Book: Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики



Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики




Тень над рекою



Антология экзистенциальной лирики


Я тоже их не люблю.

Но с полным презрением, читая их, в конце концов

обнаруживаешь какую-то крупицу подлинного.


Мур, Марианна


*  *  *


Из всего, что мы испытываем, ничто не дает такого ощущения причастности к самой истине, как приступы беспричинного отчаяния: рядом с этим все кажется несерьезным, фальшивым, лишенным и содержания, и занимательности. 


Чоран, Эмиль Мишель

Португальские поэты


Луиш де Камоэнс


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1525 - 1580 (Португалия) 

"Какой мне прок бежать от боли..."


Какой мне прок бежать от боли,

От смерти убегать, скорбя,

Коль не уйти мне от себя?


В одном я твердо убежден,

И это здравое сужденье:

Ни в чем не знает утоленья

Тот, кто на этот свет рожден.

И я, родясь, тем осужден

Жить средь опасностей, скорбя,

Бежать невластный от себя.


Когда бы не был я собой,

Тогда не знал бы ни мучений,

Ни слитых с ними наслаждений

И был бы я не я — другой.

Лишь два пути передо мной:

Иль жить, ликуя и скорбя,

Иль прозябать, предав себя.

"Воспоминанья горькие..."


Воспоминанья горькие, вы снова

Врываетесь в мой опустелый дом.

Я так придавлен, так опутан злом,

Что не надеюсь и не жду иного.


Мне видеть гибель всех надежд не ново,

И, сотни раз обманутый во всем,

Я с примиренным сердцем и умом

Терплю вторженье образов былого.


Терплю и цепи горестной судьбы,

Но пусть в несчастьях век мой горький прожит,

Я милосердья от нее не жду.


Нет больше сил для жизни и борьбы,

Так пусть паду — падением, быть может,

Я от себя страданье отведу.

"Меняются и время, и мечты..."


Меняются и время, и мечты;

Меняются, как время, представленья.

Изменчивы под солнцем все явленья,

И мир всечасно видишь новым ты.


Во всем и всюду новые черты,

Но для надежды нет осуществленья.

От счастья остаются сожаленья,

От горя — только чувство пустоты.


Уйдет зима, уйдут снега и холод,

И мир весной, как прежде, станет молод,

Но есть закон: все обратится в тлен.


Само веселье слез не уничтожит,

И страшно то, что час пробьет, быть может,

Когда не станет в мире перемен.

"Зачем Надежда лжет мне, как всегда..."


Зачем Надежда лжет мне, как всегда,

Зачем Судьба скликает беды снова?

Не может быть возврата для былого,

И вспять не обращаются года.


Так пусть идут, проходят без следа

Свидетелями жребия людского,

Один всегда отличен от другого.

Но и с мечтой не сходен никогда.


Что так любил я, с чем душа сроднилась,

Все стало чуждым, все переменилось,

Я постарел, утратил к жизни вкус.


Меня Судьба замкнула в круг проклятый,

Но Время — счастья злобный соглядатай —

Надежд убитых множит тяжкий груз.

"Итак, судьбы узнал я благодать!.."


Итак, судьбы узнал я благодать!

Лежу в пыли, и мне уж не подняться.

Все изменилось, так чему ж меняться?

Все потерял я, что еще терять?


Расстался с лучшим — значит, с худшим ладь.

Жить прожитым я буду впредь пытаться.

Но в мире зла, где злу и не дивятся,

На что и жить, чего от жизни ждать?


Пускай же смерть приходит, торжествуя.

Надежды нет, желаний больше нет.

Так пусть умру, хоть сердцу легче будет.


Ведь от добра уже добра не жду я.

Но средство есть от этих зол и бед,

И за него пусть мир меня не судит.

Антеро де Кентал


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1842 - 1891 (Португалия)

В вихре


Сквозь сны мои летит чреда видений,

Как стая птиц, что вихрь уносит вдаль.

Кто вызвал эти призраки? Не я ль?

И не моих ли мыслей это тени?


Свиваясь в конвульсивную спираль,

Откуда слышны жалобы и пени,

Их рой кружится в непрерывной смене

И разливает вкруг меня печаль.


О призраки моей души и сути.

Зачем глаза, бесстрастные до жути,

Вперять в меня понадобилось вам?


Кто вы, мои мучители и братья?

Чем должен вас, кошмарные, считать я,

И кто такой — о, горе мне! — я сам?

Нирвана


За гранями вселенной, что полна

И форм, и жизни, и борьбы, и пыла,

Простерлась пропасть без краев и дна.

Немая, как разверстая могила.


Туда стремится наша мысль, волна,

Которую ветров слепая сила

По океанам сущего носила;

Там и уйдет в забвение она.


А коль всплывет случайно, чтоб проститься

С тем миром, где, как в воздухе для птицы,

Был для нее естествен ход вещей,


Сквозь пелену предсмертного тумана

Лишь миражи вселенского обмана

Да пустота предстанут перед ней.

Созерцание


Нет, я не грежу наяву, когда

Ищу не форм, не кажимости зримой,

А вижу сути лик неповторимый,

В недвижности застывший навсегда.


Что мир вокруг? Видений череда,

Минувшего обломки, клубы дыма,

Туман обмана и бессилья, мимо

Над пустотой проплывший без следа.


И слышны только мне в ночи бездонной

Глухое бормотанье, вздохи, стоны

И жалобы материи слепой,


Что алчет вновь и не находит снова

Иного света и конца иного:

Она их лишь предчувствует порой.

Марио де Са-Карнейро  


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1890 - 1916 (Португалия) 

Почти


Чуть больше солнца — стал бы жаркой пылью.

Чуть больше неба — я бы в нем исчез.

Не донесли надломленные крылья

всего на взмах до голубых небес.


Тревожен я или спокоен? Тщетно…

Все поглотил обманчивый отлив.

Мечта моя осталась безответна,

меня навеки болью наделив.


Почти любовь, почти триумф над бездной,

почти надежда и почти мечта… Но жар

души расплескан бесполезно,

все — призрак, все — пустая суета.


Как больно непрерывное «почти»!

Мне счастье лишь на миг один сверкнуло,

и все утрачено: крыло взмахнуло,

но не сумело к небу вознести.


Я погубил все храмы, где когда-то

колени преклонял у алтаря…

Реке не суждено уйти в моря, —

о, как горька подобная расплата!


И мрачными и темными порой

мне кажутся сверкающие своды, —

решетку тяжкую взамен свободы

кует разочарованный герой.


Я созидать хотел, но вижу ныне,

что ни единой цели не достиг…

Все тягостно, во всем царит унынье,

всего коснулся я на миг.


Чуть больше солнца — стал бы жаркой пылью.

Чуть больше неба — я бы в нем исчез.

Не донесли надломленные крылья

всего на взмах до голубых небес.

Алкоголь


Виденья гильотин и пыточных щипцов,

Снаряды, крепости ― печальной вереницей,

 Истерзанный закат, болезненно пунцов,

Над головой кружит огромной хищной птицей.


И крылья света бьют, я глохну от ударов,

А запахи кричат, кричат во мне цвета:

То вихрь из лезвий, резь в глазах и краснота,

Кровавый морок чувств от режущих кошмаров.


Я ― часть сияния, я пойман белизной,

И светом я дышу, откуда он? Бог весть…

Хочу единства с ним, но исчезаю весь.

Похоже на свисток призывный в мир иной.


Колеблется вокруг, чтоб накипью осесть,

И поиски себя, я вижу, бесполезны.

Диск золотой в мозгу, он, в самом деле, есть?

Закрыв глаза, страшусь ― неведомого, бездны.


Какому колдовству себя отдал во власть?

Весь Ад в моей груди ― отравленная пика.

Но образы плывут в раскинутую снасть,

Но гениальна боль, разверзшаяся дико..


Не опиум, о нет, унёс меня в огне,

Мой алкоголь сильней, пронзительней и злее:

Он замещает кровь и к сердцу льнёт, алея,

Мощь утра так грозна, что сумерки во мне.

Тупик


Куда идти в пустыне? Я устал.

Так безнадежно точно мир измерен,

что оказались ложными те двери,

которые я сущими считал.


Баркасы рьяные, где ваш порыв угас?

Какой водоворот вас успокоил?

Какие скалы, бедствие какое

разбили в щепки, обольщенных, вас?


А ты, корабль, багровый, как заря,—

рвались мы оба к солнечной Шампани,—

и ты погиб? Иль бросил якоря

в портах волшбы, в магическом тумане


Пришел с попутным ветром галион,

семь мертвых дев в семи каютах, стыли,

псалмы читали, флаги приспустили,

и был безлунным темный небосклон.


Я шел, касаясь поручней моста,

и мост исчез в тумане серебристом,

фата-морганой оказалась пристань:

за ней не океан, а пустота.


Тот, кто не Я, стремится к вышине,

к мостам фальшивым, расстояньям ложным,

к мирам миражным, зыбким, невозможным, ―

тот полу-Я, кто не подвластен мне. 

Леал, Антонио


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1848 - 1921 (Португалия)

Грезитель, или же Звук и цвет


I

Я слушал музыку земных растений.


Я — грезитель, мудрец, каменьями побитый,

Я коротаю дни средь мысленных химер,

Покуда Океан ярит свой гнев несытый

И бог с палитрою выходит на пленэр.

Средь жизни нынешней, и чуждый, и забытый,

Брожу, как человек давно минувших эр.

О, дух иронии! Ты мне один — защитой

От возлетания в предел нездешних сфер.

Кинжал теории, мышленья тяжкий пресс,

Не в силах все-таки явить противовес

Способности и петь, и грезить на свободе…

Былой любви служить по-прежнему готов,

Повсюду я ищу звучание цветов

И позабыл число отысканных мелодий.


II


Я видел образы и формы,

Я видел разум бытия.

Бальзак


Я знаю, в мире все — одна игра ума:

Светило нас убьет, коль в нас лучи направит,

Лазурью властвует, я ведаю, чума,

А жемчуг, зародясь, моллюска тяжко давит.

Увы, Материя — моей души тюрьма.

Покуда лилия Луну собою славит

И аромат струит, — уже рождает тьма

Цветок, что плоть мою безжалостно отравит.

О, все известно мне! Но в дебрях бытия

Так побродить люблю без всякой цели я,

Растений музыку в душе своей лелея, —

Мне в розах виден лик едва ли не Христа,

Мне звонкие цветы — суть чистые цвета,

И бога для меня в себе хранит лилея.

Окно


Когда в полночных улицах — покой,

Когда они от суеты устали —

К окну иду, заглядываю в дали,

Ищу луну с тревогой и тоской.

Нагою белой тенью колдовской

Она скользит почти по вертикали —

Как розан, поднимаемый в бокале,

И как греха пленительный левкой.

Чарующая ночь проходит мимо,

Меня же вдаль и ввысь неумолимо

Мистические манят купола…

Я хохочу, а ты плывешь все выше,

Всходя над гребнем черепичной крыши:

— Какой соблазн в тебе, Соцветье Зла!

Дождливые ночи


Вот — осень, все угасло, все поблекло.

Откуда мне узнать, о милый мой,

Ты любишь ли, чтоб дождь стучал о стекла,

Закрытые сырой, тяжелой тьмой?

Я точно знаю: сладостно безмерно

Мечтать вдвоем дождливою порой:

Пусть греза и нелепа, и химерна,

Но ей пределом — кипарисный строй.

Мы воскрешаем блеск минувших лилий

И вызываем к жизни без конца

Печальные часы былых бессилий,

Навеки погребенные сердца!

В такие ночи, с ливнем или градом,

Так хорошо отбросить жребий свой

И слушать, затаясь с тобою рядом,

Как долгий дождь шуршит по мостовой.

Как сном осенним нас бы укачали,

Рождаясь, вырастая ввысь и вширь,

Чудовищные образы печали,

Немые, как дороги в монастырь!

В такие ночи — лишь мудрейшим душам

Дано на грезы наложить узду, —

В такие ночи суждено кликушам

Метаться в экстатическом бреду, —

В такие ночи к разуму поэта

Нисходит свыше лучшая строка,

И он ее бормочет до рассвета, —

А жизнь — так далека… Так далека!



Пессоа, Фернандо


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1888 - 1935 (Португалия)

"Здесь, в бесконечность морскую глядя, где свет и вода..."


Здесь, в бесконечность морскую глядя, где свет и вода,

Где ничего не взыскую, где не влекусь никуда,

К смерти готовый заране, вверясь навек тишине,

Так и лежал бы в нирване, и отошел бы во сне.


Жизнь ― это тень над рекою, что промелькнет ввечеру.

Так по пустому покою тихо идешь, по ковру.

Бредни любви суть отрава: станет реальностью бред.

Столь же бессмысленна слава, правды в религии нет.


Здесь, от блестящей пустыни прочь отойти не спеша,

Знаю: становится ныне меньше и меньше душа.

Грежу, не веруя в чудо, не обладав, отдаю

И, не родившись покуда, смерть принимаю свою.


Необычайна услада: бризом прохладным дышу,

И ничего мне не надо: бриза всего лишь прошу.

Это на счастье похоже, то, что дано мне теперь:

Мягко песчаное ложе, нет ни страстей, ни потерь.


Выбрав тишайшую участь, слушать, как плещет прибой,

Спать, не тревожась, не мучась и примирившись с судьбой,

В успокоенье отрадном, от изменивших вдали,

Бризом пронизан прохладным здесь, у предела земли.

"Мой облик, жесты, взгляд ― не я..."  


Мой облик, жесты, взгляд ― не я:

Так нереален небосвод.

Та суть во мне, что не моя,

Моею жизнью не живет.


Притихший ветер сном прогрет,

День смысла начисто лишен.

Моей тоске исхода нет.

Я выжат и опустошен.


Когда б на память мне пришли

Другие небеса, края,

Прекрасней жизни и земли,

Известных мне! Но мысль сия,


Плод умствующего ума,

Что праздным умствованьям рад,

В моей дремоте спит сама,

Как водоросли в море спят.


И лишь в чужой мне яви дня,

Забывшей обо мне давно,

Есть все места, где нет меня,

Есть все, чего мне не дано. 


Мне нет ни сути, ни пути,

Ни знания, ни бытия.

Мне только снится жизнь моя.

"Пусть вихрь гудит ураганней..."


Пусть вихрь гудит ураганней

И даст отдохнуть уму.

Маячит на дне сознанья

Та суть, что вот-вот пойму.


Душа ль, что жизнью другою

Невыдуманной дарит...

Мгновение ли покоя,

Что душу животворит...


Все резче порывы ветра.

И мысль забытью страшна,

Что станет пытать ответа,

Едва пробудясь от сна.


А вихрь то взмывает круто,

То рушится, пыль клубя...

О, если б хоть на минуту

Суметь разгадать себя!..

"Рассудок мой ― подземная река..."


Рассудок мой ― подземная река.

Куда струится он, да и откуда?

Не знаю... Ночью, словно из-под спуда

В нем возникает шум ― изглубока,


Из лона Тайны мысль спешит в дорогу

Так мнится мне... Не ведает никто

Путей на зачарованном плато

Мгновенья, устремившегося к Богу...


Как маяки в незнаемых просторах,

Печаль мою пронзают вспышки грез,

Они мерцают нехотя, вразброс,

И лишь волны не умолкает шорох...


И воскресают прежние года;

Былых иллюзий пересчет бесцелен,

Но, в памяти воспряв, бушует зелень,

И так божественно чиста вода,


Что родина былая поневоле

Мое переполняет существо,

И больно от желания того,

Как велико мое желанье боли.


Я слушаю... Сколь отзвуки близки

Моей душе в ее мечте туманной...

Струя реки навеки безымянной

Реальней, чем струя любой реки...


В какие сокровеннейшие думы

Она стремится будто со стыдом,

В каких пещерах стынет подо льдом,

Уходит от меня во мрак угрюмый?


О, где она?.. Приходит день, спеша,

И будоражит блеском, и тревожит.

Когда река закончит бег ― быть может,

С ней навсегда окончится душа...

"Всю ночь заснуть не мог. Как мрачен и угрюм..."  


Всю ночь заснуть не мог. Как мрачен и угрюм,

Лучится в глубине

Небесной пропасти ― светила зрак холодный.

Что делать в мире мне?

И полночь, и рассвет переполняют ум

Заботою бесплодной.


В тоске бессонницы не зная забытья,

Слежу, смиряя дрожь:

Приходит новый день, но он сулит все то же

Обыденную ложь;

Он равен прошлым дням, у них одна семья

Как все они похожи!


Нет, символ свет пусть не ослепляет глаз!

Рассвета дивный миг

Не увлажнит слезой измученные вежды;

Кто сердцем ночь постиг

И кто надеялся напрасно столько раз

Свободен от надежды.

"Опять я, на исходе сил..."


Опять я, на исходе сил

Забыв усталость,

Глазами птицу проводил

И сердце сжалось.


Как удается на лету

По небосклону

Себя нести сквозь пустоту

Так неуклонно?


И почему крылатым быть

Как символ воли,

Которой нет, но, чтобы жить,

Нужна до боли?


Душа чужда, и быть собой

Еще тоскливей,

И страх растет мой, как прибой,

В одном порыве


Нет, не летать, о том ли речь,

Но от полета

В бескрылой участи сберечь

Хотя бы что-то.

"Отраден день, когда живешь..."


Отраден день, когда живешь

Дневным отрезком,

И свод небес вдвойне пригож

Лазурным блеском.


Но синева, явясь тебе,

Лишь боль умножит,

Коль место ей в твоей судьбе

Найтись не может.


Ах, если б зелень дальних гор,

Поля и реки

Вобрать и в сердце и во взор,

Вобрать навеки!


Но время обрывает нить

Как бы невольно.

Пытаться миг остановить

Смешно и больно.


Лишь созерцать, как хороши

Лазурь, дубрава

Кто не отдаст своей души

За это право?

"Я вслушиваюсь: ветер, ночь..."


Я вслушиваюсь: ветер, ночь...

Привычное стремится прочь,

Неведомое мчится мимо.

Все слышно ― и ничто не зримо.


Все родственно, и все едино

И ночь и ветер... Сердцевина

Одна: и ночь и ветер дети

Мечты, создавшей все на свете.


Все ― только греза наяву.

И я тотчас ее прерву,

Поведав лишь, помыслив лишь

О ветре и о ночи. Тишь...


Все родственно, и все похоже.

И ночь прошла, и ветер тоже.

И день приблизился несмело.

Все грезилось ― и отлетело.

"Пребывай в объятьях сна..."


Пребывай в объятьях сна

В этот час ночной.

Пусть прекрасна, пусть нежна

Лишь для грезы ты нужна,

Для нее одной.


Плоть манящая твоя

Грезам ни к чему.

И на грани забытья

Льнуть к тебе не стану я

И не обниму.


Нежность видишь ты во сне,

Так дремли, дремли,

И в полночной тишине

Низойдет мечта ко мне

От тебя вдали.  

"Разве только врагам, нас ненавидящим..."


Разве только врагам, нас ненавидящим,

Угнетать нас дано? Право, не менее

Нас понуждает любовь.


Мне же уз не иметь боги позволили,

Дар свободы вручив и одиночества ―

Хлад обнажённых вершин.


Всё имеет мудрец, мало желающий,

Волен, кто не желал; всё отвергающий ―

Равный богам человек.

"Закат последний тих под позолотой..."


Закат последний тих под позолотой,

умерший вечер в золотой пыли,

и сумерки, опять ища кого-то,

под окнами прошли,


темнеет важно зелень у оливы

в прозрачной позлащенной тишине...

Ты помнишься — и давней и красивой, —

и все еще во мне.


Ты помнишься — но ты была ль на свете?

Твои повадки — были ли они?

Хотя путаешь ты меня, как ветер,

ты вымыслу сродни.


Я потерял тебя, не знав, и плачу,

но в этот час так сладостно грустить!

Дай памяти почувствовать, что значит

любить и просто жить.


Хотя боюсь любви прикосновенья,

а памяти фальшива благодать,

но этой ночи моего томленья

рассвета не видать.

"Всю летнюю благую синь..."


Всю летнюю благую синь

Мне застят зимы небом сирым...

В геенну огненную сгинь

И отпусти мне душу с миром!


Мне горько по твоей вине:

Ум в скорби, чувство непокорно.

Мысль о тебе всегда при мне

И, как безденежье, упорна.


С мечтою мне не совладать.

Мне не влюбить тебя. И пусть.

Что делать мне? Грустить и ждать,

Когда пойдет на убыль грусть.


Да, знаю: сердце страждет, ноя,

Как зуб. Не я сказал. Не ново.

Любовь к тебе ― как паранойя.

(Что толком значит это слово?)


Смешно? О да! И всем известно.

Но то, что это все и впрямь балаган,

сумел вложить я честно

В пять строф и в объективность ямба.

"Я по дороге шел в своей печали вечной..."


Я по дороге шел в своей печали вечной,

И мысли были зыбки.

И, глянув на меня, какой-то школьник встречный

Вдруг просиял в улыбке.


Да, знаю я: улыбка и всем и никому,

Случайная, не в счет.

Но все-таки досталась она мне одному,

Чего же мне еще?


Никто я в жизни этой, не-я, ничей, иду

К неведомым мне срокам.

Так пусть же улыбнется мне кто-то на ходу,

Хотя бы ненароком.

"Пред наступлением бури..."


Пред наступлением бури

Миг выдается такой:

Сердцу даруя покой,

В облаке ― просверк лазури.


В оцепененье, в тиши,

Вдруг прерывается вялость:

Гонит тупую усталость

Просверк в глубинах души.


Непредсказуемы крайности,

Кто из живых ― без греха?

Кроют кристаллы стиха

Донце бокала случайности.


Чувство ― терзает и гложет,

Вспыхнет ― уже не отстанет.

Тот, кто себя не обманет

Чувствовать тоже не сможет.


Мучимся? Горькие строки.

Лжем? Это снова они.

Все ― листопадные дни,

Долгого ливня потоки.

 "Ветер нежен, и в кронах древесных..."


Ветер нежен, и в кронах древесных

Без него зарождается дрожь.

Спит молчанье в пределах окрестных.

Даль, куда и зачем ты зовешь?


Я не знаю. По собственной воле

Меж собой и природою связь

Создаю, на зеленое поле

Как тяжелый мешок повалясь.


И душой ― словно спинкой звериной,

Обращенной в простор голубой,

Ощущаю, как бриз над долиной

Бытие подменяет собой.


Взором медленным шарю без толку,

Нет ли в поле кого, на виду?

В стоге сена ищу я иголку

Дай-то бог, ничего не найду.

 "Смех, рождаемый листвой..."


Смех, рождаемый листвой.

Ты со мной ― как ветер зыбкий.

Ловишь взор ― поймаю твой.

Обойтись ли без улыбки?

Смейся, не страшись ошибки.


Смейся вправду, наяву,

Не подсматривай неловко,

Как ласкает ветр листву,

У него на то ― сноровка.

Все ― лишь ветр, лишь маскировка.


Взора не встречает взор,

Но на сердце полегчало;

Возникает разговор,

Хоть ничто не прозвучало.

Где конец и где начало?

"Растаяла дымка сквозная..."


Растаяла дымка сквозная,

След облака в небе пустом.

Ничто не вернется, я знаю,

Но плачу совсем не о том.


Гнетет мою душу иное,

А если чего-то и жаль

Виной облака надо мною,

Следы в нелюдимую даль.


Они чем-то схожи с печалью,

И сходство печалит меня

И смутной тоске я вручаю

Кипучие горести дня.


Но то, что гнетет, нарастая,

И плачет всему вопреки,

Живет выше облачной стаи,

Почти за пределом тоски.


Я даже не знаю, дано ли

Душе разгадать его суть.

И силюсь поверхностью боли

Ее глубину обмануть.

"Сегодня, в ясной тишине заката..."


Сегодня, в ясной тишине заката,

Когда неспешно подступает мрак,

Хочу постичь, каким я был когда-то,

Каким я стал, и почему, и как.


Но прошлое пронизываю взглядом

И вижу: я всечасно походил

На все и вся, что обреталось рядом,

Собою быть недоставало сил.


Минувшее! забытая страница

С изображеньем чуждого лица!

Осколок истины во мне таится,

Стремленье без начала и конца.


Мне цель была от века незнакома,

Из двух путей годился мне любой;

Я был в миру ― частицей окоема

И был ничем наедине с собой.


Я, чуждый очертаниям доныне,

Разнообразен там же, где безлик.

Я по себе влачусь, как по пустыне,

Свой собственный изменчивый двойник.


Быть может, я (все быть на свете может)

Из обликов нездешних соткан весь,

И суть мою душа пространства множит,

И есмь лишь потому, что явлен здесь?


А может (не положено предела

Стремленью мысли!) ― о, быть может, я

Продленный миг, который жаждал тела,

Дабы вкусить земного бытия?

"Сменившая ночь в ее блеске и лоске..."


Сменившая ночь в ее блеске и лоске

Промозглая рань

Как траур вдовы, после длительной носки

Поблекшая ткань.


И в небе рассветном, где завесь сырая

Все так же темна,

Несбыточность рая ― от края до края

Глухая стена.


Бессмысленный день уготован мне снова

И холод в душе

Из-за несвершенности дела, какого

Не сделать уже.

"Что печалит ― не знаю..."


Что печалит ― не знаю,

Но не в сердце ютится

То, чему в этом мире

Не дано воплотиться.


Только смутные тени

Тают сами собою

И любви недоснились,

И не узнаны болью...


Словно грусть облетает

И, увядшие рано,

Листья след застилают

На границе тумана.

"Не разойтись туману..."


Не разойтись туману.

Поздно, и ночь темна.

Всюду, куда ни гляну,

Передо мной стена.


Небо над ней бездонно,

Ветер утих ночной,

Но задышало сонно

Дерево за стеной.


Ночь он не сделал шире,

Этот нездешний шум

В потустороннем мире

Потусторонних дум.


Жизнь лишь канва сквозная

Яви и забытья...

Грустен ли я, не знаю.

Грустно, что это я.

"Льет. Тишина, словно мглой дождевою..."


Льет. Тишина, словно мглой дождевою

Гасятся звуки. На небе дремота

Слепнет душа безучастной вдовою,

Не распознав и утратив кого-то.

Льет. Я покинут собою...


Тихо, и словно не мгла дождевая

В небе стоит ― и не тучи нависли,

Но шелестит, сам себя забывая,

Жалобный шепот и путает мысли.

Льет. Ко всему остываю...


Воздух незыблемый, небо чужое.

Льет отдаленно и неразличимо.

Словно расплескано что-то большое.

Словно обмануто все, что любимо.

Льет. Ничего за душою...

 "Горы ― и столько покоя над ними..."


Горы ― и столько покоя над ними,

Если они далеко.

Свыклась душа моя с мыслью о схиме,

Но принимать нелегко.


Будь я иным ― верно, было б иначе.

С этим я жизнь и пройду.

Словно глаза поднимаю незряче

На незнакомых в саду.


Кто там? Не знаю. Но веет от сада

Миром, которого нет.

И отвожу, не сводя с нее взгляда,

Книгу, где канул ответ.

"Ничего не свершив и не зная труда..."


Ничего не свершив и не зная труда,

Только грезил бездумно и вяло.

Видел, дни мои мимо текли в никуда

И усталость во мне нарастала.


Юность длилась и длилась, себя пережив,

Пережив, все же двигалась дальше.

Слабый голос надежды был скучен и лжив,

Даже юность устала от фальши.


Бесполезных часов неизбежен полет,

Дней пустых бесконечно скольженье.

Так хоть раз опоздавший всегда отстает,

Так ленивый лежит без движенья.


Суть моя неподвижно бредет стороной,

Видит: я прозябаю без цели.

Вечер скуку зеленую льет надо мной,

Чьи желанья давно оскудели.


Как забытые морем на суше суда,

Жизнь ненужная, полупустая.

Без надежды позвольте уснуть навсегда,

Лучшей книги вовек не читая!

"Я жалок, я ничтожен и смешон..." 


Я жалок, я ничтожен и смешон,

Безмерно чужд и целям и заветам

Как все: один их начисто лишен,

Другой, быть может, ищет их ― да где там!


Пускай влекусь к добру ― по всем приметам

Дурной дороги выбор предрешен.

Плетусь, как призрак,― наг, опустошен

И ослеплен потусторонним светом.


Все то, во что я верю,― чистый вздор.

Приемлю скромно жизнь мою простую

Пишу стихи, вступаю в разговор.


Оправдываться? Боже сохрани!

Менять натуру? Все одно впустую.

― Довольно, сердце: хватит болтовни!

 "Мы ― в этом мире превратном..."


Мы ― в этом мире превратном,

Где и живем и творим,

Тени, подобные пятнам.

Облики принадлежат нам

В мире, который незрим.


Грустная ложь камуфляжа

Мир, обступающий нас.

Так и живем мы, бродяжа

Маревом, дымкой миража

Средь ненавистных гримас.


Разве что с болью щемящей

Некто порой различит

В тени снующей, скользящей

Облик иной, настоящий,

Тот, что от взора сокрыт.


Зрящий пришел к переправе,

Зренье дающей уму,

Но не вернуться не вправе

К прежней, томительной яви,

Чуждой отныне ему.


Ныне тоске неизбывной

Он навсегда обречен,

Связанный с истиной дивной,

Но заточен в примитивной

Смуте пространств и времен.

"О солнце будней унылых..." 


О солнце будней унылых,

и что ни день, то серей,

уж если душу не в силах,

хотя бы руки согрей.


Пускай оттает чужая,

когда коснется моей,

ладонь с ладонью сближая,

чтоб сердцу стало теплей.


И если боль — до могилы

и мы должны ее длить,



даруй нам, господи, силы

ни с кем ее не делить. 

"Нелегко, когда мысли нахлынут..."


Нелегко, когда мысли нахлынут,

и над чуткой ночной тишиной

небосводом к земле запрокинут

одиночества лик ледяной.


На рассвете, бессонном и грустном,

безнадежней становится путь

и реальность бесформенным грузом

вырастает и давит на грудь.


Это всё — и не будет иного.

Млечный Путь, погруженный во тьму,

и рассветы, и сумерки снова,

и сознанье, что жить ни к чему.


(Это всё — и не будет иного.

Но и звезды, и холод, и мрак,

и молчание мира немого —

все на свете не то и не так!) 

"За окнами стынет вечер..."


За окнами стынет вечер —

ведь небо к ночи холодней —

и цепом докучным ветер

молотит по скуке моей.


Небывших жизней осталось

так много на стороне,

любилось и отмечталось,

привиделось только во сне...


О ветер, мой друг нездешний,

хоть ты со мной не молчи!

Ведь плачется безутешней

такой безответной ночи.


Томленья, мечты — пустое!

Зачем себя растравлять?..

Кто скажет, что я такое?

И как про это узнать?

"Из вечности, где некогда блуждала..."


Из вечности, где некогда блуждала,

Пришла ко мне вот эта жизнь. И странно

Из существа, что было первозданно,

Путем неведомого ритуала


Из дальних блесков, гаснущих устало,

Из ностальгии, ноющей, как рана,

Неясных криков, слышных из тумана,

Та сущность родилась, что мною стала.


И в том, что было мною, тучей грозной

Нависло небо в серой тишине,

Ложилась ночь, дождлива и беззвездна...


Ищу в душе, что я берег бы свято, —

Пустыня там, где Бог имел во мне

Забвенья средоточие когда-то...

"Я — полотно, сейчас на мне картину..."


Я — полотно, сейчас на мне картину

Напишет мастер. Знал я наперед:

Коль душу я, покорствуя, отрину,

Мое начало целью расцветет.


Что до того, пусть осень паутину

Плетет, и скуки нарастает лед,

И до причуд души, что сквозь рутину

О царских почестях в чаду поет?


Рассеян... Веером сложилось время,

Душа — высокий свод, и в ней простор...

А скука? Боль? На миг забыто бремя...


Для обновленья крылья распростер,

И на земле, куда достанет око,

Полета тень трепещет одиноко...

"Посланец я, но от меня таят..."


Посланец я, но от меня таят

Посланий смысл, и речь моя потоком

Слетает с губ, и мню себя пророком,

И сам как будто надвое разъят...


Я тот, чьи прорицанья свет струят,

И я — ничтожный червь во рву глубоком,

И миссия моя — к людским порокам

Внушает мне презренья грозный яд...


А вдруг умолкнет голос отдаленный,

И сам себя на царство я венчал,

Своей гордыней страшно ослепленный?


Но ширится высокая тревога,

Оттуда, из начала всех начал...

И — вот оно, прикосновенье Бога...

"Ни взгляд, ни разговор, ни письмена..."  


Ни взгляд, ни разговор, ни письмена

Нас передать не могут. Наша суть

Не может в книгу быть заключена.

Душа к душе найти не в силах путь.


Бессмысленно желанье: без конца

Пытаться о себе сплести рассказ.

Как прежде, связи лишены сердца,

И сущности души не видит глаз.


Меж душами не создадут моста

Ни колкость, ни софизм, ни каламбур,

Передавая мысль, солгут уста,


Рассудок слаб и косен чересчур.

Мы ― сновиденья, зримые душой,

И непостижен сон души чужой.

"Не знаю ничего. И для чего, не знаю..." 


Не знаю ничего. И для чего, не знаю,

Жизнь, слава и любовь. Познать не удалось,

И почему событие сбылось

Или история, та или же иная.


Я пуст, я одинок. Так что же происходит?

Ни прежде, ни потом, что было ― все прошло.

Мгновения, ступая тяжело,

Не глядя на меня, мимо меня проходят.


Раздумывать? Не верю я мыслишкам.

Сон в тягость мне. Я долго не засну.

Отброшу книгу, чуть в нее взгляну.

А чувственность известна слишком, слишком.


Быть ирреальной тенью на стене,

Такой же ирреальной,

Персонажем

Нелепого романа и миражем,

Быть сном, быть трансом остается мне.

"Недвижной мглой, как покрывалом..."


Недвижной мглой, как покрывалом,

Застелен мой померкший взгляд.

Кто мал ― довольствуется малым.

Жизнь все, что даст, возьмет назад.

Так будь и малым крохам рад!


Ночь, нисходящая, как тайна,

Верни меня на прежний круг,

Чтоб тут же, на тропе случайной,

Забыл я все, что вспомнил вдруг,

И мучился, и жаждал мук.


Одеты в серые одежды,

Лежат поля передо мной,

Где завтра все мои надежды

Я погребу, в тиши ночной

Найдя отраду и покой.


Поэзия ― ничто. Мгновенья

Неслышно уплывают вдаль.

Так есть ли смысл искать забвенья?

Что прожито ― того не жаль.

Но отчего в душе печаль?

ВЕРЛИБРЫ 


"Мистик, пытаешься ты вникнуть в суть вещей..."


Мистик, пытаешься ты вникнуть в суть вещей,

Все зримое ты наделяешь скрытым смыслом,

Лишь для того, чтоб в каждой вещи

Отыскивать ее иную суть.

Мои глаза даны мне, чтобы видеть,

Поэтому я вижу бессмыслицу вещей.

И, видя это, люблю себя за то, что я есть вещь

и ничего не значу,

И потому не поддаюсь истолкованью.

Облака 


В печальный день у меня на душе печальнее,

чем у самого дня...

Моральные и общественные обязательства?

Переплетение долга и дела?

Нет, Ничто, Пустота...

Печальный день, когда нет ни воли, ни желания,

ни сил...

Многие путешествуют (я тоже путешествовал),

многие радуются солнцу

(Я тоже радовался или думал, что радуюсь),

Все обладают здравым смыслом, или волей к жизни,

или соответствующим невежеством,

Тщеславием, жизнерадостностью, общительностью.

Все уезжают, чтобы возвращаться или

не возвращаться

На везущих без затей пароходах.

Они не чувствуют, что во всяком отъезде

есть что-то от смерти,

Во всяком прибытии ― от тайны,

В любой новизне ― от ужаса...

Они не чувствуют, потому что они депутаты

и банкиры,

Потому что танцуют и занимаются коммерцией,

Посещают все театры и заводят знакомства...

Они не чувствуют: к чему бы им чувствовать?

Расфуфыренное стадо из хлева богов

Пропустите его под солнцем, на заклание

Увенчанное, воодушевленное, жизнерадостное,

самодовольное...

Я посторонился, но все же пошел с ними,

хотя я не был увенчан,

Навстречу той же судьбе!

Я бреду с ними без солнца, которое надо мной,

без жизни, которая во мне,

Бреду с ними, лишенный их неведения...

В печальный день у меня на душе печальнее,

чем у самого дня...

В печальный день, а печальны все дни...

В такой печальный день...

Набросок


Разбилась моя душа, как пустой сосуд.

Упала внезапно, катясь по ступенькам.

Упала из рук небрежной служанки.

И стало больше осколков, чем было фаянса.

Бредни? Так не бывает? Откуда мне знать!

Я чувствую больше, чем когда ощущал себя

целым.

Я горсть черепков, и надо бы вытрясти коврик.

Шум от паденья был как от битой посуды.

Боги ― истинно сущие ― свесились через перила

Навстречу своей служанке, превратившей

меня в осколки.

Они не бранятся.

Они терпеливы.

И какая цена мне, пустому сосуду?

Боги видят осколки, где абсурдно таится сознанье.

Но сознанье себя, а не их.

Боги смотрят беззлобно,

Улыбаясь невинной служанке.

Высокая лестница устлана звездами.

Кверху глазурью, блестит среди них черепок.

Мой труд? Моя жизнь? Сердцевина души?

Черепок.

И боги взирают, не зная, откуда он взялся.

Демогоргон


На улице, солнцем бродячим залитой,

есть остановившиеся дома и спешащие люди.

Полная страха печаль меня холодит.

Предчувствую: что-то происходит на той стороне

фасадов и спешки.

О нет, только не это!

Все что угодно, но только не знать, из чего создана

тайна!

Поверхность Вселенной, о, никогда не поднимайтесь,

Опущенные Веки.

Конечно, не вынести взгляд Истины

в Последней Инстанции!

Дайте мне жить, ничего не зная, и умереть,

ничего не зная!

Первопричина бытия, первопричина существований,

первопричина всего

Безумие родит большее,

чем бездны меж душами и созвездьями.

Нет, нет, это не Правда! Оставьте мне эти дома,

этих людей

Такими как есть, без всего остального эти дома,

этих людей.

Какой холод и страх дыханья сковал закрытые

мне глаза?

Не хочу открывать их, чтоб жить! О Правда,

забудь обо мне!

"Наступает полночь, и тишина опускается..."


Наступает полночь, и тишина опускается

На все, что поставлено одно на другое,

На разные этажи нагромождения жизни...

Смолкло пианино на третьем этаже...

Не слышны шаги на втором...

На первом стихло радио...

Все засыпает...

Остаюсь наедине со вселенной.

К окну меня не тянет!

Кроме звезд, ничего не увидишь!

Какое большое молчание разлито в выси!

Небо такое антигородское!

Послушаю уличные шумы

С тоскою пленника,

Томящегося о воле.

Автомобиль! Это для меня слишком скоро!

Беседе двойных шагов внимаю,

Слышу, как резко хлопают двери...

Все засыпает...

Я один не сплю и сквозь дремоту

Вслушиваюсь, ожидаю,

Что прежде, чем усну, что-то будет...

Что-то будет.

 "Я чувствую прежде всего усталость..."


Я чувствую прежде всего усталость

Не по той или другой причине.

Скорее от всего и от ничего сразу.

Усталость, как таковую, ее самую,

Усталость.

Утонченность бесплодных чувствований,

Бешеная страсть, ни на что не обращенная,

Сильная любовь к чему-то неопределенному,

Все эти обстоятельства

И то, чего мне в них всегда недостает,

Все это вызывает усталость,

Только усталость,

Усталость.

Несомненно, есть любящие бесконечность,

Несомненно, есть желающие невозможного,

Несомненно, есть ничего не желающие,

Три типа идеалистов, я к ним не принадлежу,

Потому что бесконечно люблю конечное,

Потому что до невозможности желаю возможного,

Потому что хочу всего и еще немножко,

Если так бывает и даже если так не бывает...

А в результате?

Их жизни ― прожиты или пригрезились,

Их сны ― пригрезились или прожиты,

Их середины ― между всем или ничем, то есть это...

Для меня же все только великая, только глубокая

И, к счастью, бесплодная усталость,

Самая высокая усталость,

Самая, самая, самая

Усталость...

"Древние, как известно, взывали к музам..."


Древние, как известно, взывали к музам.

Мы же сами к себе взываем.

Я не знаю, как на их зов откликались музы

Тут имело значенье, наверно, и как

И к кому взывали,

Но уж мы-то не откликаемся вовсе,

Это я знаю точно.

Сколько раз я смиренно склонялся над неким

Воображаемым мною колодцем,

И кричал, и аукал, надеясь услышать эхо.

Но неизменно я видел одно и то же

Только смутно мерцавшую темную воду

Там, в глубине бесполезной...

И никакого ответа...

Лишь неясное отраженье лица,

Моего, конечно, лица,

Ибо быть здесь не может другого.

Да и оно, различимо едва,

Призрачно светится там, в глубине,

Там, в тишине,

На дне...

Ах, что за муза!

"Мы встретились, он столкнулся со мной на одной из улиц Байши..."


Мы встретились, он столкнулся со мной на одной

из улиц Байши,

Нищий оборванец, чья профессия читалась на лице,

Он проникся симпатией ко мне, я ― к нему;

И в порыве взаимной любви, переливавшейся

через край, я отдал ему все, что имел

(Разумеется, кроме того, что лежало в кармане

для крупных купюр;

Я не дурак и не пылкий русский романист,

А романтизм хорош, но только без спешки...),

Я симпатизирую этому люду,

Особенно когда он не стоит симпатии.

Впрочем, я сам бродяга и нищий,

К тому же по своей воле.

Быть бродягой и нищим не значит бродить

и нищенствовать,

А значит обходить социальную лестницу,

Не принимать моральные нормы,

И реальные и сентиментальные моральные нормы,

Не быть Верховным Судьей, сановником,

проституткой,

Не быть всамделишным бедняком, эксплуатируемым

рабочим,

Не быть неизлечимым больным,

Не быть ни правдоискателем, ни кавалерийским

офицером,

Не быть, наконец, никем из социальных героев.

Изливающих себя в беллетристике, потому что у них

есть поводы рыдать,

И восстающих против общественного строя,

потому что у них есть для этого причины.

Нет! Что угодно, лишь бы не было причин!

Что угодно, лишь бы не причислять себя

к человечеству!

Что угодно, лишь бы не уступать человечности!

Ощущение становится никчемным, если у него

есть внешние поводы.

Да, быть нищим и бродягой, таким, как я,

Что отнюдь не значит быть обычным нищим

и бродягой.

Уйти в себя ― вот что значит быть бродягой,

Вымаливать у дней, чтобы они проходили мимо,

оставляя нас в покое,― вот что значит быть нищим.

Все прочее ― как у какого-нибудь Достоевского

или у какого-нибудь Горького,

Все прочее ― значит стать голодным оборванцем.

Даже если это случается, то с таким множеством лиц,

Что вряд ли стоит жалеть всех, с кем это случается.

Я бродяга и нищий в самом деле, то есть

в переносном смысле,

И я купаюсь в волнах огромной жалости к самому себе.

Бедный Алваро де Кампос!

Столь далекий от жизни! Столь погрязший

в собственных ощущениях!

Бедняга, втиснутый в кресло меланхолии!

Он, бедняга, со слезами на глазах (подлинными)

Отдал сегодня так либерально, так по-московски,

так великодушно, так порывисто

Все, что было в кармане, где было совсем немного,

Бедняку, который не был бедняком, но у которого

были печальные глаза профессионала.

Бедный Алваро де Кампос, который никому не нужен!

Как он, бедняга, жалеет самого себя!

Тем не менее он в самом деле бедняга!

Куда более, чем многие бродяжничающие бродяги

И нищенствующие нищие, потому что человеческая

душа ― это бездна.

Я-то знаю! Самый настоящий бедняга!

Хорошо бы провести митинг в своей собственной

душе!

Нет, я не такой дурак!

Не могу защищаться с помощью социальных

убеждений.

Я слишком умен, чтобы вообще защищаться.

Не пытайтесь обратить меня силой: я слишком умен.

Говорю же вам: я слишком умен.

Слушать не хочу об эстетике, замешанной

на душевности: я слишком умен.

Черт подери! Слишком умен.

Требуха в томатном соусе 


Однажды, в недорогом ресторанчике, вне времени

и пространства

Мне подали любовь ― под видом холодной требухи

в томатном соусе.

Я вежливо сказал посланцу кухни,

Что предпочитал бы есть ее горячей,

Что это блюдо ― требуху в томатном соусе

холодным не едят.

Мне стали возражать.

Я всегда оказываюсь неправ, даже в ресторане.

К холодной требухе я не притронулся,

другого ничего мне не хотелось,

Я заплатил по счету и пошел бродить по улицам.

Какая бессмыслица, правда?

Но так случилось со мной.

(В детстве каждого человека был какой-нибудь сад,

Собственный, городской, соседский,

Настоящим хозяином сада были тогда наши игры;

А теперь нам грустно.)

Я прекрасно все это знаю, и все-таки

Я попросил любви ― а дали

Холодной требухи в томатном соусе.

Такую требуху никто не ест холодной.

Мне подали ее холодной.

Я оставил ее нетронутой. Была она холодной.

Ее не едят холодной. А мне принесли холодной.

"Если ты хочешь кончить с собой, почему ты не хочешь кончить с собой?.." 


Если ты хочешь кончить с собой, почему

ты не хочешь кончить с собой?

Ну что же ты! Я так люблю и смерть и жизнь,

Но, решись я кончить с собой, я бы кончил с собой...

Ну, решайся, если можешь решиться!

Что тебе чередование фантомов,

Называемое нами миром?

Кинолента дней, представленная

Актерами ложноклассической школы?

Бесконечно кружащийся калейдоскоп?

Что тебе твой внутренний мир, который

так и остался для тебя неизвестным?

Может быть, убив себя, ты его наконец познаешь...

Может быть, кончив, ты начнешь...

Так или иначе, если ты утомлен бытием,

Утомление должно быть благородным,

И не следует, подобно мне, воспевать жизнь во хмелю

И приветствовать смерть в литературе!

Ты необходим? О ничтожная тень, именуемая родом

людским!

Необходимых нет, и ты не необходим никому...

Без тебя все пойдет без тебя.

Может быть, для других будет хуже, если ты

будешь жить,

Чем если ты убьешь себя...

Может быть, живя, ты докучаешь больше, чем ежели

убьешь себя...

Страдания других! Ты заранее терзаешься тем,

Что заставишь рыдать о себе?

Успокойся, рыдать будут недолго...

Сила жизни мало-помалу утирает слезу,

Когда мы плачем не о самих себе,

Когда беда постигла других. Особенно смерть,

Потому что после смерти с другими не случится

уже ничего...

Первым делом тоска, удивление оттого,

Что тайна пришла и твоя драгоценная жизнь ушла...

Потом ужас перед гробом, видимым и осязаемым,

И люди в трауре, исполняющие служебные

обязанности.

Потом безутешная семья коротает за анекдотами

ночь,

Сокрушаясь о том, что ты мертв,

А ты, случайная причина этой печали,

Действительно мертв, куда мертвее, чем думаешь...

Да, сейчас ты куда мертвее, чем полагаешь,

Даже если там, в мире ином, ты куда живее.

Затем трагическое переселение в склеп или в могилу.

Затем память о тебе начинает умирать.

Первым делом всем легче

Оттого, что кончилась слегка затянувшаяся

трагедия твоей смерти.

Затем возобновляются будничные разговоры

И злоба дня берет свое...

Постепенно о тебе забывают.

О тебе вспоминают только дважды в году:

В годовщину рождения и в годовщину смерти.

И все, и все, и больше ничего, абсолютно ничего.

Дважды в году думают о тебе.

Дважды в году любящие тебя вздыхают о тебе

И, когда о тебе зайдет речь, вздыхают разок-другой.

Взгляни же на себя трезво, подумай трезво о том,

кто же мы, в сущности...

Если хочешь кончить с собой, кончай...

Отбрось угрызения совести, доводы разума!..

Разве у жизненной механики есть угрызения

или доводы?

Какие химические угрызения повелевают силой,

Порождающей жизненный трепет, и циркуляцию

крови, и любовь?

Разве в веселом ритме жизни есть память о других?

О нищее тщеславие плоти, именуемое человеком,

Неужели тебе не ясно, что ты лишено всякого

значения?

Ты важен для себя, потому что именно себя

ты ощущаешь.

Все для тебя, потому что вся вселенная

И эта вселенная, и все остальные,

Сателлиты твоей объективной субъективности.

Ты важен сам для себя, потому что только для себя

ты важен.

А если это так, о миф, не так ли обстоит дело

со всеми другими людьми?

Тобой, как Гамлетом, владеет ужас перед неведомым?

Да что тебе вообще ведомо? Что ты знаешь,

Чтобы хоть что-нибудь называть неведомым?

У тебя, как у Фальстафа, плотская любовь к жизни?

Если ты в силах любить ее материально, полюби ее

еще материальнее,

Превратись в частицу земли и материи!

Рассейся, ах ты, физико-химическая система

Клеток, пребывающих в сумеречном сознании,

В сумеречном сознании бессознательных тел,

В великой, ничего не сокрывающей сокровенности

видимостей,

В сущем, размножающемся кронами и корнями,

В атомном тумане материи,

В вихревых потоках,

Окружающих динамический вакуум мира...

Примечание


Не транжирить времени!

Но что такое оно, чтобы его не транжирить?

Не транжирить времени!

Ни дня без строчки...

Работа честная и святая,

Как у Вергилия или Мильтона.

Но так трудно быть честным или святым

И так невозможно стать Вергилием или Мильтоном!

Не транжирить времени!

Из души выволакивать нежные клетки ― не больше,

не меньше

И кубики складывать,

А из кубиков делать картинки

(Перевернешь кубик ― на его изнанке тоже

невидимая картинка)...

Возвести картонный домик из своих чувств,

жалкий Китай ― вечерние грезы,

А из мыслей ― костяшка к костяшке ― ленту домино,

А из воли ― ударный, бильярдный шар...

Миражи игр, пасьянсов и развлечений

Миражи жизни, миражи жизней; миражи Жизни.

Словобредовие!

Конечно, словобредовие...

Не разбазаривать времени!

Отчитываться перед сознанием о каждой минуте,

Отчитываться перед сознанием о каждой схватке,

Отчитываться перед сознанием о каждом движении

к цели.

Тонкие манеры души...

Элегантность упорства.

Не транжирить времени!

Мое сердце устало, как истинный нищий,

Мой мозг ― как тюк, закинутый в угол.

Мой угол (словобредовие) такой как есть и печален.

Не транжирить времени!

Пять минут прошло, как я начал писать.

Я их потерял или все-таки нет?

Если не знаю, потерял или все-таки нет,

что я знаю о минутах других?

(Ты, попутчица по одному купе столько раз

В пригородном поезде,

Заинтересовалась ли мной?

Растранжиривал время я, когда глядел на тебя?

Каким был в нас ритм покоя в несущемся поезде?

Каким было родство, которое не состоялось у нас?

Какой была жизнь, заключенная в этом?

И чем это для жизни?)

Не транжирить времени!

Ах, дайте мне растранжирить все!

И время, и бытие, и память о времени и бытии.

Дайте мне стать зеленым листком, легко-ласковым

ветерком,

Безвольной и одинокой дорожною пылью,

Стать ручейком, что остался от ливня,

Юлой малыша, которая вместе с землей

Всколебнется внезапно,

И вместе с душою дрожит,

И, словно поверженные идолы, падает на пол Судьбы.

Бессонница


Я не сплю, не надеюсь уснуть,

Я и мертвый не надеюсь уснуть.

Меня окружает бессонница шириною с созвездья

И бессвязный зевок длиной с мирозданье.

Я не сплю: я читать не могу, когда ночью проснусь,

О Господи, я даже мечтать не могу, когда ночью

проснусь!

Ах, опиум ощущения себя кем-то другим!

Я не сплю, я покоюсь, пробудившийся труп,

и чувствую,

И чувство мое ― это палые мысли.

Сквозь меня в перевернутом виде проходит все,

что со мной не случилось.

Все, в чем каюсь и чувствую, что виноват.

Сквозь меня в перевернутом виде проходит ничто.

Даже в этом я каюсь и чувствую, что виноват,

и не сплю.

У меня зажечь сигарету сил нету.

Я смотрю на белую стену перед собой,

как на вселенную.

Там, снаружи, безмолвье пронизало все,

Громада безмолвья,

что во время оно испугало б меня,

Во время оно, когда бы я чувствовал что-то.

Я слагаю воистину милые стихи,

Стихи, которые говорят, что нечего мне говорить,

Стихи, которые упорствуют, говоря про это,

Стихи, стихи, стихи, стихи...

Столько стихов.

Вся правда, вся жизнь вне этих стихов и меня!

Я спать хочу, но я не сплю и чувствую, не зная,

что я чувствую,

Я ― просто ощущенье, не соответствующее людям,

Абстракция самосознанья ничего,

Помимо необходимости сознанья ощущать,

Помимо ― сам не ведаю ― помимо же чего.

И я не сплю. И я не сплю. И я не сплю.

Сон охватил всю голову мою, глаза и душу.

Как огромный сон нисходит на меня, но я не сплю.

О, как опаздываешь ты, рассвет... Приди...

Приди, чтоб неизвестно для чего мне принести

День ― прежнего двойник, ночь ― прежней двойника.

Приди, чтоб принести мне радость

этого печального ожиданья,

Ведь радостен всегда ты и всегда несешь надежду,

Если верить литературе старой о мире чувств.

Приди, надежду принеси, приди, надежду принеси.

Моя усталость сквозь матрац проходит вся наружу,

Болит спина, ведь я лежу не на боку,

А если б на боку лежал ― спина б болела

от лежанья на боку.

Приди, рассвет, спеши!

Не знаю, сколько времени, не знаю.

Нет у меня энергии, чтоб дотянуться до часов.

Нет у меня энергии ни на что больше, ни на что...

Лишь на стихи, написанные на следующий день.

Да, на стихи, написанные на следующий день,

Ведь все стихи пишутся на следующий день.

Глубь ночи, глубь покоя там, на улице.

Покой во всей природе.

Человечество отдыхает, забыв про огорчения свои.

Все совершенно верно.

Человечество забывает радости и огорченья,

Человечество забывает, забывает, да, забывает.

И даже проснувшись, человечество забывает.

Совершенно верно. Но я не сплю.

Тряпка


Днем разразился дождь,

Хотя с утра высь голубела.

Днем разразился дождь,

С утра я был чуть-чуть печален.

Не знаю: грусть? Чутье? Мираж?

Но только грустным я проснулся,

Днем разразился дождь.

Я знаю: элегантна мгла дождя.

Я знаю: солнце элегантность эту гнетет.

Я знаю: чувствовать погоду не элегантно.

Но кто сказал и солнцу и другим,

что я хочу быть элегантным?

Мне голубое небо дайте и дайте мне

увидеть солнце.

Дождь, мгла, туман ― все это

имеется во мне.

Сегодня я хочу покоя себе сейчас лишь одного.

Я б полюбил очаг домашний, поскольку

не имел его.

Я то и дело засыпаю ― вот как покоя я хочу.

И преувеличивать не надо

Спать я действительно хочу.

Днем разразился дождь.

Тепло? Привязанности? Ласки? Они

воспоминаний груз.

Но надо быть ребенком, чтобы иметь их.

Мое утраченное утро, моя небес голубизна!

Днем разразился дождь.

У управляющего дочки красивый рот,

Фруктовая начинка сердца, которую съесть

предстоит.

Когда же это было? Не знаю я...

В то утро, когда небо было синим.

Днем разразился дождь.

"Да, это я такой, каким я стал в итоге..." 


Да, это я такой, каким я стал в итоге,

Не то остаток, не то избыток себя самого,

Хаотические пригороды своей же искренности,

Это я, здесь, в самом себе.

Все, чем я был и не был, это я.

Все, чего желал и не желал, стало мною.

Все, что любил и разлюбил, вобрала моя тоска.

И в то же время мне кажется, словно в сумбурном сне,

Возникшем на перекрестке разных явей,

Что меня бросили на трамвайном сиденье,

Чтобы тот, кто сядет, нашел меня.

И в то же время мне видится, словно вдали,

Словно со сна, припоминаемого в полудреме,

Что на самом деле я лучше.

Да, да, мне сдается, немного болезненно,

Будто я спал без сновидений

И проснулся перед встречей с бесчисленными

кредиторами,

Будто я споткнулся на пороге и все разбил,

Будто упаковал все, но забыл зубную щетку,

Будто меня когда-то подменили.

Довольно! Я ощущаю, отчасти метафизически,

Словно луч солнца, блеснувшего в окнах

покидаемого дома,

Что лучше оставаться ребенком, чем желать

постигнуть мир,

Ощущаю хлеб с маслом, игрушки,

Великий покой без садов Прозерпины.

Хочу всю жизнь стоять, уткнувшись носом в окно,

Глядя на дождь, стучащий снаружи,

И не превозмогая бесслезных рыданий.

Довольно, хватит! Такой уж я, подмененный,

Гонец без писем и верительных грамот,

Печальный шут, паяц в чужой мантии,

С погремушками на голове,

Позванивающими, как бубенцы в ярме.

Такой уж я, шарада без конца и начала,

Которой никому не разгадать на провинциальной

вечеринке.

Такой уж я, что поделаешь!


Жоржи де Сена


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1919 - 1978 (Португалия)

Быть


То, что тоскливо ждет во мне, устало

сквозь жизнь мою лишь это «я» нести.

Когда приходит ночь, чтобы плести

его исчезновенья покрывало,


ты, моего существованья жало,

вопрос, горящий угольком в горсти,

как жжешь меня, чтоб я постиг пути,

которыми, когда уснут все шквалы,


лишь правда понесет крылатый прах.

И все смешается в одно «напрасно»;

уже забытое, ты вновь всплывешь,


томленье. И заставит только страх

противоречить, но не я. Мне ясно:

жить — это «от и до», пока живешь.

Невстреча


Бесплодный поиск... Улицы ущелье

опустошенной пустотой гнетет.

Свет поделился надвое: на тот,

чьи лужи на домах заледенели,


и тот, что на скользящем мимо теле

рисует лунный трепетный обвод,

когда оно возникнет и зайдет,

чужою жизнью проступая еле.


И все разобщено. Хотя бы жест

ответил жесту, взгляд, чтобы прожег

чужое безразличие. Окрест


лишь одиночество прохожих светится.

Искать напрасно: если одинок,

и повстречаешь — не сумеешь встретиться.

Зимняя вариация


В прохладе ласковой, в прохладе мятной,

в которой свет уже разбавлен тьмой,

а бледный окоем послезакатный

затянут золотистой бахромой;

отгородясь от суеты сумятной

такою растворенной тишиной,

что тени сердцу более понятны,

чем обнаженность вещности земной;

я тот далекий образ вызываю,

воспоминаньем кровь свою знобя.

Любовь, так, значит, ты еще живая?..

И в существе моем ютишься где-то,

когда на час один осталось света,

а сам я — отзвук самого себя…

Феррейра, Жозе Гомес


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1900 - 1985 (Португалия)

"Внезапно я вспоминаю..."


Внезапно я вспоминаю

о чем-то далеком

и чувствую беглый соблазн

выпрыгнуть в темноту,

найти сердцевину Смерти.


Но стоит зажмуриться,

как я падаю внутрь себя,—

в другую, еще более густую тьму,

где спит мое ожидание самого себя

и где нет никаких пропастей,—

там спит смерть, моя, личная,

которая никогда не гасила звезд,

не усыпляла корней...  

"Я усыпал свою дорогу по жизни..."


Я усыпал свою дорогу по жизни

колючками и камнями...


И вот, на троне одиночества,

где нет ничего и пусты ладони,

я с гордостью показываю свою боль

такую, в сущности, крохотную,

если подумать о звездах. 

"Изрядно устав от будничных тайн..."


Изрядно устав от будничных тайн

 я слушаю в тишине,

флейту, на которой никто не играет

которую в зеленой дымке вечера,

слышат одни поэты.


С горькой нежностью

я чувствую, как во мне разрастается

боль, такая нагая,

такая свободная от земли,

невесомая, как дым,

моя — настолько моя! —

освобожденная от мира

боль, неведомая мне прежде.


(Щемящая боль — моя радость...) 

"Мне всюду мерещатся тени слов..."


Мне всюду мерещатся тени слов —

они крадутся под сенью дубов,

благоухают осенней ночью,

звучат в напеве хриплых цикад.

Все, что увидено нами воочию

обращается в словопад.


А тишиною зовется плаха,

где обезглавлена речь,

где звуки падают наземь,

как головы с плеч,

когда мы бредем, содрогаясь от страха

по руинам мостов в тишине,

когда звезды мерцают

лишь на колодезном дне,

а тени людей

уходят в песок,

затоптанные взвихренной

пылью дорог.

"Сегодня со всей беспощадностью..."


Сегодня со всей беспощадностью

я подвожу итоги:


старею, но буду все так же

спотыкаться на этой дороге,

на земле, где однажды

смирился с тем, что готов

нюхать

лишь корни цветов.


Что еще остается,

как не привыкнуть

к тоске,


покеру,

вязанию,

гаданию по руке,—


к мелким горестям

перед смертным хладом...

Мука — так долго

дышать на ладан!

"Здесь память..."


Здесь память

утрачивает свой облик нежданно,

становится месивом крови, тумана,

мрачной расщелиной средь бела дня,

но она разгорается для меня

по мере того, как сгорает закат:

во мгле я движусь — не наугад,

и нет никакого головокруженья:

мой поводырь — пылающий взгляд

воображенья.

"Вспоминать..."


Вспоминать...


Тает поверхность стены.

Смутное пламя,

разделяющее меня и сны,—

блуждающее воображение,

сквозь него проступают слова,

чтобы снова былая жизнь

была бы жива.


Прозрачный вымысел —

изнутри —

отпылавшей

потусторонней зари.


Сон, от которого

избавлены только умершие,

чтобы спалось без помех.


Вспоминать —

медленный способ забвения

Всего, Всех...

Намора, Фернандо


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1919 - 1989 (Португалия)

Потерянная песня


Все женщины, которых встретил я,

с досадою приходят мне на память —

как русло долгожданного ручья,

вдруг оказавшееся под песками;

и как строка, которая судьбой

в чернильнице оставлена без толку…

Как горький вкус сигары дорогой,

докуренной до середины только;

и как газета, желтая давно,

попавшаяся под руку некстати…

Как слабое, дешевое вино,

которое не запятнает скатерть;

и как трагический,

беззвучный вопль,

так никогда и не достигший слуха…

Все так же сердце

          у меня черство,

и в жаждущей душе все так же сухо.

Известно, в двери счастья — не ломись…

Случайны встречи, и случайны лица…

И все ж нет-нет мелькнет

шальная мысль:

а может, это

все-таки случится?

Слова


Я закутал себя в слова

в одежду сотканную из ничего.

Были слова — вином

выдуманной жажды.


Теперь я с них обрываю листву

что на память останется мне?

Останется память о жажде

опалявшей в миг упоенья.


В тучной и жаркой сельве

хотел я словами обрамить себя.

Теперь когда плоти лишились слова

что на память останется мне?

Останется память о жизни

прожитой по ошибке.


И я срываю со слов

ароматное все блестящее.

Истины едко зерно

зато — настоящее.

В полной тайне


Я сокрыт

сокрытым ты знаешь меня

когда

числишь меня сокрытым.

Признаю оскверненным себя

когда

наше молчание

кажется речью невнятной.

Под сомненьем — желанье

когда

вода темна

та в которую

бросаешься очертя голову.

Мы таимся ото всего

когда

наша сущность

боится распознания.

Взор ясен

когда

поверхность зеркала

лишена отражения. 

Плод


В зеркальном стекле разбиваю

сущность свою.

Образ истертый поношенный

никуда не годный так что

хоть кричи «караул»

и возможно из черепка

раздастся ответный крик.

Но хотя бы прикрою дверь

на тропку в кочующих дюнах

где я брожу вечерами

и перестаю отражаться

в поверхности ровной нечистой

обвиняя себя

в том чему давно ни к чему

ни память ни утешенье

а лишь неподвижность абрикоса

гниющего на блюде. 

Соучастие


Я творю смерть как творят стихи

за словом слово терпеливо гравирую

на светящейся ткани черствого времени

штрих за штрихом наношу

пишу ее на саване белой бумаги

с тем же терпеливым знанием

с которым бывает разгадан секрет и приходит развязка

точный жест боль застьюшая на лице

отмеренного времени застывших стрелок часов

творю ее во всяком случае без боязни

бояться ее

пишу ее вечером на пепле каждой строки с нею лицом к лицу

тусклая высохшая капля

в глубоководной тьме ее погасших глаз

пишу ее в холоде разочарования

постигнув ее

пишу ее столь безмятежно

что пробуждаю в ней зимний озноб

вызываю в ней даже страх

и она отодвигается она дает отсрочку

вот такою отсроченной я ее и пишу

двусмысленное соучастие

возникающее между словом и стихотворением

между лицом и маской

между стихотворением и поэтом.

Декорация


Откуда мне знать что такое могло бы случиться.


Половина располагается здесь внутри

существуя в виде рассеянной

двусмысленности, дозволяющей мое бытие.

Половина другая глядит на себя извне

и дрожит торопясь

возвратиться туда

где все близко и все далеко

от просторов в которых ничто

не заслуживает расшифровки.


Вероятно возможно взглянуть

и так чтобы обе части слились

и получили единство в некоей рамке

подвешенной всего на один гвоздь —

высоко.

Слова, слова


Слова суть наречия разных племен проникающие

сквозь сжатые губы. Всегда мне хотелось тебе рассказать

именно то что скрывает молчанье твое.

Ты снова тихо твердишь: мало веры в тебе.

Я тихо тебя поправляю: нет, но мне нужна

вера живая. Огонь и ветер

сплетаются в жаре немом

покуда впиваю мед распластанным телом твоим

распространяемый. Мало веры во мне. Ты права.


Вот наконец-то решаюсь

в сердцевине медлительной и в густой двусмысленности

перерезать пунцовые вены в которых пульсирует

дыхание противоставшее поту листвы.


Такою бывает смелость

того кто верою скуден.

Такою, такою бывает распутная тайна

что в поток превращалась, в бездну, в жажду, в смятенье.


Было всё: ураган и слезы

того, кто скуден верой.


А теперь все ушло, все ушло,

и нет ничего.

Ночная опись


Здесь внутри холодно. Может быть даже

идет дождь. Здесь объедки

на квадратном столе а гости ушли

распрощавшись. Здесь внутри тишина

лампы горящей в бессонном сознании. Пепельницы полные

усталой болтовни осыпавшейся с долгоиграющей иглы

проигрывателя. Здесь внутри сплошная память

беспокойная рушащая все западни

дня пустого словно гнилой орех. Может быть даже

грохочет гром. Прибой сливается

с шарканьем по асфальту. Может быть даже

дыханием замутнено зеркало

тайной улыбки. Где-то еще есть грозная птица

и ополоумевший колокол. И еще. И еще. И всегда

внутри. В плетеной корзине вчерашние

газеты и прошлогодние журналы.

Неутомимое жвачное животное

здесь внутри эта самая память изучает пережевывая

то чего прежде не случалось. Дерево

возле моря. Было дерево и было море.

Основа мира. Я согреваюсь. Сегодня

идентично вчерашнему дню в старых шкафах

в сандаловых шкатулках

где бумаги повторяют сказанное прежде

о том как бесполезно сохранять вещи

ибо они замусоривают память. Запах старины

внутри. Всегда внутри. Пламя

усталое жар утоленный и руки

остывшие. В отрезок времени часы

вплетают тишину. Чашка кофе утром

клетчатый халат вечер бесследный

немая гитара на телеэкране.

Таблетки снотворного. Темные круги под покорными мраморными

веками. Холодно

а где-то еще и скрипка

дождь все идет иногда погромыхивает

возле моста

пейзаж плотоядного

кошмара где утопленник

роз двоился. Кровать на помосте

помост над бассейном

в вихре водорослей несостоявшейся любви. И вечно внутри

беспокойной памяти. Всегда ярко освещенный

черный багор для цепляния трупа багор без кольца для придержки.

Ничего нет более неизбывного чем скука

губ и слюны карикатура

пол в данном случае не играет роли.

Где-то еще затаился охотник

и недоверчивая добыча

между подводными знаками и еще страх

ромашек. Еще всегда внутри

фитилек зажженной лампы. В поезде

вечер понемногу остывает. Внезапные сумерки

бесцветные голоса и следом сплошная ночь.

Всегда внутри неуверенной памяти

спина онемела и бесчувственна к ласке. Все старинное

не может не пахнуть. Шкатулка бумаги лицо

настоящий скандал. Старуха помнится спала в боковой комнате

в пансионе в Коимбре.

Всегда внутри темноты. В сплошной темноте.

Утопленник в реке

лиловая рука протянута

прощаясь с мостом. В раскрытой ране

ностальгии. В том что осталось от дня

чье половодье всего лишь на службе у ночи. Господи как же

мы одиноки может быть скоро пойдет дождь. Господи как

холодно в этом вулкане тайны. Где-то ребенок

пожирал городской сад распахнув глаза.

Где-то надежда тихонько к дверям подошла

в них исчезла а мы ничего не заметили. Внезапно

дом опустел. Считает что так и было.

Всегда освещаемый черный багор.

Внутри темноты. В пульсирующей тишине.

В грустной любви. В подстерегающем гневе.

Здесь внутри холодно. Тихонько трещат

деревянные скрепы

потолка. Их сегодня столько же сколько вчера.

Столько же сколько было в детстве.

Здесь внутри. Здесь холодно даже деревьям.

Здесь деревьев нет не море не воспоминанье

о плоти живой. Зима.

Никто не заметил что она уже наступила.

Здесь внутри. Здесь где

темная память

пытается переварить ушедший день.

Торга, Мигель


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1907 - 1995 (Португалия)

Уверенность 


Для тебя

я навеки — тайна немая.

И пускай я тебя обнимаю,

пусть мы шутим и рядом идем,

но я понимаю:

когда мы вдвоем,

я — с врагом. 

Судьба 


Радостью утро дышало.

Думал подняться к вершинам гор,

думал пить воду чистейших озер,

думал уйти в бескрайний простор...

Да жизнь помешала. 

Биография


Моя мечта странна.

Но мне иной не надо.

Всю жизнь — событья,

беды, радость ― в душе таю,

как целомудренное чувство, о котором

сказать стыдишься вслух.

И кажется, вулкан потух.

Он идиллически зеленый.

Уже пастух

овец пасет на склоне.

Но зреют там, внутри,

стихи —плоды мечты и потаенной жизни,

и я внезапно их в лицо бросаю

вам, равнодушно-безмятежным.

Свидетельствую, что отныне нет

поэзии

изысканной и нежной.

Подобна пленнице она,

что, вырываясь из ворот темницы —

так искра рвется из огня,—

стремится яростью неистовой излиться.

София де Мелло Брейнер


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1919 - 2004 (Португалия)

Город


Цитадель суеты, средоточье немолчного шума,

Грязь, вражда и бессмыслица жизни людской!

Существует простор побережий

                          и моря бескрайняя дума,

Безымянные горы, равнин колыбельный покой.

Чем беспомощней зренье,

Тем сильнее желанье,

Город — словно изгнанье —

Ни луны, ни волны.


Ты меня окружаешь безликим забором,

Тень твоя заслоняет от глаз небеса,

И душа моя рвется к далеким-далеким просторам,

Где белеет волна, где еще зеленеют леса.

Пейзаж


Неожиданно птицы в простор уносились

От земли поднимался туман горьковатый,

Кавалькады валов к побережью катились,

К белым дюнам, в которых дремали закаты.


Было синее море и зелень, и поле

Отдыхало под паром, деревья на воле,

Словно кровью, тягучей смолой истекали,

Влажных листьев ладони-лучи преломляли,


И под шагом неспешным качались дороги,

Руки ветра парили в воздушном потоке,

На свободу манил чей-то зов одинокий,

И, казалось, пространство взмахнуло крылом.


Были сосны, которые небо качали,

И окрестности сердце покоем встречали,

Все опять обрело удивительный смысл,

утверждающий жизнь, возбуждающий мысль,


И правдивая сила открытого моря,

Голос ветра, прибоя ритмический гул,

Возвращенье на круги своя, и свобода

Берегов, порождающих ветра полет. 

Источники


Однажды я разрушу все мосты,

Которые меня соединяли

С той жизнью, что оправдана едва ли

Бессмысленным круженьем суеты.


Я доберусь к источникам, где свет,

Исполненный чудесного сиянья,

Где каждый час подарит мне признанье

Любви, которой в этом мире нет.


Я стану пить вечернюю зарю,

Бессмертные глаголы обещанья —

Полета, высочайшее призванье,—

И, воплотившись в песне,— воспарю. 

Однажды


Однажды мы возвратимся

Свободные, словно звери,

Из небытия возродимся

Такими, как сосны и берег.


Бриз развеет усталость

Тысячи тысяч дней,

Чтоб нашим телам возвращалась

Гибкая сила зверей.


И только тогда мы будем

Частицей живой природы,

Мы собственный голос забудем,

Став голосом сосен и моря под куполом небосвода.

Это я


Это я

Скинула все покровы,

Отбросила веру и суеверья,

Чтобы остаться с глазу на глаз с тишиной,

С тишиной и смятеньем лица твоего.


Самый невозвратимый из всех ушедших,

Рука твоя никогда меня не коснется.

Сердце медленно сходит по ступеням мгновений,

в которых тебя уже нет,

Только веет вокруг тишиной в тишине.


Ночь темна.

Ночь темна и прозрачна,

И только лицо твое скрыто завесой туманной,

В садах тишины твоей я не жила никогда,

Потому что из уходивших ты — невозвратнее всех. 

Луиш-Манюэль


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1935 - 2011 (Португалия)

"Будь я на месте рек я бы отверг..."


Будь я на месте рек я бы отверг

и море и исток чтоб течь по кругу

или струиться вертикально вверх

чтоб среди солнц разлиться

будь я на месте рек я бы хотел

сгореть вернуться в прах

стать пылью

"Вселенная ― игра случайных слов..."


Вселенная ― игра случайных слов

Частиц летящих

Пыль созвездий

Закон инерции

О милый принцип

Основа наших безрассудств и снов


Космическая пыль ― мои сады

где сны бормочут и мерцают ―

холодный свет и черное светило

туманное где всё мертво я должен

преодолеть витки твоей спирали

как жаворонок синью ослепленный ―

он падает горит изнемогает

но остается жить чтобы связать

вселенную и реки

"Незнакомец я меж незнакомцев..."


Незнакомец я меж незнакомцев

Эхо в хоре вечной круговерти

Ждал весны ― пришла зима без солнца

Старость зла и страшен облик смерти


С эмблемой мудрости с ее гербом печальным

не расставался я однако я не знал

ни час ни место я был просто пылью

песочными часами которые небрежная рука

переворачивала равнодушно 

"Я видел как тайны легко раскрывала весна..."


Я видел как тайны легко раскрывала весна

Я видел как молния резала черное небо

Я видел как тьма уплотнялась во взгляде твоем

Я видел как птица веселых надежд умирала


Я к тебе приближаюсь твой запах

кружит мне голову твои губы

потрескались от обид и несбыточных грез

я слежу за нетвердым скольженьем

твоих пальцев по клавишам дней

и читаю в нем неприкаянность и

одиночество я хотел бы придумать другое солнце

другую планету чтобы в зеркале сердца

твоего раствориться но реки уже текут дальше

позади оставляя мосты которым дано пересечь

но не пресечь их течение ― и вода о них забывает

"В руинах города моей души..."


В руинах города моей души

Гнездятся изгнанные небом птицы

Уныло крылья шелестят в тиши

И грай тоскливый бесконечно длится


На рассвете с холмов Лисабон

кажется полем уснувших гитар

и большие суда ― наши сердца ―

просыпаются в устье реки

а в небе витает нежность

и нисходит на нас ― всё искупая

и нас поднимая над пылью

Серзео, Нуно Эанес. Мир чуждый (Португалия)


Отыду днесь от сей земной юдоли,

Все связи с жизнью и с людьми разрушу:

Нет силы зрить все то, что ныне зрю.

Уйду, врачуя собственную душу, —

Я пребывать в миру не мыслю доле

И Господа за все благодарю.

Отсель меня тропа ведет благая,

Ничто меня не сдержит и не свяжет,

Уйду, печаль смиря и затая, —

Однако пусть вовек никто не скажет,

Что подло поступаю, избегая

Всего, чем зиждима юдоль сия.

Но как забыть о радостях земли,

О тех, с которыми прощаюсь ныне,

Как не ценить природной благостыни,

Не влечься к очевидному добру?

Однако решено: меня в миру

Ни женщине не видеть, ни мужчине.

И в бегстве — упрекнет меня ужли

Любой, кто жив средь видимого мрака?

Иду, — и нет ни знаменья, ни знака,

Что мне земля вослед бы подала:

От суеты и от мирского зла

Я отхожу и стану жить инако.

О, где года,

Со мной когда

Была нужда

Безблагодатности мирской;

Беда, вражда,

Обид чреда —

Сгинь без следа,

Да низойдет ко мне покой.

Хочу вдохнуть

В больную грудь

Живую суть,

Сомненья мира отреша, —

Уста замкнуть, —

Хотя чуть-чуть

Увидеть путь,

Которым движется душа.

Не лгу:

Слугу

Смогу

Врагу

Вовеки не явить собой, —

Добра,

Мудра,

Щедра

Пора,

Что мне дарована судьбой.

Итак:

Кто благ,

Дай знак:

Мой шаг

Благослови, я кротко жду

С мольбой:

Мне бой

Любой

С судьбой —

Сулит лишь горечь и беду.

Так наяву

Не лгу

Мольбой:

Сподоблюсь горнему родству

И мир, мне чуждый, изживу. 

Песанья, Камило. «Жестокий страх томит меня во сне…» (Португалия)


Жестокий страх томит меня во сне,

Вольна душа и мается раздором:

Дрожу перед грядущим приговором

И сетую о проходящем дне.


Страх безысходный, совладать с которым,

Сколь ни терзаюсь, не под силу мне:

Я лишь могу в вечерней тишине

Пространства проницать печальным взором.


Затем, что, эту боль забыть спеша,

Безумною становится душа,

Негармонической, а это значит,


Что без страданья — сердца просто нет.

Так неделимы солнце и рассвет,

Который, наступая, тяжко плачет.  

Тейшейра де Паскоаэс. Однообразный напев (Португалия)


Однообразно…

И облик мира давит, словно груз…

Цвет радости все так же ало-красный…

Все так же в светотени тонет грусть…

Жизнь! — в том же теле все та же извечная мания…

И элегичность все та же в звучаньях печали…

И неизменные замерших гор очертания,

Где, словно радуга, слезы зимы заблистали…

То же дыханье тоски, напоенное ядом…

Ночь неизменная присно, и вечно, и ныне…

Черная бездна, все так же разверстая рядом,

Скорбь, что застыла в душе — неоглядной пустыне…

Память, бредущая той же глухою тропою…

Ночью и днем плач источника около дома…

То же окошко раскрыто, и в нем предо мною

Тот же простор окоема…

Перед глазами все та же картина…

Тот же пейзаж, и все так же молчание длится…

И неизменная роз неизменных куртина…

Тот же восход, и все так же поющая птица…

И неизменно улыбка исполнена той же печалью…

В глади зеркальной лицо отразилось привычно…

И над безжизненной далью

Тот же закат, что обычно…

В голосе моря, в привычном гуденье прибоя

Слышен о жизни и смерти извечный рассказ…

Вечное то же кладбище под вечной луною…

Жизнь, что не прожита нами, все теплится в нас…

Штилем объятое море привычно застыло…

Люди все так же теряют себя в Алентежо…

Время, что в нас погрузилось, проснуться забыло…

В нас неизменно все то же, и мы неизменно все те же!

Режио, Жозе. Чёрная песня (Португалия)


Говорят мне: — Иди сюда! — и добрыми смотрят глазами,

и протягивают мне руки, не сомневаясь ничуть,

что мне очень важно услышать

их призывы: — Иди сюда! —

Но глаза мои смотрят устало на все их потуги

(а в глазах у меня немало и насмешливости и скуки),

на груди молча складываю я руки

и на зов не иду никогда.


В том и гордость моя —

отчужденность творить непрестанно!

Не идти ни за кем!

Ибо я и живу на земле безжеланно,

как однажды расторг материнское чрево, того не желая совсем.


Нет, я к ним не пойду! Я туда лишь иду,

куда сам захочу пойти...

Все равно на вопросы мои я ответа у вас не найду,

так зачем же вы снова твердите: — Иди сюда?!—

Нет, уж лучше я буду один пробираться грязной окраиной,

лучше пусть меня хлещет ветер отчаянный,

лучше в кровь разобью свои ноги, нищий и неприкаянный,

но к вам не пойду никогда!


Я пришел в этот мир,

чтобы первым войти в неизвестность нехоженых дебрей,

чтобы первым оставить следы на песчаном плато!

Но для вас и важнейшее дело мое — ничто.


Разве вы мне дадите

оружье, и храбрость, и волю,

чтоб любые преграды мои я сумел победить?

Ведь по вашим венам течет

та же дряхлая кровь, что у ваших родителей,

и вы любите то, что нетрудно любить.

А я полюбил Миражи и Дальние Страны,

я пустыни, и бездны люблю, и бурных потоков пороги...


Идите! У вас есть дороги,

есть сады и на грядках цветы,

есть отчизны у вас и надежные крыши,

есть законы у вас и каноны, есть философы и ученые ―

у меня есть мое Безрассудство!

Поднимаю его, как факел, в черной полночи света вестник

на губах моих выступает кровь, и пена, и песни...


Только Бог, только Дьявол властны надо мной!

Есть и мать и отец у любого рожденного чада;

я один, существующий вне конца и начала,—

плод невиданной сделки между Богом и Сатаной!


Так не ждите, чтоб я к добродетели путь мой направил!

Пусть не просит никто у меня ни формул, ни правил!

Пусть никто мне больше не скажет: — Иди сюда!—

Моя жизнь — это буря слепая, океана волна шальная

или атом, искра живая...

Откуда иду —не знаю,

и куда иду —я не знаю,

только к вам не приду никогда! 

Жедеан, Антонио. Кто-то (Португалия)


Мне нужен кто-то, кого бы я мог одарить.

Кто-то, кто дар мой принял бы сразу, в то же мгновенье,

с лицом отрешенно блаженным, как от прикосновенья

крупинки света, ласкающей кожу робким скольженьем.


Кто-то, к кому бы я мог подойти 

и безмолвно сказать: тебе.

И кто-то вдруг забрезжил бы лунным свеченьем

и улыбнулся мне — не губами, всем естеством —

и потянулся ко мне — не руками, всем существом —

с лицом отрешенно блаженным,

как от прикосновенья

крупинки света, ласкающей кожу робким скольженьем.


В моей ладони

было бы только одно — ее тепло,

и кто-то сразу бы понял,

без всяких слов.


Если б я был слепой,

не мог один перейти дорогу,

я бы ждал со спокойной душой,

что мне помогут.

Если б я был нищий,

просил ради Христа,

я бы верил, что будет мне хлеб и жилище,

потому что когда-нибудь ко мне подойдет доброта.


Если б я был рабочий,

еле концы с концами сводил,

я бы отдал борьбе и дни и ночи

и победил.


Но я не слепой,

не бедняк,

не рабочий, которому не на что жить.

У меня другая нужда и другая беда.

Голод мой хлебом не утолить, жажду водой не залить.

Я руку протягиваю несмело, но не затем, чтоб молить,

а затем, чтоб дарить.

Нет нужды безысходней, чем эта нужда.


Мне нужен, до боли нужен кто-то, кого б я мог одарить!


А если он вдруг появится, этот кто-то?

Возникнет сию же минуту, здесь же,

несмотря на стены, двери, засовы, задвижки,

и встанет передо мной в радужных бликах надежды,

как волшебник или волшебница из детской книжки?


Если б он вдруг появился, этот кто-то!

Если б он вдруг появился, обретенную близость я пил бы, как воду.

всей пересохшей глоткой,

пил и не мог бы напиться,

втягивал бы взахлеб,

с болью,

со смаком,

радостно,

лихорадочно,

как воздух стремится

заполнять вакуум.

Мануэл да Фонсека. Романс муниципального бухгалтера (Португалия)


Ах, что же тебе я наговорил,

мешая слова с лунным светом и звездами,

голосом тихим, как поступь ночи!


Ах, что же тебе я наговорил,

в исступлении одиночества,

на безлюдной улочке городка...

И ночь, пришедшая издалека,

ночь, которой известны

великие тайны молчанья,

видит мои молящие руки

и вопрошающие глаза,

видит тебя у балконного парапета...

Ах, что же я наговорил,

заметив тебя на балконе

в облачении ночи, с огромной звездой в волосах,

со звездой, которой моя любовь

тебя увенчала.


Но увы, то, что для нас было всем,

 совсем не из жизни.

Из жизни лишь то, что совершает жизнь...

И вот что сделает жизнь:

ты станешь печальной и строгой супругой

мелкого муниципального служащего. 

Жоан Алмейда Гаррет. Уединенье  (Португалия)


О, как свободно бьется

В груди моей измученное сердце!

Живительною силой

Меня дарит пустынный этот воздух!

Не застилает очи

Тлетворный ветер городских кварталов,

Не оглушает рокот

Вокруг меня теснящегося сброда,

И дерзкою толпою

Ленивцев праздных здесь не окружен я.

В сем уголке забытом,

Что незаметен суетному взору,

Вкушая наслажденья,

Которые дано познать лишь мудрым,

От многих тягот жизни

На лоне сладкого Уединенья

Я отдыхаю мирно.

О, почему на утре лет туманном

И с первою зарею

Моей едва лишь восходящей жизни

Тебя ищу так страстно,

Уединение, прибежище страдальцев,

Опора всех печалей?

У сердца моего, еще в покое,

Не ведавшего страсти,

Что есть твоим поведать гулким долам,

Твоим нагорным чащам?..

И все ж ищу тебя и так благоговейно

Душою погружаюсь

В блаженную печаль отрадной неги,

Которой все здесь дышит!

Мне сказывали, это скверный признак —

Вот так бежать от жизни

Еще у врат ее… Но, гость старинный,

Тобой, Уединенье,

Я буду принят вновь, когда, спасаясь

От всех невзгод и бедствий,

Приду к тебе просить об утешенье

В моих грядущих бедах.

Карлос де Оливейра. "В себя я приду и на мгновенье..." (Португалия)


В себя я приду и на мгновенье

свет зажгу под водой, в сокровенной ее глубине.

Там клочьями липкой тины осядет во мне

убогая жизнь, возвратившись вдруг из забвенья.


Но, взбаламутив меня, исчезнут неясные тени,

не вздрогнет уже ряской покрытая гладь,

и явившийся сон здесь воцарится опять,

и, колеблясь, растают далекого детства виденья.


И сквозь сон до моих донесется ушей

храп богомольных и хищных ханжей.

Но, проснувшись опять раньше срока,


костер разложу из густолистого дрока.

И пламя запляшет на лунном песке...

Но не вернусь я, трясины, к вашей тоске! 

Латиноамериканские поэты


ЧИЛИ


Прадо, Педро 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1886 - 1952 (Чили)

"Уйдя в себя…"


Уйдя в себя, бреду неторопливо

без цели, без тропы определенной,

какие-то мосты, и лес зеленый,

и узкая межа по краю нивы.

С холма открылось мне заката диво —

вверху извечный океан бездонный

течет средь островов завороженных

несуществующей страны счастливой.

Стою, его огромностью принижен,

и в эту ширь гляжу и замираю:

я — как река, что, на ветру играя,

в предвестье бури стынет неподвижно,

и молится, и верит в волшебство,

и жаждет слиться с волнами его.

"Какое надо мной висит заклятье..."


Какое надо мной висит заклятье,

что людям непонятен мой язык

и неизменно ставит их в тупик

открытое мое рукопожатье?


И никому не в силах подражать я:

ни мальчик, ни мужчина, ни старик

мне не сродни. И к мысли я привык

что недоступна мне земная братья.


Ухмылочку, недоуменный взгляд

пошлют — и мимо норовят прокрасться.

Как мне настроиться на этот лад?


Да я и сам уж перестал стараться

проникнуть в непонятный мне уклад

и примирился с ролью чужестранца. 

Неруда, Пабло


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1904 - 1973 (Чили) 

Walking around


Так случилось, что я устал быть человеком.

Я захожу в ателье и в кино

скучный, непроницаемый, как тряпочный лебедь,

плавающий в луже мочи и пепла.

Ароматы парикмахерских вызывают у меня потоки слез.

Я хочу одного — отдохнуть, словно камень.

Я хочу одного — не видеть ни учреждений, ни аптек,

ни парков, ни магазинов, ни лифтов.

Так случилось, что у меня устали ноги и ногти,

и моя кожа и моя тень устали.

Так случилось, что я устал быть человеком.

И все же я был бы рад

до смерти напугать нотариуса сорванной лилией

или прихлопнуть монашку своим собственным ухом.

Было бы просто прекрасно

бродить по улицам, размахивая зеленым ножом,

и кричать, кричать, пока не замерзнешь.

Я не хочу прозябать корневищем в потемках,

которое дрожит, и тянется, и дергается во сне,

ползет вниз, в мокрые недра земли,

все впитывая, обо всем думая и обедая каждый день.

Зачем мне столько несчастий?

Я не хочу больше быть могилой и корнем,

подземельем, мертвецами набитым подвалом,

не хочу леденеть о тоски, умирать от горя.

Я прохожу спокойно, глазастый, обутый в ботинки,

гневный и забывающий про свой гнев,

прохожу, пересекаю конторы и ортопедические кабинеты.

И дворы, где на проволоке болтается просыхающее белье —

рубашки, кальсоны и полотенца, и все они плачут

медленными грязными слезами.  

Статуя в тишине


Так много сил ушло на гомон,

на колокольный перезвон

в процессе бракосочетаний

открытий или награждений,

что я решил проститься с гамом

и прибыл в зону тишины

для пешего существованья.


Сорвётся ли на землю слива,

или развалится волна,

скользят ли по ленивым дюнам

золотокожие девчонки,

или объявится цепочка

огромных птиц передо мной —

ничто не воет, не скрежещет,

не гомонит и не гремит

в моей разведке бессловесной,

поэтому и стал я жить

в консерватории молчанья.


Здесь воздух до сих пор немой,

невидимая вата глушит

скольжение автомобилей,

а политические толпы

с перчаточным снованьем рук

текут под куполом безмолвья,

где не услышишь даже мухи.

Здесь говорливые болтушки

обычно топятся в прудах

или тихонько проплывают,

как лебеди и облака,

а поезда порою летней,

в которых столько ртов и фруктов,

здесь не обронят ни свистка,

ни перестука, как циклоны,

несущиеся в тишине.


Здесь дни на занавес похожи,

на полуночные ковры,

и лето с осенью танцует,

пока на дюнах не задремлет

немая статуя зимы.

В состоянии неподвижности


Не хочу ни знать, ни мечтать.

Кто научит меня не быть,

жить без признаков жизни.


Подобно текучей воде.

Подобно небу в горах.

Застыть, недвижнее птиц,

готовых в канун отлета

стрелами унестись

на холодный архипелаг.


Застыть и таинственно жить,

словно подземный город,

по которому дни скользят,

как бессчетные капли,

ничто не становится прахом

до нашего воскрешенья,

до возвращенья на крыльях

потаенной весны,

на крыльях того, что дремало

в недвижности бесконечной,

пока цветущею веткой

не взмыло из небытия.

Искать


Между пустыней моря и пустозвонством

простирается новый вид пустоты,—

невыносимо, говорит волна,

пусть попридержат язык,

пусть не растет больше

цементная борода

города,—

и вот мы одни,

так хочется накричаться,

мочиться у моря,

увидеть семь одноцветных птиц,

три тысячи зеленых чаек,

найти на дюнах любовь,

испачкать ботинки,

книги, шляпы, мысли,

чтобы встретить тебя, Ничто,

чтобы поцеловать тебя, Ничто,

Ничто, и ничего больше, не делая

ничегошеньки, чтобы не погубить то,

что истинно.

Я знать хочу


Я знать хочу — пошел бы ты со мной

на не-прогулку, на не-тары-бары,

могу ли я рассчитывать на не -

коммуникабельность, на то, чтоб с кем-то

отправиться взглянуть на чистый воздух,

на каждодневный полосатый свет

волны или на что-нибудь земное,

чтоб не обмениваться чепухой

и не совать под нос товар грошовый,

подобно мореходам, на стекляшки

выменивавшим тишину колоний.

Я за твое молчанье заплачу.

Верней, плачу молчаньем за молчанье,

с условием — не понимать друг друга.

Давайте выйдем


Однажды человек промолвил «да»,

не вникнув даже в существо вопроса,

и в тот же миг увяз и был увязан,

навек остался в этой упаковке,—

так мы однажды падаем в колодец —

проваливаемся в других людей,

одна веревка горло оплела,

другая ищет ногу, и — готово! —

уже мы движемся внутри тоннеля,

уже нам из других людей не выйти.


И кажется, что мы онемеваем,

что есть слова, которые бегут,

вот и последние из них исчезли,

оставив нас в капканах и силках.


Вот тут-то нам и крышка: нам неясно,

о чем ведется речь, но мы — внутри,

отныне мы на мир глядим не так,

как в пору детских игр,— уже погасли

глаза детей, а кисти наших рук —

лишь продолжение других предплечий.


И лишь во сне ты смотришь в одиночку

свой сон, летишь легко по галереям

твоих сугубо личных сновидений,

не дай нам бог, чтоб сны у нас украли

и крепко приторочили к постели.

Попробуем сберечь хотя бы тьму,

чтобы однажды из потемок наших

наружу выбраться, ощупать стены,

подкараулить свет, поймать его, —

вот так отныне, раз и навсегда,

мы завладеем всем насущным солнцем.

Заклятый замок


По каменистым тропам до крови ноги сбиты.

Звезды в глаза вгоняют ранящие огни.

И убывают мысли, точно с повозки жито

сыплется вдоль пожухлой августовской стерни.


Попусту канут мысли: сколько ни бьется голос,

но не прорваться боли, что заперта в груди.

Пусть же схоронит дьявол этот незрелый колос,

чтобы глазам — двум ранам — век его не найти.


Чтобы глазам — двум ранам — слепо брести довеку..

Так отчего судьбой мне — лишь пустота одна?

Музыка умирает, если расколют деку;

песня со мною вместе будет погребена.


И посреди безлюдья мне на кресте высоком,

как на страницах — муке, корчиться одному...

Жизнь моя — это замок, где ни дверей, ни окон

и — чтобы не пришла ты — путаю след к нему.

Другой замок


Нет, не из пламени я сотворён,

я состою из тряпок, ревматизма,

бумажек порванных, забытых строчек —

наскальных знаков жалких

на обломках

былых утёсов.


Где замок из хрустального дождя?

Где Молодость и снов её печаль,

и та полурасцвётшая мечта

о птице в небе, об орле в полёте,

о пламени на рыцарском гербе?


Нет, я не луч лазурного огня,

вонзённый, как копьё,

в безоблачное сердце.


Нет, жизнь не острие ножа,

не вспышка звёздная,

а медленный износ внутри одежд,

ботинок, повторённый сотни раз,

изъеденная ржавчиной медаль

в коробке тёмной, тёмной.


Ни новых горестей я не прошу, ни роз,

не безразличием я болен, нет,

а просто — каждый знак уже начертан,

и начертания стирает горький ветер;

моя душа теперь, как барабан немой

на берегу реки, всё той реки,

которая была и вечно будет.

Непотерянное время


Нельзя иллюзии исчислить

и горькие предположения,

нет меры для определений

того, что не могло не быть,

что шелестело, точно шмель,

и, не замеченное нами,

исчезло, словно наважденье.


Терять, вплоть до потери жизни, —

равно обжить и жизнь, и смерть.

Нетленно и непреходяще

в своём реальном постоянстве

продленье вечной пустоты

и тишины, куда летит

всё мироздание и мы.


Как близко находилось то,

о чём мы не предполагали!

Как невозможно было то,

что, может быть, возможно было!


Вокруг молчащих Кордильер

печали

столько крыл шуршало,

исколесило столько дрог,

дорогу жизни, что отныне

уже и нечего терять.


И с этих пор — конец рыданьям.

"Падают, падают мгновенья, минуты..."


Падают, падают мгновенья, минуты,

падают в колодец, в невод, во время,

медленно, но неостановимо,

падают, соединяются в стаи,

как рыбы,

накапливаются, как бутылки и камни.

Там, в глубине, легко объясниться

минуте с часом, днём

и неделей,

с туманной областью воспоминаний,

необитаемых ночей, одежд,

женщин, поездов и провинций,

время густеет,

и каждый час

растворяется в тишине,

крошится и падает

в окись останков,

в чёрный поток

оборотной ночи.

Ничто


Ничто — будь то болезнетворный случай

или отсутствие великодушья —

не уничтожит то, чем мы богаты, —

добро души, снедающее нас:

прекрасна эта роза в человеке,

в его делах — и каждый дом прекрасен

не вероломством, а открытой правдой.

Всегда попытка быть немного лучше,

чем есть, чем был, давала мне взамен

неуловимое вознагражденье,

чтоб возместить опавший лепесток

печали, унаследованной мною,

и выследить неровный свет, поющий

внутри меня, — непреходящий свет.

Подождем


Есть дни, которые ещё в пути,

которые покуда не готовы,

как хлеб, как стулья, как любой продукт,

производимый в мастерской, в аптеке, —

есть фабрики грядущих дней, и в них

есть мастера на каждый вкус и душу,

они отмеривают, ладят, строят

и ясные, и пасмурные дни,

которые однажды постучатся,

чтоб наградить нас спелым апельсином

или в упор, с порога, расстрелять.

"В Я возвращаются, как в старый дом..."


В Я возвращаются, как в старый дом

с его гвоздями, щелями, как будто

ты сам, устав от самого себя,

как от костюма рваного, однажды

под ливень выбегаешь нагишом,

чтоб искупаться в чистоте небесной

и в первобытном ветре, а на деле —

попал в колодец самого себя,

в свои обыденные беспокойства:

существовал ли, смог ли объясниться,

по счету заплатить, открыть — как будто

столь важно Я, и всё ещё не ясно:

согласна взять тебя иль не согласна

Её Перворастительность Земля

под чёрный купол своего театра…

Тождество


В густой глубине, в сердцевине всего сущего

ворожит, затаившись, всеобщее тождество.

Потому-то камни так похожи на время,

потому-то их гранёная твердь пропахла вечностью

и морской водой, пропитанной снами и солью.


Всё вокруг накрепко связано собственной сутью:

и чёрная тяжесть руды, и свет твоей кожи

вплетаются в звучание слова ночь.

Краски пшеничного поля, твердыня гранита, слёзы

и вещи, смастерённые из дерева, дублёной кожи и шерсти —

ветхие, линялые, неотличимые одна от другой вещи, —

они сплошной стеной сомкнулись вокруг меня.


Тружусь, стиснув зубы. Кружу над самим собой,

словно ворон над смертью — траурный ворон.

Размышляю, втиснутый в закоулки времени,

посреди материка молчания.

Дробное тепло сочится с неба.

И, соединяясь корнями, держава смутных подобий

стискивает вокруг меня своё кольцо.

Начальное


Час за часом — это не день,

это боль за болью:

время не снашивается,

не убывает;

«Море», — говорит море

без устали,

«земля», — говорит земля:

человек ждет.

И только

один его колокол

там, среди остальных,

заключает в себе

неумолимую тишину —

она разобьется, едва погонит

медный язык волну за волной.


Из всего, что я приобрел,

облазив целый мир на коленках,

мне, нагому,

оставлены здесь

суровый полдень морской

да колокол.


Они мне дают свой голос, чтобы страдать,

и свой опыт, чтобы смириться.

Это случается во всем мире:

бесконечно пространство.

И море живет.

И существуют колокола.

Мрачная система


Эти дни, почерневшие, как ржавые прутья,

и разделанные солнцем, как туши красных быков,

и едва опирающиеся на ветер и сновиденья,

и тающие так бесповоротно и вдруг,—

ничем не меняют моего беспорядочного уклада,

а неравные меры, вращающиеся в моем сердце,

одиноко затвердевают в нем ночью и днем,

обволакивая угловатые и печальные суммы.


И таким образом, как бесчувственный и слепой часовой,

недоверчивый и обреченный на скорбную вахту

перед стеной, на которую время кладет кирпичики дней,

я нижу свои разные лица в гирлянду,

словно это гирлянда бледных намокших цветов,

цепко меняющихся и увядших.

К ночи


Вхожу я в черный воздух.

В дороге ночь с листвою терпеливой

и движется со всем своим пространством

и круглая и в дырах.

В какие перья рядится она?

Иль обнаженною идет?

Она упала

на полные металла годы,

покрыв их солью жестких звезд.

И сколько есть их, гор,

по очереди все погасли

и под крыла ее сошли,

под царство трудовых и черных рук.

И в эти же часы

мы — глина черная, мы — куклы,

с ног были сбиты,

без бытия мы спали, отложив

дневное одеянье,

и золотые копья,

и шляпу из колосьев,

а жизнь и улицы ее и номера

остались там же,

как куча бедного высокомерья

и как беззвучный улей.

О ночь, печаль, открытый рот,

бутылка, барка!

Не только мрак и время

и не одна усталость;

вторгается, врывается к нам что-то,

как чашка наполняется

и темным молоком, и солью черной,—

и падает вовнутрь колодца своего

судьба;

сгорает существующее,

и дым уходит в путь, ища пространства,

чтоб ночь распространить,

но

из пепла завтра

мы родимся.


Прямо сквозь нас, словно дождь,

падает истина,

ожидаемое решение:

проходят улицы

со всеми деталями:

можно развесить по стенам

в салоне и на балконе, как гобелены,

речи, упавшие на дорогу,

каждому что-то достанется,

золото или сахар,

настоящее счастье,

впрочем, его нельзя

ни назвать, ни потрогать,

оно только мнится, его здесь нет,

всё здесь не ясно,

камень и древесина,

основа материи или её венец,

материя счастья,

нет ничего, кроме бесцельных вещей,

кроме бессмысленных слов,

они не уходят дальше, чем ты и я,

не покидают нашей конторы,

мы слишком заняты:

нам срочно звонят

по телефону,

чтобы уведомить нас о запрете

быть счастливыми. 

"Начиная с рассвета..."


Начиная с рассвета, сколько «сейчас»

нужно, чтобы прокормить этот день?

Смертельные вспышки, золотые всплески,

светящиеся центрифуги,

лунные капли, пустулы, аксиомы,

всё сливается

в общем потоке: боль и дыхание,

право и долг:

остаётся ждать, когда этот день

утратит свою чистоту

и расточит свою силу.


В час по чайной ложке

льётся с небес кислота:

таково настоящее этого дня,

таков сегодняшний день. 

"Звонко запел сор..."


Звонко запел сорсаль,

птица чилийских полей:

празднично и призывно

трель разнеслась по ветру.

Рано утром,

на берегу, зимой.

Остался алый рассвет,

как тонкий обрывок знамени,

плывущий над морем.

Синева переполнила небо,

и внезапно всё стало синим:

повседневность обыденных дел,

синева насущного хлеба. 

Всё


Похоже, собой мне не стать, да я и не смог бы:

я не был, не видел, меня здесь нет:

но что это? И в каком я родился июне,

с какого дерева слез и где расти продолжал?


Или не рос — но всего лишь

продолжал умирать?


Я повторял в дверях

звуки моря

и колоколов.

Я искал себя увлечённо

(позже — с тоской),

с водой, с колокольчиком,

с нежностью:

но всегда приходил слишком поздно.

Мой предшественник был уже далеко

и не отзывался,

я каждый раз ускользал от себя самого.


Я шёл к ближайшему дому,

к ближайшей женщине,

и повсюду

я расспрашивал обо мне, о тебе, обо всех:

и где меня не было, не было никого,

всё было пустым,

ведь это было не сегодня,

а завтра.


И зачем понапрасну стучать

в каждую дверь, если там меня нет,

если мы до сих пор не пришли?


Так было, и так я узнал

что я — такой же, как ты,

как и всё в этом мире. 

"Руки воды стучатся..."


Руки воды стучатся

в каменную калитку

на берегу, посреди песков.

Камень не отвечает.


Никто не откроет. Стучаться —

значит терять воду, терять время.

И всё же — надо стучаться,

удар за ударом,

день за днём, год за годом,

века за веками.

Наконец, происходит нечто.

Камень преобразился.


Вот линия, нежная, словно изгиб груди,

Вот желобок, в котором струится вода,

скала осталась той же и не осталась.

Там, где раньше был неподатливый камень,

Нежность волны открывает земную

дверь. 

"Простите, если у меня..."


Простите, если у меня в глазах

не больше ясности, чем в пене моря,

простите, потому что мой простор

всё так же беззащитен

и открыт:

уныла моя песнь,

мои слова — как сумречная птица,

они живут в камнях и под водой,

несокрушимы, словно зимнее рыданье.

Простите эту круговерть воды,

прибоя, скал, приливов и отливов:

всё это — одиночество моё:

солёные удары бьются в стены

моей секретной сущности, как будто

я — это часть

зимы:

пространство повторяется волнами

от колокола к колоколу, и

его молчание — как будто шевелюра

беззвучных водорослей,

песня под водой.

"Камни улетают из моей пращи..."


Камни улетают из моей пращи

прямо в ночь цвета вороненой стали.


Не долетают и падают снова на землю —

оттуда, где мреет черное пламя созвездий.

Я — и глухая стена, и хлещущий стену

вселенский пронзительный ветер.

Перетекаю в смерть, словно вопль,

перетекающий в эхо.


Тянусь за камнями — я, отрешенный,— туда,

где существуют лишь ночь, назначенье

и крест моей жажды.

Из сердцевины моей

                 рвется сквозь зубы сдавленный стон,

Я лежу ничком перед глыбой стены,

исхлестанной ветром.


Я хочу превозмочь этот шаг,

переступить через собственный след:

я хочу расплескать эти звездные чаши огня

и проникнуть по ту и по эту сторону жизни,

в твердь темноты, в пустоту, в эту дальнюю даль.

Я хочу порвать свои цепи, подняться над ними,

взмыть над стынущим страхом по вертикали полета,

потому-то я и мечу эти камни в черную ночь,

стою один на безлюдной вершине,

одинокий, как первый мертвец на земле,

бросаю каменный вызов вороненой темени неба,

глядящего в душу всей своей ширью,

как море — на берег.


Вот оно, сердце мое,

во льду холодной слезы, в тепле струящейся крови.

Это оно, словно праща, посылает камень за камнем

оповещая полночь о том, что я существую.

В нем мглятся туманы неясных знамений,

холощеные грезы, нацеженные по капле,

побежденная ярость и укрощенный прибой.

Знайте: я стражду не человеческой болью.

Знайте: боль моя больше, чем вся моя жизнь.

Это она раскрутила пращу, посылая тяжелые камни

прямо в лицо врагине моей — вороненой ночи.

Я должен пробиться сквозь эту сплошную стену,

Я должен. Кричу и взываю. Рыдаю. Пытаюсь, Я должен,

Как я несчастен. Как немощен я. И все же — я должен.

Я должен. Стеной необъятная ночь.


Но свищет праща моя. Я существую. Поэтому — должен.

Звезду за звездой разобьют мои камни. Так надо.

Боль моя — это и есть моя сила. Поэтому — должен.

Я прорублю себе дверь. И пройду сквозь нее.

Долетят мои камни. Должны долететь, потому что так надо.


Я жажду. Горю и горюю. От жажды и горя — пою.

Мой голос, волна древней крови, взлетает и тает.

Совьет и раскрутит опять ожерелье испуганных звезд.

Надуется парусом в струях небесного ветра.

Звезды, четки печали, не я вас перебираю.

Это не я разметал ожерелье созвездий.

Меч мой крушит, потому что отбился от рук.

Звездное знаменье ночи, грядущей неотвратимо.

Это я, но я прячу свой голос,

                            чтоб скрыть свою сущность.

Веет ветер, сплетенный из воплей, озноба и плача,

Горькая жажда, которая рядом с глотком,

Непобедимый прибой, несущий на рифы смерти.


Потому полыхает душа у меня и свищет тугая праща.

Бисер пота и дрожи распят на кресте переносья.

Не подведите, верные руки, жадные руки!

Шот она, полночь-врагиня. Душа моя стонет и жаждет.

Вот они, бледные звезды в личине загадки.

Кот моя жажда — она причитает уже над моей немотою.

Вот они ярые воды, которым поить мою ярость.

Рев водопада, который вселит в меня силу!

И тугая праща захлестнувшейся намертво жажды

посылает в безбрежную полночь камень за камнем.


Туда, в эту даль, за пределы, за гребень стены.

Я должен пройти сквозь молнии света и мрака.

Я должен себя отыскать. Я кричу. И рыдаю. И жажду.

Стражду и жажду. И свищет моя боевая праща.

Я путник, который спешит, хоть и знает:

                                                  не будет возврата.

Я пращник, пращой сокрушающий чрево беременной ночи.

Летят вдохновенные камни,

и полночь сейчас разрешится.

Смерч и стрела, камень, клинок и таран.

Кричу. И страдаю. И жажду.

                    И свищет праща в моей длани,

посылая камень за камнем в созвездья,

Дрожащие в небе от страха.


Вот он, угасший мой голос. Мой дух побежденный.

Тщетная ярость. Разбитая вдребезги жажда.

Падают наземь камни мои, меня же увеча.

Вот оно — белое пламя, которое вспыхнет и гаснет.

Влажные звезды — отрешенные гордые звезды.

Вот они, камни, взмывшие в небо

по воле моей разъяренной руки.

И неприступная ночь, швырнувшая мне их обратно.


Как я несчастен. Как немощен я. И все-таки — жажду.

Жажду, и стражду, и падаю в прах,

                   исхлестанный ветром.

Знайте: я стражду не человеческой болью.

Знайте: боль моя больше, чем вся эта ночь.

Это она раскрутила пращу, посылая отчаянно камни

в ночь, в которой кишат и блуждают холодные звезды.

Прошу тишины


Сейчас я хочу покоя.

Считайте, что я отсутствую.

Я глаза на миг закрываю…

Пять вещей сейчас мне нужны,

пять особо важных корней.

Во-первых, безбрежность любви.

Во-вторых, любоваться осенью:

мне не жить, если листья не будут

слетать, сливаться с землей.

В-третьих, зимние дни,

ливень любимый и нежность

костра на свирепом холоде.

В-четвертых, спокойное лето,

круглое, как арбуз.

В-пятых, твои глаза.

Матильда моя, желанная,

не заснуть мне без глаз твоих,

без взглядов твоих мне не жить,

я с легким сердцем сменяю

весну на взгляды твои.

Друзья, это все, что мне нужно:

ничто — и почти что все.

А теперь я вас не держу…

Я столько прожил, что вскоре

забудут меня поневоле,

стерев с доски мое сердце,

желавшее жить бесконечно.

Но то, что прошу тишины я,

не значит, что я умру.

Со мною все это иначе:

я буду и дальше жить.

Я есть и быть продолжаю.

Просто внутри меня

будет силы копить пшеница,

чтобы зерна, раздвинув землю,

над землей увидали свет,

но земля-праматерь темна,

вот так же темно и во мне:

я похож на колодец, в чьи воды

ночь роняет звезды свои,

чтобы в поле уйти налегке.

Понимаете, прожил я столько,

что хочу прожить еще столько же.

Никогда я не был так звонок,

так богат поцелуями.

Как прежде — все еще утро.

Свет летит со своими пчелами.

Оставьте меня с рассветом.

Позвольте мне снова родиться.

Груз грусти


В безымянную полночь сердца

трепеща соскользнула капля:

это имя твое, родная,

затопило меня печалью.


Это прикосновенье боли,

на мгновение — вечная радость,

словно голос мертвого друга,

прозвучавший вдруг наяву.


Прозвучавший врасплох, нежданно,

отзываясь печалью в сердце,

нарастая волной упругой,

как холодный осенний сон...


А земля вершит обороты,

и скрипят ободья забвенья;

на тоскующие половины

колея рассекает время.


Над душой, пролившейся в травы,

над тобой, смыкаются кроны;

сиротливо синие искры

реют в горьком голосе ливня.

"Я могу написать этой ночью стихи…"


Я могу написать этой ночью стихи бесконечной печали.

Написать, например: «Этой звездною ночью

лихорадит далекие синие звезды».

Ветер ночи кружит в небесах и поет.

Я могу написать этой ночью стихи бесконечной печали.

Я любил ее: по временам и она меня тоже любила.

Вот такою же ночью, как эта, ее обнимал я.

Сколько раз я ее целовал под открытым для вечности небом.

Любила она меня; по временам я любил ее тоже.

Да и как не любить было эти большие прямые глаза?

Я могу написать этой ночью стихи бесконечной печали.

Подумать — она не со мной. Ощутить, что ее потерял я.

Слышать эту огромную ночь — без нее она стала огромней,

И росою на пастбище падает на душу стих.

Ну и что ж, что любовью не мог я ее удержать?

Этой звездною ночью она не со мною.

Это все. Чей-то голос поет вдалеке. Вдалеке.

Но душа не смиряется с тем, что ее потерял я.

Я ищу ее взглядом, как будто хочу подойти к ней.

Сердце ищет ее, а она не со мною.

Такая же ночь, и белеют под нею все те же деревья.

Мы тоже ведь были тогда, но уже мы — не те.

Не люблю ее, нет, но, быть может, люблю.

Так любовь коротка, так огромно забвенье.

Потому что в такую же ночь я ее обнимал,

душа не смиряется с тем, что ее потерял я.

Хоть это последнее горе, которое мне причиняет она,

и это последние строчки, которые я ей пишу.

Мистраль, Габриэла. Фонтан (Чили)


Я как фонтан, иссохший от рыданий.

Ведь он, и мертвый, слышит в шуме дня

Свой гул, и голос в каменной гортани

Еще дрожит, как песнь внутри меня.

Еще не все потеряно! Я верю, —

Судьба не напророчила беду, —

Лишь голос обрету — верну потерю,

Лишь руку протяну — тебя найду.

Я как фонтан, лишенный дара слова.

В саду другой поет среди ветвей,

А он, от жажды обезумев, снова

С надеждой слышит песнь в душе своей.

Журчащий веер чудится бедняге,

А голос уж погас, — не стало сил.

Он грезит, что алмазной полон влаги,

А бог его уже опустошил.

Песоа Велис, Карлос. Вечер в больнице (Чили)


Над полями дождь бесконечный —

мелкий, скучный, ленивый.

И приходит грусть в этот вечер

дождливый.

Я один, тоска меня гложет,

гнетет тишина больницы.

Может быть, сон поможет

забыться…

Но все тот же дождик бессонный

стучит и стучит лениво,

мне мешает плач монотонный,

тоскливый.

За окном бесконечность ночная,

шорохи, всплески, шумы;

и тоскливы, как пыль водяная,

думы. 

Лин, Энрике. Старость нарцисса (Чили)


Я гляжусь в зеркала, но не вижу лица,

я исчез — только зеркало вместо лица.

Я исчез.

То ль, в осколки зеркал глядясь без конца,

я забыл, потерял ощущенье лица,

то ль оно расползлось, ушло за предел,

то ль Ничто, как во всем, затаенное в нем,

поглотило, скрыло его навсегда,

как скрывается солнце во мраке ночном.

Отраженье мое — Ничто без конца.

МЕКСИКА


Нерво, Амадо 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1870—1919 (Мексика)

Смутное воспоминанье


Что-то смутное печалит душу мне:

то приснится, то забудется во сне,

словно в сумраке давно прошедших лет

полустертого

воспоминанья след...

Пеленою дней

заволокло

что-то светлое,

что было и прошло.

Годы ль минули с тех пор

или века?

Но в душе моей

все странная тоска.


Что-то смутное печалит душу мне:

то приснится, то забудется во сне,

словно древний аромат в моей душе,

исчезающий

в туманном мираже,

словно краски

осыпающихся роз,

словно горечь

от невыплаканных слез

о любви, что там,

на грани временной,

заблудилась

и не встретилась со мной...


Что-то смутное печалит душу мне

то приснится, то забудется во сне.

Я не рожден смеяться


Я не рожден смеяться... И напрасно

льет солнце золото мне на виски.

Я — рыцарь человечьей скорби, страстно

влекомый к Тайне, знанью неподвластной,

в державной мантии моей тоски.


Не знал я счастья. И не оставляли

меня обман и боль... Душа темна,

как ночь, что полюса скрывает дали...

О, не лишайте же меня печали!

Как жить, когда покинет и она?


Меня ты любишь, знаю. И годами

бесстрашно мой недуг ты лечишь злой...

И там, где всё темно, ты — лишь упрямей

снежинкой светишь мне в бездонной яме

и в пропасти — несущей мир звездой.


Меня ты любишь, да. Но столь густая

над жизнью всей моей нависла тьма,

что светлая душа твоя святая

в борьбе напрасной с тьмой моей, истая,

в конце концов обуглится сама.


Пытает небо нас. Очарованье

любви летит, покинув наш балкон,

туда, где солнце льет свое сиянье...

И нет тебя, а есть одно рыданье,

и нет меня, а есть один лишь стон.


Еще вчера всё радость нам сулило...

Увы! К твоей жестока доброте,

судьба крылом своим нам свет затмила

и, на Голгофу возведя, казнила

тебя, распяв на жертвенном кресте!


Прости мне скорбь. Поверь, она бескрайней

всех чувств. И не разжать ее тиски.

Моя звезда, снежинка! Руку дай мне,

и вместе мы пойдем навстречу Тайне

в державной мантии моей тоски!

Гераклит


На всё, что вокруг, посмотри изумленно,

не мысля коснуться, — как на отраженье

луны, что дробится в реке полусонной;

так видят себя из зеркального лона

иль облачной тени по саду скольженье.


И ты убедишься, что всё — неизменно

изменчиво; мир — словно клочья тумана,

он формы еще не обрел, несомненно;

и если ты встретиться с ним дерзновенно

решишься — увидишь лишь призрак обмана.

"Скользишь над пропастью моих скорбей..."


Скользишь над пропастью моих скорбей

ты, словно луч луны над бездной вод,

мой дух, окостеневший от невзгод,

умащивая нежностью своей.


Ты в жизнь вступаешь, я прощаюсь с ней,

но, времени опровергая ход,

ты, словно луч луны над бездной вод,

скользишь над пропастью моих скорбей.


Так пусть горчит надежд отцветших плод

лишь на губах поэзии моей, —

раз хочет тот, кто создал небосвод,

чтоб ты над пропастью моих скорбей

прошла, как луч луны над бездной вод. 

Осень пришла


Как я люблю покой

моих непраздных дней

и радости уединенья...

Веселой канарейки

всё сильней

заливистое пенье.

Как воздух свеж

и густо напоен

древесным ароматом!

Неба просинь

в окно мне льется...

Буен и хмелен

снег тубероз,

предчувствующих осень.

Уже посеребрила седина

вершины гор.

И в серой дымке зыбкой

всё тает.

Но, беспечна и нежна,

природа

с просветленною улыбкой

свой неизменный завершает круг.

И солнце,

нас лучами обещанья

пригрев,

бледнеет, словно старый друг

в минуту неизбежного прощанья.

Как прелесть запоздалая грустна

растений и цветов!

Они устали!

«Я осень, осень, —

шепчет нам она, —

я преисполнена благой печали...

Сменила лето я.

В соблазнах женской плоти

тебе не станет больше мниться рай.

Пришел черед

таинственной работе

ума.

Теперь молчи и размышляй».

Гонсалес Мартинес, Энрико


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


 1871 - 1952 (Мексика)

"Постигнуть суть вещей..."


Постигнуть суть вещей, их глубину:

не суетясь, пытливым светом ока

все в мире оценить — лазурь потока,

пунцовость роз и снега белизну.


Пусть все в тебе глубокие следы

оставит — меты тайные без счета:

и однозвучный говор водомета,

и грустное мигание звезды.


Эоловою арфой звучно пой,

достигнув одиноких горных склонов,—

пусть ветер гневный, твои струны тронув,

даль огласит и болью и мольбой.


Не дай себя связать слепой тщете

в людском загоне, где царит смятенье,

но дай душе тончайшее уменье

в безмолвье слышать, видеть в темноте.


Так полюби себя, соотнеся

небесный свет в душе с кромешным адом,

чтобы, в себе самом блуждая взглядом,

увидеть в этом мире все и вся.


И на туманный берег не спеша

ступить с твоею крохотной вселенной,

свой стих услышать — голос сокровенный,

в котором жизни теплится душа. 

Безмятежность


Эта ночь принесла трепетание

звездного света,

серовато-жемчужное небо с осьмушкой луны;

в серебристом тумане тропинки неясно видны,

и пространство умолкло,

в прозрачную млечность одето.


И пробилась в душе долгожданного

мира примета,

словно тайный источник несущей

покой тишины.

Ненадежному счастью невзгоды

теперь не страшны,

присмирели они, как ягнята

на пастбищах лета.


Тот, кто духом смирился,

не станет других осуждать

Ни за зло, ни за смерть,

ибо ночи дано охлаждать

неуемность порывов, смягчать

непокорную жалость;


и с собой примиренная жизнь

размышляет в тиши,

что такое моя безмятежность,

дремота души —

то ли доблесть и жертвенность,

то ли отказ и усталость... 

Так незаметно входишь ты ко мне...


Так незаметно входишь ты ко мне,

чуть слышным шорохом не потревожа

моей души, и речь твоя похожа

на тихую мелодию во сне.


Ты входишь просто, ты не смущена;

глаза в глаза, мы безраздельно слиты;

что жизнь, что смерть — они равно забыты,

а есть лишь чудо: взгляда глубина.


Ты входишь в жизнь мою, я узнаю

в привычных мыслях тишину твою;

в объятьях наших — умиротворенье


и полнота покоя,— оттого,

что мы одно и то же существо,

одной души двойное выраженье. 

Дом при дороге


Дом при дороге — он во мне самом,

в открытом настежь сердце, — грустно в нем.

За эти годы в нем перебывало

необычайных странников немало,

но чаще пустовал он день за днем.


И видел он

в улыбках жизни и в ее блужданьях

один и тот же бесконечный сон —

о легких встречах, скорых расставаньях.


И редко, редко путник уходящий

для гостя нового оставит огонек,

в ночи горящий,

и, покидая дружеский порог,

напишет несколько приветных строк.


Нет — большинство гостей уходит в нетерпенье,

едва спугнет их преждевременный закат,

и в доме остается хлам и чад,

умерших песен неприкаянные тени

и стертый след на каменной ступени.


И потому, когда в ночи глубокой

неведомый мне путник одинокий

затеплит огонек, тогда —

— Кто там теперь? — гадаю я в тревоге.

То запоздалая любовь зашла с дороги,

иль загостилась старая беда?

Воспоминания сада


Эта серая морось мир окутала снова,

от ненужного горя жизнь темна и тяжка.

У порога души постучала тоска,

как усталая странница в поисках крова.


И дыханье жасминов из сада ночного…

Бередит мою рану острый запах цветка.

Вспоминается вечер… Ползут облака,

моросит, и давно все к отъезду готово.


Острый запах жасмина… Дождя шепоток,

неумолчное в мокрой листве бормотанье,

бесконечных тягучих признаний поток…


И печаль воскрешает в туманном сознанье

чьи-то слезы, летящий по ветру платок

и корабль, отплывающий в скорбном молчанье. 

Сверни шею лебедю


Ты шею лебедю сверни. Синеют воды,

но ложь — тот белый блик, что он в воде колышет;

своей лишь прелестью он полон и не слышит

живой души вещей и голоса природы.


Ты избегай тех форм и в речи — той свободы,

когда не в ритме дня рука поэта пишет,

одной гармонией пусть сердце с жизнью дышит,

и примет жизнь твои восторженные оды.


Вот мудрая сова бесшумно улетает

с Олимпа и подол Паллады покидает;

на то же дерево она садится снова.


Без внешней прелести ее зрачок тревожный,

вперяясь в темноту, толкует осторожно

таинственный язык молчания ночного.

Поэты новых дней


Поэты новых дней споют легко и строго

божественную песнь, неведомую нам;

созвездья новые полны иной тревогой,

пошлют иной удел их беспокойным снам.


Поэты новых дней пойдут своей дорогой,

шагая по большим невиданным лугам;

услышав нашу песнь, сочтут ее убогой,

на ветер выкинут наш сон, как старый хлам.


Но будет это все напрасно и случайно;

в душе останутся и страх, и та же тайна,

и прежняя тоска, и злая тишина.


Они увидят: мрак грозит навечно миру,

из праха подберут заброшенную лиру,

и тот же стих — наш стих — подскажет им она.

Бесплодные дни


Над уснувшей водой та же ива горюет,

умирая, закат догорает неяркой чертой,

и незримая нить уходящие миги связует

с настоящим мгновением... Ива над сонной водой,


Чем заполню разлуку? Полнолуний тревожных

сумасшедший паломник не ищет ни зла, ни добра...

Кровь? В кистях ежевики... Прах? На плитах дорожных...

Только я и сегодня остался таким, как вчера.


И когда мое прошлое перебираю в сознанье,

все часы бесполезные праздношатаний моих —

подымается к горлу непрошеное желанье

в одиночестве плакать и молить о прощенье за них.

Перегруженный корабль


В новой жизни — новые песни.

Мир хрипит, умереть спеша.

Сколько тягот несем мы вместе,

о душа!


Ты везешь, мой корабль угрюмый,

целой жизни чувства и думы,

тени радостей, чтобы согреться.

До отказа набиты трюмы,

сердце!


Говорят, только слезы могут

даровать от разлук исцеленье,

только слезы смывают тревогу,

разгружая боль понемногу

в каждом новом порту забвенья...


Только ты ворошишь напрасно

эти грузы прошедших странствий

ради нового багажа —


и сумы опустевшей даже

не найдется в твоей поклаже,

о душа!

Верные часы


Овал часов старинных на стене.

Незримый перст приводит их в движенье.

Восьмой десяток длится их служенье,

их верный ход, удары в тишине.


В их механизме, в тайной глубине,—

ритм сердца и размеренность мышленья.

Мое «вчера» исчислив до мгновенья,

мою судьбу откроют завтра мне.


С неумолимой точностью науки

определила стрелка час разлуки,

на худшее, чем смерть, нас обрекла.


Но у минутной стрелки есть свобода

ускорить время твоего прихода,

чтоб жизнь моя опору обрела.

Моя печаль


Моя печаль похожа на цветник:

пусть холода, и засуха, и грозы,—

но чахлые бутоны в трудный миг,

наполнясь соком, порождают розы.

Моя печаль похожа на цветник.


Мой кроткий сумрак — тишины тайник.

Вспоил я жизнь слезами по утратам.

Но горести, к которым я привык,

покой мой напитали ароматом.

Моя печаль похожа на цветник.


Любовь моя, ты знаешь мой язык:

в ответ на боль — росток пришел в движенье,

в ответ на зло — еще бутон возник.

Мой символ — непрерывное цветенье.

Моя печаль похожа на цветник.

Голос ветра


Песню, что не пронзит

неожиданно сердце,

словно жаркой стрелой,

пламенным потрясеньем,

не храни, позабудь —

пусть летит без задержки

птицей, мчащейся вдаль

над полями, над лесом;

пусть угаснет она,

не оставив и эха,

канет в бездну, во мрак,

в безвестность.


Есть в глубинах души

озерцо — блеск хрустальный

ворожит,— и оно

словно зеркало тайны.

В неподвижную гладь

дивный стих упадает,

он как будто пращой

псалмопевца направлен,

и кругами вода

разойдется тогда,

и появится вдруг

из глубинных объятий

все, что крылось на дне,

от былого осталось:

горечь, радость и боль —

память.


Душу ты отвори

животворнейшей песне,

пусть коснется волны

мудрый стих псалмопевца;

голос, что не пронзит

неожиданно сердце,

словно жаркой стрелой,

пламенным потрясеньем,

пусть исчезнет, пройдет,

улетит без задержки,

пусть угаснет навек,

не оставив и эха.


Прежде чем преступить

грань бесплодного часа,

когда голос души —

голос ветра печальный,

ты в себя углубись,

слушай с жадным вниманьем

несмолкающий ритм

молчанья.

Парабола двери


Давно мы оба в эту дверь стучим,

хотим узнать, за нею что скрывает

угрюмый дом... Но голосом глухим

на стук наш только эхо отвечает.


А мы стучим... В кровь разбиваем пальцы...

Потоком слезы катятся из глаз...

Но в доме том жильцы иль постояльцы

безжалостны или не слышат нас.


Неясный гул раздастся там порою,

как будто кто-то стук услышал наш,

и мы опять колотим, но с зарею

развеивается ночной мираж.


Но час придет, заржавленный замок

рука сорвет — так будет, будет скоро! —

и в доме этом каждый уголок

осмотрят наши алчущие взоры.


С протяжным скрипом отворятся двери,

мы в них с печальной робостью войдем

и тотчас же поймем, еще не веря,

что мы с тобой в пустой стучались дом.

Кошмар


Уставились глаза большие

в мои глаза, окутанные сном,

увидевшие, может быть, впервые

то, что не смели видеть днем...

Печальные глаза,

что так знакомы мне...

Где я встречал их?

Наяву? Во сне?


Средь ночи

вдруг они впились в меня,

потом исчезли

с первым светом дня.

Они, как две слезы,

грустней которых нет...

Они мне говорят неведомое что-то,

и я не знаю, что сказать в ответ.

Они, как две слезы

из давних лет...


Так тягостен кошмар,

и так упорен он,

что кажется: весь день он длится,

и от него одно спасенье — сон...

Зов


Ответь, душа, когда и где

настанет этот день жестокий

и мне пробьет последний час

печальный голос колокольный?


И сила некая меня

встряхнет, поднимет, и безвольно

в далекий путь отправлюсь я

не за звездою путеводной

через леса, где нету птиц,

через недремлющие долы

туда, в могилу под горой,

где навсегда исчезнет солнце...


То долгий без привалов путь,

исход — побег от горизонтов,

и бесконечность тишины,

в которой раздаются только

порою сердца слабый стук,

шагов полубеззвучный шорох...


Я человек и покорюсь

судьбе людской неумолимой:

прийти на свет из темноты

и затеряться вновь средь ночи

Отрешённость


Я был нетерпеливым и покорным,

весь — жадный взор и беспокойный слух,

весь — изумленье пред молчаньем мира,

я, что ногтями жадно соскребал

с поверхности земли сухую пыль,

чтобы добыть святое злато жизни,

отныне отвергаю солнца свет

и сам под свист ночной вещуньи-птицы

в объятья матери-земли бросаюсь,

которая умеет успокоить

и убаюкать песней колыбельной.


Я — лишь душа отныне...

Лохмотьями свисает плоть моя

с колючек ежевичника на склоне,

и кровь моя окрашивает струи

реки времен, размеренно звенящей,

и мои кости выбелены солнцем

на злых проплешинах песков зыбучих,

всосавших след побега моего...


Разрушены волшебные мосты —

сплетенья арок — на путях бескрайних:

я их взорвал; и гулкий грохот,

потрясший воздух, миру возвестил

не существует более дорог...


Я отменяю время и пространство

и узы с вещным миром порываю.

О, одиночества великий миг!

Все... Точка... Отрешенность и покой...

Смятенность чувств мгновенно замирает.

Я — лишь душа отныне.  

Мой друг ― молчанье


Он, этот друг, пришел ко мне, когда

я был готов в печальный час закатный

от устали стенать невероятной,

и он со мной остался навсегда.


Мои заботы стер он без труда

и молча повелел мне: безвозвратно

забыть о песнях, что слагал я складно

когда-то в юные свои года.


Мы с ним бежим от гомона людского,

идем тропой молчания лесного

и птиц не будим... Мы идем вдвоем,


безмолвною наполненные речью,

и только жизнь выходит нам навстречу

послушать песни, что мы не поем.

Кастельянос, Росарио


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1925 - 1974 (Мексика)

Агония за стенами дома


Я смотрю на инструменты,

на мир, который творят люди,— здесь они

суетятся, потеют, рожают, сожительствуют


Людские тела выжаты днями из жизни

по ночам хрип и удары слышны

на перекрестках, где они сходятся.


Слепота, школа голода, потребности,

которые острее ножа.


Забыв о чести (не позвонок ли она,

все еще отсутствующий у человека?),

люди крадут, лгут,

как псы, идут по следу, пожирают,

дерутся за падаль с себе подобными.


И когда пляшут, когда крадутся,

или когда нарушают закон, или когда

делают что-нибудь мерзостное — они ухмыляются

чуть прищуривают глаза, ощущая

внутри себя появление пустоты,

и на них находит бездумное дикое исступление.


Я с другого берега, с другой стороны,

я из тех, что не умеют ни отнять, ни дать,—

существо, не научившееся соучаствовать.


Не подходи ко мне, человек, сотворяющий мир,

оставь меня в покое, не убивай меня.

Я из тех, что умирают сами

от того, что пострашнее стыда.


Я умираю оттого, что гляжу на тебя и не понимаю.

Монолог в камере


Забыли обо мне, исключили из жизни

И я не знаю, кто я, —

никто не назвал меня по имени, никто

не вернул мне взглядом меня.


Внутри меня тлеет желанье единственного

неведомого акта, который мне недоступен,

ведь для него необходимы не только руки.


А где-то поля, где сеют,

ветер, на котором все растет,

камень, который так славно дробить.


Но я один... Мое тело

хотело бы возродиться в объятьях,

найти свой объем в схватке,

в муках перейти в сына,

чтобы в час смерти кто-то был рядом.


Но я один... Я стучу в стену,

ломлюсь в неуступчивую дверь,

забиваюсь в угол,

где плетет свои сети безумство.

Кто меня запер здесь? Куда все ушли?

Хоть бы кто-нибудь пришел за мною!

Холодно. Голодно. И я почти слеп

от мрака и слез. 

Пельисер, Карлос


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1897 - 1977 (Мексика)

Три стихотворения и ещё


Ветер сидел на камне,

устав быть невидимым.

Исполосованный свет полдня

тлел в костре моих глаз.

Все было бесполезно и — дивно.

Разбитое окно

позволило упорхнуть моему отсутствию,

и в прорехи былых странствий

мне осталось глядеть, кем я был,

кем бывал.


Я беру пример с дерева

над рекой: вечером на его ветви

слетаются птицы.


* * *


Застыл я в игуанном смысле слова.

Земля — как небо. Всё и вся — продукт

машины одиночества. Пасется

лишь нелюдимый ветер, наделенный

необозримой молодостью. Время

утратило свой рост. В просторах дня

поет стрела, которая все ранит.

Безжизненный объем вещей намного

вечней любого из мгновений. С пальмы

срываются высокие улыбки,

в воде смеется грусть. Застыв до дна,

слежу за гибелью моей листвы.

И все это — моя земля и прах,

и древо ночи, плачущей навзрыд,

и белизна стрелоподобной цапли,

и все это — свет моих глаз, движенье

из глаз в глаза, или небесный свод,

из глаз моих летящий к небесам

земного взгляда, или облакá,

заполнившие до краев напев...


Ничто живет, чтоб умереть, не дав

плодов.

             Я нахожу во всем частицу

себя: во всем живу и умираю.

Застыл я в игуанном смысле слова —

всецело...

                 Вот и первая звезда.


* * *


Утро вывело на прогулку деревья.

Я им крикнул: «А я?!»,

словно не страшно напоминать о себе,

словно уверен, что удостоился бытия.


Птица обронила с крыла драгоценный камень.

А вернее — в каждом цветке участвовал свет.

Трепетные слова бежали по жилам,

спрашивали вслепую: «Я? Ты? Да? Нет?»


Это утро длилось дольше целой судьбы.

Земля была очень черна, небеса — чересчур голубы


* * *


Я родился на свет молодым.

Это знают самые старые деревья

и едва нарождающиеся облака.

Дождь не проходит,

но земля спокойна,

а ветер нашел приют

в крыльях птицы-змеи.

В окне столько неба, что взгляд

возносится и не всегда возвращается.

Смотрю, обгоняю, трогая, пробую.

И это со мной — как вода,

которую никто не замечает.

Безгранично, безгоризонтно теряюсь,

и, когда сталкиваюсь с временем,

я думаю, что у смерти столько жизни,

сколько сейчас во мне.

Уединённые стихи


Есть дни, когда я смотрю на жизнь,

не желая ее видеть,

устав от обилия описаний,

от обилия червивых плодов,

от обилия никчемного света.


Иногда я отвечаю себе, ни о чем не спросив

Это дни одиночества, когда я чуть жив.

Отсветы славы — чтобы будоражить ничто.

Я окружен всем, чего мне не надо.

Сгорает все, что я помню и что забыл.


Бредут

обнаженные полубоги,

одноглазые, на деревянных ногах.

Искрошены алмаз и сапфир.

Ритм — скомкан, вода — сухая.

Было бы страшно умереть в такой день,

когда все уже умерло.

Полет на Луну, хирург оперирует на сердце.

В лаборатории кипит разум,

чтобы упразднить жизнь.

Пусть жизнь умирает без прикосновения человека,

невидимая, вездесущая, цепкая.

И вместе с ней —

гордыня того, кто загадка для себя самого.


Дни-паралитики, без сторон света.

Для чего маршруты, для чего могилы?

Необъяснимо все это одиночество,

все это пустое царство, весь этот чуждый блеск.

Сил у меня осталось, только чтобы умереть,

только чтобы вымолвить: господи...

Пробуждение


Я проснулся, и вещи были уже не такими,

как тогда, когда принадлежали мне.

Ветер ночи возник

и пепел.

Я крикнул молча — в себя,

но меня не услышала текущая кровь.

В предместье левого легкого

едва отозвался мой крик.

Сердце шло, не зная куда.

Снова было одиночество

с простертой рукой и открытыми глазами.

Это была разрушенная мелодия

на задворках рассказа —

и вся она, возникнув как предположение,

сама по себе растеклась,

так что никто ее не увидел,

так что никто о ней не узнал,

так что никто в ней не жил,

и я остался в глазах ночи

как нечто древнее, что не смогло быть. 

Пас Паредес, Маргарита


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1922 - 1980 (Мексика)

Тебя со мною нет, и смертным хладом... 


Тебя со мною нет, и смертным хладом

потока жизни скована струя.

Бесплодна и пуста душа моя,

зияющая беспросветным адом.


Как я хотела быть с тобою рядом,

чтоб чувствовал ты радость бытия,

когда в тебя переливаюсь я

вся целиком: улыбкой, жестом, взглядом.


Но от любви моей ты так далек:

я в пустоту протягиваю руки,

мой голос поглощает тишина.


Одна твержу я нежности урок, —

увы, напрасно длю я сердца муки:

из нас двоих люблю лишь я одна.

Предрассветная бессонница


Нет: это не обычная бессонница,

когда в мозгу бесформенные чудища

ворочаются или мысли судорожно

без цели мечутся

и пустота кругом…

Нет, это трудно объяснить:

все, что мне чудится и наполняет

душевный омут.


Днем все это поглотится, рассеется

разноголосьем дня и слов бесцельностью,

исчезнет тишина.

Но снова ночь нависнет душным пологом

в истоме издыхающего ворона,

и, оглушив меня,

обрушится мне в уши рев печальный

судов, неведомо куда отчаливших;

протяжные гудки

безумных поездов, упрямо мчащихся

на красный свет,

к той станции любви,

где встретится с крушеньем ожиданье.


И мною, как в бреду, произносимое,

от нежности влажнеющее имя —

тоской затверженное заклинанье,

увы, оно — всего лишь чайка раненая,

ему не долететь до мачты сердца,

плывущего далеко сердца,

что с каждым мигом удаляется.


Ты — призрак, из тумана возникающий,

или, скорее, призрачная радуга,

пронзившая мой запоздалый ливень…

Но не дождусь, чтоб ты рассеял тьму

глазами светлыми своими,

и не дождусь, чтоб ты на легких крыльях

слетел в мою бессонную тоску,

и не дождусь, чтоб раковиной чуткой

надрывный крик мой уловил твой слух…


Вот что кипит в мозгу моем ночами.

Все мысли о тебе. Бессонница. Светает.

И ветер плечи обдает прохладой,

душа росой омыта, и тоска

трепещет на ветру,

как лепесток цветка.


Все мысли о тебе.

Бессонница.

Светает.

Призыв


Что есть надежда?

Почка разлуки,

которая, лопнув, раскрыться медлит?

Или она — застарелость муки,

гложущей пробужденное сердце?


Жизнь каждодневной дорогой вьется,

гремящей во всех направленьях,

и тонет в ней мой упрямый вопль.

И солнце днем призывает к терпению...

Но по ночам

не могу не кричать, —

я в ночь, как гвоздь, вбиваю свой крик.


И струнами арфы нервы дрожат,

и сном их не укротить.

И, вырвавшись из темницы ночной,

уверенно к цели летящей стрелой

взрезает пространство мой крик.

И, сбросив невольничью кожу,

он вдруг голубкой встревоженной

прямо к тебе летит.


Рай не где-то на дальних звездах,

рай не сказочная страна,

не виноградник,

где спелые гроздья

поят душу и глаз допьяна.

Рай — это просто голос милый,

далекий и единственный,

который всегда нас услышит

и откликнется.

Пас, Октавио


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1914 - 1998 (Мексика)

Камень


Мне жизнь моя снилась,

и шел я во сне

все дальше и дальше,

дивясь новизне.


Но сны оборвались,

а я наяву,

прикованный к камню,

оков не сорву.


Прикованный к камню,

клонюсь головой.

Прикованный снами

к плите гробовой.

Пришелец


Я понял на ходу, что я в тумане.

Струились лица, контуры текли,

все исчезало прежде, чем возникнуть.


Я плелся по безлюдным мостовым.

Вдруг на углу мне улыбнулся мальчик,

и мне взбрело потрогать его кожу

и убедиться, что она живая.

Но кисть руки в мальчишеских вихрах

растаяла — и мальчик содрогнулся,

впервые ощутив небытие.

И замер, изумленный этой дрожью.


Я плыл, меня несло ленивым ветром.

Стал виден сад и женщина в саду.

Я крикнул: «Это я! Ты не узнала?»

Слова мои, бесшумные снежинки,

расплылись в безответной тишине.

Чтоб добудиться, я поцеловал,

но губ ее, изваянных из камня,

коснулся только воздух — и казалось,

что целовало их воспоминанье.

И я оставил женщину вдвоем

с ее судьбой — остаться изваяньем.

И вновь меня несло ленивым ветром.

И были серы площади и стены.

И люди во плоти или в металле

выказывали, как они горды

быть явью, плотью, кровью или бронзой.

А между тем наедине с собой

довольно взгляда, зеркала, молчанья,

чтобы разверзлась бездна под ногами —

мгновенье пустоты, неумолимость,

неизмеримость этого провала,

и злая безнадежность ожиданья,

и вечный страх, что ты такой, как есть.

Опять меня несло ленивым ветром.

Пустыни улиц. Крик. Небытие.

И, от химер устав, я растворился

в тумане, из которого возник.

Чёрным по белому


Когда перо кочует по бумаге

в час одиночества —

кто водит им?


Кому он пишет — тот, кто пишет мной,

немое побережье губ и грез,

застывший холм, залив уединенный,

плечо, чтобы забыть на нем весь мир?


Есть некто, пишущий во мне, кто водит

моей рукой, подыскивая слово

меж зеленью холмов и синью моря.

С холодным пылом

изучает текст.

Сжигает все — огнем, творящим суд.

Но, будучи судьею, он и жертва:

меня карая, он себя карает,

он никому не пишет — пишет он

себе, в себе самом себя теряя

и находя, — и вот он снова Я.  

Номер в отеле


II


Мне гладит лоб холодною ладонью

поток былого — сны его струятся

под каменными веками моими, —

вовек не остановится, и я

из глубины души прощаюсь с ним.

Былое от меня бежит? Я с ним

бегу? Тот, кто прощается с минувшим, —

лишь мрак пустой, рядящийся в меня?

Нет, не оно бежит — я удаляюсь,

а чуждое — избытое — былое

не следует за мной. Тот, кем я был,

остался на туманном берегу,

не вспомнит обо мне, меня не сыщет,

не поглядит ни разу, не простится:

ему подай другого беглеца.

Но и другой о нем не вспоминает.


III


Нет ни Потом, ни Прежде. Разве я

живу сегодня в том, что прожил раньше?

Что прожил! Разве был я? Все текуче:

что прожил — я доныне умерщвляю.

У времени нет края: снова губы,

минуты, смерть и небо, снова ад,

врата в ничто, куда никто не входит.

Нет края, рая, нет воскресных дней.

В конце недели Бог тебя не ждет.

Он спит, его наш гомон не разбудит.

Безмолвье наше пробуждает Бога.

Когда уже ничто не может петь

и все смолкает — кровь, куранты, звезды, —-

Бог веки разомкнет, и мы вернемся

во царствие его небытия.

Ночная вода


Ночь конского зрачка, тревожного в ночи,

ночь влажного зрачка озерной глубины —

в твоих зрачках тревожного коня,

в твоих зрачках таинственной воды.


Глаза воды ночной,

глаза ночного дна,

глаза речного сна.


Сиротство с тишиной

бредут, как два зверька, гонимые луной,

и пьют из этих глаз,

и пьют из этих вод.


Откроешь ты глаза —

и открывает ночь замшелые врата

в заветную страну неведомой воды,

ключи которой бьют из сердца темноты.


Закроешь ты глаза —

и тихая река вливается в тебя,

и вновь ты для меня темна и далека:

то омывает ночь края твоей души.

Июнь


…плыл июнь…

…текли и щемили воспоминания.


Хрустальная нахлынула река,

всё светоносно, ливни словно гривы,

волна течёт недвижно, и ленивы


наполненные влагой облака.

Забытое плывёт издалека:

глаза впивают, сердце ждёт пугливо,

уста целуют смутных форм извивы,


тень осязать пытается рука.

О вечность, миги связаны так тесно,

что, изобилием напоено,

небытие является телесно.


Исполненное полноты и смуты,

томится сердце, в вечности одно:

вчера и завтра, годы и минуты.

Два тела


Встретятся два тела,

и порой — как волны

в океане ночи.


Встретятся два тела,

и порой — как корни,

сросшиеся ночью.


Но порой два тела —

два холодных камня,

и вся ночь — пустыня.


Но порой два тела —

два ножа холодных,

и вся ночь — их отблеск.


И порой два тела —

две звезды падучие

в опустелом небе.

День


С какого ты неба,

о, небывалый,

одиноко застывший на волне времени?

Ты продление,

ты время, которое зреет

в бесконечной прозрачности мига,

стрела в воздухе,

зачарованная цель

и беспамятная траектория стрелы.

День, содеянный из времени и пустоты,

ты меня лишаешь меня, стираешь

мое имя и мою суть,

заполняя меня собой, — свет, пустота.


И я парю, существуя бесплотно.

Осень


Просыпается ветер,

он развеял мои мысли, он мне

подарил невесомость — витаю

в сияющей голубизне,

которая улыбается неизвестности,—

сколько витающей красоты!

Осень, на студеных ладонях

пламенеющий мир баюкаешь ты.

Проблема души


Душа моя, ты — незрима.

Не слышит моя кожа твоего сердцебиения,

не ощущает тебя черная глубь моей крови,

крови, которая должна бы с тобою быть знакома,

крови, которая настолько моя и настолько чужая,

что похожа на тебя, сумрачный дух скорби,

душа далекого, душа родная.

В разлуке с тобой, душа моя,

пересох мой сон,

стал сиротливой розой,

омертвелой грозой грусти,

плачем плоти, изъязвленной

плещущими, хлещущими наотмашь ливнями,

проливными скитаниями скорби.


Душа моя, ты — незрима.

Не чует моя кожа твоего сердцебиенья

(а что, казалось бы, могло быть проще?).

И все же — поверх тишины и звуков,

не хрустнув стеклом грусти моей,

взгляни на меня, моя печальница,

переломи мне кости своей разлукой,

о душа моя — черная ли, светлая моя врагиня,

повелительница моя, матерь моего изнеможенья.


Однако мне ведомо: вот она ты,

могущественная сущность,

влажный ветер мягкого марта,

вот она ты —

в распахнутых моих объятьях.

Мне больно от единения с тобой,

как ветру бывает больно

натыкаться грудью на стрелы птиц,—

о знамя на ветру, неуязвимая

и торжествующая тайна.


Да, ты болишь во мне, душа моя:

во сне, струящемся рекой,

в бесплодных помыслах,

в черном поту проклятий,

в руде и граните буден,

в любви, бороздящей море памяти,

в росе моих слез, пролитых по тебе, свобода.


А ты — незрима, врагиня моя.

Даже не знаю, кто ты: музыка ли,

просто ли сгусток тумана.

Без тебя тают чувства мои, мои очертанья,

я гибну посреди волчьих клыков,

среди пены собачьих морд

и костей крылатых драконов.


Станет ли мечта моею без твоих глаз?

Как жить? Как мне гладить детей,

если не бьётся рядом со мной и во мне

твое сердце, душа моя, слеза доброты и печали?

Вечернее небо


Холодный нож, бесчувственный кинжал,

пустыня необъятная, нагая,

равнина бессловесная, без края,

родник, что воду извергать устал.


Бездонный омут, мстительный кинжал,

без бреши, без ворот стена глухая —

она застыла, небо отделяя

от тех небес, что Бог обетовал.


Ты, небо, — замутненное стекло;

ты — сердце, мучимое угрызеньем,

что и во сне покоя не нашло.


Ничто в тебе не дышит, не живет.

Душа кончает жизнь самосожженьем.

В самой себе она конец найдет. 

Монолог


У подножья разбитых колонн,

между ничем и мечтою,

терзают мою бессонницу

слоги твоего имени.


Твои длинные рыжие волосы,

как будто летняя молния,

трепещут в нежном неистовстве,

как на острие меча.


Темный поток сновидений

течет посреди развалин

и творит тебя из ничего:

терпкие косы, забвенье,

влажный полуночный берег,

где широко простерлось и бьется

слепое, сонное море. 

Имя твоё


Оно из меня, из тьмы моей прорастает,

рассветает на теле моем —

брезжащий свет зари.


Имя твое — белоснежная птица,

на плечо мое нежно садится.

Молчание


Подобно тому, как из глубин музыки

рождается нота,

которая, вибрируя, растет и истончается,

а на ноте следующей  музыка замолкает ―

так и из глубин молчанья  другое  молчание рождается:

остроконечная башня ― иль шпага:

оно подымается, растет ― и нависает;

а пока растет ― рушатся

надежды, воспоминания,

неправды ― большие и маленькие,

и крикнуть хочется ― но в горле

крик, замирая, тает,

и мы впадаем в  такое  молчание,

когда все молчания  онемевают.

Забвение


Закрой глаза, в потемках затеряйся

под красною листвою век.

В спиралях звука утони вот этих, 

что, падая, гудят

и отдаются там, вдали,

где тамбурин рокочет ―

как водопада приглушённый гул.


Себя в потёмках утопи ―

и кожей всей на глубину уйди

в  нутро к себе,

чтобы глаза затмило

и кость твоя ослепла от бледных молний,

и среди бездн, во мгле пучин,

огням  блуждающим отдай свою гордыню.


Во влажный сумрак этот, грезя,

нагая, погрузись;

расстанься с формою своей: той пеной ,

что знать не хочет, кто остался там, на берегу.

И, беспредельная, в себе же затеряйся

в нём ― беспредельном существе своем ―

чтоб  в  океане потеряться ― уже другом:

забудь себя, меня забудь.


В забвении этом ― бездонном, надвременном ―

губы, любовь, поцелуи ― всё оживёт:

ведь звёзды ― дочери ночи.

Раннее утро


Быстрые руки холодные

одну за одной

снимают повязки с тьмы

Глаза раскрываю

                я жив еще

в центре

             раны

всё ещё свежей

Ноктюрн


Тень… эта тень голосов дрожащая…

Тащит чёрный поток обломки мраморные.

Как рассказать о загубленном воздухе,

рассказать о сиротах-словах,

как рассказать о сне?


Тень… эта тень голосов дрожащая…

Гамма чёрная пламенеющих ирисов.

Как назвать имена ― и звёзды назвать,

белоснежные клавиши ― крылья ноктюрна ―

и тишины обелиск?


Тень… эта тень голосов дрожащая…

Изваянья луны распавшиеся.

Как назвать мне, камелия ―

самый малый цветок меж цветов ―

твою геометрию белую?


Как мне назвать, о Сон, твою тишину говорящую?

"Меж уйти и остаться..."


Меж уйти и остаться колеблется день,

влюбленный в свою хрустальность.


Бухту линией плавной обводит вечер:

на тихих волнах мир качается.


Всё различимо и всё ускользает;

всё  близко ― и неосязаемо.


Газеты, книга, стакан, карандаш

отдыхают в тени у своих названий.


Времени пульс у меня в висках

отдается упрямым звуком в крови.


Свет обращает безучастную стену

в призрачный театр из бликов.


В центре глаза себя обнаруживаю;

в  меня не глядит: в него гляжусь я.


Мгновенье рассеивается. Не шелохнувшись,

я  остаюсь, уходя: я  ―  пауза.

Воскрешение в памяти


Я разумом об этом знал,

не сердцем:

после аккорда быть последует не быть.

Такой же звук, такой же миг,

но имя и лицо уже в прошлом. Время —

личина без лица —

стирая имена, стирая лица,

себя стирает.


Я не обучен умирать Буддой.

Он говорил: истаивают лица,

а имена — пустые звуки.

И все-таки у каждого из нас в минуту смерти

есть и лицо, и имя.

На пепельном пороге

кто мне глаза откроет?


<…>


Вихрем кружатся времена года и дни,

кружатся небеса то медленнее, то быстрее,

скользящие предания туч,

поля игры, поля сражений,

трепещущие сплетениями бликов,

империи ветра, рассеянные ветром:

в ясные дни даль подернута маревом,

у звуков появляются очертания,

отзвуки становятся видимыми, а тишина слышимой.

Источник образов,

струится день, претворяясь в фантомы.


Льяносы покрыты прахом.

Перемолоты солнцем кости веков,

время, ставшее жаждой и светом, призрачный прах

под куполом сквозным небес,

покинув свое каменистое ложе,

танцует в спиралях красновато-бурых,

танцует прах, от нас сокрытый.

В мгновении таится вечность,

самодостаточная вечность,

долгие паузы, выпавшие из времени,

ибо каждый час осязаем, в очертаниях

раскрывается мысль, а в покое пульсирует танец.


<…>


Память властно вторгается в день сегодняшний,

вторгаясь в меня самого. Сплетается

с прожитым настоящее.

Я эту книгу читаю, не открывая глаз:

вернувшись из сумасбродства,

идальго возвращается к имени, вперив взор

в дремотную поверхность неподвластного времени мига.

На расплывчатом зеркале

в дрожащих лучах солнца проступит лицо.

Умершего лицо.

В такую минуту,

сказал он, человеку шутить со своею душою не стоит.

Он видит свое лицо,

тающее среди бликов.

Сабинес, Хайме 


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1926 - 1999 (Мексика)

"Медлительное, скорбное животное..."


Медлительное, скорбное животное…

Таким живу. И был всегда такой.

Скорбный с тех самых пор, когда схлестнулись

ветер, пыль и вода.

Я с незапамятных времен протягиваю руку богу.

Скорбный, как очертанья этих скорбных гор

в ночи проклятого и злого одиночества,

тяжелого, как забытье.

Оно подкатывает к горлу,

а струпья тишины

сжимают, душат и снова отпускают.

Скорбный, как этот голос скорбный,

как будто он возник еще задолго до того,

как зародилась жизнь.

Который постепенно постигаем…

Скорбный сам по себе, как эта ночь

и до меня и после.

А плоть моя точь-в-точь, как мой язык

с далеких, незапамятных времен

предчувствует, пророчит.

Медлительный из глубины веков, покрытых мглой —

Далекий, дальний, незнакомый голос —

оттуда, где лишь покой небытия немой.

Медлительное, скорбное животное.

Таким живу. И был всегда такой.

"Ты горе тащишь на плечах..."


Ты горе тащишь на плечах.

В твоих карманах одна печаль,

а под ногтями горькая земля могил,

и кровоточат ссадины.

Запавшие глаза обведены глубокой тенью —

ее как будто впрыскивает ночь, впиваясь

бесчисленными иглами.

У тебя сердце выздоравливающего —

беспомощное, неуклюжее, как новорожденный,

и нежное, как яблоко.

Идешь по улицам, присматриваясь, наблюдая…

И ширится улыбка на губах.

Ты чувствуешь себя, как первый житель на земле.

Ведь ты воскрес. И для тебя вся эта улица, дома,

деревья, дымка…

И солнце, что вонзается и жжет,

и зябкий вечер, наводящий на мысли

о постели теплой и женщине.

И ночь, которая любовно обнимает

тебя и книгу у тебя в руках.

И утро дымное перед работой.

Грохочущие глотки шумных фабрик.

И распорядок канцелярий — тоскливый, как несварение

желудка. И влажность унавоженных конюшен,

витрины бакалейных лавок,

столпотворенье разноцветных тентов,

приправленная борной кислотой вода контор

и ежедневная карболка мессы.

И мудрость мусорщиков грустная. Все для тебя.

Весь этот город любви, соблазнов, преступлений

и упорядоченных сплошь безумств.

И острая потребность кого-то отыскать,

и одиночество в вечерней толчее…

Библиотеки и бордели,

кино, театры, стадионы,

арены, танцплощадки,

асфальт пустынный на рассвете, — все для тебя.

И эти люди, и призраки людей.

И те, вернувшиеся к жизни, и эти тени —

они едят, передвигаются и веселятся,

страдают, наслаждаются,

болеют, умирают везде, где ты бываешь…

И для тебя все эти сбившиеся в кучу руки,

чтоб ты пожал их своими культями — руками,

которые, конечно, тут же вырастут…

Тебе дано все это, чтобы и ты себя отдал

и чтобы ты оставил свое изношенное тело

там, где лежишь ничком в пыли и плачешь.

И чтобы ты поднялся в твои тридцать три года,

и чтобы ты играл с детьми своими и с народом

во имя отца и святого духа,

во имя горького сиротства и раненого духа,

во имя славы той игры, в которую играет человек.

"Древняя ночь, древняя..."


Древняя ночь, древняя...

Сердце моё, как ночь, бесконечное.


Медленно холод сердце сжимает,

словно из тьмы ночей

ищут, зовут меня руки...

Любовь моих давних дней.


Ночь, как древняя боль, глубокая,

сумрак всё холодней.

Тень и звезда далекая.

Пусто в душе моей.


Но отступает боль бесконечная

вдаль, в глубину ночей...

Ночь, её тело мёртвое

ищу во мраке теней.


Скрылась луна, все мы безумные

с незапамятных дней.

Есть только одно недолгое чудо:

холод из тьмы ночей.


Древний, медленный плач настигает...

Сумрак, река без огней.

"Я столько всего повидал..."


Я столько всего повидал на этой земле,

но боль моя лишь о человеческом сердце.

Грезит оно, и нет ему в жизни покоя.

Нет ему в мире приюта.

Оно одиноко.

Уповает оно на господа или камнем падает в смерть ―

ему нет покоя.


Сердце человека, оно надеется

и в полном одиночестве идет и идет по свету,

сквозь вереницу дней, без передышки.


Какая грустная шутка!

"Любовь моя и жизнь тебе одной..."


Любовь моя и жизнь тебе одной,

далекая и непонятная сейчас.

Напрасно говорю с тобой — ведь глаз твоих давно не вижу.

Ты выдумка моя, обман,

в который сам не верю я порой.


И в этот час, когда мы друг от друга далеки,

рыданье, ненависть и смерть захлестывают нас.

Нет жизни без тебя.

Но если без тебя и существую,

то, как потерянный, оплакивая и любя.


(Поверь, в последний раз я говорю об этом.)


Все, что я знал и пережил,

чего не понимал подчас,

я понял здесь, с тобой.


Мне плохо без тебя.

В душе тоска и скорбь.

И лишь когда мы вместе, я спокоен.

Любимая, твое молчанье тревожит, как беда.


(Когда гляжу в твои глаза, я о ребенке думаю всегда.)


В глухие ночи, ночи, ночи одиночества

я говорю тебе все это.

Твоя душа — цветок, такой же нежный, как твои ладони.

Я вспоминаю твою улыбку, тонущую в крике,

и сердце, такое простодушное, и мягкое, и беспокойное.

Мне чудится, что будто ищешь меня

и там, где я бывал, и в стороне чужой.

Я представляю все, что знаю о тебе, и то, чего сама не знаешь.


Дитя моих тревог, ты мое сердце, сжатое тоской.

Как видишь, дорогая, все мысли о тебе одной.

Хуана де ла Крус. "Моя душа разделена..." (Мексика)


Моя душа разделена

На две враждующие части:

Одна, увы, — рабыня страсти,

Другая — разуму верна.

И не потерпит ни одна,

Чтоб верх взяла над ней другая,

Нет распре ни конца ни края...

Но им — ни той и ни другой —

Не выиграть смертельный бой:

Обеих ждет погибель злая.

Отон, Мануэль Хосе. Послание (Мексика)


На твой алтарь — щепотка фимиама

и лепестки моих последних роз.

Уж нет моих богинь: песок занес

пустырь, где прежде возвышались храмы.


К тебе я в душу заглянул: там яма,

развалины, прогнившие насквозь.

И думать больно, что с тобой стряслось,

но всё о том же думаю упрямо.


Спускаюсь... Что же от тебя осталось?

На совести не видно ни пятна,

она чиста: ни слез, ни угрызенья.


И лишь во мне — безмерная усталость,

душа во мраке, в страх погружена,

я сам себе внушаю омерзенье.

Аридхис, Омеро. "В последнее мгновенье сознания..." (Мексика)


В последнее мгновенье сознания

когда все мое существо как звезда

катится в черную беспредельную бездну

я хочу вернуться в себя самого

как в мыслящий простор неба

и перебрать все мои дни на Земле

чтоб ухватиться за что-нибудь в пустоте

и не рассеяться в воспоминаниях

в этом беспочвенном сновидении

                                                     Пусть

моя любовь причалит к чему-то в бездне

пока все мое существо оплакивает

сомнительную милость рожденья на свет

УРУГВАЙ


Эркасти, Карлос Сабат


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1887 - 1982 (Уругвай) 

"Явь тоже соткана из памяти бесплотной..."


Явь тоже соткана из памяти бесплотной,

из миражей, напечатлений сплетена.

Она написана прозрачной кистью сна

на странных, призрачно мерцающих полотнах.


Сердцебиенья жизни, трепетной и потной,

ее дыхания и плоти лишена,

она из тайного прядется волокна,

воспоминаньями окутываясь плотно.


И сам я сотворен из канувших минут,

которых нет сейчас, которые живут

свободно, без надзора стрелок циферблата.


И в этот самый миг я прочно погребен

на дне грядущих или сбывшихся когда-то,

не существующих, но явственных времен.

"В самом себе найти источник вдохновенья..."


В самом себе найти источник вдохновенья.

Извлечь на свет, постигнуть собственную суть.

И, перекрыв стремнине ощущений путь,

следить, как созревает глубина прозренья.


Металлом горя своего озвучить пенье,

согреть мотив огнем, испепелившим грудь,

застать себя врасплох, в кольцо себя замкнуть,

себе дороги отрезая к отступленью.


И, наглухо закрыв пять чувств своих, пять окон,

уметь питаться только высочайшим током

самозабвенного труда без суеты.


И, погружаясь в глубь сомнений снова, снова,

искать и находить единственное слово,

Чтоб мирозданье им творить из пустоты.

Кунья, Хуан


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1910 - 1985 (Уругвай)

Жить


Зимой и летом нет конца заботам,

с утра до ночи бедам нет числа.

Идешь с поклажей, обливаясь потом, —

извилист путь и ноша тяжела.

И западня за каждым поворотом,

и тайна из-за каждого угла,

и тратишь силы зря: скрывает мгла

дорогу к недостигнутым высотам.

Пьешь наспех, дышишь наскоро; от дум

устала плоть, изнемогает ум,

и суета становится привычкой…

Так размышляя, коротает век

разумный зверь, чье имя — человек,

один, на сквозняке, с зажженной спичкой.

Существовать


И все-таки, что это значит — жить?

Скитаться, видеть, петь, но сознавать,

что завтра — смерть, что суждено не быть,

исчезнуть, ничего не ощущать.

Пока же — пить, дышать и созерцать,

искать разгадки, тайны находить.

Какое наслажденье — говорить.

Возможно ли — навеки замолчать?

Быть существом среди других существ.

Иметь свою частицу, свой глоток

зари и ветра, пламени и льда.

Считать рассвет первейшим из торжеств.

Вытягиваться к солнцу, как цветок.

Идти — из ниоткуда в никуда.

Вилариньо, Идеа


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1920 - 2009  (Уругвай)

Когда одиноко


Одинок, как пес, одинок,

как безумец или слепец,

одинокий, словно мертвец,

словно флюгер, сбившийся с ног, —

одинок, одинок, одинок.

Одинок, как будто святой,

окруженный людской толпой;

как блаженный, он одинок;

словно дом, на котором замок;

словно в полночь пустой магазин…

Он один, он один, он один.

И никто не придет к нему

постучаться в глухую тьму;

почему его, почему

никому спасти не суметь?

Одиночество — тоже смерть!

Никому не сломать тюрьму.

Никому. Никому. Никому.

Не раздастся ничей звонок.

А он так сейчас одинок!

Одинок, как мертвец в гробу:

не услышат его мольбу.

Дома нынче, наверное, — рай! —

пьют родные липовый чай

и, лекарство приняв потом,

засыпают спокойным сном.

А его захлестнула ночь.

И не хочет никто помочь.

Одинок, как пес. Одинок,

словно флюгер, сбившийся с ног.

Одинок, одинок, одинок.

Какой была жизнь?


Какой была жизнь?

Какой?

Какой темнотой гнилой!

Отравой и злой тоской!

Была ли она собой?


Может, розой она

была?

Золоченой тенью крыла?

И должна была на пути

светлым облаком расцвести?


Может, яркой вспышкой огня

было ей суждено меня

опалить, а может — зажечь

жаркой радостью наших

встреч?


Что за дело!

Лишь бы была

ясной,

светлой,

как грань стекла!


Не могла ж она быть

и впрямь

отдана беспросветным дням!

Из одних забот

без числа

не могла она быть,

не могла.


Не могла она быть

такой —

вот такой, какой

она есть:

затхлый свет,

и черная весть,

и долгов и обид не счесть,

и не счесть проплаканных

дней…

И вокруг — никаких друзей.  

Полная нагота


Да: в наготе полной

отсутствие странное

формул, процессов и методов

цветок и цветок,

жизнь и жизнь;

пока ещё ― сознанье,

и затем ―  провал

в молчание и бесцельность.


Тревога ушла

один лишь осадок,

боль уже не вмещается;

тоска ― не достигает.


Форма, длящаяся вне чувства,

вне цвета,

быть чтобы быть,

и бессмысленное ожиданье.


Да: в наготе полной

мудрость определенная,

уникальная и ледяная.


Свет и свет,

жизнь и жизнь,

как у амёб;

форма, жажда, длительность;

отторжение Света.

Ищем


Натужно

ищем

каждую ночь

среди миров тяжелых

и удушливых

эту лёгкую жар-птицу лучистую

что пылая от нас улетает

в стоне.

Любовь


Любовь

со дна мрака

и боли

любовь

я зову тебя

из душного колодца памяти

без опоры единой без надежды.


Зову тебя

любовь

как судьбу

как сон

как покой

зову тебя

голосом

телом

жизнью

всем что есть у меня

и чего нет

отчаяньем

жаждой

плачем

будто  воздух  ты

а я задыхаюсь

будто  свет  ты

а я умираю.


Из нóчи глухой

из забвенья

из часов беспросветных

из одинокости той

когда ни слез ни любви

зову я тебя 

любовь ―

как смерть призывают

как  смерть.

"Когда ночи мои уже..."


Когда ночи мои уже

нетронутые,  безвестные, 

без касаний…


Когда запахи все ―

без примесей, чистые…


Когда  я  ― звезда ледяная:

не  цветок с яркой ветки…


И когда нелегкая

жизнь моя ―

одинокая,

как капля медленная ―

что всё падает, падает ―

но всё ещё держится,

нависая, собой

переполненная, и дрожит ―

последний блеск свой реке возвращая ―

и сама в неё возвращаясь.


И уже ни света, ни дрожи ―

лишь  падение   в темноте.

"Так трудно этому морю..." 


Так трудно этому морю,

так  трудно ему

валы неподъемные перекатывать…

Огромное море медленное,

такое в себя само распростёртое ― 

и так устало оно ―

бездонное море вечное.

Медленное море, глубокое море,

мрачное море громадное…

Такое медлительное, такое глубокое творенье

пространное, такое упрямое и  усталое,

в плаче бесконечном падающее,

тяжко и упорно

умирающее…

Вырастает с самого дна в ночном тумане,

вырастает осторожно,―

медленное, глубокое, вдаль простирающееся,

неспешное

море,

натруженное море усталое:

молчания моего Наставник.

Всё это


Скука моя

мое уныние

веселье моё

ужас мой ледяной

моё смиренье

все мои ночи

моя ностальгия по году

тысяча девятьсот тридцатому

мой здравый смысл

моя строптивость.


Моё презрение

жестокость моя и смятенье

моя заброшенность

плач мой

тоска смертельная

наследство моё плачевное

от которого не убежать

мученья мои

и в итоге конечном

жизнь моя бедная.

Нелюдимая ночь 


Нелюдимая ночь…

ночь

больше чем  ночь.

Вся пустыня ужасная неба

налегла на неё мою ночь

на  жилище моё на постель

на мелькнувшие годы 

с их кровью кожей дыханьем

жизнью

лучше сказать

на мою  быстротечную  жизнь

на  краткие  годы её.

И нет никого

с кем бы обнявшись заплакать.

Бенавидес, Вашингтон


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1930 - 2017 (Уругвай) 

Проходит жизнь...


Проходит жизнь, нелепа и мрачна.

Сны — беглецы с полей ее сражений ―

за нею следом исчезают,

и ты теряешь нечто поценней,

чем блага мира.

За шквалом шквал приносит и уносит

мгновения и тучи,

зной будней и дожди. И вот проходит

старик, и одинокой тростью

стучит о тротуар.

И девочка, мотающая пряжу наших снов,

сама свернулась, приоткрывши рот,

и слышит в сердце

стук молотка о крышку гробовую.

В глазах застыл отсутствующий взгляд,

сомкнулись веки, точно челюсти порталов.

Глаза живые смотрят мимо нас —

глядят на нас, а видят только ночь.

Тот вылез из угла и на свиданье

спешит и ничего не замечает,

а этот, захлебнувшись в алкоголе,

в нас видит то цветущий облик детства,

то Судный день, чей лик из пепла.

Еще бы раз взглянуть мне прежними глазами...


Темно-зеленые газоны,

лимонной рощи сумрак,

дорога, на которой ветер

то лепит, как гончар, из легкой пыли,

то разрушает

большие золотистые сосуды...

Еще бы раз взглянуть мне прежними глазами...

Живой колодец


Я — колодец живой.

Как мне выйти наружу —

насладиться впервой

тем, что там обнаружу?

Коль зовет меня свет,

что ж держусь подземелий?

Жизнь не даст мне ответ...

Жил я сам не в огне ли?

Витале, Ида


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1923 (Уругвай) 

Конец праздника


Накрыт надеждой стол существованья.

Вода, плоды, вино, мечты и хлеб,

любовь — цены немалой! —на тарелках,—

все будет страхом, даром, и тревогой,

и ежедневным праздником, и долгом

на срок, который угадать нельзя;

и теплая посуда перед нами,

и спутница, и беззаботный голод...

Но вот однажды скажут: день настал,

плоды земные кончились...

Назавтра

вы на столе найдете на рассвете

ненужные вам сущности вещей,

и хлеб сомненья, и пустые кубки,

в которых время нехотя жалеет

о том, что было,

и невыносимость

безвкусного и пресного безделья,

и тающую тучу слов чужих,

наш прах и пыль кропящую без пользы. 

Этот мир


Лишь этот явный мир я принимаю,

определенный, ненадежный, мой,

лишь этим вечным лабиринтам рада,

бесспорному, таящемуся свету.

Топчу его увесистую землю,

он есть во мне, и он во мне цветет.

Он замкнут наглухо окружностью,

быть может,

он — лимб, в котором я вслепую жду

освобожденных ливней и огня.

Он переменчив:

он порою ад,

но изредка сияет светом рая.

Когда-нибудь и кто-нибудь, возможно,

сумеет двери мира приоткрыть,

увидеть дальше:

стоимость пророчеств,

его наследников,

движение его.

А я живу лишь в нем, ему лишь верю,

мне в мире удивляться есть чему.

Я пребываю в нем,

и в нем останусь,

и, может статься, вновь в него приду.

Почти не жизнь


Наш каждый день —

слепящий луч, ушедший в землю,

наш каждый миг —

потерянная капля,

и что-то в нас обменивают ночи

на темный знак отличия —

на перья,

негодные для крыльев, для небес.

Как дождь, который, падая, стекает

по островерхим крышам, —

так и жизнь

кочует по извилистым дорогам,

теряя свой вчерашний дикий запах,

наивность веры в то, что можно быть

раскованной, лучащейся и долгой.

Так диво ли, что терпкое терпенье

нас укрывает пеленою, словно

заранее готовая земля?

Голос жизни


С краю присесть

вместе с хлебом

петь гимны


понапрасну губить себя

желанья отринуть

сродниться с бедами


с одиночеством жизнь делить

не отвергать химеры

радоваться дарам


от расчетов уйти к необъятному

от тусклого блеска к молнии

от заданного к мечте


скупому дню отдаваться

час за часом не умирая

снова каждую ночь начинать


от различий лететь к подобному

восхищаться подвалами и балконами

терпеть скорбеть и сочувствовать


искать всё время душу другую

готовить в сумерки чудо

и жизнь призывать хотя знаешь о смерти.

Августини, Дельмира. Невыразимое (Уругвай)


Да, скоро я умру, и я умру так странно:

меня не жизнь, не смерть и не любовь убьет,

но мысль меня убьет, немая, словно рана…

Знакома ли вам боль, которую несет

мысль непомерная, что гложет неустанно

и плоть и душу вам, но чей не зреет плод?

Не жжет ли вас звезда, что гаснет безымянной

и, мстя, сжигает вас, но света не дает?

Голгофа вечная! Нести в себе все время

бесплодно-цепкое, губительное семя,

нутро мне рвущее безжалостным клыком!

Но как от рук Христа ждут чуда воскрешенья,

так жду я: вдруг дождусь я чуда озаренья,

коль семя прорастет невиданным цветком!

Феррейра, Мария Эухения Вас. Таинственная звезда (Уругвай)


Не знаю, где она, но свет зовет меня

звезды загадочной, бесчувственной к помехам,

зовет молчанием и окликает эхом,

а то — свечением незримого огня.

Когда, случается, собьюсь с дороги я,

опять окликнет, поведет по вехам,

мечтою, славой, гением, успехом,

любовью дивною меня воспламеня.


Бреду я за звездой, передвигая ноги

с трудом и горечью, шагаю по дороге,

но никогда, нет, никогда не догоню звезду.

Но манит свет ее, зовет ее молчанье,

пока неловко шарю я в отчаянье,

ищу, не нахожу, надеюсь и не жду. 

Ипуче, Педро Леонардо. Стихи о чёрном свете (Уругвай)


Люди, звезды, деревья —

мы от темных, глубинных корней происходим.


Тьма явила на свет очертания наши,

яркие формы, восставшие из слепого хаоса.


Но до мозга костей мы пронизаны мраком,

и рассудок наш сумрачен, и дремотна любовь.


Проясняется, как у металлов, сокрытое в нас озаренье,

под ударами молота брызжет искрами боль.


Корни неведомы нам и цель неизвестна:

завязь, созреванье, расцвет, и далее — тайна.

Сгустки пламени, мы отдаем себя свету во власть.


И свет расточает нещадно нашу бренную плоть.


Продираясь сквозь свет,

мы к корням возвращаемся, к прежним или к иным.


(Нас породили потемки, и мы возвращаемся в ночь.)


*


...Нет, все иначе:

жить — значит приобщаться к совершенству,

богатства черпать в спектрах и лучах,

и верить в Свет, который нас коснется

и вознесет над горем непроглядным

и леденящей мглой.


Сквозь мрак сочится тайное свеченье

из вековых глубин;

растает ночь, взойдут глаза над бездной,

и вечный свет протянет руки к нам!

ПЕРУ


Гонсалес Прада, Мануэль 

 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1848—1918 (Перу)

Триолет


В сон жизни погружает миг рожденья,

а пробуждает только смерти миг.

Нас окружают тени и виденья:

в сон жизни погружает миг рожденья.

Добро нам скучно, в зле нам наслажденье;

жить жаждем, но мутим живой родник:

в сон жизни погружает миг рожденья,

а пробуждает только смерти миг.

Рондель


Перелетные птицы скользят,

косяком синеву рассекая.

Крик ветрами уносится, тая,

и летит вдоль пути их, крылат,—

в нем ликует, не плачется стая.

Это путь поколений! Косяк

просверкнет у закатной границы,

чтоб затем окунуться во мрак.

              Перелетные птицы...


Как ни тщимся опять и опять

к миру корнем себя приковать —

беспощадный порыв вереницей

нас во тьму переносит из тьмы

через призрачный мир: ведь и мы

              перелетные птицы.

Рондель


Музыка души прольется вдруг

шорохами леса, шумом моря.

Вознесет, умчит — захватит дух!

Властной лаской затуманит горе,

тихим сном окутает недуг.


В мире безразличья, где ни дрожи

веток, ни ручья в лесной глуши,—

во владеньях смерти льется тоже

                музыка души.


Стоит мне застыть в уединенье,

наблюдая звездное паренье,

и в ночной безветренной тиши

вдруг начнет снижаться мирозданье,

и услышу, затая дыханье,

                музыку души.

"Бездорожьем идти..."


Бездорожьем идти,

забредая в пески,

свое сердце делить

только с червем тоски...


Будто на плечи взял

тяжесть неба всего —

так порой невподъем

гнет себя самого.

Вальехо, Сесар


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1892 - 1938 (Перу)

Чёрные герольды


Бич жизни, грозный бич... Зачем? Не знаю!

Как Божий гнев, его удары... Будто

в густой комок сжимается и стынет

вся боль души, вся горечь... Я не знаю.


Бич вздымается редко, зато с сокрушительной силой.

Темный след оставляет на лицах и боль в сухожильях.

Может быть, это буйные гунны стада свои гонят

или черные вестники Смерти к нам мчатся на крыльях.


Словно камни летят из пращи на распятые души,

словно веру святую разит роковое ненастье,

хлещет бич окровавленный, падают с хрустом удары, —

это хлеб выпекается наш в огнедышащей пасти.


Человек же... несчастный! — безумно глазами поводит,

словно кто-то зовет его резким ударом в ладоши,

и зрачки его мутные — прожитой жизни остаток

и осадок вины — на застывшие сгустки похожи.


Бич жизни, грозный бич... Зачем? Не знаю!

"Всякий день, всякий час..."


Всякий день, всякий час, всякий миг, убегая

от собственных ног...

Он — сидящий — бежит,

зажимая в кулак

погребенное «было» и печальное «ради».


Он бежит от всего, он бежит

из протеста; он бежит

и по улице вверх,

и по улице вниз,

он бежит от побоев, бежит,

тяжесть зла поднимая,

бежит, чтоб остаться один на один со слезами.


И куда бы ни побежал,

убегая от грохота собственных башмаков,

от дорог и от ветра,

убегая, и вновь убегая, и вновь убегая

от собственных ног, — он, двуногий, замрет

в своем беге, задумчив, но вновь побежит в жажде бега.


И ни дерева в золоте листьев,

и ни золота листопада —

ничего, кроме собственных ног,

ничего кроме дрожи

его оживающих «было» и «ради».

"Сегодня намного скупей..."


Сегодня намного скупей меня радует жизнь,

но я рад ей всегда, и готов повторить это снова.

Я коснулся лишь части всего, что вмещалось в меня

вплоть до пули в гортань, запечатывающей слово.


И теперь, потирая провалы запущенных щек,

я, в своих эфемерных штанах на обглоданном теле,


говорю:

«Столько жить — и ни в жизнь!..

Столько лет — и навечно недели!»

Во весь свой убогий и так и не сбывшийся рост

под плитой разогнулись мои погребенные предки;

вот братья мои, мои братья с макушки до пят,

и замыкающий ряд — я, двуногий, в жилетке.


И я рад этой жизни

со всем, что поставлено в счет:

с возлюбленной смертью, с кафе

и листвою парижских каштанов, —

и твержу:

«Вот глаза, вон еще; вот лицо, вон еще и еще...»

И готов повторять это тысячи раз неустанно:

«Столько жить — и ни в жизнь не сфальшивить запев!

Столько лет — и вовеки, вовеки, вовеки!»


Я твердил о жилетке, о целом,

о части, о жажде, чтоб не зарыдать.

Ибо истина в том, что, распят на больничной постели,

я испил свою чашу до дна,

пока мне всё нутро сверху донизу переглядели.


И я рад этой жизни вовеки, хоть книзу лицом,

и твержу, как твердил, всем последним, что есть в человеке:

«Столько жить — и ни в жизнь! Столько лет —

и вовеки, бессрочно вовеки, навечно вовеки!» 

Урета, Альберто


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1885 - 1966 (Перу)

Уснуло время…


В часах уснуло время. Ни одной

неверной ноты нет в гармонии напевной,

исторгнутой в ночи болезненной луной,

чей свет — как музыка, как стон тоски душевной.

Все спит в печальной спальне одинокой.

Жизнь застывает. Миг перерастает в вечность.

Мы растворяемся в недвижности глубокой,

и мнится, сон души уходит в бесконечность.

Не бойся, если несчастье…


Не бойся, если несчастье тебя клеймом отмечает —

таится завязь улыбки в исходе любой беды;

самые темные воды звезду на себе качают,

и нет приветливей света, чем свет печальной звезды.

Оставь земле свое бремя, познай затишье покоя,

рожденное скрытой скорбью средь мрака и немоты, —

тогда над своей душою ты сядешь, как над рекою,

и будешь следить, как мимо плывут и жизнь и мечты.

И вечером, может быть, ночью, пробьет твой час сокровенный,

когда должна воротиться душа к иным берегам,

и все, что было с тобою, мелькнет чередой мгновенной, —

тогда поцелуй прощальный пошли вослед этим снам,

если увидишь призрак, любимый и незабвенный,

летящий тебе навстречу, наперерез волнам…  

Авриль, Хавьер. Восприятие человека и борозды (Перу)


Настаиваю на красоте растительного мира,

в которой убеждает нас величие пейзажа

и спокойствие гор.

Свобода, разлитая между землею и небом,

воплощена в обыкновенном листочке

или в текучести вод.

Крестьянин не ошибается, когда вместе с дождем собирает небеса

в потайные водоемы бесконечности

и когда, следуя изначальной правде земледелия,

сам покорно падает в почву, как ежегодно сеемое зерно.

Легкий ветер, это залог урожая,

а солнечный свет придает колосьям золотистость и праздничность.

Человек и часть природы, и ее история,

и, чтобы жить, обязан трудиться, питаться и отдыхать.

Он заводит семью, а потом засыпает

в податливой унавоженной земле по берегам рек,

которые разливаются и затопляют ближние леса

и жилище и обитающие в нем мечты.

На смену отцу приходят дети,

они валят деревья времени,

а затем тоже почиют на очищенных ими участках

и отрешаются от всего: от податей,

от свежего воздуха и от магии огородных чучел,

оголяемых вихрями…

Совершенно отсутствующие, отчужденные и от радостей и от обид.

Там, в глубине перемешавшихся могил, нет ни солнечных лучей,

ни того, что когда-то было человеком: труда,

усталости, бедности и одиночества.

Проходят гражданские войны

и оставляют после себя разоренные поля,

изувеченных мужчин и растоптанные розы.

Сколько глаза мои видели,

а я не могу сказать, где и когда

мне суждено умереть.

Да, были и горе и счастье,

но теперь забываются и люди и даты.

И ни быстротекущие часы, ни увядающие цветы меня уже

не волнуют,

только твое зияющее отсутствие в каждой вещи

и я сам, потерянный, посреди своих голосов.


Идальго, Альберто. Вознесение (Перу)


Словно грязные сбросив лохмотья,

я отринул все, что телесно.

Омерзительность и ненужность плоти

кинул в бездну!


Но со мною осталась — душа!


И пусть поцелуй мой был страстен безмерно,

и пусть бледно ее лицо от желанья,

в поцелуе телесной не было скверны.

Я устами души к ней приник. Обладанье

было только духовным! Так же, наверно,

происходит колибри и розы слиянье.


Но со мною осталась — душа!

Флориан, Марио. Андская грусть (Перу)


В Андах грусть беспредельна.

Прорастая сквозь время,

она заливает слезами землю,

подчиняет себе все вокруг,

тайно расширяя свои владенья.

Грусть повсюду: в душах, в сердцах

                                      и в песнях.

Как грустны эта убогая жизнь,

это небо и эта погода!

В недрах вечности, в глубинах мрака —

словно корень вселенского древа —

с незапамятных пор — задолго

до появления человека —

черпала грусть свои силы...

А человек, когда пришел, увидел:

грустью, как дымкой, как пеленой

затянуты Анды...

И человек пошел навстречу грусти,

и потянулась грусть навстречу человеку:

души их — как две реки —

волей судеб слились воедино...

Так и поныне грусть властвует в Андах —

властвует людьми и землей,

мир затопляя слезами.

Первое, что видишь, попав сюда,—

грусть без конца и без края,

грусть, необъятную, как хребты и нагорья.

Эйельсон, Хорхе Эдуардо. Молчанье (Перу)


Молча, про себя,

задаю себе вопрос на языке

безъязыкой собаки:

что может быть красноречивей

молчанья?

Что я могу добавить

к этому точному ветру,

к этим отточенным птицам,

к этому небу, особенно к этому

безукоризненному небу,—

что я могу добавить,

кроме молчанья

и еще раз молчанья,

помноженного на молчанье? 

Саласар Бонди, Себастьян. Испытание сердца (Перу)


Я об одном:

что порою нам остается

только молчанье, черная волчья яма,

и любой, как в могилу, сходит в свою вину,

осязает ее осторожно, не без смущенья,

но уже примиренно, в подробностях, не содрогаясь.


Это бывает, когда основанья треснут

и кладка памяти лопнет и поползет,

и в пустоте не останется ничего,

что могло б уцелеть среди этих гибельных корчей.

Так к чему теперь все,— допытываешься,—  к чему

называть себя человеком и, следовательно, разумным,

называть себя частью природы,

называть себя прочими признанными именами:

король, священник, солдат, или медик,

или попросту сам себе господин?


Да, у сердца нет сил бороться:

оно одряхлело, грустя, потерялось в воспоминаньях,

как пастух в одичалом стаде

среди гроз и ветров,—

слабый голос в грохоте будней.


Я об одном:

что сердцу порой до отчаянья одиноко.

Варела, Бланка. Колодец (Перу)


В темный колодец смотрю.

Взгляд мой, печальный и тусклый,

полон его глубиной.


Здесь повстречалась со мной

моя душа. В глубину

ее ухожу без остатка.

Молча в нее погружаюсь

и постепенно

в сумрачной бездне тону.


Черная заводь колодца пронизана светом.


Слиты в одно

плоть и душа навсегда.

Даже любви разорвать их союз не дано.

Здесь мы одни: ни родимых земель, ни гнезда.

Бельи, Карлос Эрман. "Бедная душа, раздираемая на части..."  (Перу)


Бедная душа, раздираемая на части

тысячами моих «я», которые горько рыдают

из-за того, что на протяжении всей моей жизни


не было им дозволено ни разу

располагать собой по собственному усмотренью —

ведь еще никто из них за все это долгое время

так и не смог сказать самому себе хоть однажды:

«Раствори пошире двери огромного мира

и выбирай любую дорогу, какую сам пожелаешь,—

хочешь, иди на юг, а хочешь, на север,

вслед за ласковым бризом или яростной бурей!»

Дельгадо, Вашингтон. "В своей стране, в доме своем..." (Перу)


В своей стране,

в доме своем, в своем углу

я — в изгнании.


Легкий вечер

спускается. Вещи

и комната словно лишаются жизни ―

стопки книг на полу, теплый куб

воздуха, свет, затаенный

в вольфрамовых нитях.


Молчанье вокруг,

и — порой —

мне в радость изгнание.


Когда кончается ночь,

распускается небо и смотрит

в окно,

ветер полнит меня тоской —

я закуриваю сигарету изгнания.


И потоком врывается свет,

пляшет в глазах, зарывается

в простыни,

взрывается

на столе

и в вазе с цветами.

Я живу беспрестанно

в изгнании.

АРГЕНТИНА


Сторни, Альфонсина


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1892 - 1938 (Аргентина)

Усталость


Когда уходит день — у всех, у всех у нас

есть час предательский, есть сумеречный час…


Едва дневным теплом дарившее людей

покинет солнце нас — Великий Чародей,


как смута бытия всплывает не спеша

и рвется, соткана из нежных крыл, душа.


В тот час твержу себе: «Зашла твоя звезда:

не вышла жизнь теперь — не выйдет никогда!»


В тот час лишь об одном судьбу свою прошу —

не быть! И не живу, не мыслю, не пишу…


В тот час, ничтожностью своей угнетена,

я в бездну ввергнута, отчаяньем больна,


и хочется тогда монетой мелкой стать,

чтоб закатиться в щель, под стол иль под кровать,


иль безделушкой стать и спрятаться в карман,

стать просто мебелью, как стул или диван,


утратить память, ум, стать вещью неживой

и ничего не знать, не думать ничего

.....

Когда уходит день — у всех, у всех у нас

есть час предательский, есть сумеречный час… 

Приди, скорбь!


Терзай меня, о скорбь! Не заслоню я лба

от клюва твоего! Моя душа как дара,

дрожа и радуясь, ждет твоего удара:

в нем силу обретет душа, что так слаба.


Проникни в суть мою, о скорбь — моя судьба!

Ток крови измени, глагол исполни жара…

Мне уготована пожизненная кара:

в колодках за тобой влачиться как раба!


Вонзи в меня копье! И не жалей при этом.

Прольется кровь моя, но стану я поэтом,

элегию сложу в честь твоего копья…


Мне нанеси удар! Он душу мне разбудит

и в лоне матери-земли зерном он будет,

из коего взрастет поэзия моя! 

Свет


Я бродила по жизни, я искала ответа,

и тянулись тоскливо мои зимы и лета.


Надо мной все смеялись: «Что ты ищешь, о боже!

Не найдешь ведь!» — смеялись. И смеялась я тоже…


Сколько слов я слыхала! Я затоплена ими:

от одних веселела и убита другими.


Но я, глядя на звезды, их молила ночами

о словах, нужных сердцу, ясных, как они сами.


Излучавший надежду звездный свет был так ярок,

и от звезд получила твою жизнь я в подарок.


Я во взгляде твоих темных глаз увидала

мудрость истин простых и свое отраженье…


В них нашла я все то, что так долго искала:

 покой и забвенье.

Я словно древний склеп


Когда твоих мне не хватает слов,

я словно древний склеп в пыли веков

среди других растреснутых надгробий,

где жизни нет, где только вой ветров.


И вся я словно выжата до дна:

душа моя пуста и тело пусто…

Я — склеп, когда твоих не слышу слов,

тысячелетний склеп в пыли веков.

Покинутость


И вот, теплом напившись человечьим

твоей руки, что мне легла на плечи,

душа как будто уж не так больна.

О, как сладка мне эта белена —

всей жизни безрассудное забвенье

и неизбежное соединенье

мечты и плоти, что опять хмельна!

Милостыня


Мне чья-нибудь душа нужна, чтоб я могла

любить… Нужна душа, твержу я, как в бреду:

хоть каплю на меня пролей души своей,

хоть отсветом ее умерь мою нужду!


Мне в жизни лишь душа нужна, одна душа,

одна, всего одна, но где ее найду?

Ведь быть должна она, как небо, в звездах вся,

чтоб я меж звезд ее свою нашла звезду.


А так я просто вещь, потерянная вещь…

Куда я и зачем иду, иду, иду?

Я жизнью заплачу за душу, но кому?

Кто мне отдаст ее, кого напрасно жду?


(другой перевод)


Душу прошу я, душу! Всего лишь душу. Ах, мне бы

душу найти на свете, чтобы любить опять!

Если б дождем по капле душа проливалась с неба!

Тщетно ищу я душу. Где мне ее сыскать?


Душу прошу я, душу. Душу, пока не поздно.

Сколько уж дней минуло, сколько минуло лет.

Душу ищу повсюду, схожую с небом звездным,

чтоб осветил дорогу неугасимый свет.


Душу ищу я, душу. Участи нет труднее.

Душу, всего лишь душу. Нет тяжелей пути.

Я за нее готова жизнью платить своею.

Жизнь — за живую душу. Как мне ее найти?

Миг


Город из серых костей

хрустит у меня под ногами…


Улиц черные пятна

делят его на квадраты,

в нем наведя порядок,

как на кладбище, аккуратный.


Топорщится он миллионами

жителей.

В этом городе

нет никого, дорогого мне…


И небеса, еще более

серые, чем этот город,

спускаются надо мною,

вены мои сжимают,

жизнь мою отнимают,

заглушают мой голос.


Словно смерч,

кружит, кружит

мир вокруг

мертвой точки —

сердца мертвого

моего.

Углы и квадраты


Домá рядами, рядами стоящие,

домá рядами…

Квадраты, квадраты, квадраты:

домá рядами.

У людей уже души квадратные,

все мысли ― в ряд

и спина ― углом.

Я вчера слезу пролилá квадратную,

о, боже ты мой…

Горькая


Я жить могла на дне твоей души,

Как в дальнем небе белая звезда,

Но нежная моя обманута мечта:

Нет у тебя души!


Я жить могла и в сердце у тебя,

Как на утесе лилия снегов.

Не повезло, не задалась любовь:

Нет сердца у тебя!


Просила неба, ты мне землю дал,

Ты дал мне поцелуи вместо звезд.

Ты всем богат, да разуменьем прост:

Мне землю дал!


Любовь могла бы расцветать зарей,

Была ж она как пасмурный закат.

Не изменить и не вернуть назад:

Не видно зорь!


Не спрашивай, зачем назло судьбе

Плету венок из виноградных лоз.

Прошла пора горячих просьб и слез

Вот какова судьба.

Моё "Я"


Как объяснить? Мне кажется порою

что хаосу сродни душа моя.

Вмещаю я в пространство мировое

и все коловращенье бытия.


Я — космос. Электрические токи

меня перемещают в мир иной,

а здесь мои дороги одиноки,

здесь только одиночество со мной.


И если жизнь придет ко мне с улыбкой,

я буду ей по-прежнему чужда,

ища иной — неведомой и зыбкой,

которой не встречала никогда.


О жизнь моя! К ненасытимой бездне

летит мой крик, желаньями горя.

В моей крови пульсируют созвездья

и в океан сливаются моря.


Покуда я еще живу на свете,

моя душа — стеклянная струна

серебряной гитары. Легкий ветер

из вечности — и зазвучит она.

Внешний облик


Живу в окружении стен четырех – геометрически

выровненных по линейке. Существа апатические

рядом со мною соседствуют ни на йоту не ведая

о лихорадке небесной той что кормит мою химеру.

Кожу с оттенком серым ношу на себе фальшивую:

вóрон крылом укрывающий лилию геральдическую.

Усмешку мою вызывает клюв этот мрачный и жуткий

который самой мне кажется чистым фарсом ненужным.

Банчс, Энрике


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1888 - 1968 (Аргентина)

"Лишь в этот час..."


Лишь в этот час, погожей ночью лета,

среди беззвучной музыки покоя

я понял вдруг со сладкою тоскою,

какой химерой ты, душа, согрета,


вверяясь ночи и не ждя ответа.

Одной надеждой жив я, но такою,

что теплится, не тронута рукою,

от слова скрыта, взглядом не задета, —


одним движеньем губ, почти бесплотных,

в мольбах горячих, но, увы, бесплодных,

одним дыханьем ветра, лишь одною


далекой нотой затаенной скрипки,

одною тенью, чей сквозной и зыбкий

наряд переливается луною.

"О, сколько написал — и ничего..."


О, сколько написал — и ничего!

Что из написанного мной осталось?

А сколько ожиданий — для чего?

Сбылась хоть малость?


Так тосковал! Но скажут мне хоть раз,

напрасно я страдал иль не случайно

и слезы для чего текли из глаз?

Да и страдал ли я — и это тайна...


О ночь, заворожи меня покоем

и душу — догоревшую свечу —

задуй без звука.


Не дай мне больше помнить, кто я,

что и понимать я больше не хочу,

зачем вся эта жизнь, вся эта мука... 

"Ко всему благосклонное..."


Ко всему благосклонное, с ясным ликом,

где господствуют тени, а явь случайна,

это старое зеркало каждым бликом

в темноте, как луна, голубеет тайно.


Вечерами нарядней его сиянье:

там зажженная лампа мерцает ясно, —

и печальней: утратив благоуханье,

отснявшая роза незримо гаснет.


Но вернется ль, дождавшись иного срока,

зацветет ли в нем радость нежданным цветом,

если грусть отражается так жестоко?


Одиноко в потемках мечтать об этом

и почти различить в голубом свеченье

Две блаженно слиянные вместе тени.


Хирондо, Оливерио 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


 1891 - 1967 (Аргентина)

Бессонница


Моя ли рука онемела под моей подушкой?

Мысли раскалывают голову зубной болью

Минутная стрелка

вбивает гвозди в левый висок.

В глаза

бьет луч неосознанной тревоги.

Я смыкаю веки, но на их экране

кто-то прокручивает пленку абсурда.

Белею

в надорванном конверте простыней,

как длинное письмо без адресата.

Ко мне!


Ко мне,

черные судороги ночи,

ко мне, скрипучее одиночество,

явившееся в компании

хмельных желаний,

ко мне, влажная плоть мрака,

трепещущая в ледяном свете луны,

от которого уже взвизгнули

шарниры видений,

нажавшие клавиши страха,

ко мне,

петляющие в сумраке тропинки,

на которых притаилась

горемычная надежда,

ко мне, ко мне,

цельная, полная,

прекрасная, жуткая жизнь!

Полёт без края


Дом свой тёмный покинул я:

вылетел.  Стены тесные,

звуки знакомые;

с книгами распрощался,

с табаком, пером,

с потолком холодным ―

чтоб полет безнадежный

осуществить  свой.

Внизу ― один сумрак,

карнизы печальные,

удрученные улицы,

фонари-сомнамбулы,

трубы дымные, мёртвые;

гул голосов ― еле слышный

от  безнадежности.

А теперь лишь ― молчание;

катастрофы фальшивые,

лужи громадные, темные,

ливни, молнии;

островки бесприютные

с зыбкими берегами;

но полет безнадежный

всё продолжал я.

Зарево голое,

сиянье палящее

на пути возникли,

заворожили  насмерть,

но успел избежать я

этой погибели ―

чтоб полет безнадежный

всё продолжать свой.

Участь миров угасающих

сбила с пути меня,

ведомого звездами:

своими орбитами

призрачными

и ореолами ложными ―

но полет безнадежный

всё продолжал я.

Угнетала  бесформенность,

чистота стерильная,

пустота замороженная,

расстоянье немое,

безмолвье пространства,

покой  удушливый ―

но полет безнадежный

всё продолжал я.

И ничего уже не было:

что было ничем  ― исчезло;

ни тьмы, ни пламени,

ни дланей небесных,

ни судьбы, ни жизни,

ни тайн, ни смерти ―

но полет безнадежный

всё  продолжал  я.

"Я не тот..."


Я не тот, кто вслушивается

в гулкий стук, прокатившийся у меня по венам.

Я не тот, кто проводит моим языком по губам ―

ощутив, что рот его полон песка.

Я не тот, кто ждет, запутавшись

в сети моих нервов,

что ночь облегчение ему принесет в виде сна.

И не  он, ― с руками моими из безумного гипса ―

кто сквозь остов мой смотрит на стены пустые.

Я ― не тот, кто пишет сиротские эти слова.

Писарник, Алехандра


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1936 - 1972 (Аргентина)

Только и всего 


теперь мне понятна суть


она вспыхивает в моих желаниях


в моих невзгодах

в размолвках

в блужданиях

в бредовых снах


теперь мне понятна суть


теперь

искать жизнь

"Жизнь, моя жизнь..."


Жизнь, моя жизнь,

                  перестань саднить, моя жизнь, перестань

цепляться за пламя,

                        за безыскусную тишину, за обомшелые

камни ночи, перестань падать и саднить, моя жизнь.

Кортасар, Хулио 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1914 - 1984 (Аргентина)

Другой


Откуда приходит взгляд,

что к глазам моим подступает,

когда они отдыхают

от долгих глядений вдаль?


Так в чистом ключе живет

вне времени глубина,

и память его темна

о тайне подземных вод.


Этот двойной разбой

во мне обнажает другого,

которого прячу, снова

взгляд выверяя свой.

Возвращение к себе


Я еще сплю на ходу,

натыкаюсь на вещи, сейчас такие непривычные,

слышу музыку, такую необычную.


Сейчас-сейчас я проснусь, — но еще

живо во мне воспоминание сна. А уже

по другую сторону часов

свой нос рассматриваешь, брови

и с наслажденьем

лишний раз заходишь в комнату перед уходом.

Как хорошо, как-на-пле-вать-на-вче-ра,

как хорошо мне! (И еще жив во мне предутренний сон,

еще жив не забывается,


ведь это действительно — я, но вскоре я исчезну,

меня заменят: рабочий день, и кофе, и имя мое,

и известия, приходящие из внешнего извне.)

Подобие


Крадется ночь, и вновь передо мной

встает твой образ чистый и печальный,

любовь и жертва, бой, плач погребальный

все пропадет предутренней порой.


Уходишь ты дорогою какой?

Растаяла мечта, как шар хрустальный,

и сердце забывает дар прощальный,

я упиваюсь горькою судьбой.


Я пробуждаюсь, сумерки густые

мне душу в клочья рвут, на самом дне —

кривое око, небеса пустые.


Рассвет приходит, тленом напоенный,

лишь с одиночеством наедине

я остаюсь навеки обрученный.

"Хотел бы я знать..."


Хотел бы я знать, почему время ко мне подступает словно прощанье,―

будто всё уже позади, миновало границу и стало лишним...

Я не жалуюсь: если то моё "я" всё ещё из "окошка выглядывает" ―

в первом лице и числе единственном (любое другое лицо

было бы ложью или притворством),―

не обращая вниманья на рассуждающих

о моём нарциссизме, ― который лишь в том,

что искренне я говорю, что жил ― и  что обитал здесь;

что любил и хотел быть только тем, кто я есть,―

то мне остается ещё смотреть вперед,

не прибегать к отговоркам удобным, прикрываясь "службой",

скромностью не щеголять, принятой в нашем цеху;

чтó мог бы иное я делать в сумерках этих,

где всё отзывается словом "прощай"... Что-то менять, самому

изменяться, надевать этот галстук модного цвета,

шагать со всеми в общем ряду, мате покупать или табак,

как положено? Эх, этот я...

Борхес, Хорхе Луис  


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1899 - 1986 (Аргентина) 

Пределы


У Верлена есть строчка, которую я так и не вспомню.

Где-то неподалеку есть улица,

по которой я уже не пройдусь.

Даже в моем доме наверняка имеется зеркало,

которое меня больше не увидит.

Какую-то дверь я закрыл за собой навсегда.

Среди книг моей библиотеки (вот они, рядом)

есть одна особенная —

мне так и не доведется ее прочитать.

Этим летом мне исполняется пятьдесят лет.

Значит, смерть уже не за горами. 

Лабиринт


Мир — лабиринт. Ни выхода, ни входа,

Ни центра нет в чудовищном застенке.

Ты здесь бредешь сквозь узкие простенки

На ощупь, в темноте, — и нет исхода.

Напрасно ждешь, что путь твой сам собою,

Когда он вновь заставит сделать выбор,

Который вновь заставит сделать выбор,

Закончится. Ты осужден судьбою.

Вдоль бесконечных каменных отростков

Двуногий бык, роняя клочья пены,

Чей вид приводит в ужас эти стены,

Как ты, блуждает в чаще перекрестков.

Бреду сквозь лабиринт, уже не веря,

Что повстречаю в нем хотя бы зверя.

Предметы


И трость, и ключ, и язычок замка,

И веер карт, и шахматы, и ворох

Бессвязных комментариев, которых

При жизни не прочтут наверняка,

И том, и блеклый ирис на странице,

И незабвенный вечер за окном,

Что обречен, как прочие, забыться,

И зеркало, дразнящее огнем

Миражного рассвета... Сколько разных

Предметов, караулящих вокруг, —

Незрячих, молчаливых, безотказных

И словно что-то затаивших слуг!

Им нашу память пережить дано,

Не ведая, что нас уж нет давно.

Неведомое


Луна не знает, что она луна,

И светится, не ведая об этом.

Песок песку непостижим. Предметам

Не осознать, что форма им дана.

Не сходен мрамор выщербленной гранью

Ни с отвлеченной пешкой, ни с рукой,

Ее точившей. Вдруг и путь людской,

Ведущий нас от радости к страданью, —

Орудие Другого? Он незрим.

Здесь не помогут домыслы о боге,

И тщетны колебания, тревоги

И плоские мольбы, что мы творим.

Чей лук стрелой, летящею поныне,

Послал меня к неведомой вершине?

Реликвии


Как человек, который идет по берегу моря,

восхищаясь его беспредельностью,

расточительной щедростью пространства и света,

так и я, в течение долгого дня, созерцал твою красоту.

Вечером мы распрощались.

С каждым мигом все более одинокий,

я возвращался по улице, в чьих глазах запечатлелся твой облик.

Счастье мое померкло, когда я понял,

что из всей сокровищницы воспоминаний

сохраняется только одно или два,

чтобы служить украшеньем души

в бессмертии ее странствий.

Улицы


Улицы Буэнос-Айреса

стали плотью от плоти моей.

Не алчные улицы,

где донимает толпа и сутолока,

а безвольные улицы в глубине квартала,

где почти не увидишь людей,

затушёванные полумраком и сумерками,

и те, что подальше,

без сердобольных деревьев,

где неприветливые домишки,

удручённые вечными далями,

рискуют затеряться в беспредельности

неба и пампы.

Они прибежище для одиночки,

их населяют тысячи редкостных душ,

единственных перед лицом Бога и Времени

и безусловно чудесных.

Эти улицы расходятся к западу, северу и югу,

и они тоже родина — эти улицы:

вот бы в строчках, которые я пишу

плескали эти знамёна.

Суть


То, что в веках начертано другими,

не облегченье страху твоему,

ты — не они, вокруг ты видишь тьму,

свой лабиринт ты сам возвёл своими

шагами. Не спасут тебя, увы,

страданья Иисуса и Сократа,

ни золотой Сиддхартха, в час заката

принявший смерть под пение листвы.

Всё, что рука твоя запечатлела,

всего лишь прах, и всё, что ты изрёк,

лишь прах. Не знает сожаленья Рок,

и ночь Творца не ведает предела.

Из времени сквозного ты возник.

И в нем ты каждый одинокий миг.

Сон


Но если сон — всего лишь час покоя

И отдыха (по ходовым сужденьям),

То отчего с нежданным пробужденьем

Как бы теряем что-то дорогое?

Чем грустно утро? Бденье нас лишает

В словах неописуемого дара —

Глубин, открытых только для кошмара,

Который зори снами украшают,

Мишурными подделками несметных

Сокровищ мрака, кладов мирозданья

Без времени, пространства и названья,

Что криво брезжит в зеркалах рассветных.

Кем ты окажешься порой ночною,

В безвестном сне, за этою стеною?

Сновидение


Нас учит ночь своим делам волшебным,

мы распускаем с нею ткань Вселенной,

бесчисленные сопряженья следствий

и их причин, которые таятся

во времени, чья бездна необъятна.

Ночь хочет, чтоб забыл ты этой ночью

свой род, и кровь, и родовое имя,

забыл слова и слёзы всех людей,

всё то, чему тебя учила явь,

весь мир обманный геометров — точку,

прямую, плоскость, куб и пирамиду,

цилиндр и сферу, океан и волны,

и собственную щёку на подушке,

и свежесть новой простыни, сады,

империи и цезарей, Шекспира,

то, что всего труднее — что любимо.

Смешно: невзрачная таблетка может

стереть весь мир и учредить хаос.

Монета решкой


Прервать чей-то сон —

обычный поступок любого,

чудовищный, если подумать.

Прервать чей-то сон —

значит втолкнуть уснувшего в беспредельный

каземат мирозданья

со всем его временем без начала и без конца.

Значит напомнить ему,

что он всего лишь общедоступное имя

и сумма прожитых дней.

Всколыхнуть его вечность.

Обременить созвездьями и веками.

Восставить нового Лазаря,

дав ему память о прежнем.

Замутить летейские воды.

Часовой


Наступает рассвет, и я вспоминаю себя; он здесь.

Первым делом он сообщает мне свое (а также и мое) имя.

Я возвращаюсь в рабство, которое длится более шести

десятков лет.

Он навязывает мне свою память.

Он навязывает мне повседневные условия человеческого

существования.

Мне давно приходится ухаживать за ним; он требует, чтобы я

мыл ему ноги.

Он стережет меня в зеркалах, в шкафах красного дерева, в

стеклах витрин.

Одна, а затем и другая женщина отвергли его,

и мне пришлось разделить с ним эту горечь.

Сейчас я пишу под его диктовку эти стихи, которые мне не

нравятся.

Он вынудил меня изучать туманный курс трудного

англосаксонского.

Он обратил меня в языческий культ почитания погибших на

войне,

хотя я, возможно, не сумел бы обменяться с ними ни словом.

На последнем лестничном пролете я ощущаю, что он где-то

рядом.

В моих шагах, в моем голосе.

Я ненавижу его до мелочей.

Я с удовлетворением замечаю, что он почти ничего не видит.

Я нахожусь в круглой камере, которая окружена бесконечной

стеной.

Никто из нас двоих не обманывает другого, но оба мы лжем.

Мы достаточно знакомы, мой неразлучный брат.

Ты пьешь воду из моей чаши и поедаешь мой хлеб.

Врата самоубийства открыты, однако теологи утверждают,

что в потустороннем мраке иного царства

я встречу себя, ожидающего меня самого.

Н. О.


Есть улица, и дверь, что в некий дом ведет,

И ощущение потерянного рая;

И я вслепую выйду на нее, плутая,

Но для меня до сумерек заказан вход.

Лишь стоит погрузиться городу во тьму,

Как для меня забрезжит вновь свиданье,

Желанный голос ждет, исполненный желанья,

И я, окутан мраком, подчинюсь ему.

Но все не так. Иное мне судили боги.

Воспоминаний муть несет за мигом миг,

Томительные будни и удавка книг,

И не испытанная смерть в конце дороги.

Куда как прост сейчас набор желаний мой:

Бесстрастных цифр две горстки и покой.

Хуаррос, Роберто


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1925—1995 (Аргентина) 

"Тишина, живущая в двух словах..." 


Тишина, живущая в двух словах,

не та же самая, что окутывает голову падающего человека,

и не та же, что запечатлевает присутствие дерева,

когда гаснет вечерний пожар ветра.


Так же, как каждый голос имеет свой тембр и высоту,

у каждой тишины есть свой регистр и своя глубина.

Молчание одного человека отличается от молчания другого,

и не произносить одно имя не то же самое,

что не произносить другое.


Существует алфавит тишины,

но мы не научились его расшифровывать.

Тем не менее книга тишины — единственно долговечная,

возможно, долговечнее своего читателя.

"Думаю, в эту минуту..." 


Думаю, в эту минуту,

вероятно, никто во вселенной не думает обо мне,

думаю обо мне только я,

и умри я сейчас,

никто, даже я, не будет обо мне думать.

И тут открывается пропасть,

как тогда, когда я засыпаю.

Я сам себе опора, и я отказываюсь от нее.

Отдаю всё как свой вклад в заполнение отсутствия.

Быть может, потому-то

мысль о человеке

кажется его спасением.

"Мы черновик текста..."


Мы черновик текста,

который никогда не будет переписан набело. 


Со словами вымаранными,

повторяющимися,

неверно написанными

и даже с орфографическими ошибками.

Со словами надеющимися,

как и все слова,

но покинутыми здесь,

покинутыми вдвойне

на тяжеловесных, одеревенелых страницах.


И все же было бы достаточно прочесть этот грубый

черновик один ― единственный раз громким голосом,

чтобы мы больше не ждали

никакого окончательного текста.

"Ответы закончились..."


Ответы закончились.

Возможно, они никогда и не существовали

и были лишь зеркалами,

стоявшими напротив пустоты.


Но теперь закончились и вопросы.

Зеркала разбиты,

они уже ничего не отражают.

И нет способа их починить.


Однако,

может, остается какая-то часть вопроса.

Молчание — это тоже вопрос.


Остается зеркало, которое разбить нельзя,

ибо напротив него нет ничего,

ибо оно внутри всего.


Мы нашли вопрос.

Будет ли молчание и ответом?


Наверное, до определенного момента

вопросы и ответы в точности равны друг другу.

Фернандес Морено, Бальдомеро. Товарный состав (Аргентина)


Уходят дни за днями,

и никуда не деться.

Вот так и сгинет юность,

как промелькнуло детство

Опущенный шлагбаум —

преградою по пояс.

Стоят авто и люди.

Ползет товарный поезд.

Колес глухие стуки.

«Пых-пых» локомотива.

И, серые, плетутся

вагоны сиротливо.

Длиннее километра,

состав ползет по шпалам.

Проходит мимо юность

товарняком усталым. 

Арриэта, Рафаэль Альберто. Тающее время (Аргентина)


Окно приоткрыто... Дымом

вплывает в комнату сумрак,

и тающей бахромою

трепещет его рисунок.


Дымок моей сигареты

в извечном своем обряде

взвивается вверх и тает,

свои развивая пряди.


Но вдруг, потолка достигнув,

свивается в кольца снова,

слоясь голубым узором

венца своего резного.


Как будто снимая бремя,

давившее мне на плечи,

я радуюсь, видя: время

сгорает и тает вечер.


Почти что потухло солнце...

Моя сигарета гаснет...

Сгущается мгла... Бывает

на свете ли что прекрасней?


Я вижу в окне: последний

мой парус во тьму отчалил.

На пепел сгоревших башен

без всякой гляжу печали.


Я — капля, реке вселенской

отданная на милость.

Но я же — сосуд, в котором

все сущее поместилось.


Я — искорка. Я рабыня

у мрака в его гареме.

Но я же — глаза вселенной,

глядящей, как тает время.

Капдевилья, Артуро. Песня клубящегося праха (Аргентина)


На холм поднимаясь,

я вдруг машинально

назад оглянулся...

Там облаком пыли

клубились виденья,

которые сущим

мне раньше казались,

а может — и были.

Да нет же, да нет же,

не может, а точно

дым этого праха

был раньше твердыней.

И все-таки вздох

невесомого ветра

развеял, обрушил

былые святыни...

Плоды трепетавшего

некогда чувства,

плоды конвульсивно

сжимавшейся мысли, —

лишь ветер сегодня

подул посильнее,

вы облаком пыли

тщедушной повисли.

Бесцветная пыль

и бесплотные тени,

неужто и вправду

вы жили на свете?

Как вышло, что все,

что я нажил и прожил,

так быстро развеял

нечаянный ветер?


Но разве не в этом

судьба человечья:

горсть праха добавить

в обилие пыли?

Наверно, наверно.

И все-таки, все же,

о мертвые тени,

вы — жили! Вы — были!  

Нале Роксло, Конрадо. Море во мне (Аргентина)


Одарен свободой пустой,

с изгибами улочки споря,

дошел я до берега моря

сквозь призраки жизни былой.


Дошел с опустевшей душой,

что в танцах себя растеряла,

когда безнадежно искала,

безумная, сходства с весной.


И здесь, где мечты словно дым

рассеялись, став невозможным,

увидел я то, что мы можем

увидеть, когда захотим. 

Лугонес, Леопольдо. История моей смерти (Аргентина)


Смерть явилась во сне, это было очень просто:

шелковый кокон вокруг меня сплетался

и с каждым твоим поцелуем

на один оборот истончался.

И каждый твой поцелуй

дню равнялся;

а время между двух поцелуев —

ночь. Смерть — это очень просто.

Мало-помалу распутывался

кокон моей судьбы. Я еще держался

за кончик нитки, скользящий между пальцев...

Когда ты внезапно застыла и клубок размотался,

и кончились поцелуи —

я выпустил нитку, и жизнь ушла.

 Гонсалес Карвальо, Хосе. Странствия (Аргентина)


Я, вслед за спиралью

певучего эха,

взлетаю и вижу

равнины и кряжи.

И вижу, как вечер

тасует безбожно

созвездья и наши

земные пейзажи.

Знакомый,

увидев меня,

отшатнется.

Наверное, я

изменился заметно.

Еще бы! В такую минуту

я вижу

ту бездну,

куда не заглядывал смертный!

Пельегрини, Альдо. Сердце всех лиц (Аргентина)


Моросит

мелкий дождь неощутимых лиц

и вдруг

рождаюсь я

встречаю точный свой предел.

Меж слов что произносятся случайно

лишь голос мой молчит

уже один я

вскарабкавшись на дерево молчанья своего

бросаю камни смеха в проходящих мимо

и взглядом об исчезновенье говорю.

Безликих здесь неисчислимо много

идут рядами стройными они

безлики сновиденья

и безлики лики.


В бюро находок

о неожиданное явленье

склонившись над самим собою

биенье слышу всех сердец

безликих

и применив неведомый язык

мне удается загасить единственное сердце

сердце цепкое как птица

сердце всех возможных лиц. 

КОЛУМБИЯ


Сильва, Хосе Асунсьон


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1865 - 1896 (Колумбия)

Midnight dreams


Когда в полночный час я был охвачен дремой,

былые сны ко мне пришли толпой знакомой.


Сны счастья и надежд, высокой славы сны —

все радости земли, что мне не суждены,


ко мне приблизились в процессии печальной,

заполнили собой углы и ниши спальной,


и гнет молчания в пустынный дом проник,

и маятник застыл, удерживая миг.


Забытых запахов невнятное дыханье

как призрак выплыло и как воспоминанье.


Увидел я глаза — их погасил злой рок,

услышал голоса — но их узнать не мог…


. . . . . . . . . . . . . . . . . . .


И увидали сны, что я уснул на ложе,

и тихо отошли, меня не потревожа,


скользнули по коврам неслышною стопой

и вновь растаяли, сливаясь с темнотой.

Пессимисту


Ты в черном свете видишь все вокруг,

но есть отрада в этой жизни странной —

не все в ней душу растравляет раной,

существованье не всегда недуг.


Свет неразлучен с тьмой; немало мук

в агонии страстей, в любви обманной;

источник нашей боли постоянной —

боязнь потерь, забвенья и разлук.


К чему сомненья? Радостью даруя,

еще нас ждут в неведомом пределе

родное сердце и благой покой,


от полноты душевной поцелуи

и женщина, что нежною рукой

баюкает младенца в колыбели.

Неизменные звёзды


Когда моя душа

и жизнь и тело от себя отторгнет

и я усну во тьме

могильной ночи, ночи самой долгой,—


тогда мои глаза

из жизни всей одно лишь будут помнить

во сне небытия:

бесстрастный свет твоих бездонных взоров;

и, распадаясь в прах,

в могиле темной

увидят из безвестного Ничто

твои кромешный мрак пронзающие очи.

Барба-Хакоб, Порфирио


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1883 - 1942 (Колумбия)

В итоге


Я полон сил, порыва и волненья,

день заточил меня в свои владенья,

меня тщеславье в небеса влечет,

я опоен мечтой до опьяненья,

а вечность как текла...

                                 так...

                                      и течет...

Ноктюрн


О, как необъятно сердце — сердце сонного поля —

синей ласковой ночью, исполненной чистоты,

в нем столько любви разлито и потаенной силы,

столько святой доброты!


Я слышу биенье ночи и жизнь мою постигаю:

столь ясной, простой и глубокой она является мне!

Словно бы ночь — как море или чистые горы,

с временем наедине...


Я слышу биенье ночи,— так дивно теплом душевным

меня умиротворяет живая ее волна,

не кажется мне отныне, что я — лишь мерзкая глина,

что тяжба моя со смертью так коротка и страшна.


«Все опасенья втуне, забудь про холод могилы,—

настойчиво повторяет внутренний голос-друг,—

пусть каждый миг тебя тешит, словно ласковый звук,

сердцебиение поля придаст тебе мудрые силы,

когда твой последний сон тебя не отпустит вдруг...»

Песенка


Жизнь — как сияющая волна,

во Времени исчезает она,

а утро — корабль, везущий из тьмы

клад, который добыли мы.

Смерть, ты на жизнь подышишь

слегка,

и смерзнется золотая река.

И в мгновенье одно

в темноту и хлад

канет на дно

бесценный наш клад.

Ты уносишь, священная наша река,

золотую волну в глухие века! 

Дуран, Хорхе Гайтан


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1924—1962 (Колумбия)

Ночное мимолетное


Вглядевшись попристальней во время, вижу — ночь.

Стало быть, все мои костры напрасны.

И не были они кострами — просто мириады звезд,

заполнившие небо. Всюду — небо.

Все было у меня, кроме безоблачных богов,

разомлевших от счастья. Жил миражем

сияющих в гармонии миров.


Скользя со звезды на звезду, ныряя в бездну,

могли же, наконец, мои глаза

постичь ничтожность моего мира!

Могла же, дыша галактической глубью,

душа моя проникнуться трепетом

перед твердью бессонных небес,

где ничто не убывает — все бессмертно?

Но пропела труба тревожной сини,

и соловей упорхнул за порог времени.

Лесные листья прильнули трелью полета

к звездам. И светозарный олень

просквозил во влажной тайне рощи.

В тени ветвей очнулась твоя обнаженность,

и вновь моя земля зажгла меня желаньем.

Ожидание


Стреноженная страсть. «Ну, скоро? Нет ли?» —

в глазах полузадушенной души.

Как жаждут хода шахматы… Спеши!

Куда? Стена ведь! — Ну, хоть в омут петли!


Да разве же затянется змея

такого вервия? У ожиданья —

ни краю, ни конца… Струной в фонтане

жестокой жажды жгучая струя


натянута — на этой вертикали

я и повис. Века ли истекали,

мгновенья ли? Карабкаюсь — и вниз


лечу. Рассвет. Луч солнца на гардине.

Вновь голосом и сердцем я в пустыне.

Но, правда, слышу жизнь — из-за кулис.

Каждое слово


Когда смерть неотвратима, каждое слово

смеет стать смыслом. Разрешаемся им,

разрешая себе его решимость. Да сверкнет

напоследок след нашего сомненья, умудряя мир.

Назову в лицо молнию моей смерти: слово

и есть вселенная, населенная нами. Нет

ни минуты на размышление. Смерть

сметет напраслину, смоет смуту. Смелее, слово,

возмещающее родину жизни.

Карранса, Эдуардо


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1913-1985 (Колумбия)

Жаждущий сонет


Мое преддверье, предвечерье, ожиданье,

Кинжал и рана, все мое "с тобою",

Ответ на зов, мое "люблю", мое желанье,

Вся жажда, яблоко небесное, земное.


Мое "навечно", "навсегда", река, до дрожи

Рыдающая всей водой больною,

Безумье розы, бесконечность кожи,

Усталый сад, заговоренный мною.


Бессонница созвездий. Сна круженье.

Земное яблоко. И жажда. И сожженье

Сознания в никчемности его.


Мне без тебя в оставленности этой ―

Полночной, сумеречной, утренней, рассветной ―

Как без души, без сердца моего..

С болью


Без имени. Беззвучьем назовешься.

И воздух, опустевший без тебя,

Отныне станет болью.


Но сквозь забвение, вином багряным

Твое фиалковое имя начертаю,

Что было именем моей души.


Я все гляжу теперь не отрываясь

На эту руку, что лицо твое ласкала,

Тебе служила изголовьем.


На эту руку, дальнюю, чужую,

Узнавшую две рдеющие розы,

Янтарную, теплеющую гладь.


Но сквозь забвение, сквозь сосны разгляжу

Тебя, себя, мою былую жажду

По имени любовь.


Без имени. Беззвучьем назовешься.

И это все написано рукой,

Что там, вдали, вела тебя сквозь сосны.

Обездоленный


Нет у нас ничего, кроме этой земли,

Прекрасной и скорбной.

Нет у нас ничего, кроме этой единственной жизни,

Прекрасной и скорбной.

Нет у нас ничего, кроме этого сердца,

Где кружит призрак ―

То он прозрачней неба, то чернее черного горя,―

Кроме ранящей музыки этой

И дурманящего вина.

Нет у нас ничего, кроме этого хлеба земного

С горечью мрака или сладостью горней,

Хлеба любви, ожиданья и смерти.

Не было ничего у меня,

Только колокол этот,

Что теперь призывает, зовет, и никто не слышит.

Только ключ, отпиравший когда-то чудесную дверь,

И нет теперь этой двери.

Нет у нас ничего, кроме этого.

А это ― ничто.

Было бы лучше сказать: нет у меня ничего.

И поставить точку.


Если коснешься написанных слов,

Рука твоя будет в крови.

Рохас, Хорхе 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1911 -1995 (Колумбия)

Дым моей трубки


Уже не дым из трубки льет, а мысль

уносят тихо голубые лани

туда, где исчезаешь ты, где высь

уткнулась куполом в дно мирозданья.


И вот в конце пути воспоминаний

нас кутает единый силуэт

в свои одежды из незримых тканей,

и шаг мой будит твой уснувший след.


Сплелись объятья, словно мрак и свет, 

но кровь моя в твоей не дышит вене,

и вот уста дают устам обет единства,

сна и вечности мгновений.


И свет от нас бежал одною тенью,

когда заря вдруг рухнула с вершин,

ведь берега мои, став на колени,

обняли озеро твоей души.


Я все любовь отдать тебе спешил

но нет тебя — и вот, прощаясь, тонет

твой горизонт в рыдающей тиши

и ветер плачет в онемевшем звоне.


Дым умирал. В его застывшей кроне

я прятал плоть твою, но он с собой

унес тебя в своих густых ладонях,

обряженную грустью голубой.

Одиночество


Оно всегда срывает маску там,

где роза жгла иль слово остывало;

оно творит из сумрака устало

в уснувшем прошлом свой безлюдный храм.


Оно воспоминаньем входит к нам;

за каждой сутью с самого начала

дороги бытия и до финала

оно бредет в молчанье по пятам.


Оно наполнит теплой грустью рану;

целуя в губы горечью густой,

оно подобно жухлому дурману.


Счастливый миг, взлелеянный мечтой,

сошьет из одиночества сутану,

лишь скиснет наслаждения настой.

Мутис, Альваро


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1923 - 2013 (Колумбия)

"Безрассудно тратить жизнь..."


Безрассудно тратить жизнь

на столь старомодный подвиг,

возносить наслаждение на гребень

самой высокой волны,

зорко высматривать предзнаменования

ночного нашествия звезд.

Безрассудно.

Все возвращается к бедному

и скучному истоку,

и рассудочная тишина покрывает пылью

каждый камень и каждое движение души,

которая рано или поздно

задохнется в скорлупе скорбных дней.

Побежденные бури, волнующие кровь погони

впадают в море забвенья, низвергаются

водопадом в омут, где вызревают

новые покушенья на спокойную старость

человека, ждущего своего окончанья, подобно

пастырю простодушных камней и слепой воды.

Восточная песенка


За этим вот углом

тебя поджидает невидимый ангел:

смутное облако, расплывчатый свет.

Он расскажет тебе кое-что о прошлом.

Ведь время, подобно текучей воде,

обточило тебя по своему усмотрению:

безымянные дни и недели,

беспамятные годы.

За этим гулом тебя ждет

(и не дождется)

тот самый, кем ты так и не стал,

кто умер по той простой причине,

что ты был слишком тем,

кто есть ты ныне.

И у тебя — ни облачка сомненья,

ни тени сожаления об этой

несостоявшейся встрече.

А между прочим, у ангела был ключ

к твоему короткому счастью на земле.

Кастельянос, Дора


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1924 (Колумбия)

Всегда моя душа…


Душа моя! Себе ты нанесла

уж столько ран! И нет им исцеленья.

Кровь льется, унося из заточенья

твои печали, коим нет числа.

Душа! Ужель мне ждать, чтоб изошла

ты кровью? Иль найти освобожденье

ты предпочтешь в огне самосожженья,

подобно лесу выгорев дотла?

Душа! Ты и моя, и мне чужая:

как зеркало, ловя и отражая

меня, ты мне открыла, кто есть я…

Душа! И слабость ты моя, и сила.

Благословенна будь, — ведь ты вселила

в меня живую радость бытия.

Ты и мои слова


Забвенье, знала я, не пощадит мечты,

но нежные слова оно порой щадило:

вот почему тебе, как розы, я дарила

слова мои, чьей ты не понял красоты.

С тех пор скопила я уж миллионы слов:

мне их дала земля, принес на крыльях ветер;

стремительный поток нежнейших слов на свете

плотину памяти вот-вот прорвать готов.

Деревья и кусты цветами слов полны,

и проясняет день мне смысл их изначальный,

а по ночам во мне их аромат печальный

рождает горькие, навязчивые сны.

В любом огне гореть, в любой воде тонуть —

вот скорбный мой удел. Но коль я словом все же

о жажде возвещу на обмелевшем ложе,

вмиг свежесть бытия в мою вольется грудь.

Я прячусь, унося свой бесполезный клад

волшебных слов, и мне, заблудшей, одинокой,

не выбраться уже из пропасти глубокой,

где жизни долгие часы мне предстоят.

И лишь мои слова, кружась под пенье фей,

как дети, вносят жизнь в мое существованье:

слова, что сказаны, и те, что ждут в молчанье,

во все колокола звонят в душе моей.

В житейском сумраке бродила я, слепа,

ни в людях, ни в вещах не находя участья.

Увы, не привели меня к колодцу счастья

ни долгий путь прямой, ни тайная тропа.

Никто я. И хвалы не возношу судьбе.

Не шлю проклятий мной покинутому раю.

В молчании живу. От слов я умираю.

Я — ангел мщения, что мстит самой себе.

И мертвых из могил заставила б восстать

та нежность слов, что жжет язык мне словно пламя.

Живу среди глухих, беременна словами.

В глазах моих тщета, а на устах — печать.

Мое сердце и неумолимое время


О, как изнашивают сердце годы!

Как тратят золото его они:

ведь копятся во все часы и дни

в копилке сердца страсти и невзгоды…

О, как изнашивают сердце годы!

В моей груди, где ныне только боль,

хранилось золото высокой пробы:

оно расплавлено любовью, чтобы

корону некий получил король…

В моей груди осталась только боль.

О, как высушивают сердце годы!

Иссохшим ульем я его несу,

забытым в человеческом лесу,

что выжжен засухой наполовину;

но пусть в нем, неприютном, я не сгину,

от засухи я нежность не спасу —

своей любви предвижу я кончину.

То тяжкими, то легкими шагами

ход времени стирает роковой

мою любовь, как камни мостовой.

Оплакиваю я любви кончину.

Сожгли мне сердце прожитые годы:

на жертвенный костер взошло оно

и, пламенем уже опалено,

все верило, что пламень был любовью…

Так мое сердце было сожжено.

Сожгли мне сердце прожитые годы.

Как утомили мое сердце годы:

Как утомили мое сердце годы:

их вал могучий сердце укачал…

Убита я любовью наповал?

Иль жертва безлюбовной непогоды?

Опустошили мое сердце годы,

и смял его их ураганный вал.

За каплей капля влага горьких лет,

на сердце падая, его изъела:

так рак зловещий разъедает тело,

и жизни обрывается расцвет.

Как время точит сердце! Как умело

от жизни к смерти пролагает след!

Все — тщета


Все суета сует и ловля ветра

«Екклесиаст»


Когда в душе любовь проснется вдруг,

объятьем круг любви хоть на мгновенье

замкнув, ты обретешь без промедленья

лишь ветра вздох в кольце горячих рук.

Когда лучится счастье на ладони,

ты не считай его рабом своим, —

сожмешь его в руке — прощайся с ним:

рука, разжавшись, пепла горсть уронит…

В застенке сердца крик твой заточен,

и разобьется он о стены прежде,

чем праведных небес достигнет он.

Вокруг безжалостная глухота.

Не рвись ни вслед любви, ни вслед надежде…

Мы тщетно ловим ветер: все — тщета.

Рассвет


В безбрежном море гибельных страстей,

на якоре судьбы моей злосчастной

пылает сердце, словно бакен красный,

и, скорбно плача, смерти ждет своей.

Я в лабиринте безысходных дней

охочусь за любовью безучастной,

теряю силы я в борьбе напрасной,

но, ослабев, лишь становлюсь сильней.

В безлюдной погибаю я пустыне,

но жизни смысл ищу я и поныне:

не верю, что его потерян след…

О жизнь моя! Ты в бездне страстной смуты

дай силы мне дождаться той минуты,

когда надежды вдруг блеснет рассвет.

В шелестящих хитонах


И лишними стали все мои дни,

ибо сказаны все слова.

Габриэла Мистраль


                      1


Ласкаю книги я,

как нежные тела:

не радостей земных

взыскуя, но причастья

к загадке жизни…

В правоте и силе

своей уверены,

теснятся книги,

обремененные

лишь легким грузом слов,

живых и каждый день

для нас насущных,

чтоб пищей быть уму

и размыкать уста.

Умеют книги ждать

(ведь мудрым суета

чужда) и терпеливо

ждут ласки рук моих

и блеска жадных глаз.

Как плоть и как душа,

они не спят и молча

ждут. Так нас ждут друзья,

готовые помочь нам.

Неслышны речи их:

ни шепота, ни крика…

Зачитаны до дыр

любимейшие книги.

А на других следы

нетерпеливых пальцев,

и на любой из них

мой взгляд — неизгладим.


                      2


Настольной лампы свет,

и книги, книги, книги:

вот то, что нужно мне

и мною так любимо.

Те книги, что сама

я напишу, чтоб людям

сказать, что я — жива,

что в книгах — существую.

И те, что уж давно

написаны другими,

кто до сих пор живет

в кричащих молча книгах…

Все книги, что вливают

кровь в нашу жизнь

и мысль…

Я с ними — не одна,

со мной они навеки —

священные войска

моей библиотеки.


  3


Вы ангелы-хранители,

чьи шелестят хитоны,

чьи крылья плотно сомкнуты,

а голоса — безмолвны.

Свидетели бессонниц,

поверенные скорби.

Страниц бессчетных шорох —

шум ваших крыл в полете.

Меня с собой возьмите,

чтоб в слабом свете лампы,

не поднимаясь с кресла,

сподобилась взлететь я

в желанное бессмертье!

О ангелы-хранители,

чьи крылья то в полете,

то снова плотно сомкнуты,

на вас взираю в полночь

с любовью и слезами.

И говорю: не стали

дни прожитые лишними,

написаны и сказаны

еще не все слова.

Лик любви


Любовь, верни, не будь неумолима,

давно забытый мной прекрасный лик:

дай мне его увидеть хоть на миг!

Но незнакомкой ты проходишь мимо…

Как ирис, в памяти моей незримо

тот образ из забвения возник.

Любовь — скорбей и радостей родник,

ищу тебя, но ты неуловима.

Тебя, любовь, я встретила однажды,

и ты была такой, какой во сне

тебя мечтал хоть раз увидеть каждый.

Дней и ночей тянулись вереницы…

Когда ж твой лик приблизился ко мне,

пустые я увидела глазницы.

Пою вместе с морем


Ты про берег тот морской забыл,

где учил меня когда-то петь:

мне б тебя забыть и не жалеть,

что меня любимый разлюбил.

На песке блестит узор волны,

сердце прячет нежные слова,

и белеют юбки кружева

в ярком свете налитой луны.

Не казнись печалью о былом,

в море ты печаль свою омой:

я тебя забуду, милый мой,

забываю легче с каждым днем.

Море залило любви костер,

но рука вдруг вывела в тоске

твое имя на морском песке, —

только ветер его сразу стер.

Валенсиа, Гильермо. Бывает… (Колумбия)


Бывает, в сумраке вечернем

подступит к горлу тишина,

но напряженная округа

под стать пружине взведена.


Сосредоточенно предметы

прощальный впитывают свет,

и над часовней врезан в небо

последней птицы силуэт.


А сумрак в ожиданье мрака

сожмет в упругую спираль

печаль, пронзившую навылет

меланхолическую даль.


Как будто окоем вечерний,

готовясь встретить темноту,

в сосуд пространства нагнетает

всю боль свою и доброту.


И в эту пору приобщенья

к почти что зримой тишине

звездой проклюнется внезапно

такой же вечер и во мне.


В нем аромат цветов нездешних

струит потусторонний сад

и пахнет детством и весною,

стоявшей жизнь тому назад.

Арбелаэс, Фернандо. "Вот и все мое достояние..." (Колумбия)


Вот и все мое достояние —

несколько воспоминаний:

растворившийся в тумане поезд

и пароход, плывущий в ледяной ночи.


Да еще горсточка горьких мелочей:

сразу забывающиеся сны,

дороги, сумерки и скрипучие кровати

по всем закоулкам мира,

да еще ночи — непременно зимние ночи,

и стихи — стихи бессонных улиц,

недописанные поэмы,

старое сердце и старые друзья,

и море, и песни на ветру,

и лес — да, лес,

позолоченный свечением тайны.


Вот и все, что я знаю, вот и все, что могу

сказать, и все, что я имею:

воспоминания... Смутная память,

которая подводит и во сне...

БРАЗИЛИЯ


Мейрелес, Сесилия


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1901 - 1964 (Бразилия) 

Персонаж


Встречу твой взгляд, но поверь, я чувству

воли не дам и не вспыхну при этом:

искусство любить подобно искусству

быть поэтом.


Любви моей собственной мне довольно,

твоей любви я не жду напрасно:

люблю, и мне от любви не больно —

она, как тайна, чиста и прекрасна.


Там, где ты, — там словно пустыня,

не гармонирующая с пейзажем,

и в этой пустыне тебя отныне

моя тоска окружает миражем.


По скорбным орбитам твоей вселенной

мечты мои кружат неутомимо,

и в них витаешь ты неизменно,

не названный мною, неслышный, незримый.


Все маски жизни, гримасы мне строя,

склоняются к моему изголовью,

где я по ночам, не зная покоя,

пылаю к тебе безответной любовью.


И чьи-то руки изнемогают,

еще моего не коснувшись тела,

и чьи-то вздохи меня настигают

из-за неведомого предела.


О, пусть не манят меня улыбкой

призраки эти с туманным взглядом,

творенья моей фантазии зыбкой,

где только тебя нет со мною рядом.


Пусть мне ничто и никто не снится,

лишь ты в моих снах пребывай, как прежде,

чтоб я, засыпая, могла стремиться

навстречу моей неизбывной надежде.


Все: и само твое существованье,

имя твое, твое сердце и тело,

все поглощает собой расстоянье,

которого я не преодолела.


И, ввергнута в пропасть вечной разлуки,

то к аду я приближаюсь, то к раю.

Во власти одной-единственной муки

то возрождаюсь, то умираю.

Ночная песня


Ночь глухая, лунный свет,

холод стен и берег в дреме.


Я иду, иду… Поэт

должен позабыть о доме.


От жилья иду я прочь,

тьма, безлюдье предо мною.


Дорога поэту ночь

тишиною, тишиною…


Пляж пустынный чист и дик,

шум шагов в ночи потерян…


Для поэта жизнь — лишь миг

на пути, что не измерен.


Вечный путь — удел поэта,

смерть одна прервет его:


и, упрямо веря в это,

я иду в ночи, без света.

Мне не нужно ничего. 

Я


Песчаное прибрежье — жизнь моя:

следов бесчисленных хитросплетенье.


Пустая раковина — голос мой:

тень звука, затаившего волненье.


Коралловый обломок — боль моя,

переборовшая удар мгновенья.


Мое наследство — грозный океан,

где смыть любовь спешит волна забвенья.

Песня


Не верь, что есть у нас в запасе вечность:

меня, вцепившись в платье, тащат тучи

и ветры гонят силой к жизни краю…

О поспеши, любовь, ведь завтра я умру,

умру и так тебя и не узнаю!


Не спи жемчужиной под толщей моря,

не допусти, чтоб губ глухие стены

миг истины замуровали в нишу…

О поспеши, любовь, ведь завтра я умру,

умру и так тебя и не услышу!


Явись теперь, пока еще могу

тебя узнать в расцветшем анемоне,

твой зов расслышать в вое ветра злого…

О поспеши, любовь, ведь завтра я умру,

умру и не скажу тебе ни слова!

Аминь


Иссякли слова и мысли иссякли,

как влага в песках пустынь…

Ах, если б сердцу могла сказать я:

«Остынь!»


В мире есть все, но он духом нищий,

за это его отринь.

Главу не преклонишь на пепелище

его твердынь.


Мы спорим друг с другом, с собою, с богом

в плену неуемных гордынь.

Никто не хранит и никто не помнит

прежних святынь…


Но так прекрасны луна, и звезды,

и солнце, и неба синь,

что жаждет душа улыбнуться сквозь слезы:

«Аминь!»

Бандейра, Мануэл 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1886 - 1968 (Бразилия)

Абсолютная смерть


Умереть.

Телом умереть и душой.

Полностью.


Умереть, не оставив останков —

жалкой мумии

в окруженье цветов,

которые — о великое счастье! — завтра сгниют и исчезнут,

выпотрошенной оболочки, окропленной слезами,

пролитыми не от горя, а от страха, что внушает нам смерть.


Умереть, не оставив души,

устремляющейся, как утверждают, на небо...

Разве небо — предел наших заоблачных грез?


Умереть, не оставив ни отметины, ни отпечатка, ни тени —

даже тени от тени —

в чьем-то сердце, в чьей-то памяти,

на чьей-нибудь коже.


Умереть еще полней — так, чтобы люди,

имя твое прочтя на листке бумаги, спросили:

«Кто это?»


Умереть всецело, окончательно и бесследно

Даже имени после себя не оставив.

Река


Быть как река, не зная страха,

течь среди холода и мрака,

и если есть на небе звезды,

их отражать в своей волне.

Когда ж затянут небо тучи,

смириться: тучи — та же влага,

и тучи почитать за благо,

их отражая в глубине.

Искусство любви


Если ты хочешь быть счастлив в любви,

забудь, что у тебя есть душа.

Душа все способна испортить.

Только в боге может она найти себе утешенье.

В другой же душе никогда.

Только в боге — или вне пределов этого мира.

Души некоммуникабельны.


Сделай так, чтоб твое тело стало близким другому телу.

Ведь тела понимают друг друга — в отличье от душ.

Труп быка


Жизнь ― словно паводок, и я

стою в воде уже по горло.

Среди обломков бытия

река меня сдавила, сперла.

Сор, грязь плывут издалека…


И труп быка, и труп быка.


Покоем неземным дыша,

стоят деревья. Отлетела

к ним изумленная душа,

ища убежища… А тело

погрязнет в жиже на века,


как труп быка, как труп быка.


Бык, плавающий в склизкой мути,

как всякий труп, нелеп и дик.

Лишен значенья, смысла, сути,

он обезличен ― что за бык

всем все равно. Несет река


лишь труп быка, лишь труп быка.

Последнее стихотворение


Каким оно будет? Таким оно будет:

Простым и понятным без всяких прелюдий.


Созревшим, как яблоко. Точным, как пуля.

И щедрым, и звонким, как ливень в июле.


И, словно алмаз родниковый, прозрачным.

Нежданным, как будто ребенок внебрачный.


Лишенным всего, что зовется витийством.

И необъяснимым, как самоубийство.

Гильерме де Алмейда. Счастье (Бразилия)


Простота, простота, простота...

Быть как розы, деревья, река,

быть как небо... Зачем красота

простоты от людей далека?


Быть как розы: цветут и молчат —

алый рот хоть бы звук произнес.

Но для пчел и для нас аромат —

безглагольная исповедь роз.


Быть как небо: лазурный простор,

а вблизи — пустота... Но к нему

дерева и монашеский взор

льнут, неведомо им почему.


Быть подобным реке, чья вода

мелет хлеб, жизнь дает очагу,

поит землю... Бежит — и всегда

весела и поет на бегу.


Как деревья быть: дарят они

гнезда — птицам и пчелам — цветы,

нам — дрова и плоды, сон в тени...

И не знают своей доброты.


Счастье — сон. Счастлив тот, кто пока

Спит в неведенье чистом своем;

кто как небо, деревья, река,

розы — прост, сам не зная о том. 

Карлус Друмон ди Андради. Весь мир на плечи лег (Бразилия)


Приходит время не говорить о Боге.

Время очищения.

Время не говорить о любви.

Ведь любовь оказалась бесполезной.

И глаза не плачут.

И руки ткут грубое полотно.

И сердце высохло.


Напрасно женщины стучатся в двери ― не откроешь.

Ты один остался в темноте,

но в тени твои глаза, огромные, сияют.

Ты уже весь ― уверенность, разучился страдать,

и ничего не ждешь от друзей.


Разве важно, что стучится старость?

Весь мир тебе на плечи лег, и он

легче ручонки ребенка.

И голод, и война, и раздоры в семьях

доказывают лишь, что жизнь продолжается

и что еще не все освободились.

И кое-кто, найдя спектакль слишком жестоким,

предпочел могилу.

Пришло время, когда смерть ― не выход.

Пришло время, когда приказано жить.

Просто жить ― без иллюзий.

КУБА


Боти, Рехино Эладио


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1878 - 1954 (Куба)

Tripticum triumfalis silens


Час выползания пронзительных ростков.

Клокочут сумерки в зародышевом соке.

В зуд, в шевеление сквозь тайные протоки

сейчас восходит терпеливый прах веков.


Не слышно листьями оплетенных шепотков

умолкли жалобы речной воды в осоке,

а червь и семя в уготовленные сроки

соткали вздох во тьме сгоревших костяков.


И млеет сущее в благоуханном млеке,

и от него в тебя исходит трепет некий,

которым бредит кровь, тюрьмой своей томясь.


Душа, не тронь смычком сего величья, внемли:

то добрый Пан идет любить ночную землю,

Мысль реет в сумраке, и расцветает Грязь.

Свет


Я граню мой алмаз.

Сам я — этот алмаз.

Другие шумят — а по мне

молча точить и гранить.

Я искусство творю в тишине.


Покуда другие горят в суете,

я с ритмами бьюсь. Пусть сейчас

имя мое не в цене —

я граню мой алмаз.

Сам я — этот алмаз.

Я искусство творю в тишине.

Эскардо, Роландо Томас


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1925—1960 (Куба)

"Вдруг просыпаюсь..."


Вдруг просыпаюсь.

Вот он я,— встал,

стою перед миром,

стою, как прежде,

один,

там, где заснул,

там, где проснулся,

среди стольких руин.

"Никто меня не зовет..."


Никто меня не зовет,

никто, ни один голос

не произнесет мое имя.

Почему никто обо мне

не вспомнит?

Хотя бы друг,

которому я отдал рубашку,

или женщина, на которую я глядел

из самой глуби души?

Сегодня

я ищу в памяти

тех, кто мог бы меня позвать,

назвать мое имя,

поцеловать в щеку

или хоть немного меня любить,

такого, какой я есмь,

или просто позвать,

назвать... 

Рассвет


Светает — встаю,

глоток кофе,

рубашку натягиваю на ходу.

Куда я пойду?..

Обегал пыльные улицы,

обстучал закрытые двери,

разглядел лица, которые следили за мной;

злобные зрачки,

кулаки...

Так закончился день — так

душа моя снова вскарабкалась

на свой чердак.

Страх


Если с натуры,—

то меня как будто и нет,

словно лоскутки моей шкуры

не сложились в портрет

того, что могло бы родиться на свет...

И я думаю — пусть:

тогда никто не узнает,

как я боюсь,

что станет известно, что я —

человеческое существо

и как мне мертво,

как молчу,

услышав имя свое в многолюдных местах.

Не хочу,

чтобы имя мое оказалось на чьих-то устах.

Ночная пора


Все мои ночи — будто одна:

застывший взгляд, печаль у окна,

шорох души, свидетельством, что я — я,

раздвигаю и задвигаю шторы:

голоса, стук игральных костей, толчея,

звон монет, пишущие машинки, моторы,

крыша, по которой громыхают коты,

глухие удары, шум ссоры,

крики из темноты.

Задвигаю и раздвигаю шторы —

а сумрак в окнах не тает,

а солнца все нет,

ни ночь, ни рассвет:

вечно — только светает.

Постоянство


Я знаю, что существую во времени,

дышу, все исследую

с помощью глаз и руки,

чувствую постоянную вечность.

Ощущаю жаркие шквалы ветра в зной

и осенние сквозняки,

которые исхлестали мое лицо,

чувствую жизнь — предо мной,

за мной, надо мной,

ненастье мира, дыханье холода и огня,

жизнь и ее мрак

в той части времени, которая пережигает меня. 

Встреча с временем


Хотел выйти — так и не смог.

Все двери заперты на замок.

Едва проснешься, как слышишь снаружи свистки

день насмарку, ломит виски,

уже ты узник в доме своем,

и вот так — ночью и днем,

ни окон нет, ни дверей, чтобы свет

влетел и ранил нас своим острием.

Выхода нет — прогуляюсь вокруг меня...

Вот и не стало еще одного дня.

Я ― сын человека


Я ― сын человека,

всегда одинокий и от начала ничей,

онемевший от времени,

        умирающий от будничных мелочей,

полунищий я, тихий до самого корневища

и боязливый.

Зовут меня так: по названию разных вещей.

Я — сын человека,

всегда чем-нибудь озадаченный,

пришибленный злом

и очень легко одетый в человека

всякой всячиной; но в иные часы

распаленный, раскаявшийся

и во всем находящий себя,

во всем, до чего ни дотрагиваюсь,

в каждой крошечной

распыленной повсюду жизни.

Пита Родригес, Феликс


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1909 - 1990 (Куба)

"Ни на что не надеясь, молчу..."


Ни на что не надеясь, молчу

и давно ничего

не хочу.


Только снам не могу помешать

появляться и сниться

опять.


И просить уже не о чем мне:

все мое достоянье —

во сне. 

"Худо за призраком гнаться..."


Худо за призраком гнаться

и обольщаться тщетой,

но уж последнее дело —

смешивать явь с мечтой.


Не обольщайся, странник,

зря не расходуй сил —

ты на пути не увидишь

то, что вообразил.


Будь то война или отдых,

женщина или пейзаж —

в жизни не встретится то, что

в воображенье создашь.


Только в мечтах ищи ты

мир, что в мечтах возник,

Стоит тебе очнуться —

он испарится вмиг.

"Кто-то хочет..."


Кто-то хочет о чем-то молча поведать мне

там, где на волнах ветра смерть забылась во сне.


Кто-то озябшей тенью льется в немом тумане,

о бесстрастные стебли пальцы робкие раня.

В черных тростинках руки горестно разбросав,

трогает смутные корни среди листьев и трав.


Кто-то, отчаявшись, хочет заговорить со мною,

но говорит не словами, а сырой тишиною,

паузой, полной смысла, нежным дождем над нивой.


Что мне хочет напомнить этот поток ленивый —

сбивчивое безмолвье из глухой глубины

неуступчивой яви, стонущей тишины?..

На чужбине


Зачем я здесь?

                Все не по мне — одежда,

мой голос, шляпа, воздух и надежда.

И все теснит: дыхание и дом.

Людей знакомых признаю с трудом.

И кто-то смотрит из зеркальной глуби

в глаза мне и кривит с презреньем губы.


Окликнули, но имя словно село:

уже не натянуть его на тело...

Что делаю я здесь, когда судьбою

я разведен жестоко сам с собою.


Наверно бы, смутился и молчал,

когда бы вдруг себя я повстречал...

Вечерний пейзаж


Вечер

глухою стеной

застыл предо мной.


Что это — грусть,

одиночество

или тоска?

Или же — смерть,

точно червь дождевой,

приползающая

из холодка?


Что за причуда —

давать имена

всему что ни есть!


Просто —

так странно устал

оттого, что все еще здесь.

Предупреждение


Не трогай тень. Подумай хорошенько,

готов ли ты играть со смертью в салки.

Есть грозные запреты, чьи слова —

извивы мертвого плюща.

                                       Внемли

глухим угрозам хищного ручья,

крадущегося в лабиринтах мрака,—

поток без имени и без названья,

подспудная земная воля вод.


Не трогай тень.

                Не зли напрасно сумрак.

"Я вышел поискать дорогу..."


Я вышел поискать дорогу,

да заплутал.

Весь путь прошел я, а дороги

не увидал.


Но и не в поисках дороги

я вижу суть.

Куда важней однажды настежь

дверь распахнуть.


Медлительный порою к цели

быстрей дойдет.

И ветра буйного резвее

мечты полет.

"Есть у дорог начало..."


Есть у дорог начало,

есть и конец у дорог,

и где-нибудь между ними

есть обязательно самый

трудный кусок.


Проще простого выйти

и так же просто прийти.

Но до чего же, странник,

тяжко дается этот

кусок пути.


Как трудно, его минуя,

куда-нибудь не свернуть.

Как нужно быть прозорливым,

чтоб выбрать на перепутье

неложный путь.

Модильяни


Один.

В самой мрачной глуби ночей —

один.

Вокруг него корчатся в горестном танце

серые обгорелые бабочки.

Один.

Глазами без зрачков напрасно он ищет

смысл, тень смысла,

чтобы выразить единственное в своем роде

присутствие самого себя.

В самой мрачной глуби ночей —

один.

Вытянул руку, а в нее не упала

даже нежная капля дождя, который мог бы

убаюкать бессонную душу.

Один.

Повернул лицо к ветру —

а это мутный поток наплывающей грязи,

нечто, в беззвучном ожидании смерти

натекающее

на иссушенные цветы его глаз.

Один.

Все, что он вспоминает,— события,

которые еще не случились,

сны, которые еще только приснятся,

пейзажи, которые еще ждут

в бездонном чреве земли

страшной минуты своего рождения.

Все, что он вспоминает — еще только грядёт.

Один.

Лойнас, Дульсе Мария


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1902 - 1997 (Куба)

Пассажир


Я словно пассажир, кого у сходней

никто в толпе ликующей не ждёт,

один, в студёный вечер новогодний

среди чужих объятий он бредёт...

Вот так, с душой сметённой и стыдливой,

один как перст крадётся он бочком,

тихоня с поднятым воротником,

по бесконечной пристани тоскливой... 

Предчувствие


Кто-то мне на душу выжал сок

чёрного плода, и этот яд

горечью мне душу заволок,

холодностью напитал мой взгляд.


Пусть никто не пьёт моей воды,

на мои не зарится плоды...


Уходите! Чувствую беду,

пагубы необъяснимой жду,―

словно бы меня покрыть должна

бесконечно чёрная волна...

(Фрагмент)


Поздно для розы алой,

рано для зимнего бремени.

Час мой исчез из часов...

Я остаюсь вне времени.


Поздно, рано, вчера утрачено,

завтра недостижимо, сегодня...

Время не удержать,

нет возможности стать любимой!

Витьер, Синтио


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1921 - 2009 (Куба) 

Там, внутри


Там, внутри

и что всё это значит?

Кто? О чем?

Но слышу: кто-то плачет.

Там, внутри,

под пеплом, подо льдами,

за минутной радостью, за снами,

там, во тьме, за горечью и тишью...

Кто, о чем?

Не знаю. Только слышу. 

Нагое время


Без кожи время нагое.

И сердцу пустыня снится.

Лишь белый ожог страницы.

Откуда я... где я... кто я?..


А ночь во плоти, в расцвете,

и ясные звезды тоже.

И я ничего на свете

касаньем не потревожу.

Как мало


Как мало я сделал — был.

Понять бы раньше, ясней.

Я слишком поздно подбил

итоги своих нулей.


Теперь

надежда одна:

забвенье,

но всласть, до дна.

Утешение


Свежесть ночи,

свет нездешних звезд,

неподвижность листьев.

Свет души горит,

не нуждаясь в слове.


Я гляжу на облака и думаю —

есть иная речь.


Нашим ртом

слова сами говорят.

Вскормленные нами, нас хоронят

и уходят дальше.


Грубые, натруженные, нам

честно послужившие слова...


Я гляжу на облака

и думаю —

есть иная речь.

Тщетность...


Чем больше охраняю я свои запасы,

тем большим бедняком себя я ощущаю,

всегда передо мной стена всё та же,

и ни к чему светильники,

которые зажёг я. Настала ночь. И я один.

Владения мои безрадостны, и нет надежды:

ни жест, ни фимиам, ни слог единый ―

помочь не смогут мне.

И остаётся начинать всё с самого начала ―

чтоб под конец понять: в руках лишь пусто

и флигель тёмный мой

уж покосился под ненастным небом.

Неутолимый


Выскальзывает шорох из листвы,

а тишина расплескивает ветер,

и вот листва, стихая, исчезает —

и, как король, на сцену входит сон.

И точно так же, вечно иссякая,

выскальзывает время из ладоней,

протянутых с любовью и мольбой

к полуночному рогу изобилья,

водовороту сумрака и света,

стеклянному презренью океана.

И этот вечный счет исчезновенья

на дне зрачка находит свой итог —

вновь начинать лишенное начала.

Тогда нас одиночество братает

и будит дом, выкрадывая письма.

Тогда софиты сумерек над нами

раскачивают облачное эхо.

И бесконечна смена декораций,

как путь нездешних, вечно уходящих…

Навечно уходящих…

Кто ты родом?

Кого ты вечно ищешь? Разве мало

тебе той жгучей радости, которой

и ангелам довольно? Разве мало

мгновения, чей слабый огонек

прощально золотит глазницы нищих?

Но птица памяти, как дерево росу,

свои сокровища роняет невесомо.

И говорит он: «Прочь, меня зовут,

я что-то позабыл, — и должен вспомнить,

я что-то потерял, его здесь нет,

и я уйду на голубом рассвете,

куда — и сам не знаю, только знаю,

что нет его и там — ни за углом,

ни в тополях за новым поворотом,

ни в сонме звезд, ни в нежности лампадок, —

его там нет, и не было нигде,

ни в чем… И только раз —

о, только раз! —

в глазах твоих, когда они закрылись».

Последний вечер


Заря вечерняя, холодная прозрачность,

разгадка жизни и загадка смерти,

родная, словно пламя очага,

и чистая, как снег воспоминаний,

сестра моя! Не твой ли сон нездешний

светился в именах моих надежд,

в листве моих дорог? Какой росою

ты веки мне кропила? Неужели

тебе нужны, как дерево огню,

мои порывы смутные, обломки

моих крушений, образы ночные,

рожденные задумчивым рисунком

танцующего пламени? Неужто

и эти крохи выпросило время,

которое уводит горизонт

и провожает нищий на коленях?

О сердцевина неба и души,

подруга сиротливая моя,

разгадка жизни, плод ненареченный!

Холодная и вещая заря,

вечерняя заря, снежинка смерти!..


"Сбывалось что-то, не сбываясь..."


Сбывалось что-то, не сбываясь,

менялось — но без перемен;

и был во всем слепой порядок,

и я сносил его, как плен.


Ни света, ни щедрот, ни гнева,

ни права, ни желанья сметь —

лишь жалоба, чьей робкой тайны

я не дерзал уразуметь.


Но вот меня, мое жилище —

все захлестнуло словом «нет»,

и я увидел, как согласья

разлился благостный рассвет. 

"Дай знать, что в прошлом мной не взято..."


Дай знать, что в прошлом мной не взято

и что в грядущем упущу,

оставь мне лишь мои утраты —

я не взыщу, я не взыщу.


Дай мне мою постигнуть малость

в том, что нашел и что ищу.

За слепоту и за усталость

я не взыщу, я не взыщу.


Дай ближних мне укор суровый,

никчемность дай рукам моим,

и от удач — одни покровы,

и от богатств — лишь едкий дым.


Дай тяжкий камень — не желанье,

дай «никогда» — не этот миг,

не явь, и не воспоминанье —

а ночь в огне даров твоих.


Пускай за правоту — виною

всю жизнь свою отягощу,

сотри все сделанное мною —

я не взыщу, я не взыщу.

"Порою такой одинокий..."


Порою такой одинокий

 мой мир от тебя вдалеке —

как жаркий алмаз у немого,

зажатый в бродячей руке.


Напрасно ты мне предлагаешь

богатств твоих блеск и тщету:

во днях, что заполнены мною,

я жить в нищете предпочту.


Нет жизни конца. Суждено лишь

с привычной дороги свернуть.

Бессмертьем любого мгновенья

украшен нелегкий наш путь.


Тебе ли не знать, что таится

в горячих искринках минут.

Как в крошечных молниях, слитно

в них бог с человеком живут.


Цветка многотрудная краткость,

закат, сходящий в воде...

О вечность, ты в этом лишь мире,

лишь в этом и больше нигде.


Глубоки владения смерти,

надежно укрыты от глаз.

Туда ото всех я упрячу

мой жаркий бессмертный алмаз.

"Скажи, почему так ищем..."


Скажи, почему так ищем

мы утешенье в природе?

Какие мы чары в бренных

красотах ее находим?


В душе моей есть такая

обжитая счастьем местность:

далекая сьерра тайны,

ночных долин бессловесность.


Горы лиловатый конус

средь бездны лучистой выгнут,

и облачный белый город

из башен над ней воздвигнут.


Когда от слепящих красок

глаза мне слепит и режет,

я вижу — истины гавань

вдали, голубея, брезжит.


Скажи, почему природа

умеет уврачевать нас,

когда и над нею смерти

властвует неотвратность?

"Был день..."


Был день. Как юный бог, вошел он

в мой неприветливый мирок.

Пылало время, и пространство цвело,

как луговой цветок.


Другой — казался мертвой птицей,

и он на свалку угодил,

как плоть больная, от которой

страдальца нож освободил.

"Былое — рай, навек потерянный..."


Былое — рай, навек потерянный,

а завтра — вечный окоем,

и только крохи настоящего

мне пища на пути моем.


Но впрок набрать хотя бы пригоршню

безумной было бы тщетой:

просыплется мгновений манна

сквозь душу, как сквозь решето.


Не помни, не желай. Сегодня —

вот все, что в мире твоего.

Уйдет. Но все равно останутся

свет неба, пальма — божество.

Неимущий


Нет моего среди вещей и слов.

У них свои заботы и досуги.

Не до меня им. Мне же — не до них,

и безразличен к их случайным знакам

огонь, живущий у меня в глазах.

Пространство, время — также не мои.

Они влетают в дом мой без дверей,

как ласточки в распахнутые окна,

и в окна же навеки улетают.

За этою стеною чей-то голос.

Пройти туда — там комната другая,

и тот, чей голос слышен мне,— я сам

(хоть не постичь мне этого вовеки).

И жизнь моя, возможно, лишь догадка

кого-то, кто устал над нею биться,

или навеки прерванная сказка.

Ах, лишь один я слышу эти тени,

что в сумерки придут, и смирно смотрят,

и жадно ждут, когда их воплощу.

Отверженности ищете, страданья?

Не мой, твержу им, видящий вас взгляд.

Горда отверженность, страданье неизбывно

и я на них подвигнуть вас не властен.

Но вдруг сдаюсь — куда разубеждать их! —

и одиночества в себе уже не слышу.

Я полон и насыщен, словно воздух,

и весь я — лишь звучащее пространство,

но продолжаю про себя твердить,

что невдомек мне, кто я и откуда,

когда живу, и где, и почему.

А тот, что за стеной, все говорит.

И мне все напрочь, только б этот голос.

Снаружи катятся слова, неизъяснимы,

как голыши на берегу морском.

Ветка


Вот уже оставлены в былом

все слова, говоренные всуе.

До чего же хорошо без них.

И растет в нас только ожиданье

слова, в слове ищет выхода слепая

бессловесность.

И, как будто близок час исхода,

нам, еще живым, уже не нужно

никаких сокровищ.

Все земное наше существо

теплится последними словами —

глыбистыми, сущими. И вот

наконец погружены в молчанье

беспричинной грусти, в мертвый свет

безнадежности. Вся горечь, все

счастье, весь любви завороженный сумрак,

непосильный и воображенью

ангелов,— все позади, и мы,

мы поем тогда о самом сокровенном,

ни о чем, и песня — как прощанье,

меньше, чем прощанье — просто ветка,

что дрожит во мраке под дождем.

Высшее одиночество


Мои слова стремятся в тишину;

так птицы, улетающие в сумрак,

мелькнут вдали — и нет их, белых, сильных.

И на своих крылах они уносят

всю нежность вечера, которой после

дадут пристанище ночные звезды.


Мои слова стремятся в ночь, не глядя,

что позади, не ведая, куда им

себя девать и что им нужно,— точно

рабочие, от устали слепые,

которым только б до постели, чтобы

отоспалась и прикопилась сила,

способная поднять их на рассвете.

Среди жизни


И все же, говорю тебе, в сонет

меня ты не запрешь, чтобы потом

освистывать, как птицы на свободе

ту, что попискивает в клетке.

Нет, мы с тобою вместе улизнем.

Я знаю — ты порой груба

и любишь по свету шататься,

то заорешь газетным заголовком,

то вдруг согнешься пополам, как человек,—

лицо в поту и с отсветом чего-то

невыразимого.


Всему есть свой черед,

(день с ночью — точно веер от одышки),

черед хвалить и душу растравлять.

Ах, я не забываю, что сквозь щель

сочится свет, не знающий названий,

и что прохожий — тоже разновидность

поэзии; не забываю,

что кровь не умолкает и тогда,

когда, казалось бы, бальзамом ночи

залечены все раны. Я не строю

иллюзий на твой счет.

Я знаю — отовсюду, жизнь,

ты на меня готовишь нападенье.

Вот и сейчас.

"И вдруг чужим становится..."


И вдруг чужим становится для глаз

эстамп, в их средоточьях остекленный;

фонарь — вблизи и вдалеке — баркас,

вся улица, с ее тоской оконной

и запахами, что в меня вошли,

уже ощупав мир во всех деталях.

Весь шифр их, долетевших издали

разгадан в сокровенных зазеркальях.

И память мне пристанище дала...

Он вечен, тот подъезд, где краски дня

я забывал, завороженный мглою,

где музыкой меня поила мгла,

и вальс знакомо окликал меня,

как окликаю я сейчас былое. 

Хулиан дель Касаль. Критику (Куба)


Мне не дойти, я знаю, до вершины,

не овладеть несбыточной мечтою,

что дышит долговечной красотою

на мраморе или холсте картины.


Моя душа до самой сердцевины

поражена бесплодной суетою,

и обнажит свое лицо пустое

забвенье предо мною в час кончины.


Уйду, простясь с земными голосами,

без ложного стыда и удивленья,

подобно тем, что жили, как кроты.


Но будет полыхать перед глазами

до самого последнего мгновенья

огонь моей несбыточной мечты.

Мартинес Вильена, Рубен. Мотивы неясной печали (Куба)


О немощность сознанья, бессилие решиться

облечь в стихотворенье неясные догадки.

И нет конца печали: не рвется вереница

похожих дней, текущих в трагическом порядке.

Желанного покоя и жаждать и страшиться:

в нем наше отреченье от вековечной схватки

с самим собой, с устами, которым ласка снится,

и с горстью малых истин, и с бездною Загадки.

Страдать за все: за тщетность бесплодных осмыслений,

за то, что сердце друга в жестоком отдаленье,

за хладный ум Паллады в порыве Аполлона…

И в постоянной тяге к непостижимой шири

быть вечно одиноким и жить уединенно —

быть строчкой, для которой нет рифмы в целом мире!

Поведа, Хосе Мануэль. Уединение (Куба)


Люблю просторный сумрачный квартал —

здесь переулки замерли в истоме,

и все приветливо в убогом доме,

где твой покой моим покоем стал.


Пусть эта жизнь глухая вечно длится,

я в ней уединенье жадно пью,

уйдя в тебя — вселенную мою,

уйдя в себя — немого ясновидца.


Соединив тела и души наши,

спокойно чувства пить из тайной чаши,

освободившись от земных забот,


так далеко от всех людей на свете,

что если спросят, кто мы, то соседи

ответят хором: «Кто их разберет...»

Пичардо, Франсиско Хавьер. Надпись на собственном портрете (Куба)


Здесь верно схвачен внешний облик мой,

которому бессрочным договором

назначено дружить с печальным взором,

с тоскующей, мятущейся душой.


Моя душа — свидетель дорогой

моим подспудным драмам и раздорам—

ей ведомо наречье, на котором

моя мечта беседует с тобой.


Она тебе поведает, родная,

что значит жить, на счастье уповая;

и не дождаться встречи наяву...


Она тебе расскажет — расспроси лишь,

что прошлое разлукой не осилишь —

и слава богу. Им лишь и живу.

Акоста, Агустин. Экслибрис (Куба) 


Тоска по музыке, желание сорвать

с души поблекшие и высохшие листья

и добровольно в осень окунуться

и окунуться в звучную волну,

которая расскажет по секрету

о том, о чем слова не рассказали.

Слова — извилистые, как дороги,

и извивающиеся, как змеи,

они, казалось бы, исходят из души —

на деле же в ней застревая, душат

живое чувство. Я вчера приделал

к роялю тихий модератор сердца,

и звуки нынче плачут, улыбаясь,

не помышляя о признании и славе.

Мне хочется, чтоб углубилось русло

моей души потоком полноводным

и чтоб до моря докатилось эхо

всего того, чего мне не изречь.

Моя река несет обломок мачты,

которая не в небо устремлялась,

а в славу целилась,

не говоря при этом

ни слова внятного ни сердцу, ни уму.

Настало время,— мне твердят.— Какое время?

Чего, чему настало нынче время?

Кто под луною ведает свой час?

Настало время позабыть про время.

Скажите, кто-нибудь когда-нибудь ответил,

поэты, вам на ваш призыв беззвучный,

которым вы тревожили виденья

и стылые, бестрепетные тени?

Нет, слышите, я не костер трескучий, чьи затухающие искры

трепещут помертвелыми крылами —

печальные, слепые мотыльки

лишенные и трепета, и жара,

роящиеся на ветру закатном,

теряясь в беспредельной мгле, где тени

пытаются напрасно стать огнем!

Я сам себе и полдень, и закат,

и свет, и тень, очерченная светом,

и ночь, которая вливается в рассвет.

Короче говоря, мой идеал

бесхитростен: стать собственным звучаньем,

своей мелодией, хотя бы хриповатой,

экслибрисом мечты, зеленой кроной

и горлинкой над ней.

Тальет, Хосе Сакариас. Усилие (Куба)


Запел будильник на рассвете раннем.

Встаю. Часок-другой, и я одет.

Покамест лень моя сойдет на нет —

уже весь мир объят дневным сияньем.


Развеяв дрему вопреки желаньям,

вплываю в море суеты сует

и, силы растеряв, за солнцем вслед

клонюсь к закату духом и сознаньем.


Смеркается: печальный вечер краткий

уже крадет последние остатки

моих житейских сил, а там — изволь:


приходит на свиданье ночь-подруга,

и не расторгнуть замкнутого круга,

где результат — все тот же нудный ноль.

Вильяр Бусета, Мария. Там, за чертою сна (Куба)


Там, за чертою сна, что зовется жизнью,

там, за чертою тени, в которой тает

неведомый корень чьего-то существованья,

где худшая в мире вина — на свет родиться,

что может еще испугать, поразить человека?


Немота без отклика эха? Угроза

покоя, которому нет ни конца, ни смены?

Нескончаемость ночи черной, черной,

неодолимость света, что ранит глаз человечий,

который для вечного дня совсем не создан?


Кто знает!.. Может быть, не дает нам

нажать малюсенькую пружинку

на пути к обладанию тайной смерти

предчувствие лишь, что в ее бездне

солнце земной Красоты не светит.

Гильен, Николас. Безмолвное (Куба)


Люблю в просторной глухоте ночей

покой деревни, отрешенность склепа

и тайный сумрак храма, где нелепо

мерцает свет чахоточных свечей.


Ищу безлюдный уголок ничей,

где вдалеке от людного вертепа

смятенная душа вплыла бы слепо

в нирваны сонной голубой ручей.


Люблю покой... И забытье... Ни смеха

не выношу (он тоже — шум!), ни эха

в моей душевной бездне... Жизнь моя,


позволь мне, мизантропу, понемногу

запамятовать все — найти дорогу

туда, где я усну в безмолвном Я. 

Бальягас, Эмилио. Портрет (Куба)


Один ―

чётко вписан

в рамки времени,

ни окна, ни цветка, ни книги ― чтоб прислониться:

лишь к замершей сини бездонной.

Я ― тут:

присутствую

в вечной плоскости вне пространства.

(Бледные звезды изломанные видят с неба моё фиаско.)

Обездвижено зеркало

волны застыли и  наблюдают

над головою реют незримые чайки.

Один,

холодеющий

в рамках времени,

присутствуя в плоскости без пространства...

Таянье медленное, вода ― отчаялась:

река усыхает, сердце прячется;

поток иссякающий камня могильного жаждет.

БОЛИВИЯ


Хаймес Фрейро, Рикардо. Туманы (Боливия)


О глаза! Они так насмешливы,

что пронзают меня, как кинжалы!

О бесцветные губы! Смеются,

так смеются, что сердце мне жалят!


Как смеются холодные губы!

Сколько яда в губительном взоре!

Ночь простерлась мучительней ада,

леденеет дыхание в горле...


О, как тяжко, когда во мраке

угасает звезда последняя!

Дух и тело сжимаются в страхе

на тропе ночного неведенья.


Я откроюсь дождю: знобящий,

он меня до костей пронижет.

А вокруг под тяжестью снега

ветки гнутся ниже и ниже. 

Бедрегаль, Иоланда. Жажда (Боливия)


Ни водой,

Ни вином,

Ни кровью

Мою жажду не утолить.

Я хочу и того, что было,

И того, чего не могло быть,

И того, что могло случиться.

Но не будет, как ты не жди.

И того, что не повторится,

И того, что еще впереди.

Я вечности жажду

в стеклянном бокале

мгновения.

Мендоса, Хайме. Дождь (Боливия)


Дождь идёт. С крыши ветхого дома сбегая,

струи звонкие скачут и плещут без края.


Заворожённый музыкой льющихся вод,

отрешённый, стою и молчу. Дождь идёт.


За окном же ― печальная, вижу, картина:

дом пустой, из дождинок на нём пелерина,


как покров на монашке, что исповедь ждёт

и стоит на молитве, бледна. Дождь идёт.


Звуки те, что доносит воды истеченье,

Отдаются как песня в ушах, как моленье.


Они будят уснувшие чувства. И вот ―

дождь не только снаружи, во мне дождь идёт.


Дождь снаружи, внутри... Но не всё безутешно:

дождь идёт ведь спокойно, ритмично и нежно.


И душа не осмелится ― дождь не прервёт,

так он чист. Вся душа им полна, дождь идёт...

Видаль Арамайо, Гильермо. ? (Боливия)


Облако бродит в просторах небесных,

бродит душа в сновиденьях чудесных,

тихо скользя и светясь, как комета.

Смотрят за нею все стороны света,

синие звёзды глядят на неё.

В грёзах блуждает страданье моё...


Где? Почему? И Когда? Вновь стеною

эти вопросы встают предо мною

в снах, будто вечной истории тайна,

в снах, где история тоже ― случайна.

Только боязнь так окончить свой путь

жить заставляет, пронзая мне грудь.


Завтра? Сегодня? Быть может, с рассветом?

Иль Никогда? ― Как узнаю об этом?

Каждый вопрос на губах боязливо

вновь замирает. И гаснут порывы.

Всё безответно. Иллюзия. Сон.

Каждый вопрос обречён...

Антело Агиллар, Пегги. Странные люди (Боливия)


Эти странные люди

всегда ― в безумной погоне

За благами и успехом.


Глупцы, да и только!

Рождающие ежедневно

бредовые идеи.


Бегут, обгоняя друг друга,

и темп замедлить не могут,

в беспокойстве проходят их дни

и в тревогах.


Не в силах добиться желаемой цели,

живут для того, чтобы жить,

и уходят бесследно.

САЛЬВАДОР


Контрерас, Рауль. Жить! (Сальвадор)


Неужели он мой, взгляд почти обновленный,

отрешенный от прошлого? Что за виденье

мне мешало прозреть? Почему, ослепленный,


я не видел пути, хотя жизни биенье

рвало сердце? Какого всесильного бога

поспешил я принять ледяное крещенье?


Когда облаком пыльным нависла тревога,

бросил в небо мечту, от удушья спасая,—

она пеплом невидимым пала к порогу,


безнадежность пустыни в душе оставляя.

Вдохновением бога, дыханием ада

жизнь ко мне возвратилась. Зачем? И какая?


Без корней и начал, по законам разлада.

Но теперь — неужели второе рожденье

озаряет глубины потухшего взгляда?


Из недвижности глины родится ль движенье,

отзовется ль на песню мне эхо лесное,

чей-то голос, откликнувшись, даст утешенье?


Утомленным глазам удавалось порою

наблюдать бег неспешных часов, но ни разу

не посмел я следить за упавшей звездою.


Без меня ранний вечер в изящную вазу

ставил розы и птиц выпускал на просторы.

Яд смиренья вливался по капле, не сразу,


одиночество, словно бесстрастные горы,

заслонило огонь. Где найти его снова,

чтобы с бабочкой ночью вести разговоры?


За живой оболочкой тюремного крова

лился свет, но как мог я в темнице печальной

трелью утра ночные разрушить оковы


и познать бытия цель и смысл изначальный,

если страждущий крик оплела паутина,

не родившись, погиб он, немой и хрустальный?


Жажда жизни меня пропитала, как тину —

жажда влаги морской. Мной владеет бредовый

тот вопрос, что смешал результат и причину:


изменившийся взгляд — потому ли он новый,

что надеждою полон? Иль ею терзаться,

обретать и терять — вот удел мой суровый?


Я не знаю. И может быть, мне не дождаться,

не испить, не прозреть, не суметь и не сбыться

буду верить. А вдруг суждено возродиться,

по зеленой дороге идти и смеяться?

Лопес Вальесильос, Итало. "Ухожу..." (Сальвадор)


Ухожу.

Меня манят реки.

Я — рыба в поисках света.

Мореплаватель марева.

Я усну в листьях папоротника,

как музыка древних поэм.

Кругом — лишь воспоминания.

Ни книги, ни слова, ни зова.

Вода вокруг невесома.

Она не мешает мне плыть

к берегу сновидений,

к моей мечте и надежде.

Глаза открыты. Трепещет

в крылатых моих плавниках

нетерпенье: прийти, уйти,

вернуться. Слепое желанье

любить. Я хочу быть здесь.

Я там не могу находиться.

Кихада Уриас, Альфонсо. Старые стены ( фрагмент) (Сальвадор)


Ты не поймешь, как жестока ночь

для тех, кто давно не спит;

тебе не знаком холод тени,

глубокой, как злая тоска.

Ты спишь безмятежно в миг, когда я покидаю

придуманное тобой королевство.

Я смотрю на старый календарь,

что прощается со мной цифрами

прожитых дней.

Я их оставляю тебе и ухожу

навстречу одиночеству.

О, если бы я мог взять тебя

с собой...

Но слишком опасен мой путь,

и слишком прекрасен твой сон.

О, если бы я мог узнать тайну

капли дождя на лепестке,

тайну маленьких светлячков

в глубине твоих глаз!

Время горит в ночи и рвется из сада

прочь.

Спи. Тебя ждет светлый день,

искренний аромат цветов,

детская радость ручья...

Я устал брести наугад, на ощупь,

рискуя сорваться с уступа

в кромешную тьму отчаянья.

Дождь сочится печалью.

Мертвый барсук сквозь чешую

облепивших труп насекомых

источает тяжелый смрад.

Тишина изумленно бьется о глухую стену

моего сердца.

Истошно молчит моя боль,

исходит неслышимым криком.

Много лет я не решаюсь открыть глаза,

мои глаза любви цвета смерти,

чтобы услышать твою весну,

ясный день, в котором звенит ручей

и так искренне пахнут цветы.

Но мне нельзя прикасаться

к тому, что так чисто и прозрачно.

Я проваливался, как нож, проткнувший

гнилой плод,

я кричал, как убийца, за которым гонится

ночь.

Довольно жмуриться у зеркала жизни!

Мой голос дрожит, как капля дождя

на лепестке,

мои зрачки должны встретить луч света,

что идет ко мне сквозь туман.

ВЕНЕСУЭЛА


Арраис, Антонио. Смерть (Венесуэла)


В тот день,

когда смерть придет и ко мне,

я сумею встретить ее,

как воин,

с бесстрастным лицом

и твердым духом.

Смертельная рана —

пусть она будет в грудь,

в голову или в живот,

но только не в спину.

Закружатся черные тучи

и неторопливо

обволокут мое тело.

Из раны

вместе с горячею кровью

хлынет с шипением жизнь.

И затяну я тогда

свою предсмертную песню,

прошлое воспою,

вспомню охоты и битвы,

вспомню великие подвиги,

обычные вспомню дела.

Даже для женщины той,

той черноглазой и быстрой,

которая затемнила

светлый поток моих дней.

И меня заставила пить

горький напиток забвения.

Я отыщу спокойные

и ласковые слова.

Вместе с горячею, кровью

вытечет моя сила,

тихо угаснет песня,

и вслед за песней и жизнь.

Мужчины нашего племени

возьмут неподвижное тело

и выполнят надо мною

весь похоронный обряд,

подобающий храброму воину.

И дух мой, свободный, вылетит

через открытую рану

и по неизведанным тропам

отправится в дальний путь,

на заоблачные луга.

Туда, где нет женщин,

омрачающих нашу жизнь,

туда, где мужчины знают

только войну и охоту,

туда, где смелым и сильным

позволено созерцать

чело Великого Духа.

Грамко, Ида. Невыразимое иносказанье (Венесуэла)


Невыразимое иносказанье —

молчанье.

Но сквозь него к нам рвутся голоса

со всех сторон:

ведь в каждой вещи,

нас окружающей,

свой мир, и хочет он

открыться нам,

стать нашим и поведать

нам тайну,

ту, что в нем заключена.

Ведь немота вещей не мертвая.

Она

жива.

И это мы вокруг

бежим, спешим, кричим и суетимся,

не постигая языка вещей,

простого, сильного, живого…

Но каждый миг мы чувствуем невольно

не разумом, скорей душой и телом,

движенье губ, движенье губ вселенной…

Услышьте же, всесильные поэты,

кудесники стиха, владыки слов,

услышьте этот тихий, робкий зов,

звучащий мерно, глухо, сокровенно!

На дне фонтана, в глубине зеркал

ужель никто ни разу не видал

улыбки там живущего певца?

Вы воспевать готовы без конца

колонны, фризы, капители,

но стал ли вам хоть на единый миг

понятен их таинственный язык?

В любом цветке, в любой травинке

живет поэт… Они творят без слов

простым движеньем, дрожью, колебаньем,

и к нам в сердца их древний, вечный зов

прорваться хочет сквозь иносказанье,

невыразимое в словах —

молчанье.

ГВАТЕМАЛА


Астуриас, Мигель Анхель. Сонет опечаленной любви (Гватемала)


Зачем искать тебя в тебе, когда —

во мне ты от начала и вовек.

Едва надламываю стебли век —

мы вместе, и душа собой горда.

Ту, что во мне, я, кроме немоты,

от подлинной ничем не отличу.

Тогда за что сражаться я хочу?

О чем вздыхаю, коль со мною ты?

Взлетает цапля над простором вод,

где отраженья-корня больше нет.

Вода теперь сама — как небосвод.

Она глядит смятенно птице вслед.

Вот так и я, пока ты вправду рядом,

неверящим с тобой встречаюсь взглядом.

Лейва, Рауль. "Ты сквозь меня взираешь на все это..." (Гватемала)


Ты сквозь меня взираешь на все это:

на то, чем беден мир и чем богат,

на смену болей наших и отрад.

Ты — мрак, преследующий нас с рассвета.


В тебе ниспроверженье всех преград,

всех суетных метаний наших мета.

Ты нашего распада и расцвета

единство. Ты недвижный водопад.


Я деревом расту на твоем склоне:

страсть — как листва, мечты — просветы в кроне,

грехи корнями рвут земную твердь.


Желанья тщетны, призрачны стремленья,

скорбь неотвязна. Я — сосуд сомненья,

куда ты свет свой цедишь, скряга-смерть.

ГАИТИ


Фелпс, Антони. Дерево (Гаити)


Повинуясь шепоту веток,

ветер губы свои разомкнул,

чтобы в зеленой тени

разомлевшему лету поведать

тайны стиха и науку соцветий.


* * *


Ни на что не похожее дерево,

угловатое,

высится

посреди одинокого дня,

как упрек.

Одинокое дерево

с лохматой листвой —

как упрек небесам.


* * *


Отражение дерева

в раме воды.

Отражение дерева

на холсте синевы.

Оскорбленное дерево

в раме гулкого ветра

кровью сочится

и думает о семенах.


* * *


Он во мне, этот образ

одинокого дерева,

протянутого, словно рука,

к ловушке лазури,

к равнодушию небосвода,

и голос его во мне —

призыв одинокого дерева,

крик, не знающий эха,

хватающий за душу голос

дерева —

и цветы

на его ветвях.

Беланс, Рене. Мечта (Гаити)


Мне нужно ощутить, как рушится рутина,―

тогда моя мечта сумеет уловить

извивы зыбкие таинственных звучаний...

Моя душа отравлена речами тупых лжецов.

«Вот человек» — они внушают мне, но разве человека

я вижу здесь?.. И я смотрю угрюмо

на жизнь вокруг, — они же мне твердят,

что в этом прав я...

О, мои виденья, неужто вы одни

от жизни окружающей защита?


Я об руку с мечтой моей иду.

Все краски совершенны и прекрасны,

но всех прекрасней те, что недоступны взору.

Всего прекрасней — сердцем ощутить,

как воды родниковые струятся,

и устремиться с вольным гордым кличем

в невидимые глазу рубежи.


Я знаю, мои мысли ужасают

пугливых и послушливых тупиц. Но если их глазами

глядеть на белый свет,

все сразу станет тусклым и унылым.

Если их ушами слушать мир —

мгновенно в нем угаснет

звон бубенцов. Останется одно ― задуть огни

и пустотою тешиться во мраке.


Я об руку иду с моей мечтой.

Играют переменчивые тени

на солнечной поверхности чудес. 

ПРОЧИЕ СТРАНЫ


Палес Матос, Луис 


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1898 - 1959 (Пуэрто-Рико)

Соло монотонности и скуки


Монотонные утра и тягучие полдни...

Все так серо, что в сердце не вгрызается страх

от привычных известий о далеких сраженьях,

об остывших под пеплом храмах и городах.


Монотонные ночи. И бесплодное бденье

воспаленных богемой и безжизненных глаз.

Горький привкус безделья, невозможность продраться

сквозь туман к пониманью этой жизни хоть раз.


Я отправлюсь на почту. Незнакомые лица...

Но до рвоты знакомо выраженье лица

у любого из этих о войне говорящих

докторов, адвокатов... У судьи и писца.


Дни и ночи... И солнце, и звезда равнодушны.

Грохот черных пролеток по камням мостовых...

Ну и вот ― наконец-то! — к пропыленному сердцу

шелудивою кошкой прижимается стих.


Ну и что же? Внимая полусонной, как муха,

музе — в баре, где млеют винный запах и лень,

представлять, что уехал хоть куда-нибудь?.. Скучно!

Где же ты, юный душою, незапятнанный день?

Колодец


Маслянистой и черной беспробудной водою

он по горло заполнен, мой колодец души.

Дни, как искры; случайно в этот сруб залетают

и, шипя, угасают в помертвелой тиши.


Лишь на дне шевелится голубое мерцанье,

словно ключ, угасая, мертвым светом забил,—

и слоятся, всплывая, волокнистые тени,

и клубами восходит фосфорический ил.


Внешний луч не пробьется в это черное царство:

он увязнет, как спица, в этой черной волне,

под которой, укрывшись от ненужного света,

затаилась лягушка в ледяной глубине.


Лишь порой, подчиняясь притяженью созвездий

и в ответ на призыв их и на их колдовство,

закричит она в черном, будто бездна, колодце ―

и внезапная вечность переполнит его. 


(другой перевод) 


Душа моя — словно колодец с водою зацветшей,

где дни в монотонном и важном потоке кружатся,

гася бестолковость свою и бессмысленный гомон,

где мертвенные в тишине оседают пустоты.

Вода озаряется снизу агонии светом:

там радуга тухнет и в черной тени умирает,

там слизь прилепилась к безжизненной траурной тине,

дыханье которой свечением синим исходит.

Душа моя — словно колодец. Пейзаж задремавший,

в воде отражаясь, колышется и исчезает,

а ниже, в глубинах, на дне, может, тысячелетье,

сны видя о людях, лежит мизантропка-лягушка.

Но вот иногда под влияньем луны отдаленным

колодец оденется в смутные чары легенды,

и кваканьем тихим внезапно вода огласится,

и древнее вечности чувство наполнит колодец.

Ноктюрн


Мир по горло залит водянистой луною.

Словно бродишь по дну — ни шуршанья, ни хруста

В серебристой, как лунь, тополиной аллее

одиноко и пусто.


И настолько вокруг истончило все нити

тишины и луны невесомое зелье,

что не вскрикнешь: а вдруг эти влажные звезды

разобьются о землю?


Для такой тишины, для такого безмолвья

даже эхо — и то непосильное бремя.

Лишь гудят о песок загустевшие капли:

это капает время. 

Баррера, Клаудиа. Все пройдет (Гондурас)


Все пройдет… Не будет ни следа

на песке, холодном и остылом.

Все исчезнет: светлая звезда,

золотом прошитая руда,

серый сон и слезы в детстве милом.


Все пройдет, не будет ни следа

на песке, текучем, как года.


Все пройдет. Пусть сладко дремлет сон

на щеке моей, в одно мгновенье

с утренней зарей уйдет и он.

Все исчезнет: пробужденья стон

и ночных фантазий сокровенье.


Все уйдет, и все-таки права

эта непонятная тревога…

Тайна песни, чуткие слова,

ритмы, различимые едва,

жажда счастья — к вечности дорога.


Все исчезнет. Но уйдет и боль

жизни одинокой, несогретой,

потому что люди мы с тобой,

и тоска по вечности, любовь,

не проходит на планете этой.

Бхай. "Часы оттикивают..." (Суринам)


Часы оттикивают

Время

И губят тишину;

Их вздохи

Сокращают день.

Ночь близится,

Меня гнетет тревога,

И кровь

Бросается в лицо.

Я только успеваю

Вздохнуть в мгновенье

Между тик и так.

Дарио, Рубен. Пройди и позабудь  (Никарагуа)


Мечтать — моя болезнь


Напрасно, странник, ищешь то и дело

дорогу лучше, чем твоя дорога;

на что тебе, скажи, моя подмога?

Я мечен знаком твоего удела.


Ты к цели не придешь! В тебе засела

смерть, словно червь, точащий понемногу

всё, что от Человека уцелело, —

от Человека, странник, и от Бога.


Не торопись, паломник! Долог путь

в страну, которой ты не забываешь, —

обещанную некогда мечтами...


Мечта — болезнь. Пройди и позабудь!

Упорствуя в мечтах, ты задуваешь

своей неповторимой жизни пламя.

Испанские поэты


ИСПАНИЯ


Боскан, Хуан


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1490 - 1542 (Испания)

"Как сладко спать..." 


Как сладко спать и мучиться тоскою,

что это сон, который только снится;

как сладко забываться небылицей

и сознавать, что краткою такою;


как сладко мыслью в бытие другое,

недостижимое, переноситься:

как сладко до утра смежить ресницы,

хоть пробужденье не дает покоя.


О сон! Когда б под тяжестью твоею

и день и ночь не размыкались веки,

ты стал бы мне и легче, и желанней!


Дай, наконец, уснуть не сожалея;

и правдой обездоленный вовеки

пусть обретет отраду хоть в обмане!

"Живу, хоть и не в радость никому..."


Живу, хоть и не в радость никому;

Друзья тайком скорбят о нелюдиме;

Бреду с годами, втуне прожитыми,

И от рассвета хоронюсь во тьму.


А ночь настанет — мыслей не уйму,

И темнота еще невыносимей;

Спасаюсь от людей — мне тяжко с ними

Но тяжелей порою одному.


Так безотраден вид моей недоли,

Что в ужасе я опускаю взгляд,

И рвется дух избавиться от боли.


И я за ним последовать бы рад,

Но держит вновь привычка поневоле,

Любовь и счастье на пути стоят. 

"Не первый день душа хитрит со мной..."


Не первый день душа хитрит со мной,

Но даже видя, что его морочат,

Трусливей разум верить в счастье хочет

И мирится с подделкою смешной.


Я обхожу любого стороной,

Кто эту небыль явью опорочит;

И пытку, что мое терпенье точит,

Готов терпеть с улыбкой напускной.


И чахнет мысль под тяжестью такою,

Что, кажется, блаженствую почти,

Едва на миг мученья успокою.


Немногое, что в силах был спасти,

Сжимаю полновластною рукою

И ощущаю пустоту в горсти.

"В душе мертво от застарелой боли..."


В душе мертво от застарелой боли,

Вгрызающейся в тело до кости;

И понапрасну в тяготах пути

Ищу спасенья от своей недоли.


Пустая небыль не дает мне воли,

К чему ни рвусь, — изведать во плоти;

Вовек посеянному не взойти

На сумрачном и запустелом поле.


Но как любовь отрадою ни манит

И сколько ум предлогов ни дает

Забыть о том, что душу мне тиранит, —


Она просить о милости не станет:

Счастливому не вытерпеть невзгод,

К беспечному беда врасплох нагрянет.

Франсиско де Кеведо-и-Вильегас


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1580-1645 (Испания)

"Эй, жизнь моя!.."


Эй, жизнь моя!.. Молчание ответом?

Вот все, что я оставил за собою,

а краткий век мой, загнанный судьбою,

исчез из глаз и путь его неведом.


Ушли года, ушло здоровье следом,

и проглядел их я за суетою.

И жизни нет, одно пережитое,

как нет и сил сопротивляться бедам.


Вчера прошло, а Завтра не настало,

мое Сегодня мимолетней взгляда,

и то, чем был я, быть уже устало.


Вчера, сегодня, завтра... Та триада,

что из пеленок саван мне сметала

в тягучей повседневности распада.

"Как таешь ты в горсти..."


Как таешь ты в горсти, как без усилья

выскальзываешь, время золотое!

Как мерно, смерть, бесшумною пятою

стираешь ты земное изобилье!


Бездушная, ты все пускаешь пылью,

что юность возвела над пустотою, —

и в сердце отзываются тщетою

последней тьмы невидимые крылья.


О смертный наш ярем! О злая участь!

Дня не прожить, не выплатив оброка,

взимаемого смертью самовластно!


И ради смерти и живя и мучась,

под пыткой постигать, как одинока,

как беззащитна жизнь и как напрасна...

Бекер, Густаво Адольфо  


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1836 - 1870 (Испания)

«Вчера, сегодня, завтра…»


Вчера, сегодня, завтра, — день грядущий

с минувшим схож.

Все тот же горизонт, и небо хмуро,

и ты бредешь…

Как механизм тупой, стрекочет сердце,—

унылый гул…

Ленивый разум в закоулках мозга

сомлел, уснул.

Душа понуро жаждет райской жизни

в тщете слепой…

Бесплодная усталость, и без цели

морской прибой…

Немолчный голос, тянущий все тот же

печальный звук.

С утра до ночи — монотонных капель

усталый стук…

Так дни влачатся: где вчера, где завтра —

не разберешь.

В них нет ни наслаждений, ни страданий, —

одно и то ж…

Порой со вздохом вспомнишь боль былую —

как сам не свой

страдал… По крайней мере, знал, страдая,

что ты живой!

«Я не спал, я странствовал по краю…»


Я не спал, я странствовал по краю,

где меняют вещи очертанья,

по пространствам тайным, создающим

между сном и бденьем расстоянье.

Мысли в молчаливом хороводе

в голове без устали мелькали

и, кружась в своем бесшумном танце,

постепенно танец замедляли.

Отблеск, проникающий снаружи,

все еще на веках сохранялся,

но сиял иначе мир видений —

изнутри он светом озарялся.

Я услышал, словно в дальнем храме

смутный шум, под сводами разлитый

в час, когда кончают прихожане,

прошептав «аминь», свои молитвы.

И меня по имени окликнул

чей-то голос, слабый и печальный,

и запахло сыростью и воском,

ладаном, потухшими свечами.

Ночь пришла; упав на дно забвенья,

я заснул; проснулся отчего-то

и вскричал: «Из тех, кого любил я,

этой ночью, верно, умер кто-то!»

«Настала ночь, я не нашел приюта…»


Настала ночь, я не нашел приюта,

я пить хотел и только слезы пил.

Я голодал и, умереть желая,

глаза закрыл!

Я был в пустыне! Издали, как прежде,

густой толпы бурлящий гомон плыл,

а для меня весь этот мир шумящий

пустыней был!

«Из жизни, что мне остается…»


Из жизни, что мне остается,

я отдал бы лучшие годы:

узнать бы, что ты говорила

другим про меня в стороне.

Жизнь эту и ту, что дается

за гробом, — я отдал бы обе,

чтоб только узнать, как судила,

что думала ты обо мне. 

«Словно взбудораженные пчелы…»


Словно взбудораженные пчелы,

что за мною ринуться готовы,

из потемок памяти крадутся

тени прожитого.

Отогнать пытаешься — пустое!

Мчатся, кружат рядом, друг за другом

прямо в сердце метят узким жалом

с бередящим ядом.

Тела — истлевают?..


Тела — истлевают?

А души — нетленны?

Все — прах и материя

без перемены?

Не знаю!.. Есть что-то,

что слов не находит,

что нас наравне

и томит, и изводит

при мысли о мертвых,

о том, что мы их

оставили в тлене —

в успенье — одних!

"Цвет обрывает, сыплет листвою..."


Цвет обрывает, сыплет листвою

ветер бессонный,

и в отголосках где-то далёко

слышатся стоны...


Там, где блуждают мысли ночные,

в прошлом теряясь будто в тумане,―

слышатся стоны, сыплются листья

воспоминаний...  

Унамуно, Мигель де


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1865 - 1934 (Испания)

«Чем ты жива, душа?»


Чем ты жива, душа? Что обретешь в труде?

Дождь по воде.

Чем ты жива, душа? Что тебя в путь влечет?

Ветер с высот.

Что тебе силу даст, чтоб возродилась ты?

Тьма пустоты.

                      Дождь по воде.

                      Ветер с высот.

                      Тьма пустоты.

Дождь—это слезы, что небо льет.

И стонет ветер, что мир — тюрьма.

Тьма — безнадежности вечный гнет,

Жизнь — это дождь, и ветер, и тьма.

"Пусть даль зовет..."


Пусть даль зовет. Не слушай, путник, зова.

Взглянув назад, прочтешь пути итог.

Судьбой решен исход твоих дорог

там, где горит восток родного крова.


Грядущее — лишь зеркало былого.

Жизнь истечет, как этот миг истек...

Ты наизнанку выверни свой рок,

но все равно все повторится снова,


как повторится вод круговорот.

В миру царит надежная порука:

грядет за оборотом оборот,


в затылок узнаём лицо мы друга...

И тайна заколдованного круга

тебя и род людской переживет.


(другой перевод)


О путник, обернись, взгляни назад —

И ты увидишь путь, тебе сужденный.

Он вдаль пролег, восходом освещенный,

Но в дали той уже горит закат.


Минувшее с грядущим стало в ряд;

Приход, уход — одни у них законы;

Так поверни же руль судьбы бессонной,

Как стрелку, что обходит циферблат.


Твой запад отражен твоим востоком;

В низовьях испаряется вода,

Чтоб возвратиться облаком к истокам;


Как маятника диск, снуют года;

Ты в мир вошел, как выйдешь — призван роком,

И правды не узнаешь никогда.

"Уповая на завтра..."


Уповая на завтра,

о минувшем скорбя,

на надежды и память,

жизнь, мы тратим тебя,

забывая о том, что

невозможно посметь

погрести под забвеньем

незабвенную смерть.

Все, что было,— настанет,

а что будет — прошло.

Настоящее дышит

нам в лицо тяжело.

Но не сон ли мне снится,

будто я пробужден,

будто сны были жизнью,

будто жизнь — это сон?

Я осмысливал чувство,

я прочувствовал смысл,

и обуглила губы

мне горящая мысль.

Раз не жжет тебе очи

та же дума, слепя,

значит, собственной страстью

ты продумал себя.

Раз она не терзает

так, что только держись,

значит, собственной мыслью

ты прочувствовал жизнь.

Пусть алмаз, а не роза

прорастет из любви.

Все сухое холодным

второпях не зови.

Мокрый пар обжигает,

но бывает и так,

что под плотью холодной

пламенеет костяк.

"Реет меж мглою и светом..."


Реет меж мглою и светом,

тенью от дыма скользя...

Увековечить ли? Где там!

Даже замедлить нельзя.

Время, меня с малолетства

ты разлучаешь со мной.

Может быть, ты — только средство

с вечностью сжиться самой?

Прошлого четкие грани,

где же вы в зеркале лет?

Нету пути к умиранью,

кроме рожденья на свет.

Тленной души трепетанье

с первой минуты гнетет,

но с приближением к тайне

все беспощаднее гнет.

"Закрой глаза..."


Закрой глаза и вмечтайся

в то, что осталось где-то:

во мраке предстанет ясно

всё, что блёкнет от света.

"Как бесплоден путь, что вьётся..."


Как бесплоден путь, что вьётся,

не суля вина и хлеба!

Пыль да прах.

Или грязь — когда прольётся

дождь с разверзшегося неба.

Путь впотьмах.

Путь без отдыха, без света!

Уж не знаю, ждёт ли где-то

стол и дом.

Хлеб, вино, еда и жажда…

Сердце судорогой сжато.

Не дойдём?

Сонет о судьбе


Судьба, измучь меня своим оброком.

Ревниво тайну от меня храня,

на вечный поиск обреки меня

и жизнь даруй мне ровно в поиск сроком.


Не позволяй мне даже ненароком

передохнуть в моем пути ни дня.

Под тяжестью несомого огня

согни и стань мне не судьбой, а роком.


Хочу сойтись в бою, судьба, с тобой.

Разлейся, рок, передо мной рекою ―

я все равно приму неравный бой,


чтоб дотянуться до мечты рукою,

чтоб в смертный час, назначенный судьбой,

я был достоин вечного покоя.

"Жить ― страшно..."


Жить ― страшно. Но смерть ― ведь это,

пожалуй, еще страшней.

Боюсь я дневного света

и сумрака фонарей.

«Любая линия ― плáха», ―

предсказывает ладонь.

Одной агонии страха

не гаснет во мне огонь.

"Всякой ночи одиноче одиночество мое..."


Всякой ночи одиноче одиночество мое.

Путь мой к истине, во мне же он порос тобой, былье.

Может, я и вовсе умер, одиночеством сражен,

или, может, и не жил я, а всего лишь видел сон?

Голос мой, извне звучащий, все ж во мне ты не заглох.

Кто зовет тебя, мой голос? Это знает только Бог… 

"Дверь в жизнь всегда открыта..."


Дверь в жизнь всегда открыта,

но это дверь не в дом,

а в нечто, чья орбита

проходит сквозь проем.

Вход-выход. Мы не ропщем

на эту хлябь и твердь.

Родиться ― это, в общем,

обречь себя на смерть. 

"Я знаю лишь то, что не знаю..."


Я знаю лишь то, что не знаю

воистину ничего,

что истина прописная ―

обычное плутовство.

Огонь, и воду, и трубы

пройдя, от своей звезды

души пересохшей губы

ждут жажды, а не воды.

"Живу минувшими снами..."


Живу минувшими снами,

но их забываю днем.

Живу снами предков ― с нами

во сне они, а потом

мы снам этим снимся сами,

пока не заснем опять:

ведь нам, порожденным снами,

не должно об этом знать.

"Нагрянет ночью"


Нагрянет ночью, в пору сновидений,

когда меж сущим и гнетущей тенью

растают грани.

Нагрянет ночью, и врасплох застанет.

И память солью прирасти заставит

к отверстой ране.

Нагрянет ночью, и горячий факел

горючей грусти полыхнет во мраке,

нагрянет ночью,

и снижет четки из жемчужин черных,

и черным солнцем жемчугов точеных

ударит в очи.

Нагрянет ночью, о праматерь полночь,

когда ты душу до краев наполнишь

внезапной смутой.

Нагрянет ночью, и в небесной бездне

пролом оставит, словно путь отверзнет

для вести лютой.

Нагрянет в полночь шторма или штиля?

Безлунной ночью это будет ― или

в ночь новолунья?

Нагрянет, грянет. Это неизбежно.

Не зря волхвует вкрадчиво и нежно

луна-колдунья.

Нагрянет так же, как проходит мимо:

бесцеремонно и неотвратимо ―

к чему рыданья?

И грянет полночь, даже если это

случится в полдень или в час рассвета.

Грядет свиданье!

Нагрянет ночью. Никуда не деться.

Нагрянет ночью. И покинет сердце

навек усталость.

Нагрянет, грянет, раз грядет с грядущим.

Не то былое, что бывало сущим,

а что осталось.

Нагрянет ночью; в это время темень

во тьме сжимает, как пружину, время,

готовя будни.

Нагрянет ночью, полночью безгрешной,

когда погаснет в жилах свет кромешный

и жар полудня.

Нагрянет ночью. Так луна пророчит.

Нагрянет ночью. Непременно ночью.

Ночной порою.

Нагрянет ночью. Он? Она? Оно ли?

Не это важно. Важно, что без боли

собой укроет.

Приди же, полночь, час зачатья жизни,

и мглой целебной прямо в сердце брызни,

его врачуя.

Рассыпав звезды по зловонной жиже,

ты подступаешь ближе все и ближе ―

я сердцем чую.

И ты нагрянешь, все преграды руша,

и пеленая, как младенца, душу,

собой заполнишь

последний отблеск этого мгновенья,

когда беззвучно оборвутся звенья

и грянет полночь…

а с ней ― забвенье…

Лорка, Федерико Гарсиа


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1898 - 1936 (Испания)

Потемки моей души


Потемки моей души

отступают перед зарею азбук,

перед туманом книг

и сказанных слов.

Потемки моей души!

Я пришел к черте, за которой

прекращается ностальгия,

за которой слезы становятся

белоснежными, как алебастр.

(Потемки моей души!)

Завершается

пряжа скорби,

но остаются разум и сущность

отходящего полудня губ моих,

отходящего полудня

взоров.

Непонятная путаница

закоптившихся звезд

расставляет сети моим

почти увядшим иллюзиям.

Потемки моей души!

Галлюцинации

искажают зрение мне,

и даже слово "любовь"

потеряло смысл.

Соловей мой,

соловей!

Ты еще поешь?

Если б мог по луне гадать я


Я твое повторяю имя

по ночам во тьме молчаливой,

когда собираются звезды

к лунному водопою

и смутные листья дремлют,

свесившись над тропою.

И кажусь я себе в эту пору

пустотою из звуков и боли,

обезумевшими часами,

что о прошлом поют поневоле.

Я твое повторяю имя

этой ночью во тьме молчаливой,

и звучит оно так отдаленно,

как еще никогда не звучало.

Это имя дальше, чем звезды,

и печальней, чем дождь усталый.

Полюблю ли тебя я снова,

как любить я умел когда-то?

Разве сердце мое виновато?

И какою любовь моя станет,

когда белый туман растает?

Будет тихой и светлой?

Не знаю.

Если б мог по луне гадать я,

как ромашку, ее обрывая!

Есть души, где скрыты...


Есть души, где скрыты

увядшие зори,

и синие звезды,

и времени листья;

есть души, где прячутся

древние тени,

гул прошлых страданий

и сновидений.

Есть души другие:

в них призраки страсти

живут. И червивы

плоды. И в ненастье

там слышится эхо

сожженного крика,

который пролился,

как темные струи,

не помня о стонах

и поцелуях.

Души моей зрелость

давно уже знает,

что смутная тайна

мой дух разрушает.

И юности камни,

изъедены снами,

на дно размышления

падают сами.

"Далек ты от бога",―

твердит каждый камень.

"Слушай, сын, тишину..."


Слушай, сын, тишину ―

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица. 

А потом


Прорытые временем

Лабиринты —

Исчезли.


Пустыня —

Осталась.


Немолчное сердце —

Источник желаний —

Иссякло.


Пустыня —

Осталась.


Закатное марево

И поцелуи —

Пропали.

Пустыня —

Осталась.


Умолкло, заглохло,

Остыло, иссякло,

Исчезло.

Пустыня —

Осталась. 

Перекрёсток


Восточный ветер.

Фонарь и дождь.

И прямо в сердце —

нож.

Улица —

дрожь

натянутого

провода,

дрожь

огромного овода.

Со всех сторон,

куда ни пойдешь,

прямо в сердце —

нож.

Мачадо, Антонио



Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1875 - 1939 (Испания)

Унынье


Время тоскою заткало

дряхлый родительский кров,

сумрак просторного зала —

здесь колыбель моих снов.

В гулком биенье упругом

меряя время в углу,

призрачным матовым кругом

светят часы в полумглу.

Тихие капли все то же

шепчут и шепчут с утра:

дни друг на друга похожи —

завтра, сегодня, вчера…

Смерклось. В садах золоченых

ветер трясет дерева…

Как нескончаемо в кронах

ветхая плачет листва! 

«Час часы показали…»


Час часы показали,

ночь пуста и скучна.

Озябшие тени лежали

в застывшем саду; и луна

гладкая, словно череп,

катилась по небу вниз;

и, в холоде ночи потерян,

к ней руки тянул кипарис.

Сквозь полуоткрытые окна

музыка в дом вошла,

она звучала далеко

и никуда не звала.

Мазурки забытые звуки,

я с детства не слышал вас.

Чьи неумелые руки

вас воскресили сейчас?

Бывает — хандра находит,

и мыслей теряется нить,

и душу зевотой сводит,

и кажется… лучше не жить.

«Сердце мое, ты уснуло?..»


Сердце мое, ты уснуло?

Не возвратятся рои

грез моих? Высох колодец,

мысли таивший мои?

Только лишь тьму извлекают

к свету пустые бадьи?

Нет, мое сердце не дремлет,

не погружается в сны,

но неустанно внимает

знакам с другой стороны,

слушает что-то на кромке

этой большой тишины.

«Меня позвали на пороге сна…»


Меня позвали на пороге сна…

Любимый голос звал, давно ушедший:

«Скажи, пойдешь туда, где ждет душа?»

И сердца моего коснулась нежность.

«С Тобой всегда…» И я пошел во сне

по длинной и пустынной галерее.

Я помню белизну Ее одежд,

доверчивой руки прикосновенье.

«И нет в том беды, что вино золотое…»


И нет в том беды, что вино золотое

плеснет через край хрустального кубка

или сок запятнает прозрачность бокала…

Тебе знакомы тайны галереи

души твоей, дороги снов знакомы

и к вечеру ведущие аллеи,

к закату, к смерти… Ждут уже тебя там

безмолвного существованья феи,

они в сады, где нет весне предела,

тебя однажды привести сумеют.

«Оголена земля. Уныло воет…»


Оголена земля. Уныло воет

душа на уходящий свет

голодною волчицей. На закате

что ищешь ты, поэт?

Несладко странствовать, когда дорога —

на сердце камнем. Ветер оголтелый,

и подступающая ночь, и горечь

далекой цели! У дороги белой

стволы закоченелые чернеют.

А дальше — горный силуэт

в крови и в золоте. Смерть солнца… На закате

что ищешь ты, поэт?

Возрождение


 Галерея души… Душа у истоков!

Вокруг еще только светает:

и нет ни печали, ни лет за плечами,

и ярко и весело жизнь расцветает…

      Родиться бы снова, идти той далекой тропинкой,

что после травой зарастает!

      И, снова тепло обретая,

почувствовать матери добрую руку…

И — руку из рук своих не выпуская —

шагать по дороге, о счастье мечтая.

«Может быть, сеятель звезд…»


Может быть, сеятель звезд

в ночи, обители снов,

вспомнит забытый мотив,

возьмет аккорд на лире веков,

и к нашим устам прихлынет

волна немногих истинных слов.

Мирские песни


Теперь я нищ. Вчера я был поэтом.

Напрасно я ропщу в тиши ночей,

я разменял на медные монеты

златые слитки младости моей.

Без радостей, без наслаждений, мимо,

как легкий призрак, по судьбе моей

она прошла. Зачем жалеть о ней?

Ведь все равно она неповторима.

Не воскресить души минувших дней!

Ей в бурях жизни мир казался тесен,

и, мчась бездумно в вихре бытия,

она лилась среди вина и песен,

молодость любимая моя.

Знакомую я вижу галерею

воспоминаний тех далеких дней,

но тени безутешные не смею

связать в элегию судьбы моей.

И высохли живительные слезы,

что прозвенели струями фонтана,

и пролились, свободные, сквозь грезы

души, еще не знающей обмана.

Те слезы, что когда-то проливали,

о первой молодой любви моля,

что дождевыми каплями упали

на свежие апрельские поля.

И соловей уже давно не пел

душистой ночью, навевая грезы,

и я б теперь, наверно, не сумел

опять пролить без боли эти слезы.

Теперь я нищ. Вчера я был поэтом.

Напрасно я ропщу в тиши ночей,

я разменял на медные монеты

златые слитки младости моей.

"Вечер. На балконах дотлевает пламя..."


Вечер. На балконах дотлевает пламя

гаснущего солнца, скрытого домами.


Чье лицо мелькнуло за стеклом оконным

розовым овалом, смутным и знакомым?


Проступает облик из неверной дымки

то бледней, то ярче, как на старом снимке.


Одиноким эхом будишь запустенье;

всё туманней блики, всё чернее тени.


О, как тяжко сердцу!.. Это ты?.. Затишье...

никого... дорога... и звезда над крышей.

"Однажды мы присядем на краю дороги..."


Однажды мы присядем на краю дороги.

И станет жизнью нашей — время ожиданья.

Ждать, с места не сходя, в смятении, в тревоге...

С Ней никому из нас не избежать свиданья.  

"Ночью вчера мне снилось..."


Ночью вчера мне снилось —

о, блаженство забыться сном —

живая вода струилась

в сердце моем.

Не иссякая, немолчно

в сердце струился родник —

новой жизни источник,

я к нему еще не приник.


Ночью вчера мне снилось —

о, блаженство забыться сном —

сотни пчел поселились

в сердце моем.

И золотые пчелы

из горьких моих забот,

из давних дум невеселых

делали сладкий мед.


Ночью вчера мне снилось —

о, блаженство забыться сном —

яркое солнце светилось

в сердце моем.

Солнце в сердце горело,

и кровь горела во мне,

и светом наполнилось тело,

и я заплакал во сне.


Ночью вчера мне снилось —

о, блаженство забыться сном —

сердце Божие билось

в сердце моем.

Вступление


Солнечным утром, читая

строки любимых стихов,

я увидал, что в зеркале

моих потаенных снов


цветок божественной истины

трепещет, страхом объят,

и этот цветок стремится

раздать ветрам аромат.


От века душа поэта

летит сокровенному вслед,

увидеть то, что незримо,

умеет только поэт, —

в своей душе, сквозь неясный,

заколдованный солнца свет.


И там, в галереях памяти,

в лабиринте ее ходов,

где бедные люди развесили

трофеи давних годов —

побитые молью наряды,

лоскутья бывших обнов, —


там один поэт терпеливо

следит сквозь туманный покров,

как снуют в труде бесконечном

золотистые пчелы снов.


Поэты, мы чутко слышим,

когда нас небо зовет,

в саду, от тревог укрытом,

и в поле, где бой идет,


из старых своих печалей

мы делаем новый мед,

одежды белее снега

кропотливо кроим и шьем

и чистим под ярким солнцем

доспехи, меч и шелом.


Душа, где снов не бывает, —

враждебное стекло,

оно исказит наши лица

причудливо и зло.


А мы, чуть заслышим в сердце

прихлынувшей крови гуд, —

мы улыбнемся. И снова

беремся за старый труд.

"Сегодня ты будешь напрасно..."


Сегодня ты будешь напрасно

искать утешенья страданью.


Умчались, пропали бесследно

феи твоих мечтаний.


Вода застывает, бесшумна,

и сад умирает, безмолвен.

Сегодня остались лишь слезы,

лишь слезы... Но лучше — молчанье...

"Бокал твоей жизни наполнен..."


Бокал твоей жизни наполнен

вином золотым или соком

горьким, лимонным, — неважно.

Ты верен тайным дорогам,

своей души галереям, —


они приведут, без сомнений,

туда, где тебя ожидают

феи твоих сновидений,

что в сад унесут однажды,

вечно весенний.

"Землистый вечер, чахлый и осенний..."


Землистый вечер, чахлый и осенний, —

под стать душе и вечным ее смутам —

и снова гнет обычных угрызений

и старая тоска моя под спудом.


Ее причин по-прежнему не знаю

и никогда их, верно, не открою,

но помню и твержу, припоминая:

— Я был ребенком, ты — моей сестрою.


*


Но это бредни; боль, ты мне понятна,

ты тяга к жизни подлинной и светлой,

сиротство сердца, брошенного в море,

где ни звезды, ни гибельного ветра.


Как верный пес, хозяином забытый,

утративший и след и обонянье,

плетется наугад, и как ребенок,

который заблудился на гулянье


и в толчее ночного карнавала

среди свечей, личин, фантасмагорий

бредет, как зачарованный, а сердце

сжимается от музыки и горя, —


так я блуждаю, гитарист-лунатик,

хмельной поэт, тоскующий глубоко,

и бедный человек, который в тучах

отыскивает Бога.

"Вновь галереями души... Душа — ребенок!.."


Вновь галереями души... Душа — ребенок!

И от нее идущий свет,

и радость новой жизни

без ноши лет.


Родиться вновь, и вновь торить дорогу,

пройти затерянной тропой...


И снова ощутить тепло живое

от маминой руки своей рукой.

И снова в путь отправиться и грезить —

рука любви ведет нас за собой.


*


Но в наших душах всё подвластно

таинственной руке опять.

Вовеки собственную душу,

безмолвную, нам не дано познать.


И слово мудрости глубокой

способно выразить всегда

не более того, что скажет ветер

летящий и текущая вода.

"Сейчас, когда с открытыми глазами..."


Сейчас, когда с открытыми глазами

идешь, ты можешь снова

узнать себя, припоминая тени

сна былого.  

Сон давний воскресить воспоминаньем —

нам этот дар дороже дорогого. 

"Одинокий, я вижу тебя: ты одна..."


Одинокий, я вижу тебя: ты одна,

безмятежная, где-нибудь у окна, —

словно на старом снимке

или в зеркальной дымке,

где-то на белом свете,

забывшая о поэте.

Пословицы


Повторяйте вместе со мной: мы не знаем, зачем живем,

из тайного моря пришли, в тайное море уйдем…

И между этими тайнами — загадка земного пути;

три ларца закрыты ключом, которого нам не найти.

Тьму, окружившую нас, не рассеет свет никогда.

Что говорит слово? То, что бегущая с гор вода?


* * *


Человек? Но кто же парадоксальней его?

Уже по природе своей он — абсурден. Из ничего

создав свой собственный мир, вопрошает себя: «Ну что

сумел я понять?» — и ответит себе; «Все — ничто».


* * *


Как человек, никто не может лицемерить

и, тьму личин сменив, личинам свято верить.

Он тщательно запрет свой дом двойным ключом

и, как отмычкой, им орудует в чужом.

Эрнандес, Мигель   


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1910 - 1942 (Испания)

«Вздумала ты лимон в меня метнуть…»


Вздумала ты лимон в меня метнуть —

горький лимон! — рукою непорочной

не повредив его утробы сочной,

но обнажив мучительную суть.

Чтобы ударом желтым всколыхнуть

чуткую кровь, разрушив сон непрочный,

он к моей коже прикоснулся, точно

остроконечная тугая грудь.

Но в тот же миг, когда ты улыбнулась,

смысла своей игры не сознавая

и вожделенью моему чужда,

снова уснула кровь, и обернулась

грудь обжигающая, золотая,

мертвенным блеском горького плода.

«Человеческий мусор…»  


Человеческий мусор,

наметенный за сутки,

оседает на сердце моем,

на рассудке.

В этом призрачном хламе —

сор нечистых страстей,

мусор подлых желаний.

Гнетет поля предчувствие дождя


Гнетет поля предчувствие дождя.

Земля, как первозданная, тиха.

Мутится высь, тоскою исходя

над жаждой пастуха.

И лихорадит мертвых этот гнет,

а дали ждут, как вырытые рвы,

пока последний вздох не оборвет

агонию листвы.

И в час дождя, потусторонний час,

сердца часов так тягостно стучат —

и наши раны прячутся от глаз

и вглубь кровоточат.

Смолкает мир наедине с тобой,

и все в дожде немеет, как во сне,

и все на свете кажется мольбой

о вечной тишине.

То льется кровь волшебно и светло.

О, навсегда от ледяных ветров

забиться в дождь, под серое крыло,

под мой последний кров!

Последней крови капли тяжелы.

В тяжелой мгле чуть теплятся сады.

И не видны могилы и стволы

за трауром воды.


Хименес, Хуан Рамон


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1881 - 1958 (Испания)

"Мое сердце ушло вперед..."


Мое сердце ушло вперед, —

так часы убыстряют ход,

размечтавшись о светлом часе…

Но ко мне не явилось счастье:

уломать его не дано

никому из нас — ведь оно

не отметка на циферблате!

Хмурой явью заволокло

это суетное число,

обреченное на распятье…

Отвожу, объятый тоской,

стрелку сердца на непокой!


(другой перевод)


Сердце, теряя силы,

стрелки поторопило,

чтобы покой найти...


Нету конца пути,

нету в уловках прока:

счастье опять далёко,

и не для нас оно!


А наяву — одно:

горечь старинной жажды,

неутоленной дважды...


Больно мне возвращать

смутное сердце вспять!

"Не торопись..."


Не торопись, поскольку все дороги

тебя ведут единственно к себе.

Не торопись, иначе будет поздно,

иначе твое собственное «я»,

ребенок, что ни миг — новорожденный

и вечный,

не догонит никогда!

"Я не я..."


Я не я.

Это кто-то иной,

с кем иду и кого я не вижу

и порой почти различаю,

а порой совсем забываю.

Кто смолкает, когда суесловлю,

кто прощает, когда ненавижу,

кто ступает, когда отступаюсь,

и кто устоит, когда я упаду.

"О да! С усилием густую крону..."


О да! С усилием густую крону

природы лбом раздвинуть пред собой.

И, дав своим раздумьям больше света,

навеки заключить их в круг иной,

расширенный!..

Чтоб бесконечность эта,

оставшаяся вне, была такой,

как улица пустая в день воскресный:

безмолвной, неживой, неинтересной

и духу озаренному —

чужой.

Моя бедная тоска


То, что стелется, — туман,

а не река.

И волна его растает,

как тоска.

То, что реет, — это дым,

а не крыло.

Он редеет — и становится

светло.

То, что мучит, — не душа,

а только сон.

И все темное развеется,

как он.

Самый подлинный


Как голос самой судьбы,

зовут петухи тоскливо,

и, сон раздвигая, люди

встают, как на край обрыва,

Когда обожгло зарею

разломы в сосновой кроне,

глаза он один не поднял,

далекий и посторонний.

Стихали слова вошедших,

и кротко сопели звери,

по-женски дохнуло дымом,

и даль распахнули двери.

И колос, вода и птица

яснели как на ладони,

но он не взглянул ни разу,

далекий и посторонний.

(Где видел теперь он воду

и птичий полет над нею,

откуда глядел он — навзничь,

как желтый сноп, цепенея?)

Но так и не подняв веки,

но так и не подав вести,

далекий и посторонний,

теперь на своем он месте.

(Он там начеку, простертый,

стоит, как река на шлюзе,

и жажда водою стала,

правдивейшей из иллюзий.)

Глаза он один не поднял

и, счеты сведя с судьбою,

навеки в себе остался

и стал наконец собою. 

Ночь


Твой сон — как мост в ночных просторах,

ты по нему бредешь в тиши.

Внизу — как сновиденье — шорох

не то воды, не то души.

Ничто


Высокой мысли башню крепостную

в твоей глуши я выстрою на взгорье,

и сердце с высоты осветит море,

багряной пеной волны коронуя.


Я сам затеплю искру золотую,

в моих потемках сам зажгу я зори,

в себе самом, единственной опоре,

обретший мир… А будь это впустую?


Ничем, ничем!.. И сердце, остывая,

пойдет ко дну, и крепостные своды,

холодные, застынут нелюдимо…


Ты — это ты, весна! Душа живая,

ты воздух и огонь, земля и воды!

…а я лишь мысль и ничего помимо…

"Камень вчерашнего дня..."


Камень вчерашнего дня

брось и усни. И опять

он возвратится к тебе

утренним солнцем сиять.

Смерть


Завороженно

— на воскресном солнце —

глядели в пустоту калейдоскопа

твои большие черные глаза.


И вот они, печальные, закрылись…


И ты теперь — пустой калейдоскоп,

душа твоя полна цветных узоров,

и, глядя вглубь, ты с них уже не сводишь

зрачков, завороженных навсегда!

Утрата


Бесконечна ночь утраты

И темна стезя.

Умирающий уходит —

И вернуть нельзя.


Он все дальше от надежды

На пути своем.

Но несбыточней надежда

Умереть вдвоем.


И не легче пригвожденным

К одному кресту.

Все равно уходит каждый

На свою звезду.

"К тебе я в сон закрался..."


К тебе я в сон закрался,

чтобы найти, притихшая вода,

твоих глубин невиданные клады.


И я почти нашел, почти нашел —

там, в отраженье звездном

небес, таких высоких и прозрачных, —

нашел… Но захлебнулся твоим сном!

Пристань


Мы спим, и наше тело —

это якорь,

душой заброшенный

в подводный сумрак жизни.

Цвета; Идеи


Цвета, в которые свет одевает тело,

бодрят, будоражат, уводят от небытия;

идеи, в которые тень одевает душу,

гнетут, будоражат, мне не дают житья.

Зачем нам эти цвета, зачем нам идеи эти,

перемешавшие тень и свет?

Они существуют?

Или их нет?..

Их судьба, быть может, — светотени небытия?

Небытие меж светом и тенью — это судьба моя?

Эта безбрежная Атлантика


Бездна одиночества одна.

И один идешь к ней издалека

одиноко, как одна волна

в одиноком море одинока. 

"Подай мне, надежда, руку..."


Подай мне, надежда, руку,

пойдем за незримый гребень,

туда, где сияют звезды

в душе у меня, как в небе.

Закрой мне другой рукою

глаза и потусторонней

тропинкой веди, слепого

от снега твоей ладони.

Зато мы такие дали

увидим при свете грусти:

под полной луною сердца

любви голубое устье.

Меня схорони во мне же

от жара мирской пустыни

и путь протори в глубины,

где недра, как небо, сини.

"Я узнал его, след на тропинке..."


Я узнал его, след на тропинке,

по тому, как заныло сердце,

на которое лег он печатью.


И весь день я искал и плакал,

как покинутая собака.


Ты исчезла... И в дальнем бегстве

каждый шаг твой ложился на сердце,

словно было оно дорогой,

уводившей тебя навеки.

"Холодные радуги в зарослях сада..."


Холодные радуги в зарослях сада,

Размокшие листья в затопленной яме,

И сонный ручей под дождем листопада,

И черные бабочки над пустырями...


Больная трава на развалинах давних,

На старых могилах, на мусорных кучах,

Фасады на север и плесень на ставнях,

Агония роз, и доныне пахучих...


Тоска о несбыточном, о непонятном,

О том, что исчезло, да вряд ли и было,

И темные знаки на небе закатном,

И тот, кому горько, и та, что забыла...

Сернуда, Луис


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1902 - 1963 (Испания)

Запоздалая весна


Темнеет запад вечером погожим,

магнолии в росе, и над цветами

встает луна. Брести вдоль улиц — то же,

что видеть сны с открытыми глазами.


Вдруг распахнет печали небосвода

крик ласточек; журчанием в фонтане

напев земли пробьется на свободу,

и смолкнет все, и тишина настанет.


И может быть, затерянный, как призрак

среди живых, заплачешь ты при мысли

об уходящей, о прошедшей жизни —

такой красивой и лишенной смысла.

Тополь


Да, умирает тело, но душа,

служившая достойно, обретает

удел свой высочайший и на небо

восходит по ступеням совершенства.

Пусть сон придет к блуждающей, а после

пускай она на землю возвратится.


И прорастет, себя не узнавая,

стволом высоким, легкими ветвями

и тополиной зеленью весенней —

счастливое дитя земли и ветра —

в лазурном мире, чистом, словно струны

любви и юности, забыв про время. 

Желание


Сентябрь тишиною повит,

и тополя лист золотой

с неба слетевшей звездой,

вращаясь, на землю летит.


Пусть так же, кружась не спеша,

легкой сияющей тенью

с дерева жизни в забвенье

слетит беспечально душа.

Ветер и душа


Это яростный ветер с моря,

Он взывает, клянет, пророчит.

Несмолкающий зов стихии

сотрясает безмолвье ночи.


Неприкаянный, бьется в окна

многокрылою птичьей стаей.

Но не ветер — иная сила

В эту ночь тебе спать мешает.


Заточенная в теле, в темнице,

в прошлом жизни она была ветром.

И тебе потому и не спится,

что она вспоминает об этом.

Для тебя


Я знаю, устав при жизни

быть мертвым, оставлен всеми,

ты время один проводишь,

тебя провожает время.


Ведь светит тебе не пламя —

блуждающий свет унылый,

с насмешкой существованье

ты принял, живя вполсилы.


Порою луна яснее,

и воздух порою нежен,

и светел юности облик

и, как всегда, безнадежен.


Идешь за судьбой, но, если

наскучит тебе дорога,

судьбу остановишь. Значит,

и ты хозяин во многом.


И старость к тебе приходит,

и с нею приходят муки

при мысли, что есть пробелы

в твоем завершенном круге.


Не лги, что не ждал заране

всего, что будет с тобою,

и в сердце прими на равных

несбывшееся, былое. 

Длится то, что всего короче


Юность минувшая? Это

Запах лимонного цвета


В пору, когда над аллеей

Высь понемногу тусклеет


И фонари зажигают.

Чувствуешь, как настигает


Запах, дошедший из дали

Дней твоих прежних, что стали


Чуждыми; запах цветенья,

Не сохранивший и тени


Дружбы, любви и печали,

Что позабыты в начале


Жизни, в той юности ранней,

Где исполнялись желанья


Временем мимоидущим

В неотвратимом грядущем,


Канувшем необратимо;

Запах, пронесшийся мимо


Тенью, щемящей и краткой,

Сердце обдав лихорадкой.


Видишь, какая же малость

Ото всей жизни осталась:


То, что зовет чепухою

Благоразумье людское,—


Запах лимонного цвета...

Но ведь и было лишь это?

Жизнь


Подобно тому, как солнце,

темный угол земли осветив,

оживляет зеленым смехом

нищету пропыленных олив,―


Так твое присутствие красит

мое бедное существованье,

до краев его наполняет

любовью, светом, желаньем,


Но, как солнце, идешь ты к закату

и в извечной земной круговерти

на меня надвигаются тени

одиночества, старости, смерти.

Странник


Вернуться? Возвращение для тех,

Кто после многих лет и странствий многих

Измучены дорогою и рвутся

В свой край, свой дом, к товарищам своим,

К любимым, ожидающим, как прежде.


А ты? Ты и не думаешь вернуться:

Шагать бы беспрепятственно вперед

Свободным вечно, хоть юнцом, хоть старцем,―

Без Телемака, чтоб искал тебя,

И без Итаки, и без Пенелопы.


Шагай, шагай же и не возвращайся —

Как прежде, до конца дорог и дней,

И не тоскуй об участи беспечной,

Ступая по неведомым краям,

Взирая на невиданные земли. 

Перед уходом


Мир зла, мне от тебя

Не нужно ничего —

Лишь синевы кусок

От неба твоего.


Другим — успех и власть,

Весь рай твоих сует,—

А мне оставь любви

Во мне поющий свет.

Радость одиночества


Наедине с собою

славно идти зарею,

только вода бы пела —

звонко, пустынно, бело,

рядом с землею сонной —

звонкой, пустой, зеленой.


Только бы полной грудью

вольно вдыхать безлюдье,

где, над землей витая,

ангелов кружит стая.

Рай их лежит высоко.

Сладко в нем, одиноко.

Второе ноября


Глухой и похоронный

сегодня звон с утра,

и ветер заоконный

до самого нутра


сквозит холодновато

среди родных потерь —

считай свои утраты,

ведь ты один теперь.


В тебе одном отлиты

остатки жизни той:

очаг полузабытый

и тени за чертой,


что, заодно с тобою,

обречены на слом.

А небо голубое

повеяло теплом,


и дали просветлели,

и ты уже готов

вдохнуть цветочной прели

у рыночных рядов,


тот дух в себя вбирая,

где, тленьем налита,

живет земля сырая,

земля и красота.


Как время ни искусно,

гляди, в который раз

материя и чувства

отмаливают нас!

"Помню беспечность былого..."


Помню беспечность былого.

Все затерялось, пропало.

Только желание снова

Манит, мерцая устало.


Слышу: теплом не согреты,

Воды текут среди пыли.

Листья минувшего лета

Ветви навеки забыли.


Пламя тоску завивает,

Только унынье — живое.

И огонек засыпает

В глазах, лишенных покоя.


Все отлетело. Завяли

Розы — не сыщешь алее,

Только их запах в печали

Бродит в тенистой аллее.


Берег безлюдный внимает

Грозных раскатов кличу.

Ветры любовь отпевают —

Земли и моря добычу.

"Я был..."


Я был.

Как огненный столп, как серп луны по весне,

гигантский раскрытый глаз.


Искал, за желанным шел,

за всем, что приснилось мне,

пускался в который раз.


И, в гору взбираясь, пел,

недолгим Светом горел,

пока не затмился свет.


И тьма сошлась надо мной,

и канул я

в дол земной.

Я жил. Я был.


Меня нет.

Прозрачная вода


Напиши это. Легкою кистью и краской,

Полной воздуха утреннего. Напиши

Воду ясную, света прозрачную ряску

И на дне погруженные в сон голыши.


Купы вязов и ветер, ласкающе свежий,

Отдающийся дрожью в их каждом листке,

Тучку, словно забытую в синем безбрежье,

Тень холма голубую на донном песке.


Той минуты, что будет последним ответом,

Ты с улыбкою ждешь. На душе тишина.

Словно кроткий пейзаж в водах дремлющих, в этом

Ожиданье вся жизнь твоя отражена.

Сирены


Никто не знает наречья, на котором поют сирены.

И мало кому из внимавших полуночному их пенью

(Не в море, как встарь, — на земле, в сонной озерной глуши),

Поверилось, будто пред ними возник в таинственном мраке

Знобящий горестный призрак и пел ту самую песню,

Которую некогда слушал привязанный к мачте Улисс.


Вот иссякает ночь исполненных ожиданий,

И те, кто слышал сирен, возвращаются к шуму дня,

К его безобманному свету, но песня в них оседала,

Щемящим слезным настоем пропитывала их душу,

И, точно далекий отзвук, в них жило очарованье

Печальноголосого пенья состарившихся сирен.


Внимавшие так напряженно-самозабвенно, они

Уже не свыкались с прежним и новой жизни искали;

Томящий слезный осадок им кровь лихорадил ночами.

Одной-единственной песней перевернуть всю жизнь?

Пускай, лишь раз отзвучав, голоса сирен умолкали,

Но кто их слыхал, будет вдов и безутешен навек.

Фелипе, Леон


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


  1884 - 1968 (Испания)

"Обнаженное, опустошенное..." 


Обнаженное, опустошенное —

сердце пускай остается, как есть.

Зачем наряжать его снова и снова,

заставлять его снова любовью расцвесть ―

если время нагрянет, ограбит, отпрянет,

чтобы скрыться, как вор, и добычу унесть?

Человек


Тебя не ждут и не ищут,

и ты не жди никого.

Ты был... выкидышем сновиденья,

мечты подпорченным семенем,

которое не проросло.

Сердце мое


Сердце мое...

В каком запустении ты!

Сердце мое... Ты покинутый замок...

старый замок,

пустой посреди пустоты.

Сердце мое... Старый замок,

печальный,

глухой.

Старый замок,

наполненный тайной

и тишиной.

Прежде ласточки гнезда свивали под крышей,

теперь и они улетели.

И населяют летучие мыши

проемы твои и щели.

Гильен, Хорхе


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1893 - 1984 (Испания)

Совершенство


Дремлющее время замыкая

Сводом отвердевшего огня,

Выгнулась голубизна тугая —

И застыла: середина дня.

Солнце, закрепленное в зените,

В центре мира на незримой нити

Держит розу. Все заключено

В настоящем с полнотой такою,

Что идущий землю под ногою

Чувствует как целое одно.

Кони 


Нехоленые, свесивши свои

Запущенные гривы, друг на друга

Поникнув головами и упруго

Покачиваясь в полузабытьи,

Вдали темнеют кони. Ни шлеи,

Ни клади нет. И ни следа испуга:

Они уже как травы среди луга

И безмятежней, чем в кругу семьи.

Глаз не сомкнув, они уходят в сны.

Над ними небо замерло в покое,

Помноженном на эхо тишины

В ушах: нам до небес подать рукою,

Они же, к тайне их приобщены,

Стоят как боги, превзойдя людское.

Сады 


Где время в сокровенности? В садах.

Отстаивается. Уже бездонно.

Ты впитан глубью. О, прозрачность стольких

Закатов, пребывающих в одном!

Да, сказкой родников ты стало, детство.

Итог 


Когда остался втуне

шум дня, — в ночном тумане

ты к памяти-молчунье

приходишь на свиданье.

Малейший вздох былого

теперь подобен крику,

и в бездне ищешь снова

далекую улику.

Утрачены детали,

но память-чаровница

еще сильней мытарит

тем, что смогло продлиться.

Опять я нежным зельем

разбужен в каждом слоге,

опять дышу апрелем,

и роза — свет мой строгий.

Когда была ты рядом,

все было — восхожденьем,

итогом, верным ладом,

нелживым наслажденьем.

Любовь, как башня, встала

в пустынной этой были,

вся — трепет от подвала

до флюгера на шпиле.

Пусть на руинах вьется

трава, но так знакомо —

смотреть со дна колодца

на завитки подъема.

Я — пища для былого.

Хоть и под новым небом

заговорило слово, —

я без былого — небыль.

Не тусклая оглядка,

не сонное занятье, —

оно двукратно сладко

в немеркнущем объятье.

Все достается ветру.

Но я люблю. Тоскую.

Слова, несите к свету

любовь мою живую!

Смерть и молодость 


Жизнь молодая была —

как бесконечная милость,

юным бессмертьем богов

гордо в движеньях струилась,

просто и трудно текла,

тропы и улицы полня,

в неомрачимую даль,

в светлые площади полдня.

Сплавил единый сюжет

будущее с настоящим,

чистых страниц белизна

чудом дразнила манящим.

Но незаметно

          рука

мрака бесплодного вяло

вывела свой приговор.

Все прервалось и пропало,

смерклось во мраке глухом,

в неощутимых тенетах,

в тесном безмолвье, в земле,

в самых ничейных пустотах…

Юность — соблазн для слепых

лезвий!.. Вы скажете — дико!

Хуже, — бессмыслица, бред.

Низость от веку безлика…

Совершенство круга


Врезаются в тайну

высокие кряжи,

слепящие стены

и пики барьера,


послушная взгляду,

плывет в пейзаже

невидимой тайны

воздушная сфера.


Всесилием света

она осиянна —

ни тени навета,

ни тени обмана.


Вот круг — и никто

совершеннее не был.

Круг циркуля цирка.

Круг таинства неба.


Кто знает про них?

Кто их разгадает?

— Кто это? Бог? Стих?

— Кто знает... Кто знает...

Фуэртес, Глория


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1917 - 1998 (Испания)

Приходит разлука


Приходит Разлука,

накормит досыта грустью,

столкнет тебя в омут грубо,

кладовые покоя разрушит.

Приходит Разлука,

над столом простирает руку,

раны посолит круто,

расковыряет струпья,

скорпионов скорби напустит,

и боль тебя скрутит,

как щупальца спрута.

Приходит Разлука,

и ты — полутрупом —

погружаешься в сумрак.


И, страсть алкоголем окутав,

ты снова исходишь мукой,

и муку прячешь под грустью,

и грусть отчужденностью маскируешь

и вновь надеваешь грусти наряд,

а сосед по столу изумленно

глядит на твой маскарад.

Никогда не знаешь


Не будь надежды мне дано,

давно б я бросилась в окно,

но...


где здесь надежда, где окно? ―

 в подвале у меня темно.

Гойтисоло, Хуан Аугустин


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1928 - 1999 (Испания)

Только и всего


Тополя шептались.

На душе мертво.

В марте мы расстались,

только и всего.


Давняя улыбка, взгляд.

Ни у кого

глаз таких не встретить.

Только и всего.


Дни тоски и гнева.

Света твоего

луч с ночного неба.

Только и всего.


За огонь высокий,

за тепло его —

в сердце эти строки.

Только и всего.

"Дни тревоги, бессонный час..."


Дни тревоги, бессонный час,

колокола из тьмы.


Наши книги живут без нас,

где их забыли мы?


Спи. В тиши не считай утрат.

К нам не придут сюда.


А пробудишься, спросишь: брат,

есть ли черней беда?

Смутное время


На улице как тогда,

да только совсем не так.


Проплыли бредом года —

все двадцать сошли во мрак.


Не я ли колокол тот,

Гудящий издалека?


Та тень, что разбег берет,

скользнув из-под каблука?


Напрасные «я — не я?».

Спроси у небытия.

Дом, которого нет


Говорят, это тоска, ностальгия.

Тоска по чему? — удивляется он.—

По жизни, расколотой надвое?

Заросшему саду? Смутным и страшным

годам? Брюкам мышиного цвета?

Только в детстве помнится ему праздник,

краткий и быстролетный.

Иногда во сне хочется продлить его

                                                  надолго, может быть, навсегда.

Так нерадивый ученик, знай, мечтает о чем-то,

уставившись в угол.


Вечный страх потерять тех, кого любишь,

создал вот здесь, рядом,

неприметную дверцу,

открывающуюся внутрь,

но и за ней оказалась

лишь зябкая пустота,

эхо, говорящее его же словами,

веющее полузабытым испугом.


Он переходит из вчера в завтра,

словно одолевает крутой перевал,

воскрешая хижины и замки,

сметенные войной и ветрами,

забывая и путая дни,

в надежде остановить время раньше,

чем оно остановит его.

            О нелепый, заблудший,

нищий король! Озноб ночной непогоды

пробегает по твоей спине,

а ты все идешь и идешь от бездны к бездне,

высматривая во тьме далекий свет дома,

которого нет!

Рамон Мария дель Валье-Инклан. Облетевшая роза (Испания)


Купол неба строгий,

Тихая листва,

Месяц златорогий,

Колокол, сова...


Краткой и торопкой

Жизни «почему?».

Кануть вместе с тропкой

Следу моему,


Сгинули в тумане

И года, и сны.

Разочарований

Доводы верны,


И под звуки глорий

Дни глотает мгла.

Все, что помню, вскоре

Запушит зола.


От былого пыла

Ничего не стало,

Даже пепел стылый

Ветром разметало.


Бриз в листве маиса,

Лягушачьи кваки,

Тихи кипарисы

И огни во мраке


Путь во тьму размотан,

Мертвый свет ночной

На распятьях — вот он,

День последний мой.


Купол неба строгий,

Тихая листва?

Месяц златорогий,

Колокол, сова...

Алейсандре, Висенте. Конечная мгла (Испания)


Мутится мысль и смущена душа.

Кого сейчас мои ласкали губы?

Свет или сгусток мглы меня погубит,

мой жар в себя вбирая не спеша?


Как билось сердце, грудь мою круша!

Как пела кровь и как трубила в трубы!

Но верно страсть, окрепнув, шла на убыль:

уже мерцает дно ее ковша.


Ты здесь струилась меж моих ладоней,

рекой упругой подо мной текла,

вникая кровью в дрожь моих агоний.


Все кончено. Закатная зола

не лжет рассудку. Свет потусторонний

надежно заволакивает мгла.

Трапьельо, Андрес. Вот она... (Испания)


Вот она,

пугающая смерть.

Конец подступил,

а у тебя так и нет ответа.

Хрустальный стакан,

цветок на столе

и боль, что уходишь,

а сердце не понимает

смысла трех этих

простейших

вещей.

Падрон, Хусто Хорхе. Кто ты, слово? (Испания)


Кто ты? Откуда? И что тебе, слово?

Рана моя или ропот больного?


По следу шел. От погони знобило.

Искорка в небе, ночное светило,

камень дремотный в воде сонно-синей,

луч, проступивший

сквозь снег или иней?


Если б вслепую, на ощупь, слабея,

слово, тебя отыскал бы в себе я,

мы бы с тобой убежали подальше

от легковесной и тягостной фальши —

алчного времени с гулкой стеной.

Слово, приди и останься со мной.


Тополь в тумане и песня его —

наше с тобой волшебство, колдовство.

Росалия де Кастро. "Все, что когда-то было надеждою моею..." (Галисия)


Все, что когда-то было надеждою моею,

Сегодня провожаю в далекий край закатный;

Помедлим на дороге, душа, простимся с нею

                 И побредем обратно:

Когда рассвет не в радость, нужнее кров убогий

                 И темнота вернее.


Оставьте вещей птице гнездо ее родное,

Пусть хищник под землей в покое затаится,

В забвении — унынье, умершие — в гробнице,

                  А я — в моей пустыне.

Куррос Энрикес, Мануэль. Пустынный храм (Галисия)


Как в кельях свет лампад мерцает,

  так с давних дней

священный свет не угасает

  в груди моей.


Хоть кажется средь жизни стылой:

  почти угас;

но воскресает с новой силой

  он всякий раз.


Увы, нет алтаря во храме

  моей души.

Кому лампады свет ночами

  горит в глуши?


Но если кто-то жаждет света,

  пусть он придет

к лампаде негасимой этой,

  что неизменно Бога ждет.

Пиментель, Луис. Моё прибежище (Галисия) 


Сколько раз я трясся от страха

при мысли, что могут захлопнуться двери

                                       прибежища моего,

где место — лишь одному побирушке.


Я приползаю туда с жалкой своей добычей

мусора, всякого хлама,

что набираю за день.


Но время проходит,

и унылая эта тусклая куча —

то, Господи, чудо Твое! —

оборачивается сверкающими сокровищами,

россыпью драгоценных камней.


О, как же благодарить мне тебя,

поэзия, — царство мое и прибежище?!


Но опять я дрожу, как лоза на ветру,

боясь, что захлопнутся двери.  

КАТАЛОНИЯ


Риба, Карлес


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1893 - 1959 (Каталония)

"Мои воспоминанья..."


Мои воспоминанья ― погибший караван! ―

вы грезите пустыней,

                  где все в песках забвенья,

и вы мои хотите цветущие мгновенья

запеленать песками, ―

                  ну что неймется вам?


Вы тянетесь, как духи,

                к томлениям моим,

к моим надеждам, мыслям

                и откровеньям скромным,

чтобы, насытясь ими,

              сбежать по тропам темным,

которые чуть позже запорошит седым

песком все то же Время и по которым я

проследую однажды, не преступив закона,

который человека еще во время оно

связал с былым ― с тоскливой

                   пустыней забытья.

Нет, я не за бессмертьем

                пойду тропой ночной,

а чтобы вас увидеть-воров неисправимых,

слезливых побирушек,

                  презренных и... любимых,

и до сих пор ― что делать! ―

              не позабытых мной,

развеянных по темным чащобам моего

грядущего молчанья ―

                  чтобы настичь в тумане

ваш взгляд и в нем ― хотя бы

              последнее мерцанье,

которое мне скажет: кем был я, для чего?..

"Был таинственным путь..."


Был таинственным путь,

                исполненный дивной грусти,

к животворной воде,

                которая мне нашептала

неизреченное имя и тихий простейший способ

    сдабривать мои мысли суровою красотой.

Вольно парившая в небе

                листва одарила землю

древней своей весной,

             мягкой и золотистой,

мои шаги, удалившись

          от радости стольких весен,

утолили там свою страсть и из сонной зимы

меня привели в туманный

                апрель, как будто повсюду

люди жили в покое, а бродягой был я.

О мои личные сны в грезах и наяву!

Душа пробуждается в них,

          уже ей ждать не одной.

Трепещет парк, и я вижу:

          вот-вот родится на свет

неведомый мертвый бог,

          чадо листвы и ручья.

"Блажен, кто и под небом чуждых стран..."


Блажен, кто и под небом чуждых стран

не покоряется жестокой власти

зрачков любви; в водовороте страсти

не различает каменный обман;


кто ценит день как часть единой дани

и мерит новый день прожитым днем,

кто не идет извилистым путем,

распутывая нить воспоминаний;


блажен, кто не глядит назад, где мгла

былого гасит зарево святое —

надежду, что в залог грядущего покоя

нам Смерть на этот краткий миг дала;


кто к завтрашнему дню отверг влеченье;

кто, бросив весла, хоть ладья хрупка,

на дно ложится, глядя в облака,

подвластный только тайному теченью...

Канте Хондо


Я и не знал, что тишь глухая,

льдяное обнажив ядро,

расколется – в пыли дорог

единый путник, ввысь бросая


единый вопль, единый стон,

вскричит чрез ночь к своей надежде,—

неведомо ему, что между

землей и небом обречен


на гибель стон – в усталой вере

умерших матерей взойдет

такой же стон и отопрет

от века запертые двери


времен и лиц, что длятся без конца.

И розою ветров раскроются сердца.

«О Дух, мгновенной милостью прельстило…»


О Дух, мгновенной милостью прельстило

тебя желание – и ты осиротел;

без сладостных созвучий опустел,

без слов живых свою утратил силу.


А если в глубине опустошенья

томление на самом дне таится,

и Радость, как крыло бессмертной птицы,

тревожит плоть, пророча песнопенье?


Ожил священный пламень в темноте,

из пепелища феникс ввысь взлетел —

неистовый мой Дух, не жди забвенья;

смел ты зреть себя в последней наготе.

Зеркало


Меня догнал прозрачный вихрь

и, повинуясь жесткой воле

моих зрачков, во тьме затих,

но воссоздал меня, чтоб шел я


все дальше, к самой глуби сна

без берегов, где полвселенной

вмещается и где видна

вторая половина – в бренной,


неверной плоти. Я любим,

а может, завистью храним,

покуда длится отраженье…


Я, взор остановив, сберег

в невидимой стене виденье:

нас двое здесь – кто Зверь, кто Бог?

Всякая тварь да восславит…


Господь, когда бы внять Ты захотел:

Тебе кричу, презрев земное знанье,

но крик теряется в Твоем молчанье —

Ты всякой твари положил предел.


Без веса плоти, в утро я взлетел,

ведомый песней Твоего дыханья,

но обнаружил в сердце мирозданья

лишь зло и горечь – общий наш удел.


Тогда, приняв на душу плоти вес, —

пловцом – в залив, пантерой – в темный лес, —

я погрузился в глубину любви,


Душа – на дне, и радость на устах…

И вот – огнями в мутных зеркалах

мне претворились Милости Твои.

Карне, Жузеп


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1884 - 1970 (Каталония)

Тяжесть в сумраке ночном


Тяжесть в сумраке ночном,

мир удушливей загона,

и деревья неуклонно

наступают всем гуртом.


Бесполезным медяком

катится луна со склона.

Небо тихо. Похоронно

смешан холод с забытьем.


Полоумный мир унылый

входит в спящего тайком.

Все мы смотрим сон постылый —


тяжесть в сумраке ночном;

дух у жизни под замком,

проживаемой вполсилы. 

Коль еще суждено...


Проживу, коль еще суждено,

отголосок далекого пенья.


Проживу, как затворник, вдали

от болота и от озлобленья.


Проживу безучастным судьей,

молча слушая ярые пренья,


точно вросшая в землю стена,

точно камень в своем углубленье.

Феррате, Габриэль


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1922 - 1972 (Каталония)

На восходе


Вот солнце, мудрый старец, разгоняет

последние сомненья темноты,

оставшиеся с ночи. Руки старца

дрожат немного, вздрагивают ветви,

и нас знобит — мы чувствуем: вот-вот

настанет миг, срывающий повязки

теней, и скальпель света перережет

последнюю преграду, взвизгнет флейта

Иблиса — порождение огня

и смуты — и откроются пространства,

и мы увидим день, но наши пальцы

наткнутся на стекло. Мир светел,— скажем,—

таким ты и любил его, таким

и рисовал себе во сне, пытаясь

проснуться и еще не представляя,

что жизнь невероятнее, чем сон.

Бесплодная задача


Колодец, вороненный, точно ствол

тобою виденного в детстве револьвера.

Высокий папоротник. Тихий барабан

глухого солнца. Птица,

нахохленная, дикая — точь-в-точь

ацтекский коврик из зелено-желтых перьев, —

весь день взывающая: "Света! Больше света!..",

чтоб вечером его упрятать под землей. Теперь

ищи его, ищи — вплоть до последней капли

под листьями, среди корней шершавых и удобных

для цепких пальцев. Черная икра

тутовых ягод. Слезы липкой гнили,

оставшиеся от раздавленных орехов,

распластанных и красных, словно раки. Запах

стволов смолистых. И живой металл надкрылий...


Все это там, внутри тебя. Но как войти?

Да и куда? Уже давным-давно

ты вышел на дорогу, а теперь,

ошеломленный, понял: ты плутаешь,

ты растерял уверенность — и ощущаешь только

одно: что дело вовсе не в дороге, а в колодце.

Фош, Джозеп Висенс 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1893 - 1987 (Каталония)

"Природа мирозданья через Разум..."


Природа мирозданья через Разум

открыта мне. И им бессмертен я.

И в темной путанице бытия

подвластно время моему приказу.


Я — человек. И пошлости проказу

отвергну я. И пусть душа моя,

наезженная, словно колея,

как дар приемлет мир. Хоть и не сразу


дается счастье. Жаркая рука

сплетает, самовластна и легка,

узор свой, вдохновенно с богом споря.


Мой сон и бред — из глины и песка.

И плещутся о грудь мою века,

как плещутся о дамбу волны моря.

"Я часто вижу: жалок, неприкаян..."


Я часто вижу: жалок, неприкаян,

над пропастью отвесной, как во сне,

средь скал, чей вид безжизненен и странен,

блуждаю я в неведомой стране.


И, вскрикивая, руки я ломаю,

их простирая к горней вышине,

но глухи небеса. И никакая

случайная звезда не светит мне.


Я вечен сам в себе. Передо мной

пейзаж тысячелетний. Здесь порога

родного узнаю ступень. Я свой


на гребнях гор, в пустыне снеговой.

Я — завлеченный происками Бога

в ловушку. Или Дьявола игрой.

"Умру? Как знать..."


Умру? Как знать, умершим не был я,

но даль умерших мне так часто снится.

Должно быть, всех земных услад граница

там, где начало ветра и ручья...


Когда сквозь ночь моя машина мчится,

и грезит о тебе душа моя ―

небытие какого бытия

без пальм, дорог и звезд вблизи таится?


И эта зыбкость мне опорой служит:

над скользкой бездною, когда завьюжит,

я жив лишь на авось, лишь наугад.


Как раб, который мигом кратким мечен,

я смертью жив, ее бессмертьем вечен,

перед лицом стихий лишь смерти рад.

"Когда закат окрасит в охру камни..."


Когда закат окрасит в охру камни,

спешишь ко мне сквозь душных улиц зной.

Смолкает гомон птичий, и с тоской

цветы, поникнув, вянут под ногами.


Усталый, с пересохшими губами —

случайный гость в юдоли этой злой,—

я взят сюда на временный постой,

мой дом — на кручах гор, за облаками.


Тянусь к тебе, но скука гонит в спину.

Глухая к зову завтрашнего дня,

меня ты всасываешь, как в трясину.


И не прорвать бездумную рутину,

в себе уравнивающую всех и вся,

чтоб вычеркнуть из времени меня.

Марк, Аузиас. «Мечтами упивается иной…» (Каталония)


Мечтами упивается иной,

в безумье обретая наслажденье,—

вот так и я храню в воображенье

лишь прошлое, оно всегда со мной;

и знает скорбь, меня подстерегая,

что все равно во власть к ней попаду:

я от грядущего добра не жду,

и лишь в былом дана мне часть благая.


Я пору нынешнюю отвергаю,

влюблен в ничто, в минувшее давно —

вот радость, что познать мне суждено,

и без нее в скорбях изнемогаю.

Так осужденный смертной казни ждет,

и свыкся он давно с такою долей,

но вот прельстят его пощадой, волей —

и без отсрочки смерть к нему грядет.


Пусть лучше жизнь моя во сне пройдет:

мысль умертвив, Бог усыпит страданье!

Злосчастен тот, кому врагом – сознанье

и с ним лишь о докуках речь ведет,

а коль захочет дать ему отраду,

как неразумная поступит мать:

дитяти та не в силах отказать,

коль с плачем у нее попросит яду.


Уж лучше бы терпеть мне годы кряду

одну лишь скорбь, не добавляя к ней

ту память о блаженстве прежних дней,

что порождает горечь и досаду.

Увы мне! Радость в скорбь обращена,

удвоит муку отдых сей ненужный;

вот так, отведав лакомства, недужный

с любою пищей боль вкусит сполна.


Отшельник, позабывший времена,

когда в миру среди друзей он жил,

не вспомнит то, чем прежде дорожил,

коль с гостем не воскреснет старина.

И выйдет вновь минувшее на свет,

и в настоящем оживет оно,

но гость ушел, и на душе темно,

и скорбь спешит за радостью вослед.


О ясная умом, коль много лет

любви, ее, как червь, разлука гложет,

и только твердость выстоять поможет,

завистник же подаст худой совет.

Эсприу, Салвадор. Книга мертвых (Каталония)


Вот ты идешь, незнающий, незваный,

по торному и древнему пути,

которым сможешь только раз пройти,

пока ― нежданно ― именем твоим не назовется смерть.

Ты не вернешься. Помни же про то

простое, что любить так просто: и дом,

и лодку в сини моря ― белый росчерк, ―

и золото неспешное зимы

на голых лозах, и над ширью луга

сень дерева. Постигни и люби

жизнь дерева святую, голос ветра

средь веток, что всегда воздеты к свету.

Англоязычные поэты


ВЕЛИКОБРИТАНИЯ


Вордсворт, Уильям  


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1770 - 1850 (Великобритания)

Внутреннее зрение


Блажен идущий, отвративший взор

От местности, чьи краски и черты

Зовут себя разглядывать в упор,

Минующий прекрасные цветы.


Ему иной желаннее простор:

Пространство грезы, нежный зов мечты —

Как бы мгновенно сотканный узор

Меж блеском и затменьем красоты.


Любовь и Мысль, незримые для глаз,

Покинут нас ― и с Музой в свой черед

Мы поспешим проститься в тот же час.


Покуда ж вдохновение живет —

Росу на песнопение прольет

Небесный разум, заключенный в нас.

«Я отложил перо; мне шквальный ветер пел…»  


Я отложил перо; мне шквальный ветер пел

О бригах гибнущих, о буреломных чащах, —

Полуночный псалом, утраченный для спящих

Невольников забот и повседневных дел.


Помыслил я тогда: вот мой земной удел —

Внимать мелодии, без меры и созвучий,

Чтоб я ответствовал на вещий зов певучий

И страстным языком природы овладел.


Немногим явственен надгробный стон такой,

Звучащий набожно над горем и тоской

Давно минувших лет; но он как буря эта,


Порывом яростным печаля сердце мне,

О наступающей пророчит тишине,

О легкой зыби волн в сиянии рассвета. 

«Ты все молчишь! Как быстро отцвела…»


Ты все молчишь! Как быстро отцвела

Твоя любовь, не выдержав дыханья

Разлуки, растоптав воспоминанья,

Отвергла долг и дар свой отняла.


Но в горький плен мой разум ты взяла,

Тебе служить ― иного нет желанья!

И хоть сожгла ты прошлое дотла,

Душа, как нищий, просит подаянья.


Ответь! ― Пусть сердце, пылкое тогда,

Когда мы страстным предавались негам,

Пустым, холодным стало навсегда, —


Гнездо в лесу, засыпанное снегом,

В глухом лесу, где замер каждый звук.

Ответь, молю, не дли жестоких мук!

Клэр, Джон


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1793 - 1864 (Великобритания)

Я жив (три варианта)


Я жив. Но я... необходим? Едва ли!

Отвергнутый, как вздорные мечты,

Я сам себе преподнесу печали,

Что, встав, скользят в объятья пустоты,

Где, словно тень, любовь, и смерть ― лишь сон...

Я жив! Но дух, как призрак, погружён


В небытие из хохота и дыма,

В видения ― их бег неукротим!

Здесь счастья нет, здесь жизнь невыносима,

Разбит корабль ― и вера вместе с ним!

И то, что я любил всего сильней,

Мне стало чуждо, словно мир теней...


Но я стремлюсь в Небесный Чертоги,

Где нет страстей ― ни смеха, ни обид...

Дождусь Творца и успокоюсь в Боге,

И буду спать, как лишь младенец спит:

Окутан миром, светом, тишиной...

Внизу трава ― и небо надо мной.


(другой перевод) 


Я есмь — но что я есмь, не знаю; слово

Забыто, как я сам для всех забыт;

Я есмь самоуправец бестолковый

И самоед — ловец своих обид

В мучительных, туманных снах былого;

И все-таки я есмь, я жив — болит


Душа, но я живу — в забвенье, в горе,

В ничтожестве, часы и годы для

Под вечный шум немолкнущего моря, —

Как на песке руина корабля.

Я всем чужой (кому ж ярмо на шее

Захочется) — чем ближе, тем чужее.


Скорей бы мне уйти из сей пустыни

В тот край, где нет ни плача, ни тревог,

Чтоб с милым Богом пребывать отныне

И спать, как в детстве, — спать, не чуя ног,

На ласковом лугу, как на холстине:

Внизу — трава, вверху — лишь купол синий.


(третий перевод)


Я жив еще, хотя им дела нет —

Друзьям, оставившим меня, забывшим,

Что в одиночку против стольких бед

Уже в минувшем я, как призрак, в бывшем,

Где призраки любви, чаду кошмара,

И всё же я живу, в частицах пара


В ничто переходя — в небытие,

Как в океан недремлющих, как войны,

Снов — сновидений, где лежат на дне

Останки жизни некогда достойной,

А те, кого я больше всех любил,

Мне дальше всех и холодней могил.


Мне хочется нехоженых дорог,

Где женщина не плачет, не смеется,

Где я сам-друг с Творцом, где Бог не строг,

Где спать легко, как в детстве, удается,

Спокойный бестревожный сон иной

Ниже травы — и небо надо мной.

Видение


Я к небесам утратил пыл,

От похотей земных устал,

Я сон прекрасный возлюбил —

И Ад против меня восстал.


Ценой утраченных отрад

Стяжал я вдохновенья дар

И, радости бессмертной бард,

Возжег в душе небесный жар.


Любимую я потерял,

В ней было все мое добро;

Но я у солнца луч украл

И превратил его в перо.


Я жизнь и славу пережил,

Преодолел земную глушь

И дух свой вольный приобщил

К бессмертному созвездью душ.


Хопкинс, Джерард Мэнли


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1844 - 1889 (Великобритания)

 ...Я задумываюсь о бытии собой


 ...Я задумываюсь о бытии собой, о моем самосознании и самоощущении, об этом вкусе себя, о вкусе меня, наполняющем и превосходящем все вокруг, более отчетливом, чем вкус эля и солей алюминия, более остром, чем запах орехового листа или камфары, совершенно непередаваемом другому человеку (когда я был ребенком, я спрашивал себя: как это быть кем-то другим?). Ничто в мире не может даже сравниться с этим невыразимым тембром, с этой особостью, самобытностью (selfbeing), самованием (selving). Ничто не может это выразить или этому уподобиться, кроме понимания, что другие люди сами по себе испытывают то же чувство. Но это лишь умножает феномены, которые нуждаются в объяснении, коль скоро во всех случаях можно усмотреть некое подобие. Но для меня тут нет никакого сходства: в поисках сути я способен пригубить самость лишь из одной кружки — из своей.


«First Principle and Foundation» // The Sermons and Devotional Writings of Gerard Manley Hopkins. — P. 123

Проснусь ― и вижу ту же темноту 


Проснусь ― и вижу ту же темноту.

О, что за ночь! Какие испытанья

Ты, сердце, выдержало ― и скитанья:

Когда ж рассвет? Уже невмоготу


Ждать снова отступившую черту.

Вся жизнь ― часы, дни, годы ожиданья;

Как мертвые листки, мои стенанья,

Как письма, посланные в пустоту.


На языке и в горле горечь. Боже!

Сей тленный, потный ком костей и кожи,

Сам ― жёлчь своя, и язва, и огонь.


Скисает тесто, если кислы дрожжи;

Проклятие отверженцев все то же:

Знать лишь себя ― и собственную вонь.


(другой перевод)


Проснусь: не день, но темень видит око.

О, как черны часы в ночи, черны,

Где мы, душа, блуждать обречены

Еще не раз, ведь медлит свет до срока.


Так: не часы, но годы ― без упрека

Скажу,― но жизнь! Мои сто стонов, сны

Мои ― как письма, что возвращены,

Чей адресат возлюбленный далёко.


Я ― желчь сама. Так повелел Господь:

Изжогою горька моя мне плоть ―

Кость, жилы, и в крови до края порча.


Дух ― кислая закваска теста. Да,

У всех заблудших лишь одна беда,

Их самость, как и мне ― я сам; но горче.


(третий перевод)


Встаю ― не день, а топь потемок чую.

Что за часы нас ждали в темноте

Ночной! Забыть ли, дух, дороги те?

День медлит ― и опять брести вслепую.


Свидетельства привесть? Я именую

Часами годы, даже жизнь. К черте

Придя, я крик свой на пустом листе

Ему, кого люблю, все шлю впустую.


Я желчь, изжога. По моим делам

Бог дал мне горький вкус. Мой вкус ― я сам.

Кость, мясо, кровь росли, проклятьем зрея.


С дрожжами духа тесто киснет. Срам

Всем проклятым ― как все, бичу предам

Свою срамную суть в поту. Нет, злее.


(ещё один перевод, хоть и неполный)


Я — горечь, я — горящая рана. Самое проникновенное веление Бога

Горечью вкушать меня: мой вкус был мной;

Кости воздвигнуты во мне, плоти — в достатке, кровь

переполняет через край это проклятие.

“Я” — пена духа, тупая вязкая закваска. Я вижу

Таких же потерянных, и кара их — быть,

Как я сам для себя, их загнанным “я”, но хуже.

Я вижу, проходя, свечу в окне


Я вижу, проходя, свечу в окне,

Как путник ― свет костра в безлюдной чаще;

И спиц кружащихся узор дрожащий

Плывет в глазах, и думается мне:


Кто и какой заботой в тишине

Так долго занят, допоздна не спящий?

Он трудится, конечно, к славе вящей

Всевышнего, с благими наравне.


Вернись к себе. Раздуй огонь усталый.

Свечу затепли в сердце. Холодна

Ночь за окном. Теперь начнем, пожалуй.


Кого учить? Кругом твоя вина.

Ужель не сохранишь ты горстки малой

Той ярой соли, что тебе дана?

Я не буду, отчаянье, падаль, кормиться тобой 


Я не буду, отчаянье, падаль, кормиться тобой,

Ни расшатывать ― сам ― скреп своих, ни уныло тянуть

И стонать: Все, сдаюсь, не могу. Как-нибудь

Да смогу; жизнь моя родилась не рабой.


Для чего ж ты меня тяжкой каменной давишь стопой

Без пощады? И львиную лапу мне ставишь на грудь?

И взираешь зрачком плотоядным, где жидкая муть,

И взметаешь, как прах, и кружишь в буреверти слепой?


Для чего? Чтоб отвеять мякину мою от зерна, чтоб, смирясь,

Целовал я карающий бич, пред которым дрожим,

Чтоб, смеясь, пел хвалу раб ликующий, вдавленный в грязь.


Чью хвалу? Сам не вем. Победил ли меня херувим?

Или я? Или оба? Всю ночь, извиваясь, как язь,

Я, бессильный, боролся впотьмах (Бог мой!) с Богом моим.

"Вот ночь времен..."


Вот ночь времен, смотри, уж меркнет свет;

Зима времен, мертвеет мир вокруг:

Разор, развал несет их бег, их стук,

Парад выводит человечьих бед.

Я сам таков. Свершить и речи нет:

Спасти б из-под обломков дело рук,

Что видеть чуть початым ― мука мук,

Забвенье звать и смерти слать привет.

Что остается? Есть твой мир внутри.

Там вырви грех, чудовищ побори.

Там волен ты, в той маленькой вселенной...

"Нет, горю края нет..."


Нет, горю края нет. Боль бьет в края,

Вздымаясь круче, крутит мрак кромешный.

Где утешенье наше, Дух утешный?

Мария-мать, отрада где твоя?

Моих стенаний стая, в скорбь слия-

нна вечную, под млатом в судороге грешной

Поет и меркнет. Буря, взвившись спешно,

Ревет: «Удар ужасен мой! И се, не медлю я».

Дух ― горный, горный край: скала крутая,

Срыв страшный в бездну; смейся, кто на нем

Не вис, вцепясь, остаток сил теряя;

Ненадолго достанет. Грянет гром,

Так в жалкий лезь вертеп, тем тешься, что: любая

Прервется смертью жизнь, и день прервется сном.

"Дай жалости, сочувствия простого..."


Дай жалости, сочувствия простого

Мне к сердцу смутному, чтоб не был глух

К себе я, чтоб измученный мой дух

Измученный мой дух не мучил снова.


Ищу наощупь мир безмирья злого

Средь, но скорей слепец, чей взор потух,

Увидит день сквозь темь, язык ли, сух

От жажд, дождет дождя воды медовой.


О, бедная моя Простодуша,

Усталая, уймись без дум, покою

Укорениться дай; тем утеша-


йся, что Бог весть когда Бог весть какое

Взрастет невыжатой улыбкой не спеша ―

Как межнебесье вспыхнет за горою.

Свинцовое эхо


Неужели нигде, никогда и никто не найдет эту цепь,

или сеть, или клетку, иль ключ заключить,

запереть, задержать, заковать

Красоту, удержать красоту, красоту, красоту... чтоб

она не исчезла?

Неужели нельзя эти складки, глубокие складки

разгладить, прогнать

Их с лица? Отогнать, отпугнуть этих слуг и посланцев,

послушных посланцев седин?

Нет, нельзя, о, нельзя, нет, нельзя, и не ложь,

Что недолго ты будешь такой, как теперь, в красоте:

Улетит, отцветет — все равно не вернешь;

О, пощады не жди, отрекись и отчайся,

В отреченьи, отчаяньи — мудрость, затем что нельзя

Отогнать от себя

Старость, старости знак — серебро седины,

И глубокие складки, морщины, томление смерти томи-

тельней смерти, свивание савана, в черной

могиле могильных червей, и тление тела;

О, рыдать начинай: нет ключа, нет возврата,

Все равно — не вернешь, все равно — все равны,

И ни радости нет никому, ни пощады,

И пощады не жди, не жди, не жди.

Мои молитвы


Мольба, достигнув меди Рая,

Падёт, разбившись, с высоты.

Душа греховная, пустая ―

Молиться редко хочешь ты...


Не воспарит мой дух высоко,

Я не стяжаю благодать.

Не путь любви, а власть порока

В себе могу лишь созерцать.


Мой Рай ― как медь, земля из стали...

Сталь отягчает глину ― плоть...

И грех, которым их спаяли,

Мольба не в силах побороть.


Нет, слёзы не отешут глину...

От них лишь мох, слеза слаба...

Я слов полки за правду двину,

Быть с Богом в битве ― вот мольба!

"Дозволь мне, Господи..."


Дозволь мне, Господи

Припасть к себе, к своим ногам припасть,

Изжалить себя жалостью из жали

К себе, в печаловании-печали

Дрожащему. Ума отринуть власть,

Уму невидна умная напасть,

Но броситься на поиск изначалий

Отдушия, хотя б и заключали

Мой подвиг скорбь и горестная часть.

Работница-оброчница, к тебе,

Душа моя, свой голос обращает

Вместитель твой: Возрадуйся судьбе;

Пусть вышняя отрада завершает

Твой дольний дом в тщедушной городьбе.

Внезапен свет, который просвещает.

Хаусман, Альфред Эдвард


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


 1859 - 1936 (Великобритания)

"Дай руку..."


Дай руку. Все кончено, мы чужие.

Что пользы в моей мольбе?

Слова, что могли бы помочь нам с тобой...

Их нету в этой башке тупой...

Дай руку, удачи тебе!


Если ж в пути делить будет не с кем

Позор или боль — любую беду,—

Сжалься над тем, кто, вправду любя,

Рожден был душу отдать за тебя,

И кликни — и я приду. 

"И ложные тоже погасли огни..."


И ложные тоже погасли огни.

Стек на пол весь воск со свеч.

Иди. И спину свою разогни —

Мешок не оттянет плеч.


Не бойся. Чего там! Гляди не гляди,

Кругом беспросветный мрак.

Теперь на всем пути впереди

Всегда уже будет так.

"Вода стекает с камня в глину..."


Вода стекает с камня в глину,

Чтоб хлюпать под ногой.

Всё сделал я, что должен был,

Я отвернулся, я забыл,

Я ухожу домой.


Прощай, мой друг; ничто не вечно

И наша дружба тоже.

И завтра будут позади

Моя тоска и боль в груди —

Всё время уничтожит.


И мир мне ширь свою откроет

С дороги на холме.

Смогу я быстро в пыль стереть

Воспоминанья все. И впредь

Сюда нет ходу мне.


Не круглый год дождю идти,

Хоть низко тучи кружат.

Еще увижу небо я,

И обойдем мы все края

С другим, тебя не хуже.


Дом рухнул. Не отстроишь снова.

Нельзя помочь беде.

О мать! Как, счастия полна,

Рожала, мучаясь, она

Тебя — лежать в воде.

"Обману править..."


Обману править

Не дал я мною

(Укрыт бронею

Был Всеблагим).

С надеждой лгущей

Нам не расстаться,

Но заблуждаться

Пришлось другим.


Мечты их были

Так преходящи,

О предстоящем

Был легок сон.

А я тревогу

Носил с собою

И вышел к бою

Вооружен. 

"Как ясно! Как светло!.."


Как ясно! Как светло!

И счастье снизошло,

И в небе надо мной

С востока льет заря

Лучи, восторг даря.

День радует, паря

Свободно над волной!


Сейчас я полон сил.

Потерь сполна вкусил, —

На что ушли года?

Клянусь я жить скромней!

И вспять движенье дней

Направлю. Клятв верней

Не знал я никогда.


…Кровавый блеск небес

На западе исчез.

Как гибель тяжела!

Уходят звук и свет.

И будущего нет —

День пал. Надеждам вслед —

Лишь сожалений мгла.

"Забыв о сновиденьях..."


Забыв о сновиденьях,

Взор устремляю ввысь.

В своих ночных владеньях

Там маяки зажглись.


Приюты постоянства!

Как ярок этот свет!

И пустота пространства

Пылает им в ответ.


Огни предупреждают —

И не спешат помочь.

Мир краха ожидает,

К утру летит сквозь ночь. 

"Нет, я не первый здесь пострел..."


Нет, я не первый здесь пострел,

Кто жаждал пылко, да не смел,

Горел и трясся до утра,―

История, как мир, стара.


Не я один дрожал дрожмя,

Из пламени да в полымя

Бросаясь головой вперед ―

Из боли в страх, из жара в лед.


Другие были… Ну и пусть.

И я, как все они, пробьюсь

К своей постели земляной,

Где не страшны ни хлад, ни зной.


Пока же ветерок могил

Мой лоб еще не остудил,

То жар, то хлад знобят мне грудь,

И душной ночью не уснуть.

Йейтс, Уильям Батлер


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1865 - 1939 (Ирландия) 

Холодное небо


Каким холодным мне открылось небо,

Как будто лед пылал, и все вокруг

Казалось льдом и только льдом, и мыслей не было —

Лишь память, обнажившаяся вдруг,

Такая чуждая горячей юной крови

И чувствам, перечеркнутым давно,

И всю вину без оправданий и условий

Я принял на себя — мне было все равно:

Я плакал, я дрожал, изрешеченный светом.

Так неужели, путь земной сверша,

Нагая, в холод, в дождь, — где я читал об этом? —

Проклятье неба унесет душа?

К своему сердцу, с мольбой о мужестве


Тише, сердце, тише! страх успокой;

Вспомни мудрости древней урок:

Тот, кто страшится волн и огня

И ветров, гудящих вдоль звездных дорог,

Будет волей ветра, волн и огня

Стерт без следа, ибо он чужой

Одинокому мужеству бытия.

Диалог поэта с душой (фрагменты)


Вступи в потемки лестницы витой,

Сосредоточься на крутом подъеме,

Отринь все мысли суетные, кроме

Стремленья к звездной вышине слепой,

к той черной пропасти над головой,

Откуда свет сияющий струится

Сквозь древние, щербатые бойницы.

Как разграничить душу с темнотой?


<...>


К чему под старость символом любви

И символом войны тревожить намять?

Минувшим нынешнего не поправить,

Блужданья тщетных помыслов прерви;

Знай, только эта ночь без пробужденья,

Где все земное канет без следа,

Могла б тебя избавить навсегда

От преступлений смерти и рожденья.


<...>


В бессрочной тьме, в блаженной той ночи

Такая полнота объемлет разум,

что глохнет, слепнет и немеет разом

Сознанье, не умея отличить

"Прошло" от "есть", начало от конца ―

И, обретя простор, впотьмах блуждает.

Лишь мертвые прощенье получают;

Но мысль об этом тяжелей свинца.  

Льюис, Клайв Стэйплс  


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1898 - 1963 (Великобритания)

Молитва


Создатель! Когда говорю с Тобой,

Впустую тратя слова,

Молва называет молитвы мечтой ―

Такая идёт молва.


Всё правильно. Только истины всей

Не может понять она.

Внимая истокам души моей,

Достигну сухого дна.


Тогда Ты увидишь: я жив едва!

И придёшь полноводьем рек...

И мёртвые губы прошепчут слова,

Что я сам не сложил бы вовек.

После молитв


Встань, немощная плоть, достаточно усилий,

Господь Всемилостив ― и нас уже простили...

И куклой плоть встаёт, и тенью плоть идёт,

Как простыни, бела, и холодна, как лёд...

Разденься медленно, свет выключи устало,

Почувствуй в тишине, как полночь просияла.

Луг выровнен дождём, пустой стакан помыт,

Одежда сложена, и хоть чиста на вид,

Теперь совсем не та ― затёрлась, побледнела:

От грязи мы её стираем то и дело!

Плоть, пусть попозже к нам тепло твоё придёт,

Застынь, бессильная, отведай горьких вод,

И смертью насладись ― ведь жизнь вернётся скоро,

А с ней привычный дух унынья и раздора...

Руины


Я рад ― простая мысль! ― что знать тебя пришлось.

Я с роду не имел святой, высокой цели.

Но жду ― я, эгоист, самовлюблён насквозь ―

Чтоб ты и Бог меня преобразить сумели.


Забвенье и успех ― души моей состав,

Я идол сам себе. Подобно попугаю,

Тираду о любви торжественно начав,

Отвешу пару фраз ― и тут же умолкаю.


Ты столько лет была мостом меж двух времён,

Однажды у него разрушилась основа...

Гигант над пропастью в руины обращён,

Отрезан путь назад ― и я изгнанник снова.


Благословенна ты ― и груда тех камней:

Всего, что я имел, такая боль ценней.


Элиот, Томас Стернз 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1888 - 1965 (США/Великобритания)

Пепельная среда (фрагменты)


I


Ибо я не надеюсь вернуться

Ибо я

Ибо я не надеюсь

Я иного ищу себе жребия

Устремления те позабыл я

(Что орлу расправлять отдряхлевшие крылья?)

Что мне идеи

И власть которым уже не вернуться?


Ибо я не надеюсь вкусить

Боле славы единомгновенной

Ибо не уповаю

Ибо знаю что не узнаю

Власти жалкой и бренной

Ибо ныне

Влаги ключей, что ничто, не испить мне в пустыне


Ибо знаю что время всего лишь время

А место место и только место

Что сущее суще лишь время

И в единственном месте

Наслаждаюсь я вещью простою

Предпочтя отвернуться

От блаженных лика и вести

Ибо я не надеюсь вернуться

Наслаждаюсь и строю нечто

Куда окунуться

О снисхожденьи молю я у Бога

О забвеньи слишком многая мудрости моея

Изъяснял кою я слишком много

Ибо я не надеюсь вернуться

Пусть слова сии обернутся прощеньем

Дабы к содеянному не вернуться

Снисхожденья взыскую у Бога


Ибо не до полета крыльям сим боле

Лишь небо взбивают пустое

Скукожившееся и сухое

Меньше и суше чем воля


V


Хоть пропавшее слово пропало, хоть истраченное

слово истрачена

Хоть неуслышанное, неизреченное

Слово не изречено, не услышано

Есть слово неизрекаемое, недоступное слуху Слово

Слово вне слов, Слово

В миру и для мира.

И свет во тьме светил и

Против Слова коловращался мир снова и снова

Вкруг безмолвного Слова.


Куда это слово ляжет, где это слово

Скажут? О, не здесь! Здесь недостанет молчанья

Не на островах, не в море

Не в океане и не в пустыне

Ибо тем кто бредет в темени

В дневное время и в ночное время

Нет истинного времени, нет истинного места

Нет места милости пренебрегающим ликом

Нет времени радости отвергающим глас в угоду

жалким шуму и кликам


<...>


VI


И хоть я не надеюсь вернуться

И хоть я

И хоть я не надеюсь

Бредя меж обретеньем и утратой

Переходом где сон лишь витает крылатый

Мглистый сон меж рожденьем и смертью

(Грешен отец мой) хоть я не желаю желать

Море в окне и скала

Паруса улетают в море опять

Несломленные уносят крыла


И утраченное сердце оживает забывая горе

В утраченной сирени и в утраченных голосах моря

И немощный дух восстает

За поникший золотарник и моря утраченный йод

Чтобы вновь раздались

Крик перепелки трепыхание ржанки

взмывающей ввысь


Ослепший взгляд

Сотворяет тени что в воротах слоновой кости

стоят

И вкус соли морской на губах вновь зажжен


От смерти к рожденью сей час протяжен

Пустой перекресток трех снов

Меж синеющих скал

Но когда стихнут голоса сорванные с тиса

Да ответит им тис другой.

Четыре квартета (фрагменты)


Бернт Нортон


I


Настоящее и прошедшее,

Наверно, содержатся в будущем,

А будущее заключалось в прошедшем.

Если время суще в себе,

Время нельзя искупить.

Несбывшееся ― отвлеченность,

Его бытие ― только

В области предположений.

Несбывшееся и сбывшееся

Приводят всегда к настоящему.

Эхом в памяти отдаются шаги

В тупике, куда мы не свернули

К двери в сад роз, которую

Не открывали. Так и слова мои

Эхо для уха.


<...>


Человекам невмочь,

Когда жизнь реальна сверх меры.

Прошлое и будущее

Несбывшееся и сбывшееся

Приводят всегда к настоящему.


II


<...>


В незыблемой точке мировращенья. Ни плоть, ни

бесплотность.

Ни вперед, ни назад. В незыблемой точке есть ритм,

Но ни покой, ни движенье. Там и не равновесье,

Где сходятся прошлое с будущим. И не движенье ―

ни вперед,

Ни назад, ни вверх, ни вниз. Только в этой

незыблемой точке

Ритм возможен, и в ней ― только ритм.

Я говорю ― там мы были, не знаю лишь

Где и когда ― ни места, ни времени.

Отказ от мирских вожделений,

Бездействие и отстраненность

Избавляют от воли, своей и чужой; и тогда

Благостью чувства, чистым светом, незыблемым

и текучим,

Erhebung  без движенья, сосредоточенностью

Без отрешенности постигается мир,

И новый, и старый,

В исполненье их недо-экстазов,

В разгадке их недо-кошмаров.

И только скрепы меж прошлым и будущим,

Сплотившие бренное тело,

Спасают людей от небесного царства и вечных

мучений,

Которых не вынесет плоть.

Прошлое и будущее

Едва ли проникнешь сознаньем.

Сознанье ― вне времени.

Но лишь времени принадлежит миг в саду роз,

Миг в беседке под стук дождя,

Миг в пахнущей ладаном церкви,

Связующий прошлое с будущим.

Только время наследует время.


III


Вот оно, здесь, место встречи

Времени "до" и времени "после" ―

В тумане: ни свет,

Придающий незыблемость форме,

Превращающий тень в мимолетное чудо,

Не спеша, выявляющий нам постоянство;

Ни тьма очищенья,

Лишающая ощущений,

Отрешающая любовь от мирского.

Ни исполненность, ни безучастность. Только

мерцанье

Над искаженными мятыми лицами,

В отчаянье отчаявшимися от отчаянья,

Тупыми, капризными,

Насыщенными и безразличными;

Люди и клочья бумаги на резком ветру,

Дующем "до" и "после", ―

Дыханье отравленных легких

Времени "до" и времени "после";

Изверженье оцепенелых загубленных душ

В обесцвеченный воздух, подхваченных

Ветром, метущим унылые холмы Лондона:

Хэмпстед, Клеркенуэлл, Кэмпден и Патни,

Хайгейт, Примроуз и Ладгейт. Тьма не здесь ―

Тьма не здесь, не в щебечущем мире.


Сойди же, сойди только

В мир одиночества,

В этот не-мир не от мира сего:

Внутренний мрак,

Отрешенность, безличье,

Увядание мира чувств,

Опустошение мира любви,

Бездействие мира души.

Это путь первый, второй

Путь ― такой же: не движенье,

Но отказ от движенья; пока движется мир

Сам собою по торным дорогам

Прошлого и будущего.


V


Слова и мелодия движутся

Только во времени; а то, что живет,

Может только исчезнуть. Слова, отзвучав,

Достигают безмолвья. Лишь порядком, лишь ритмом

Достигнут слова и мелодия

Незыблемости ― как китайская ваза

Незыблемо движется вечно;

Достигнут не той неподвижности скрипки

При длящейся ноте ― достигнут со-бытия;

Иными словами, когда конец предваряет начало,

А конец и начало ― всегда

"До" начала и "после" конца.

И все всегда сейчас. Слова искажаются,

Трещат и ломаются от перегрузки,

От напряженья скользят, расползаются, гибнут,

Гниют до неточности ― им не застыть неподвижно,

Незыблемо. Визг и брань осаждают их,

И болтовня, и насмешки.

Слово в пустыне

Берут в оборот голоса искушенья,

Вопли призрака в дьявольской пляске,

Вой безутешной химеры.


Такт ритма ― движенье,

Как по лестнице в десять ступеней.

Томление духа само по себе

Есть движенье ― но бесцельно

Само по себе; Любовь ― неподвижность,

Лишь конец и причина движенья,

Лишенного ритма ―

Истома томленья

Удерживать время на грани

Бытия и небытия.

Неожиданно в лучике солнца,

Пока пляшут пылинки,

Детский смех раздается,

Еле слышимый в листьях,

Скорей же, здесь, сейчас, всегда ―

Нелепо бесплодное скорбное время,

Влачимое "до" и "после".

Ист Коукер


III


Тьма тьма тьма. Они все уходят во тьму,

В пустоты меж звезд ― пустое в пустое.

Полководцы, банкиры, знаменитые писатели,

Меценаты, политики и правители,

Сановники, председатели комитетов,

Промышленные магнаты и мелкие подрядчики ―

все уходят во тьму;

И темны Солнце, Луна и "Готский альманах",

И "Биржевая газета", и "Справочник директоров",

И холоден дух, и действовать нет побуждений.

И с ними уходим мы все на тихие похороны,

Похороны без покойника ― ибо некого нам хоронить.

Душе я сказал ― смирись! И тьма пусть падет на тебя ―

Тьма Господня будет. Как в театре ―

Лампы потушены для перемен декораций,

Грохот пустой за кулисами, тьма наступает на тьму,

И понимаем, что эти холмы, и деревья, и задник,

И четкий фасад ― уезжают, вращаемы, прочь;

Или так, когда поезд подземки стоит слишком

долго меж станций ―

Поднимается гомон и медленно гаснет в безмолвье,

И в каждом лице все отчетливее опустошенность

Сменяется страхом, что не о чем думать;

Или когда под наркозом в сознанье ― но сознаешь пустоту;

Душе я сказал ― смирись! И жди без надежды,

Ибо ждала бы не то; жди без любви,

Ибо любила б не то; есть еще вера ―

Но вера, любовь и надежда ― все в ожиданье.

Жди без раздумий, ибо ты не готова к раздумьям ―

Тьма станет светом, незыблемость ритмом.

Бормотанье бегущих потоков и зимняя молния,

Дикий тмин и земляника,

Смех в саду, отзвук восторга

Не утрачены и насущны, указуют муки

Рожденья и смерти.

Скажешь, что я повторяюсь ―

Кое-что говорил я и раньше. И снова скажу.

Повторить? Чтобы прийти сюда,

Где ты есть, оттуда, где тебя нет,

Ты должен идти по дороге, где не до восторга.

Чтобы достигнуть того, чего ты не знаешь,

Ты должен идти по дороге незнанья.

Чтобы иметь то, чего не имеешь,

Ты должен идти по дороге отчужденья.

Чтобы стать не тем, кто ты есть,

Ты должен пройти по дороге, где тебя нет.

И что ты не знаешь ― единственное, что ты

знаешь,

И чем ты владеешь ― тем ты не владеешь,

И где ты есть ― там тебя нет.


V


Вот я на полпути, переживший двадцатилетье ―

entre deux guerres,

Пытаюсь работать со словом, и каждая проба

Становится новым началом и новым провалом,

Ибо покуда отыщется точное слово или решенье,

Никуда уж оно не годится ―

Говорить уже не о чем. Так каждый приступ

Становится новым началом, походом на невыразимое

С убогими, вечно негодными средствами

Во всеобщем хаосе сознанья,

В сумятице чувств. А что завоюешь

В борьбе и смиреньи ― открыто давно,

И дважды, и трижды ― тут уж тягаться тебе

Безнадежное дело, ― и состязанья не выйдет;

Остается борьба овладенья утраченным,

И найденным, и утраченным снова и снова;

именно ныне, когда

Это почти безнадежно. А можно: ни

приобретений и ни утрат,

Остается нам только пытаться. Остальное ― не

наша забота.


Дом там, откуда вышли мы. Под старость

Мир становится чуждым ― все путанней образ

Умерших и живущих. И не миг впечатленья

Сам по себе, без "до" и без "после",

Но вся жизнь, пылающая ежемгновенно,

И не жизнь одного человека,

Но жизнь древних камней с непонятными

письменами.

Время вечеру звезд

И время вечеру ламп

(Вечеру с фотоальбомом).

Любовь обретает себя,

Когда "здесь" и "сейчас" теряют значенье.

Старикам должно пытаться,

"Здесь" и "там" ― не так важно;

Мы должны быть незыблемы и незыблемо

Перемещаться в иные глубины

Для согласья грядущего и сопричастья

Чрез кромешную стужу и пустое унынье,

Стон волны и стон ветра, безбрежное море

Буревестника и дельфина. В моем конце

мое начало.

Хьюз, Тед 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1930 - 1998 (Великобритания)

Песня бытия


Где-то когда-то

Жил некто

В погоне за жизнью.

Такая судьба.

Тяжкая судьба.

Судьба есть Судьба.

Вечная отчаянная гонка.

И первое сомненье: Судьба?

И первые вопросы:

Кто я? Зачем?

Неужели только

Картонный заяц на игровом поле?


Наконец он решился.

Не быть дураком.

Ему достанет сил.

Да, он сможет.

Да. Да. Он скажет себе: стоп.

Смерть! Смерть

Выбившемуся

Из гонки.

Простор! И

Тишина безлюдья

В центре пустыни.


Он был один.

Не видя никого

К западу, востоку, северу и югу,

Он поднял кулаки

И, рассмеявшись в злобной радости,

Замахнулся на вселенную.


Но кулаков не стало.

Но рук не стало.

Но ног не стало, чуть он пошатнулся.

Пришел запоздалый ответ —

Собаки рвали его на части:

Он был

Картонным зайцем на игровом поле,

А жизнью владели собаки.

Мысль-лиса 


В тишине ширится полуночный лес:

Не часы,

Звон одиночества,

И не белый лист на столе,— жизнь.


Звезд за льдистым окном нет:

Жизнь — ближе, темней;

Она не спеша наполняет

Одиночество тающей ночи:


Холодный, беззвучно, как темный снег,

Лисий нос обнюхивает лист, след,

Глаз служит движению — лег

Строкой на снегу отпечаток лап:


Тут, тут, тут и там.

А где-то сзади ползучая тень

Тянется, прячась за пнями,

Таится в изгибах тела,


Храбро плывущего над поляною; глаз,

Углубляясь, зеленея, искрясь,

Сосредоточенно, яростно

Прокалывает черную ночь, пока,


Словно душная вспышка — дух лисы,—

Не вплавляется в черную дыру головы.

За окном — беззвездно; стучат часы;

На листе — отпечатки строк.

Вариации для волынки


Волны бессмысленно отпевают меж скал

И живых и ушедших из жизни:

Бесчисленные ночи без сна,

Без цели, без самообмана

Отвратили море от неба.


То же и с камнем. Он замурован

В лоно тьмы.

Чернокаменный сон.

Но в красной оспине солнца

Он видит зародыш бога.


Над камнем ярится ветер —

Он, словно слух камня,

Ничего в себя не вбирает;

Но, меняя направление, мнит,

Что камень: это заметит.


Прососавшись сквозь скалы к морю,

Сосна оскалила иглы —

Старуха из недр пространства,

Не способная к здешней жизни.

Но она живет, обезумев.


Здесь мгновенья, слагаясь в столетья,

Не несут в себе жизни и смерти,

Но это не первая проба, не случайный черновой вариант:

Здесь ангелы лучатся сквозь воздух

И звезды склоняют лучи.

Слэйд, Джо


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

(Великобритания)

Ночь струится


Ночь струится вниз —

поток колышащихся звезд.

Это мир, каким он был

перед рожденьем дыхания и света.


Испуганная планета

смотрит сквозь пелену сна,

что прикрывает

ее глаза.


Отраженный свет растекается

по воде, прячется от ветра.

Вглядись,

время торопится,


как будто в конце веков

оно начнется снова.

Как похоже на воду

это струение жизни!


Как похоже оно и на твердь земную,

что ждет, пока минуют

ночи нашей жизни…

Незримое


Незримое станет зримым,

когда отхлынут воды.

То, о чем вспоминаешь,

почти реально: твоя рука

у нее на лбу,

твоя рука, рисующая бровь.


Затем — по прошествии дней —

бездна, тусклые воды, камыши.

Та, что скоро придет, —

та ли она, что приходила вчера?


Истина должна погружаться в глубь.

Сперва в водоеме, затем

в заливных лугах печали. 

Саутвелл, Роберт. Всё в круговерти... (Великобритания) 


Деревья, умерев, воскреснут снова,

И ветви явят вновь и цвет, и плод,

И утешенье посетит больного,

И дождь пустыню напоить придёт.

Всё в круговерти, всё всегда иначе:

Ложь бита правдой, радость ― неудачей.


И море жизни движется всегда,

Прилив ― начало скорого отлива...

И ткёт узоры тёмная вода ―

И ткань порой жестка, порой красива.

Нет счастья, чтоб однажды не прошло,

И сменится добром любое зло.


Весна пройдёт, не вечен листопад,

Вот кончен день, вот ночь светлее стала,

И стаи птиц в свой срок заголосят,

И самый страшный шторм замрёт устало.

Мы, видя в переменах Божью власть,

Надеемся восстать, боимся пасть.


Что взяли беды, возвратит успех,

И в тонкой сети много мелкой рыбы,

Все вещи ― тлен, хоть и важны для всех.

Стремясь к богатству, жить скромней могли бы.

Утех, чтоб не кончались, в мире нет.

Рыдает скряга, радостен аскет.

Китс, Джон. К смерти (Великобритания)


О, если жизнь — лишь греза, мимолетность,

То что есть смерть? Неодолимый сон?

Блаженство — это призрачность, бесплотность,

Но наш уход для нас — обрыв времен.


Как странно то, что терпим мы невзгоды,

Скитаемся, но свой тернистый путь

Проходим до конца — и длятся годы:

Проснуться страшно, в вечность заглянуть.

Россетти, Кристина. Говорю всем (Великобритания)


Труд мой окончен... Пойму и приму.

В небо не брошу прощального взгляда.

Будет ли ветер, мне знать ни к чему:

Мое поле сжато.


Утро и день пролетели в дыму,

Пришло бесконечное время заката.

Спрошу: на меже я мешала кому?

Кого обошла? Перед кем виновата?


Серпа больше в руки я не возьму.

Мое поле сжато.

Стивенсон, Роберт Луис. "Бесконечного неба сиянье..." (Шотландия)


Бесконечного неба сиянье

  Ширилось, и в ночи

Увидел я: ангелы-звезды

  Мне лили скорбь и лучи.


Они далеки, словно небо...

  Свет праздных звезд в вышине,

Сверкающих, мертвых, безмолвных,

  Был хлеба дороже мне.


За ночью ночь мое горе

  Отражала морская мгла,

Но в сумерки я вгляделся,

  И ко мне звезда низошла.

Киплинг, Редьярд. Если сможешь (Великобритания)


Сумей, не дрогнув среди общей смуты,

Людскую ненависть перенести

И не судить, но в страшные минуты

Остаться верным своему пути.


Умей не раздражаться ожиданьем,

Не мстить за Зло, не лгать в ответ на ложь,

Не утешаясь явным или тайным

Сознаньем, до чего же ты хорош.


Умей держать мечту в повиновенье,

Чти разум, но не замыкайся в нем,

Запомни, что успех и пораженье —

Две лживых маски на лице одном.


Пусть правда, выстраданная тобою,

Окажется в объятьях подлеца,

Пусть рухнет мир, умей собраться к бою,

Поднять свой меч и биться до конца.


Сумей, когда игра того достойна,

Связать судьбу с одним броском костей,

А проиграв, снести удар спокойно

И без ненужных слов начать с нулей.


Сумей заставить сношенное тело

Служить сверх срока, не сбавляя ход.

Пусть нервы, сердце — все окаменело,

Рванутся, если Воля подстегнет.


Идя с толпой, умей не слиться с нею,

Останься прям, служа при королях.

Ничьим речам не дай звучать слышнее,

Чем голос истины в твоих ушах.


Свой каждый миг сумей прожить во славу

Далекой цели, блещущей с вершин.

Сумеешь — и Земля твоя по праву,

И, что важней, ты Человек, мой сын!


(иной перевод)


Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;


Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.


Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;


Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен всё воссоздавать с основ.


Умей поставить, в радостной надежде,

На карту всё, что накопил с трудом,

Всё проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том;


Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело,

И только Воля говорит: ≪Иди!≫


Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и с друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег,—

Тогда весь мир ты примешь как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Ховкес, Генри. Средь шума земного... (Великобритания)


В разбитой надвое вселенной

Средь рокота и дыма,

Дорога к Жизни сокровенной

Давно не различима.

Но средство есть от сна земного!

Мир призрачней, бледнее...

Спокоен дух, со мною снова

Мой Друг из Галилеи.


К Нему приближусь, замирая,

Чтоб речью насладиться...

В унылом сердце ― песни Рая,

В пустой душе ― зарница!

Теперь и в горе и в тревоге

Его слова слышнее...

Поможет, если что, в дороге

Мой Друг из Галилеи! 

Хенли, Уильям Эрнест. Invictus (Великобритания)


В глухой ночи без берегов,

Когда последний свет потух,

Благодарю я всех богов

За мой непобедимый дух.


Судьбою заключен в тиски,

Я не кричал, не сдался в плен,

Лишенья были велики,

И я в крови — но не согбен.


Да, за юдолью слез и бед

Лишь ужас кроется в тенях.

И все ж угрозы этих лет

Вовеки не внушат мне страх.


Пусть страшны тяготы борьбы,

Пусть муки ждут меня в тиши —

Я властелин моей судьбы,

Я капитан моей души.

Беллок, Хилэр. "Весь мир ― театр..." (Великобритания)


Весь мир — театр. За ваш билет заплатят

(Заочно). Всем доступен вход.

Оркестр гремит и щедро силы тратит,

Но в музыке господствует разброд.

Программ не продают. Нельзя понять сюжета.

Актеров масса, но талантов нет.

А представление — скажу вам по секрету —

Напоминает декадентский бред.


Мне в театре место нравится одно лишь —

Мы на французский лад зовем его фойе.

Там сигаретой мысли успокоишь,

В сторонке от толпы, с собой наедине.

Потом возьмешь пальто и — прочь,

Не досмотрев спектакля, прямо в ночь.

Сэссун, Зигфрид. "Ведь я один..." (Великобритания)


«Ведь я один...— Обрывки болтовни,

Слова, как из чужого языка,—

Ведь я один... В мои младые дни...»


За этим — одиночество, тоска...

Мы странно изменяемся — одни.

С собой, как с чужаком, наедине, —

Совсем не так, как на людях, сидим.


Одни... Известно слово искони.

Душа неслышно бродит в тишине—

И только вера брезжит нам сквозь дым.

Чёрч, Ричард. Издержки (Великобритания)


Так горестно поет сентябрьским днем

Малиновка. И тот, чей путь не скор

Среди крылатого охвата гор,

Бредущий в одиночестве своем

За милей милю, одинок ничуть

Не меньше птицы...

                               Эта пустота

За гранью мыслимого — как плита,

На сердце давит. Все-таки — в чем суть

Побочных чувств на тихом склоне дня —

Издержек от событий, мест, когда

Добро примнится, а порой — беда,

Тоской гнетя или мечтой дразня

Недолгий миг, когда растаял след

Малиновки и путника уж нет?..

Томас, Дилан. "Не уходи безропотно во тьму..." (Великобритания)


Не уходи безропотно во тьму,

Будь яростней пред ночью всех ночей,

Не дай погаснуть свету своему!


Хоть мудрый знает ― не осилишь тьму,

Во мгле словами не зажжешь лучей ―

Не уходи безропотно во тьму,


Хоть добрый видит: не сберечь ему

Живую зелень юности своей,

Не дай погаснуть свету своему.


А ты, хватавший солнце налету,

Воспевший свет, узнай к закату дней,

Что не уйдешь безропотно во тьму!


Суровый видит: смерть идет к нему

Метеоритным отсветом огней,

Не дай погаснуть свету своему!


Отец, с высот проклятий и скорбей

Благослови всей яростью твоей ―

Не уходи безропотно во тьму!

Не дай погаснуть свету своему!

Уэйн, Джон. Кто говорит на моём языке? (Великобритания)


И вот вопрос: насколько ожидать

От ближнего вы вправе, чтобы он

В заботе о словах был вам под стать.


Оттенков смысла больше, чем ворон,

И тот, что вы имеете в виду,

Тьмой для других, быть может, заслонен.


Вы яркой речи видите тщету:

Для слушателей, для их нужд простых

И жестов хватит, что у нас в ходу.


Для них слова — лишь тени дел земных.

Вы ж просите, склонившись над столом,

Чтоб ветер струн коснулся речевых;


Следят за вами,— в действии пустом

Канатоходцем видитесь вы им:

Что в рифму — то и кажется стихом,


А слово — шумом в нем, ничем другим. 

Дженнингс, Элизабет. Ночью (Великобритания)


Уставлюсь ночью в темное окно,

Разглядываю звезды безучастно,

Прислушиваюсь к поезду напрасно,

Но задремать сознанье не должно,

И я верчусь, а в комнате мне тесно —

Я там в ночи, где сыро и черно.


Так что же я такое? Сердце? Ум?

А может, взгляд, в котором звезд мерцанье?

И я ли направляю созерцанье

Иль глаз себя настраивает сам?

Верчусь. Мое сознание — как дом

С высоким, недоступным потолком.


То, что люблю,— как ночь — всегда вовне.

Вот и гляжу, и кажется, что можно

Перенести все в сердце осторожно

Иль в голову. Но только мысли мне

Мешают с этим слиться. И тревожно

Верчусь, и вертится земля во сне.

Рейн, Кэтлин. Ночное небо (Великобритания)


Ночь распахнула небо надо мной.

Глубин фонарь волшебный, тайный ум

В безоблачности взора звездных бездн

Открылся как одушевленный лик.


Гляжу я в эту ясность, где единство всех

Концов, начал, и нахожу

Мою судьбу: "Что ж, говорю, иного

Не может быть вовек. Здесь

Вся я. Мне только этот путь назначен".


Кто я? Предел и продолженье, 

Межзвездный путь, прочерченный движеньем точки,

 Чертеж пути. Я есть мой путь: он ― это я.


Я пролегаю в тайных сферах,

В их яркости и, значит,

Под зорким оком звездных бездн;

"Согласна", — говорю,

Радостно смеясь в душе,

Узнав, как я уйти должна.

Хобсбаум, Филип. Путь сердца (Великобритания)


Казалось, не раз я лицо твое настигал, но нет —

Оно опять ускользало. Столько дней, столько лет

На дорогах исхоженных я разыскиваю твой след!


Это ты свернула в проулок? Я спешил за тобой,

И однако, проулок, куда ты свернула, был пуст.

Столько лет я ищу по дорогам твой след, столько лет!


Ты ли была той, что, заметив меня,

Спешила спрыгнуть с подножки? Или — в окне,

Всегда отвернувшаяся, это ты или нет?


Быть может, запечатленная в сознанье моем,

Ты будешь всегда от меня ускользать, словно тень,

На дорогах моих, где ищу я тебя столько лет?


Делай, что хочешь, уходи, убегай, ускользай

Тенью в робком свете луны,— день за днем

На унылых дорогах моих я разыскиваю твой след.


Верю: я встречусь с тобою лицом к лицу,

И уверенно обниму, и настигну губами твой рот, —

Улыбнусь: столько лет я искал на дорогах твой след.

Данн, Дуглас. Сутулящиеся (Шотландия)


Чужие жизни — от них не открутишься, не отвернешься.

Они прилипают к глазам, как очки.

Угрюмые банкиры, зябко сутулящиеся

На задних сиденьях длинных автомобилей,

Щепетильные ученые, выдумавшие,

Наряду с прочим, какой-то птичий язык,

Чтобы не называть вещи своими именами,

Дети с недетскими тайнами,

Толстяк, в одиночестве пирующий

За лучшим столиком китайского ресторана,

Тяжело закашлявшаяся женщина, которую

Тянет за руку худосочный малыш,—

И незримая арка смерти над ними.

Что их утешает? Кто их подбадривает?


Я наклонился зашнуровать башмак — а они тут как тут:

 Загадочные, безымянные, безликие,

В чьи души я напрасно силюсь заглянуть, чьи тревоги меня коробят,

Чье существование не имеет точек соприкосновения с моим!

Харди, Томас. Наследственность (Великобритания)


Я — образ поколений;

Истлеет плоть, а я

Живу, черты и тени

В столетиях тая,

И вдруг являюсь снова

Из мрака забытья.


Наследие столетий —

Цвет глаз, волос, бровей,

Я — то, пред чем ничтожно

Мерило наших дней;

Я — вечное на свете,

Нет для меня смертей.

Эмпсон, Уильям. Соблазны (Великобритания)


Они умрут, соблазны и мечты,

Они умрут,

                  едва расшевелив

Поток ленивый шумом громких смут.


Вам не понять их тяги на разрыв,

Вам не понять —

                           застойный пруд

Не всколыхнуть и муть не разогнать.


Потуги наши — отраженный свет,

Потуги наши —

                        осторожный бред,

Обманы мелочные, миражи.


Не трепещи при вспышках роковых,

Не трепещи —

                       твори свои мечты

И будь готовым умереть за них.

Ларкин, Филип. Разговор в постели (Великобритания)


В постели лежа, глядя в темноту,

Быть откровенным легче с тем, кто рядом,

Тут можно говорить начистоту.


Но мы молчим все дольше, все труднее...

Там, в небе, ветер строит на лету

И рушит облачные мавзолеи,


Не успокаиваясь ни на миг.

А мы лежим немея — не умея

Покинуть одиночества тупик,


Найти в душе, пока еще мы живы,

Слова, что милосердны и не лживы, —

Или почти добры, почти правдивы. 

Стивенсон, Энн. Головокружение (Великобритания) 


Разум тело привел

К обрыву, и там, у края,

Они в обнаженную бездну

Смотрели, от страсти сгорая.

Если ты меня любишь, разум сказал,

Шагни туда, в тишину.

Если ты меня любишь, сказало тело,

Держись подальше от края. 

Хини, Шеймас. "Есть несказуемое..." (Ирландия)


Есть несказуемое ― то, что стыдно

Явить наружу, ― то, что заставляет

Лежать во тьме с открытыми глазами

Без сна, ― что открывается лишь Богу

Да иногда стихам. "Наш дивиденд",

Как Милош говорит. Барыш поэта.

Даффи, Кэрол Энн. Голос свыше (Шотландия)


Постой. На хорах гаснущих аллей

пусть дрогнут листьев струны. Не Мидас

касаньем в золото деревья превратил

на склоне года. Ты опять грустишь,

пытаясь вспомнить то, что знал когда-то.


Прислушайся. Все имена вещей

забыты сердцем, в тихом пенье трав

ты слышишь голос свыше — только здесь

он так непостижим. И здесь твой дом:

не плачь, приди в него, усталый странник.


Не в силах быть, колени преклони,

ничейный сын, пред солнцем уходящим,

чуть видным сквозь листву. Издалека

вечерний колокол тебя зовет: «Дом-дом!» —

и камнем на ладонь ложится время.

Дагдейл, Саша. Вне любви (Великобритания)


Там, вне любви, лишь длинный коридор

На сотни гулких миль и ламп унылых

Простёрся от крыла к крылу,


Где люди в галстуках или на шпильках,

С бумагами на подпись и счетами

Шагают взад-вперёд от одного


Крыла к другому. За чертой любви

Есть знаки, много знаков на дверях,

И ты стучишь, и входишь в дверь,


И вновь выходишь, захватив ещё

Счетов, бумаг на подпись. Вне любви

Есть голос, что твердить не устаёт:


«Где ты? Чего ты хочешь? И о чём

Душа твоя мечтает?» Между крыльев,

Рядами ламп унылых освещен,


Простёрся коридор, здесь нет любви,

А люди, женщины или мужчины, —

Они все есть и носят взад-вперёд


Свои бумаги и счета на подпись

И все твердят: «Что у тебя в душе?

Чего ты ждёшь? И в чём твоя надежда?


 И почему ты оказался здесь,

Где не найти любви?» Твой телефон

Гоняет эхо от крыла к крылу,


А люди в галстуках или на шпильках,

Что входят и выходят из дверей,

Те тоже держат трубки и твердят


Свои вопросы: «Где ты, что с тобой?

И что ты хочешь в этом длинном, гулком,

Унылом коридоре за чертой


Любви?» Её здесь нет, а есть

Лишь коридор меж двух далёких крыльев,

Где сердца твоего мечты.

Фриджиери, Оливер. Последнее слово (Мальта)


Каждая прямая, что я чертил на бумаге, выходила кривой,

каждое действие, что я пытался выполнить, содержало ошибку,

каждый круг, каждый пятиугольник был искаженным,

каждая небылица, что я сочинял, становилась правдой,

каждая шутка, что я произнес, вызывала слезы,

каждый стих, что я записал чернилами, оборачивался кровью.

И вот я стою, пораженный,

и руки вверх поднимаю: сдаюсь.

Рэмси, Патрик. При взгляде на Белфастский залив (Ирландия)


Ты смотришь вдаль, как в некий сон дневной:

Иная жизнь, чужие города,

И торопливо тянешься туда,

Где труд и быт не властны над тобой.


Вернуться хочешь к молодой тоске,

Чтобы, как в юности, за идеал,

Еще не ясный, дух перегорал

И был бы с правдою накоротке,


С любою правдой. Но ведь это сон,

Хоть и живительный. Проснись, мой друг,

И, трезвым взглядом посмотрев вокруг,

Признай тот факт, что ты укоренен.


Настало время строить. Силы есть,

И мир велик. Но место строить — здесь!

 Льюис, Сесил Дэй. Все ушло (Великобритания)


Вот море высохло. И бедность обнажилась:

Песок и якорь ржавый, и стекло:

Осадок прежних дней, когда светло

Пробиться радость сквозь сорняк решилась.


А море, как слепец или как свет жестокий,

Прощало мне прозренье. Сорняки —

Мои мгновенья, ум ― солончаки,

Бесплоден плоти голос одинокий.


И время высохло, и призрачны приливы,

Ловлю натужно воздуха глоток…

Молю, чтобы вернулось море вспять,

Опять пусть будет добродетель лжива.


Нахлынь на мой иссушенный песок,

Чтоб жизнь иль смерть мне как свободу дать!

США


Торо, Генри Дэвид 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1817 - 1862 (США)

Независимость


Не государственным указам

Своей свободой я обязан.

За власть цепляются цари,

Свои владенья ширя,

А я — свободен изнутри,

В своем духовном мире.

Что бесконечней, чем моя мечта?

Что защищеннее, чем нагота?

Что полновластней вдохновенья?

Пред ним — бессильны притесненья!

Чем власть заманит — или устрашит —

Того, кто с мирозданьем слит?

Тиранов время сточит,

А выслушает — лишь того,

Кто лишнего не хочет.

Держись всегда особняком,

Особняков не строя,

Не будь холопом и льстецом,

Польстят — считай: пустое.

Расшиты роскошью ковры —

Но к людям не добры.

Невольно подлости полна

Любая честная война.

Но не твое сраженье

За самоотделенье.

Ту жизнь, которую вести

Желаю, я веду,

И в искушенье не ввести

Меня в земном аду. 

"Вся жизнь моя — по берегу прогулка..."


Вся жизнь моя — по берегу прогулка,

Настолько близко к морю, как могу ―

Порой волна меня окатит гулко,

Когда замешкаюсь на берегу.


Я часто занят пристальной разведкой,

Чтоб выхватить из волн дневной улов ―

Ракушку хрупкую иль камень редкий,

Что Океан мне подарить готов.


С немногими встречаюсь я нежданно,

Морская даль милей всем, чем земля.

Мне кажется, что тайны Океана

На берегу постигну глубже я.


В глубь прячет жемчуг море голубое

И водорослей красных волоса,

А здесь я ощущаю пульс прибоя

И слышу всех погибших голоса.

Дикинсон, Эмили 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

 1830 - 1886 (США)

"Я ― Никто! И ты ― Никто?.."


Я ― Никто! И ты ― Никто?

Значит ― двое нас.

Тише ― чтобы не нашли ―

Спрячемся от глаз!

Что за скука ― кем-то быть!

Что за пошлый труд ―

Громким кваканьем смешить

Лягушачий пруд!

"О долгий ― долгий ― скучный Сон..."


О долгий ― долгий ― скучный Сон ―

Без проблеска зари ―

Где пальцем не пошевели,

Ресницей не сморгни ―

Что с этой праздностью сравнить?

Ужели так ― все дни ―

Томиться в каменном плену,

А погулять ― ни-ни?

"Душа, что с миром говорит..."


Душа, что с миром говорит

И щурится на свет,

Узнает, что такое тьма

И что такое смерть ―

И одинокая тропа

Меж опытом земным

И главным испытаньем ― тем,

Что следует за ним ―

Тогда она навек поймет,

Узнав себя саму,

Что знания не передать

Никак и никому.

Бродить навек сама с собой

Душа осуждена,

Как будто с неразлучным псом,

И все-таки ― одна.

"Говорят — Время смягчает..."


Говорят — Время смягчает.

Никогда не смягчает — нет!

Страданье — как сухожилия —

Крепнет с ходом лет.

 Время — лишь Проба горя —

Нет снадобья бесполезней —

Ведь если оно исцелило —

Не было — значит — болезни.

"После сильной боли — чувства скрыты..."


После сильной боли — чувства скрыты,

Нервы — могильные плиты.

Застывшее Сердце, спросит: «А было ли это?»

Когда? Вчера? Или в прошлом столетии?

Ноги — Одеревенели

По Воздуху, По Земле ли —

Бредут без цели

Ведь это —

— Время Свинца,

— Спокойствие Кварца —

Выживешь — многое вспомнится —

Как помнят в снегу

Замерзавшие люди —

Дрожь — Оцепенение — Будь что будет.

"Боль зияет пустотами..."


Боль зияет пустотами.

Ей не вспомнить — давно ли

Она родилась — и было ли время —

Еще не знавшее боли.

Она сама — свое будущее.

Попав в ее вечный круг —

Прошедшее зорко пророчит

Периоды — новых мук.

"От пустоты..."


От пустоты

До пустоты

Я шла куда-нибудь.

Бессмыслен и бесцелен был

Мой одинокий путь.

И если я в конце пути,

То что же за спиной?

Не глядя, я наощупь шла.

Слепым идти легко.

"Не знаем времени утрат..."


Не знаем времени утрат,

Но время настает.

Потеря пополняет ряд

Незыблемых пустот.

Близки удача, карта, друг,

Колеблется пока

Реальность твердая вокруг

Из тонкого песка.  

"Сомнение — «Я ли это?»..."


Сомнение — «Я ли это?» —

Даруется на срок —

Пока потрясенный Разум

Опору ищет для ног.

Защитная ирреальность —

Спасительный мираж —

Чтоб жить еще могли мы —

Приостановят Жизнь.

"Сколько очарованья..."


Сколько очарованья

В лице — сквозящем чуть-чуть.

Она не смеет поднять вуаль —

Чтоб Тайны не спугнуть —

Но смотрит — сквозь тонкую Дымку —

Отказывает — и ждет.

Открыться — убить желанье —

То — чем Образ живет.

"Невозможность — словно вино..."


Невозможность — словно вино —

Подхлестывает кровь

С каждым глотком. Возможность

Пресна. Но к ней добавь

Случайности хоть каплю —

И проникнет в смесь

Очарованья ингредиент

Так же верно — как смерть.

"У памяти есть Фасад..."


У памяти есть Фасад —

Есть у нее черный ход —

По лестнице вверх — Чердак —

Где мыши и старый комод.

И есть глубочайший Подвал —

Мили и мили вниз.

Берегись — чтоб его глубины

За тобою не погнались!

"Безумство — разум высших сфер..."


Безумство — разум высших сфер

для видящего ока,

а в здравом смысле — тьма химер.

Но здравых слишком много,

и, как всегда, их большинство

диктует нам закон.

Не спорь — сойдешь за своего,

но только возопи —

сочтут опасным существом,

чье место — на цепи.

"О Смерть, открой врата!.."


О Смерть, открой врата!

Усталые стада,

свершив свой путь земной,

явились на постой.

В тебе — ночная тишь,

в тебе — надежный кров.

Ты так близка — не убежишь,

нежна — не хватит слов.

Крейн, Стивен


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики

1871 - 1900 (США)

- 3 (Сердце)


В пустыне

Я встретил человека ― нагого, дикого;

Сидя на корточках,

Он держал в руках свое сердце

И грыз его.

Я спросил: ― Вкусное ли оно, друг?

― Оно горькое, горькое! ― ответил человек,

Но мне нравится его грызть,

Потому что оно горькое

И потому что это мое сердце.

- 4 (Мёртвый язык)


Да, тысяча языков у меня во рту,

Но девятьсот девяносто девять лгут.

Я надеялся, что последний

Поможет мне пропеть то, что я хочу,

Но он застыл во рту как мертвый.

- 8 (Образ возлюбленной)


Я искал вокруг,

Я искал вдали;

Нигде не мог я найти себе возлюбленную.

Но все это время

Любимая была в моем сердце.

Я ни о чем не сожалею

Как бы прекрасна ни оказалась моя избранница,

Ей никогда не сравниться с тою,

Чей образ живет в моем сердце.

- 14 (Зачем война?)


Гремел багровый гром войны.

Опустошенная земля почернела,

Женщины плакали,

Дети метались в испуге.

Вдруг объявился человек,

Который не мог постичь смысл происходящего.

Он спросил: ― Зачем все это?

Тотчас миллионы людей захотели ему ответить.

Поднялся нестройный многоголосый гвалт,

Но ответа на этот вопрос не было.

- 17 (Одиночка в дебрях)


Много было людей, шагавших толпою.

Они не знали, куда идут,

Но что бы их ни ожидало ― успех или неудача

Это становилось их общей судьбой.

Был один человек, искавший новый путь.

Он забрел в непроходимые дебри

И в конце концов умер там в одиночестве.

Остальные признали, что он был не лишен мужества.

- 26 (Сады за горой)


Огромная гора возвышалась предо мною,

Много дней я взбирался по склону ее,

Покрытому вечными снегами.

Когда взошел я на вершину и огляделся,

Оказалось, что я карабкался на гору лишь затем,

Чтобы увидеть прекрасные сады,

До которых мне никогда не дойти.

- 28 (Истина)


― Истина, ― сказал странник,

Похожа на горный пик, на крепостную башню.

Я часто бывал там,

На самой вершине,

Откуда весь мир кажется черным.

― Истина, ― сказал другой странник,

Похожа на вздох, на легкий ветерок,

Неуловимую тень или виденье.

Долго я гнался за нею,

Но ни разу не коснулся

Даже края ее одеяния.

И поверил я второму страннику,

Потому что Истина была для меня

Вздохом, легким ветерком,

Неуловимой тенью, виденьем,

И ни разу не коснулся я

Даже края ее одеяния.

- 39 (Голос Бога)


Огненные нити молний сверкали среди туч,

Раздавался оловянный грохот грома.

Богомолец воздел руки:

― Внимайте! Внимайте! Вот он, голос Бога!

― Неправда, ― сказал человек,

Голос Бога звучит в наших сердцах нежным шепотом;

Он настолько тих,

Что душа замирает, прислушиваясь,

И жадно ловит мелодичные звуки,

Далекие, еле слышные, похожие на легкие вздохи;

В такие минуты мы застываем,

Всецело обратившись в слух.

- 40 (Трус)


― И ты любишь меня?

― Я люблю тебя.

― Тогда ты просто трус.

― Да, но послушай, любимая,

Когда я стремлюсь к тебе,

Людские пересуды, бесчисленные терния,

Неустойчивость моего положения,

Жизнь моя,

Оплетенная незримыми путами,

Словно пойманная в сеть,

Все это останавливает меня.

Ни одного неверного шага нельзя мне сделать

Иначе возникнет невообразимый скандал.

Я не могу решиться.

― Когда любишь,

Не существует для тебя ни мир,

Ни людская молва;

Не существует ничего,

Кроме самой любви

И мыслей о ней.

Ты любишь меня?

― Я люблю тебя.

― Тогда ты просто трус.

― Да, но послушай, любимая...

- 47 (Жаба)


― Думай так же, как я, ― сказал человек,

Иначе ты мерзкий нечестивец,

Отвратительная жаба.

Поразмыслив, я ответил:

― В таком случае предпочитаю быть жабой.

- 48 (Ощущения)


Жил однажды человек

Ax, какой мудрец!

Из всех напитков

Он предпочитал самый горький,

Из всех прикосновений

Укол жала.

В конце концов он вскричал:

― Ничего нет

Ни жизни,

Ни радости,

Ни боли,

Ничего нет, кроме моих ощущений,

Будь они прокляты!

- 50 (Праведник)


Ты говоришь мне, что ты праведник,

Зная, что я не видел,

Как ты грешишь.

Да, это так,

Зато другие видели, друг мой.

- 60 (Доброе Деяние)


На дороге моей жизни

Часто встречались мне прелестные создания,

Одетые во все белое, излучавшие сиянье.

Как-то раз спросил я одну:

- Кто ты?

Но она, как и другие до нее,

Не откинула с лица вуаль.

В волнении проговорила она торопливо:

― Я ― Доброе Деяние, поверь мне.

Ты часто меня видел.

― Да, с закрытым лицом, ― ответил я.

Быстрым, уверенным движением

Отстранив ее руки,

Я сорвал с нее вуаль

И открылся мне лик тщеславия.

Покраснев от стыда, она пошла дальше.

Немного поразмыслив,

Я сказал себе:

"Глупец!"

- 62 (Человек-пламя)


Жил на свете человек,

Чья жизнь была подобна факелу в ночи.

Даже на палитре времени,

Где багрянец так незаметно переходит в желтизну,

А желтизна ― в багрянец,

Его жизнь пламенела

Огненно-красным несмываемым пятном.

Но умирая,

Он осознал, что толком и не жил.

- 66 (Что тогда?)


Если я сброшу с себя эту поношенную одежду

И свободным устремлюсь в небесные просторы;

Если я не найду там ничего,

Кроме необозримой голубизны,

Безмолвной, неодушевленной,

Что тогда?

- 81 (Одинокий корабль)


Я хочу запечатлеть серебристый след корабля в ночи,

Всплеск каждой печальной угасающей волны,

Замирающий шум воды под стальным килем,

Отрывистые выкрики людей,

Тень, падающую в ночной мрак,

И звезду, тонущую в пучине.

Потом ― лишь просторы, бескрайние просторы вод

И тихий говор черных волн,

На долгие времена, в одиночестве.

Помни же, о ты, корабль любви,

Ты покидаешь бескрайние просторы вод

И тихий говор черных волн

На долгие времена, в одиночестве.

- 92 (Преуспевший)


Преуспевающий человек, изловчившись, прошел

по водам лет.

Покрытый мокрыми пятнами ошибок,

Кровавых ошибок,

Уставший от побед над слабыми,

Стоит он теперь на денежном берегу,

Словно статуя Благодарности.

Вот, расплачиваясь костями глупцов,

Покупает он шелковые знамена,

На которых вышит его торжествующий лик;

Расплачиваясь скальпами мудрых,

Покупает каждодневные поклоны окружающих.

Из живой плоти, пронизанной обнаженными нервами,

Соткано покрывало,

Покрывало, под которым видит он безмятежные сны.

Изображая неведенье и невинность, являя

невежество и вину,

Поверяет он свои секреты разобщенной толпе:

― Вот так я и не дал себя в обиду; так я добился

своего

Самодовольный, улыбающийся,

Тяжело стоит он на мертвых костях,

На постаменте из черепов,

Рассказывая всем, как попирал младенцев.

Откормленный, развязный, ухмыляющийся,

Произносит он свой спич в блаженном неведеньи

Сама невинность.

- 93 (Сутки)


Ночью


Серые, свинцовые облака окутали долины

И горы тщетно пытались увидеть Бога, одинокие.

― О Создатель, вздымающий ветер движением пальца,

Мы смиренные, праздные, бесполезные горы.

Позволь нам быстро обежать весь шар земной,

Чтобы повергнуть наше преклонение к стопам твоим.


Утром


Звуки людского труда разносились по голубым милям небес

И маленькие черные города были ясно различимы.

― О Создатель, знающий предназначенье дождевых капель,

Мы смиренные, праздные, бесполезные горы.

Откликнись, умоляем тебя, Господи,

И мы донесем песнь о великодушии твоем до Солнца.

Вечером

По дальним долинам были разбрызганы крошечные огоньки.

― О Создатель,

Ты, знающий цену монархам и птицам,

Сотворил нас смиренными, праздными, бесполезными горами,

Ты хочешь лишь полного покоя;

Мы склоняемся пред твоей мудростью, Господи,

Мы, смиренные, праздные, бесполезные горы.


Ночью


Серые, свинцовые облака окутали долины,

И горы тщетно пытались увидеть Бога, одинокие.

- 96 (Вселенная)


Человек сказал Вселенной:

― Смотри! Я существую!

― Да, ― ответила Вселенная,

Но сей факт еще не означает,

Что я должна о тебе заботиться.

- 97 (Все серые)


Взобравшись на вершину горы, пророк,

Полный благодушный человек,

Вскричал: ― Будь проклят весь мой жизненный опыт!

Я думал, хорошие страны ― светлые,

А плохие ― темные.

Но они же все серые!

- 106 (Страдание)


Однажды я видел, как ты праздно покачивалась

на качелях ―

Праздно покачивалась

И по-девичьи болтала с подругами,

Звонкоголосая, счастливая,

Воплотившая беззаботность и бесстрастие

неомраченной женственности,

Жизнь для тебя была как нежная мелодия.

Я думал о пережитых мною неистовых бурях

любви;

Истерзанный, несчастный, стыдящийся своей

неодолимой печали,

Я думал о громовых раскатах, звучавших в моей

голове,

И мне захотелось стать свирепым великаном,

Схватить любимую и затащить в свой замок,

Проявить к ней всю жестокость, на какую я

способен,

И заставить ее страдать так, как страдаю я.

- 108 (Кровь)


И все же ты иногда была счастлива со мною.

Я не настолько глуп,

Чтобы зря биться головой об стену.

Я слышал твои быстрые вздохи,

Видел, как ты простирала ко мне дрожащие руки...

В те времена

― Спаси нас, Боже

Из меня хотели сделать знатного господина,

Чванного, взирающего на людей свысока,

Изысканно выражающего свои мысли.

Увы, моя потерянная возлюбленная,

Я неспособен быть знатным господином.

Я говорил: ― Любимая!

Ты говорила: ― Любимый!

И мы продолжали старательно подлаживаться

под остальных,

Не обращая внимания на кровь,

Сочившуюся из моего сердца.

- 110 (Былая любовь)


Мне трудно представить, что порою в сумерках,

Когда красочные огни, позлатившие твои вечера,

Еще не разгораются в полную силу,

Мне трудно представить, что порою в сумерках

Ты вспоминаешь времена,

Когда ты любила меня

И наша любовь была для тебя всем.

Неужели память об этом теперь ― ненужный хлам?

Случайно надетое старое платье,

Давно вышедшее из моды?

Горе мне, о потерянная возлюбленная!

Ведь для меня сейчас эта любовь

Дивная мечта,

Светлая, светлая, светлая, как множество солнц!

- 111 (Любовь-неумейка)


Любовь повстречалась мне в полдень

― Беспечный чертенок,

Покинувший прикрытие темных ночей

И явившийся при ярком свете,

И я тогда ясно увидел,

Что она ― неумейка,

Глупая, самодовольная, безглазая неумейка,

Разбивающая сердца храбрых людей,

Как сопливый дурачок раскалывает свою чашку;

И я проклял ее,

С ног до головы осыпал проклятьями

Ее саму и дурацкую путаницу в ее мозгах.

Но в ответ

Она рассмеялась и указала перстом на мою грудь,

Где сердце все так же билось для тебя, любимая.

- 113 (Море)


Человек, цепляющийся за обломок мачты,

Горизонт, узкий как бутылочное горлышко,

Нависающие горы волн с черными гребнями,

Стоны зыбящейся вокруг пены.

Бог безучастен.

Беспрерывное чередование взлета

и низверженья валов,

Рокот, рокот волн,

Провалы между ними ― зеленые, бурлящие,

бездонные,

Близящаяся гибель.

Бог безучастен.

Все моря ― в ладони Его руки,

Все океаны могли бы обратиться в водяные брызги

И пролиться дождем сквозь звезды

От одного лишь Его жеста сострадания к ребенку.

Океаны могли бы стать серым прахом,

Умереть с долгими стенаньями и воем

Среди смятения рыб

И рева кораблей

Оттого, что рука Его поманила к себе мышей.

Горизонт, узкий как чаша в руках

осужденного убийцы,

Буйство чернильно-черных валов,

Шатающееся, захлестываемое волнами небо,

Слабеющая рука, отпустившая скользкий

обломок мачты.

Бог безучастен.

Последний, бесценный глоток воздуха,

Поцелуи водяной смерти на лице,

Долгий, усталый взмах исчезающей в пучине руки

И море, беспокойное море, море.

Бог безучастен.

- 124 (Цветок)


Солдат, юный годами, юный душою,

Ощущавший полноту жизни, неведомую старцам,

Пожертвовал своими чувствами и надеждами

ради долга

И по собственной воле попал в пекло войны.

Там жгучие алые вихри сражений

Оборвали цвет его юности, разбили его надежды,

Иссушили чистый прохладный источник его сил,

И вот наконец настало время,

Когда жизнь в нем уже едва теплилась,

как в дряхлом старце.

И за все это

Страна подарила ему цветок,

Всего лишь цветок.

Да, но это не так уж мало

Ведь цветок тот рос в самом сердце страны,

Нежный, влажный росток,

Политый слезами той, что любила своего сына

Даже тогда, когда черная ярость битвы

Превращала его лицо в лик злобного дьявола;

Этот цветок она лелеяла

И в конце концов приложила к его груди.

Разве цветок ― это мало?

Нет, ведь то был цветок воинского долга,

Вдыхавший черные клубы дыма,

Пустивший корни в окровавленную почву

Миллей, Эдна Сент-Винсент


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1892 - 1950 (США)

Тебя забуду, дорогой


Тебя забуду... мне милей свобода,

Используй этот краткий день сполна,

И месяц краткий, краткие полгода,

Пока меня не унесла волна.

Забуду всё, а нынче неохота,

Противиться тебе я не смогу ―

Ты так прекрасно лжёшь, сама Природа

С тобою заодно... и я солгу!

Была бы рада, будь любовь навечно,

И клятвы не были б на краткий срок,

Но в жизни всё так хрупко, быстротечно,

И сей капкан мы называем ― рок.

Искать ли нам любви ― до одурения?

Абсурд и блажь ― с научной точки зрения!

«Опять в мои засушливые дни…»


Опять в мои засушливые дни

Пришли, как ветер, дующий с полей,

Пришли, как пенье ледяных ключей,

Воспоминанья о тебе; они —


Погибель мне: напрасно искони

Я доверяла щедрости твоей;

Твоя земля — пустыня; нет на ней

Ни деревца — пески текут одни.


Опять, неведеньем просвещена,

Стремлюсь я за твоим миражем вслед:

Рыдаю, падаю, лежу без сна,


Встаю, опять бреду на смутный свет,

Туда, где цель желанная видна,

И к ней тянусь… но ничего там нет.

«Тебе в лицо глядела непрестанно…»


Тебе в лицо глядела непрестанно —

Так, что порой глазам невмоготу.

Ты словно солнце в мареве тумана:

Как вынести такую красоту?


И поневоле взор я отвратила

От света: он — не для моих очей.

Я слишком засмотрелась на светило,

Совсем ослепла от его лучей.


Теперь мне кажется каморкой мрачной

Обыденная жизнь: я здесь брожу,

Среди вещей, их тесноты невзрачной

Мучительно дорогу нахожу,


Не в силах приподнять тоски покрова,

К потемкам жизни привыкая снова.

«Вовек не затянуться этой ране…»


Вовек не затянуться этой ране —

Ее не смерть, не злоба нанесла:

Сама любовь истлела, отцвела,

У Красоты оборвалось дыханье.


Теперь на этой выжженной поляне

Трава не вырастет: сгорят дотла

Ростки — их уберечь я не смогла.

Там, под землей, горчит мое страданье.


Я вынести могу ветра в апреле,

А в августе — последний летний гром;

Я знаю, что мы все в земной постели,


Ко праху прахом отойдя, уснем.

Но смерть мечтаний лучших в колыбели

По сердцу моему — удар ножом.

«Ты снова одинока? Если так…»


Ты снова одинока? Если так,

Опять найди себя и дверь запри.

Приди в Пенаты; что до прочих благ —

Достань их из угла, с них пыль сотри.


Вот Брамс, вот Чосер; шахматы возьми

И разыграй классический дебют.

На дыбе жухлый разум распрями —

Пусть мысли гибкости ему вернут.


Я брошена, наверное, к добру.

Однако фолиантов разговор

Так сух, что меркнет свет; не разберу,

Что в сникшей воле — отдых иль укор?


Без твоего, без моего лица

Дням громким нет ни смысла, ни конца.

«Разбившись только раз, перестает…»


Разбившись только раз, перестает

Собою сердце быть; теряет силу

Любой обет, зарок; оно — банкрот,

Свободе обреченное постылой.


Отныне только долг владеет им,

Лишь этот хлам. А совесть, боль, желанья,

Надежды — все развеялось, как дым.

Разбившись, сердце просит подаянья.


Как это просто, как неслышен звук

Разбившегося сердца, всем известно:

Сдает оно — и мир рисует круг,

Вослед — луна, светла и бестелесна.


Полгода как ты сердце мне разбил;

Весь мир об этом, если б знал, забыл.

Побег


Не все ли равно, куда мне бежать,

Какой дорогой — не все ли равно?

Прочь отсюда, чтоб сердцу дать

Простор, не то разорвется оно!


Откуда мне знать, что в сердце живет,

Откуда мне знать, какая беда?

Но все-таки что-то во мне восстает:

Уйду — не все ли равно куда!


Вот бы весь день, всю ночь мне идти,

В краю пустынном встречать рассвет —

Там, где ни тропки, ни колеи,

Ни крова, ни лиц надо мною нет.


Вот бы идти из последних сил,

Пока я замертво не упаду

На берегу, где прилив отступил,

На мшистых скалах дождь пережду.


Куда мне дорога — в овраг или в порт, —

В конце концов, не все ли равно!

Пускай по мне причитает сам черт,

Коль сгинуть в канаве мне суждено.


Что с тобой случилось, дружок?

Притихла за пяльцами, как посмотрю.

Так. Ничего. Застрял узелок

В канве. Давайте я чай заварю.

"В воздухе холодок..."


В воздухе холодок.

Мудрый его постиг и с ним освоиться смог.

И я догадаться могу,

Что вся эта радость скроется скоро в снегу.


Солнце в облаке скрылось вдруг,

И его уж не разглядеть.

Красота, что звучала вокруг,

Для того только уха звучит,

Что звучанья ее не забыло.

И сердце отныне стучит

Лишь о том, что некогда было.


Опустилась глухая ночь.

День минувший ушел прочь.


И с темнеющего холма

В дверь мою подула зима.

Три снежинки... Четыре... Пять...

Больше! Больше!.. Не сосчитать.

Вьется снежная кутерьма. 

Стивенс, Уоллес  


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1879 - 1955 (США)

Ни мясо опоссума, ни картошки, ни тюри


Нет уже доброго старого солнца,

Оно ушло, как будто мы спим.


Поле промерзло. Листья засохли.

Зло торжествует в мире без солнца.


В безжизненном воздухе замерзшие стебли —

Как руки сломанные. Они — как туловища,


Лишенные ног. Они — как тела обезглавленные.

Они — словно головы, которые крикнуть не могут,


Лишь языком шевелят беззвучно.

Снег сверкает, как взгляд, по земле скользящий,


Скользящий мимо и ускользающий прочь.

Шуршащие листья шаркают по земле.


Глубокая зима. Глухое небо.

Стебли корнями вмерзли в глыбу льда.


Здесь, в этой вот пустыне, каждый звук

Беспомощного шевеленья жизни


Только подчеркивает пустоту

Ужасной бездны зимнего безмолвия.


Здесь, в самом сердце зла, мы постигаем

Всю истину и высший смысл добра.


Ворон, взлетая с ветки, кажется ржавым,

Ярко сверкает злоба в его глазах...


С ним за компанию взлетел еще один,

Но там, вдали, среди пустых равнин.

Голая суть вещей


Когда листва осыпалась, мы видим

Голую суть вещей. Как если бы в нас

Воображение умерло и осталось

Сухое знание, бесцветное и неживое.


Трудно даже найти подходящий эпитет

Для мертвого холода, для печали без всяких причин.

Огромное здание стало неказистым коттеджем.

И не мелькнет в окне цветной тюрбан.


Оранжерея выглядит жалко и требует покраски.

Труба покосилась, ей уже лет пятьдесят.

Все фантастические усилия оказались напрасны.

Кружится круговорот людей и мух.


Но это отсутствие воображения нужно

Само вообразить. Квадрат пруда,

Голая суть его, без отражений, листья,

Глина, грязное зеркало воды, выражающее


Спокойствие крысы, пришедшей в него поглядеться,

Квадрат пруда, гниющие лилии, все это

Нужно вообразить как неизбежное знание,

Необходимое, потому что необходимость требует. 

Нечто о лунном свете


Луна — задумчивая, как поэт,

Вращающий в сознании своем

Единственный и разноликий мир,

Сияла над реальностью вещей.


Как будто миру был потребен глаз,

Как будто средь неведомых причин

И целей бытия была одна,

Правдоподобней всех, — открыть себя.


Не этого ль хотелось и луне?

Свет лунный обнажал в предметах суть,

То есть, реальность; например, в горе —

Не миф горы, а контур и объем;


В фигуре темной, ждущей на тропе,—

То ли разбойник, то ли ухажер —

Не домысел, а только силуэт,

Оглядку неуверенную, страх


Ночных пространств и голых ярких звезд,

Сатурновых пугающих огней.

И вот внутри громадной этой тьмы,

Происходил какой-то мощный сдвиг,


И, вопреки реальности вещей,

Как облако в зеркальной глубине,

Сознанье ночи изменяло цвет,

И возникал в ночи какой-то звук,


Тревожный и не нужный бытию,

Единственно стремящемуся — быть

Увиденным. Абсурдная мечта;

Но уж, по крайней мере, это — цель…

"Спокойно было в доме, тихо в мире..."


Спокойно было в доме, тихо в мире.

Читатель обратился в книгу. Ночь


Была одушевленной жизнью книги.

Спокойно было в доме, тихо в мире.


Слова звучали словно не из книги,

А из самой ожившей тишины,


Пока читатель вслушивался в них,

С усердьем наклоняясь над страницей.


Ночь летняя была оправой правды.

Дом замер, чтобы мысли не нарушить.


Стоявшая над домом тишина,

Как страж, хранила цельность этой мысли.


И правды не было другой — лишь эта

Мир обнимающая тишина,


Ночь летняя, и книга, и читатель,

Склоняющийся за полночь над книгой.

Читая книгу


Этой ночью читал я книгу,

Вчитывался будто в книгу,

В темные ее страницы.


На дворе стояла осень,

Звезды падали на землю,

Где в холодном лунном свете


Все предметы стали меньше,

В страхе будто затаились,

Слиться с тенями хотели.


Я читал без лампы, голос

Мне шептал: «Все вещи

Холодеют, цепенеют,


Даже грозди винограда,

Дыни, груши, что краснеют

В облетающем саду».


Книга та была без знаков,

Буквами в той книге были

Вспышки звезд в морозном небе.

Тишина в доме, и тишина в мире


Тишина в доме, и тишина в мире.

Читатель стал книгой, летняя ночь —


Одушевленным бытием этой книги.

Тишина в доме, и тишина в мире.


Слова звучат так, будто нет книги —

Только читатель, склонившийся над страницей


В поисках опоры, желавший бы стать

Ученым, для кого эта книга истинна, для кого


Летняя ночь стоит, словно завершение мысли.

Тишина в доме, потому что дом должен быть тихим.


Тишина — часть смысла, часть разума:

То, что завершает прочитанное.

Заколдованный замок


Что ожидало путника внутри?

Пустая одинокая постель.


Увы, не вихрь трагических волос,

Сверканье глаз, враждебный холод рук.


Не книга, озаренная свечой,

Раскрытая на горестном стихе.


Не штора, от порыва сквозняка

Зловеще вздувшаяся в окне.


Что в горестном стихе? Созвучье слов,

Навязанный, прилипчивый мотив.


Какая чушь! Заправлена постель,

И недвижима штора на окне. 

Люди сделаны из слов


Кем были бы мы без фантазий людских,

Без мифов сексуальных и без стихов о смерти?


Кастратами из лунной тюри — Жизнь

Создана из дум о жизни, а мечты


Людские — одиночество, в котором

Мы воплощаем эти думы, разорваны мечтами


И страшными заклятиями неудач

И страхом, что и пораженья и мечты — одно.


И весь народ — поэт, слагающий в стихах

Чудаковатые раздумья о судьбе.

Просто быть


Там, за пределами разума,

За последней мыслью, в бронзовом зареве

Высится пальма,


Золотая птица на ветке

Поет песню, и в песне той

Нет ничего человеческого.


И тогда понимаешь, что вовсе не разум

Делает нас счастливыми или несчастными.

Птица поет. Перья ее сияют.


Пальма высится на краю пространства.

Ветер медленно гуляет среди листьев.

Огненно-яркие перья птицы тихо колышутся.

Джефферс, Робинсон


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1887 - 1962 (США)

Божественный избыток красоты


Танец чаек в буре, игры и рев тюленей

Над океаном и под водой...

Божественный избыток красоты

Правит игры, решает судьбы, растит деревья,

Громоздит горы, вздымает волны.

Невероятная радость.

Звезды огонь сближают, как губы. О, дай и мне

Соединиться с тобой, ведь ни одна девушка

Не пылает и не жаждет любви

Больше, чем я тебя на берегу тюленьем, где крылья

Ткут, словно ткань в воздухе,

Божественный избыток красоты.

Утёсу, который станет краеугольным камнем дома


Старый сад лишайников охряно-серых,

Сколько лет прошло, как исчезнувших краснокожих племя

Жгло костры под тобой и искало

Защиты от ветра морского? Сто лет или двести

Был ты в разлуке с людьми

И знал лишь белок со жнива, да кроликов с мыса,

Да лошадей длиннокосмых за плугом

На холме в декабре и чаек, снующих

Крикливо над черною бороздой; никто

Не касался тебя любовно, лишь серый ястреб и бурый

садились туда,

Где возложены руки мои. Вот принес я тебе

Вино, молоко и мед за столетье голода

И морского холодного ветра.

Я вовсе не думал, что будет по вкусу граниту

Вино иль мед с молоком; но так нежно

Стекают они по расщелинам древним в мох,

Проникая в немые

Оттиски бурь, отшумевших давно, и в ожоги

Костров первобытных, и в твердость

Ждавшую миллионы лет, чтобы стать

Углом для дома, как предопределено.

Дай мне каменную мощь прошлого, и тебе

Мои крылья будущего одолжу я.

Как дорог станешь ты для меня, когда и я состарюсь, старый друг.

На краю континента


В равноденствие, когда земля под вуалью дождя, в венке

из влажных маков встречала весну,

Океан набухал далекой бурей и бил в берега, а зыбь

потрясала устои гранита,

Я смотрел на границу гранита и брызг, на воздвигнутый

бурый рубеж, чувствуя позади

Горы, равнины, необъятный простор континента, а впереди

еще большее пространство и массу воды.

Я сказал: «Ты связуешь тюленьи лежбища алеутов

с цветниками кораллов и лавы на юге,

Через твой водоем жизнь, устремленная на восход,

встречается с нашей, обращенной к вечерней звезде.

Сколько переселений прошло по тебе бесследно, и ты

нас забыла, праматерь!

Была ты много моложе, когда, выброшены из чрева, мы

грелись на солнце в отливе.

Это было так давно, мы стали горды, а ты еще более горькой;

жизнь сохранила

Твою подвижную, беспокойную силу, завидуя твердости,

непоколебимому спокойствию камня.

В наших венах — приливы, мы отражаем звезды, жизнь —

твое порожденье, но есть во мне

То, что древней и крепче жизни и беспристрастней, то,

что видело, когда не было океана.

То, что смотрело, как ты из сгущенья пара стекала

в ложа свои, их изменяя,

Как ты в покое и буре точила свои берега, грызла скалы,

менялась местом с материками.

Мать, сходен строй моей песни с твоим прибойным

древним ритмом, но взят не у тебя.

Ведь еще до воды бушевали приливы огня, и песни —

моя и твоя,— из истоков более древних».

Выбираю себе могилу


Я сказал вам однажды в стихах — читали вы их или нет —

О прекрасном месте, куда смертельно раненные

Олени идут умирать; их кости лежат вперемешку

Под листьями у сверкающего ручейка в горах; и если

У оленей есть души, им это нравится; и рога, и ребра

довольны.

Пора выбирать себе могилу,

Положите меня в прекрасном месте подальше от человека —

Только не кладбище, только не стены и статуи,

Только не колумбарий и, ради бога, не панихида!

Если я, человек, не менее драгоценен,

Чем быстрый олень или ночная охотница пума,

Мне должно быть отрадно лежать с ними рядом.

Что осталось


Это правда, что половина величья пропала.

Машины и модернистские здания заполонили пейзаж.

Над горным Кармельским шоссе не парит орел,

На него не выходит пума — ее мы однажды видали

Лет тридцать назад. Все же, по милости Божьей,

У меня есть участок гранитной скалы, на которую Тихий

Океан навалился своей дикой тяжестью; есть и деревья,

          которые я посадил

В молодости; зеленые хлыстики из-под руки

Выросли, несмотря на хищный морской ветер,

И приняты в лоно природы, и цапли сердитыми голосами

Кричат с их ветвей. За все это надо платить;

Окружные налоги съедают мои доходы, и кажется

          сумасшествием

Держать за собой три акра прибрежного леса

          и маленький низкий дом,

Который я строил своими руками, и ежегодно давать

          за право владения

Цену нового автомобиля. Ничего, деревья и камни этого

          сто́ят.

Уже смеркается. Сам я стар, жена моя умерла,

А вся жизнь заключалась в ее глазах. Мне-то надо

          сосредоточиться

Прежде, чем я проникну в прекрасные тайны

Листьев, камней и звезд. А ей это было просто.

О, если бы все человечество могло постигать красоту!

Тогда бы в мире прибавилось радости и люди, быть

          может,

Стали чуть благородней — как сейчас полевые цветы,

Благородней, чем род Адама.

Я вошел в жизнь коричневого леса


Я вошел в жизнь коричневого леса,

в величие древних вершин, в терпение камня.

Я почувствовал, как струится кровь в горле горы:

Я был стремительным потоком,

Переносящим деревья; я был оленем у реки,

Я был кипящими звездами,

(Каждая из них бродит сама по себе, каждая ― хозяин своей судьбы);

Я был ночью,

окружавшей их всех. Они были частью меня.

И я был человечеством, скользящим по камню лишайником...

Нет слов для описания того, что запредельно.

И как мне выразить великолепие, у которого нет цвета,

кроме чистоты;

нет сладости кроме экстаза;

нет украшений, нет памяти;

нет полутонов, нет ласкового шёпота любимой.

 О, милая скала


Мы остались ночевать в труднодоступном ущелье Вентана-Крик,

на восточной развилке хребтов.

На скалистых отрогах гор, прямо над нашими головами, нависали

клены и секвойи, лавролистный дуб, земляничное дерево, а еще

выше ―

стройные ели глазели на лавины камней и звездные обрывы.

Мы лежали на галечнике вокруг разведенного костра, вокруг нас

холодная темень; далеко заполночь

в костре оставались две-три красные головешки;

Я бросил кипу листьев на охлажденные угли и

снова прилег на мохнатые ветки. Вспыхнувшее пламя

осветило лицо спящего сына и его друга, и высокую вертикальную

скалу

ущелья, на другом берегу.

Свисающие листья танцуют над костром, видны стволы деревьев: но

больше всего

очаровывает скала. Кажется, ничего необычного:

серый диорит с наклонными прожилками, отполированный до блеска

бесконечными оползнями и наводнениями;

на скале ― ни папоротника, ни мха, чистая, гладкая стена... но я

как-будто увидел скалу в первый раз. Как будто

в свете костра я увидел реальную, осязаемую, живую скалу. Вроде

бы, ничего особенного . . .

но мне трудно передать всю странность ощущения:

молчаливая страсть, глубокое благородство и детская прелесть,

со своей судьбой, совершенно отличной от наших, человеческих,

судеб.

Здесь в горах, она улыбалась мне печальной улыбкой ребенка. Я

умру,

и мои мальчики поживут и тоже умрут, наш мир

будет испытывать агонию и перемены;

этот век умрет, за ним придет следующий,

волки будут выть в снегу вокруг нового Вифлеема:

а эта скала будет продолжать здесь стоять, печальная, искренняя,

живая:

энергия ее атомов по-прежнему будет поддерживать навалившуюся

на нее гору

И я, оказавшийся вдруг старше на несколько веков,

почувствовал к скале сильнейший прилив восхищения и нежности.

Ответ


Каким же должен быть ответ? Не поддаваться мечтам.

Знать, что насилием заканчивались великие цивилизации

И к власти приходили тираны.

Когда придет насилие ― старайтесь избегать его с честью

и живите с наименее жестокими; знайте: зло неизбежно.

Чтобы сохранить свою целостность, будьте милосердны, искренни,

Но не дайте мечтам о всеобщей справедливости и счастье обмануть

вас ―

Этим мечтам не суждено сбыться.

Знайте: какими бы отвратительными ни были части,

целое остается прекрасным.

Человек, отделенный от земли, звезд, от своей истории,

так же отвратителен, как отделенная рука и неважно,

отделен он в мыслях или по сути.

Целостность ― величайшая красота,

это органическая полнота жизни и всех окружающих вещей,

божественная красота вселенной.

Любите это, а не отделенного от полноты жизни человека;

в противном случае вы сами попадете в такое же незавидное

положение,

или утонете в отчаянии, когда настанут тяжелые времена.

Апрельский ветер


Яростная ужасная красота.

Как человек с оголенными нервами

может выдержать ее?


Северо-западный ветер поднимает волны,

искромсанное море отбеливает прибрежный гранит,

безудержная пляшущая ярость.


Земля подчиняется ветру, ее дух переполнен до краев ―

но как человек смеет жить?

Да, его кровь похожа на реки, а плоть на железную руду ―

Но как выживут слабые?


Обопритесь на смерть, как на скалу.

В ней вы найдете укрытие, и оголенные нервы

обретут наконец покой.

О красота,

О радостная пытка, мое время истекло.


Я благодарю Бога, и ухожу к корням деревьев ―

они спрячут меня в своей темноте;

северный ветер не достанет до глубоких корней,

одна красота уступит другой,

уйду в красоту покоя, в ночное великолепие.

Бессонная ночь


Мир как мир; страны вооружаются и готовятся к переменам;

тираны возвращаются;

Самая великая из всех цивилизаций строит свои высокие башни на треснувшем фундаменте.

История возвращается.


Лежу и слышу, как ночной дождь стучит по крыше, как воет слепой ветер.


Утром,

возможно, я опять найду в себе силы, чтобы

Оценить необъятную красоту времени, цветы увядания,

их жалостливую красоту, лихорадочную мечту, стоящую над

драмой времени и

Зовущую в будущее. Прилив жизненных сил

Остро чувствует постыдность и жестокость мира, но не его

абстрактный характер.


Лежу и слышу, как ночной дождь стучит

по крыше, как воет слепой ветер.

В Вентана-кантри темень, дождь, и рёв заполнили горловину гор.

Речная полоска песка, на которой мы лежали в августе, любуясь

скользящими звёздами

И отблесками костра на скалах, затоплена, её больше нет.

В долинах олени жмутся друг к другу под земляничными

деревьями, вздрагивают

от каждого оползня; их потемневшие от страха глаза

широко раскрыты.


Камни ливнем сыплются

Вниз и вздымают без того бурлящую воду. Река их уносит и ранит

лососей. Ветер вырывает секвойи с корнями и швыряет в ущелье. Я

слышу,

как валуны с грохотом обрушиваются друг на друга. Чувствую

как плоть горы движется в мокрой темноте.


Разве это

Не прекраснее человеческих бед?

Но природа скоро залижет свои раны, как и раны человеческие.

Возвращение


Пришло время вновь поцеловать землю,

И пусть листья прольются с небес;

И пусть жизнь вернется к истокам,

К древним забытым корням.

Пойду туда, где дрожит ольховый лист,

где ветер гуляет над речными валунами ―

Пойду к любимой Сур-ривер,

и опущу руки по самые плечи ―

и буду трогать всё, что только попадёт под руку,

и забуду, забуду о мыслях ―

о черных слепнях,

не дающих ястребу взлететь и

нанести ответный удар.

Жизнь неживого


Духи живых и иллюзии умирают,

Оголенная душа продолжает жить

В красоте неживого.


Цветы опадают, трава увядает, деревья сохнут,

Лес горит;

Скала не горит.


Олень голодает, зимние птицы

Умирают и замертво

Падают на утренний снег.


Люди страдают и становятся

Удивительно презренными, богатство

Делает их удивительно подлыми.


Но посмотрите, как благороден мир:

Одиноко текущие воды,

Не выдающие тайну камни,

Высокое небо.

Надежда не для мудрых


Надежда не для мудрых, страх для глупых;

Мы видим, как перемены несут нас к пропасти,

Беспомощно следим за каждой новостью:

События кажутся совершенным хаосом, но все они

Неумолимо движутся в одном направлении. Но это

Август века, это еще не ноябрь.

Мудрые ни на что не надеются

И остаются в одиночестве, знают, что ноябрь

Не хуже апреля; мудрые помнят,

Что у Цезаря и даже Августа были наследники;

И люди продолжали жить; богатая незапланированная

Жизнь на земле после войн, захватнических и гражданских,

После варваров: музыка и религия,

Слава и веселье обновляли утерянное очарование.

Но даже если жизнь окончательно умрет,

О совершенство земли и неба.

Надпись на могиле


Я не умер, я только освободился от всего человеческого.

Я сбросил с себя смехотворную спесь и слабость.

Я разделся, но не как человек,

Который залазит в постель, а как атлет,

Приготовившийся к забегу.

Тонкая паутина нервов,

Сделавшая меня заложником определенных фикций,

Как-то: добра и зла, заставлявшая сжиматься от боли

Или расширяться от удовольствий,

Или подстраиваться как электроскоп, ушла, это правда;

(я не жалею о ней; если вселенной понадобится

еще одна такая паутинка, нет проблем).

Но всё остальное поднялось, расширилось, освободилось.

Я восхищался красотой пока был человеком,

Теперь я сам часть этой красоты.

Я брожу по воздуху,

Я плаваю в океане;

Я прикасаюсь к восходу солнца,

Я свечусь вместе с травой.

Я оставил немного праха земле

В подарок.

Нарушенное равновесие (отрывок)


Кровожадный желто-огненный язычок, словно хорёк

Лижет серые камни,

Его сердце наполнено чистой страстью;

Но человек обманывает себя своей смелостью:

Разве можно загасить звезду облаком?


Обратите свой взор на ястреба с изумрудными глазами,

Тонкую голубую цаплю; жирных черных бакланов,

красноперых дятлов, разрушающих муравейники;

На белую звезду в просвете окровавленных облаков, ―

Она видна над сенью полян и тишиной озер.


Они живут; они знают свой удел,

Они наполнили его до краев; они понимают жизнь.

Люди же насилуют себя до тех пор, пока

Не отомрут их души;

Они продали себя за игрушки и личную безопасность.

Только подумайте: продали себя за игрушки!


Озабоченные и разбитые люди,

Без центра, без чувств, затерянные среди миллионов глаз и ртов,

Готовые прислуживать и поддерживать

Цивилизацию ― врага человечества,

Неудивительно, что их жизнь ― сплошное безумие,

На языке у них ― прогресс; в глазах ― удовольствие,

В сердцах ― смерть.


Их предки охотились, пасли скот, сражались на мечах,

Но сегодня мир изменился до неузнаваемости:

Добро отравлено злом, надежды ― преступлениями;

Пороки и войны наводнили города, и скоро они падут;

Скорбите о тех, на кого они падут; радуйтесь тому, что они падут

Пасмурный день


Через много веков после человека, океанский прибой

Все еще будет весело бить в гранитный барабан;

Но сегодня тихо; птицы притихли, не слышно песен; никакого излишества;

Ничего сверх-яркого или мрачного;

Ни радости, ни скорби, ни человека, солнечный клинок спрятан в облаках,

И у жизни не больше желаний, чем у камня.

Бурное время и перемены отменяются, насилие, удовольствия,

Любовь, ярость и боль ― и смешное желание знать ― все они прекрасно отменяются.

В пасмурном свете, в вечном покое,

Проникаешь глубже, чем нервы или сердце, или душа,

В бесстрастную белую кость, в превосходство.

Позлись на Солнце


В том, что люди публикуют ложь ―

Нет ничего нового. В том, что Америка погрязла в коррупции ―

никто не сомневается.


Позлись на Солнце, если тебя это раздражает.

Но лучше просто понаблюдай как вращается колесо, а вместе с ним ―

люди, воители, республики, Европа, Азия.


Посмотри, как они размахивают руками,

Посмотри, как опускаются. Мафия служит лжи,

Страстный человек вносит в нее свою лепту; но бессознательность

 охотится в одиночку.


Ты не Катулл, чтобы писать пасквили на Цезаря.

Ты не Данте, чтобы ненавидеть врагов.


Пусть мальчики ищут удовольствие, мужчины

Сражаются за власть, а женщины за популярность.

Пусть рабы служат лидеру, а глупцы обольщаются.

Ты ― другой.

Униженная земля


Иду по плоским оксфордширским полям ―

Ни одного камня, на котором может отдохнуть взгляд,

Лишь щебень да живые изгороди.

Мрачный ноябрьский день

Краснеет и медленно угасает к вечеру; хлопанье крыльев

На пустом поле и сдавленный крик прячущихся фазанов.

И тут я вспоминаю длинную с бронзовым отливом скульптуру

Горы на моем побережье,

Где цвет не важен, а пафос ― излишество.

Где стрелы заходящего солнца направляются

В огромную глазницу океана.


Здесь, мягкие, изношенные человечеством

Сумерки спускаются на мою голову;

Бедная, ослабленная земля услужливо по-рабски улыбается.

Послушайте, если когда-нибудь возвратятся болота,

И темнеющий буковый лес, и корни дуба, и разобьют лондонские мостовые,

А на холмах, как в старину, у костров появятся

Одинокие люди, взирающие на спящий лес и

Вздрагивающие от воя одичавших собак на месте бывших городов,

Обрадуетесь ли вы вновь обретенной свободе? Мне кажется, что вы уже никогда

Не сможете радоваться как прежде, вы завязли в покоренной

человеческой плоти.


Здесь, внизу, у подножья холма, люди покорно идут в могилу,

Их единственное удовольствие ― сознание выполненного долга.


К этому свелось человеческое племя. Но, может быть,

Под покровом ангела сумерек стоит помечтать

О великой истории нечеловеческого мира,

Когда не существовало ни добра, ни зла,

Когда бессердечная страсть никем не покорялась,

Когда музыка звучала из могил ?

Скала и коршун


Вот символ, в котором

Многие трагические мысли узнают себя.

Одинокая скала на морском побережье ―

на закаленной штормами скале гнездится коршун.

Я вижу в этом твою судьбу, коршун:

Зависнуть в будущем небе ―

Не на кресте и не в улее.

Ты выбрал блистающую мощь, темный покой;

Яростное сознание, соединенное с Безразличием;

Жизнь со спокойной смертью;

Ясновидящие глаза,

Брачный союз с мистицизмом камня.

Твой союз не подвержен неудачам,

Твой союз равнодушен к успеху.

Указатель


Люди цивилизации стонут: как нам снова стать людьми? Я скажу как.

Обернитесь и полюбите все, что вокруг ― но не людей. Обернитесь к

ним спиной, пусть эта кукла лжет. Посмотрите на лилии;

прикоснитесь к молчаливой скале, почувствуйте в ней божество;

охладите кровь; посмотрите на молчаливые звезды; взгляните поверх

той ямы, в которой сидит человек.

Все предметы и существа вокруг прекрасны, ибо они ― это Бог;

полюбите снова Бога, и это будет не напрасно: ведь то, что мы

любим, мы тем и становимся.

В конце концов, вы посмотрите вниз и увидите, что даже у бедного,

несчастного, кукольного человечества есть место под солнцем, оно

вписывается в мозаику бытия, как и все остальное.

Но теперь вы свободны от того, чтобы быть человеком;

Теперь вы родились от скалы и воздуха ― не от женщины.

Фрост, Роберт 


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


1874 - 1963 (США)

Путь к себе


Я бы хотел, чтоб этот лес дремучий,

Невозмутимый, древний и могучий,

Не просто был личиной тьмы, но чащей,

В даль без конца и края уводящей.


Туда уйду я и в безбрежность кану,

Не опасаясь встретить ни поляны,

Ни большака, где возчик засыпает

И колесо песок пересыпает.


Но почему я должен возвращаться?

И почему бы им не попытаться

Догнать меня ― тем, кто со мною дружен,

Кому, быть может, до сих пор я нужен?


Они увидят: я не изменился,

Лишь в прежней вере крепче утвердился.


(иной перевод)


Я одного желанья не таю:

Дерев под ветром дружную семью

Увидеть не дубравою ночной ―

Оправою, вобравшей мир земной.


Я был бы добровольно заключен

В пространном протяженье вне времен,

Где только вглубь уводят тропы все ―

И ни одна не тянется к шоссе.


Но не всегда, уйдя, уйдешь навек.

А может быть, найдется человек,

Которому меня недостает,

И вглубь ― узнать, мне дорог ли, ― войдет.


Итог моих скитаний внешне мал:

Лишь тверже стал я верить в то, что знал

Над снегом нашим в небесах  


Над снегом нашим в небесах

Несметны сонмы звезд,

Когда метель наносит нам

Сугробы в полный рост.

И кажется, что нас ведут

В снегах земным путем

К покою белому, куда

Вслепую мы бредем.

Однако звезды не струят

Нам ни любовь, ни зло,

Как мраморной Минервы взор

Незрячий ― сплошь бело.

В лесах скитался я, и песнь мою


В лесах скитался я, и песнь мою

Подхватывал и прятал листопад,

И ты пришла (так сны мои гласят)

И встала там, у леса на краю,

Но не пришла туда, где я стою,

Хоть не решалась повернуть назад.

"Пойти за ним куда глаза глядят?

Пусть сам заметит милую свою".

И здесь же, рядом, тень в кругу теней,

Среди деревьев, в темном их ряду,

Застыл я, зная: молча мне больней,

Но не окликну, не скажу, что жду.

Одно страданье здесь, в лесу, со мной,

А ты ― порука тишины лесной.

Неизбранная дорога 


В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.


Я выбрал дорогу, что вправо вела

И, повернув, пропадала в чащобе.

Нехоженей, что ли, она была

И больше, казалось мне, заросла;

А впрочем, заросшими были обе.


И обе манили, радуя глаз

Сухой желтизною листвы сыпучей.

Другую оставил я про запас,

Хотя и догадывался в тот час,

Что вряд ли вернуться выпадет случай.


Еще я вспомню когда-нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть ―

И это решило все остальное.

Ни в даль, ни в глубь 


Стоим по всей земле,

Повсюду и везде,―

Стоим спиной к земле,

Стоим лицом к воде.

Стоим, глядим туда,

Где не видать ни зги ―

Лишь ближние суда

И чаячьи круги.

Здесь пена по камням,

А там по скалам бьет.

Стоим по берегам,

Глядим в бескрайность вод.

Нам в даль не заглянуть

И глуби не познать,―

Но с места не шагнуть

И глаз не оторвать.

Что-то было


Я, наверно, смешон, когда, склонившись

Над колодцем, но не умея глубже

Заглянуть, ― на поверхности блестящей

Сам себя созерцаю, словно образ

Божества, на лазурном фоне неба,

В обрамлении облаков и листьев.

Как-то раз, долго вглядываясь в воду,

Я заметил под отраженьем четким ―

Сквозь него ― что-то смутное, иное,

Что сверкнуло со дна мне ― и пропало.

Влага влагу прозрачную смутила,

Капля сверху упала, и дрожащей

Рябью стерло и скрыло то, что было

В глубине. Что там, истина блеснула?

Или камешек белый? Что-то было.

Я с опушки дрозда услыхал 


Я с опушки дрозда услыхал ―

Как он в роще там свищет!

Еще сумерки тут, а в лесу

Уж давно темнотища.

И не то чтобы песенку петь ―

В этой сумрачной толще

Он и ветку сыскал бы едва

Для ночлега потолще.

Видно, красного солнца лучи,

Что скатилось за ели,

Песнью послезакатной в груди

У дрозда еще тлели.

За колонны стоячие тьмы

Стала песнь удаляться

И как будто войти позвала

В эту тьму и остаться.

Только нет! В эту тьму из-под звезд

Я шагнул бы едва ли,

Даже если б позвали меня.

Но меня не позвали.

Уильямс, Уильям Карлос 


Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики
 


1883 - 1963 (США)

Весна и всё остальное


По дороге в инфекционную больницу

под этим океаном голубизны

пестрящим облаками гонимыми с северо-востока

холодный ветер. По сторонам дороги —

бесконечные пустые поля

коричневые от сухого бурьяна. Местами

пятна стоячей воды

отдельные высокие деревья

Вдоль всей дороги розовая, красноватая,

узловатая, вертикальная, ветвящаяся

живая плоть кустарников и деревьев

с мертвыми коричневыми листьями, а под ними

безлиственные побеги —

безжизненные на вид, бессильные,

ошеломленные приходом весны —

В этот новый мир они вступают нагие,

закоченевшие, не уверенные ни в чем,

кроме того, что вступают в него. Вокруг

все тот же привычный, пронизывающий ветер —

Сегодня трава, завтра

это окажется кудрями дикой моркови

Один за другим они обретают определенность

Это ускоряется: форма листа, рисунок

Но пока что оцепенелая торжественность

вступления — хотя глубокая перемена

произошла уже с ними: вцепившись в землю,

пробуют шевелить корнями, начинают пробуждаться

"О эти опустошенные, темные дни..."


О эти

опустошенные, темные дни,

когда природа в своем бесплодии

подобна глупости человека.


Год погружается в ночь,

а сердце еще глубже

в пустынное,


продуваемое ветром пространство

без солнца, звезд и луны,

и только странный свет, словно мысль,


вспыхивает —

и начинает кружиться, пока наконец

не разгорится на лютом холоде


и не заставит человека понять,

что он ничего не знает,

даже одиночества — Перед нами


не призрак — а пустота,

отчаянье — (Они

скулят и свистят) среди


вспышек и гула войны;

дома, в которых холод сильнее,

чем можно себе представить.


Люди, любимые нами, ушли,

кровати пусты, белье

отсырело, стулья никому не нужны ―


спрячь это куда-нибудь

подальше от памяти, пусть это

укоренится и растет вдали


от ревнивых ушей и глаз — само по себе.

Эти залежи когда-нибудь будут раскопаны.

Неужели это поворот по спирали


к сладчайшей музыке, источнику поэзии?

Поэзия смотрит на молчащие часы

и говорит: «Часы остановились,


а еще вчера они шли так хорошо».

И слушает плеск озера,

ставшего камнем.

Приближение к городу


Пробираясь сквозь мир

не устаю искать тайный смысл

улиц: три корзины

засохших цветов в окне


ресторана, над фабрикой

кружатся чайки, грязный

снег — это смирение снега,

он все серебрит


его топчут —

он падает вновь, застывшие птицы

на проводах, вспорхнули —

пятна крыльев

в небе. Над свинцовой землею

колышутся флаги — снег

в щетине старой


травы, я никогда не устану

от этих случайных картинок,

я оживаю: есть что-то святое

в сути простых вещей.

Заброшенное поле


Бесконечное и серое, небо ―

иллюзия:  для всех,

кроме одного, чьи  дни ―

бесконечные, серые ― и…


Носом в сухой высокой траве

коза копошится,

что-то выщипывая из земли.

Голова моя  выше  травы,

но  кто  я?..

И сердце моё растерянное

хватается

за мысль о любви ―

бесконечную и серую,

молча тоскующую

по мне…

Рётке, Теодор


 
Тень над рекою. Антология экзистенциальной лирики


 1908 - 1963 (США)

Пробуждение


Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне:

Моя судьба — там, где неведом страх,

Учусь в пути, и цель понятна мне.

Мы чувством думаем. Но что понять извне?

Моя душа — лишь звук в чужих ушах,

Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Из тех, кто близок, как узнать — кто ты?

Пусть Бог благословит мой тихий путь,

Учусь в пути, и цель понятна мне.

Свет дерево укрыл. Как? Кто поймет вполне?

По лестнице крутой ползет червяк,

Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Великая Природа с высоты

Еще приветит нас. В ее лесах

Учись в пути, цель встретишь в тишине.

Страх душу утвердит. Понять бы мне —

Ушедшее ушло, но близко так...

Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Учусь в пути, и цель понятна мне.

Интерлюдия


Воздушный вихрь с цепи сорвался вдруг.

В пылу сдирая за листком листок,

Стихия расшвыряла их вокруг.

Вот-вот, мы ждали, брызнет водосток.


Рос хаос, а меж тем за часом час

Свет поднебесный убывал и гас.

От жуткой тьмы зрачки расширились у нас,

Но был сухим простор, где пыль и пляс.


Дождь в облаках застрял, и мрак роился,

Зарылся ветер в травные холмы.

У нас в руках по жилам страх струился.

Мы ждали зря всего, что ждали мы.

Мерцание зла


Погода — в слезы, и деревья сникли,

Поникли птицы, дождь коснулся трав,

И каждый поникал и думал — вник ли?

И каждый прав был; каждый знал,