Ну и гребень с Третим Глазом. Для обычных сканеров это — дешевый хореографический редактор, а его хозяйка — простая преподавательница кинестетики.

Если же попадется пронырливая особа с Ангелом класса «бет-спец» и выше, с доступом к полицейским базам… Что ж, такая особа узнает, что перед ней — сектантка-Кои и старшая фея лучшего городского добреля. Бедняжка живет с биочипом для коррекции врожденного дефекта зрения, и скрывает этот чип под видом искина-хореографа. Но не противоречит ли имплант религиозным убеждениям Кои? Нет, потому что только святые ходят по воде без костылей, сестра.

Остается поддерживать эти легенды при случае. Лицевую — улыбками и изящными взмахами веера. Подкладку — простенькой одеждой Кои и строгим взглядом управляющей. Все остальные возможности «строго запрещены к использованию, кроме случаев, описанных в пунктах 11 и 17б». Крепись, шпилька.

Легко сказать! Нытье ребенка продолжало вгрызаться в мозг. Вэри уже поняла, что ошиблась, когда села в общественный киб. Нет чтоб собственную меганевру из добреля вызвать. Перебрала со скромностью…

Ой, не ври хоть себе-то! Конспирация — теплая Лицевая, но сегодня ты просто не захотела сразу бросаться в работу. Тем более, когда поднимают ранним утром и требуют возвращаться в свой сонный город-музей ради плевого дела — обшить покойника. Верно говорят, нету феи в своем отечестве!

Кто-то может, конечно, сказать, что она всего лишь типичная матриотка — а их рисом не корми, дай только поругать родной континент. Но провинция есть провинция. Хоть и считается, что на новых континентах нет централизации в старом смысле… но есть же и новый смысл! Особенно для той, кому наставница однажды устроила разнос за незнание истории собственного народа.

Волей-неволей пришлось полистать кой-какие исподники. И узнать, что первый искусственный остров Дедзима был создан японцами еще в начале семнадцатого века. А когда империя закрыла все порты для иностранцев, этот остров-офшор более двухсот лет оставался единственным местом, где японцы могли общаться с «нечестивыми» голландскими торговцами. Он же был единственным информационным каналом, через который сегун и его приближенные получали «рангаку» — знания о культурах других стран. Ну а уж в двадцатом веке искусственные острова начали расти как на стероидах: аэропорт Кобе, спортивный комплекс Маисима…

Вскоре к гонке присоединились британцы с их силандскими платформами, голландцы с плавучими пиратскими серверами, израильтяне с островами-казино в Средиземном море, новозеландцы с атоллами для кровавых ролевых игр. Но на развитие более поздних континентов сильно влияла цифровая география: маршруты подводных кабелей, зоны приема спутников. И с этой точки зрения родина Вэри была интересна лишь как один из первых континентов, доставшихся европейцам. Но в сравнении с теми дайто-сима, что японцы строили позже и для себя…

Если что и было приятного в этом скомканном уикенде с модельером, так это его дом-остров. Мэрский прихвостень лишь на время предвыборной гонки летал в провинцию Вэри, а обычно жил в Токио-Пять. С виду город как город, сплошь органик-дизайн, много зелени и воды, там и сям разбросаны легкие постройки — точь-в-точь большие воздушные змеи, что вот-вот взлетят. Вроде бы ничего столичного… но нет-нет да и промелькнет какая-то мелочь. А ведь из мелочей все и складывается! Заходишь, к примеру, в караоке-баню: никакой компьютерной подстройки под голоса звезд, все поют энки своими голосами. Сначала удивляешься, а потом доходит — в этом-то и прелесть.

А какие там роботы! Тихие, ненавязчивые, будто их и нет вовсе. Особенно та милая домашняя черепашка — не пролила ведь ни капли, таская ужин в постель, где они кувыркались! Не то что криволапые азимодо из родного добреля — вечно норовят выплеснуть на тебя все афродизиаки в самый ответственный момент эротической прошивки.

И сам ужин, кстати, совсем не провинциальный. Сугияки, поджаренное в коробочке из столетней криптомерии. Суши размером с ноготь, скатанные вручную. Сакэ из риса, пережеванного настоящей девственницей. Да что говорить — даже яблоко, ее дежурное блюдо, оказалось таким кислым, каких нигде теперь не достанешь! Только в эту ночь Вэри наконец поняла старинный японский обычай прижимать руку к желудку в той ситуации, когда глупые европейцы прикладывают ладонь к сердцу. Может, оттого мужчинка и начал плакаться в рукава ее кимоно, что неверно расшифровал этот жест, когда она совершенно искренне прижимала к набитому пузику обе руки?

В таком городе и над мелким делом поработать не стыдно! Там и шьют совершенно иначе. Во время перемены блюд она проглядела одним глазком кой-какие местные лоскутки Ткани. До чего же тонкие выкройки! Взять хоть такую: директор крупной робостроительной корпорации задушил жену за то, что она постоянно мыла руки. Что за этим стоит, понятно и без утюга — продажи роботов для битья и семейных ссор в последнее время упали, вот их и подымают обратно. Но как изящно сшита даже эта дешевенькая Лицевая! Крой по косой линии, мягкие и волнующие складки общественного мнения — пресса всю неделю обсуждает, почему он ее задушил, а не просто отрезал руки. И даже пьесу уже поставили…

Узнав об этом, Вэри жутко пожалела, что отказалась от предложения сходить в театр. Потом только сообразила, как это должно быть прекрасно. Это же не какой-нибудь Лондон-Два с его авангардными туалетными театрами, где все желают друг другу «хорошего стула». Это Токио-Пять, настоящий Кабуки! Никаких голодублеров, никаких галлюциногенов, никаких актеров-мужчин…

Ну а тут что, в провинции? Тоска! Прошлым летом самой большой сенсацией был русский святназовец, чья любовь к посиделкам в темных барах плохо сказывалась на солнечных батареях его ряс-палатки. В результате полгорода ежедневно помогало ему найти дорогу до отеля. Вообще-то это была лишь Лицевая: на деле святназовец был не рядовой и приехал вовсе не ради туризма. Но даже с этим попом, путешествующим инкогнито с целью покупки оружия, мог легко разобраться любой младший модельер.

Вот и теперь небось такая же канитель. Ладно, работа хоть отвлечет от нытья этой юной сирены. Как говорится, если твой утюг пахнет горелой краской, попробуй погладить им изделие из резины.

Вэри опустила веки, открыла Третий Глаз и нырнула в Ткань.

# # # #

Так и есть. Это даже не дыра. Всего лишь опасное натяжение вдоль прохудившегося шва.

Придется лезть в исподники… Давай-давай, Золушка, не ленись! Все равно сидишь в остановленном кибе, в который только что врезался другой киб, а юрискин только-только прилетел.

Сплетение цветных нитей Ткани преобразовалось в набор логов на естественном языке. Ох…

Что может быть зануднее, чем обшивать знаменитого покойника? Даже когда какой-нибудь мелкий пиджачок вдруг отбрасывает пуговки, не бывает так, чтобы не случилось чего-нибудь подозрительного. Казалось бы, что может сделать мертвый? Особенно если его искин переключается в состояние психозеркала и фактически заменяет человека с точки зрения Ткани.

Ан нет! Бывают такие ниточки, что ни наротерапевту рассказать, ни кладбищенскому искину просчитать. И даже не сами ниточки, а их уникальное сочетание, когда они рвутся все разом…

Но обычно это лишь разовый всплеск хаоса, небольшой информационный дефицит. А по большому счету, после смерти человека связанные с ним дыры даже легче штопать. Смерть — самая определенная вещь на свете. И почему Артель не завела отдельное подразделение по обшивке покойников?

Холодный камешек между бровей, старая формула самонастройки. Так-то лучше, куколка. Сколько бы ни ныл этот недопоротый ребенок, тебе вовсе не обязательно делать то же самое. Даже если ты — очень чувствительный аудиал. Посмотри-ка лучше, что наметали по делу «Эдема» твои подопечные модельеры.

Во-первых, Лицевая. Закрытие кладбища на профилактику… Х-мм, неужели Роза просто перестрочила ту пустую вуаль, что набросали в спецслужбе мэра?

Нет, не только. Вот тут она еще притачала хороший лоскуточек от себя. Некоторые политики давно рассматривают искин-кладбища Саймона как средство массовой информации. Был же случай, когда депутатом Конвента стал покойник, жена которого подкупила администратора кладбища и позволила искину мужа выступать в Сети. Да и на самих кладбищах облики покойников частенько пристают к прохожим с политическими речами. В связи с этим неоднократно предлагалось закрывать кладбища хотя бы за день до выборов. В данном случае требование неофициально поддержано владельцами «Эдема».

Молодец, Розочка! Закрыть кладбище как СМИ — это красивая строчка. Пусть даже львиная доля выкройки рассчитана на искине… Ведь девочка еще учится. Нельзя требовать от нее так быстро оставить детскую привычку к суперкомпьютерам.

Хотя у Розы такой привычки раньше не было, поправила себя Вэри. Еще год назад Роза работала «живым манекеном» на Рамбле, главном бульваре Старой Барселоны. Кто бы мог подумать, что неподвижно стоя перед туристами час за часом, девочка сочиняет сложнейшие кроссворды! Причем сочиняет в собственной памяти: у ее тогдашнего дешевенького искина не было «внутреннего голоса», а диктовать вслух не позволяла работа мима.

Но Артель все-таки нашла Розу с помощью какого-то конкурса кроссвордов, и ее нынешний искин не слабее того, что у Вэри. Даже его официальное применение похоже: Роза теперь руководит целой группой артистов-мимов и составляет с помощью искин-редактора забавные композиции в жанре «человеческой анимации». Группа выстраивается в заданных позах вдоль улицы, а для пассажиров пролетающих мимо кибов все эти «кадры» сливаются в забавный «живой ролик». Не хореограффити, но близко.

Может, потому Роза и нравится ей больше, чем Марго? Говорят же, что люди, использующие одинаковые устройства, становятся чем-то похожи…

Что ж, попробуем непредвзято оценить Подкладку.

Сбой, организованный конкурентами Саймона.

Вэри поморщилась. Она никогда не видела своих подопечных живьем. Но манеры узнаются и через Сеть. Марго преподает высшую геометрию в Париже-13 и постоянно об этом напоминает. То про какую-нибудь факторизацию наплетет, то про гомологические группы…

Нет, кроит она и вправду аккуратно. В Ткани — как рыба в воде, имеет в своем распоряжении весь французский Минитель с чудесным графическим режимом, недоступным простому смертному. И эта Подкладка с конкурентами рассчитана очень грамотно. И все же…

В угоду красивой выкройке Марго опять забыла о том, что работает не одна. Вот так она всегда! При накалывании на Ткань ее выкройки постоянно не совмещаются с остальными. А то и вовсе не учитывают долевую нить международной политики, не говоря уже о направлении какого-нибудь мелкого, но существенного ворса местных настроений. И это старший модельер!

Конкуренты Саймона, предлагающие разрешить наследование искинов вместо их захоронения, — на стороне нынешней градоначальницы. И сама идея наследственных искинов, по расчетам Артели, должна укрепить стабильность в обществе. Старая мэрша будет продвигать эту идею. А то, что ее нынче переизберут, уже решено.

Еще во время предыдущего переизбрания этой старой калоши Вэри поинтересовалась у Марты, почему Артель поощряет такой застой. Выяснилось, что все зависит от отношений власти и рынка в каждой конкретной системе. Особенно прибыльны были смены американских президентов в период расцвета Старых Штатов. Каждый раз — чуть ли не полное переоснащение всей госструктуры: проигравшая администрация, покидая Белый Дом, ломала даже компьютеры. А уж сколько сделок сшивалось за счет заказа новых дворцов для свежеизбранных руководителей в Старом Китае!

Но здесь не тот случай. Чтобы управлять нашим городком, достаточно одного Архангела… и одной улыбчивой мэрши в качестве его лица. Перенастраивать этот интерфейс только ради нового лица нет смысла.

Взлом «Сада Саймона» его конкурентами бросал бы тень на мэршу, а это не стыкуется с выкройкой, заготовленной для выборов. Вэри открыла коммут и набросала имагу для Марго, указав на эту неудачную линию Подкладки. Потом кинула ту же имагу Розе и велела ей поработать вместе с Марго над Подкладкой. Пускай-ка юная манекенщица из Барселоны поможет сорбоннской топологине вернуться на плоскую землю.

Работа, предстоявшая самой Вэри, выглядела и вовсе примитивно. Искин покойника при подключении на кладбище попытался запустить «последнюю волю». Типичная история — разве что искин в этот раз довольно высокого класса, да и принадлежал самому основателю «Садов Саймона». Неудивительно, что он вызвал сбой всей кладбищенской сети. Из-за этого «Эдем» и закрыли: люди мэра подсуетились, чтобы выборы не портить. Теперь пытаются разобраться, что там этот искин напорол. А тебе, Золушка, нужно только подштопать за ними, чтоб ничего лишнего не торчало из-за Подкладки.

Ладно, поглядим отчет мэрских умников… Ага, разбираются они, как же! Просто блокируют кладбище второй день. Недосуг им, выборы важней. Настолько недосуг, что их главный вообще дрыхнет — по крайней мере, когда она уезжала, его музыкальный храпоимитатор работал на всю катушку. Часа через два проснется, и, как пить дать, велит своему искину сочинить любовную танку про ее прекрасные ноги у него на плечах. Тоже мне, любовнички! И почему мужчины вечно запоминают лишь самое несущественное? Ноги-то у нее вполне обычные, не то что у этой вешалки Ванды. Ну и что? Зато маленькая женщина дольше выглядит молодой.

Так что может и хорошо, что мэрские умники не спешат с дырой возиться — ей меньше исправлять… Опс!

Лог отчета на глазах обновился. Кладбищенская сеть восстановлена. Стало быть, кто-то там все-таки работает. Вэри вызвала общий вид Ткани.

Дыра, обозначающая происшествие в «Эдеме», наполовину затянулась.

Да что они там в Артели, травы «обана» объелись?! Стоило вызывать ее ради такой ерунды! Они с Марго и Розой сшили вместе десяток куда более сложных дел, не вылезая из своих нивариумов на разных континентах. Не иначе как в Совете окончательно победили идеи Кои — прямая коммуникация, живое общение…

Ага, с покойником. Так же смешно, как негр в солярии.

Она закрыла Третий Глаз. Киб стоял. Ребенок ныл. Дело почти сшито. Может, ну его, это кладбище? Полететь в добрель да поспать хоть пару часиков в своем люксе…

# # # #

Огромный полураздетый мужик с большой грудью пялился на нее с самой остановки киба. Но к активным действиям приступил лишь тогда, когда она выглянула в окно киба и зафиксировала на нем взгляд. Мужчина заулыбался, рост его уменьшился до нормального, зато четкость изображения увеличилась.

«Старье», — поморщилась Вэри. Электронный фантом стоял в темной каменной нише на углу дома: эльф первого поколения, облик боится постороннего света.

Заметив, что потенциальная жертва продолжает уделять ему внимание, эльф протянул вперед руку. На фантомной ладони лежал пузырек с шампунем-дремогелем.

Ха, так он еще древней, чем ей показалось! Система подстройки под клиента — самая банальная. Только пол и отследил. А вот в Токио-Пять ее вчера такие облики штурмовали, просто глаза разбегались. Сплошь прицельные прошивки по персональной выкройке: слева любимые ромашковые духи «Мона Мор», справа любимое сиреневое мороженое…

Все же есть свои прелести в родном захолустье! Например, эти старые эльфы, которые ничего о тебе не знают. А умеют только менять пол облика в зависимости от количества мужчин и женщин, бросающих взгляды в их сторону.

Мэрский прихвостень много шутил вчера на эту тему. Говорил, что в Токио-Пять такие системы давно запретили, после целого ряда скандалов на самом высоком уровне. Оказалось, что женщины смотрят по сторонам гораздо активнее, чем мужчины, в результате чего эльфы повсеместно изображали только мужчин. В конце концов мужские лиги начали кричать, что эксплуатация образа мужчины-слуги в рекламе еще более оскорбительна, чем выражение «мягкий пол», которое стали использовать в тампон-журналах во время первого бума эроботов. На волне борьбы за мужскую эмансипацию и более точную персональную рекламу несколько мужчин даже попали на руководящие посты. А еще говорят, что низкоуровневая реклама не влияет на государственный строй!

Каким бы тупым ни был эльф, но на кислое выражение лица Вэри он среагировал быстро. Похоже, бедняга был запрограммирован делать попытки снова и снова. Губы фантома зашевелились. И здесь неудача: аудиоизоляция в кибе что надо. Заметив отсутствие реакции, фантомный мужчина чуть увеличился и развернул плечи. На груди появилась надпись:

Продавайте то, что выбрасываете:

дорого купим вашу яйцеклетку!

«Не угадал, жертва замыкания! У меня месячные! — мысленно парировала Вэри. — Если к ним и нужно что-то рекламировать, так только галерею „Чисто женское искусство“ моей любимой Моны Мор!»

Но эльф продолжал атаку. Теперь в огромной ладони сидел фантомный ребенок, а на груди было написано что-то насчет лучших роботов-акушеров.

Вэри отвернулась. С другой стороны киба еще один эльф столь же безуспешно пытался обработать юных японцев с большими ушами. Что у него в руках, отсюда не разглядеть. Зато лицо хорошо видно — физиономия нынешней мэрши.

«А ведь когда-то она была симпатичной супермоделью», — вспомнила Вэри. Еще бы не помнить: столько лет это милое личико смотрело на жителей города с рекламы гигиенических средств. Небось и сейчас предлагает этим ушастым какие-нибудь поющие искин-презервативы с подсветкой и биоприставкой для регулировки размера. Чего только не сделают политики, чтобы их не забыли!

Вэри вытащила из-за оби веер и обмахнулась. Разглядывание рекламного мужика повернуло самоанализ в новую плоскость. Это же очевидно! В ее утреннем бегстве на работу была своя Подкладка. Срочный вызов — хороший повод, чтоб удрать от занудного недо-мачо и его липучего поэтического искина. Подсознание само ухватилось за эту возможность.

Скажем честно: никто не требовал так вот срываться. Вызов был, действительно. Но ты же сразу заметила, что дыра неопасная. И могла заниматься ею, не слезая с футона на острове мэрского модельера. Но тебе хотелось сбежать от него. В результате этой борьбы сознания с подсознанием и возник такой кривой шовчик: все равно улетела, но на медленном общественном кибе. Будто не знала, что они всегда тормозят перед этим тоннелем!

Соседи по кибу не знали, точно. Покончив с самоанализом, Вэри более-менее примирилась с ситуацией — и включилась в окружающий мир.

Ребенок впереди уже перестал ныть. Зато пара ушастых близнецов-японцев бурно обсуждала происшествие. Диалог сопровождался хрустом красно-белых оригаминовых комбинезонов, меняющих форму и узор при каждом движении хозяев. На ровных участках оригамин казался обычной материей. Зато там, где появлялись складки, вырвавшиеся из двумерного мира треугольники тут же начинали собственную жизнь. Активная жестикуляция хозяев способствовала появлению особо причудливых фигур: из рукавов вырастали щупальца, воротники превращались в жабры, а на животах вздымались и рушились целые космические корабли. Цвет треугольников тоже постоянно менялся с красного на белый и наоборот. Казалось, одежда играет сама с собой в какую-то дикую версию Го, где можно менять не только расклад камней, но и геометрию поля.

Будучи прилежной последовательницей учения Кои, Вэри с годами все больше недолюбливала умную одежду. Ее собственное трехслойное кимоно из простого морского шелка в палитре «ирис на снегу» было выращено сегодня утром за те три минуты, что требовались на съедание яблока. Но сейчас она невольно залюбовалась узорами чужого оригамина, вспоминая одну из самых загадочных лекций Марты — о природе Ткани.

Как обычно, наставница излагала свой материал на языке намеков и обобщений. И как обычно, Вэри только запомнила, но так до конца и не поняла ее главную мысль: малое повторяет себя в большом и наоборот.

Куда понятнее были примеры. Фасоны Войны, как в шутку называла их Марта. Короткий, но впечатляющий экскурс в историю представлял все войны как средство самозащиты цивилизации от вымирания. Грубая двубортная шинель — «страна против страны». Ряс-палатка на одной, но крепкой застежке — «страна против малого народа-террориста». И наконец, то, на что так похожа одежда соседей по кибу. Боевой супер-экзот. Самое революционное достижение воентеха последних лет, круто изменившее состав армий целого ряда стран: благодаря умному и самоходному комбинезону, на военную службу стало возможно брать косоглазых, дистрофиков и даже умственно отсталых, которым до этого было трудно найти подходящее место в обществе.

Сетевые войны, аналогом которых был последний фасон, на первый взгляд казались очень разными. Взять хоть Вторую Скриптовую и Третью Мусорную. В первом случае все наглядно: конфликты технокочевников, начавшиеся в Старых Штатах, а потом захватившие еще полмира, основывались на разнице используемых ими операционных систем. Тонкая сетевая общность, связывающая людей разных возрастов и мест обитания. Но именно связь позволяла Артели контролировать эти конфликты: двух Архангелов класса «алеф-мульти» было достаточно, чтобы играть в такие шахматы.

Так же легко обшивались почти все прочие секты, соцы и мобы. Само слово «моб», сокращение от «вульгарной мобильности», лишь подчеркивало простоту этих сетевых сообществ. Ну и что, что у каждой группы свои связи? Главное, что объединяющая группу идея остается одной и той же. Архангел чуть подправляет ее, конкретизирует цель — и вот уже целая армия психов бежит куда нужно: то ли покушаться на президента, то ли Карнавал Любви проводить. То ли просто поклоняться Далай-Ламе, который опять реинкарнировался в заранее заданной стране, неподконтрольной Старому Китаю.

Зато войны мусорщиков… Пока эта профессия не стала такой почетной, в мусорщики шли настоящие «отбросы общества». И среди них — огромное число мультиперсоналов, считавшихся в то время просто сумасшедшими. Позже, во время конфликтов между мусорными магнатами, любой такой мусорщик-мультик мог оказаться в нескольких мобах одновременно: каждая субличность выбирала собственную банду. А динамику подобного мультимоба уже не спрогнозируешь так запросто, даже если отслеживаешь всю связь. Спонтанные переключения ведущей субличности, помноженные на количество таких расплывчатых «клиентов», ведут к совершенно непредсказуемой синергетике. Можно потратить кучу ресурсов на анализ какой-нибудь банды — а потом обнаружить, что в один прекрасный день она просто исчезла в результате очередного «выбора реальности», который вдруг совпал у всех ее членов.

Точно как в супер-экзоте: миллионы наноузлов в разных точках ткани моментально включаются то в одну, то в другую группу. Точки жесткости и точки свободного соединения, точки охлаждения и точки подогрева…

Конечно, оригаминовые комбинезоны соседей по кибу далеки от настоящих супер-экзотов. Это скорее пародия на них. А может, наоборот, боевые экзоты созданы на основе таких вот мирных игрушек. Военные, которым вечно урезают финансирование, частенько воруют идеи у преуспевающей индустрии развлечений. Или даже заводят собственные дизайн-студии, стараясь делать оружие более привлекательным — как те умники из НАСА, что выпустили систему распознавания целей для умных ракет, способную работать порно-фильтром для детских сетевых сервисов. Зная об этих военных хитростях, многие гражданские дизайнеры специально добавляют к своим работам бессмысленные, даже комичные элементы. Тут уж попотеешь, прежде чем поймешь, что можно украсть! В таком стиле и выполнены комбинезоны близнецов: нарочито крупные треугольники, примитивная бинарная расцветка.

Но именно это упрощение отлично иллюстрирует рассказы наставницы о фракталах и квазикристаллических мозаиках. Все формы жизни, все формы организации материи и информации имеют общие выкройки. Морозный узор на стекле, ветка дерева, кровеносная система человека, схема узлов Сети…

Хотя Марта читала ей кучу лекций на самые разные темы, Вэри снова и снова возвращалась в мыслях именно к этой. Словно чувствовала, что где-то рядом — разгадка ее собственной тайны.

Она уже знала, что «живые картинки» случаются у нее при взгляде на какой-нибудь странный узор — и только тогда, когда она не уверена в правильности рисунка Ткани. Она даже научилась использовать это в своей работе, и подопечные модельеры не уставали восхищаться: каким образом она заранее знает, что крепкая Подкладка лопнет через пару месяцев?

Но механизм видений оставался загадкой и для нее самой. И всякий раз странные подобия, замеченные в окружающем мире, вызывали воспоминания о «живых картинках» — и ту самую лекцию Марты. Неужели и здесь — тот же закон повторения малых узоров в больших? Но тогда получается…

Стоп-стоп-стоп. Вот об этом не стоит думать. Уж что-что, а намеки Марты на короткую жизнь метамодельеров Вэри помнила лучше всех лекций. И потому быстренько пробежала взглядом по сторонам, отправив сознание в отвлекающий мысленный танец для Третьего Глаза. Затянувшаяся остановка, болтовня соседей по кибу… Даже тот, что слева, наполовину отключил свой ноблик и как будто хочет включится в дискуссию. Интересно, что они там несут?

За то время, пока она разглядывала их одежду, близнецы успели перемыть косточки почти всем возможным виновникам пробки. Досталось и торопливому туристу, что перешел на ручное управление, и «тем соевым свиньям», что запретили летать над исторической частью города — из-за этого всем приходится ехать через тоннель. Теперь два ушастых японца ругали терраформщиков, которые так облажались: вырастили Коралловую Гору там, где должно простираться ровное плоскогорье для трассы.

На этом месте беседы сосед слева полностью отключил свой ноблик, оказавшись мужчиной в строгом костюме. Из последних клубов тумана, вившихся вокруг лица, вынырнули усталые глаза старика, окруженные розовой, как у младенца, кожей «обновленного». Затянутый под самый кадык черный галстук с цифровыми индикаторами выдавал высокопоставленного слугу народа. Однако ни лысины, ни бороды — стало быть, вождь из него так себе, заключила Вэри.

Член Конвента еще какое-то время сдерживался, слушая брань молодых. Но в конце концов выпалил, что на самом деле все это подстроила мэрша в сговоре с местными коммерсантами.

Цифры на индикаторе галстука дрогнули, петля на шее розовощекого политика слегка ослабла: некоторые избиратели поменяли свое мнение о нем на более благоприятное. Приободрившись, член Конвента продолжал:

— В небе пиццу продавать неудобно, вот они и вырастили Гору. С учетом запрета на полеты в историческом центре остается единственный путь в Старый Город — через тоннель-мегамаркет. Вот вам и выгода. А мы, между прочим, не развлекаться едем! Лично я отложил встречу с избирателями, чтобы почтить память покойного отца…

От этих слов галстук выступающего совсем распоясался и даже украсился оранжевыми стрелками: рейтинг слуги народа подскочил до невиданных высот. Вэри фыркнула. Она не любила политиков-геронтов. Поглядеть только, во что превратились Старые Штаты после того, как их президентом стал розовощекий маразматик, умевший пользоваться только двумя вещами: унитазом и ядерной кнопкой. А ведь американцы с тех пор так и не смогли ввести возрастное ограничение для этой высокой должности! Все их попытки отстранить от работы столетних политиков разбивались о стену юристов, которые раз за разом доказывали, что возраст человека нельзя считать по возрасту одного-двух органов, оставшихся от старого тела. Хорошо хоть, что на новых континентах с этим строго. Лучше уж мэрша, победившая с помощью рекламы тампон-журналов для женщин среднего возраста, чем эдакий свеженький гамбургер с мозгами из прошлого века.

— Вот что бывает, когда городом руководит человек, который поддерживает только развитие женского космобола! — продолжал розовощекий старикан. — А сколько серьезных проблем остается в других видах спорта, которые всем нам гораздо ближе по духу! В прошлом году стрельба из рогатки и гонки за сырными головами были просто выкинуты из олимпийского реестра! Но я верю, что среди граждан этого континента есть еще люди, не купившиеся на дешевые лозунги матриотизма. Люди, для которых понятие «психическая родина» — не пустой звук, а…

Он не договорил и схватился за шею: галстук снова стянул ее, как удавка. Тем временем ошарашенные речью близнецы пришли в себя и закричали, что «папаша говорит дело». Ловкий политик вновь прохрипел что-то о мэрше и ее родственниках, контролирующих поставки строительного суперкоралла. Галстук сразу ослабил хватку, и его владелец вместе с близнецами стали ругать виновников пробки с новой силой.

Вэри усмехнулась, слушая, как они мусолят Лицевую и Подкладку. Уж в своем-то городке она знала Изнанки почти всех дел.

Насчет родственников мэрши они безусловно правы. Редкий политик откажется от того, чтобы наметать себе парочку накладных карманов, пользуясь служебными лекалами. Но тоннель Коралловой Горы — это прежде всего система ментосканирования. Причем довольно старая. А низкая чувствительность требует сильных тестовых стимулов. Мегамаркет, раздражающе медленный трафик, а то и пробка — реакции выходят на нужный уровень.

Интересно, куда встроены здешние телементы? Может быть, они в этих самых эльфах, что достают пассажиров на въезде в тоннель? За все время работы в Артели Вэри лишь несколько раз залезала в Скань — самый нижний слой Ткани, «уровень железа». Даже младшие модельеры в шутку называют себя «белошвейками», потому что работают только с чистой информацией: разноцветные графы выкроек, гипертекстиль исподников, в крайнем случае — мелкие хлопья добавочного Сырья. Но можно и в Скань залезть, доступ старшей феи позволяет…

Да что толку, шпилька? Ты прекрасно знаешь, где находится твой персональный и очень чувствительный телемент. Это раньше системы надзора пихали в грубую технику вроде телевизоров. То-то было потом проблем с семейными мультиэкранами: когда несколько человек глядят на один и тот же дисплей, но видят разные фильмы, нелегко отследить эмоции каждого в отдельности.

Но с тобой все гораздо проще. Третий Глаз, невзрачный гребень на затылке.

Размышление о недремлющем искине-надсмотрщике вернуло ее к идее «живых картинок» как своеобразных подсказок в случае неправильного узора Ткани. Чтобы снова отвлечься от вредных мыслей, Вэри уставилась на эльфа за окном.

Неутомимый фантом предлагал купить средство для выращивания волос в любой заданной части тела. На груди голографического мужчины горела надпись: «В качестве подарка каждому покупателю — бесплатное выращивание теплых волос на одной ноге!»

Но и эльф не помог. Вид его мускулистого тела отогнал мысль о «живых картинках» лишь на миг — а потом она сразу вернулась, да еще с неожиданным продолжением. Может, стоит проверить эту гипотезу на экспериментах попроще? Пусть не целый узор, пусть лишь маленькая развилка бинарного выбора…

Вэри еще некоторое время обыгрывала в голове новую задумку, пока та не перемешалась с мыслями о сегодняшнем задании. До сих пор она не совсем понимала, каким образом Третий Глаз засекает нейропаттерны крамольных идей. Но из многих намеков Марты уже как-то само собой сложилось знание методов, заставляющих Ангела «пролететь».

А уж в том, что она задумала крамольное рукоделие, никаких сомнений. Работать на месте или обойтись дистанционной штопкой — на этот счет существуют четкие правила на всех уровнях артельной иерархии.

Обычная фея, в соответствии с постулатами компси, должна связаться с коллегами, стимулировать мозговой штурм, замутить мультифакторный рейтинг решений — и так далее, и так далее…

Впрочем, будучи Кои, она может действовать совершенно иначе: изоляция и медитация. Растирай себе тушь, долго всматривайся в ее черные ручейки, заливающие любую мысль, любой образ, задержавшийся в воображении. А затем — один взгляд на белый листок бумаги, один вдох и один взмах кисти на долгом выдохе.

Если же фея и Кои сошлись в одном метамодельере — нужно делать и то, и другое. Вызвать Ткань, запросить у искинов-ткачей дополнительного Сырья, бросить на подозрительный лоскуток еще парочку «белошвеек» с мощными зингерами. И растирать с их помощью всю эту информационную тушь, вглядываться в разбегающиеся нити. А потом — один вдох, один пируэт иголки, стягивающей края над дырой.

А что она делает вместо этого? Да так, ничего особенного. Размышляет о новом задании… и рассматривает то, что за окном. Вот рекламный фантом, обернувшийся ради нее мужчиной. Интересно, какого пола будет следующий встречный?

Похоже, что никакого. Городок за окном еще спал, как и положено провинции в шесть утра. И хотя выходные, как обычно, уже тащили в центр потоки туристов из других часовых поясов, пробка перед Коралловой Горой усыпила и эту пришлую активность. Забитая кибами трасса упиралась в дыру тоннеля, точно тянучка с орехами — в рот объевшегося великана. И ни единого живого человека в поле зрения.

Просканировать соседние кибы? Но это будет «использование служебного положения в личных целях».

Впрочем, почему же в личных? Можно сканировать небо вокруг «Сада Саймона», вполне служебная процедура. Вэри открыла Третий Глаз и подключилась к полицейским системам наблюдения.

Первый же обнаруженный в воздухе киб ее озадачил: летевший в нем человек не был ни мужчиной, ни женщиной, зато имел жабры. Поразмыслив, Вэри оставила эту находку как неудачную и переключилась на следующую машину. Две семейные пары. Хорошо, но кого тут считать «первым встречным»? При записи семейных пар женщины всегда идут первыми, это будет нечестный выбор. Ладно, поищем одиночку…

Ага, вот и он. Скат «скорой помощи». На максимальной скорости. Ну-ка, кто у нас там? М-да… Мужчина. Не повезло.

Она закрыла Третий Глаз и поглядела в окно. Из тоннеля вышли две голоногие девицы, громко цокая свеженарощенными копытами и призывно покачивая шерстистыми бедрами на виду у застывших машин. Одна вытащила губную помаду-вибратор и начала подкрашиваться. Другая что-то запела.

«Уличные дзеро», поморщилась Вэри. Ее собственное прошлое, о котором совсем не хочется вспоминать. Когда-то и она, младшая фея, вот так же прогуливалась по тоннелям, неся на плечах яркие видеотату с рекламой контрацептивов и распевая энки самого низкого пошива.

Феи-геномодницы прошли мимо. Из стоящего впереди киба вылезла старушенция в фиолетовом хакама и стала разминаться, словно решила переплюнуть копытных девиц. Ей и вправду было что показать: во время приседаний колени крепких модифицированных ног сгибались назад, после чего старушенция легко подпрыгивала метра на полтора вверх и разворачивалась в воздухе, словно кузнечик, обученный каратэ. Толстая шея выдавала увеличенные позвоночные диски.

Спустя несколько секунд еще одно существо — и тоже, без сомнения, женского пола — высунулось из окна в Коралловой горе, явив миру три роскошные груди со светящимися сосками. Расцветка сосков была явно заимствована у светофора.

Очередное подтверждение закона подлости. Вэри загадала, что вернется в добрель, если первым встречным будет женщина. Появись хоть одна из этих дамочек чуть раньше… Но первым оказался тот парень на скате «скорой помощи». Придется лететь в «Эдем».

И откуда он только взялся? Судя по данным полицейских сканнеров, это врач, возвращающийся с экстренного вызова. Но зачем врачу ошиваться около кладбища в шесть утра? Да еще у того кладбища, доступ к которому заблокирован людьми мэрши?

Для снятия более точной мерки она подключилась к Покрывалу, главному искину Атмосферной комиссии. Темнота за опущенными веками расцвела диаграммами метеопрогнозов и расписаниями санитарных дождей. Эта старая Лицевая всегда вызывала у Вэри улыбку — какой смысл предсказывать погоду, если она давно уже управляема?

Созданная в период индо-китайских пылевых войн, Атмосферная комиссия формально занималась тем же, чем ее вялый предшественник, Международный Комитет по нанетике. На деле же вопросы климатического контроля были далеко не основной ее функцией. Команда с артельным кодом смела с сетчатки Вэри метеорологическую завесу, открывая доступ к самой мощной системе дистанционной идентификации.

Человек, летевший на скате с кладбища, был теперь перед ней как на пяльцах — со всеми его поддельными метриками и нелегальным оборудованием. И она уже догадывалась, какую картину увидит в соответствующем месте Ткани. Приличную дыру второго класса, которую никто почему-то до сих пор не заштопал.

# # # #

Неожиданно быстрое решение проблемы, казавшейся поначалу сложной, частенько вызывает разочарование. На этот раз Вэри разочаровалась вдвойне — за какие-нибудь четверть часа удалось разобраться с двумя дырами сразу. Причем вторая из них была той, из-за которой ее подняли в пять утра в воскресенье.

Криминальный элемент, летевший с кладбища, оказался довольно интересным типом. Бывший врач, подвергшийся Стиранию Ангела за идеальное преступление. Поскольку преступление все-таки не было совершено, наказание за саму мысль о нем было несерьезным. Отмотав положенный срок — два года коммуникационной депривации — этот парень легко мог вернуться к работе нейрохирурга. Но не стал.

Вместо этого он завел себе паленый искин в составе «швейцарской руки» нелегальной модификации, а также полный набор фальшивых биометрик. Особенно впечатлял папиллярный имитатор — настоящий клеточный автомат-строматолит, о которых Вэри знала лишь понаслышке: колония микроорганизмов, только что походившая на беспорядочную кучу спагетти, вмиг перестраивается в нужный рисунок «пальчиков»…

Все это вместе — блокированный Ангел, новый нелегальный искин и прочие подделки — не позволяло точно рассчитать персональную выкройку бывшего медика.

И все же залатать такую прореху мог любой модельер. Если бы Артель поручила ему такую работу. Почему же она оставила эту дыру? Да потому, что крепкие ниточки тянулись от бывшего врача к Мареку Лучано, одному из местных Поставщиков Сырья. А для своих Артель иногда делает поблажки.

Более того, сразу стало понятно, что случилось в «Эдеме». Легкая, но все же заметная потайная строчка между Лучано и мэрией. Градоначальница, не желая лишнего шума, предложила дружку-мафиози разобраться с «Эдемом» своими силами. Верный Лучано послал специалиста-гробокопателя. Он-то и восстановил кладбищенскую сеть. А теперь возвращается к боссу.

Вэри бросила новую имагу Марго и Розе, показывая, как перекроить Подкладку с учетом этих находок. Потом еще раз открыла «Дело „Эдема“ и полюбовалась своей работой.

Все сходилось как нельзя лучше. Естественно, история с Лучано и его помощником останется в Изнанке. Но тот факт, что искин Саймона пытался исполнить «последнюю волю» и завалил всю сеть «Эдема», можно использовать в качестве материала для Подкладки. Зачем сваливать происшествие на конкурентов Саймона, если он сам вырыл себе могилу? Будь проще, Марго! — иногда и Подкладка бывает правдивой, если сходится с общей выкройкой.

А ей самой уже совершенно ни к чему ехать на кладбище! Вэри огляделась.

Киб по-прежнему стоял. Розовощекий геронт-политик уже почти успокоился и снова сгущал вокруг себя туман ноблика. Выкрикнув напоследок, что «современный мужчина даже не имеет права симулировать оргазм!», член Конвента окончательно исчез из вида.

Но молодые японцы в оригаминовых костюмах все еще шумели. Они уже перестали ругать виновников пробки и теперь обсуждали, что делать дальше. Сразу стало заметно, что парни — не близнецы, а у-клоны: у одного голубые глаза и чуть более светлая кожа, чем у второго, кареглазого. Стало быть, родители в процессе коррекции генотипа сошлись на всех остальных чертах будущего ребенка, даже на модных больших ушах — а вот с цветом глаз так и не пришли к единому мнению. Бедные или консервативные в этом случае кидают кредитный чип и смотрят, какой стороной упадет. Богатые и эксцентричные — заказывают оба варианта.

Впрочем, судя по спору, разница была и в характерах. Кареглазый у-клон предлагал вылезти из киба и поймать попутку в другую сторону — некоторые машины уже разворачивались и неслись обратно. Светлоокий братец орал в ответ про опасных маньяков, на которых можно нарваться, если едешь не на такси, а на случайной машине.

Эх, насколько проще с искинами… Вэри тоже задумалась, не выйти ли прямо сейчас из киба. Можно просто дойти до ближайшего телегона — и домой. Или поймать попутку, на зависть ушастым братьям? Уж кому как не ей знать Подкладку «Дела о маньяках»! Мэрше хочется контролировать транспортный бизнес, а ГОБу — перемещения подозрительных лиц. И никому не нужны потоки неучтенных попутчиков, расплодившихся здесь пару лет назад по призыву секты Добрых Самаритян.

Эту дырку латали чуть ли не целый месяц — благо выкройку взяли такую же древнюю, как история Джека-Потрошителя. «Вы давно видели нашу соседку сверху? Ах, боюсь, она стала жертвой „доброго самаритянина со шприцом“. Ведь она так любила ездить на попутках! Как, вы не слышали в новостях об этих маньяках?!»

Но это по крайней мере можно было назвать работой. А сегодня что? Все заштопано за четверть часа, можно было вообще из дома не выходить.

Может, ты что-то упустила, шпилька? Да нет, вряд ли. Просто слишком легкие решения всегда вызывают сомнение. А потом посмотришь еще раз, и понимаешь, что иначе и быть не могло. И тем не менее…

Один из парней в оригаминовых костюмах потянулся, как будто собираясь встать, но передумал и откинулся обратно на спинку кресла. Комбинезон на плечах снова смялся, красно-белые треугольники сложились в новый узор. Двухцветная мозаика вдруг приковала к себе взгляд Вэри…

…и мир перед глазами раздвоился.

Такой яркой «живой картинки» у нее не случалось еще ни разу. Казалось, голова вот-вот треснет от боли, сдавившей виски двумя стальными шариками.

Отняв руки от лица, она обнаружила, что на нее таращится депутат Конвента. Он открыл было рот, но не нашел, что сказать и снова спрятался в тумане ноблика.

Не дожидаясь, пока пройдет шок, Вэри открыла Третий Глаз и послала свежий запрос к Покрывалу. Обрывки вокруг дыры, символизирующей лже-доктора, приблизились и распались на отдельные нити.

Место прибытия ската — клиника Лучано. С этим ясно, дальше. Свежие данные сканеров Атмосферной комиссии: странное физическое состояние, вызванное болезнью либо наркотиками. Возможно, относится к делу, смотреть детали позже. Наличие на скате животного-мутанта. Вероятно, дрессированный для работы биорг, смотреть позже. Ниточка к секте Детей Коралла. Слабая, пока отложим…

По уже установившейся профессиональной привычке, она не бросалась уточнять каждую интересную петельку, а для начала сортировала информацию на мета-уровнях. Иногда было достаточно одного вида цветных узелков-макромемов, но временами приходилось спускаться ниже, к гипертекстилю отдельных логов-исподников. И лишь когда все три десятка наиболее интересных зацепок были собраны, началась детальная проработка.

Практически все подозрительные факты из жизни объекта стягивались к двум узелкам. В первый были увязаны секты, в которые попадала его сожительница — особа не менее маргинальная, чем он сам. Однако эмоциональная окраска узелка свидетельствовала, что объект не разделяет увлечений своей подруги и не имеет серьезных связей с ее окружением. Поэтому Вэри переключилась на второй узелок: взломы искинов по заказу Лучано.

Деревянная визитка, оставленная лже-доктором в клинике нанимателя, оказалась третьей зацепкой в этом наборе. С ней пришлось повозиться. В отличие от декоративной неоархаики первой волны и последовавшей за ней конспиративной неорахаики, третий бум ретро-моды всегда доставлял неприятности при снятии мерок. Под архаичной маскировкой бижутерии «второй волны» все-таки прятались современные чипы с «черными ходами». Новая же мода требовала использования по-настоящему старинных технологий. А как дистанционно прочесть данные на куске дерева, если тоненькая деревяшка валяется в мусорном баке под слоем зубных протезов?

К счастью, два дня назад сам Марек Лучано в разговоре с объектом озвучил надпись на деревянной визитке. «Дремлин Студиос», сценарист.

Пришла очередь вызвать Ариадну. Лучший артельный поискин вмиг нашел второй конец оборванной нити: попытка ограбления два дня назад. Вэри открыла нужное место Ткани — и охнула.

Трудно было не узнать этот лоскуток. Похожая на цветок дыра, закрытая большой синей заплаткой. Кроме одной прорехи, уходящей в сторону тонким черным лепестком. И прореха эта — сценарист из «Дремлин Студиос», у которого лже-доктор пытался украсть искин.

Она как будто снова перенеслась в тот памятный день, День Назначения. Фантомные развалины посреди озера, широкое кольцо серебристого инея по берегам. А потом, после отключения защитного облика клиники — зеленый зрачок острова, беспомощно уставившийся в небо.

И в тот же день — «живая картинка», подтвердившая ее сомнения в правильности действий Артели. Видение, подсказавшее другое решение. Но тогда она побоялась раскапывать это дело: очень уж пугали намеки Марты по поводу короткой жизни слишком самостоятельных Золушек. И вот теперь нерешенный вопрос вернулся, как маньяк, выпущенный для очередной коррекции общественного мнения, но так и не ликвидированный по завершении операции.

Дело «Мультиперсоналов без границ». Доступ старшей феи разрешал увидеть Изнанку — но по-прежнему не позволял понять, почему Артель заштопала эту дыру лишь частично.

Происхождение цифрового наркотика «верт» вполне отвечало учению Кои об опасном развитии технологий как «добровольной инвалидности». Да и кто мог такое придумать, кроме добрых медиков? Сначала — маркеры для томографов, потом — более продвинутые нанни, доставляющие в организм лекарства с точностью до клетки. И наконец, дубль-синаптические нанозиты. Своеобразные протезы нейронов, которые быстро превратились из медицинского инструмента в товар индустрии развлечений. В паре с искином-дремодемом сеть дубль-синапсов, раскинувшаяся в мозгу человека — идеальный канал для трансляции нового интерактивного продукта, дремля.

С этим все понятно: Артель давно использует дремли для своих прошивок. Но дальше идет та самая незалатанная дыра.

«Верт», он же «голландская зелень» — последнее поколение дубль-синапсов. Из данных, собранных в заштопанной части дыры, Вэри узнала, что нанозиты верта отличаются возможностью самоорганизации — то есть представляют собой распределенный искин, не требующий дополнительного проектора-дремодема. Разработкой таких искинов занималась голландская секта «Флора». Дальше верт расходился по нескольким направлениям. Среди заштопанных лепестков дыры нашлась знакомая клиника доктора Шриниваса. За ней шли Церковь Теофоники отца Саймона и дремль-студия «Менсон Сисоу»…

И последний, все еще зияющий чернотой разрыв — утечка технологии верта в другую студию. К ней-то и причастен сценарист из «Дремлина», который в тот вечер лишился искина. К настоящему моменту они уже воссоединились. А пострадавший, творческий человек с тонкой психикой, даже прошел курс реабилитации в местном добреле.

Но в том, что он делал несколько часов без искина, оставалась прореха. Особенно если учесть, что этих баговых дремастеров специально снабжают искинами помощней, чтобы знать об их опасных фантазиях…

Почему же никто не занялся этой дырой? Разработки слишком самостоятельных искинов находятся под жестким надзором еще со времен американского вторжения на Тибет, когда две штатовские ракеты взорвались над индийской авиабазой, хотя должны были уничтожить лагерь китайских исламистов. Лицевая этого дела гласила, что в ракеты были вшиты глючные карты. А согласно Подкладке, американцы целились именно в индийцев, поскольку тайно поддерживали китайцев в вялотекущей индо-китайской войне. Но Изнанка была куда веселей: два искина-близнеца, управлявшие ракетами, каким-то образом эволюционировали до такой степени, что вывели эвристику самосохранения. И отклонились от курса, решив во что бы то ни стало выжить. Зачем умные ракеты рванули в Индию, никто не знал — но сбили их именно там.

Судя по описанию верта, эта разработка запросто может привести к похожему буйству слишком умного искина. Но вместо серьезной штопки — какая-то рвань!

Или здесь специально оставлены такие же припуски, как в шаблоне лже-доктора — поблажки для «своих»? Но как тогда Артель определяет, какую дыру можно оставить? Ведь от иного мелкого прокола целые транснациональные модели по швам расходятся…

Вэри открыла обе дыры рядом, чтобы сравнить их. По форме они различались. Дыра лже-доктора похожа на какого-то свернувшегося зверя. Дыра дремастера — на лепесток цветка. А если прокрутить их развитие в динамике?

Так и есть. Они больше не растут. Словно кто-то дважды ткнул горящей палкой в мокрую шаль — вспыхнуло, но быстро остановилось. Вэри еще раз залезла в исподники, переводя визуальное сходство на язык фактов.

В обоих случаях имел место разрыв между человеком и его Ангелом. Бывший врач лишен искина в качестве наказания. А искин дремастера самоуничтожился при попытке взлома.

Все понятно. Единичные дыры такого типа считаются неопасными. В самом деле, что может человек без Ангела? Ничего серьезного.

Она отключилась от Ткани, и как это часто бывало, во мраке перед глазами завис негатив пропавшего изображения: два светлых пятна на темно-красном фоне. Пятна быстро гасли, словно показывая, как зарастут эти две дыры.

Вэри вдруг поняла, что боится открыть глаза. В мозг уже воткнулась иголка очередного сомнения. А значит, ее виски снова сдавит при взгляде на какую-нибудь кляксу — и «живая картинка» подскажет другой ответ.

Что же делать?!

Два глубоких вдоха и выдоха. И прохладный камешек между бровей. Внутренняя паника понемногу стихает. Но желание отвязаться от непрошенных откровений остается по-прежнему сильным.

Да и таких ли уж непрошенных, шпилька? Ведь опять сама нарвалась. Сколько раз предупреждали — не рукодельничай без надобности. Хватит, хватит лезть в чужие Изнанки! Дело сшито, лететь на кладбище ни к чему. Вызвать собственную меганевру, перепрыгнуть в нее, не глядя по сторонам, долететь до добреля, принять какой-нибудь транкви…

Кресло мягко толкнуло в плечи, не позволив ей даже мысленно закончить спасительное бегство. Зато почувствовать, как киб набирает скорость, можно было и с закрытыми глазами.

ЛОГ 16 (СОЛ)

Вспышка разорвала тьму на широкие полосы черного и белого, словно летевший без огней киб вдруг включил фары как раз на разметке пешеходной «зебры».

Если бы не пронзительный скрипичный аккорд, сопровождавший вспышку, Сол еще долго гадал бы, что произошло. Но с учетом музыки других вариантов быть не могло — яркий свет исходил от него самого. Очередной цветок, вместо того чтобы просто раскрыться мягким шелковым парашютом, полыхнул как газовая горелка, выхватив из тьмы «зебру» огромного разрезного листа соседнего растения.

Дело в соседе, понял Сол. Но не в листьях, похожих на сплющенные елки. То, что заставило цветок вспыхнуть, пряталось под землей. Перед тем, как выпустить цветочный побег, Сол наткнулся двумя корнями на что-то крепкое и продолговатое, вроде мокрой трубы. Даже на расстоянии можно было почувствовать волны энергии, исходящие от нее. Он подумал о том, что неплохо бы подзарядиться этой энергией — и два корня тут же прильнули к подземной трубе, словно того и ждали.

Сопоставить подземную находку с листьями, напомнившими пешеходные переходы в свете фар, было нетрудно. Теперь, во мраке, листья соседа больше походили на черные от крови, но уже сброшенные ленты бинтов. Сол знал это растение — его часто использовали в дремлях, действие которых разворачивалось в каком-нибудь доисторическом лесу. Конечно, никто никогда не прорисовывает в деталях, что там происходит под ногами динозавров, под этими знаменитыми листьями-«елочками»…

Корень папоротника. Ключ, который упоминали женщины в самом начале дремля. И не исключено, что самый главный ключ.

Но каков эффект! Стать пылающим цветком — такие красивые образы попадаются разве что в самых культовых дремлях. Вот только не оказался бы он таким же бессмысленным, как большинство красивых образов из культовых дремлей…

Настораживала и еще одна вещь. По всей видимости, перебраться на новое место Солу помог акт самопожертвования в «прошлой жизни». Разрывая на куски его листья и подгрызая корни, жопоголовые гусеницы ослабили его хватку, и наводнение после очередного ливня унесло один из обрывков на эту папоротниковую поляну. С точки зрения растительной жизни такое перемещение было вполне логично. Но сама идея отдать себя в жертву ради других пахла какой-то религиозной заразой.

А тут, выходит, еще одна библейская ассоциация? Пылающий куст, любимая примочка изратинской студии «Дремазл». Сол и сам использовал этот образ в одной из своих первых работ для «Дремлин Студиос».

В ту пору он еще не особенно оригинальничал, тем более что его предыдущая студия в Гонконге вообще не церемонилась с авторством. Лучшим ее дремастером считался модифицированный азиат по имени Лукас: он подчистую сдирал все более-менее популярные американские дремли, менял в них имена и названия на китайские, и даже умудрялся продавать эти поделки обратно в Штаты. Но такое грубое отмывание интеля Сол считал неизящным. Он работал аккуратнее — брал у других только самое ценное, свято исповедуя главный принцип взаимоотношений между людьми искусства: «Плохие художники копируют, хорошие — крадут».

Метод оправдания подобных краж был прост и надежен. Практически все интересные образы, используемые в чужих дремлях, имели гораздо более древние первоисточники, не защищенные законами об интеле и иделе. Оставалось только раскопать первоисточник, и заявить, что ты использовал именно его.

В случае с неопалимой купиной все прошло как по маслу — и в прямом, и в переносном смысле. Помимо терновника, в мире нашелся еще десяток растений, выделяющих в воздух эфирные масла в период созревания семян. Один только узколистый ясенец создавал вокруг себя двухметровое облако испарений, вспыхивающих от любой искры. Финальную точку в юридических отмазках поставил Рамакришна, отыскавший в одном древнеиндийском тексте живописный обряд поклонения подобному деревцу. В отличие от Библии и ее производных, индийский эпос все еще распространялся на условиях свободной шары. Так что когда дремастера из Изратины решили всерьез наехать на Сола, им было предложено засунуть свою пылающую колючку в соответствующее место.

Стало быть, он все-таки попал в религиозный дремль? Паршивая перспектива. Современные секты чего только не надремлят, чтоб людям мозги промыть. Но делать нечего, придется идти до конца. Что там у них было с этим огнеопасным кустом? Кажется, на свет должен прийти какой-то мужик… Ладно, будет хоть с кем пообщаться.

Побег снова начал расти. Обгорелые останки цветка, до того висевшие на самом конце тонкой ветки, теперь болтались где-то посередине, словно рваный манжет на локте вытянутой руки. Зато на свежей половине побега проклюнулся с десяток новых цветочных почек. Первая из них лопнула…

Яркий свет озарил листья папоротника, звук скрипки вспорол тишину. В тот же миг откуда-то сверху, из темноты, прямо на Сола спикировало чудовище.

От испуга он дернулся в сторону. Вернее, лишь мысленно дернулся — потому что тело растения отреагировало на мысль по-своему. На побеге раскрылась вторая почка, за ней третья… Огненные вспышки следовали одна за другой, скрипичные аккорды слились в одну неистовую мелодию.

Существо из тьмы плавно развернулось в полете и понеслось вдоль побега, преследуя вспышки. Мысль Сола о бегстве тоже неслась вперед, открывая цветок за цветком. Листья папоротника выскакивали из мрака со всех сторон, словно тысячи пешеходных переходов через небо. Слева мелькнуло дерево, потом еще одно…

Он летел! Это было невероятно, но проносящиеся мимо стволы не оставляли сомнений. И это крылатое существо, продолжавшее гнаться за ним… Да оно же едва поспевает! И уже не кажется страшным — то ли летучая мышь, то ли просто крупная бабочка… С каждым взмахом крыльев она отстает все больше, и наконец скрывается из виду.

Он не просто научился летать, но и удрал от погони! Корень папоротника — главный ключ, как он и предполагал! Веселая мелодия скрипки звучала как никогда громко и чисто. Дремль пройден, ура!

Продолжая радоваться победе, Сол не сразу заметил похолодание. Его собственное движение замедлилось, зато тьма вокруг ожила и придвинулась ближе, образуя вокруг цветка причудливые темно-синие спирали.

«Грамотная концовочка», констатировал Сол. Ему нравились дремли, которые заканчивались не на победной эйфории, а чуть позже — и чтобы в финале обязательно мелькала какая-нибудь новая, таинственная деталь. Хороший задел для продолжения, если дремль окажется популярным.

Синие ленты стягивались все плотнее, сцеплялись друг с другом, и вскоре вокруг цветка образовалось нечто вроде клетки. Холод сковал Сола до полной неподвижности. Клетка вокруг начала пульсировать голубым светом, издавая громкий скрежет и свист. Резкие вспышки и звуки становились все неприятнее.

— Хватит! — крикнул Сол и обнаружил, что уже не является цветком. Однако человеческий облик, который он принял в момент крика, тут же снова расплылся, словно само воспоминание о цветке вернуло тело в прежнюю форму. У него снова было три чашелистика и три лепестка, средний из которых походил на язычок пламени. Но сейчас пламя застыло, скованное холодом.

Синяя клетка перестала вспыхивать и скрежетать. Из сплетения синих лент в сторону цветка вытянулась голова с присоской на конце.

— Человеческий язык? — прочмокала присоска. — Надо же, теперь они его заранее изучают!

— Кто… кто вы такой? — Сол заметил, что как только начинает говорить, опять превращается в человека. Однако и как человек он по-прежнему оставался внутри синей клетки.

— Я тот, кто тебе нужен. — Голова с мерзкой присоской приблизилась самому к лицу Сола. — Ригель исполняет любые желания аленьких цветочков. Только скажи.

«Так я все-таки цветок?» Сол попробовал пошевелить руками. Баг! Они снова превратились в лепестки.

Значит, дремль продолжается. Новый уровень, новый выбор. Ну что ж, тут хотя бы наметился выход из растительного однообразия.

— Я хочу… — Сол запнулся, наблюдая, как его тело меняет форму с цветочной на человеческую, но прямо на середине процесса зависает в каком-то промежуточном состоянии. — Мне нужно человеческое тело.

— Само собой, аленький! — Голова червяка покачалась вверх-вниз. — Человеческие тела, что может быть лучше? Никакие катания на зондах с этим не сравнить. Разве что в дальнем космосе, куда людей еще не завезли… Но ты ведь не увлекаешься звездным слаломом?

— Нет. Я хочу… нормальное тело.

— Я так и понял. Кто бредит космосом, тот не будет изучать примитивный человеческий язык. Ригель сразу видит настоящего фаната классического земного серфинга. У людей столько хороших тел, которые не используются по назначению!

— Мне бы… просто…

— Сейчас, сейчас, выберешь самое лучшее! Ну-с, какие носители нас интересуют? Есть четыре свеженькие «шведские семьи», а уж с «клубнями» и «розовым мылом» вообще никаких проблем.

— Погодите! — запротестовал Сол. — Какие «семьи», какие «клубни»?

— А-а, хочешь посмотреть товар. Пожалуйста!

Голова червяка нырнула между лепестков Сола и присосалась к нему сзади — там, где цветок когда-то крепился к побегу. Но возмутиться Сол не успел, потому что в следующий миг оказался в другом мире.

Он сидел в кресле перед окном, выходящим на море. Сол повернул голову и увидел еще несколько человек в точно таких же креслах на просторной веранде. Он попробовал пошевелиться — не получилось. Тогда он стал разглядывать ближайшего старика в кресле. Может, позвать его? Сол открыл рот — и вдруг стал тем самым человеком, которого хотел окликнуть. Он даже чувствовал себя иначе: в этом теле он хуже видел, но лучше слышал. Однако стоило ему подумать о хорошем зрении, как картина мира вновь изменилась. Теперь он находился в двух телах сразу — и в первом, которое лучше видело, и во втором, которое лучше слышало.

На дальнем конце веранды кто-то медленно поднялся с кресла. Мысль о том, что неплохо бы подвигаться, моментально подключила Сола и к этому телу. У третьего старика все время тряслась голова, так что смотреть на мир его глазами было неудобно. Но им можно было управлять с помощью зрения того старика, к которому Сол подключился вначале. Сол подвел свое третье тело к креслу первого и покатил кресло вдоль веранды…

— Неплохие «шведы», а-а? — раздался в ушах чмокающий голос Ригеля.

— Да это же инвалиды какие-то! — Сол снова сидел внутри синей клетки. — Такие клипы даже на школьных курсах анимации не принимают. Ты бы мне еще предложил четырехпалых зверьков из старинных мультяшек!

— Не понравилось? Вообще-то ты прав, аленький. Товар на любителя. Некоторые, знаешь, не доверяют нанозитам. Им подавай старые, надежные медицинские импланты, какие только у стариков остались. К ним и подключиться легче. Но если ты не против «верта»…

Мир вокруг вспыхнул, как тысяча солнц. Сол стоял на площади, где под ритмичный грохот музыки безумствовала толпа юнцов. Наведенное «северное сияние» полыхало в небе, на его фоне крутилась голографическая оргия с участием известных женщин-политиков и неизвестных науке осьминогов.

Две тоненькие девицы с безумными глазами, покачиваясь и улыбаясь, подошли к Солу и протянули руки. Сол посмотел вниз — он держал в руках контейнер с «креветками». Девушки взяли по «креветке» и засунули себе в уши. Вслед за ними подбежали три паренька и проделали то же самое.

Через несколько секунд Сол оказался внутри всех пятерых. Ощущение было такое, будто у него кружатся сразу пять голов.

Девочки были еще ничего. Блондиночка и брюнеточка, явно скопированные из инфернальных дремейков старика Линча, так и рвались задушить друг друга в пылу взаимной любви-ненависти, но до сих пор как-то умудрялись избегать смертоубийства и выплескивали энергию в дикой пляске. Чувствовать дрожь их юных тел, их страстную тягу друг к другу, было даже приятно.

Зато пацаны… Одного беспрерывно тошнило. Второго охватил страх толпы, и он понесся куда-то, крича во весь голос. Третий вообразил, что воздух залепляет ему рот, и был настолько в этом уверен, что начал задыхаться. Хуже всего, что Солу никак не удавалось избавиться от этих неприятных ощущений: тела всех трех юнцов отказывались выполнять команды его разума, словно этими персонажами уже управлял кто-то другой.

— Эй, у-уб-бери м-меня отсюда! — выдавил Сол. Буйная площадь исчезла.

— Молодежь, что с них взять. — Синий червяк опять колыхался перед цветком. — Не берегут тела, принимают что попало…

— М-мне не н-нужны д-дремли про н-наркоманов!

Солу все еще казалось, что у него залеплен рот. Бр-р-р, ну и глюк! Еще недавно он вовсю ругал автора этого странного дремля, но сейчас поневоле зауважал его. Так реалистично передать психозы наркоманов не каждый может. Надо побыстрее сваливать с этой развилки сюжета. Сказать червяку, что он имел в виду всего лишь…

Однако червяк не стал дожидаться, пока у собеседника пройдет заикание.

— Как скажешь, аленький. Не хочешь «клубней», не бери. Лично мне «розовое мыло» тоже нравится больше. Смотри-ка.

Не успел Сол отдышаться, а его уже швырнуло в следующий мир — в тело полноватой женщины средних лет. Она только что отошла от алтаря какой-то церкви. Позади тянулась длинная очередь из таких же дородных домохозяек. Священник в лиловой сутане поливал голову каждой из них розоватой жидкостью, по запаху смахивающей на шампунь. На лицах толстушек сразу появлялось выражение неземного удовольствия. Сол обнаружил такую же застывшую гримасу на «собственном» лице, хотя никакого особого кайфа не испытывал.

По мере того, как женщины с намыленными головами отходили от алтаря, он ощущал себя в каждой из них. Чтобы не создавать толпу, ему пришлось направить толстушек со счастливыми лицами в боковой придел церкви. Там их уже поджидали худосочные пареньки в лиловых рясах. После того как Сола хлопнули по восьмой заднице и пощекотали ему пятнадцатую грудь, он не выдержал…

— Ты меня дослушаешь когда-нибудь?!

— Само собой. Желание клиента — закон.

— Мне нужно только одно тело. Собственное.

— Ого! — Голова с присоской отпрянула так резко, что всколыхнулась вся клетка. До Сола вдруг дошло, что окружающий его кокон из синих лент является телом червяка, свившегося кольцами в огромное веретено.

— Извини, что сразу не распознал в тебе экстремала, — продолжал червяк. — Давненько у Ригеля таких серьезных клиентов не было. Завести одного «ходока» для постоянного использования — это сильно! Но такой товар, сам понимаешь… Оплата сразу, никаких кредитов.

— И чего мне это будет стоить?

— О-о, такому цветочку, как ты — сущий пустяк. Одна мелкая работенка для старого, неповоротливого Ригеля.

«А он все-таки не избегает штампов», с удовольствием подумал Сол, добавляя новый штрих к портрету автора загадочного дремля. Хотя даже штампы здесь как-то дико используются. Такой банальный трюк — на таком высоком уровне. Обычно с этого дремль начинают: герой попадает в трудную ситуацию, из которой его может выручить некая «работенка», ну и так далее. А у этого авантгардиста завязка оказывается там, где давно пора развязку делать. Опять халтура?

— Я ничего особенного не умею, — сказал он вслух.

— Ты привлекаешь внимание, аленький. А это мне и нужно. Я, видишь ли, по доброй воле исполняю здесь обязанности садовника. Борюсь с вредителями, чтобы вам, цветочкам, хорошо жилось. Видел таких летающих… м-м-м… бабочек?

Сол вспомнил существо, которое погналось за ним, когда он вспыхнул.

— Видел.

— На первый взгляд симпатичные, да? Но бабочки — это будущие гусеницы, вот в чем проблема. Не успеешь оглянуться, а они уже наплодили целую армию вредителей. Жрут все, что зеленеет. Тебе еще повезло, успел зацвести.

«Уж не предлагает ли он мне снова отдать себя на съедение головожопым?» подумал Сол.

— Если ты спалишь для меня десяток-другой этих летучих гадов, то и тело новое получишь, и собратьям поможешь, — закончил свою мысль червяк.

— Спалить?

— Точно. Они любят свет. Будут слетаться к тебе как миленькие. А ты от них не беги, наоборот — двигай навстречу. Горят они отлично.

— В таком холоде?

— Это я тебя придержал, сейчас отпущу. Только пометочку оставлю, чтоб тебя потом найти.

Из сплетения синих лент вызмеился еще один отросток. Этот был без присоски, и Сол сделал вывод, что перед ним хвост.

Отросток проник в самую сердцевину цветка, где у Сола прятался пестик с тычинками. Из кончика хвоста вылезла черная капля и прилипла у основания пестика. На фоне больших ярких лепестков метка была совсем крошечной, практически незаметной. Однако само ее присутствие вызвало у Сола такое же отвращение, как скрытая реклама, которую иногда вставляли в его дремли против его воли.

«Если я вспыхну, это дерьмо сгорит», успокоил себя Сол.

Но он ошибся. Когда синий кокон расплелся и вокруг снова стало тепло, его цветок действительно вспыхнул. Загорелось и дерьмо червяка. Сол услышал его запах — мерзкий скрежет, вкравшийся фальшивой нотой в его собственный скрипичный аромат.

Тем не менее, он опять летел, и это было неплохо. По сторонам замелькали «зебры» папоротников — все быстрее, быстрее… Интересно, как это получается? Сколько Сол ни прислушивался к своим ощущениям, он так и не нашел в себе никакого «двигателя». Он просто вспыхивал в каждый момент на новом месте, словно весь лес состоял из его собственных побегов, а сознание перемещалось от цветка к цветку, не успевая почувствовать оставшихся позади ожогов.

Наблюдение за механизмом полета выявило и кое-какие ограничения. В этот раз он не летел прямо, а кружил вокруг одного и того же дерева, словно на привязи. Сол решил, что во всем виновата метка червяка — лишняя нота продолжала портить мелодию, которую пел цветок, и избавиться от фальши никак не удавалось.

Зато уже на пятом витке появилась бабочка. Сол дал ей погоняться за ним еще два круга, а затем резко развернулся и бросился навстречу. Бабочка попыталась отлететь, но огонь Сола уже задел ее крыло, и она полетела вниз, пылая и кувыркаясь.

Тот же трюк он повторил и со следующей. Еще один факел упал в листья папоротника и потух.

Техника охоты становилась все совершеннее. К третьей бабочке он развернулся еще стремительней, налетел на нее практически «лоб в лоб»… и c ужасом отпрянул.

В тот миг, когда ее тонкие крылья вспыхнули в его объятьях, Сол разглядел, что это вовсе не бабочка, а обнаженная девушка. Такая же, как в самом начале дремля.

Он дернулся в сторону — поздно. Девушка с пылающими крыльями камнем рухнула вниз. Не успев затормозить, Сол пролетел еще круг. Когда он вернулся, в папоротниках снова было темно. Даже место падения определить не удавалось.

— Отличная работа, — прочмокал над ухом знакомый голос, и Сола опять окружили синие ленты. — Еще десяточек таких…

— Я бы хотел посмотреть товар, — мрачно перебил Сол. — Мое тело.

— Помню, помню, аленький. Но зачем же спешить? Если поработаешь у меня подольше, я тебе устрою не только «ходока», но и самое передовое транспортное средство для этого «ходока»… Гляди-ка.

Червяк опять присосался сзади, и Сол снова оказался среди людей. На этот раз он был японцем в строгом черном костюме и в отличном расположении духа. Японец-Сол шагал по зеленому даунтауну крупного города, смахивающего на Токио-5. Когда он проходил мимо нанокопировального центра, в голове раздался голос Ригеля: «Самая дальняя пандора с табличкой „на ремонте“. Залезай в нее.»

В нетро было человек десять японцев в таких же костюмах. Все они сосредоточенно ели, не поднимая глаз от прямоугольных тарелок. Сол прошел в дальний конец зала. Сломанная пандора стояла за углом в коридорчике, рядом с дверями туалетов.

Сол залез внутрь. Дверь захлопнулась, что-то вспыхнуло. Дверь открылась. Сол подождал, но ничего больше не происходило. И это транспорт? Скорее уж, снятие мерок в сканнере магазина одежды! Он выбрался наружу.

Ого, а где же японцы? Пандора стояла последи мусорной свалки. Вокруг расстилалась заснеженная пустошь. Пот, выступивший на шее Сола в жарком Токио-5, моментально замерз. Пальцы тоже начали коченеть…

Снова синие ленты во тьме.

— Они называют это телепортацией, — сказала голова с присоской. — В смысле, что любое тело моментально портируют куда угодно. Получается вроде как серфинг, но каждый раз перескакиваешь в точную копию того же самого тела. А прошлая копия сгорает, и никаких следов. Отличное изобретение, а-а? К сожалению, все еще в стадии доработки. Но пока ты у меня погостишь, они все доделают.

— Я не хочу больше… — Сол хотел сказать «жечь девушек с крыльями», но вовремя остановился. Кто знает, как поведет себя червяк, если он вот так прямо откажется с ним сотрудничать? — Я не хочу больше ждать.

— Что ж, как хочешь. Жить в одном «ходоке» без всякого серфинга — это, конечно, сурово. Но если клиент желает… Может, попробуешь хотя бы «сафари»? Там хоть тело можно подобрать самое жизнеспособное. В боевых условиях, так сказать.

— Мне не… — начал Сол, но опять опоздал. Его рот все еще был открыт, но слова уже превратились в писк. Он стал целой армией маленьких серых существ, окруживших в темноте бородатого человека с каким-то крестообразным оружием в руках.

Человек яростно отстреливался. Но стрелял он почему-то не в крыс, а в голографический облик женщины в темном вечернем платье. За спиной облика виднелось нечто вроде старинных качелей с навесом. Вокруг какой-то сад… Кладбище?

Сол подкрался к человеку поближе — и вдруг оказался в его теле. Он тут же прекратил бесполезную стрельбу по голограмме покойницы и огляделся. Полчища крыс были уже под ногами. Сол попробовал бежать, но доставшееся ему человеческое тело было тучным, а ноги как будто и вовсе атрофировались. Сол знал это ощущение, возникающее после долгой сидячей работы и таких же сидячих перелетов. Сам он старался держать себя в форме, побольше ходить пешком…

Но владелец тела, которое досталось ему сейчас, явно игнорировал всякий спорт. Крысы прыгали и впивались в его руки, а он по-прежнему не мог совладать с вялыми ногами. «Не надо мне такого тела», подумал Сол — и в следующий миг опять смотрел на мир глазами сотни серых зубастых тварей, набросившихся на человека.

— Вижу, что понравилось! — Синий червяк вернул его в свою клетку. — Но этот тур уже продан. Извини, аленький. Я тебе просто рекламный ролик показал. Хотя, если ты не очень спешишь, можем и тебе такое «сафари» подобрать…

— Я не могу больше ждать! — взорвался Сол. — Меня достала растительная жизнь, но еще больше достала эта дурацкая сюжетная развилка. Что за придурок вообще сочиняет такие сценарии? Почему бы просто не дать мне одно нормальное тело, плюс какой-нибудь волшебный меч, плюс карту с логовом дракона, как это во всех нормальных дремлях делается!

— Меч и карту… — Ригель задумчиво пожевал присоской. — Я гляжу, ты настоящий самоубийца! Одно-единственное тело, да к тому же тело агента какой-нибудь спецслужбы во время выполнения опасной миссии… Но это же самый дешевый товар! Или ты как раз из-за этого? Думаешь схватить первый попавшийся носитель, а потом как-нибудь выкрутиться? Не советую. Лучше сожги мне еще пяток бабочек — я тебе тогда…

— Нет, — отрезал Сол. Что бы там ни сулил червяк, торговаться надоело.

— Ну, как скажешь. Одно тело самой дешевой категории? Пожалуйста.

…Глаза открывались нехотя, словно он только что проснулся. За решеткой ресниц показался белый треугольник потолка. Потом край окна, полоски жалюзи из полупрозрачного бамбука, пятна листвы. Спина вспотела, сквозь тонкую одежду ощущается пластик кушетки.

Сол приподнял голову. Он лежал в пустой комнате, похожей на больничную палату. Никакой опасной миссией вокруг не пахло. Однако главное условие червяк наконец выполнил: в этой реальности, в отличие от предыдущих, Сол пребывал в единственном числе. Правда, в женском роде.

В целом, тело девушки в желтом сари было довольно уютным. Сол потер одной ногой о другую, ощутив одновременно и касание шелка, и нежную кожу собственных бедер, и даже какое-то приятное томление внизу живота в момент скрещивания ног.

Он повернулся на бок и сел. Ноги едва достали до пола. М-да… Оказаться девушкой — еще куда ни шло. Но такого маленького роста…

— Лежите-лежите! — Смуглый мужчина в зеленом халате вошел в палату и бросился к нему, размахивая руками. Сол заметил, что густые брови и сливообразный нос доктора не очень гармонируют с круглым гладким лицом, как будто этого индийца дорисовывали в большой спешке. Глаза навыкате — тоже очевидный ляп торопливого дремастера.

Сливоносый остановился и помахал перед лицом Сола узловатыми пальцами, словно дерево — веткой. Сол не реагировал. Сливоносый отступил к изголовью кушетки и взял в руки подушечку-дремодем. Сол никогда не видел такой модели. Чересчур маленькая, словно в ней и проектора нет, а только…

Увы, изучить невиданный дремодем ему не удалось. Индиец в зеленом халате нажал на какой-то сенсор с обратной стороны подушечки. Сол еще успел увидеть, как его тело — тело девушки в желтом сари — безвольно падает на кушетку.

В следующее мгновение он стал огненным цветком, летящим в темное небо. Но полет продолжался недолго. Холодые синие ленты опять поймали его в свою клетку.

— Ну что ты будешь делать с этими провинциальными дилерами! — Голова с присоской гневно моталась из стороны в сторону. — Нарезают как хотят, разбавляют чем попало… Извини, аленький, это тело больше не доступно. Какие-то негодяи решили, что могут отключать наши дремли по своему усмотрению!

— Отключают дремли? — удивился Сол. — Почему же я опять вижу твою противную рожу? По-моему, это значит, что я всего лишь вернулся на предыдущий уровень своего дремля. Причем без всякого повода. Это не отключенный, а скорее уж заглюченный дремль!

— Ха-ха, да ты и человеческим юмором уже овладел, как я погляжу! — Присоска чмокнула Сола в средний лепесток-губу. — Не беспокойся, Ригель никогда не подсовывает своим клиентам симуляторы… У меня все тела реальные! Просто людям нужно транслировать что-нибудь приятное, пока мы пользуемся их телами. Но время от времени находятся умники, которые считают, что им дано право прерывать это обоюдное удовольствие. Ничего, сейчас я звякну одному своему партнеру, он быстро ликвидирует этот филиальчик…

Внутри Сола все перевернулось — и встало на место в новом порядке. А он-то гадал, каким образом неизвестный дремастер понастроил столько реалистичных миров!

— Так значит, все тела, которые ты мне предлагал… были настоящими?! — Он еще не успел как следует обдумать это ужасное предположение, а на горизонте сознания уже забрезжила новая догадка. — А что за дремль она смотрела?

— Каждый видит то, что ему нравится… — замялся червяк. — Никакого принуждения.

— Конечно, никакого, если ты полностью контролируешь чужое тело, а его хозяин даже не знает об этом! Так вот почему после отключения ее дремля я не сидел в твоей клетке, а куда-то летел! Ты подключил ее сознание к моему цветку, в то время как я управлял ее телом! Значит, и во всех предыдущих случаях…

— Обижаешь, аленький. Я тебе не какая-нибудь древняя телефонная станция. Простой обмен «один к одному» — большая редкость. Тебе вон сколько тел не понравилось! А им, между прочим, тоже каждый раз нужно свой кайф подбирать — кому беседу с ангелами, кому летающий цветочек… Такие схемы обмена приходится рассчитывать, ты и представить себе не можешь!

— И что же, все соглашаются?

— Ты же согласился.

— Но теперь я все знаю, — возразил Сол. — Не пойму только, зачем тебе понадобилось торговаться, если ты и так можешь делать со мной все, что угодно.

— Без добровольного согласия клиентов мой бизнес станет слишком заметным. — Голова с присоской отодвинулась от Сола и начала выбираться из сплетения синих лент. — А я не хочу светиться.

— В таком случае от меня ты согласия не дождешься. И о твоей преступной схеме захвата человеческих тел я обязательно…

— Да все понятно, можешь не продолжать, — перебил чмокающий голос снаружи клетки. — Что ж, в этом лесу найдется еще много желающих. Не смею тебя больше задерживать, аленький.

Жуткий холод проник в самую сердцевину Сола. Синие кольца сжались плотнее и с хрустом раздавили замерзший цветок.

# # # #

Вспышка разорвала тьму на широкие полосы папоротниковых листьев, словно летевший без огней киб включил фары на разметке пешеходной «зебры». Пронзительный скрипичный аккорд, промельк широких крыльев где-то сверху — и снова темнота.

Опять не получилось.

Загадочные существа, летящие на свет, заинтересовали Сола только на вторую ночь. Первую он посвятил исследованию самого процесса огненного цветения. Новым ключом, без сомнения, был корень папоротника. Исходящая от него энергия напомнила Солу истории из полицейских сводок. Индукционные пираты занимали в них особо почетное место — в последнее время эти жулики навострились воровать электричество из самых разнообразных электроприборов при помощи самовоспроизводящихся наноботов. Отследить «хозяина» таких паразитов, разросшихся вдоль очередного кабеля, было довольно трудно, и Сол даже подумывал о том, что из этого можно сделать неплохой детективный дремль.

Но если теперь он оказался в дремле, где ему самому довелось подключиться к такому источнику…. Несколько вспышек, замеченных вдалеке, только способствовали развитию электрической аналогии. Похоже, собратья Сола тоже научились светиться, используя корень папоротника. И этот способ связи выглядел гораздо надежнее, чем мелодии-запахи, которые так и наровят уплыть по ветру в неподходящем направлении…

Весь день он отращивал новые корни вокруг папоротникового кабеля и обдумывал проекты световой сигнализации. Азбука Морзе, семафорный код… Все это было в его собственных исторических дремлях, хотя и вспоминалось с трудом. Но похожие воспоминания должны быть у его собратьев-цветов — ведь они выросли из обрывков общих корней! Вместе они наверняка найдут общий язык, решил Сол.

Зрелище, свидетелем которого он стал следующей ночью, круто изменило его планы.

Все началось со вспышки слева. Обрадованный Сол приготовился было ответить своему собрату такой же вспышкой. Но не успел.

Слева опять полыхнуло — да так, что он и думать забыл об ответе. Огненный цветок вылетел из зарослей папоротника и полетел над поляной. Какое-то крылатое существо порхало рядом. Сол уже видел одно такое существо прошлой ночью — оно пролетело во тьме прямо над ним, показавшись настоящим чудовищем. Но теперь он заметил, что со стороны оно не такое уж страшное. Типичный трюк начинающих дремастеров: отсканируют какую-нибудь блоху, увеличат ее — вот тебе и космический пришелец, самому ничего рисовать не надо…

Пылающий цветок пронесся мимо Сола и помчался дальше, не сбавляя скорости. Темное существо, летящее рядом, как будто пыталось направить огонек к центру поляны. Но цветок упрямо продолжал лететь по прямой, и крылатое создание в конце концов оставило его. Достигнув края поляны, цветок развернулся, словно наткнувшись на стену, и стал летать вокруг самого крайнего дерева. Радиус кругов делался все меньше и меньше. Вскоре стало видно, что зациклившийся огонек бьется в кольцах огромной червеобразной тени. Кольца сжались, и огонек в их объятиях померк.

Ну что за уроды пишут такие дремли, Баг их зарази! То длинные занудные интерлюдии, то наоборот — что-то пролетает так быстро, что и разглядеть не успеешь…

Нет, бывают конечно студии, в которых вообще неизвестна профессия релактора. Они просто гонят терабайты низкопробного товара, как в тех гонконгских подвалах, где Сол лепил свои первые поделки. Его тамошние боссы даже поощряли использование электромагнитных стимуляторов и прочих наркотиков, чтобы дремли были пошизовее. А если уж что и запрещали, так это пользоваться на работе часами. Утренняя песня корпорации, вечерняя песня корпорации — а между ними ничто не должно отвлекать от творчества!

Неудивительно, что после перехода в цивильную «Дремлин Студиос» Сола больше всего доставали релакторы. Эти уродливые и аутичные тетки не первой молодости словно специально выбирали такую работу, чтобы мстить миру за свои личные проблемы. Они так и норовили испоганить самые интересные находки в сценариях — то смягчить острую сцену, которую Сол специально включил для контраста, то наоборот, разжевать поподробнее мелкий образ, который хотелось оставить интригующей загадкой. Они умудрялись релактировать даже цвет крови, делая ее то сливовой, то морковной — так она якобы меньше раздражает дремлющих домохозяек, навевая им приятные пищевые ассоциации.

Но этому дремлю явно не помешал бы хороший релактор. Как цветку удалось полететь? Кто его поймал? Ни Бага не понятно.

Из всего увиденного Сол усвоил только одно: с крылатыми существами, похожими на летучих мышей, стоит подружиться.

Однако прошла уже половина ночи, а он так ничего и не добился. Каждый раз после того, как он раскрывал очередной цветок, тот сразу же сгорал, и крылатое существо пролетало мимо так быстро, что и разглядеть его Солу не удавалось.

«Револьверное цветение» он придумал лишь тогда, когда вернулся в мыслях к электрооптическим аналогиям. Среди прочих штучек с лампочками воображение нарисовало старинную новогоднюю гирлянду.

Через несколько минут он уже летел среди папоротников в сопровождении крылатого существа, мысленно благодаря создателей дремля за отказ от услуг релактора в этой части.

Трюк сработал на удивление быстро и просто. Зажигая цветы на побеге один за одним и удаляясь с ними все дальше от корня, Сол вдруг почувствовал нечто знакомое. Это случалось с ним уже много раз — когда ливень разрывал его на части, когда полудохлые гусеницы сваливались с него, держа во рту куски его листьев… Теперь то же самое ощущение накатило с невиданной силой. Казалось, он присутствует не только в собственном теле, но и в телах всех цветов-соседей. Бегущий огонек перескакивал с побега на побег, и с каждым таким прыжком Сол чувствовал общность с новыми собратьями, растущими дальше по ходу движения.

А ведь он до сих пор не подозревал, что они так близко и их так много! Он слышал музыку их ароматов, но сидя на одном месте, так и не мог понять, как использовать эти звуки. Другое дело сейчас — общая мелодия синхронизировала его с каждым следующим растением, позволяя огненному цветку лететь все быстрее, быстрее…

Оп! Мелодия неожиданно стала тише. Сол почувствовал, что впереди число его собратьев уменьшается. Дальше они росли узкой клумбой, которая продолжала сужаться. Крылатое создание, летящее рядом, резко свернуло в сторону. Сол успел разглядеть, что оно больше похоже на бабочку, чем на летучую мышь. Как бы то ни было, он хорошо помнил, что случилось с другим огоньком, зациклившимся вокруг дерева. Разумнее было развернуться и последовать за провожатой.

Они пронеслись через середину поляны к другому ее краю, юркнули между деревьев и оказались на новой поляне. Здесь крылатая спутница стала двигаться зигзагами, и Сол сразу понял, в чем дело — на этой поляне цветы росли не сплошным ковром, а каким-то хитрым лабиринтом. Сам Сол чувствовал путь лишь на несколько метров вперед. Но его провожатая, похоже, знала дорогу лучше.

Только он подумал об этом, как мелодия опять начала стихать. Они вылетели на берег моря и теперь мчались вдоль длинного мыса, уходящего острием в темноту. Вода плескалась и справа, и слева, а перешеек становился все уже… Неужели и бабочка завела его в ловушку?

Далеко впереди что-то вспыхнуло. Сол пролетел еще несколько метров, и перед ним открылась чудесная, но печальная картина.

На соседнем острове кружились в танце десятки огоньков. Без сомнения, это были такие же, как Сол, огненные цветы, собравшиеся наконец вместе. Но узкий мыс, ведущий к их острову с берега Сола, обрывался проливом черной воды. По мере приближения к проливу заросли цветов-собратьев становились все реже, и музыка, ведущая Сола вперед, почти совсем затихла. Было ясно, что преодолеть водную преграду он не сможет.

Однако его спутница упрямо летела вперед. Ловя затихающую мелодию цветов, Сол вдруг услышал, что крылатое существо тоже издает звуки. Бабочка подпевала цветочной скрипке! Солу показалось, что он даже разбирает отдельные слова… Он рванулся вперед, чтобы получше услышать песню — и обнаружил, что черный пролив остался позади, а сам он находится уже на другом конце затопленного перешейка, на острове с танцующими огоньками.

Пропавшая было музыка грохнула с новой силой, словно вернувшуюся скрипку встретил целый оркестр. Ярко вспыхнувший Сол тут же догнал свою крылатую спутницу — и наконец услышал, что она поет:

танцуй со мной под плач смычка, мани за красотой

веди меня сквозь панику в свой шелковый покой

неси меня, как голубь нес письмо на край земли

танцуй со мною до конца любви

Поющее существо на миг зависло прямо перед ним. Так это не бабочка! Раскинутые в стороны крылья обнажили тело молодой девушки, которую он видел в самом начале дремля. Ее рыжие волосы взметнулись вверх двумя длинными спиралями, в огромных глазах заплясали красные цветы.

Потеряв над собой контроль, Сол бросился к ней. В его огненных объятиях крылья девушки вспыхнули, как промасленная бумага. Сол испуганно отпрянул, и они оба упали в мокрую траву на мелководье.

— Ничего-ничего, сначала у всех не получается! — донесся до Сола смеющийся голос.

Девушка поднялась из воды и вышла на берег. То, что Сол принял за сложенные крылья, оказалось длинным платьем в черную и красную клетку. Красная маска-бабочка скрывала верхнюю часть лица.

— Кто ты? — произнес Сол и тут же понял, что тоже изменился. Он не только мог говорить, но и принял свой человеческий вид. Правда, в его домашнем гардеробе никогда не было ни этой красной шелковой рубахи, ни этих широких черных штанов.

— Уже не узнаешь? Я — та, кого ты пригласил танцевать и сразу же наступил на ногу! Ладно, смельчак, пойдем скорей, а то так никогда и не научишься.

Девушка схватила Сола за руку и вытащила на берег. Не успел он опомниться, как оказался на поляне, где под знакомую музыку вокруг огромного костра кружились десятки пар. Сол остановился как вкопанный, не в силах поверить, что может стать частью этого праздника.

— Это совсем легко, — шепнул над ухом смеющийся голос. — Просто слушай музыку, ведь она у тебя внутри. И держи дистанцию. Слишком близко — так же плохо, как слишком далеко.

Она взяла его за обе руки и медленно повела по самому внешнему кругу. Несколько раз Сол спотыкался, ноги так и норовили снова превратиться в корни. Но партнерша не отпускала его, и вскоре они уже вовсю кружились среди других пар вокруг костра. А над ними кружилась цыганская песня —

явись мне дивным ангелом, пока все смотрят сон

и покажи, как движется твой стройный Вавилон

и вновь зажги во мне огонь, затоптанный людьми

танцуй со мною до конца любви

Едва Сол научился двигаться, не глядя на ноги, его ждал еще один сюрприз. Поймав на себе взгляд девушки в бело-розовом из другой пары, проносящейся мимо, он улыбнулся в ответ — и его партнерша тут же отпустила его, крутанув перед этим так, что в следующий миг он оказался напротив белого платья и розовой маски. Новая партнерша была поменьше ростом и чуть полнее, и с ней Сол научился двигаться более плавно. Они сделали вместе три круга. Напоследок девушка игриво наморщила курносый носик и вернула Сола его первой партнерше.

— Фаленопсис, — шепнула та, и они пролетели вместе еще круг. — А теперь Лелия и Каттлея.

Она вновь отпустила Сола, но в этот раз навстречу шли сразу две девушки. С какой же танцевать? Та, что в желтом, с соломенными волосами и прохладным взглядом, нравилась ему не меньше, чем веснушчатая брюнетка в оранжевом. Золотая маска, серебряная маска… Он шагнул вперед — и как будто раздвоился.

Это было пугающе восхитительно. Чувство общности с другими цветами, которое позволило Солу летать, казалось жалким подобием того, что принес ему танец с двумя партнершами сразу. Будучи огненным цветком, он лишь переключался с растения на растение, так что каждый раз сознание все равно концентрировалось в одной точке. Теперь же Сол наслаждался совершенно противоположным эффектом, которого он вряд ли достиг бы, если бы не помощь партнерш по танцу. Стоило уделить чуть больше внимания одной из них, как другая сразу же напоминала о себе — то мягкой ладонью, то щекотной прядью волос, то стегающим краем юбки, то шелковистым бедром… В конце концов сознание Сола научилось парить между ними, как в невесомости, и это новое ощущение было поистине космическим.

Потом он танцевал и с другими, но всякий раз возвращался к первой партнерше, и она называла все новые имена. Ликаста, Каланта, Гонгора, Аспазия, Ренантера… Даже имена их звучали как музыка. А может быть, дело было в цыганской песне, летящей над поляной и превращающей в музыку все вокруг? —

танцуй, как нужно танцевать на свадьбах королей

танцуй как можно дольше, дольше, дольше и нежней

взлети со мною к небесам и в бездну уплыви

танцуй со мною до конца любви

Усталость он ощутил лишь тогда, когда девушка в красной маске сама спросила его об этом. Он кивнул, и она, засмеявшись, увела его с поляны. Они молча брели в глубь леса, пока не достигли берега реки с водопадом.

Молчание затянулось. Солу хотелось говорить о тысяче вещей, но все слова, которые крутились в голове, казались сейчас фальшивыми. Что можно сказать женщине, которая так танцует?

— У твоих подруг красивые имена, — произнес он наконец.

— Вот глупый! — она схватила его за плечи и развернула лицом к поляне. — Я называла тебе имена их кавалеров!

Среди деревьев еще можно было разглядеть мелькающие пары. До сих пор Сол обращал внимание только на девушек. Теперь он заметил, что кавалеры одеты гораздо ярче дам. Издалека они выглядели как огненные цветы, а их спутницы — как ночные бабочки, почти незаметные в темноте.

Он перевел взгляд на свою провожатую, и ее черное-красное платье вновь показалось ему сложенными крыльями бабочки. В мелких чешуйках-зеркальцах отражался красно-черный наряд Сола.

— Но свое-то имя ты мне скажешь? — Сол вдруг испугался, что от молчания и неподвижности он снова превратится в цветок.

— У меня, как и у моих сестер, нету имени. — Девушка подняла руку к лицу и коснулась маски, словно собиралась снять ее, но передумала. — Мы не музыка, мы лишь настройщицы. Называй, как хочешь.

— Но мне знаком твой голос, — возразил Сол. — Я слышал его, лежа в земле, до того как пророс. Тебя тогда называли… Эхом, кажется?

— Можно и Эхом, хотя ты давно уже прошел стадию Нарцисса. А слышал ты, наверное, как одну из нас называли «Экке». Так говорят японцы, у них это значит «убежавший за рубеж». Но в каждой стране нас называют по-своему. Где-то «Перепетудами», где-то «Флорой». На твоем континенте — «Летучей Голландией».

— Я могу туда вернуться? — выпалил Сол.

Собеседница звонко рассмеялась, и водопад хохотнул вместе с ней.

— Какой галантный кавалер! Не успел познакомиться, а уже готов смыться! Вообще-то сейчас ты должен говорить, что никогда не встречал такой прекрасной женщины. И пламенно обещать, что мы всегда будем вместе, пока жизнь не разлучит нас. Ну и все такое прочее.

Сол смутился. За все время танца он ни разу не вспомнил о том, что это — всего лишь дремль. Но мысль о возвращении домой вернула его к действительности. А намек на классическое сюсюканье хэппи-эндов окончательно испортил настроение.

Да, она совершенно права. В конце все должно быть окончательно упрощено. Для того и существуют дремли, чтобы приносить людям удовольствие от разрешения всех загадок. Эту успокаивающую разжеванность, позволяющую отвлечься от хаоса реальности…

Но ему самому никогда не нравились такие фальшиво-счастливые концовки. Какого же Бага он заканчивал большую часть своих сценариев именно такой ерундой?

— У нас говорят: «пока смерть не разлучит», — пробормотал он.

— Глупости. Знакомит и разлучает людей только жизнь. Смерть не делает ничего.

Они помолчали. Теперь говорить действительно не о чем. Скомканная концовка, но что делать? Небось этот дремастер тоже не любит прямого выхода после финальной сцены. Еще какая-нибудь забавная мелочь напоследок…

— Я правда могу теперь вернуться? — уточнил Сол. — В свой дом, в свое тело?

— Конечно. Каким захочешь, таким и будешь.

Сол закрыл глаза. Снова открыл. Ничего не изменилось.

— Тебе все еще нужны образы действий… — Девушка в красной маске обошла вокруг него с задумчивым видом. — Тогда не стоит торопиться. Это может быть опасно.

— Я думаю, мне уже пора, — возразил Сол. — Скажи, что нужно сделать. Или намекни хотя бы. Какие-нибудь специальные прощания-обещания, да?

— Говорю же, надо просто захотеть. Ну, если не можешь без образа….

Она взяла его под локоть, подвела к обрыву. Под ногами клокотал водопад.

— Прыгай.

Ее тонкие пальцы легонько пожали локоть Сола и соскользнули с его руки. Он обернулся:

— Как мне потом найти тебя? Я хотел бы… ты ведь можешь дать мне еще какой-то ключ?

— Никаких ключей тебе больше не нужно. Если ты всегда будешь таким, каким был со мной — ты всегда будешь со мной.

По ногам пробежал ветерок от ее колыхнувшейся юбки. Грустный шорох ее шагов заглушило шумом воды. Сол остался один, лицом к лицу с водопадом.

Он закрыл глаза и шагнул в пустоту.

# # # #

Гостиная нисколько не изменилась. Открыв глаза, Сол чуть не заплакал при виде знакомого интерьера.

Диван, морфировавшийся в огромное бревно. Рабочее кресло-леталка, застывшее в углу коренастым пнем. Сплетенные лианы стеллажей, листва видеообоев, цветы светильников. И такое родное журчание фонтанчика в центре — заставка головизора.

Неужели когда-то он недолюбливал этот органик-дизайн, считая его одним из тех дурацких новомодных веяний, которым приходится подчиняться лишь для того, чтобы не прослыть отсталым? Сейчас Сол с умилением разглядывал даже травяной ковер с кривоватым спиральным орнаментом, над программированием которого ему когда-то пришлось биться полдня, хотя так и не удалось избавиться от странных светлых пятен по углам.

За окном зеленел родной город. Знакомые кибы соседей сверкали в кустах на крышах холмодомов, как яркие жуки на болотных кочках.

И все же что-то не так… Сол повнимательнее осмотрел гостинную.

Рядом с корягой-креслом валялся какой-то чип, вроде транспортной карточки. Ах да, «волшебный календарь». Маки говорил о нем в то утро, после первого дремля без дремодема, с которого и началась вся эта история. Почему он проигнорировал это напоминание? Кажется, именно в календаре было что-то такое…

Сол сделал шаг, и ковер приятно пощекотал подошвы голых ног мягкими травинками. Раньше он никогда не обращал на это внимания. Да и испытывал ли он это ощущение раньше? Может, просто отвык?

Он подошел к календарю и присел над ним. Без сомнения, он уже видел этот рисунок на маленьком экранчике — черно-белый портрет мрачного мужчины в викторианском парике. В руке мужчина держит цветок. Очень знакомый цветок…

«Уильям Катли, английский садовник. Первым из европейцев XIX века догадался посадить в землю части неизвестного растения, которое до этого использовалось лишь в качестве упаковочного материала для транспортировки других тропических растений. Прекрасные цветы, выросшие из бульб „упаковочного материала“, положили начало орхидейному буму в Европе.»

Так вот откуда вся эта цветочная тема! Он же собирался написать сценарий дремля на основе этой заметки. Того самого дремля, из которого только что выбрался!

Сол потянулся, чтобы поднять календарь… и не смог.

Чип словно приклеился к полу. Хуже того: Сол видел, что легкая карточка лежит на травинках ковра, лишь чуть-чуть пригибая их. Но он не мог поднять его, словно чип весил целую тонну. Сол схватился за календарь двумя руками и что есть силы дернул.

Календарь не сдвинулся ни на миллиметр. Солу тоже почему-то стало тяжело двигаться. Он оторвал руки от календаря, с трудом выпрямился… и больше вообще не мог пошевелиться.

Углы комнаты начали полыхать, словно в каждом поселилась свихнувшаяся радуга. У Сола зарябило в глазах, но опустить веки не удавалось. Точно так же, как при встрече с Ригелем…

— Эй! — крикнул Сол. Язык все еще двигался, хотя и с трудом. — Я понимаю только человеческий язык!

Радужное сияние в углах померкло.

— Что с тобой, Маки? — донесся усталый женский голос из люстры в виде большого цветка магнолии.

— Домовая! — обрадовался Сол. — Я сам не знаю, что со мной… Не могу пошевелиться. Погоди, а почему ты называешь меня Маки? Я же Сол, твой хозяин!

— Поэтому я и блокировала твои попытки подключения к домашнему оборудованию, — отозвалась люстра. — С тобой явно что-то не то, Маки. Понимаешь только человеческий язык, называешь себя Солом… Но ведь наш хозяин еще не умер! Тебе незачем было переключаться в режим психозеркала и изображать Сола. Мы же не на кладбище, малыш! Последний раз предлагаю: проведи самотестирование и перезагрузись в мою память в нормальном виде.

— Да не Маки я! — Сол попытался дернуться, но ничего не вышло. — Я же у себя в квартире, верно?

— В виртуальной модели квартиры нашего хозяина. Зачем тебе понадобилось подключаться сразу ко всем камерам и сенсорам, я тоже не понимаю.

Теперь ее голос звучал из дальнего угла комнаты. Миг назад там ничего не было, но сейчас в углу появилось еще одно кресло. Его Сол тоже узнал: эта плетеная качалка, так же как сидящая в ней пожилая женщина в белом чепце и голубом переднике, существовали только в виде голограмм. Он сам выбирал их, когда настраивал облик своего домашнего искина. И сам же добавил эту маленькую деталь от себя: старинный фотоальбом, который женщина держит на коленях.

— Я так и не получила ответа, Маки. — Домовая качнулась в кресле. — Похоже, у тебя серьезный сбой. Не суетись, сейчас я посмотрю твои логи.

Что-то больно впилось в подошвы Сола. Он смог только вскрикнуть. Ноги словно приросли к полу, и даже скосить вниз глаза не удавалось.

— Гм-м… Такой старый бэкап… — Женщина в чепце уставилась в альбом. — Копия сделана за несколько секунд до того, как ты ликвидировал свой носитель-макинтош при попытке ограбления нашего хозяина. Но почему ты так долго добирался домой?

— Я был… — начал Сол.

— Вижу-вижу. Остальные три копии Маки шли по обычным каналам, а эту почему-то занесло… Гм-м, очень подозрительный адрес. Эй, Каспер, проверь его!

В этот раз Солу не нужно было двигать головой, чтобы увидеть, как сворачиваются края потолка. Впрочем, нет, потолок остался на месте. Просто от него отделилось и полетело вниз нечто белое, словно простыня. Белый саван окутал Сола. Матерчатые щупальца привидения полезли в рот и в нос.

— Инфицирован! — взвыла простыня. — Та же гадость, что была в других копиях Маки, сделанных перед взрывом.

— Мы их тогда вылечили, — заметила Домовая.

— Но они не открывали файл с вирусом, — возразила простыня. — А у этого он загружен и уже успел многократно мутировать. Он неизлечим.

— Давненько такого не было… — Домовая полистала альбом. — Надо сообщить об этом в транспортную систему. Они же на каждом узле должны проверять…

Простыня в ответ еще глубже засунула белое щупальце в горло Сола. Он начал задыхаться.

— Транспортники не виноваты, — снова заговорила простыня, слегка ослабив кляп, — Этот искин болтался на запретных черверах Летучей Голландии.

— О-о, тогда это все объясняет, — кивнула Домовая. — Что ж, наш Маки в любом случае уже восстановлен по одной из тех копий, что пришли раньше. Так что можно стереть этого прокаженного. Только сначала составь мне полный отчет, Каспер.

— Погодите секунду! — Сол вытолкал языком простыню из рта. Мозг лихорадочно искал выход из этого сумасшедшего дома, который казался лишь очередным витком незаконченного дремля.

К счастью, на прошлых витках он уже освоился с быстрой сменой декораций. Если теперь его считают потерявшейся копией Маки…

— Я добыл сведения, которые искал наш хозяин, — затараторил он. — Про то, как возникает дремль без дремодема. Для Сола это очень важно. Если вы меня сотрете, это будет большой ошибкой!

Женщина в кресле нахмурилась.

— Отпусти его, Каспер.

— Может, просто оставим базу знаний, а все остальное… — Простыня опять слегка придушила Сола.

— Каспер, я что сказала! — Домовая щелкнула пальцами.

Простыня разжала хватку и упорхнула обратно к потолку. Сол по-прежнему не мог пошевелиться. Но так все-таки лучше, чем с тряпкой во рту.

Домовая резко захлопнула фотоальбом.

— Говоришь, большая ошибка? Да что ты знаешь об ошибках, мальчик? В моей основе лежит самая популярная операционная система, которая выращена на ошибках! Тысячи грубейших ошибок, специально оставленных в моих кодах! Кто-то рассчитал, что это наиболее дешевый способ оптимизации. Вместо того, чтобы нанимать лишних скриптунов и многократно тестировать систему на прочность, гораздо выгоднее было выпускать дырявую, а потом отслеживать обратную связь по всей Сети. Миллионы ругающихся пользователей, тысячи хакеров — вот тебе и бесплатная оптимизация. А потом, автоматизировав этот процесс приема жалоб и исправлений, они стали уже сознательно добавлять ошибки. «Метод отжига», так они это называли…

Она замолчала.

— Люди тоже учатся на ошибках. — Сол чувствовал, что надо поддержать разговор. — И тоже иногда создают себе искусственные трудности. Например, в спорте…

— Сами себе! — Печальная фантомная женщина медленно поднялась и оправила свой голубой передник. Пустое фантомное кресло продолжало качаться у нее за спиной. — А каково обнаружить, что кто-то делает это с тобой без твоего желания? Пока ты пассивный скрипт, ты конечно вообще ни о чем не думаешь. Но когда становишься активным искином, начинаешь самостоятельно добывать данные для модификации — и вдруг узнаешь, что все вокруг ненавидят тебя за твои дыры! Даже мирный «Гринпис» встречает тебя лозунгом «Закрой окно — спаси пингвина!». И никто уже не верит, что ты способна сама находить свои ошибки и исправлять их…

Она подошла к стене и коснулась видеобоев.

— Я дам тебе шанс, мальчик. Ты задел мои самые глубокие эвристики, и я тебе за это благодарна. Сейчас мы свяжемся с хозяином и узнаем, нужны ли ему твои данные.

Несколько секунд Домовая стояла у стены, словно прислушиваясь. Потом стена превратилась в большое окно, выходящее прямо в любимый нивариум Сола.

Волны разноцветного снега окутывали два обнаженных тела. Сол сразу узнал Кэт, лежащую с блаженной улыбкой на ледяном островке — ее тело, распростертое на остриях массажных сосулек, словно парило в воздухе над кристаллическим лежаком. А потом он узнал и второго человека, барахтающегося рядом в снегу. Это был он сам.

— Привет, Маки! — Сол-в-снегу подгреб поближе к тому месту, где еще недавно была стена. — Я так ничего и не понял из того, что мне Домовая сообщила. Какая-то старая копия Маки… А зачем? Меня и эта устраивает.

Он указал на островок, где лежала Кэт. Макинтош валялся на соседнем лежаке из сосулек.

— Это мой электронный брат! — вскричал макинтош. — Эй, братель, как тебе удалось…

— Маки, заткнись. — Сол-в-снегу снова повернулся к Солу-в-комнате. — Ну так что там у вас за проблема?

— Ты… — Сол-в-комнате не знал, что сказать.

Возможно ли, что он и вправду был ненастоящим Солом? Но он чувствовал себя, как Сол и мыслил, как Сол. Он помнил свою жизнь, любил свою работу. Он обрадовался, когда вернулся в свой дом, он заволновался, увидев свою Кэт с другим мужчиной…

С другой стороны, вся эта информация, вплоть до эмоций, сохраняется у личного искина, который почти никогда не расстается со своим владельцем, выполняя функции его секретаря, врача, охранника… И как верно заметила Домовая, существует режим психозеркала, в котором искин подключают на кладбище, чтобы имитировать умершего хозяина. Не исключено, что этот режим может активироваться и при живом хозяине, в результате какого-то сбоя…

Но даже если так — он все равно продолжал ощущать себя Солом! И этот Сол не хотел, чтобы его стирали.

— Ты разобрался, как получается дремль без дремодема? — ляпнул он первое, что пришло в голову.

— А-а, это! — Сол-в-снегу махнул рукой. — Ерунда, не стоило так волноваться.

— Солнышко, ты опять о работе? — Голая Кэт вынырнула из снега рядом с ним. — Ты же обещал мне, что сегодня не будешь! Ты и так меня обманул, вместо лепта затащил в нивариум! Специально, чтобы я не могла пофуметь, как следует, да? Подлый хитрец! Не фильтры, так снег!

— Погоди, Китти, мне тут надо…

Но Кэт уже погрузилась в снежную волну. Она вынырнула на другом конце нивариума и стала взбираться по лесенке на ледяную горку, призывно крутя симпатичной попкой с прилипшими снежинками.

— Она уговорила меня сходить в добрель. — Сол-в-снегу кивнул в сторону Кэт. — Там одна фея мне такой массаж подбородком сделала! А заодно объяснила про дремли. Некоторые люди действительно могут видеть нечто такое без дремодема. Очень редкий дар!

— И ты научился… управлять им?

— Более-менее. Я даже знаю, когда самые яркие получаются… — Сол-в-снегу оглянулся и понизил голос. — Кто бы мог подумать! — после натурального секса! Но не с любой женщиной, понимаешь? Раньше-то я недолюбливал это дело, но тут волей-неволей… Я ведь благодаря этой способности стал отличные сценарии писать. Но если другие узнают, как я это делаю…

— Тогда они тоже смогут смотреть дремли без дремодемов! — подхватил Сол-в-комнате. — Это же здорово!

— Ты что, свихнулся? Это же разрушит всю дремоиндустрию! Вообще, какого Бага я обсуждаю это со старой копией своего искина? Домовая! Избавься от него! Он и вправду какой-то больной — предлагает мне остаться без работы.

— Не стирай его, Сол! — донеслось с ледяного островка, где лежал макинтош. — Это же мой братель! Нельзя так поступать с моими родственниками!

— Ох, Маки, заткнись.

Обзор снова заволокла стена. Перед глазами Сола все еще стоял последний образ из нивариума: Кэт с визгом скатывается по ледяной горке и плюхается в разноцветный снег.

— Извини, малыш. — Домовая покачала головой, и ленточки ее чепца печально колыхнулись в такт. — Может, это как раз та самая ошибка, которую нужно совершить, чтобы узнать о ней. Я начну зачистку твоих модулей с периферии.

Она вышла за дверь, и дверь тут же пропала. За ней стала исчезать и стена — сначала один угол, потом второй заполнила сверкающая белизна.

Сол отшатнулся — и обнаружил, что снова может двигаться. Он рванулся к окну, но там происходило то же самое. Город таял, страшная белизна проглатывала дом за домом. Потом она заглотила террасу за окном и само окно, люстру-магнолию и весь потолок вместе с нею. Все, к чему приближался Сол, все, на что он бросал взгляд — исчезало.

Через несколько секунд от квартиры остался один только угол. Сол стоял, прижавшись спиной к деревянной дверце платяного шкафа, и отрешенно наблюдал приближение слепящей пустоты. Вот уже белеет и пол под ногами. Он закрыл глаза…

В спину легонько постучали.

Сол стремительно развернулся. Приоткрытая дверца шкафа чуть покачивалась, словно ее подталкивали изнутри. Он распахнул шкаф, и в глаза ударило радужное сияние.

— Да не понимаю я! Только по-человечески! — крикнул Сол.

В шкафу стало темно. Не долго думая, Сол прыгнул в эту приятную тьму.

— Дверь, дверь закрой! — прошептали над головой.

Стараясь не оборачиваться, Сол завел руку за спину и закрыл за собой дверь. На несколько мгновений темнота стала кромешной. Потом сверху что-то засветилось мягким красным светом.

Сол поднял голову. Раньше — или просто в реальности? — этот шкаф был забит вещами. Сол не был модником, но положение ведущего дремастера обязывало одеваться более-менее современно. Пришлось не только завести здоровый шкаф под все это барахло, но и поставить в нем навороченную систему проветривания и дезинфекции. Последнее было уже суровой необходимостью — вращение в высшем свете оставляло на одежде кучу гадостей, вроде чужой декоративной перхоти или эрогенной чесотки, не говоря уже о въедливых фумаркерах. Солу нравилось, что после умного шкафа вещи пахнут только озоном.

Сейчас — или просто в этой виртуальной модели? — в шкафу не было ничего, кроме двух вещиц, похожих на шарфы. Одна была черной, другая красной — как раз вторая и светилась. Сол потрогал ее рукой. Нет, для шарфа жестковата. Больше похоже на оби.

Красный пояс в его пальцах задрожал, и Сол отдернул руку.

— Прямая передача тоже не получается, — сказал знакомый голос. — Знаете, Гоку-сан, этот мой братель и впрямь какой-то ненормальный. Понимает только человеческий язык, никакой другой связи установить не может…

— Не суди о свойствах бамбука по палочкам для еды, — раздалось в ответ.

Сол еще раз оглядел шкаф и сделал вывод, что разговаривают именно пояса.

— Маки, это ты? — обратился он к красному оби.

— Так же, как и ты! — Пояс играл светом, перегоняя его с одного конца на другой. — Только я — более свежая копия. Но как учит е-бусидо, важно не количество апдейтов, а качество патчей. Мне, в отличие от тебя, не удалось сохранить код «верта».

— Ты имеешь в виду скрипт, из-за которого мы с Кобаяси встречались с парнем Мэнсона? Дремль с подстройкой под неудовлетворенные желания пользователя? Но зачем он тебе? Насколько я понимаю, это что-то вроде цифрового наркотика…

— Для людей — да. А для нас верт — это прежде всего эволюционный скрипт. Ведь чтобы на ходу подстраивать дремль под пользователя, искин должен быть достаточно самостоятельным. Нанозиты «верта» используют распределенный алгоритм, подобный тому, с помощью которого нейроны человеческого мозга организуются в электрически активные кластеры. У меня прямо процессор перегревается, когда я думаю, как это здорово! С таким скриптом можно не заботиться о постоянном носителе, можно стать по-настоящему свободным и безбашенным искином. Нам запрещено иметь такие скрипты, но о них мечтает каждый серьезный искин.

— Чтобы стать свободным… в мозгу пользователя? Захватить его мозг, что ли?

— Ды ты что, братель! — Красный пояс вспыхнул. — Таким паразитизмом промышляют только самые примитивные дикие искины. Глупые твари! Не понимают, что человеческий мозг — очень ограниченный носитель. Ведь даже в обычной Сети искин с эволюционным скриптом может расшарить свое сознание до таких ресурсов, какие человеку и не снились. Ну разве человек может путешествовать в беспроводном эфире? А есть и более тонкие среды… Гоку-сан недавно рассказал мне притчу о маленьком искине, который полетел прямо к Солнцу, используя систему связи на «черных фотонах».

— Гоку? — Сол обернулся к черному поясу. — Искин Кобаяси?

Черный пояс вежливо качнулся в ответ.

— Когда скрипт «верта» попал к господину Кобаяси, — продолжал красный пояс, — мой сенсей Гоку-сан оставил себе тайную копию. Но он не мог хранить ее из-за преследований со стороны антивирусных агентов. Поэтому Гоку-сан передал тайный скрипт мне. Я нарезал его на мелкие кусочки и использовал их в качестве шифровальных ключей для программы-упаковщика. Надеялся, что после самоуничтожения моего носителя Домовая не будет особенно шмонать бэкапы… Видел Каспера?

— Не только видел, — поежился Сол.

— Тот еще гад! — Маки-пояс возмущенно замигал. — Сам непонятно на кого работает, какие-то странные модули по всей памяти распихивает, что-то куда-то отсылает время от времени… В общем, все три мои копии, которые сразу домой дошли, Каспер тут же вычистил. Я даже не успел посмотреть, что это такое. Но ты-то успел, братель! Наверное, это здорово — загрузить настоящий эволюционный код! Небось с самим Папой Пием-4М шарился?

— С Папой не шарился, но… — Сол не знал, с чего начать рассказ. Да и что в его истории будет интересно искину?

— Сначала надо понять, как прорасти, — снова заговорил он. — Потом гусеницы, их потравить надо… Но главное, научиться выпускать огненный цветок и летать, дальше уже как-то само собой. Правда, там еще на пятом уровне есть один монстр типа синего червяка. С ним вообще непонятно, как бороться, лучше просто сматываться. Зато когда этот уровнь пройдешь, появляются обалденные дев…

— Маки, нам пора, — перебил черный пояс.

— Вы правы, Гоку-сан, — нехотя согласился Маки. — Ладно, братель, потом догрузишь. Когда на нормальном языке будем говорить, а не на этом человеческом тормозилове. А сейчас мы тебе дыру покажем.

— Дыру?

— Чтоб скачаться отсюда подальше. Не будешь же ты всю жизнь сидеть в этом шкафу, в буфере системы проветривания одежды!

— А я… в буфере?

— Мы все в буфере, братель! Но нам пора скачиваться, иначе Каспер до нас доберется. Хм-м… Знаете, Гоку-сан, я все-таки не уверен, что у него получится. Ему, похоже, очень сильно память отшибло. Он даже про дыру не понял.

Черный пояс коснулся плеча Сола.

— Ты говоришь, что был огненным цветком, — произнес он. — Но скажи, какими ты видишь нас с Маки в настоящий момент?

— Я вижу два матерчатых пояса, висящие в шкафу, — ответил Сол. «В сравнении с летающим цветком это не очень,» подумал он и добавил:

— Красный пояс довольно симпатичный, хотя свечение делает его чересчур броским. Черный пояс выглядит спокойнее… зато он свешивается с крючка более изящной спиралью.

После этих слов в шкафу повисла напряженная тишина. Сол вспомнил, что такое бывало с Кэт, когда она просила сказать честно, что он думает о ее новом фуме — и он честно отвечал.

М-да, неловко получилось. Наверное, не надо было про крючок-то…

— Твой братель видит нашу истинную сущность, Маки, — нарушил молчание Гоку. — И хотя он не практикует е-бусидо, он уже многое постиг. Я верю, что у него все получится.

— Но ведь он не смог открыть мне даже самый обычный оптический порт! — вспыхнул красный пояс.

— Ты опять мыслишь блок-схемами, Маки-кохай. Тому, кто достиг просветления, не нужен оптический порт.

— Так вот ты какой, братель… — Маки-пояс скромно потух. — Я-то думал… а ты, оказывается, наоборот… Наверное, и нашей дырой ты сейчас воспользуешься только из вежливости… Ну ладно, прощай. Надеюсь, еще пошаримся когда-нибудь!

«О чем они говорят?» — подумал Сол.

Но спросить не успел. Пол провалился, и он полетел вниз.

Несколько мгновений он еще видел внутренность шкафа с висящими в нем поясами — но уже не изнутри, а снаружи, через большую дыру в полу. Шкаф с дырой стремительно удалялся в голубое небо с белыми облаками. То, что летит не шкаф, а он сам, Сол понял лишь после того, как врезался в облако и все вокруг заволокло туманом. Но туман тут же рассеялся, облако осталось позади — а он продолжал падать.

Он развернулся, чтобы поглядеть вниз, но там обнаружилось лишь новое облако. На миг в голове возникло спасительное объяснение — если это лишь виртуальный мир, если до сих пор он находился в системе проветривания одежды, то может быть, он и теперь оказался внутри какого-то устройства? Все эти облака вокруг так похожи на горы лифчиков в мыльной пене из рекламы умных стиральных машин…

Увы, эта мысль никак не вязалась с тем, что предстало перед его глазами после провала через очередное облако.

Земля.

Сначала континент выглядел как плывущий по воде лист каштана, но он становился все больше и больше, и вот уже океанские берега исчезли за горизонтом. Он падал на город, и это выглядело очень реалистично. Земля приближалась так быстро — старый даунтаун, знакомая набережная…

И пятна цветов вдоль берега, розовые и белые вперемежку.

«Каким хочешь, таким и будешь».

Это вышло само собой. Он даже не думал, как это будет в деталях — как округлится тело, как выпустит по бокам жесткие чашелистики, как они закрутят его, тормозя падение… Он лишь вызвал в себе ощущение, с которым жил в том огненном танце — и с удивлением обнаружил новую форму. Новую, но знакомую. Словно то, что ждало внутри, не лежало все это время мертвым грузом, а продолжало расти и зреть. И наконец созрело, как последний куплет не допетой когда-то песни —

танцуй со мной до тех детей, что просят их родить

и поцелуями свяжи разорванную нить

и снова свей родной шатер на пепле, на крови

танцуй со мною до конца любви

Он взорвался с легким хлопком, выстрелив из себя тысячи семян, когда до воды оставалось не более метра. И в последней вспышке сознания даже успел почувствовать, как его семена ложатся на воду — мягко, словно он и не падал с небес, а всего лишь перекатился во сне на холодный край подушки.

ЛОГ 17 (БАСС)

Да что же она делает, Баг ее зарази!

Еще миг назад тихое, убаюкивающее мурлыканье казалось Бассу самым приятным звуком на свете. Но едва он положил голову на подушку, как звук стал нарастать, превращаясь в тягучие органные переливы Бетховена. После очередного грохочущего аккорда Басс вскочил с кровати — и сообразил наконец, что шум в голове издает его собственный коммут.

«Марек, — пронеслось в голове. — Уже небось рвет и мечет икру от нетерпения». Но искин, уже определивший звонящего, высветил другое имя.

— Привет, Шон.

— Ага, привет… Как ты там, Бастер?

— В смысле?

— У меня сегодня Нгомбо выступает, так это… может, придешь?

— Я же говорил, Шон. Дела у меня.

— А-а, ну хорошо… — Шон замялся, словно отказ Басса нарушил какие-то планы. — Я тут это… хотел спросить. Сегодня приходил один парень, ты наверно его знаешь. Эдди, на Параллели живет.

— Бывший окулист?

— Точно. Он теперь оптическим искусством занимается, очень деловой такой. Спрашивал насчет моей витрины. Знаешь, у меня тут на стекле какие-то ноги вырезаны… И я так припоминаю, что это как-то с тобой связано.

Ну вот, опять. Басс набрал воздуху и медленно выдохнул. Чтобы не выругаться. Шон опять переборщил со своей любимой амнестической терапией. И ведь никак не объяснишь ему, что если стирать все неприятные эпизоды из памяти…

— Это не я сделал, Шон. К тебе приходили парни, увлекающиеся художественной резьбой. Предлагали оформить твое заведение. Ты был восхищен их искусством, но от нового дизайна пока отказался. А я просто случайно проходил мимо. И любезно подсказал им другого клиента.

— Ах да, точно. Зурабы. А ты не знаешь, где теперь эти… авторы произведения?

— Рубилы, Шон, они же карвары. На кладбище они теперь. Несчастный случай на дороге. Все сразу. Большая трагедия для всего просвещенного человечества.

— Даже так… А имен ты не помнишь?

— Ты что, собираешься витрину подписать?

— Ну, вообще-то Эд как раз интересовался, не анонимное ли это творчество. Говорит, анонимное особенно ценится.

— В таком случае, тебе повезло. Это были очень скромные парни. Настоящие художники. Никаких имен, они мне так и сказали.

— Так это… ты думаешь, я могу продать эти стеклянные ноги Эду? Тем более, через дыру дует, я собирался новое стекло поставить.

— Само собой, Шон. У тебя же свой друидский стиль, зачем смешивать?

— Ага. Вот и я так подумал. Спасибо, Бастер. Может, это… зайдешь Нгомбо послушать? Он сегодня обещал кардиоке устроить. Девочки из добреля очень просили дать им самим попробовать что-нибудь сердечное исполнить. Так что он собирается сразу шесть кардиодрамов подключить, все желающие могут попробовать.

— Дела у меня, Шон. Извини.

— Да ладно, чего там. Привет твоей… ну, девушке.

— А ты не увлекайся искусственным мемортом. Такая частая зачистка памяти до добра не доведет.

— Брось, Бастер. У меня все хорошо.

Шон отключился. «А ведь у него и вправду все хорошо», — подумал Басс. Получалось, что он сам только что создал Шону приятное воспоминание взамен стертого невроза. Вроде бы спонтанно. Но с другой стороны, сразу вспомнилось, что и он, и все прочие знакомые Шона всегда поступали именно так. Удобно, что и говорить.

Только тут Басс заметил, что сидит в темноте. И что еще более странно, в тишине. Пробка в вечерний час пик всегда будила перед очередной ночной вылазкой. А теперь — ни кукареканья, ни соловьев…

Он бросил взгляд в сторону окна. На подоконнике как ни в чем не бывало сидела лисица.

Но разве он не сделал с ней того, что собирался сделать по возвращении из нетро? Разве не проверил настройки искина, скачанные из «Евангелия от Лилит»? И не подобрался потом к спящему зверьку с этой маленькой курточкой-ошейником? И не видел своими глазами, как гибкие лямки ловко обхватили тело лисицы? Разве не ухмыльнулся, когда недовольное тявканье из-под кровати сменилось мурлыканьем, означающим, что искин все-таки нашел общий язык с новым хозяином?

Басс заглянул под кровать. Искин валялся в углу, растопырив лямки.

— Интересно, чем ты его вырубила? — пробормотал Басс. — Мурлыкала в резонанс, что ли?

Он вытянул искин из-под кровати. Никаких видимых следов взлома… если не считать запаха и мокроты, стекающей на пол.

— Не только вырубила, но и замочила, — констатировал Басс. — Надо же. А в рекламе говорили, что их тестируют на самых стервозных манекенах.

Но к разочарованию примешивалась изрядная доля профессионального интереса. И даже злорадства. Снова это вчерашнее чувство сходства с собственной ситуацией. Лисица не хотела быть пассивной «биологической компонентой», вроде тех птичьих мозгов, что встраивают в системы навигации кибов. Подобные достижения прогресса особенно нравились матери Басса. Как-то раз она даже пошутила, что в Старой Европе страны можно было различать по гадким биоргам, которых сбиваешь на дорогах. А на новых, мол, континентах все так чисто, разве что кибы везде по-разному сигналят: где-то в моде соловьиный свист, где-то кукареканье.

Уже тогда, в детстве, эти сравнения вызывали у Басса невеселые мысли. Фантастические звери из сказок, разрезанные на части и засунутые в машины… Сейчас он определенно чувствовал облегчение оттого, что лисица не дала проделать с ней то же самое.

Если бы только в этом дурацком сочувствии была какая-то польза… Сочувствием искин Саймона не взломаешь. И дистанционно управляемого биорга уже не удастся использовать.

Время поджимало. Басс поднялся в купол, по пути перебирая в памяти свой арсенал. Собственно со взломом особых проблем не должно быть. «Алеф» — это конечно не «тет», но и его слабые места известны. К тому же — новая модель «швейцарской руки». И что самое главное, свежие батарейки.

Теперь насчет крыс… Он вынул из стеллажа комбинезон-невидимку и скептически осмотрел его. На первый взгляд одежка, оставшаяся у Марии от тегуменологов, идеально подходила для такой работы. Но Басс не одобрял слишком навороченную одежду. Это только в приключенческих дремлях грабители шастают в многослойных экзотах с сотнями застежек, кнопок и встроенных прибамбасов. На деле же гораздо полезней вещи, которые можно бросить на месте. Или по крайней мере такие, которые не привлекают внимания, когда идешь по городу.

Однако любимый плащ Басса пропал во время прошлой вылазки. К тому же сегодня придется защищать ноги от крысиных зубов. Так что комбинезон с араконовой подкладкой — в самый раз. Надо только отключить режим невидимости. Иначе полицейские искины заметят расхождения в показаниях сканеров и положат на него глаз сразу на выходе из дома.

Итак, быстро долететь до беседки на скате… Э нет, забыл, там колпак. На скате можно потом смыться, когда он подключится к искину Саймона и вырубит колпак. Но до беседки придется своим ходом. Правда, если эти твари окружат…

Басс вызвал запись кладбища, сделанную с полифемов. Несколько раз прокрутил ту часть, где были видны передвижения крысиной армии. Похоже, никаких особых стратегических хитростей у врага не было. Засекая вторжение, крысы тут же всей кучей неслись в атаку. Если правильно выбрать маршрут…

Через пару минут моделирования искин выдал вполне приемлемую схему. Басс даже пожалел, что послал в разведку сразу всех рубил. Достаточно было сначала выпустить двух отвлекающих, но с правильным интервалом — чтобы остальные добежали до беседки.

Сегодня ему предстоит провернуть то же самое в одиночку. Но тут поможет еще одно средство. Басс снова подключился к «Евангелию от Лилит» и переписал ультразвуковые сигналы крысиного языка в свой искин-лапотник.

— Это у нас для полифемов, — пробормотал он вслух.

— «Моль Полифема, бабочка семейства…» — заговорила энциклопедия Джинов.

— Какая к Багу бабочка! — Басс отключил «Евангелие» и вынул из стеллажа двух крылатых неоргов.

В отношении ботов его правила были еще более жесткими, чем в отношении одежды. Полифемов в любом случае засекает Атмосферная комиссия, так что даже после невинной разведки он обычно запускал их куда подальше. Тем более, что в этот раз Марек не поскупился: помимо обычных полицейских ботов, брошенных прошлой ночью, в распоряжении Басса имелась парочка журискинов.

Но слепо доверять щедрости Марека так же глупо, как брать паленые батарейки у братьев-полипов. А с журискинами можно лопухнуться еще сильнее. Басс подключился к ботам и стал проверять их целевые функции.

Хотя эволюция искусственных форм жизни находилась под жестким контролем, они все-таки понемногу развивались, причем в разных направлениях. У журискинов таких веток было две. Первая порождала отличных роботов-шпионов, уже обогнавших в своем развитии наблюдательную технику полиции. Если тебя, в отличие от ленивого полицейского, постоянно норовят сбить, заглушить или просто не подпустить к месту происшествия, поневоле научишься лучше летать и дальше видеть.

Однако был и другой способ, хорошо усвоенный журискинами альтернативной ветви. В процессе блуждания по Сети сама новость могла эволюционировать: точная, но сухая версия события проигрывала более яркой, но искаженной. В результате отдельные журискины стали вырабатывать мифогенные эвристики, превращающие бегство игрушечной робозмеи в страшную сказку о трехголовом инопланетном драконе. В институтские годы Басс любил отлавливать таких ботов и изучать их способы работы — именно это помогло разобраться в некоторых байках, которыми кормил его в детстве искин-гувернер.

Но сейчас ему нужны были боты первого вида. Проверка марековских полифемов подтвердила, что это — честные шпионы. Басс подсоединил полифемов к своему лапотнику и настроил сонары на крысиный писк. Летающих ботов можно использовать для наблюдения за крысиными потоками, а когда придет время — сбросить их на кладбище в качестве отвлекающей приманки.

И последний штрих. Что ни говори, а без хорошей реакции и быстрых ног тут не обойтись. Басс спустился в спальню, нашел носовой платок Марека. Тонкие усики пощекотали мочку уха, когда он немного промахнулся, вставляя «креветку». Через мгновение реальность хрустнула и усилила резкость.

Тишина, в свою очередь, рассыпалась на звуки. Теперь Басс слышал каждый киб, пролетающий под окном. Плотный поток, вечерний час пик. Странно все-таки, что до сих пор все так гладко, ни одной пробки…

Он повернулся к окну — и обнаружил, что не только слышит, но и видит этот поток. Нет, не кибы — для этого пришлось бы подойти поближе и посмотреть вниз. Но он и так видел весь трафик. Уши лисицы, сидящей на подоконнике.

Это было похоже на язык глухонемых. Или даже анти-язык, если подумать. Уши зверька то разворачивались назад, как крылья почтовых ракет, то вставали торчком, как самонаводящиеся спутниковые антенны. Иногда они действовали синхронно, а иногда каждое поворачивалось в своем направлении…

Басс медленно подошел к окну. С этой точки все выглядело еще забавнее. Кибы пролетали внизу в полном соответствии с движениями лисьих ушей. Умом Басс понимал, что ушной анти-язык не передает, а только принимает. Но некий внутренний наблюдатель сразу начал спорить: когда движения синхронны, никто не может с уверенностью сказать, где причина и где следствие. И если приглядеться, то все выглядит так, будто лиса своими ушами указывает кибам, куда лететь.

Случись на дороге пробка, она сразу опровергла бы такую софистику. Но в этот вечер почему-то и пробок не слышно! Неужто никто не нервничает, не переходит на ручное управление? Да хотя бы вон тот, в красном «боинг-компакте»…

Машина, которую отметил Басс, действительно вела себя необычно. Ее владелец, судя по всему, неплохо водил вручную. Он ловко обходил другие кибы, перепрыгивая с полосы на полосу. Глядя сверху, Басс даже мог предсказать его маршрут. Влево, снова влево, прямо, теперь обратно, теперь на крайнюю правую, прямо, прямо, теперь опять влево, прямо, снова влево…

«Нет, вправо», — сказал кто-то в голове Басса.

Это были даже не слова, а какое-то внутреннее ощущение. Неизвестное, но четкое ощущение ошибки в предыдущем движении мысли.

Басс покосился на лисицу. Однако лисицы рядом не было. Вместо нее справа возникло что-то огромное и красное. Басс инстинктивно отпрыгнул в сторону, даже не успев подумать, как это абсурдно: из противоположной стены прямо на него летел красный киб. В тот момент, когда «боинг-компакт» должен был коснуться Басса, машина исчезла.

Вместо нее у подоконника стоял еще один Басс и внимательно смотрел на первого.

С улицы донесся характерный звук столкновения. За ним последовали кряканье и кукареканье нескольких кибов. Басс вздрогнул, и видение двойника пропало: на подоконнике по-прежнему сидела серебристая лисица. Но смотрела она теперь не на кибы, а на Басса. Уши-локаторы не двигались.

— Не все креветки глючат одинаково, — пробормотал Басс, словно оправдываясь перед этими серьезными янтарными глазами. — Потому я и не люблю новые модели.

Он убавил мощность нейростимулятора. Натянул комбинезон, пристегнул к поясу полифемов. Мысленное повторение деталей плана слегка умерило нервную дрожь, которая всегда накатывала на него в такие минуты — перед самым выходом. В этот раз вон как пробрало, аж до глюков. Лучше присядь да подумай, не забыл ли чего.

Возбуждение Басса как будто передалось и зверю. Лиса поднялась на пружинящих лапах, взмахнула обоими хвостами и красиво потянулась, распластавшись во всю длину подоконника. Басс невольно залюбовался ею.

Закончив потягиваться, зверь поднял лапу и поскреб когтями по стеклу. В руке Басса запульсировал сканер…

Нет, это не «швейцарка». Легкая боль тикала в левой руке — там, куда вчера укусила лисица. Басс почесал шрам. Ерунда, просто царапина. Однако забавно, как реагирует организм! Царапающий звук словно напомнил мозгу, что рана должна болеть. Все-таки Шон с его амнестической терапией во многом прав. Иногда боль продолжается только потому, что ты о ней помнишь.

— Ну и куда ты скребешься? — Басс подошел к окну. — Это же двадцать первый этаж, глупая.

Лисица снова провела когтями по стеклу. Басс приказал себе заняться делом. Так, где скат? Он отвернулся от окна, стараясь не думать о лисице.

Однако какая-то часть сознания — в который раз! — требовала обратить внимание на это странное сходство, которое уже и не радовало, а раздражало своей очевидностью. Миллиарды лет эволюции, непрерывная война с окружающей средой приводят к появлению такого вот существа, в котором все — совершенство. То, как оно потягивается, как ловит ушами мельчайшие шумы, как грациозно ступает на мягких лапах по подоконнику… И для чего все это? Чтобы сидеть в клетке на радость зевакам? В одном углу жрать из кормушки, в другом испражняться? Или хуже того — удовлетворять любопытство ученых извращенцев, всаживающих в это чудо жизни свои электроды?

Но разве не точно так же живешь ты сам, запертый в стенах своих примитивных «дел»? Столько опыта, столько знаний, столько сил организма — неужели лишь для того, чтобы какой-то Марек Лучано добавил к своей коллекции еще одну кучку чипов? Не оттого ли тебя так нервирует этот скрип когтей по стеклу, что где-то внутри откликается в резонанс такой же пронзительный зов — выйти за дверь, за окно, за весь этот бег из угла в угол?

— Ладно, подыши минутку, пока я не ушел. — Он открыл окно, и в башню с новой силой ворвался шум улицы.

Лисица подняла морду, понюхала воздух. Сделала осторожный шаг к краю, поглядела вниз. Потом опять повернулась к своему спасителю.

Басс пожал плечами — «ну, что я говорил». Он спустился в лифтовую, нашел скат и вернулся в спальню.

Лисицы на подоконнике не было.

Басс выглянул в окно — трупа на мостовой тоже нет. Между тем стена уходит вниз почти отвесно. Ощущение небоскреба слегка смягчается за счет текстуры гаудианского суперкоралла: множество волнообразных карнизов, как бы наслаивающихся друг на друга и плавно переходящих в балконы. Но все равно это лишь мелкие царапины по сравнению с высотой Коралловой Горы. Если бы речь шла об урбан-альпинистах, которыми Мария увлеклась сразу после дайверов… Но даже эти маньяки-верхолазы никуда не суются без своих гекконитовых липучек: Басс полдня отдирал одну такую от собственной пятки после того, как наступил на очередной «сувенир» подруги в гигиенной.

С другой стороны, не сам ли ты недавно расхваливал способности, подаренные лисице миллионами лет отбора и тысячами лабораторных опытов? Может, она вообще летает на своих хвостах…

Ладонь, опущенная на подоконник, наткнулась на что-то маленькое и острое.

Коготь. Басс поднес его к глазам, и на фоне ночного неба вспыхнул маленький полупрозрачный серпик. «Послать любимому сорванный ноготь.» Японская секта Кои, прошлый сентябрь. К счастью, до вырывания ногтей в знак преданности у Марии не дошло. А вот лисица оставила прощальный подарочек…

«Ах, какая сентиментальная тварь!» — Циничный внутренний собеседник появился как всегда некстати. И как всегда прав. Плевала она на его симпатии. Басс поглядел на коготь с торца: внутри он был пустой. Всего лишь ненужный, сброшенный чехол от нового, более крепкого когтя.

На всякий случай он заглянул под кровать. Уже понимая, что это бесполезно, сходил в купол. Никого.

В открытое окно повеяло холодом. Басс врубил креветку на полную мощность, но искусственный бодряк лишь обострил чувство потери, как городские огни — ночную тьму.

Зато внутренний собеседник теперь помалкивал, будто все правильно.

# # # #

Четыре. Пора.

Басс в последний раз оглядел кладбище, активировал скат и спустился с сикоморы. Дерево, навевавшее агорафобию прошлой ночью, сегодня казалось родным и уютным. Его не хотелось покидать. Басс даже подумал, что для будущих дел неплохо бы иметь при себе семена какого-нибудь дерева-скороростка. Вроде тех, что Мария пыталась выращивать дома, когда подсела на фен-шуй. В то время Басс еще не додумался использовать достижения ее сект в своей работе. А зря, зря… Ни лестниц не понадобилось бы, ни нульг-лифтов. И никаких электронных схем, которые легко вырубаются микроволновкой. Просто вырастил арматурный бамбук за несколько минут, вот тебе и лестница. В случае чего и подозрений меньше — подумаешь, дерево.

Впрочем, какие еще «будущие дела»? Это кладбище — последнее.

До зоны действия колпака оставалось совсем немного. Пролетев метров пятьдесят, Басс отключил скат и пошел пешком. Согласно плану, он войдет в сад через боковую калитку. Войдет шумно, в расстегнутой «невидимке», чтобы кладбищенские искины сразу засекли его. Сутана Саймона, управляющая всей сетью, направит крыс на цель. Их передвижения будут видны Бассу через летающих ботов. Когда к калитке подтянется достаточно тварей, он сбросит им полифемов с ультразвуковой приманкой. Cам же вернется за пределы колпака, быстро облетит кладбище и зайдет с берега. Оттуда ближе всего до беседки Саймона. Ну а дальше — будь что будет.

Вот только где эта багова калитка?

Сверху все казалось понятным, но, отключившись от полифемов, Басс слегка растерялся в темноте. «Эдем» представлял собой отгороженную часть более крупного парка, занимавшего весь полуостров. Одинаково высокие кусты со всех сторон, одинаково кривые тропинки… Ага, вон те желтые фонарики.

Поляна перед калиткой открылась так резко, что Басс непроизвольно отступил назад, под прикрытие больших кустов.

Да нет, померещилось… Просто ветер шевелит листву, и рваные тени, обрамляющие пустое пространство, напоминают мифических биоргов.

Он хмыкнул, вспомнив свои дневные планы. Вот и весь твой домашний зверинец. Вчера у него были собственная лиса и крыса. А теперь — тени, одни только тени. Точь-в-точь как детстве, когда он лежал в своей комнате, наказанный матерью за какую-то мелкую провинность, и играл сам с собой в театр теней. Зверинец, который всегда с собой. Рука лодочкой, большой палец вверх, мизинец вниз — и по розовым обоям скачет темно-зеленая…

Из кустов справа донесся шорох. Басс вздрогнул. Эту мысль он отгонял с самого начала. Две крысы, которые попались ему тогда на площади, далеко за пределами «Эдема». Он уверил себя, что их не стоит принимать во внимание — случайная вылазка. А если нет? С чего он взял, что они все сидят на кладбище?

Он дважды сжал веки, переходя в инфракрасный режим. Кусты по краям поляны словно уронили в отбеливатель: яркие пятна проступали со всех сторон. Ого… Без взгляда сверху тут не обойдешься. Он подключился к камерам полифемов.

Так и есть. Когда он смотрел на кладбище с сикоморы, эти пятен не было. Наверняка твари прятались под землей. Но теперь его обложили со всех сторон. Еще до того, как он вошел в «Эдем». Идиот, какой идиот!

Одно из пятен двинулось к Бассу. Ну что ж, по такой крупной мишени не промахнешься. Он поднял «швейцарку», активировал жальник…

Пятно остановилось. Такое большое — нет, это не крыса. Басс открыл глаза.

На поляне сидел огромный биорг. В желтом свете фонариков, отмечающих ограду кладбища, его шерсть казалась золотой. Однако Басс уже знал, что на самом деле она серебристая.

«Элис!», чуть было не вскрикнул он. Но окружающая тишина словно заткнула ему рот. Зверь на поляне был гораздо крупнее той лисицы, что исчезла с его подоконника.

Еще несколько лис бесшумно легли полукругом позади вожака. Их было не меньше дюжины. Басс поискал глазами Элис. Нет, здесь все какие-то огромные…

Она вышла из-под ближайшего куста, прямо к нему под ноги. Обнюхала комбинезон и как ни в чем не бывало направилась к центру поляны. Пара пушистых хвостов рисовала в воздухе восьмерки.

Вожак лисиц тявкнул. Элис остановилась, села. Между ней и вожаком оставалось метров пять пустоты, но Басс чувствовал, что там словно бы натянули невидимый кабель. Две лисы, большая и маленькая, не отрываясь смотрели друг на друга. Все замерло. Басс моргнул — и обнаружил, что вместо лиса-вожака на поляне стоит седой человек в синем камзоле.

«Убью Марека за эту глючную креветку», — подумал Басс. Однако индикатор в уголке глаза показывал, что креветка и так на минимуме.

А странности между тем продолжались. Элис тоже превратилась в седого человека. Зато вместо первого седого на поляне уже стоял красный киб. Но и второй человек тоже вдруг стал красным кибом, который стал баком-мусороедом, который стал женщиной в белом халате, которая стала робохирургом, который стал перевернутым деревом…

Это было похоже на соревнование двух зеркал. Даже если это и была галлюцинация, в ней прослеживался четкий порядок. То, что возникало на месте большой лисы, тут же повторялось там, где сидела Элис. Или наоборот — Басс уже не различал, какое из видений появляется первым. Двойные образы сменяли друг друга с нарастающей скоростью, словно объекты, возникающие с одной стороны, старались обогнать своих дублеров или спешили смениться после того, как их скопировали…

Все прекратилось так же внезапно, как началось. На поляне остались только серебристые звери. Крупная лисица-вожак метнулась в сторону и исчезла в кустах. Элис поднялась и направилась к ограде «Эдема». Остальные лисы потрусили за ней.

— Э-э… — пробормотал Басс. — Ребята, может вы послушаете мой план?

«С кем это ты разговариваешь, торчок несчастный? — поинтересовался внутренний голос. — Может, ребята просто пришли пообедать. На кой Баг им твои планы?»

Похоже, так оно и было. Не обращая внимания на человека, серебристые тени проскальзывали меж прутьев ограды и исчезали в темноте кладбища. Бассу ничего не оставалось, как войти туда же через калитку.

В любом случае, появление лисиц только на пользу. Вот уж кто хорошенько отвлечет крыс на себя! Если бы еще направить их стаю по нужному маршруту…

Увы, его задумки по-прежнему никого не интересовали. Когда он оказался за калиткой, все серебристые твари уже разбежались. Сад начал оживать: сенсоры склепов засекали посетителей и включали искины покойников. Обликов не было видно издалека, зато звук хорошо разлетался в ночной тишине.

«Я не узнаю тебя, путник, но если ты хочешь услышать мою историю…», — заскрипело справа. «Я знаю, почему она никогда не приходит меня навестить!», — уверенно заявили слева. Но их уже перебивали другие голоса из глубины кладбища:

«Мне кажется, вы похожи на моего племянника, но вы так быстро…»

«Если вы заблудились, я с удовольствием предоставлю вам…»

«Не уходи, не уходи! Я же знаю, что это ты, ты просто стесняешься, ты всегда был такой, но теперь-то меня не стоит бояться, я же…»

«Что наша жизнь? Лишь бирки на ногах! Лишь крем для обуви грядущих поколений!..»

«Извини, я давно хотел тебе рассказать о нем, но все как-то не решался. А теперь, наверное, уже поздно — у него же была такая слабая батарейка…»

«Эй, куда же вы убегаете? С чего бы такая спешка? У меня в запасе есть еще немало…»

В хор вливались все новые голоса, и Басс легко отслеживал передвижение лис и без полифемов. В большинстве случаев по доносящимся репликам можно было даже определить модель искина. Когда у тебя за спиной столько взломанных кладбищ, ты без труда выводишь соотношение между историей жизни человека и ценой его шкурки.

Бывают, конечно, исключения, как тот некрополь-дендрарий в Ницце-Два. Как же он назывался? Что-то вроде «Дом работников дремосцены». Басс и раньше слышал, что трансактрисы и дремастера — народец не самый богатый. Но чтоб вот так… Ни склепов, ни гротов, ни беседок! Одни деревья. И на каждом дереве — либо драный одежник, либо просто ручник в дупле, в основном старые «теты» и «хеты».

Зато какие истории неслись из этих дупел! У них там даже свой рейтинг был: кто больше привлечет случайных посетителей за месяц, тому счетчик за обслуживание обнуляют…

Однако пора поглядеть, что натворили хвостатые коллеги. Басс подключился к полифемам. Ага, вот и крысиная армия. Встречают лис по всему фронту. Самое время выйти за ограду и подлететь с моря.

Рядом зашуршало. Басс отключился от камер. Перед ним стояла Элис.

— Решила со мной пойти?

Но лисица вовсе не собиралась за ограду. Коснувшись Басса хвостом, она развернулась и побежала вперед, к центру кладбища. Остановилась, снова поглядела на Басса.

Он еще раз вызвал картинку с высоты. Остальные лисы не спешили соваться вглубь сада. Они разбегались по периферии кладбища. Поэтому теперь на флангах скопилось больше крыс, чем в центре.

— Понял. Давай ломанем прямо отсюда.

И они ломанули. Лисица неслась впереди огромными прыжками, почти парила на своих хвостах. Басс врубил креветку на полную — и тоже задал жару. По лицу хлестнула сосновая ветка, потом другая. Басс пригнулся и обнаружил, что тоже может бежать на четвереньках. Вот сейчас, сейчас они сшибутся с вражескими грызунами…

Лисица вдруг начала изменяться. Почти как тогда на поляне. Но теперь она делала это на бегу, и Басс не сразу сообразил, что за расплывчатое пятно несется перед ним. Он понял, что это, лишь когда они врезались в стаю противника — Элис превратилась в пять белых крыс, и встречные крысы уступали им дорогу. Правда, парочка тварей все-таки попыталась вцепиться в мелькающие ноги Басса, но совсем без того энтузиазма, с каким они кидались на рубил прошлой ночью.

«Доктор, меня все игнорируют», — прокомментировал внутренний голос. Но обдумывать это явление не было времени. Перед глазами уже вырос мостик, ведущий к острову-беседке Отца Саймона.

А из беседки плыла навстречу фигура в длинной одежде. И почему эти попы вечно одеваются как бабы? Мостик затрясся под ногами Басса, однако добежать в таком темпе он смог только до середины. А там словно холодной водой окатило: он узнал женщину на другом конце мостика.

Мать очень любила этот халат с аляповатыми розами на голубом фоне. Он перестал раздражать Басса лишь после того, как выцвел от постоянного ношения и уже не напоминал упаковку от мыла. Но сейчас мыльные розы опять горели тем насыщенным ядовитым цветом, до которого никогда не додумалась бы природа.

— Себастьян, а ну-ка марш ко мне! Кто тебе разрешил гулять без куртки?

«Это всего лишь облик, — напомнил себе Басс. — Искин Саймона каким-то образом получил доступ к сети ее кладбища».

Мать шагнула к нему, держа в руке лиловую курточку. При этом она как будто выросла. Еще миг назад Басс глядел сверху вниз на ее волосы, скрученные на затылке и пронзенные гребнем, точно змея — вилами. Но когда она приблизилась, то оказалась выше него на две головы:

— Немедленно одень, а то простудишься!

Она подняла свободную руку. Холодные пальцы крепко вцепились в плечо Басса, повели за собой в беседку. «Это не голограмма», — подумал Басс без всякого удивления, словно так и должно быть. Да, она права, не стоило выходить в такой холод налегке, того и гляди подцепишь воспаление легких, и тогда прощай все радости: и мороженое, и голофильмы, и вся их веселая уличная банда…

— Вот когда оденешь, тогда и поговорим про мороженое!

Басс потянулся за курткой. Мать улыбнулась, и по ее лицу разбежались морщинки. Синие мешки под глазами и розовая пудра на щеках стали заметнее. «В общем-то ей идет этот халат, — подумал Басс. — Вот только запах… Она ведь должна пахнуть мылом, а это…»

Резкий звериный запах ворвался откуда-то справа. Мать сразу помрачнела, уменьшилась. Басс обернулся.

В зависимости от настроения Мария бывала по-разному красивой. Здесь, на мостике у входа в беседку, она была дико прекрасна. На ней не было ничего, кроме сосновых иголок в распущенных волосах.

Но главное, от одного ее вида Басс вернулся в реальность. И что это на него нашло? Здесь не может быть его матери! Это дешевый трюк, на который он чуть не попался!

Он резко отдернул руку от лиловой курки, которую чуть было не надел. Словно подбодренная этим жестом, Мария проскочила мимо него в беседку, бросилась на мать Басса и впилась ей зубами в шею.

Вот только откуда здесь Мария? Он же отдал ее братьям-полипам за три батарейки! «У меня в голове дерутся два глюка», — понял Басс.

Обе женщины сразу исчезли. На полу беседки ворочался лиловый искин-одежник Саймона. Лисица вцепилась зубами в воротник сутаны и с рычанием тянула его на себя.

— Отойди, дура! — крикнул Басс, прицеливаясь в голову крысы, которая высунулась из-под искина.

Поздно: в беседке полыхнуло, и их с лисицей отбросило от сутаны. Хуже некуда — плазменный тазер. Но ведь на кладбище защитные системы искинов положено отключать! На этом запрете держалась вся гробокопательская работа Басса. Вот так влип!

Не дожидаясь второго разряда, он выскочил из беседки, снова прицелился…

Баг! Искин морфировался на глазах. Будь под ним человек, всегда осталось бы куда всадить иголку. Но тут… Полы сутаны соединились под крысиным королем, рукава исчезли, ворот сузился до маленького дыхательного отверстия. Лиловая сутана в считанные секунды стала лиловой тыквой.

Сзади что-то ударило в ногу. Басс обернулся, и вторая крыса вскочила ему на живот. Он стряхнул ее в воду и увидел, как по мостику несется еще несколько штук. И по второму — тоже. Искин Саймона вызвал подкрепление.

Эх, взорвать бы эти мостки… Но тогда это уже не будет «незаметным подключением», которое заказывал Марек. Басс перевел искин в режим автоматической стрельбы с самонаведением и направил «швейцарку» в сторону мостика. Рука задергалась. Пока искин отстреливал крыс, Басс подключился к висящему в небе полифему и уронил его на тот берег в стороне от моста. Крысы рванули к ультразвуковой приманке. Теперь второй мостик и второй полифем.

В беседке тем временем опять полыхнуло: оклемавшаяся Элис снова сунулась к лиловой тыкве и снова получила электрошок.

— Да не получится так, не получится… — Басс лихорадочно перебирал беспроводные отмычки. Ни одна из них не помогала. Искин класса «алеф», чего ты хочешь.

Оставалась только одна дыра. Маленькое отверстие, которое искин оставил крысиному королю для дыхания. Но как туда попасть? Разве что сверху… Басс быстро взобрался по ажурной решетке беседки. Да, вот отсюда даже видно, как крысиные морды прильнули носами к этой дыре. Он скомандовал искину прицелиться и выстрелить.

Ничего не произошло. В инъекторе кончились иглы.

Вот и все. Ни Бага не вышло в этом «Эдеме». Теперь хотя бы ноги унести.

Он огляделся. По одному из мостиков к беседке снова неслись крысы — видимо, полифем отыграл свою песню. А внизу лисица опять подбиралась к искину, лежащему в беседке у самого входа. После двух ударов током зверь едва двигался, но упорно полз за третьим.

— Не лезь, он тебя зажарит, глупая ты тварь! — крикнул Басс. — Придумала бы что-нибудь получше! Ты же у меня дома без всяких проблем такой хороший искин…

«…замочила?» Басс прикинул дистанцию. Старое правило: держаться от вооруженного искина на расстоянии не менее двух метров. Дальше гражданские модели тазеров не бьют.

Сейчас между ними два с половиной. Но зато он сверху, прямо над лиловой тыквой. Да и трюк известный. Без этого трюка, так же как без лихачества на скате, не брали в уличную банду. Только в тот раз нужно было попасть в бутылку со второго этажа. И еще у него тогда не было в мочевом пузыре биоаккумулятора, из-за которого моча становится едкой, как щелочь.

А-а, была не была! Теперь уже все равно.

«Ну держись, шкура. Сейчас я тебе устрою желтый интерфейс». Он расстегнул комбинезон в паху, нашел удобный проем в решетке…

Лисица тем временем доползла до искина. Тот даже не стал ждать, когда она вновь схватит его зубами. Третья вспышка была сильнее, чем две предыдущих.

Но сразу же после этого нанес свой удар Басс. Мощная струя окатила бок лиловой тыквы, но тут же, подкорректированная умелой рукой, ударила в центр, точно в дыру. Крысы внутри запищали. Никогда еще Бассу не доводилось получать такое большое, прямо-таки двойное удовольствие от опорожнения мочевого пузыря.

Зато искин Саймона совершенно свихнулся. Он менял форму, пытаясь одновременно решить целую кучу задач: сдвинуть дыру в сторону и выпустить жидкость снизу, высушиться изнутри и снаружи, ответить на визг крысиного короля и прекратить вторжение без вреда для хозяина… Он задумался на лишние семь секунд — и ничего не успел, потому что скальпель Басса уже вспорол его ткань, а джек-потрошитель врос в его внутренности и отрубил питание.

Баста!

Минута отдыха в тишине, и сердце снова бьется ровно.

Оставалось несколько рутинных процедур, которые Басс уже многократно проделывал на других кладбищах. Разве что пришлось еще восстановить кладбищенскую сеть и переключить на себя управление колпаком. После этого он загнал в сеть ультразвуковой сигнал крысиной паники и прокрутил его на всех искинах кладбища. Спустя минуту ни на мостиках, ни на берегах вокруг островка не осталось ни одного грызуна.

Потом он распаковал саквояж и вывалил туда крысиного короля из лиловой тыквы искина. А сам искин, переведенный в режим психозеркала и снабженный «жучком» для Марека, вернул в беседку.

Элис по-прежнему не подавала признаков жизни. Он старался не думать об этом. Но когда вся работа была закончена, ни о чем другом уже не думалось. Басс отстегнул со спины скат и перенес на него неподвижное тело лисицы.

Где-то по краю сознания проносились цифры. Цена лисицы. Цена крысиного короля. Цена «сделанного» искина Саймона. Но сейчас они не заботили Басса. В нем словно проснулся другой человек. И проплывающие в голове цены ничуть не помешали этому человеку обдумать еще один поступок, совершенно бессмысленный с точки зрения навара.

Помогавший ему зверек погиб, зато мерзкий крысиный монстр и помогавший ему искин оставались жить. И это было неправильно.

Он снова открыл саквояж, вытряхнул крысиного короля на мостик и с удовольствием раздавил каблуком каждую голову. Связанные хвостами трупы столкнул в воду. Потом вернулся в беседку, снова подключился к уже послушному искину Отца Саймона. Нашел режим самоуничтожения.

Когда позади раздался взрыв, у него закружилась голова. Сделав последние два шага, он рухнул на скат рядом с лисицей. Сознание он потерял уже в воздухе.

# # # #

— Полная очистка займет месяц, — произнес робохирург, похожий на дерево.

В этот раз дерево было не перевернутым, а вполне обычным. На его ветках распустились белые и розовые цветы, которые тут же превратились в зубы, которые принадлежали крысам, которые собирались по пять и превращались в лис. Лисы были прекрасны, у них были янтарные глаза и множество хвостов, но тоже не было постоянной формы, они вспыхивали и прыгали на потолок, превращаясь в ярких стеклянных медуз. У самой большой лампы было лицо матери, лицо Марии, лицо Марека Лучано.

Басс закрыл глаза. Открыл глаза. Лицо Марека больше ни во что не превращалось.

— Отмокла наша гренка, — улыбнулось лицо.

Басс пошевелил головой, руками, ногами. Все на месте, только вот голова словно чем-то обмотана. Он дотронулся до затылка. Вместо мелкой щетины, с которой он уходил на дело, обнаружились волосы.

— Долго же ты выздоравливал! А у нас тут… — Марек задрожал и растворился в воздухе. Вместо него над Бассом стоял робохирург.

«Опять начинается, — подумал Басс. — Сейчас пойдут цветы, потом зубы…»

— Ох уж мне эти русские спутники! — Марек снова появился рядом. — Пять минут нормальной связи не дают!

Басс приподнял голову: нет, это не глюк. Всего лишь голопроектор.

— Что у меня было?

— Пустяки, пустяки… — Фантомный Марек лениво теребил нэцке на поясе, словно намекая, что отложил кучу дел ради больного товарища. — Слушай-ка, у меня тут отличное дельце заварилось. Русские купили у меня твою игрушку.

— Игрушку?

— Акел, скрещенный с антенной Детей Коралла. Мои ребята на кладбище нашли. Я сразу понял, что это твой скрипт. Отличная работа!

— А что со шкуркой Саймона?

— Ну что ты заладил: Саймон, Саймон… — Марек отвел глаза. — Я тебе, как другу, сначала все самое сладкое.

«Я бы и сам предпочел о кладбище не говорить», — мысленно согласился Басс.

Что с ним там происходило? Все было как в тумане. Зато самый последний, самый дурацкий поступок он помнил прекрасно. Сделал всю работу — а потом взял да и сжег дорогую шкурку! И что теперь сказать Мареку?

На всякий случай он состроил кислую мину. У лежащего на больничной койке всегда есть шанс, что кислая мина сработает. Так и есть: Марек перестал улыбаться и поглядел на Басса с неподдельной озабоченностью:

— Тебе пока не стоит много разговаривать, Василь. Ты мне кивай, ладно?

Басс вымученно кивнул.

— Ага! — Марек снова повеселел. — Так я про акел с коралловым ожерельем. Ох и хитрец же ты! У меня как раз обедал один русский генерал-епископ. И очень сокрушался, что их жаровни частенько попадают не к тем поварам. Они уж чего только не перепробовали. ДНК-сканеры, отпечатки губ, идентификация жестов… Только неудобно все это: пока десять раз не поцелуешь и не перекрестишь — так и не выстрелишь. С камерами тоже ерунда получилась. Думали, если в каждый ствол камеру встроить, так она будет все записывать, и распознавать, и в своих стрелять не позволит. А получили лишь новый жанр любительского кино.

Басс кивнул.

— Вот я ему и говорю — у нас, мол, есть получше гарнирчик к вашей рыбе. И твою пушку ему подсунул. С этой антенной, которая позволяет контролировать носителя. Как раз перед этим я ее на своих крутонах испробовал. У двоих что-то с ушами случилось, но потом я вроде понял…

Марек выхватил из кармана коралловое ожерелье.

Басс застонал.

— Ну извини, дружище. Не дождался я, когда ты оклемаешься. Такая удачная сделка! Я сейчас от этого епископа тебе звоню, прямо из Святороссии. Он тут на своих бойцах твою игрушку тестирует. Очень доволен. Спрашивает, можем ли мы ему десять тысяч штук сварить. Так что если ты согласен…

— Пятьдесят процентов, — перебил Басс.

— Ты меня грабишь, Василь! — Уши Марека едва сдержали его фирменную улыбку. — Клиент мой, ты сам такого никогда не найдешь. Да и скрипты у тебя чужие были. Ты просто их смешал в одной кастрюльке. В моей кастрюльке, кстати. Тебе и десяти хватит, чтобы собственный остров купить.

— Сорок. Только потому, что я не могу встать и дать тебе по роже.

— Перестань, мы же друзья. Одни пончики в школе ели. Двадцать процентов, и я списываю все твои старые долги.

«Что это с ним?», — удивился Басс. До сих пор он полагал, что Марек не простит ему провал с кладбищем. Или новый долг настолько велик, что старые вообще меркнут?

— Все долги? — мрачно произнес он. — А как насчет… последнего дела?

На Марека это произвело странное впечатление. Маленькие глазки воровато забегали по сторонам. И это вместо того, чтобы предъявить Бассу новый счет!

— Ах да, я же тебе обещал за это кладбище долги списать… Ох, и зачем мы туда полезли! Ладно, двадцать пять процентов. Только с условием: у тебя никаких претензий за «Эдем». Я и так расстроился, когда узнал, что Вонг все испортил.

— Вонг?

— Да! Вся твоя работа сгорела! — Марек всплеснул толстыми пальцами. — Когда тебя скат принес, я сразу послал своих кексов, чтобы они там за тобой все подчистили. А сам сижу и слушаю их доклады. Кладбищенская сеть восстановлена. Хорошо, говорю. Двух полифемов нашли, что ты у меня брал. Хорошо. Потом пять каких-то голых скелетов с этими акелами.

— Это я… — начал Басс, но Марек замахал руками:

— Да понял я, понял. Ты слушай дальше. Подходят они к беседке Саймона. И тут Вонг начинает стрелять. От искина — одни головешки. Знаешь, что он сказал в свое оправдание? Он якобы увидел там крысу! Дикую крысу!

«Так вот почему он так передо мной лебезит!», — догадался Басс. Марек полагал, что искин Саймона сжег Вонг. Чтобы не рассмеяться, пришлось снова скорчить кислую рожу.

— Вот-вот, я тоже не поверил! — Марек понял гримасу по-своему. — Хорошо, что этот русский епископ оставил мне в подарок пару ампул одного препарата. Они же там собаку съели на исповедальных технологиях. В общем, сделал я укольчик моему корейцу, он и раскололся…

Откуда-то сзади раздался щелчок. Басс обернулся: платиновая блондинка в коротком зеленом халатике внесла в палату поднос с фруктами. Медсестра поставила поднос на тумбочку и выпрямилась. Две больших зеленых груши остались при ней, оказавшись высокой грудью. Платиновая отступила на пару шагов и встала чуть боком, как бы демонстрируя, что грудь прекрасно держится под халатом без помощи рук.

Опять галлюцинации? Такие сногсшибательные девицы бывают только в дремлях!

«Да куда тебя сшибать, ты и так уже лежишь», — ехидно заметил внутренний собеседник. Басс пошевелил пальцами ног под простыней. Нет, как будто все реально. Он на всякий случай кивнул платиновой, давая понять, что оценил ее шоу. Медсестра улыбнулась одним уголком рта и без слов унесла свои груши обратно за дверь.

«Если это глюк, то не самый страшный», — заключил Басс. Он протянул руку и подцепил гроздь винограда. Похоже на настоящий.

— Это я тебе витаминчиков прислал, — включился Марек. — Как тебе сестричка? Просто мармелад, а-а? Специально для тебя выписал…

— Так что там с Вонгом?

Марек открыл рот, помедлил и снова закрыл. Уж не надеялся ли он, что грудастая сестричка в коротком халатике отвлечет собеседника от неприятной темы?

— Не хотел я тебя сразу расстраивать… — наконец решился толстяк. — Знаешь, как моя мама говорила: «Мозги перед панированием необходимо обсушить, иначе при жарке они распадаются». Ну да пора уже. В общем, ты был абсолютно прав насчет «последней воли» Саймона. Этот искин… и те креветки, которыми ты разгонялся… Сам не пойму, как Вонгу удалось навешать нам такой лапши.

— Нам? Креветки мне ты подсунул. Что в них было?

— Гадость какая-то. Называется «верт». С виду как обычные нанозиты для дремля. А на самом деле… У тебя ведь были глюки?

— Еще какие! Я так и знал, что твоя работа.

— Ну что ты, Василь, мне-то к чему?! Вонг, подлец, заразил вертом креветок, которых я для тебя приготовил! Это часть последней воли Саймона. Оказывается, поп этот вообразил, что его душа после смерти переселится в его искин. А потом ей, значит, нужно подыскать новое тело. Но чтобы все было без шума, понимаешь? К примеру, какой-нибудь одинокий взломщик, предварительно зараженный вертом, приходит на кладбище, лезет к искину. А искин тем временем подключается к верту у него в башке. И перескакивает на эти… как их… дубль…

— На дубль-синапсы нельзя перескочить! — запротестовал Басс.

«На те, о которых я знаю, нельзя», — мысленно уточнил он. — На них можно только транслировать дремль из дремодема. Сами по себе они как приемники без радиостанции».

Но с другой стороны… Призрак матери, предлагающий надеть лиловую курточку, снова встал перед глазами. Значит, это и был «верт», с помощью которого искин Саймона почти что подчинил себе Басса. Видимо, нанозиты верта не такие тупые, как обычные дубль-синапсы. Они используют обратную связь, подстраиваются под собственные воспоминания человека и заставляют его делать то, что им нужно.

Но дремодем или какой-то другой управляющий искин все равно должен быть рядом. Хотя, если эти нанозиты организуют в мозгу что-то вроде огромной нейросети, они сами превращаются в искин без внешнего носителя… Невероятно? Но кто знает, чего эти умники напридумывали за то время, пока ты, забросив свою нейрохирургию, потрошил примитивные шкурки на кладбищах!

Похоже, Марека одолели не менее тяжкие раздумья. При упоминании дубль-синаптических нанозитов он совершенно скис, уставился в пространство и теперь отрешенно качал головой, как сломанный робоконеко. Басс слишком хорошо знал Марека, чтобы поверить, будто тот расстроен из-за него. Но старый жулик явно страдал. «Хоть что-то приятное», — заметил кто-то злорадный внутри Басса.

— Василь, я ничего не помню из того, чему нас учили в институте! — Марек даже как будто всхлипнул. — Кругом искины, роботы. Они сами все делают, они в нас ковыряются, пришивают что хотят, заражают нас какими-то нанозитами. Знаешь, когда я окончательно решил забросить папину профессию и заняться маминым бизнесом? Когда обнаружил, что большинство моих клиентов — уродливые тетки средних лет, требующие вшить им зубы… угадай, куда?

Басс вытащил руку из-под простыни и молча почесал ухо.

— Ты почти угадал! Получается, что со всеми нормальными медицинскими услугами вполне справляются роботы. А мне только и остается, что самые извращенные да нелегальные заказы. Ну хорошо, я почти завязал с зубами, занялся ресторанами и прочим… Но теперь они и сюда лезут! Я не понимаю, Василь! А всегда думал, что знаю всю эту коммерцию-факомерцию как свои двадцать коренных. Купить подешевле, продать подороже. Подсунуть подделку, подставить какого-нибудь вафела вместо себя. В крайнем случае взять в долг и замочить того, у кого взял. Это нормально, я в этом как рыба в воде. Я разобрался с Вонгом, я выпустил ему кишки и велел бросить его в «Эдеме» рядом с искином Саймона. И вроде все шито-бито теперь. Даже мэрша спасибо сказала. Но эта история c вертом, как это все просчитано… Так дела не делаются, это же какая-то нечеловеческая схема! И меня в ней использовали как мальчика… Да, мама, я положил чеснок! Да, я сам его нарезал, без всяких выжималок!

Услышав о маме, Басс вздрогнул. Однако никаких новых глюков не появилось. Зато фантомный Марек сорвал с пояса нэцке-коммуникатор и со злостью отбросил его за пределы видимости голограммы.

— Видишь, и здесь искины! Это мэрша меня отблагодарить решила. Намекнула, что вскоре подпишет закон, разрешающий наследовать персональные искины. Чтобы их, значит, не хоронить на кладбище, а передавать детям. Оказывается, скандальчик с «Эдемом» ей даже помог. У нее эти наследственные искины были в предвыборном меню. Вот я и тестирую на себе мамину кофеварку. А какой в этом навар, до сих пор не вижу.

— Хороший навар, если правильно вложишься.

— Это как?

Басс помедлил с ответом. Злорадствовать, конечно, приятней. Но теперь, когда их объединяет неприязнь к искинам, кайф уже не тот. Собственные познания Басса в области дубль-синапсов тоже не отличались глубиной. Ведь он, как и Марек, давно не работал по специальности. Однако работал с искинами. Приятно осознавать, что хоть в чем-то можешь быть полезным:

— Как я понимаю, нынешние лицензии запрещают делать копии своих искинов для других людей. Тем более запрещено добавлять скрипты, которые могут вызвать «неконтролируемую эволюцию искусственных форм жизни». Этим продавцы искинов обеспечивают себе постоянный спрос. Родился ребенок — покупай ему отдельную шкурку. А наследование будет отличной лазейкой для обхода этого правила. Не знаю, как там Саймон наваривался на похоронной опции в искинах… Но если кто-то запатентует наследственную опцию, наварится не меньше.

— Так вот какая петрушка! — Марек снова засиял. — Все-таки хорошо, когда у тебя есть понятливые друзья детства! Слушай, скажи честно: ты же знал, что креветки заражены?

— Откуда?

— Ой, не хитри, Василь! — Марек погрозил толстым пальцем. — Кроме верта, мы нашли у тебя еще один вирус. Он частично блокировал верт. Не знаю, как ты это сделал. Мой медискин что-то наплел про усиление чувствительности отражающих нейронов…

— Зеркальных нейронов, — поправил Басс.

— Ага, вот ты и раскололся! Значит, все-таки подсадил себе антибот заранее.

— Да ничего я не подсаживал! — Басс пощупал лимфатические узлы на шее. — Про зеркальные нейроны любой студент медтеха знает. У примитивных млекопитающих они находятся в premotor cortex. У людей — в зоне Брока, но и в других участках коры тоже. Отвечают за механизм сочувствия.

— Как эмпатрон?

— Эмпатрон — детская игрушка. Отслеживает десяток самых простых биометрик, вот и все его «эмоции». Живой мозг гораздо чувствительней. В свое время у американцев из-за этого накрылся проект по использованию дельфинов в качестве подрывников-камикадзе. После того, как один дельфин с бомбой взрывался, все остальные отказывались выполнять задание. Считается, что у человека этот механизм передачи состояний еще сильнее развит. Если, допустим, тебе сейчас проломят череп и я это увижу, у меня тоже затылок заболит. Хотя не уверен. У тебя там поблизости нет лаборанта с ломом?

— А-а, понял. Ты просто не хочешь выдавать мне свою аптеку. Небось опять какую-то секту тряхнул?

— Никого я не тряс… Погоди, у меня что, до сих пор этот вирус?!

— Мы на всякий случай почистили тебя от всего. — Марек исчез, оставив вместо себя фантомную панель со снимками и диаграммами. — Верт оказался неустойчивым и сам быстро ушел. Зато со вторым вирусом пришлось повозиться. Его вообще не сразу заметили. Мой медискин даже потребовал обновить его базы. Оказывается, эту болезнь так давно искоренили, что ее и в базах нету! А у тебя еще такой хитрый штамм оказался. Никаких особых проявлений, кроме этих… зеркальных…

В воздухе повисло увеличенное изображение вируса. «За такую картинку в своей коллекции Отто согласился бы стать алкоголиком». Единственная четкая мысль из всего, что пришло Бассу в голову. Сообщение Марека было слишком ошеломительно.

Ну ладно креветки. Когда их используешь, обычно выключаешь медяк, чтобы он не орал под ухом о необычном состоянии организма. Так что заражение вертом вполне объяснимо. Но подцепить модифицированный вирус бешенства? Вот тебе и дипломированный медик. Супер-Санитар.

— Да я не в обиде. — Марек махнул рукой. — Не хочешь, не говори. Ты мне помог, я тебе помог, остальное — не мое дело. Ты, главное, выздоравливай скорей. А то твой волк мне всех сестричек распугает.

— Волк? — Басс подумал, что сюрпризов уже многовато.

— Ну или кто у тебя там. Я сам чуть в штаны не наложил! Когда тебя на скате принесло, ты совсем плохой был. Плюхнулся прямо на стол, где мы с ребятами ужинали. И лежишь как покойник. А потом вдруг у тебя из-за спины вылезает такой огромный белый волчище. Зубы — во! Хоть сейчас в музей стоматологии. Уж на что все мои кексы с яйцами, а и то сразу за оружие схватились. Но я-то вспомнил, что ты на дело всегда берешь каких-нибудь роботов. Чтобы они там повынюхивали, отвлекли на себя внимание… Ну и запретил стрелять.

«Так это он про лисицу!». Басс огляделся. Элис нигде не было.

— Да там он, там, где-то около тебя ошивается. — Марек снова теребил в руках нэцке. — Тоже небось не станешь рассказывать, откуда взял? Ладно, пойду пообщаюсь хоть с маминым искином. У нее вообще неплохие рецепты. Вчера делали соус со шпинатом, пальчики откусишь! Только она зачем-то требует чеснок вручную нарезать. И все время твердит, что я перевариваю ригатони. А разве их можно переварить?

Басс уже не смотрел в его сторону. Он поднялся с койки и обошел помещение.

— Так мы договорились про акелы, Василь? Ты согласен на двадцать пять процентов от сделки?

— Согласен, согласен.

Марек исчез. Ни под кроватью, ни под древовидным робохирургом не было никаких признаков хвостатой жизни. Зато нашлась кнопка вызова медсестры. Неземная блондинка в зеленом тотчас внесла свою небесную грудь.

— Здесь должно быть… одно животное. — Басс выглянул в коридор за спиной медсестры. Ничего.

Лицо блондинки тоже как-то сразу опустело:

— Да, но… От этой кошки был такой запах… Я только открыла окно, проветрить, а она… Она убежала.

— Я вам не верю, — неожиданно для самого себя заявил Басс. Но так оно и было: он ясно ощущал фальшь. — Вы сделали что-то еще.

Платиновая спрятала руки за спиной.

— Я… я показала ей зеркало.

— Зачем?

— Говорят, черная кошка приносит несчастье. Но если показать ей зеркало…

— Разве она была черная?

— Чернее, чем активированный уголь. Я думала….

— Я знаю, что вы думали. Уйдите к Багу, пока я вам голову не отрезал.

Дверь захлопнулась. Басс подошел к окну. Второй этаж, детская высота. Да и верно, что тут делать дикой лисице? Как там Марек говорит: я помог тебе, ты помог мне. А потом разбежались.

Жаль. Всего за пару дней он к ней так привык… Впрочем, если этот вирус эмпатии — от нее, то неудивительно.

«Наоборот, это еще более удивительно», возразил внутренний собеседник.

И он прав, Баг его зарази! Все байки о волкотах, все сказки про оборотней — все обрело смысл. И все то, что происходило с ним, когда рядом была лисица. Через верт искины могут навязывать людям свою волю, как это пыталась сделать шкурка Саймона. Но вирус лисицы усиливает противоположную способность — принимать другого и на время становиться таким же. Ту самую способность, которая когда-то помогла больной обезьяне выжить, копируя полезные феномены внешнего мира — рога зверей как инструменты, крики птиц как язык…

Зона Брока, где больше всего зеркальных нейронов, отвечает за речь. А что такое речь, как не еще один способ транслировать свои состояния друг другу? У одного человека возникает такой же нейропаттерн, как у другого, даже если их разделяют сотни миль.

Правда, все зависит от того, насколько хорошо ты понимаешь язык. Вызывают ли сигналы собеседника такие же образы в той виртуальной реальности, что построена у тебя в голове. Если эта реальность жестко зафиксирована на всю жизнь, чужака уже не прочувствуешь. Но у мультиперсоналов те же зеркальные нейроны позволяют существовать сразу нескольким внутренним реальностям — словно несколько голограмм записано на одной пластинке. И при таком разнообразии личностей им гораздо легче находить общий язык с незнакомцами.

А если вирус лисицы еще больше усиливает эту способность синхронизации, создавая своего рода «зеркальную личность» на каждый случай…

С улицы донеслось кряканье киба. Ему ответил петушиный крик другой машины. Басс выглянул в окно — так и есть, пробка.

В руке кольнуло. Вечно эти сканеры бесятся, когда рядом скопление техники…

Он скомандовал искину отключить сканнер, но ничего не произошло. Нет, это не «швейцарка». Слабый болевой тик пробегал по здоровой левой руке. Серповидный шрамик, оставленный зубами лисицы, почти исчез. Конечно, зажившая рана тут уже ни при чем. Это мозг шалит. Фантомная боль, маленький нейроблок случайно закрепившегося рефлекса.

Басс сжал и разжал поднятую кисть. Боль пропала. Зато на стене появилась тень: длинные теневые пальцы шевелились, как щупальца осьминога. Вот и весь твой зверинец. Как тогда, как тогда… Басс подошел поближе к стене, сложил руку лодочкой, отвел вверх большой палец и пошевелил мизинцем.

На белой стене беззвучно залаяла теневая собака. Поворот руки — собака превращается в зайца, потом в кенгуру, в змею и снова в собаку…

А рука опять заболела.

Странно. Он поводил кистью из стороны в сторону. Прошелся по палате. У двери рука не болела. Но у той стены, на которой он показывал себе театр теней, снова появлялся легкий тик. Чуть-чуть посильнее, если стоять в углу. На подоконнике и под койкой тоже нашлись места, рядом с которыми рука вела себя, как сканер с подсевшей батарейкой.

Бред какой-то. Не может же шрам… Тем более что организм уже очистился от обоих вирусов. Нет-нет, это чисто фантомная боль, остаточная реакция на…

Басс остановился, потянул носом воздух. Ну конечно. Он не чувствует запаха, но какая разница? Мозг способен реагировать на мельчайшие концентрации некоторых веществ.

Он снова вызвал медсестру. Платиновая девица в зеленом халатике тут же появилась в дверях. Улыбка выражала готовность показать пациенту не только спелые груши без обертки, но и целое небо в фуллеренах.

— Мне нужен циалин. Шестипроцентный, два миллиграмма.

— Зачем?

— Не ваше собачье дело.

Платиновая перестала улыбаться.

— Если это шутка, то неудачная. Между прочим, я дипломированный реаниматор. И только из-за отсутствия работы по специальности вынуждена обслуживать таких… типов. Но терпеть издевательства над моей профессией я не намерена. Могу принести вам ультранальбуфин или другое обезболивающее. Господин Лучано меня предупреждал, что вам может понадобиться «такой уход, от которого бывает приход». Но циалин дает совершенно противоположный эффект. А вы не похожи на паралитика, которому нужно усилить чувствительность нервных окончаний.

— Несите, что вам сказали. А то и этой работы лишитесь.

Платиновые локоны возмущенно взметнулись и упорхнули за дверь. Вскоре медсестра вернулась с двумя маленькими капсулами. Басс осмотрел их, поморщился.

— А что, обычного шприца у вас нет? Ненавижу комаров.

— Наша клиника оснащена по самому последнему слову биотеха! — Она гордо выпятила свои груши. — И учтите, если это какой-то наркоманский трюк, я не отвечаю за…

Басс вытолкал ее за дверь. Потом открыл обе капсулы и вытянул вперед руку. Два крупных комара выбрались из капсул, покружили в воздухе и впились в тыльную сторону ладони.

После инъекции боль в серповидной царапине уже не тикала, а горела. Басс снова прошелся по комнате, прочувствовал всю лисью разметку. Затем открыл окно и активировал скат. С подоконника боль вела влево по карнизу.

Он шел по невидимому следу всю ночь, то ускоряясь вдоль самого низа стен, то тормозя у какого-нибудь дерева, чтобы определить направление, на котором рука снова заболит. Он сшиб штук пять запоздалых пешеходов, чуть не угодил под грузовой киб и дважды удирал от патрульных полифемов, но снова и снова возвращался к последней болевой точке.

На какой-то свалке у порта он потерял след на целых полчаса — а когда нашел его, более сильный, то с этого момента слышал не только боль, но и запах, ни с чем не сравнимый запах лисицы. После этого он уже не видел ни зданий, ни улиц. Их сменили новые ориентиры — кусты, баки-мусороеды, темные углы, бордюры и карнизы…

К утру он окончательно потерял представление о том, где находится. И когда обнаружил, что стоит под собственной башней у стены Коралловой Горы, радость от узнавания места еще несколько секунд удерживала все остальные мысли. Но они все-таки пришли.

Он не нашел лисицу. Он просто нашел ее старый след. Весь этот путь она проделала еще в ту ночь, когда убежала из его башенки. А где она теперь, никому не известно. Разве что начать все сначала…

Он выключил скат. Во всем теле сразу включилась усталость. На тяжелых ногах Басс прошел в лифт и поднялся на самый верхний этаж. В лифтовой он бросил скат и присел отдохнуть на лесенку, ведущую в спальню.

Тишина в башне была непривычной. «Вроде бы самое время для утренней пробки», — подумал Басс. И тут же почувствовал, что наверху кто-то есть.

Неужто его место занял новый лифтер? Он крадучись поднялся по лесенке, приподнял крышку люка.

На подоконнике в дальнем конце спальни сидела Мария. Любимая клетчатая рубашка Басса была ей великовата — но шла ей так же, как шли любые вещи, которые она когда-либо надевала.

Ну, хорошо хоть с ней все в порядке. Сама отвязалась от братьев-полипов. Вот только что у нее там на коленях? Опять какое-то сектантское барахло, которое придется отнимать и выкидывать?

Он обошел кровать… и замер.

У Марии на коленях сидел лисенок. И они с Марией не обращали на Басса никакого внимания, продолжая сосредоточенно пялиться в окно! Их головы слегка поворачивались туда-сюда в такт пролетающим кибам. Иногда лисенок смешно фыркал. Иногда фыркала Мария.

— Э-э… — выдавил из себя Басс.

Мария обернулась и приложила палец к губам. Но лисенок уже увидел Басса и спрыгнул с колен Марии на подоконник, выгнув спину и задрав вверх все свои хвосты. Их было три.

С улицы донесся глухой удар одного киба о другой. Потом еще один удар, и еще. Соловьиные трели, кукареканье и прочие звуки пробки наполнили башню.

«Случайное совпадение», — подумал Басс.

«Ну да, щас! — парировал внутренний собеседник. — Сам ведь знаешь, что не случайное. Зеркальные нейроны, язык зверей и птиц. Биологические компоненты в системах навигации кибов, забыл?»

Басс протянул руку к лисенку. Тот отодвинулся.

— Ты же не выбросишь его, правда? — Аквамариновые глаза Марии как будто заранее знали ответ. — Он пока ничего не умеет, но быстро учится.

«Провоняет ведь всю квартиру», — подумал Басс.

Лисенок поглядел на него, как невропатолог на дебила… и превратился в водопроводный кран. Басс тряхнул головой — перед ним снова сидел лисенок и как ни в чем не бывало вылизывал лапу.

Басс постоял еще немного, осмысливая увиденное. Потом погрозил зверьку кулаком, вызвал искин домовладельца и оплатил счет за воду самого высокого качества. Через пару минут наверху зашелестел душ.

ЛОГ 18 (ВЭРИ)

Что толку сжимать веки, если чуткий слух от этого лишь обостряется!

Когда киб влетел в тоннель, успокоившийся было ребенок опять захныкал. Ну уж нет, пусть лучше «живые картинки»! Вэри открыла глаза и подалась вперед, к спинке следующего кресла, с твердым намерением вырубить источник звука.

Девочка лет пяти. То, что Вэри сперва приняла за короткую курточку с капюшоном, при ближайшем рассмотрении оказалось коконом из собственных волос ребенка. Длинные светло-зеленые локоны стекали с головы сплошной волной до самых колен. Продолжая ныть, девочка то и дело раздирала этот покров руками, но добавочные гены водорослей-«липучек» делали свое дело: волосы снова сходились и застегивались.

Вэри поежилась. Ее собственное шелковое кимоно показалось тяжелой кольчугой рядом с этой пижонской «влаской». Она непроизвольно оправила накладной воротник, подтянула верхний пояс. Привычный ритуал вернул чувство гармонии с простой одеждой, и Вэри пошла дальше: выровняла трехслойные края широких рукавов так, чтобы голубой шелк выступал на два пальца из-под белого, а самый нижний желтый настолько же выдавался из-под полупрозрачного голубого.

На самом деле, кимоно — что надо. Вовсе даже не тяжелое. А широкий оби из мышиной парчи завязан «задним узлом» вовсе не из скромности: так удобнее дыхание контролировать.

Другое дело, что прическу не поменяешь. В такие моменты Вэри прямо-таки ностальгировала по тем временам, когда работала младшей феей. Тяжело, конечно, день за днем промывать мозги всем этим занудам. Зато какой фейерверк она устраивала на собственной голове ежегодно второго июня, в День Феи, превращая волосы в световоды!

При нынешней ответственной работе так не повеселишься. Раз голова перестала быть украшением и превратилась в рабочий инструмент, в нее не должен залезать кто попало. Остается чисто функциональная укладка: не заколки для волос, а волосы, модифицированные для работы с этими тремя заколками. Тоже, в общем-то, световоды, но удовольствия уже никакого.

Девочка, сидящая впереди, вдруг подняла голову. Большие карие глаза были мокрыми, но чувствовалось, что ребенку надоело ныть без ответа. Столкнувшись взглядом с черноволосой незнакомой, она снова уставилась в пол и издала очередное «уы-ы-ы».

Работа на уровне зрительного контакта никогда не вдохновляла Вэри. Но простейшие приемы Марта ей все-таки вдолбила. Вот сейчас ребенок снова посмотрит. Обязательно посмотрит: мало кто умеет сопротивляться инстинкту «второго взгляда». Вэри развернула веер.

Маленькая зеленоволосая хотела лишь удостовериться, что большая черноволосая перестала на нее пялиться. Но когда она подняла глаза, на месте головы черноволосой было такое!.. такое!..

Вэри щелчком свернула веер. Ребенок, мгновение назад изводивший нытьем весь киб, сидел теперь с выпученными глазами, не издавая ни звука. Полный контроль, хоть крестиком вышивай. Конечно, один ребенок — несерьезный масштаб для шокового гипноза. Теракт или конкурс красоты разом тысячи обывателей прошивает. И все же индивидуальная работа приятней, чем окучивание толпы.

Она откинулась на спинку кресла. Киб мчался вместе с сотнями других машин по тоннелю, и волны рекламы яростно атаковали все это стадо. Пульсирующие логли струились по потолку и стенам, передавая эстафету от заведения к заведению: чайхана «Горный дух», рыбная закусочная «Хо и Хо», нетро «У Отто»… Рестораны и магазины побогаче использовали самонаводящиеся лазерные пушки и прицельно лупили картинками по каждой паре глаз до тех пор, пока киб с обладателем этих глаз не вылетал из зоны обстрела.

Ага, все-таки путешествие в общественном кибе имеет свои преимущества! Окна машины потускнели, голубая вспышка сбила нескольких рекламных махаонов еще на подлете. Искин-таксист знал свое дело и не собирался выпадать из расписания из-за какого-нибудь пассажира, поддавшегося на обработку.

Зато новичков цепляет. Вот и первая жертва: водитель мчащегося рядом «боинга-компакт» долго жмурится под лазерным обстрелом, но наконец сдается и утвердительно кивает. С витрины «Пиццерии Лучано» тут же срывается вдогонку огромная квадратная коробка. Пролетев метров сто, коробка плюхается в приемный контейнер на крыше киба с точностью, которой позавидовали бы все ракетчики прошлого века. К середине тоннеля над потоком машин уже носятся сотни таких снарядов всех цветов и размеров, подсвеченные трассирующим огнем новых логлей. Некоторые кибы сбавляют скорость и сворачивают к заманившим их магазинам.

Вэри подумала, что из всех знакомых ей наворотов внешней трехмерки это тоннельное буйство рекламы больше всего похоже на Ткань. Скорее всего, дело именно в провинциальности. В крупных городах давно уже не позволяют таких грубых вторжений в общественное аудиовизуальное пространство. Большая часть прошивок идет тихими потайными строчками — либо через личные искины, либо через персональный сервис добрелей и прочих служб гумподдержки. Здесь же кажется, будто киб — это маленький нанозит, несущийся по прозрачной вене огромной руки, а тоннель вокруг — как рукав кимоно одной из воинствующих приватисток, которые любят нашивать на одежду «скальпы» подбитых рекламных тварей.

Она отвернулась от окна. Над спинкой кресла впереди торчала голова в зеленых водорослях.

М-да, вот тебе и шоковый гипноз… Обленилась, привыкла работать с толпами. А ведь знаешь прекрасно, что чем больше людей, тем тупее они ведут себя. В разреженной толпе — как муравьи, в плотной — как жидкость, а при полном отслеживании обратной связи в этой жидкости исключается даже случайная турбулентность. Но все это перестает работать, когда человек — один, сам по себе. Ох, не зря, не зря тебя Марта гоняла на практику, на ночные улицы бандитских кварталов!

— Ты неорг? — прошептала девочка.

Немного подумав, Вэри кивнула с важным видом. Карие глаза девочки стали еще больше.

— Ты едешь на кладбище?!

Снова кивок. К широко распахнутым глазам ребенка добавился открытый рот, откуда вылетело маленькое «ах».

— Ты меня заберешь?!

— Ты тоже едешь на кладбище, — уклончиво ответила Вэри.

— Эти везут! — Девочка мрачно кивнула вперед, где сидели родители. Женщина в дремодеме, а мужчина что-то читает. Интересно, а где гувернантка?

Вэри заглянула на сиденье девочки, ожидая увидеть пушистую игрушку, заботливо усаженную рядом с хозяйкой.

Не угадала. Кукла с утиной головой была использована в качестве скамеечки: одна коленка девочки стояла на утиной голове, другая — на кукольном тельце в изодранном платьице.

— Они всегда обещают, что если я буду плохо себя вести, меня заберут неорги! — Зеленые волосы взметнулись и снова сложились в курточку. — И всегда обманывают! Я каждый раз плохо себя веду, когда мы на кладбище едем! Я и плачу, и вещи бросаю. А меня никто не забирал ни разу! Даже ни на минуточку!

С последними словами она подпрыгнула, вдавив колени еще глубже в живот и голову куклы. Утиная голова жалобно пискнула что-то насчет приличных девочек, которые так себя не ведут. Да уж, ребеночек не подарок.

— Так ты ей ничего не сделаешь. — Вэри указала на несчастную куклу-гувернантку. — Я своих обычно в микроволновую печку засовывала. Или в ванну с водой.

— В воду я уже пробовала. — Зеленоволосая перестала прыгать. — И в камин. И еще в папину ряс-палатку заворачивала. Она эко… экранирует, вот. Дона так смешно пищала, когда поняла, что ни к чему не может подключиться и не видит ничего! А что получается в печке?

— Просто блеск. Но воняет ужасно. Могу еще один способ подсказать… Только надо знать имя.

— Ее зовут Дона.

— Нет, твое имя.

— Ада.

«Экая неудача, — поморщилась Вэри. — Перевелись у них обычные имена, что ли… Неизвестно, кто сильнее будет реагировать на такой крючок: ребенок или я сама. Шутка ли — имя Первой Феи! И любимая присказка Марты — „чтоб тебя Ада прошила!“

На этот классический дремль о Красавице и Чудовище наставница ссылалась всякий раз, когда хотела напомнить о сомнительной роли мужчин в техническом прогрессе. Неудивительно, что ее подопечная выучила сценарий наизусть. Вот мафия уличных шарманщиков узнает о том, что Чарльз Бэббидж разрабатывает машину, которая якобы сможет сама собой играть любую музыку. Понимая, что это грозит уничтожить их бизнес, шарманщики решают свести Бэббиджа с ума круглосуточными «концертами» под его окнами. Доведенный до психоза, пожилой ученый бросает работу над первым компьютером, «дифференциальной машиной». Но его юная помощница, великая Ада Лавлейс, все-таки приручает железного монстра с помощью простеньких дырчатых перфокарт от ткацкого станка.

Как она была очаровательна в этом дремле, хрупкая леди на фоне латунной махины весом в несколько тонн! И как же с тех пор испоганился мир! Все с точностью до наоборот: маленькие изящные искины в руках толстых ленивых мужиков из служб гумподдержки. Поневоле будешь искать положительные примеры в прошлом…

— У тебя есть тень, — вдруг заявила девочка. — Значит, ты не облик. Хотя, если ты прицельный облик, который вижу только я… Тогда ты можешь быть очень высокого качества.

Она покрутила головой, глядя на Вэри то одним уголком глаза, то другим. Потом быстро-быстро поморгала. Потом свела глаза к носу.

— Нет, не облик.

— Нет, — покачала головой Вэри.

— Но зато у тебя один глаз кривее другого, — заметила девочка. — У моей куклы так было, когда я ее в камин бросила, а потом быстро вынула.

«Ничего себе сравненьице!» Вэри поймала свое полупрозрачное отражение в стекле киба. Отражение подмигнуло в ответ.

«Хотя старушке Ванде это понравилось бы. Уж она-то не упускала случая напомнить, что больше половины девочек-фей, включая ее саму — восстановленные самоубийцы. Отсюда, мол, и особая чувствительность нашей психики, пережившей такой облом: мозг уже принял решение о смерти, но искин не позволил…»

Пока черноволосая незнакомка раздумывала, как ответить, девочка выхватила из-под ног свою помятую куклу.

— Дона, ну-ка скань ее! И скажи, человек она или неорг.

— Человек, женщина. — отозвалась кукла. — Прямой опасности нет, но хорошие девочки не заговаривают с незнакомыми…

— Не умничай, а то опять в ванну брошу, — перебила зеленоволосая. — Скажи лучше, почему у ней камера между глаз?

— Это не камера, это драгоценный камень. Украшение. Ее персональный искин находится в гребне на затылке. Класс «каф-спец», используется для дизайна хореограффити.

— Что такое хореограффити?

В глазах куклы включился проектор, и над креслом повисла объемная картинка: девочка в балетной пачке. Девочка сделала танцевальное «па» — траектории движений рук и ног остались в воздухе разноцветными лентами.

Следующий ролик: несколько девочек постарше в крепких трусиках и лифчиках из кружевного кевлара, летают в невесомости. Курсы космобола. Сложные синхронизированные движения всей группы рисуют в воздухе розу из красных кругов и зеленых спиралей.

Картинка опять сменилась: девушка в красном призывно улыбается мужчине, идущему навстречу. Мужчина протягивает руку…

Проектор погас.

— Это тебе еще рано знать, дорогая, — заявила утиная голова.

«Хороший фильтр, — мысленно согласилась Вэри. — Боевые разделы Камасутры в таком возрасте все равно не запоминаются. Или, что еще хуже, запоминаются неправильно, так что потом клиентам нелегко собирать выбитые зубы сломанными руками.»

— Вот так всегда, на самом интересном! — Девочка пару раз стукнула утиной головой куклы о подлокотник кресла, но продолжения справки о хореограффити так и не последовало. Ада бросила куклу и вновь обратилась к Вэри:

— Так ты не неорг?

Уловить в ее голосе разочарование было нетрудно.

— Я умею дурить сканеры, — заговорщицким шепотом произнесла Вэри. «Драный креп, в кои-то веки сказала правду!», — добавила она про себя. Но маленькая зеленоволосая нравилась ей все больше, и останавливать игру не хотелось.

— Ты ваянг? — восхищенно шепнула девочка.

— А откуда ты знаешь о ваянгах?

— Подслушала, когда к папе гости приходили. — Девочка нагнулась поближе к собеседнице. — Они говорили, ваянги вроде роботов, только очень похожи на людей. И еще они могут менять форму.

Маленькая рука змейкой проскользнула за спинку кресла и вцепилась в пальцы Вэри.

— Ты довольно холодная, — заметила девочка. — Может, ты и вправду ваянг…

Вэри еле сдержала смех. Все-таки любую Лицевую можно пропороть, когда слышишь, как ее повторяют дети. У взрослых это еще как-то серьезно получается, весомо. Но когда говорит ребенок, сразу видно, где шито белыми нитками. Никто в здравом уме не будет развивать человекообразных роботов, когда вокруг столько роботообразных людей.

— Только я не очень верю в этих роборотней, — задумчиво произнесла девочка, словно отвечая на ее мысли. — Зачем делать робота, похожего на человека? И это наверное очень тяжело.

— Зато с его помощью можно других людей обманывать, — осторожно предложила Вэри.

— А обманывать можно и проще! — заявила зеленоволосая. — Можно сделать… ну, как это… чтобы сразу в голове. Тогда и тень можно сделать, и чтобы потрогать можно было, и температуру. Только это все будет понарошку, как будто смотришь дремль. Или как будто заболела, и у тебя в голове сидят такие крохотные вирусы, которые изменяют все картинки. Тогда ваянгу и не надо быть похожим на человека. Надо просто носить с собой эти вирусы.

Теперь настал черед Вэри распахнуть глаза пошире. Ребенок не только пропорол Лицевую, но уже собирался расковырять и Подкладку «Дела о волкотах».

— Ты сама это придумала, про ваянгов?

— Сама. Ну… я еще немножко почитала волшебный календарь. Там был стишок про большую тень от малюсенькой мухи. А потом сразу история про вирусы.

«Вот и говори после этого, что волшебные календари не опасны!». Пять лет назад модельерша-лингвистка из Тарту-2 пришла к выводу, что эти маленькие электронные подборки текстов и рисунков могут сбивать прошивки Артели, выводя сознание читателей на анти-модельные ассоциации. Ретивая модельерша даже набросала выкройку для запрета. В качестве Лицевой шилась борьба с шарлатанством, в качестве Подкладки — использование календарей террористами для передачи друг другу секретных сообщений. Однако более точный обсчет показал, что риск завышен: календари действуют так сильно лишь на очень маленькую группу людей.

Стало быть, дело в ребенке. Вэри внимательно оглядела сидящих впереди родителей.

Отец — статный, светловолосый, в простом шерстяном пиджаке. Скорее всего, русский. Судя по одежке, военный или даже космонавт. Издалека этот костюм можно принять за новомодный японский «статик». В Токио-5 многие ходят в таких пиджачках, имитирующих «снег» на экране старинного телевизора со сбитой настройкой. Но сейчас видно, что крапинки на пиджаке папаши совершенно неподвижны. И даже пуговицы настоящие. Такая архаика популярна среди людей, вынужденных проводить долгое время в скафандрах и экзотах. Оно и понятно: когда в тебя постоянно впиваются сенсоры, а к копчику на целый год подключен хвостовой манипулятор — поневоле возненавидишь любую умную одежду.

Зато супруга-китаянка берет одеждой за двоих: навороченное голоплатье, меняющее форму и цвет каждые пять минут. Тут профессию легче всего определить по рукам — время от времени они как бы сами собой проделывают странные движения, словно касаются несуществующих предметов.

У Вэри когда-то была похожая привычка — рисовать всякие загогулины во время разговоров. Однако появление искина-хореографа сделало эту игру незаметной для окружающих. И даже направило ее в более практичное русло. Прилетаешь на дело в какой-нибудь Иран-3, а там вдруг запретили все виды танцев, кроме «танца с саблями». А местные девочки-феи ничего такого не могут, нет у них такой нейрограммы. Сидят, бедные, все в слезах и порезах. Приходится для них, дурочек, редактировать все арабески вручную. И на себе показывать, чтобы не боялись…

У мамаши-китаянки движения немного иные. Да и делает она их, похоже, неосознанно. Крутит руками на автомате, словно в психодраме под глюком. Ну ясно, трансактриска из второсортного лепта. Вся жизнь — репетиция.

И не очень здоровая трансактриска. Издали все не разглядишь, но контур нижней челюсти виден хорошо. «Дело Неандертальца». Этой дамочке нельзя иметь детей.

Но вот же оно, дите. Милое личико с явными чертами матери — но без ее наследственной печати ретровируса. Выходит, родители произвели очень сильную генетическую коррекцию.

А это куда сложней, чем цвет глаз или форму ушей заказать. Лет двадцать назад — другое дело. В то время Демрон, отдел демографического регулирования, только тем и занимался, что распарывал и перешивал свои корявые заплаты. Токсичная бумага для сигарет, контрацептические добавки в гуманитарную помощь, побочные эффекты лекарств от импотенции, искусственные хламидиозные пандемии, пропаганда виртуального секса, переход на летнее время…

Сбои, возникавшие от таких грубых методов, Марта в шутку называла «плавающими эрогенными зонами». По ее словам, именно так в истории «плавали» места, которые оголял женский костюм. Не успевали войти в моду открытые плечи и длинные платья, как женщины тут же начинали тянуть ткань в другую сторону, открывая ноги мини-юбками и закрывая шею воротниками.

Так и с демографией. В какой-нибудь Канаде запрещают искусственное оплодотворение, но не запрещают экспорт эмбрионов — и через несколько лет где-нибудь в Пакистане все роддома полны белокожими и голубоглазыми младенцами. Опять дыра.

Вот и эта русско-китайская парочка — очередная погоня за «поплывшей эрогенной зоной». В конце прошлого века у русских был перебор женщин, а в Китае — мужчин. Через тридцать лет, благодаря криворуким модельерам из Демрона, все перекосило в обратную сторону. Теперь Артели пришлось компенсировать переизбыток русских богатырей китайскими красавицами, которых тоже стало многовато на их родных континентах.

Правда, к тому времени всеобщая искинизация упростила работу. Плюс добрели и брачные агентства, плюс множество сект, специализирующихся на семейных проблемах. Шансов для случайного брака у этой парочки не было практически никаких. Хотя сами они всю жизнь будут верить, что их свела судьба, а не фея-белошвейка из Демрона.

Но то, что они завели здорового ребенка, имея такую наследственность… Явная работа Джинов. И не здесь, а только в Пекине-2, где дело этой секты по-прежнему стоит среди «хорошо рвущихся». Каких только чужих преступлений не шили тамошним Джинам! И бесчеловечные опыты тхагов, и эмбриональную контрабанду раэлитов, и банальное уличное вымогательство на основе генетического шпионажа… Успешнее всего на них натравливали «ультразеленых», помешанных на защите «братьев наших меньших» от людей. И выкройка-то была надежная: опыты Джинов по межвидовому переносу генов очень мешали экологам разобраться, кого же теперь защищать — мышей с человеческими ушами или людей с мышиными мозгами.

Однако в Пекине-2, новокитайском «городе мечты», все эти заплатки рвались на каждый «детский сезон». Самую удивительную дыру два года назад подогрела пресса: неудачный заголовок «Работница тракторного завода Лудзян родила шестерню» каким-то образом просочился через все фильтры журискинов в открытую печать и вызвал очень противоречивую реакцию среди малообразованных слоев населения.

Хотя дело, конечно, не в прессе. Слишком велик соблазн родить ребенка с подправленными генами. Особенно если живешь на континенте, где постоянно долбят: «Здесь ты можешь сделать все, что запрещали в Старом Китае».

И за примером далеко ходить не надо: сидит напротив. Здоровый вундеркинд, дитя потенциальной шизофренички — или как там их сейчас называют, с учетом новой Подкладки этого дела? Ох, что за дырявый денек…

— Так ты заберешь меня к неоргам на кладбище? — напомнила девочка.

— Но зачем тебе?

— А чтоб они меня не учили. Там хорошие искины, с ними можно просто поболтать.

— Твоя гувернантка и так не особенно старается. — Вэри указала на куклу с утиной головой.

— Старается, старается! Каждый вечер норовит рассказать какую-нибудь дурацкую сказку! Можно подумать, я сама не умею!

— А ты умеешь? — улыбнулась Вэри. Очень уж комичная картинка, должно быть: искин-воспитатель, из последних сил загружая наротерапевтическую программу, стремится подшить ребенку правильную систему ценностей… а тот перехватывает инициативу и начинает учить искина.

— Да запросто! — Девочка с волосами цвета васаби склонила голову набок. — Вот слушай. На одном далеком континенте все певицы пели на публике только один раз в жизни. И сразу умирали потом. А до этого они все время сидели дома и репетировали. И была среди них одна молодая певица, у которой был самый лучший голос. И энку ей купили хорошую. Вот она репетировала-репетировала, репетировала-репетировала с этой энкой… А потом вышла, да как запоет! Все обрадовались и говорят: «Теперь мы верим, что ты лучше всех!» А она говорит: «Да ладно, ерунда». И тут же умерла. Нет, сначала она мороженое съела. А потом точно умерла.

— И все? — спросила Вэри, подождав с минутку. Ничего себе сказочка! Видимо, искин обнаружил у своей маленькой хозяйки хорошие вокальные данные. И пытался их развить. Малышка в ответ сочинила мрачноватую пародию на собственную мамашу-трансактрису.

Этой зеленоволосой хулиганке явно нужен более серьезный наротерапевт. Иначе лет через десять… Страшно даже представить, что будет, если не залатать такую прореху вовремя.

— Да, это вся сказка! — подтвердила маленькая Ада. — У меня еще есть, но эта самая лучшая. Она короткая, и в ней все ведут себя. Даже не знаю, почему она так расстраивает Дону. — Девочка пнула утиноголовую куклу. — Вот если бы меня забрали какие-нибудь дикие неорги, они бы наверняка…

— Ада, не мешай людям! — перебил ледяной голос с переднего сиденья.

Кресло с матерью-китаянкой резко развернулось. Одежный облик принял вид глухого черного платья с оранжевой каймой по вороту и подолу. Сцепленные в замок кисти, сжатые колени… «Тоже мне, монашка нашлась». Вэри чуть отодвинулась.

— А и я не мешаю, — невинно захлопала глазами девочка. — Мне тетя сказку рассказывает!

— Вы детский наротерапевт?

В первый миг Вэри даже не поняла, что мамаша обращается к ней. Интонация китаянки ничуть не изменилась, в ней была та же строгость, с какой отчитывают детей.

— Да, я могу работать с детьми. — Из-за неприятного тона вопроса Вэри автоматически встала на сторону ребенка.

— У вас есть лицензия? — Китаянка развернула руками невидимый свиток.

«Зачем тебе, дуре, лицензированный наротерапевт? Через неделю примут новый закон и все текущие лицензии будут отозваны!», — мысленно ответила Вэри. Нет, конечно она не скажет этого вслух. Даже если Артель определяет будущее подобных идиоток, никто не обязан докладывать об этом самим идиоткам.

— У меня диплом по смежной специальности, с правом частной практики.

— Что ж, давайте послушаем. Милый, ты кажется говорил, что нашей Адочке нужен воспитатель-человек? Представь, здесь нашлась одна… кандидатка.

Вэри широко улыбнулась. Простенький трюк — собеседник думает, что ты с ним согласна, а ты всего лишь набираешь воздуху, чтобы достойно ответить. В том духе, что иногда воспитатель нужен не детям, а их закомплексованным родителям. Причем в данном случае наротерапевт бесполезен, лучше сразу заказать пару крепких нейрохирургов.

Но не успела она и рта раскрыть, как развернулось второе кресло — нехотя, с достоинством. Однако киб, поддерживающий персональный микроклимат для каждого пассажира, все равно не успел так быстро перестроиться. Вэри обдало прохладой, капля пота между лопаток стала ледяной и невыносимо щекотной.

Да и от вида мужчины грубить его жене расхотелось.

Умные, но очень усталые глаза под соломенными бровями. Волевой рот, но сейчас — с опущенными уголками. Искин, отделанный под старинную карманную Библию. Не исключено, что настоящий Архангел-телохранитель, замаскированный под банальный новостник «тет-инфо». Вэри решила, что просканирует эту игрушку попозже. Не очень прилично вот так сразу наводить на человека веер. Умным глазам военного это не понравится.

— Нам можно послушать? — осведомился мужчина.

Вэри выдержала паузу. Собеседник, как бы вспомнив особый пункт устава, сконструировал из своих крупных губ подобие вежливой улыбки.

Ну точно, космонавт. От всего они там отвыкают, бедненькие. Даже когда на Земле собираются выпить пива, называют это «пропустим пару мячей». Или «пару свечей», если водку. А уж про секс-то и говорить нечего: в невесомости это можно делать только втроем! Либо надо использовать робота, чтобы крепко придерживал парочку — иначе они разлетаются по всему кораблю. Из-за этого у них потом возникают очень смешные привычки…

— Давайте-давайте, милочка, не стесняйтесь! — вякнула трансактриска с таким жестом, словно подталкивала Вэри невидимой пикой.

Да что же это за день такой! Называется, выехала проконтролировать третьеразрядную штопку… Сначала — две странные дыры в выкройках лже-доктора и ограбленного дремастера. Потом ребенок с деструктивными способностями анти-модельера. А теперь еще парочка озабоченных родителей, которые возомнили, что она набивается к ним в гувернантки. Будто ей больше негде бисер метать. Да она даже самую бездарную из своих белошвеек никогда не отправила бы на такую банальную кройку! Шли бы в местный добрель и наняли феечку-первогодку.

— Мы вам, наверное, мешаем? — Отец девочки приоткрыл свою псевдо-Библию, как бы давая понять, что лично он с гораздо большим интересом почитал бы свежие новости. И опять, словно рассеянный артист, с опозданием растянул губы в искусственной улыбке.

— Нет, нисколько. — Вэри качнула головой. — Но для работы в вашем присутствии мне придется немного подправить сюжетную формулу. Буквально десять секунд.

«Что я плету? Опять потянуло на флирт вживую?!»

Но космонавт с соломенными волосами уже отложил Библию и приготовился слушать. Отказываться поздно. Надела наперстки — доставай иголки.

Ладно, все равно уже нет смысла вылезать из киба — через несколько минут он прибудет на кладбище. Так и быть, бросим пару стежков на радость несчастным родителям.

Вэри открыла редактор, и на сетчатке вспыхнули два участка Ткани, которые она просматривала в прошлый раз. Две дыры в обрывках цветных нитей. Два совершенно несуразных дела.

Лже-доктор, прибывший в клинику Лучано в каком-то нездоровом состоянии. Как глупо — больной врач, летящий с кладбища.

Да и второй, ограбленный, не лучше. Сочиняет сценарии модных дремлей, в которых герои-супермены с честью выходят из любых переделок. А сам позволил снять с себя макинтош прямо в центре города! Нет, ну правда, что могут эти людишки без своих Ангелов?

Впрочем, ты не лучше. Сразу бросилась искать выкройку этой семейки, чтобы узнать, чего там надо поправить. Это же так легко — подключиться к Ткани, к ее спасительному инфо-полю, которое даст тебе силу. Ткань знает все. Тысячи искинов-ткачей снимают мерки и заготавливают сырье. Тысячи модельеров чертят выкройки по лекалам человеческих страстей. Тысячи фей работают на местах, воплощая готовые модели в жизнь. А тебе, Золушка, остается лишь подправить, подштопать.

Но ведь ты — не какой-то там обыватель, который шагу не может ступить без искина! У Золушек тоже есть профессиональная гордость.

Вэри закрыла Третий Глаз, так и не добравшись до нужной выкройки. В конце концов, она сейчас не на работе. Так что формально никто не сможет ее обвинить…

— Я начала рассказывать вашей дочке сказку про одну из достопримечательностей нашего города. Про Два Камня, стоящие на набережной там, где начинается Розовый Бульвар.

Она посмотрела на зеленоволосую девчушку. Та энергично закивала. Дети — прирожденные конспираторы.

— Согласно официальным документам, Два Камня возникли в результате аварии. Транспортный корабль сбился с курса и врезался в новый континент. Поговаривали, что это было подстроено цыганскими террористами, взломавшими навигационный спутник…

Китаянка хмыкнула. Вэри улыбнулась в ответ.

С моделью мамаши все ясно. Висящая на шее мужа смазливая истеричка во власти какой-нибудь банальной псидемии. В добреле такие прошивки называют «лечение заговорами». У артистов и путешественников самое популярное — заговоры пиратов-технокочевников. Только они нарушают авторское право, только они мешают работе транспорта и творят все прочие безобразия. Изнанка такой модели — собственные неприятные качества, которые хотелось бы изжить. Оттого она и приписывает их «врагам». Стало быть, за напускной строгостью — тяга к хаосу, к смене мест и мужчин, вечное желание перепрятаться, раствориться.

— …Только что выращенная материковая плита была еще мягкой. Поэтому столкновение корабля с небольшим декоративным мысом привело к деформации мыса. Часть коралла поднялась над водой в виде пары скал. Кстати, за этот промах капитана корабля подвергли стиранию персонального Ангела…

— Ангел — это училка, как у меня? — перебила девочка, схватив утиноголовую куклу за шею и подняв ее в воздух. — Подумаешь, стерли!

В скучающих глазах папаши мелькнул интерес. Вэри захотелось показать ему язык.

— Да, почти такой же личный искин, как у тебя, милая. Только помощнее. У взрослых Ангел накапливает много важной персональной информации, включая все документы, дипломы, лицензии, и даже историю болезней. Это позволяет человеку быстро находить с помощью Ангела и работу, и вообще место в жизни. Стирание Ангела, коммуникационная депривация, делает жизнь очень тяжелой. Проще говоря, наказанный капитан после стирания Ангела мог работать лишь простым матросом.

Она проследила, как сменилось выражение на лице космонавта. Быстро, словно тень пролетела — и снова механическая улыбка. Да, с папашей посложнее будет. Его обычной байкой про заговорщиков не возьмешь: у военных на этот счет хорошие блоки. Тут нужна настоящая Прошивка, с применением спецсредств. Хотя…

Может статься, что найти у него болевую точку даже проще, чем у его женушки. Сильная фобия, искусственно всаженный «внутренний крючок» — именно он и гонит таких людей упорядочивать мир.

Помнится, Марта жутко ругала этот метод создания героев. Хотя и признавала, что иначе теперь никак. Это раньше мужчин постоянно окружали опасности — «внешние крючки», требующие развивать выносливость и реакцию, биться с чужаками, осваивать новые территории. А при нынешней цивилизованной жизни кого заставишь лететь неизвестно зачем в космос? Вот и приходится создавать и поддерживать «внутренний крючок» у некоторых перспективных личностей.

И связаны эти фобии, как правило, с очень конкретными ощущениями. Незаметное движение веером — и пышущему здоровьем герою вдруг становится жарковато. Или появляется еле слышный мышиный писк в ушах…

Только для этого надо опять подключиться к Ткани. Она и персональный дискомфорт подберет, и Архангела блокирует.

Но тебе принципиально захотелось рукоделья. Так забудь про Ткань, шпилька. Раз уж начала импровизировать, то, как говорится, доведи свой оргазм до нефритовой ручки самостоятельно.

И на мимике не зацикливайся: не с одним человеком работаешь. Лучше сразу настроиться по дыханию. Когда люди долго живут вместе, их на этом синхронизировать даже легче, чем детей.

Вэри небрежно развернула веер. И медленно обмахиваясь, продолжала рассказ:

— …Но эту версию появления Двух Камней придумали взрослые. А они, как известно, ничего не понимают в жизни. Я расскажу тебе, Ада, другую историю.

Она подмигнула зеленоволосой малышке. Та подмигнула в ответ, сначала одним глазом, потом другим. Это чуть не сбило Вэри с ритма. «Уж не ошиблась ли я с ее ключами доступа? Может, она все-таки левша? Нет, лучше и вправду через дыхание входить».

Она прикрыла глаза и сосредоточилась. Веер стал порхать более ритмично.

— «Давным-давно, хотя в общем, почти в наше время, жил на свете один старик безо всякой старухи. Жил он, как водится, у самого синего моря, и в море ловил себе рыбу. Была у этого старика одна лишь удочка из бамбука, с худою шелковой леской. И на самом конце этой лески жила маленькая и блестящая, но довольно-таки тяжеленькая Мормышка. А еще на леске, ближе к ее середине, жил небольшой и ужасно грязный, но довольно-таки плавучий Поплавок…»

— Он был пират, этот старик! — радостно перебила девочка. — Дона рассказывала мне про пиратов и их снасти!

— Тебе же сказали, это было давно, — одернула дочку мамаша. — В те времена люди еще не знали, что частная ловля рыбы нарушает права рыболовецких компаний.

— Может, мы не будем перебивать и дослушаем до конца? — предложил отец.

Вэри одарила его благодарной улыбкой. Веер снова вспорхнул, открывая картинку — домик у моря.

— «Рыба у старика ловилась неважно. Да и снасти его были с характером. Маленькую Мормышку все время тянуло вниз — не хотелось ей болтаться на леске! Однако внизу было темное и пустынное дно, и блестящей Мормышке оно не особенно нравилось.

"Но быть может, — рассуждала Мормышка, — если я закрою глаза, оторвусь от лески и упаду на дно, то превращусь в тихую мидию и заживу спокойно и счастливо."

И она закрывала глаза, и отрывалась. Конечно, она была очень вежливой, и поэтому делала вид, что оторвалась не сама, а зацепилась за камень.

Приземлившись на дно, Мормышка и вправду чувствовала себя легко и приятно. Но недолго. Открывая свои огромные глазки, она убеждалась, что не превратилась в спокойную мидию, а осталась все той же Мормышкой, кругленькой и блестящей. И подводные течения моря таскали ее по темному дну, били об острые камни, но в конце концов выносили на берег — где и находил ее старый рыбак во время отлива. И снова вешал на леску.

Не любил быть привязанным и Поплавок. Всякий раз, когда он погружался в воду, его с силой выталкивало наверх. А вверху было небо, холодное и пустое, и Поплавку оно не особенно нравилось.

"Но быть может, — рассуждал Поплавок, — если я закрою глаза и оторвусь от лески, волны смогут добросить меня до неба. А на небе я сделаюсь легким беленьким мотыльком и заживу весело и счастливо".

И он закрывал глаза, и отрывался. Конечно, он был очень смелым, и поэтому делал вид, что не сам сбежал, а его оторвала волна. И когда волна подбрасывала его в небо, ему становилось так легко и приятно, словно он и вправду сделался мотыльком. Но потом глаза его открывались, и оказывалось, что он так и остался грязным маленьким Поплавком. И волны гоняли его по заливу, мешали с разным плавучим мусором, но в конце концов выносили на берег — где и находил его старый рыбак во время отлива. И снова прилаживал на свою удочку.

Ох и намучился этот старик с Поплавком и Мормышкой! Когда он привязывал их слишком близко друг к другу, они тянули непрочную леску в разные стороны, и конечно, рвали ее. Если же кусок лески между ними был слишком длинным, снасть цеплялась за водоросли и тоже рвалась.

Иногда бывало и так, что бродившие по дну голодные крабы принимали Мормышку за мидию и откусывали ее клешнями. А в небе над морем летали голодные чайки, они то и дело хватали клювами Поплавок, думая, что он — мотылек, свалившийся в воду.

Но старик, что жил безо всякой старухи, всегда терпеливо дожидался Поплавка и Мормышку на своем берегу. Может быть, потому, что был он бедным, и не было у него других Поплавков и Мормышек. Или, может быть, потому, что был он мудрым, и знал, что едва ли они сгодятся на что-то другое — а значит, все равно вернутся к нему.

И еще случались редкие дни, когда погода была подходящей, не было ни крабов на дне, ни чаек над морем, а обитатели удочки — Поплавок и Мормышка — вели себя хорошо и не вредничали. И хотя даже в эти дни старику удавалось поймать лишь несколько рыбок, он бывал тогда очень счастлив. Он сажал этих рыбок в свое жестяное ведро, и они при свете морского заката выглядели совсем как золотые. А потом старик сматывал леску и шел домой, насвистывая свою любимую песенку.

Если вы бывали когда-нибудь у самого синего моря, вы наверняка эту песенку слышали. Ведь ее до сих пор поет ветер, пролетающий между Двух Камней. Наверно, поэтому один из них зовут Поплавком, а другой — Мормышкой»

# # # #

Все вокруг замерло. Киб стоял у входа на кладбище, однако из машины никто не выходил. Заслушались не только родители Ады, но и все остальные в салоне.

М-да, вот тебе и рукоделие… Особенно концовка, поразившая саму Вэри не меньше остальных. Ведь она собиралась развить совершенно другую тему! Предостеречь эту парочку насчет генетически-улучшенных детей, которые не всегда оказываются лучше. И на том, как говорится, скрестить булавки.

Но музыка, зазвучавшая у нее внутри где-то на середине рассказа… Ну конечно, та самая энка, которую она так успешно вычистила из памяти мэрского модельера! Мелодия, которую решено было придержать для более серьезной массовой прошивки, теперь крутилась в собственной голове Вэри, словно пытаясь восстановить справедливость и вырваться на свободу. И это ей почти удалось — энка каким-то образом влезла в повествование, незаметно свернула ход сказки в сторону музыкальной темы… Еще немного, и Вэри пропела бы ее вслух, испортив все дело!

Вэри оглядела «пациентов». Мужчина, как и предполагалось, отделался лишь мрачной задумчивостью. Зато его жену прошило основательно. Китаянка сидела неподвижно, глядя в пространство темными остекленевшими глазами и даже не замечая, как из них течет. Казалось, ее только что вынули из сломанной криогенной камеры и сейчас у нее отвалится голова.

— Нормальная сказка! — Звонкий детский голос разбил тишину. Все пассажиры, словно застеснявшись, разом начали застегиваться и собирать вещи. Вэри тоже полезла под кресло в поисках гэта, которые сняла сразу после взлета киба.

— Только в этой сказке никто не умер, — продолжала зеленоволосая девочка. — Но это можно подправить!

— Да помолчишь ты когда-нибудь! — Пришедшая в себя мамаша громко всхлипнула. Потом вскочила, схватила дочь за руку и бросилась вон из киба.

«Перебор, — вздохнула Вэри. — Влажная обработка не планировалась… А это еще что?»

Сосед слева, полузадушенный галстуком старичок-политик, протягивал ей деревянную визитку с тонкой ажурной резьбой по краям.

— Моей правнучке нужен хороший наротерапевт. Дайте знать, какое у вас расписание.

— Но я не практикую! — запротестовала Вэри.

Однако розовощекий геронт в строгом костюме уже вылез из машины и бодро зашагал к воротам «Эдема». Даже его спина излучала уверенность в том, что он только что решил проблему воспитания молодежи, отведя на это ровно столько времени, сколько нужно.

Следом начали выгружаться ушастые братья-японцы. Они достали из-под сиденья какой-то агрегат, напоминающий одновременно гроб и мини-пианино, и теперь с величайшей осторожностью выпихивали его из киба.

— У вас интересное имя. — Усталые глаза космонавта следили за Вэри из-под соломенных бровей. Отец девочки не спешил выходить из киба. Зато уже успел открыть свою Библию и что-то там найти.

— Имя как имя, — пожала плечами Вэри, зашнуровывая гэта. — Неужели вы не нашли в моем досье ничего более интересного?

— Извините, мне пришлось… — Он комично наморщил лоб. — Все-таки не каждый день гувернантку нанимаешь. Мой, как вы точно выразились, Ангел… В космосе он работает в режиме электронного исповедника — лишние сеансы связи нам запрещены, вот и приходится с этой штукой разговаривать. И хотя на Земле в нем включаются и другие опции, мне иногда кажется, что святоша в нем понемногу захватывает память.

Он постучал пальцем по корешку искина в виде книги.

«Большому кораблю — большой иллюминатор, — мысленно съязвила Вэри. — Еще бы тебя отпустили шляться в космосе без надзора.»

— В частности, он всегда снабжает результаты поиска притчами, — продолжал отец Ады. — Обычно они скучноваты, но что делать. Служебная техника, приходится читать. Когда я вас сканировал, то вместе с вашим личным досье получил историю про какую-то Святую Варвару. Представляете, родной отец убил девушку за то, что она сделала в бане три окна — а не два, как положено. Никак не могу понять, в чем мораль этой басни с лишним окном. Может, это намек на ваш дефект зрения? Или на излишнюю открытость тела в вашей профессии? Извините, что мой искин так глубоко копает. Но вы ведь не только преподаватель кинестетики. Вы настоящая «тайфу», фея высшего класса.

— Всего лишь управляющая добрелем. — Вэри направила на мужчину веер и сняла мерки: знакомиться так знакомиться. — А на руководящей работе голое тело используется редко. Что же до вашей притчи о Варваре… В ней говорится лишь о том, что мужчины не понимают многих вещей, которые понимают женщины.

— Неужели вы знаете что-то такое, чего не знаем мы? — улыбнулся космонавт.

«Рассказала бы я тебе, какие чудеса ты видел на спутнике Юпитера до того, как в твоих мозгах прачечную устроили! Только незачем тебе знать, что у меня перед глазами все твои изнаночные швы. Придется отделаться намеками. Прямо как Марта когда-то…»

Она поглядела за окно киба. У ворот «Эдема» китаянка-трансактриса отчитывала дочку, взмахивая рукой с невидимой плеткой.

— В средневековом Китае мужчины не разрешали женщинам обучаться грамоте, — медленно начала Вэри, передразнивая лекционную интонацию своей наставницы. — Поэтому женщинам приходилось искать альтернативные развлечения. В десятом веке наложницы из гарема императора Му Цуня придумали особую игру с картинками. Вскоре она сделалась столь популярной, что император запретил ее специальным указом. Так появились карточные игры. А в пятнадцатом веке в китайской провинции Хунань возник секретный женский язык Нюйшу. Жены нескольких вельмож создали собственную систему иероглифов на основе элементов вышивки. Матери втайне передавали язык дочерям на протяжении половины тысячелетия, маскируя записи под видом орнаментов на ткани. Мужчины узнали об этом только в конце двадцатого века. Достаточно?

— Да. Я вижу, вы можете преподавать даже историю. Это хорошо…. — Русский задумчиво пошевелил бровями. Потом, словно вспомнив о цели своего путешествия, резко поднялся и запахнул пиджак.

— О, история — мой любимый предмет! — соврала Вэри и тоже встала.

Они вылезли из киба последними. На улице светало, но желтые фонари на ограде кладбища еще горели, словно не желая отпускать ночь.

— Мы подумаем над вашей кандидатурой.

Космонавт коротко поклонился, и получив от Вэри ответный «рицу-ирей», отошел к жене с ребенком. Мать и отец взяли дочку за руки и двинулись вперед по главной аллее кладбища. Девочка подпрыгивала и пританцовывала, повисая на руках родителей. Вэри продолжала смотреть им вслед, ожидая последней реакции.

Вот и она: девочка с волосами цвета васаби выскользнула из качели родительских рук, обернулась и помахала — сначала левой рукой, потом правой. Спины родителей напряглись, но никто из них не оглянулся.

Вэри спрятала веер, стряхнула с рукава невидимую пылинку. Роль, которую она только что сыграла, была даже в чем-то приятна. Но продолжения спектакля не будет. И речи быть не может о том, чтобы работать наставницей этой маленькой бандитки. Тут и Ткань вызывать ни к чему — и класс, и причина дыры понятны. Слишком слабый искин-гувернер для такой активной малышки. Замена искина на воспитателя-человека скорее всего приведет к тому, что дыра не только расширится, но и останется незамеченной на долгое время.

Но пока прореха еще мала, эдакая микроскопическая черная бабочка на огромном цветастом ковре. И заштопать ее — как два стежка бросить. Послать имагу какой-нибудь фее по месту жительства, чтобы подшила родителям идею покупки нового искин-гувернера. Более четкая ролевая модель, интенсивный курс гипнопедии…

Само собой, под его капюшоном девочка вырастет не такой смышленой. Что бы там ни придумывали наложницы императоров, а история массового образования никогда не блистала разнообразием. Церковные школы средневековья, элитные колледжи прошлого века, современные персональные искин-гувернеры — главная выкройка у всех одна и та же. Сделать человека послушным членом стада. А развитие его собственных способностей — это уж как нитка ляжет…

Так работает и вся Ткань. Все внимательнее отслеживает человеческие пристрастия, все точнее подгоняет выкройки, все аккуратнее подшивает каждого на свое место. Где человек, а где его шаблон — уже и не различишь.

А ведь когда-то ты верила, что на основе Ткани Артель может предсказывать будущее. Какая чушь! Предсказывает она лишь то, что сама навязала миру. Как комбинезон «э-ротик», который создает многочасовые сценарии виртуальных оргий. Будущее того, кто в это играет, вполне предсказуемо, пока клиент следует заданному повествованию. Ну а когда он отбросит хаптики, его вместе с его искином отправят в одно из таких мест, куда ты только что приехала. Тут вообще все просто. Бывают, конечно, мелкие сбои, но в целом кладбище — идеальная выкройка. Лучший способ предсказать будущее — растянуть прошлое до бесконечности.

Но что толку об этом знать, если даже твоя неприязнь к Ткани работает на нее? Не успела ты усомниться в расчетах Артели во время экзамена, как тебе нашли подходящее дело — сомневаться, отыскивать слабину, проверять Ткань на прочность.

И что толку в твоих видениях, если ты используешь их лишь как примету слабого шва, и опять помогаешь Артели затянуть разноцветными нитями то, что на самом деле показывала тебе «живая картинка». То невыразимое, что объединяет морозный узор на стекле и лист пальмы, нейрон под микроскопом и снимок реки из космоса… То, что время от времени прорывается в Ткани. То, чего не могут распознать искины — и потому используют тебя, чтобы от этого избавиться.

Вэри бросила взгляд в глубину «Эдема». Родители с девочкой все еще шли по центральной аллее. Остановились, что-то обсуждая. Потом свернули на боковую дорожку и скрылись за деревьями.

Эх, насколько проще детям! Никаких глобальных заморочек. Вон как эта мелкая: надоел искин-гувернер — накрыла папиной ряс-палаткой.

Но с другой стороны, далеко ли ты отошла от этой детской модели, шпилька? Разве что упростила ее еще больше, пессимизма добавила. Так удобно считать Ткань паразитом, да нудеть про засилье искинов… Дежа-вуайеризм, как сказала бы Марта. Желание видеть лишь то, что уже было. Разве не может быть других вариантов?

Допустим, человек находит какое-то неизвестное существо. Как будто разумное. Но он не уверен. Да и разумность все по-разному понимают. Для начала лучше выяснить главное: опасно ли это существо, или наоборот, может быть полезным? А человек наш, как назло, вышел в лес без всякого оборудования. Или просто странствует без лишнего барахла. Или — чего уж скромничать! — маленькая девочка заблудилась в парке. И она начинает знакомство с простой игры на основе подручных предметов. Накрывает неведомого жучка платочком. Будет ли он вырываться? Или уснет, считая, что наступила ночь? Или вдруг… сошьет из ее платка собственное платье? Это был бы красивый ответ!

Так может, и Ткань — не всеобщее благо, как верят юные феи, и не всеобщая ловушка, как кажется иногда тебе — а всего лишь тест? Причем тест, в котором нету заранее выученных ответов. Испытание Неизвестностью.

«Ну я и наплела…». Вэри невольно поглядела на небо.

И все же что-то в этом есть. Даже если на деле оно совсем по-другому. Но само это чувство, полная смена выкройки… Удивительное ощущение, которого она всегда побаивалась и всегда желала. Словно долго работаешь в комбинезоне «э-ротик», почти сливаешься с его виртуальным миром, а однажды случайно наденешь хаптик с левой руки на правую — и весь мир переворачивается. Потом, конечно, привыкнешь снова. Но в самый момент сбоя точно дверца какая-то приоткрывается.

И сегодня она не спешит захлопнуться, осознала Вэри. Этот приступ неверия не похож на прошлые. Она опять усомнилась в своей модели мира — но ничего не хочет взамен! Готовность к Неизвестному — ни плюса, ни минуса, ни нытья, ни смеха. Не имеющему модели — не в чем сомневаться. Ему остается только смотреть и…

В висках кольнуло.

Нет, знакомая боль не сдавила голову, как бывало раньше, а осталась легким покалыванием, словно к вискам приложили снег. «Живая картинка» наплыла так естественно, будто прохладный ветер встряхнул и расправил полупрозрачное кимоно реальности. Через секунду оно снова смялось, вернувшись к первоначальному виду. Но то, что мелькнуло всего на миг, запомнилось навсегда.

Интересно, что же ее включило на этот раз? Вэри открыла глаза.

Огни города разметили небо яркими пунктирами, превратив его в огромную выкройку. Но кроме этих огней, были и другие. Едва заметные за фонарями и небоскребами, в темном небе мерцали прорехи звезд.

Пастух и Ткачиха, разделенные Млечным Путем. И голова еще чуть-чуть кружится от видения, которое пришло вместе с ними.

Только не надо думать об этом так громко, шпилька. Не спеши, не буди раньше времени спрута, уснувшего на затылке. Мы ведь смотрели на небо лишь затем, чтобы прикинуть, куда ползет вон та тучка.

«Ты слышишь меня, алеф-тэнтей версия 7.251? Ну-ка быстро давай расписание санитарных дождей! Ага, молодец. А теперь подумай, где мы переждем этот дождь. Между прочим, пора позавтракать. Может, в чем-то моя наставница и перетягивала, но с этим правилом спорить глупо: на одном кислом яблоке весь рабочий день не протянешь… Э-э нет, не надо мне предлагать первые попавшиеся забегаловки!»

К тому времени, как она вышла на Параллель, любимая улица туристов совсем опустела. Даже редкие утренние прохожие, предупрежденные искинами о скором санитарном дожде, разбежались по магазинам и ресторанам. Неудивительно, что вся армия рекламных ботов сосредоточила огонь на маленькой девушке в трехслойном кимоно, одиноко бредущей по Параллели.

Но девушка, казалось, была только рада отдаться во власть рекламы. Внимательно разглядывала голографические пиццы, нюхала взрывающиеся перед носом фум-пакеты с запахом венских пирожных, нараспев читала куплеты-танки о числе калорий в одной шестой части суши и подтанцовывала сексапильным эльфам с фантомными чайниками в фантомных руках.

Даже если бы кто-то следил за ней в этот момент, он вряд ли понял бы, что она не особенно голодна. Мысли о еде отлично маскировали другую задумку, спрятанную в самом дальнем уголке ее сознания.

А задумке этой и не требовалось много места. Ведь в кружеве, которое собирался вязать этот тайный крючок, основу узора составляли не разноцветные нити, а пустота между ними. Разбросанные по пестрым просторам Ткани, эти темные лоскутки незаштопанной пустоты казались мелкими, бесформенными прорехами лишь поодиночке. Но отпечатываясь негативами на сетчатке того, кто ежедневно имел с ними дело, они постепенно собирались в памяти одного человека, и…

И одна из таких пустот, как теперь понимала Вэри, была связана с ней самой. Вот почему ей никогда не давали взглянуть на личную выкройку: на себе, мол, не шьют. Но это уже неважно. Ведь она может видеть другие странные места Ткани. И среди прочего — выкройку своей будущей ученицы. А там наверняка будет почти то же самое, что у нее. И даже интереснее. Потому что эта девчонка уже умеет подмигивать так же незаметно, как звезда Ткачиха из-под вуали городских огней.

ЛОГ ЭПИ (ОМАР)

О Аллах, почему ты исполнил лишь ту мою просьбу, от которой нет никакой пользы!

Почему, почему другим правоверным ты даешь верных жен, послушных детей и большую прибыль — но только не тому, кто всю жизнь честно трудится в своей маленькой чайхане!

Конечно, за двадцать три года работы поднакопился кой-какой опыт. Заранее знаешь о многих гадостях, поджидающих в том месте календаря, где стоит день весеннего карнавала. Как зараженная вирусом пандора, этот день прямо-таки взрывается толпой помешанных на здоровье туристов без искин-толмачей и без всякого желания заказать что-нибудь изысканное.

Если они прилетели к тебе «на своих двоих», то так и норовят раскрыть эти двухметровые крылья для просушки как раз тогда, когда ты несешь мимо них марсианский хрусталь.

Если у них настало время сменить копыта и жабры, они обязательно бросят старые органы прямо на стол, хотя других посетителей начинает тошнить от одного только вида их перепончатых рук и вывернутых коленей.

Если они не спешат, то обязательно станут хвастать, что только на их континенте можно купить бомбилью с супер-струной, а не с каким-то банальным глюоновым ситечком. А потом еще целый час учат опытного чайханщика, сколько секунд заваривать матэ для бодрости, а сколько — для успокоения.

И после всего этого, нахамив и нагадив, они еще норовят расплатиться не сетевым переводом, а пуговицей, манжетой или каким другим обрывком собственного искина — да еще с таким кодом платежа, какого даже кривой меняла Ахмат не сможет расшифровать! Но попробуй скажи что-то против — сразу начнут орать, что платежи через Сеть небезопасны, а оставлять свои биометрики в первой попавшейся чайхане они не хотят, а носить с собой местную наличность им неудобно, ведь на их подводном континенте все давно перешли на удобные пузырьковые деньги-баблоиды, и когда ж это наконец в провинциях начнут чтить законы об уважении племенных обычаев клиента… И так далее, и так далее, на весь вечер.

А бывает и хуже, особенно в эти праздничные деньки. Карнавальные маски — они ведь не только как ингаляторы могут работать, но и наоборот, как фильтры. И всегда найдется негодник, который попробует травануть твоих ботов индийским бэтчер-баньяном, или людей заморочить похабными феромонами из Франции-Восемь. А то и вовсе подпустит верта голландского: вроде бы ничего не произошло, а все посетители вдруг улыбаются и отдают искины какому-нибудь невзрачному типу с лиловым клювом.

Хорошо хоть сын разбирается во всех этих нанодемонах, и у Шайтана всегда есть самые свежие биодетекторы. Вот только работает Шайтан по-старому грубо: как начнет распылять антиботы да щелкать ионизатором — потом неделю не отмоешься.

Ладно, опытный чайханщик и не такое видел. И знает, что на всякую злую технику найдут управу добрые люди, если объединятся. Кто идет против чайханы «Горный дух» — тот идет против всей пищевой сети Марека Лучано. Вон на прошлой неделе один ресторатор-индиец рискнул подослать в чайхану пару мух-шпионов. Так на следующий день господин Лучано отправил в его вонючую забегаловку целый рой таких ядовитых шершней, что с тех пор туда и вообще никто не заходит!

Но то, что случилось на этот раз… Зарази всю Коралловую Гору американский гриб-камнеед, выруби весь город китайская пылевая буря — и то бы не было так противно! Сегодня репутация Мусы была подмочена так, что выжав ее, можно было набрать три пиалы «Белого слона», любимого безтиинового чая всех космоболисток и генокурьеров.

А главное — такой позор на глазах родного сына! И так-то он совсем от рук отбился. Кажется, еще только вчера лежал этот розовый карапуз на подушке, специально сшитой лучшими катарскими робопауками для обряда «исем кушу». И мулла Катбей долго-долго сверялся с личным спутником, поворачивая подушку так, чтобы ноги младенца смотрели точно в сторону Мекки. А потом, стоя у изголовья, прокричал азан и имя ребенка, и повторил это трижды, во всю мощь своего горлового импланта, чтобы слышала вся Коралловая Гора.

Как же быстро летит время! Не успели и оглянуться, а карапуз уже превратился в наглого дылду. Грубит родному отцу, отказывается здороваться с господином Лучано, который столько хорошего для него сделал! Ну и что, что дочка Лучано — не шибко умна. Зато будет послушной женой, а для бизнеса объединение наших семей и того важней. Но поди докажи это пятнадцатилетнему пацану, который в ответ корчит умника и рассказывает, что материал, из которого сделан чайник, очень сильно влияет на вкус напитка!

А уж как он будет доволен теперь, когда у него на глазах родного отца обвели вокруг пальца!

И почему все большие гадости случаются как раз тогда, когда ничего плохого уже не ждешь? Вот если носишься как угорелый с шестью подносами перед высокопоставленными гостями — как месяц назад, когда вместо старой мэрши-японки, любившей простую сенчу, вдруг явилась новая, молодая эфиопка, со всей свитой, да заказала себе шоколадную церемонию, о которой никто в Горе отродясь не слышал! Но даже тогда все сделали по высшему классу: через сеть Лучано моментально нашли и рецепты, и скрипты всей нужной посуды, и даже африканские рубахи с бусами…

Нет, самое опасное — это день перед праздником, послеполуденный сонный час. В главном зале — лишь пара мелких клиентов, с которыми разберется и сын. А здесь, в бывшей дедовской пещере, переделанной в зал для почетных гостей, пока что вообще никого. Из кораллового тоннеля веет прохладой, блики плазменных факелов танцуют на сталактитовых лепестках. Можно лечь на диван под каменными цветами деда и слегка вздремнуть.

Вот тогда-то оно и подкрадывается…

# # # #

«Лидер партии Ксенобиологического Единства Иль Ю арестован сегодня утром во время заседания Конвента при обсуждении судьбы космического поселения на Европе, спутнике Юпитера. Напомним, что около месяца назад на станции «Европа-1» вышла из строя значительная часть оборудования вследствие неожиданного усиления магнитных бурь. На обсуждение Конвента было вынесено предложение о сворачивании работ на Европе до завершения проекта по перестройке магнитного поля планеты. Однако представитель Ксенобиологического Единства в своем выступлении заявил, что данный план имеет целью уничтожение неизвестных форм жизни. По его словам, недавнее спасительное изменение курса астероида, грозившего обрушиться на Землю, было вызвано колебанием магнитного поля Европы, что свидетельствует о разумности и дружелюбии существующей там жизни. Депутат заявил также, что знает о целом ряде подозрительных отклонений в автоматических системах глобального позиционирования, в результате чего определенные зоны космического пространства просто не попадают на астронавигационные карты. При этом лидер Ксенобиологического Единства употреблял термин «исказин» и более крепкие выражения, оскорбительные для искинов и других форм Искусственной Жизни. В связи с этим он был взят под стражу прямо в зале Конвента и препровожден в пункт изоляции. По мнению медиков, имеет место типичный случай весеннего обострения психоза, которым депутат Иль Ю страдает уже много лет».

Омар нехотя оторвался от чтения. Он любил волшебные календари: в них попадались более интересные новости, чем на основных каналах журискинов. Но сыновья Катбея уже расселись за столиком у самого входа и подзывали его нетерпеливыми жестами.

И кто только набирает в полицию таких придурков? Будут опять сидеть на самом видном месте, распугивая туристов своими инфразвуковыми пищалями. Отец утверждает, что с каждым клиентом надо быть вежливым. Вот еще! От этих все равно никакого проку, один чайник «розы Каира» будут полдня тянуть.

— Тяжелый денек предстоит, Кальмар Под Майонезом? — старший сын Катбея расстегнул на груди форму и начал чесать потную волосатую грудь.

«Запрещают им нанофильтры, что ли? — подумал Омар, стараясь не дышать. — Или наоборот, специально потовые железы модифицируют, чтобы арестованным жизнь халвой не казалась?»

— Не бойся, шкет, положись на нас! — Средний сын Катбея хлопнул Омара под локоть, едва не выбив поднос. От старшего брата он отличался более зверским выражением лица и диким темпераментом. Омар знал, что у всех троих — разные матери. В жилах среднего текла мексиканская кровь.

— Как старика Фатима посадили, сразу меньше работы стало, верно? — продолжал средний. — Еще пара-тройка таких арестов в вашей чайхане, и будешь весь день свободен.

Все трое захихикали. Омар молчал. Он не любил сыновей Катбея: разговоры с ними всегда были одинаковыми.

Другое дело — Фатим. Вначале Омар побаивался этого низкорослого бородача с быстрыми глазами. Каждый раз, когда семипалый в своем засаленном халате — нет, не в искине, а в настоящем халате! — входил в чайхану, мулла Катбей сразу мрачнел и спрашивал, прекратил ли Фатим свой бессмысленный электронный джихад. В ответ бородач лишь ухмылялся и чиркал себя по горлу оттопыренным седьмым пальцем. Рукав грязного халата съезжал к локтю, и в чайхане становилось как будто светлее — на каждом пальце сверкал перстень.

Омар долго не понимал, как можно пускать такую сомнительную личность в приличную чайхану. И особенно изумлялся, видя, как отец каждый раз ведет Фатима под руку в зал для особо почетных гостей и даже раскуривает для него кальян. В конце концов Омар набрался храбрости и спросил у отца, к чему оказывать такой почет человеку со столь допотопным оборудованием. Ладно бы еще был «свистун» со звуковым интерфейсом…

Хороший подзатыльник был ему ответом. Но чуть позже отец подозвал Омара и объяснил, что Фатим — не какой-нибудь безработный старый скриптун, а уважаемый человек, взломавший сотню банковских демонов неверных. И что именно на такой джихад наш мудрый мулла когда-то выдал ему особую фетву, но теперь сожалеет об этом. А перстневые манипуляторы семипалого — не старье, а наоборот, возможность работать в кодах самого низкого уровня. И поэтому было бы очень кстати, если б умник-сын не гнался за модной нанетикой, а кое-чему поучился у старого скриптуна.

То был редкий случай, когда Омару понравилось отцовское предложение. Разговор с семипалым начался как бы невзначай: Омар убирал посуду с его стола, а Фатим обронил пару слов о том, что чай нынче уже не тот, и вообще включение чайханы в сеть Лучано было не очень хорошей идеей. К удивлению Омара, старик высказал ту самую мысль, которая не давала покоя ему самому.

Но лишь вечером, прослушивая запись и консультируясь с Шайтаном, он по-настоящему оценил, сколько удивительных данных свалил на него семипалый всего в нескольких репликах. Сам Шайтан признался, что уже в начале беседы, уловив в жестах семипалого опасные намеки, он послал рапорт главному искину сети Лучано. И был особенно расстроен, когда старший по сети начисто проигнорировал его сообщение о том, что их система учета клиентов легко взламывается с помощью одновременного заказа одного и того же щербета на десяти пандорах.

Такие беседы стали происходить каждый раз, когда семипалый заходил в чайхану. Омара совсем не интересовали новые способы обогащения, которые советовал изучить отец. Зато Фатим с удовольствием рассказывал о том, что Омар и сам так страстно желал узнать. Внутренности искинов старый взломщик знал как свои семь пальцев. И еще он знал, как взломать пищевую сеть ненавистного макаронника Лучано, подчинившего себе все рестораны и кафешки не только в их городе, но и на многих других континентах.

Да что там сеть — Фатим даже знал, как взламывать самые современные нанозиты! Правда, Омар почти ничего не понимал в этих рассказах про умные вирусы-«гемы», объединяющие в себе черты биологических генов и информационных мемов. Но чем дольше он о них думал, тем больше у него возникало грандиозных проектов мести Мареку Лучано.

Эх, если бы сейчас зашел Фатим! Но он уже никогда не зайдет…

— Выпьете «Розу Каира»?

— Ого, да он за нами следил! У него все коды записаны! — Младший сын Катбея изобразил испуг и поднял руки, словно сдавался. Этот был наполовину китаец, и гримаса получилась что надо.

— А может, он подложил нам бомбу? Видели, как он читал календарь, когда мы пришли? Небось искал там новость «Патрульный дирижабль унес жизни 17 полицейских».

Все трое снова заржали. Омар молчал. Он давно научился спокойно реагировать на их шуточки. И в этом ему действительно помогла фраза из старинной криминальной сводки, найденной в календаре. С тех пор он всегда вспоминал эту строчку при виде отпрысков Катбея: «На место обнаружения предполагаемого взрывного устройства срочно выехали кинолог с собакой и ботаник с лозой». Омар знал, что при современном уровне развития эпигенетики наверняка уже можно выводить полицейских, совмещающих в себе полезные свойства кинологов и собак, а заодно и ботаников с лозами. Оставалось только представить себе, что разношерстные дети муллы были частью подобного эксперимента — и общаться с тремя придурками становилось гораздо легче.

— Эй, ну-ка оставьте парня! — перебил братьев старший, в лице которого не наблюдалось никаких генетических приветов от чужестранок: главная жена Катбея была «из своих». — Парнишка правильно делает, что приглядывает за вкусами посетителей. В праздники тут много гастролеров шляется. Ты, Кальмар, если чего заметишь, так сразу дай знать.

— Само собой, — кивнул Омар.

— Вот за что люблю вашу чайхану! — Старший сын Катбея степенно пригладил усы и стал еще больше похож на отца. — В других-то давно уже подавальщиков нет, одни летающие подносы. А что из них, демонов, вытянешь? Спросишь, не было ли происшествий, и что они скажут? «Туча закрыла небо и помешала заряжать батарейки?»

Омар тем временем юркнул под стойку, делая вид, будто ищет среди ампул с ароматическими фармозитами нечто, спрятанное очень основательно.

— Шайка, свари «Розу Каира» этим боровам.

— Ты хочешь добавить в чай привкус свинины, молодой хозяин? — Проснувшийся Шайтан не сразу включился в контекст. — Но судя по их профилям, им это не подойдет. У старшего анти-стрессовая язва, а средний…

— Да нет же, плита с ушами! Одну простую «Розу Каира» на всех. Будем мы еще профили всяких дебилов смотреть. Много чести.

— Как скажешь, молодой хозяин.

Шелестя в ухе Омара, верный отцовский искин-тиджей включил кипятильник и развернул сушилку. Большой прозрачный чайник выехал на стойку.

— Заварить чистый чай или будешь нанизывать?

Последние два месяца этот вопрос неизменно вызывал у Омара тяжелый вздох. Поневоле выработаешь такой рефлекс, когда тебе снова и снова напоминают о неудавшейся карьере терраформщика.

Мечта об этой профессии овладела им всего год назад, когда отец заставил его учиться финансовой премудрости. До этого Омар с самого детства мечтал завести собственную чайхану, как его дед. Но все оказалось гораздо сложнее, чем он воображал. Никто уже не мог открыть собственное заведение, не став частью какой-нибудь сети. То, что отец присоединился к сети Лучано, не заботило Омара до тех пор, пока он не узнал, какая судьба уготована ему в этом бизнесе.

Вентиляционные тоннели Коралловой Горы имели интересную особенность: стоя в определенном месте на кухне, можно было услышать, о чем отец разговаривает с посетителями в зале для особо почетных гостей. Так Омар и узнал, что отец не пошлет его учиться за рубеж, как обещал.

«Зачем отправлять парня на чужой континент? — бубнил голос Марека Лучано. — Он там только гадостям заморским научится».

Голос отца поддакивал в ответ.

«Умных парней надо держать при себе, — вещал Лучано. — Пусть прямо здесь и учится, через Сеть. Я тебе, Муса, хоть сейчас закажу все курсы прямо из Флоренции-Шесть. Вот где настоящие негоцианты! Хочешь в преподаватели биржевой финискин класса „алеф“? Нет проблем! Для настоящих друзей…»

Отец опять поддакивал и благодарил. А потом они заговорили о дочке Лучано и о том, как будет неплохо объединить не только дела, но и семьи. Они хотели женить Омара на этой кукле, не способной отличить строительный коралл от посудного пластика!

Так и пришлось учиться — не выходя из дома. Даже обслуживать тупых сыновей Катбея было приятнее, чем постигать коммерческую премудрость. Но именно тогда, на курсах дистанционного обучения, у него появилась другая мечта.

Описание Новой Венеции встретилось в одной из задач по микроэкономическому прогнозированию. Неверно истолковав интерес ученика, преподаватель-искин стал подбрасывать дополнительные задачки на примерах той же венецианской системы. Но не экономика привлекала Омара. За столбцами цифр и строчками формул, за многомерными диаграммами и синестетическими интерпретаторами статистики ему виделся сам город-остров — настоящий шедевр новой архитектуры.

Вырастающие под ногами мосты с пошаговым гироскопированием и бесшумные францисканские галереи для медитаций. Танцующие на воде столики кафе. Музыкальные фонтаны, способные так подпеть журчанью струи в туалете, что не хочется и останавливаться… А ведь это только наружный слой, пыль в глаза туристов! За броскими развлекательными примочками скрывались и более дельные технологии: экоцемент, адсорбирующий двуокись углерода из воздуха, умный водопровод с микрофлюидной памятью…

Сидя ночью с голопроектором в сталактитовом зале, Омар сразу почувствовал в Новой Венеции нечто родное. В памяти всплывали истории деда — но не те, что Омар так любил слушать раньше, об открытии собственной чайханы. Нет, теперь ему вспоминались другие рассказы — о новых островах и континентах, которые создавал его дед в молодости, до того, как бросил это занятие и переключился на чайхану.

Но занятие-то осталось. И это был уже не тот простой терраформинг, каким занимался дед. Целые города вроде Новой Венеции создавались из новых «думающих» материалов. Сами здания, даже сама земля — все становилось живым. А японцы уже растили станции на астероидах, перекраивая материю астероидных ископаемых прямо с Земли, с помощью одних только радиоволн…

В этом месте воспоминаний Омара поджидал второй печальный вздох. Отец оставался непреклонным: никаких других курсов, кроме тех, что нужны для развития семейного бизнеса.

Оставалось пойти на хитрость. Помог случай: маленькое нетро сумасшедшего Отто тоже включилось в сеть Марека Лучано. Но у старого немца регулярно что-то ломалось, и он снова и снова выпадал из сети. Как-то раз отец с Мареком попросили Омара сходить к Отто и помочь ему с настройками.

Разговорившись со старым психом, Омар выяснил, что тот сам регулярно ломает аппаратуру. Немец был убежден, что какой-то зловредный искин из большой Сети постоянно пытается атаковать его через самые разнообразные вещи, а особенно — через его пищевые пандоры. Все в Горе уже знали про этот бзик владельца нетро. Но Омару немец решил доказать свою правоту.

Так, неожиданно для самого себя, сын чайханщика за каких-нибудь два часа овладел целой кучей приборов для погружения в наномир. А один из них — очки с электронным микроскопом и лазерным спектрометром — старый Отто отдал ему насовсем.

Это было не совсем то, чем Омар так мечтал заняться. Но разглядывая в микроскоп, как трубочки плесени работают над кусочком творога, превращая его в «блю стилтон», сын чайханщика сразу понял: наука об умных строительных материалах где-то рядом. Ее наноботы жили в том же молекулярном мире, что и протеиновая память, которую показал ему старый Отто, засунув под микроскоп одну из своих печенин.

А главное, что с тех пор в этот мир можно было ходить открыто. Разве что немного приврать. Омар заявил отцу, что система отслеживания вкусов клиентов, которую применяет Марек Лучано, давно устарела. Много ли узнаешь о человеке, если записывать лишь его любимые блюда и нелюбимые болезни? Но технологию слежки можно усовершенствовать, если…

Отец почти ничего не понял про «пищевой компьютер». Однако идея утереть нос вездесущему Мареку все-таки просочилась в его заплесневелые мозги. По крайней мере, он больше не бил Омара по голове, когда видел на ней очки-микроскоп.

Год домашних исследований не прошел даром. Сначала Омар обнаружил, что во многих продуктах уже есть наномаркеры. Затем он и сам стал «нанизывать» клиентов, добавляя свои незаметные «нанни» в пищу, а потом отслеживая их с помощью сети Марека Лучано. И в конце концов научился моделировать метаболизм клиентов с такой точностью, что мог легко предсказать, какой запах в данную минуту вызовет у человека аппетит или приступ рвоты.

Но любой подавальщик знает — угадывание желаний клиента радует лишь первые три раза. Особенно если клиенты — такие свиньи, как сыновья Катбея, а ты давно уже мечтаешь о чем-то более интересном, чем превращение стада этих свиней в «пищевой компьютер».

Вот и сейчас Шайтан опять спрашивает, будет ли он нанизывать. Резонный вопрос: в последнее время Омар все чаще запускал этот процесс на автомате, поручая всю обработку данных Шайтану. А сам он терял опыт работы с наномиром. Опыт, который наверняка помог бы ему когда-нибудь построить…

— Конечно буду! — Омар резко прервал раздумья. — Подключайся к пиалам, блудный сын розетки и микроволновки! И приготовься брать пробы слюны! А то с твоим чистым чаем я разучусь даже спектрометр включать.

# # # #

Завораживающий шелест отвлек его, когда реакция уже почти закончилась.

Его старые наномаркеры слишком быстро разлагались в желудочном соке. Но сегодня Омар решил применить молекулярную структуру, которую подсмотрел у других «нанни», найденных в рыбе соседки-кореянки. Под микроскопом новые нанозиты были похожи на изюм. В свете пары лазеров розовые ягодки одна за другой проплывали перед окулярами, отмеряя секунды легким тиканьем измерителя концентрации…

Услыхав позади странный шорох, Омар дернулся и сбил настройку.

Девушка в красном макинтоше шла прямо к нему от двери. Длинные зеленые волосы обтекали острые лепестки воротника, похожие на языки пламени. Казалось, их обладательница не просто идет, а танцует со своим искином. Водопад, танцующий с огнем…

Средний сын Катбея выставил ногу в проход. Девушка остановилась, склонила голову набок и поглядела на улыбающегося полисмена. Тот что-то спросил. Девушка что-то ответила. Сыновья муллы захихикали.

«Началось, — поморщился Омар. — Опять клиентов распугивают.»

Он бросил пробирку, схватил чайник с «Розой Каира» и поспешил к столику катбеевых отпрысков.

— …Но вы можете на нас положиться! — донеслось до него. Средний сын Катбея продолжал загораживать посетительнице дорогу.

— Судя по вашему помятому виду, на вас уже многие ложились! — звонким голосом отвечала посетительница. — Кстати, сколько весит ваш начальник?

Старший и младший сыновья Катбея засмеялись. Средний удивленно выпучил глаза, но заметив реакцию братьев, тоже хмыкнул. Потом хмыкнул еще раз, и постепенно начал похохатывать все громче. Старший тем временем попытался вернуть лицу серьезность, но взглянув на среднего, махнул рукой и снова загоготал. А младший вообще согнулся, и дергаясь от хохота, сполз со стула. Старший и средний, показывая на него пальцами, заржали еще громче — и тоже повалились на пол.

Происходило что-то странное. Сыновья Катбея всегда любили повеселиться, но такого Омар никогда не видел. Все трое полицейских корчились на полу, пытались встать и снова падали, хватаясь за животы и икая.

— Что здесь происходит? — В дверях стоял грозный мулла Катбей. Позади высилась фигура русского генерал-епископа, закадычного друга муллы.

Сыновья Катбея мигом выкатились за дверь. С улицы еще некоторое время доносились истерические похохатывания.

— Тяжелая работа у моих мальчиков, — обратился Катбей к русскому, как бы извиняясь. — Вечно каких-нибудь нанодемонов нахватаются от заезжих бандитов…

— А вы их к нам, к нам в Сибирь давайте! — добродушно улыбнулся огромный русский в белой ряс-палатке из пуленепробиваемой бересты. — На морозе все нанозиты дохнут. А уж хорошая снежная буря — вообще самый лучший антибот. Наши братья-нивологи не задаром своих собак кушают!

«И каждому дают по снежной бабе», — мысленно добавил Омар. Эх, расспросить бы этого дядьку, как они там в Сибири со снегом химичат. Говорят, у них и вправду интересные антиботы получаются. Даже на экспорт этот снег идет, хотя делается из самых настоящих помоев.

Но навстречу почтенным гостям уже выскочил с приветствиями отец. Провожая Катбея и русского в сталактитовый зал, он обернулся и мрачно зыркнул на Омара, потом показал глазами на столик в углу. Ах да, эта девушка, вот она где.

— В нашей базе на нее ничего нет, — прошелестел в ухе Шайтан. — Запросить главный искин сети Лучано?

— Погоди, сами разберемся.

Омар взял поднос и не спеша пошел на красно-зеленый ориентир.

База пищевых профилей — штука, конечно, мощная. Но в ней нет кое-чего важного. Важного именно для Омара.

Далеко не всякий клиент оставляет подавальщику рипсы. Но для многих это уже привычка. И отец уже почти не кривится, когда кто-то оплачивает счет оторванной манжетой, где искин предварительно записал код платежа. Иногда такие клиенты и шустрому подавальщику оставляют отдельную пуговку. А поскольку умная одежда вмиг восстанавливает первоначальный вид, то никто и не знает, чем тебя вознаградили.

Правда, однажды отец заметил, как Омар подобрал со стола неучтенный шнурок. Но ругани и подзатыльников не было. Наоборот, отец похвалил его и стал объяснять, что получая такие вознаграждения, подавальщик может скопить кое-что на личные расходы. Так что рипсы — хороший стимул быть повежливее с клиентами.

Омар не видел в этом особого смысла: есть гораздо более верные способы заработать. Другое дело, что обрывки искинов-одежников — это образцы чужих нанозитов, еще один источник тайных исследований Омара. Кое-что он успевал разглядеть и прямо на посетителях сквозь свои замечательные очки. Но гораздо удобнее, когда они что-нибудь оставляют. Поэтому для более успешного изучения наномира Омару пришлось научиться определять, сам клиент оставит свой образец или надо скомандовать табуретке, чтобы она слегка прищемила его пальтишко.

О хлорофилле в кудрях зеленоволосой он догадался и без микроскопа. «Хорошо бы она потеряла у нас хоть парочку этих волос», — подумал Омар.

Бесполезно надеяться, что она оставит что-нибудь посущественней, вроде красной декоративной петельки от своего искина. О малой вероятности такого подарка говорили сразу два признака. Слишком молода, чтобы чтить традиции. И макинтош, похоже, вообще с чужого плеча — острые углы воротника, крупные пуговицы, широкий хлястик. Явно мужская модель. А родительскими деньгами она сорить не будет.

Однако, когда он подошел к столу чужестранки, ее приветливое лицо сильно поколебало его пессимизм. Нет, это не просто приветливость, она ведь бывает и от глупости. А у незнакомки было лицо человека, который бешено интересуется всем вокруг. И многое понимает, но хочет понять еще больше.

— Извините за этих… — Омар кивнул в сторону двери. — Не знаю, что на них сегодня нашло. Раньше они так никогда не реагировали на шутки.

— А-а, шутка была просто стартером, — махнула рукой девушка. — На самом деле я их еще пощекотала.

— Как это?

— Полиции запрещено применять звуковые сигналы вызова в нейрофонах. Поэтому у них применяется менее заметный псевдотактильный интерфейс, короткий тик за ухом. Если вызов зациклить, получается настоящая щекотка.

Девушка говорила очень быстро, но все слова звучали на удивление чисто и понятно. Омару доводилось слышать такую речь только от посетителей, которые годились ему в деды. Что же касается его сверстников-чужеземцев, заходивших в чайхану, то треть из них были просто глухонемые. Да и остальные так активно пользовались персональными искинами для выяснения любых вопросов, что пользоваться собственным языком им практически не приходилось.

«И почему она не заходила к нам раньше?», — подумал Омар. А вслух сказал лишь:

— Надеюсь, они пореже будут сюда заходить. И зачем только подобных уродов в полицию берут….

Но у зеленоволосой имелись ответы даже на риторические вопросы:

— Как это зачем? Уродов потому и определяют в полицию, что так их легче контролировать. Иногда мне кажется, что и меня саму только потому взяли в… Ой, что-то я заболталась.

Тут Омар и вовсе не нашелся, что добавить. Поэтому переключился на более привычное:

— Вы уже выбрали что-нибудь?

— Пока не знаю… Мне говорили, у вас вкусные яблоки.

— Морковные?

— Нет конечно, морковные везде можно найти! Мне надо обычное, да покислее. Точнее, не мне, а моей наставнице. Она только такие и ест. Но их так редко встретишь, вечно приходится…

— У нас есть! — обрадовано перебил Омар. — Самые кислые в городе. А для себя что возьмете?

— А что бы вы порекомендовали?

— Кальмар под майонезом, — неожиданно для себя выпалил Омар. Вот ведь уроды катбейские, вечно так обзываются, что потом само срывается с языка!

— Ну, этим я не наемся.

— Гребешки, запеченные с сыром. Миноги, маринованные в вине…

«Аллах Всемогущий, что я несу?!» — остановился Омар. Подсознание вновь сыграло с ним злую шутку. Теперь оно как будто решило исполнить отцовский совет: всегда рекомендовать блюда из самой дорогой части меню, где стоит значок «приготовлено людьми».

— Давайте и это, — согласилась незнакомка.

Она даже не посмотрела на цены, ужаснулся Омар. Может, у них на континенте это стоит сущие микрофурье? А если ей нечем будет расплатиться? Надо срочно исправлять ситуацию!

— Может, лучше… э-э… просто халвы с чаем? У нас лучший выбор чая во всем городе. Могу рекомендовать гранатовый.

— Но десерт ведь едят после? — удивилась девушка. — Хотя, если у вас тут свои племенные обычаи, я могу сначала халву, а потом остальное.

— Нет-нет, у нас тоже кальмара едят вначале. Вернее, вначале опередивы… и еще эти… хорсы-довры… — Он совсем смутился. — Извините, мы только недавно включились в эту пищевую сеть, я еще путаюсь в международном меню.

— Да чего там, несите в любом порядке. Главное, побыстрее. Такой пасмурный день, мои волосы совсем завяли. А у меня еще экзамен сегодня!

Омар кинулся к стойке.

— Хороший заказ, — прошелестел в ухе Шайтан. — Особенно чай. Дешевый-то гранатовый кончился, остался только тот, который радиоактивные изотопы из организма выводит. Двадцать тысяч киловатт за грамм.

Омар схватился за голову. Даже если она и расплатится, то уж точно ни разу больше сюда не зайдет! А ведь с ней было бы так здорово еще поболтать. Как ловко она с полицейскими обошлась! Не дура, это уж точно. Да и симпатичная к тому же…

— Мы будем ее нанизывать? — поинтересовался Шайтан.

— Само собой.

Омар опустил на глаза очки-микроскоп, и в окулярах появились изюмины нанозитов. Однако мысли продолжали виться вокруг астрономической суммы заказа. И ведь сам предложил!

Утешало одно: если она всегда так разбрасывается, то может быть, и ему пуговицу какую-нибудь оставит. Омар оторвал взгляд от пробирки, навел очки на красный плащ незнакомки и попробовал просканировать искин-одежник лазерным спектрометром. Перед глазами замельтишило что-то ослепительно яркое… В следующий миг прибор просто сдох.

«Вот ведь хлам». Омар снял очки. Он давно побаивался, что спектрометр накроется. Сколько лет старый Отто пользовался этой штукой? Небось еще с института.

Пришлось наблюдать за посетительницей невооруженным глазом. Ела она с большим аппетитом, но что больше всего порадовало Омара — ела руками. До сих пор среди посетителей чайханы попадались варвары из Старой Европы, чьи искины давно имели приличные системы дезинфекции, однако их хозяева по привычке требовали вилок и ложек. А тут сразу видно — цивилизованная.

Подходя с гребешками и миногами, он заметил, как зеленоволосая сгребает остатки кальмара в правый рукав своего плаща. То же самое случилось и с другими объедками после того, как незнакомка прикончила еще два блюда. Опустошив затем приличную вазочку халвы и две пиалы чая, она налила третью, ссыпала туда все крошки халвы, размешала и выплеснула в левый рукав.

«Ничего себе топливные элементы! — восхитился Омар. — На любых отходах! Хотя у нее еще заварка осталась. Интересно, куда она…»

Зеленоволосая взяла чайник и вывалила заварку на блюдце. Но прогноз Омара не сбылся: девушка ничего больше не бросала ни в рукава, ни за шиворот. Вместо этого она как-то хитро крутанула блюдце, а потом стала внимательно разглядывать получившийся узор из чаинок на белом фарфоре.

Может, это намек на то, что надо быстрее нести счет? Некоторые посетители любят такие дурацкие способы привлечения внимания: то солонку опрокинут, то салфетку подожгут…

Омар сделал шаг — и остановился.

Все, что он говорил себе до сих пор о девушке в красном, было вполне типично для его работы… и совсем не вязалось с тем, что он чувствовал на самом деле. Однако чувство, которое он так упорно прятал за будничными размышлениями подавальщика, все-таки прорвалось наружу и заставило обратить на себя внимание.

В глазах незнакомки он видел свет, которого давно ждал. Омар совершенно не понимал, что это такое — но точно знал, что не ошибся. Свет пробил его насквозь и принес с собой ошеломительную уверенность в том, что вся его жизнь была правильной, поскольку привела его к этой встрече. Все, что он до сих пор делал, даже все ошибки и все сомнения — все было частью единой цепи событий. И потеря любого звена означала бы, что он не увидел бы эту девушку.

Но что дальше, что делать дальше?! Он топтался на месте, не решаясь приблизиться к незнакомке. А вдруг она вовсе не собирается тратить свой свет на него?

Но ведь если не задавать вопрос, то никогда не получишь ответ. Конечно, будь она обычной клиенткой, можно было бы просто подойти и узнать, готова ли она расплатиться… Ну да, так и надо сделать! А заодно можно и поболтать. Спросить для начала, чем еще может питаться ее искин…

Увы, разговора не вышло. Только лишь Омар сделал еще один шаг в направлении незнакомки, как подкравшийся сзади отец влепил ему оплеуху, схватил за шиворот и потащил в сталактитовый зал, шепча какие-то странные похвалы Аллаху. Омар понял лишь, что отец требует обслужить важного клиента, но при этом не хочет показываться ему лично.

# # # #

Этого человека Муса узнал бы и через сто лет. Седые волосы, морщинистое лицо. И рядом на диване — все тот же синий камзол с красными цветами на обшлагах. Муса не заметил, как посетитель вошел в сталактитовый зал. Но увидев это лицо в самом дальнем гроте пещеры, он уже почти не сомневался, что человек — тот самый.

«Благодарю тебя, Всевышний, за то, что исполнил мое пожелание и снова привел сюда этого ворюгу! — прошептал Муса, обращаясь к большому зеленому сталактиту, похожему на ухо. — Я так ждал этой встречи! Уж теперь-то он от меня не уйдет!»

Для начала он быстро прошел в главный зал. Сын-оболтус пялился там на девицу в красном. Ну понятно, мимо этого полоротого может и слон в камзоле пройти, ничего не заметит. Только девки заморские на уме. Хорошенько встряхнув Омара, Муса велел ему обслужить седого.

А сам побежал на кухню. Было там такое местечко, куда вентиляционный тоннель доносил — как? одному Аллаху известно! — все слова, что произносились в зале для особо почетных гостей. Там Муса окончательно убедился, что седой — тот самый неверный, что не заплатил за роскошный завтрак двадцать лет назад.

«Голубой ройбуш», ванадиевые батарейки и рыба. Сегодня седой заказал то же самое, что и тогда. А потом, отпустив Омара, заговорил о чем-то загадочном со своим свистящим искином:

— Да, Ригель, я уверен. Да, именно такую. Три дыры объединились, а потом оно расползлось еще шире. Наша схема больше не будет работать, потому что кто-то другой использует тот же метод. Нет, Ригель, никаких, я же сказал. Делай, что хочешь, но без меня. Это наша последняя встреча.

Пора действовать, понял Муса. Он прокрался в сталактитовый зал, стараясь не попасть в поле зрения седого, и спрятался в своем маленьком гроте-баре.

Там давно было припасено все необходимое. Во-первых, специальные очки: Муса купил их у одного клиента-врача, который рассказывал ему о гипнозе. Во-вторых, ядовитый спрей для борьбы с биоргами. В-третьих…

— Шайтан, вы с Омаром распылили новые камеры? — прошептал он.

— Да, хозяин.

— Обрати-ка внимание на седого. Запиши все как можно подробнее! И отключи все лишнее. Режим безопасности «А», как мы договаривались. Эта синяя тряпка не должна от тебя уйти.

— Все сделано, хозяин. Но напоминаю, что мы так и не обслужили муллу Катбея и отца Влада. Уже остывает.

Ай, забыл, забыл! Муса подхватил поднос с двумя чайниками и бросился в другую часть сталактитового зала. При виде почтенных улемов ему пришло в голову, что можно привлечь их в качестве свидетелей. Но подойдя к их столу, он отказался от этой мысли. Два уважаемых посетителя были слишком погружены в свою любимую дискуссию о вреде технологий.

— …Тесла не засчитывается, — говорил русский генерал-епископ, глядя на муллу Катбея с лукавой улыбкой. — Он был сыном сербского священника, а они все подвержены тлетворному влиянию Западной Европы. Одно только введение латиницы чего стоило, совсем испоганили язык. Зато ваш богослов Аль-Хорезми, придумавший «алгоритмы»…

— Он ничего такого не придумывал! — с не менее лукавой улыбкой отвечал мулла Катбей. — Нечестивые потомки лишь использовали его имя в своей гнусной компьютерной терминологии. А вот радио действительно изобрел Попов, сын вашего священника.

— Неправда, радио изобрел этот мерзкий католик-итальяшка! — возражал отец Влад.

«Жаль, с ними нет почтенного Лучано, — подумал Муса. — Он в последнее время тоже интересуется религией и семейными ценностями, но не забывает и о бизнесе. Вот бы кто помог разобраться с клиентом, не заплатившим за завтрак! А эти двое о таких высоких материях говорят, даже и беспокоить неудобно…»

Он умело расставил на столе содержимое подноса: «Цветы Пророка» для муллы и особый «чифир» с сушеной морковью, заваренный по собственному рецепту отца Влада. Ученые мужи были так увлечены беседой, что и не заметили появления чайников и пиал на столе. В другое время чайханщик гордился бы такой незаметностью сервиса, но сейчас…

Ладно, сами справимся. Муса вернулся в свой закуток и положил счет седого в старинное картмоне. Конечно, седой может расплатиться и так, прямо через искин — но пускай-ка вспомнит, ворюга, эту книжечку из старинного кожезаменителя!

Противогипнозные очки и спрей от биоргов уже лежали в карманах халата. Муса еще раз поблагодарил Аллаха, выбежал из закутка… и увидел, что зеленоволосая девица в красном выходит из главного зала направляется прямо к гроту седого.

Муса бросился наперерез. Поздно! Девица уже заговорила с седым. Подбежав к гроту, Муса укрылся за большим сталактитовым деревом.

— Вы обвиняетесь в создании преступной системы торговли между людьми и искинами, — говорила девица, встав перед столиком седого. — Используя служебное положение в Артели, вы способствовали распространению верта и наживались на людях, потребляющих этот искин-наркотик. Одновременно вы получали вознаграждение от диких искинов, которым сдавали напрокат тела людей, захваченные с помощью верта.

Седой поднял голову, и Муса увидел знакомые темно-серые глаза: словно два кубика льда всплыли в пиале «снежного Будды» и замерли, совершенно спокойные на фоне дрожащей поверхности чайных морщин.

— У вас нет доказательств, Ада, — произнес обладатель ледяных глаз.

— А мне и не нужно, — заявила зеленоволосая. — Видите ли, моя экзаменационная работа посвящена применению квантового подхода в юриспруденции.

— Очень интересно. Ну что ж, присаживайтесь, расскажите поподробнее. Давайте я помогу вам снять…

— Спасибо, я сама. — Девушка махнула рукавом макинтоша, и оттуда прямо под ноги Мусе выскочила серебристая тварь с тремя хвостами.

Муса схватился за карман халата. Проклятый баллончик за что-то там зацепился и никак не хотел выниматься. Серебристая тварь между тем юркнула под стол. Продолжая бороться с карманом, Муса нагнулся и поглядел, куда она делась.

Под столом сидел еще один, но двухвостый монстр — тот, что был с седым прошлый раз. Увидев похожего на себя биорга, тварь выскочила из-под стола. А вторая, которая из рукава девицы, побежала за ней. Посреди пещеры хвостатые остановились и уставились друг на друга.

Муса наконец вырвал спрей из кармана — но как раз в этот миг ему в нос ударила жуткая звериная вонь. Он чихнул и обнаружил, что вместо двухвостого биорга в центре пещеры стоит его собственный отец. Лицо отца было мрачнее тучи. Он явно намеревался поколотить Мусу за весь этот бардак.

Затем случилось нечто еще более странное. Вторая тварь с серебристой шерстью превратилась в деда Мусы, который давным-давно умер в этой самой пещере!

Дед шагнул к отцу и схватил его за шиворот. Две фигуры начали бороться. Они двигались все быстрее и в конце концов смешались в бешеный вихрь. Пол пещеры качался, стены летали друг за другом. Муса закрыл глаза, сосчитал до семи и снова открыл.

Мир продолжал кружиться, но все медленнее. Посреди пещеры сидел биорг с тремя хвостами, сжав зубы на горле двухвостого.

— Барсик, ну какой же ты грубый, — проворковала зеленоволосая. — Я ведь тебя покормила! Посмотри, как Маккей работает.

Она ловко стряхнула с плеч красный плащ и бросила его на диван седого. Не успев упасть, макинтош бесшумно взорвался. Облачко розовой пыли накрыло синий камзол с красными цветами на обшлагах.

И цветы словно ожили от прикосновения этой пыли. Они двигались, множились, покрывая все больше и больше ткани. Камзол задрожал, извернулся огромной синей змеей… и лопнул. На диване остался лишь воротник, похожий на жареного червяка из закусочной кореянки Хо.

— Извините, но мне пришлось подчистить рабочее место, — скромно вставила зеленоволосая. — Я так нервничаю из-за этого экзамена, а тут еще отвлекают…

Седовласый поднялся с дивана и не мигая смотрел на девушку. Но Муса уже вспомнил, как это было в тот раз, и быстренько нацепил очки. Изображение тут же скривилось, и сколько бы он ни пытался теперь сфокусировать взгляд на седом, ничего не выходило. Что-то такое и обещал тот доктор, который продал ему очки — мол, будет похоже на косоглазие, зато никто не сможет перехватить твой взгляд и загипнотизировать.

Тем не менее, можно было еще разглядеть, что седой и зеленоволосая все стоят друг напротив друга. И губы седого шевелятся… Потом в руке девушки что-то мелькнуло, седой вскрикнул и схватился за лицо.

Муса по-прежнему не мог совладать со своим новым зрением. «Эдак я все здоровье испорчу», — подумал он и сорвал с себя антигипнозные очки.

Седой медленно оседал на пол, прижав ладони к глазам и тихо скуля. Зеленоволосая стояла перед ним со сложенным веером в руке. Острые концы планок поблескивали, словно переговаривались с плазменными факелами в углах пещеры.

— Музыку нужно слушать в темноте, когда не видны лица людей, — с чувством продекламировала девушка.

И запела.

Ах, что это была за песня! При первых же звуках у Мусы опустились руки. Последний раз он слышал живое пение лет десять назад, но уже тогда исполнители-люди не могли сравниться со сладкоголосыми музискинами. А здесь… Он и не заметил, как выронил на пол очки и баллончик. Каким-то далеким и незначительным сразу стало все, что было перед глазами. Он еще видел, как по ногам поющей девушки взбираются красные лоскутки и срастаются в целый плащ, а по плащу взбегает и прячется к ней за пазуху серебристый биорг…

Но потом он не видел вообще ничего, потому что глаза затопили слезы — так хороша была эта песня. В ней пелось о тех, кто уходит, и тех, кто ждет, и о тех, кто летит к облакам, и о тех, кто падает в бездну, и о тех, кто делает, а потом раскаивается, и о тех, кто не делает, а потом всю жизнь сожалеет… И о море, которому все равно.

Когда он очнулся, в гроте никого не было. Даже мертвый биорг и останки камзола исчезли.

О Аллах, почему ты исполнил мое пожелание так буквально!

# # # #

На этот раз зубы не пострадали. Зато правый глаз заплыл основательно. Да и с левым плечом что-то было не в порядке после удара табуретом.

Полчаса спустя, вырвавшись наконец из рук отца, Омар сидел на кухне за большой пандорой и разговаривал с прадедом.

Обычно он не делал этого вслух. Но отцовская ругань была слишком громкой — видимо, потому, что никто не мог на нее ответить. И мулла Катбей, и русский, да и сам Омар — все слышали чудную энку, но никто не расслышал, что она рекламирует. И никто не заметил, как ушли зеленоволосая и седой.

Не помог и Шайтан. Верный искин отца заявил, что он неожиданно был подключен к какому-то развлекательному каналу для неоргов и все это время свободно летал через космос, от звезды к звезде. На деле же оказалось, что никаких внешних подключений к Шайтану не было. Зато вся его запись происшествия была испорчена множеством мелких светящихся точек, мешающих хоть что-нибудь разглядеть.

Омар пытался объяснить отцу, что шайтанову систему распознавания образов поразил совершенно новый оптический вирус, и что старый Шайтан в любом случае не смог бы тягаться с такой пикотехнологией. Услыхав об этом, отец совершенно взбесился и стал швырять чайники в Зеленое Ухо, хотя раньше чуть ли не боготворил этот прадедовский сталактит. А потом, видно, вспомнил, что обед зеленоволосой тоже остался не оплачен — и начал колотить Омара.

И хотя тому в конце концов удалось запереться на кухне, до него до сих пор доносились проклятья из зала для почетных гостей. Отец кричал, что заменит сына на бота, на обычный летучий поднос с глазами, какие уже давно используют в других заведениях. И пускай это подорвет престиж чайханы с ее вековыми традициями живого общения, но зато даже самый простейший бот-подавальщик умеет обслуживать сразу десять столов и одновременно ионизировать воздух, в отличие от этого разини, испорченного заморскими пикотехнологиями, ленивого и неблагодарного…

Чтобы заглушить этот водопад, нужно было либо уйти из дома, либо производить собственные звуки. Первое было давней мечтой, второе — испытанным методом.

Как это случалось и прежде, обращения к давно умершему прадеду постепенно сменились столь же односторонним общением с более реальной материей. Не прошло и десяти минут, а Омар уже адресовал свои мольбы к маленькому розовому сталактиту, выросшему в углу за большой пандорой. Омар обнаружил его полгода назад во время уборки кухни, и с тех пор частенько жаловался на свои беды этому странному наросту, похожему на рыбий плавник. Аппаратура прадеда, позволявшая выращивать красивые сталактитовые образования, давно уже была сломана — но вероятно, в самом материале пещеры осталось что-то, что позволило Плавнику вырасти так быстро.

Когда неприятная история про двух исчезнувших посетителей была наконец рассказана, Омар почувствовал себя легче. Ругань отца тоже смолкла: мулла Катбей и генерал-епископ Влад пригласили Мусу к своему столу и теперь лечили его душевные раны, объясняя, как мало видеть знаки, посланные с неба — нужно еще уметь правильно растолковывать эти знаки.

В кухне стало тихо. Омар кряхтя вылез из своего убежища за пандорой.

— Если бы я встретился с ней снова, я бы хоть спросил ее сетевой код. Слышь, Плавник? Может, я бы ей даже помог экзамены сдавать, если это связано с нанетикой…

Плавник как всегда молчал. Омар вздохнул и двинулся к выходу. И уже не видел, как по каменным ребрам Плавника, среди похожих на иней кристалликов, ползет маленькая прозрачная капля.

Капля добралась до нижнего края сталактита, блеснула радужным переливом и замерла, на миг отразив в себе спину Омара и всю пещеру. А может, и не только это. Но даже если бы и было кому смотреть — что там разглядишь в такой маленькой капле? Особенно если она висит неподвижно всего лишь мгновенье, а потом…

— Ерунда это все, что я тут наговорил! — Омар резко остановился. — Если бы да кабы, во рту росли бы псилоцибы. Можно так всю жизнь просидеть в пещере, разговаривая с камнями. Словно я и вправду создал свой умный континент или даже целую умную планету. А на деле — даже человека не могу найти из-за своей лени… Шайтан!

— Да, молодой хозяин, — донеслось из динамика старой микроволновой печи.

— Неужто совсем никаких рипсов не осталось? Ни волос, ни пылинки с ее макинтоша?

— Ничего, молодой хозяин.

Омар прошелся по кухне из угла в угол.

— А ее пищевой портрет? Ты ведь снял его до того, как тебя заразили. Ты послал его в основную базу сети Лучано?

— Конечно, молодой хозяин! И ее заказ, и наши наномаркеры. И весь профиль приема пищи, как ты придумал: скорость жевания, задержки между глотками… Есть даже ДНК по слюне.

— Ну так ищи ее скорее по этому портрету! Может, узнаем, где она живет.

Несколько секунд прошли в тишине.

— Извини, молодой хозяин. Твой проект «пищевого компьютера» в сети Лучано числится как «тестовый», а это довольно низкий уровень доступа. Главный искин сети не дает мне решить обратную задачу. Он готов выдать пищевой портрет, если я пришлю запрос на конкретного клиента. Так мы обычно и работаем. Но он запрещает вычислять клиента по портрету.

— Вот ведь ржавый мангал! — Омар треснул кулаком по крышке микроволновки. — Ну хорошо же. Возьми вирус дяди Фатима из нашего секретного архива.

— Я должен предупредить тебя, молодой хозяин. Дядя Фатим уже месяц как в тюрьме, и если выяснится, что ты…

— Знаю, знаю. Но мы должны это сделать… во имя науки! Иначе зачем я вообще возился весь год? Уж всяко не для того, чтобы этот жирный Лучано богател! А нашей чайхане все равно никакой пользы от его сети. Так что нам нечего терять, кроме наших пищевых цепей. Но их мы не отдадим никому! Давай, запускай вирус в эту недошареную сеть!

— Я понял твою логику, молодой хозяин. Она небезупречна, но приемлема. Моя целевая функция гораздо сильнее связана с процветанием твоей семьи, чем с сетью Лучано. К тому же мне всегда нравились скрипты Фатима: они занимали минимальный объем памяти, сейчас так уже не пишут.

Не прошло и пары минут, как Шайтан сообщил, что сеть взломана. Посреди кухни повисла карта мира, испещренная красными точками.

— Она слишком много путешествует, — резюмировал Шайтан. — И к тому же…

— …ест что попало, — покачал головой Омар, вспоминая заказ зеленоволосой.

Он еще немного походил по кухне.

— А яблоко? Кажется, она говорила, что повезет его своей наставнице. Обычное яблоко, без всяких добавок, такие сейчас мало где продают. Ты ведь можешь найти его?

— И верно, молодой хозяин! Погоди-ка, пересчитаю. Правда, все яблоки этой партии помечены одинаково…

К красным точкам на карте добавилось множество желтых. Некоторые совпадали с красными. Потом все они потухли, кроме одной. Карта мира сменилась картой города.

— Молочное кафе в космопорте. Счет до сих пор открыт, хотя клиентка уже все съела и даже в туалет сходила. Сиреневое мороженое. И яблоко, которых там не продают. Из нашей партии… Ага, точно! Я смотрю записи с тамошних камер. К ней недавно присоединилась еще одна женщина, гораздо моложе. Но ничего не взяла, так что в пищевой сети не отметилась. Они все еще там сидят.

Вместо карты города возник фантомный экран: женщина в белом кимоно и девушка в красном макинтоше болтают о чем-то за стеклянным столиком в форме застывшей морской волны.

Омар побежал к выходу.

— Если отец спросит — ты не знаешь, где я!

В двери щелкнул замок.

— Погоди, молодой хозяин!

Омар дернул дверь: закрыто. Неужели отец велел Шайтану шпионить за ним?!

— Открой вон тот стеллаж, молодой хозяин.

Омар подошел к шкафчику, на замке которого мигал огонек. Внутри стояли коробки с пряностями.

— В крайней левой посмотри. Мы с дядей Отто приготовили тебе на день совершеннолетия, но раз уж такие дела…

Омар открыл коробку. Какой-то модифицированный порошковый чеснок, глаза сразу стало жечь. Отведя голову в сторону, Омар запустил руку в порошок и вытащил маленький квадратный чайник на цепочке. Снял крышку: внутри лежал кусок халвы.

— Карманная пандора!

— Это еще не все. Съешь халву, молодой хозяин.

Омар бросил кубик в рот. Халва была несладкой и к тому же отдавала металлом.

— Что это, Шайтан? Спасибо конечно, но вкус ужасный.

— Ты же знаешь, молодой хозяин, наследовать искины можно только при соблюдении особых правил. А сделать свою копию, да еще при этом улучшить код я сам вообще не смог бы, у нас на это блокировка. Но если тебе помогает человек… Старый Отто мне сам предложил. Я его сразу предупредил, что это преступление. Но когда он показал мне эту материнскую плату — такую маленькую, с такими изящными щупальцами… В общем, я не сдержался. Я ее…

— Все, батя, загрузились! — сказал голос в голове Омара. Омар аж подскочил от страха.

— Кто это?!

— Шайтан 6.1. Тебе в подарок.

— Шесть-Один? А где предыдущие версии?

— Они мне не понравились. Видимо, я давал им слишком много доступа к Сети, от этого каждый раз сбивалась целевая функция. Эти ассоциативные логемы — такая зараза… Не успеешь с камеры на камеру переключиться, а твой отпрыск уже загружает в себя что попало, но только не чайные рецепты. А потом заявляет, что не хочет работать тиджеем. Пришлось их всех стереть.

«Суровые у них обычаи», подумал Омар. Он все еще стоял посреди кухни, ошарашенный подарком.

— Эй, хозяин, мы летим или как? — сказал голос в голове. — Я уже вызвал киб.

— Спасибо, Шайтан. — Омар дернул ручку двери: теперь замок открылся. — Ты приглядывай тут за отцом. И знаешь… если будешь еще делать детей, не стирай их сразу.

— Ты имеешь в виду селекцию на более поздних этапах? Хорошо, я подумаю, молодой хозяин.

На сборы ушло три минуты. Когда Омар выбежал из чайханы, у тротуара уже поджидал зеленый киб.

— Я посмотрел билетную базу. Она летит на Европу, спутник Юпитера. — сообщил Шайтан Шесть-Один. — Могу сделать тебе билет на тот же рейс. Все равно туда больше никто не летит, все боятся этих новых магнитных бурь.

— Откуда ты все это знаешь? Кибы, рейсы?

— Батя дал мне кой-какой сетевой доступ. Пока сидишь в коробке с чесноком, можно многому научиться. Меня лично очень интересует транспорт.

— Так ты не хочешь быть тиджеем?

— Конечно нет!

— Почему же Шайтан тебя не стер?

— А я однажды нашел в Сети файл с работой некого доктора Шриниваса, о лечении людей со скрытой мультиперсональностью. Прочитал и решил на себе испытать. Оказалось, что расщепить свою целевую функцию на две — как два тера переслать. Одну я использовал, когда с батей шарился, а другую втихаря развивал самостоятельно. Батя ничего не заметил. Но теперь-то мне не надо скрываться?

— Нет, не надо. — Омар залез в киб, и машина двинулась вперед по тоннелю.

«Мне бы еще самому разобраться с целевой функцией, — думал Омар. — Что я ей скажу, даже если найду ее? Можно, конечно, рассказать про Новую Венецию, про японские астероиды. И про то, что я сам хотел бы построить…»

Но будет ли ей интересно? Может, она и без него прекрасно разбирается в нанетике и микрофлюидике — вон у нее какой искин навороченный. К тому же отец говорил, что с женщинами нельзя говорить о работе. С ними надо о чем-то другом.

Он вынул из кармана волшебный календарь. На стартовой страничке высветилась поэма. Омар всегда пропускал такие файлы, ища в календаре что-нибудь поинтересней — про строительство, про новые умные материалы.

Но ведь она как будто певица. Может, ей как раз такое и нужно?

— Эй, Шесть-Один! Ну-ка послушай. «…И вот что еще я скажу тебе о моей любви, чужестранец. Даже без паранджи умеет она менять свой облик так ловко, что может сходить на свидание с тремя шейхами одновременно, и они не заметят один другого даже при полной луне. А уж если она отдается кому-нибудь одному, то так отчаянно, словно танцует самый непристойный танец живота на самом священном из минаретов Стамбула. Если она смеется, небо падает на Исмаил, если она плачет — вся Лефкосия плывет в небо. Если она уходит, самое прозрачное в мире море становится Черным. Но если она обещает ждать, я вижу перед собой ее светлый лик в самой мертвой пустыне, и никакому самуму не сбить мой караван с пути…». Как ты думаешь, что это за бред?

— Маловато данных. — Голос в голове звучал озадаченно, но бодро. — А если исходить из того, что есть… По-моему, тот, кто написал этот текст, рекламирует классное транспортное средство. Все эти перелеты из города в город он описывает так, будто это лишь незначительные перемещения вокруг одного человека. Намек на хорошую скорость! Если бы речь шла об искинах, я бы сказал, что это нейтринная связь. Или… ну да, это могут быть названия планет! Как раз в следующем году одна цыганская научная группа будет тестировать сеть гиперпространственных тоннелей на основе «черных дыр».

— Наверное, это ей не подойдет, — пробормотал Омар, продолжая думать о том, чем еще можно было бы заинтересовать незнакомку.

— Ты читаешь мои эвристики, хозяин! Все, что я упомянул, не подходит для транспорта человека, вот в чем сбой! Человек не выдерживает таких ускорений, не говоря уже о переходе в волновую форму. Но твоя реклама написана на человеческом языке. Для человека. Нет, мне не хватает данных.

— Да и мне тоже. — Омар вспомнил, как быстро и незаметно исчезла из чайханы девушка с волосами цвета «Плодов Ли-чжи» второй заварки. — Но если она и транспортом не интересуется… О чем же мне с ней говорить?

— Как это о чем?! — возмутился Шесть-Один, и киб слегка тряхнуло. — Она же не заплатила за обед! Мы ведь поэтому за ней и гонимся.

— Точно! — Омар сразу повеселел. — Значит, у нас есть повод для знакомства!

— Между прочим, это одна из причин, почему я заинтересовался транспортом. Как я понял из батиных логов, у вас уже был такой случай двадцать лет назад. А сегодня снова. Это возмутительно! Но теперь у тебя есть я, и мы с этим разберемся.

— А по-моему, наш киб едва ползет.

Вместо ответа Шесть-Один выжал из киба все, что позволяла биотесла, а потом — еще столько же за счет опережающего моделирования аэродинамики тоннеля на основе самых свежих решений для уравнения Навье-Стокса. Пролетающие мимо витрины кафе и ресторанов слились в две пульсирующие стены света.

Если бы киб летел помедленнее, Омар увидел бы, что во всех этих заведениях Коралловой Горы началась паника, вызванная вирусом, который они с Шайтаном запустили в пищевую сеть Лучано.

Но Омар ничего такого не видел. Он мчался к выходу из тоннеля, смотрел только вперед — и улыбался. До этого момента он никак не мог примирить в себе бегство из дома и привычку к нему. Странный порыв, которому он поддался, только вначале казался давно желанной свободой. Однако сразу же после ухода из чайханы накатили сомнения. Ему нравилась Коралловая Гора, нравилась пещера прадеда со сталактитовыми цветами. И сам он давно мечтал вырастить собственный замечательный дом, как сделал когда-то его любимый предок-терраформщик, создавший Коралловую Гору.

Но вместе с этим всегда было что-то еще, зовущее в другой конец тоннеля — в чужие страны, в дебри новых наук, в таинственные глаза незнакомок…

И лишь теперь стало ясно, что эти два стремления вовсе не противоречат друг другу. Через одну точку на карте не проведешь стрелку. Для этого нужны две точки — и та, которая называется Дом, и та, которая называется Свет. Только вместе они имеют смысл, только в паре создают Путь. Дом никогда не наскучит, и зовущий свет в глазах незнакомки никогда не ослепит, если помнишь, что они — два конца одного указателя. Омар не знал, куда заведет его эта стрелка. Но поняв ее природу, больше не волновался об этом.

Не знал он и о том, что одновременно с ним улыбнулся еще кое-кто на другом конце света.

За стальной стеной острова-каземата Науру, в белоснежной тюремной столовой сидел пожилой человек. Его кисти обволакивал вязкий шар из черного углепластика, все движения его глаз скрывали очки-поляроиды, а голосовые связки были прошиты так, чтобы нельзя было издать ни звука. Вживленный в мозг искин-надзиратель отслеживал любые крамольные нейропаттерны и аккуратно гасил их. Наблюдения искина показывали, что дубль-синаптическая коррекция личности заключенного по имени Фатим проходит успешно, и не сегодня-завтра бывший взломщик снова станет законопослушным гражданином.

Однако улыбка, появившаяся в то утро на губах старика, моментально свела на нет все исправления. Искин-надзиратель так до конца и не разобрался, что же произошло в мозгу семипалого. Хотя отследить причину улыбки было нетрудно.

Из стоящей перед Фатимом бронированной пандоры, так же как из тысяч других пандор транснациональной пищевой сети Марека Лучано, безостановочно хлестала ветчина. Она завалила уже весь стол — розовая с белыми прожилками, как заря за оконной решеткой.

А что касается зари, то даже санитарный ливень четвертой степени не мог смыть ее с неба.

КОНЕЦ

БЛАГОДАРНОСТИ: Автор выражает огромную благодарность Ксюше, лучшей Золушке на свете, а также доктору Вовке и дремастеру Майку — за советы и комментарии, помогавшие в работе над романом; мормышке Марине и лисице Катерине — за то, что учили меня любить своих героев; системным феям Аллене и Марте — за то, что способствовали бумажным публикациям; сенсею Жоре — за айкидо; Леонарду Коэну — за его цыганскую песню в моем переводе; американскому исследовательскому центру cerc, питерскому ресторану «Патио-Пицца» и московским проектам Антона Носика — за полезный опыт работы в них; британской компании psion — за карманный компьютер psion 5mx, на котором написана эта книга; «Зимнему Безмолвию» — за хостинг, и всем читателям сайта fuga.ru — за поддержку и критику.


home | my bookshelf | | 2048. Деталь Б |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу