Book: Левая Политика. Жить в России...



Левая Политика. Жить в России...

Москва 2013

Выходит четыре раза в год

Сопредседатели редакционного совета: Павел Кудюкин, Анна Очкина

Ответственный секретарь: Михаил Рейнов

Редакционный совет: Борис Кагарлицкий, Василий Колташов, Елена Галкина

Дизайн: Константин Девятов

Вёрстка: Сергей Яковенко

Корректура: Ли Рё-нен

Номер издан при поддержке фонда Розы Люксембург

E-mail редакции: journal.leftpolicy@gmail.com

www.igso.ru

Тираж 800 экз.



Содержание:

5 Диалектика благополучия и кризиса


АНАЛИЗ

12 ИГСО. Жить в России. Социальное благосостояние российского населения в исторической перспективе.

Доклад


КОНФЕРЕНЦИИ

45 Левые и информационная борьба: почему мы проигрываем? Материалы конференции «Современные медиа-технологии и задачи социального просвещения», прошедшей 24-25 ноября 2012 года


В ИНОЙ ОПТИКЕ

57 Марк Симон. «Двигаться вопрошая»: сапатисты на пути к транскультурному диалогу.


КНИГИ

80 Владимир Очкин. О советском социализме замолвили Слово -учёное, полемичное, критически-оптимистичное (Заметки о новой книге «критического марксизма»)

СССР. Незавершённый проект. /под общ. ред. А.В.Бузгалина, П.Линке.

101 Елена Безрукова. «Этот мир придуман не нами...»

Георгий Дерлугьян. Как устроен этот мир: Наброски на макросоциологические темы.


106 АВТОРЫ



Диалектика благополучия и кризиса


В декабре 2011 года массовые протесты против фальсификации выборов, прокатившиеся не только в Москве и Петербурге, восприняты были даже самими их участниками как всплеск внезапно пробудившегося гражданского достоинства. Через полгода протесты стихли, сначала в провинции, а затем и в Москве. Власть восприняла это как «конец турбулентности», хотя на самом деле, если уж пользоваться подобными аналогиями, мы выбрались из одной зоны турбулентности только для того, чтобы вскоре неминуемо попасть в другую.

Объективно ситуация в стране лучше не стала. Она даже ухудшилась, поскольку с января 2013 года начался промышленный спад, а мировые цены на нефть начали снижаться к марту, хотя и оставались достаточно высокими. На этом фоне развернулось беспрецедентное наступление правительства на медицину и образование, на социальную сферу в целом.

Власти упорно, как заклинание, повторяют, что о переходе к платному образованию и здравоохранению речь не идёт. Они успокаивают не столько общественность, сколько себя самих. Все прекрасно понимают по собственному опыту, что скрывается за этими словами. Ни медицина, ни образование не становятся полностью платными, в том смысле, что в рамках этих систем сохраняются отдельные «услуги», предоставляемые бесплатно. Но само уже превращение их из базовых институтов, обеспечивающих воспроизводство общества как такового, в отрасли экономики, относящиеся к сфере услуг, означает фундаментальную трансформацию всей общественной системы и принципиальный разрыв с логикой социального государства. Что же до соотношения платного и бесплатного, то оно в рамках нового подхода формулируется очень простым принципом: вы ничего не получите бесплатно, если сначала не заплатите. Бесплатная часть образования и здравоохранения становятся чем-то вроде бонуса для постоянного покупателя — если вы переживёте три месяца зимы, то четвёртый получите совершенно бесплатно.

То, что ситуация для большинства россиян заметно ухудшилась, никак

не меняет, однако, соотношения сил между властью и оппозицией. Если какие-то сдвиги и происходят, то скорее можно говорить о растущих противоречиях внутри самой власти, о трениях и конфликтах в правительстве, о недовольстве и сопротивлении части бюрократии, сознающей гибельность неолиберального курса. Что же до оппозиции, то ни либеральная, ни левая её части по-прежнему оказываются неспособны извлечь хоть какую-то выгоду из нарастающего кризиса. И дело тут не только в ошибках самоназначенных вождей Болотной площади. Для того, чтобы вырабатывать эффективную стратегию, нужно трезво представлять себе общество, в котором мы действуем.

Левая оппозиция мысленно всё ещё живёт в 1990-х годах, тогда как либералы и националисты вообще живут «вне общества» (не в том смысле, конечно, что у них нет связей и поддержки в обществе, просто они даже не пытаются осмысливать свои действия и происходящие события в контексте социальных противоречий и процессов). На самом деле ситуацию в России 2000-х годов можно характеризовать как энтузиазм компенсационного потребления в условиях тревожной сытости. Доклад «Жить в России: Социальное благосостояние российского 6 населения в исторической перспективе», подготовленный Институтом глобализации и социальных движений (ИГСО), подтверждает, что с точки зрения индивидуального благополучия российское население в течение последних десяти лет достигло своеобразного исторического пика. Модернизационные рывки, предпринимавшиеся российским государством на протяжении трёх столетий, неминуемо сопровождались потрясениями, падением жизненного уровня, порой — голодом. Даже относительно умеренные начинания «Великих реформ» Александра II резко ухудшили материальное положение «освобождённого» русского крестьянства, составлявшего большую часть населения Империи. Модернизационный рывок Советского Союза был оплачен ещё более дорогой ценой. Напротив, периоды застоя и реакции очень часть оказывались относительно «сытыми». Общество воспринимало их как передышку, оно стремилось пожинать плоды предшествующих усилий.

Что бы ни говорили политики и экономисты, для «Светы из Иваново» является очевидным фактом, что жизнь стала более сытой, появились новые возможности, которых раньше не было. Ну, хотя бы задарма получить мобильный телефон и прокатиться в столицу под крылом прокремлёвского молодёжного движения... Да, «качество» этих возможностей, мягко говоря, спорное, так же как и качество товаров, наполнивших прилавки супермаркетов, но для тех, кто всё ещё оправляется после катастрофы 90-х годов, это не так уж и важно. Тем более, что за почти полтора десятилетия, прошедшие после дефолта 1998 года, население России среднестатистически не только восстановило советский уровень, но и превзошло его.

Показательно, что значительная часть российских левых восприняла выводы доклада с растерянностью и обидой. Что же получается? Если материальное положение населения улучшилось, то значит ли это, что власть Путина незыблема, а страна идёт по верному пути? Увы, подобные выводы или упрёки свидетельствуют лишь о том, что отечественным левым, и уж тем более той их части, которая поклоняется именам Маркса и Ленина, необходимо снова возвращаться за парту и проходить уроки диалектики. Причём в ускоренном темпе, потому что не так уж много времени осталось до того момента, когда кризис заставит принимать серьёзные, ответственные и необратимые решения.

Проблема в том, что поверхностный взгляд упорно путает развитие капитализма (и потребительского общества) в России с успехами «путинского режима». Людям вообще свойственно менять местами причины и следствия — диалектический материализм Маркса тем и замечателен, что позволяет справиться с этой тенденцией и расставить всё по своим местам. Связь здесь обратная: не мудрое кремлёвское руководство привело к экономическому подъёму, а вовсе наоборот - развитие и стабилизация потребительского рынка в России привели к устойчивости режима. Путин (в историческом смысле) является не причиной, а следствием. Правительство Евгения Примакова в течение нескольких месяцев 1998-99 годов смогло переломить экономический спад и обеспечить подъём промышленности, опираясь на объективные тенденции, возникшие в российской и мировой экономике. Путинская администрация лишь поддерживала статус-кво, руководствуясь более или менее принципом «не навреди» (кроме, конечно, тех случаев, когда личная выгода оказывалась в противоречии с этим принципом, и тогда, разумеется, вредили безо всяких колебаний).

Путинский компромисс подразумевал отсутствие резких движений,

колебаний курса, поворотов влево или вправо. Короче, это было правительство инерционного развития. Что по большому счёту устраивало и население.

Разумеется, рост потребления и жизненных возможностей был неравномерен. Итоги «процветания» достались не всем, а многим стало только хуже. К среднестатистическим показателям надо относиться осторожно, но в том-то и дело, что даже пресловутая средняя температура по больнице говорит о многом, она будет меняться в зависимости от того, находитесь вы на пике эпидемии или, наоборот, на её исходе.

Вопрос в том, чем объясняются происходящие перемены и какие выводы можно сделать, анализируя процесс. Если с точки зрения кремлёвской пропаганды рост благосостояния является однозначным доказательством мудрости начальства и обоснованием для консервативного подхода к любым вопросам (зачем что-либо менять, если всё и так хорошо?), то оппозиционеры вообще предпочитают не думать на подобные темы. Левые просто повторяют заклинания о нужде и бедствиях трудящихся масс, не понимая, почему сами трудящиеся массы на эти заклинания не отзываются, а либералы либо объясняют всё высокими ценами на нефть, либо ссылаются на успехи гайдаровских реформ и сетуют, что эти реформы «не были доведены до конца». Были бы эти мероприятия проведены более последовательно, мы бы жили ещё лучше. Хотя, странным образом, те же либеральные гуру периодически объясняют, что высокая заработная плата есть зло, так что в эффективной и хорошо работающей экономике люди должны как раз жить плохо.

Однако дело не в логической непоследовательности либеральной аргументации, а в том, что она вообще не опирается на конкретный анализ конкретного процесса, развернувшегося в России эпохи капиталистической реставрации. Доклад ИГСО предлагает иную интерпретацию событий: рост благосостояния в 2000-е годы оказался возможен благодаря своеобразному «общественному договору», объективно сложившемуся компромиссу, когда новые рыночные отношения соединились с наследием советского социального государства.

Начиная с конца 1950-х годов, после смерти Сталина, советское население начало пожинать плоды экономических успехов. Страна из сельской превратилась в городскую, общество, где ещё недавно решалась проблема ликвидации неграмотности, теперь славилось на весь мир своей системой образования, массовой наукой и культурой. Средняя продолжительность жизни в конце XIX века составляла не более 32 лет, а в 1970-71 годах по РСФСР этот показатель составил почти 69 лет.

В процессе капиталистической реставрации многие завоевания советской эпохи в сфере благосостояния населения были утрачены, а социальная сфера оказалась под ударом. Но полного демонтажа социального государства не произошло. В том числе и потому, что население сопротивлялось. Протесты и борьба бурных 1990-х годов были отнюдь не напрасными, они вынудили новые правящие круги корректировать свою политику — значительная часть институтов социального государства сохранилась, хотя и утратила комплексность.

Население России быстро научилось использовать новые рыночные возможности, сохраняя опору на уцелевшие от СССР социальные гарантии. После дефолта 1998 года ситуация начала улучшаться быстрыми темпами. Именно на этом строилась знаменитая «путинская стабильность». Общество, не имеющее сил для того, чтобы изменить себя снизу, возлагало надежды на преобразование сверху.

Россияне с энтузиазмом приобщались к миру потребления, причём не только сравнительно немногочисленный «средний класс», но и низы общества стремились получить свою долю буржуазного счастья. Людей радовала возможность отоварить свои деньги, расширение выбора. Стремительно рос парк легковых автомобилей. На фоне сокращения численности населения смягчился жилищный кризис. При этом старшие поколения пользовались возможностью приватизировать жильё, построенное советским государством. Индустриальная занятость сократилась катастрофически, но одновременно наблюдался бурной рост образовательной отрасли. Для населения России в плане социального благосостояния 2000-е годы оказались фактически одним из самых «сытых» периодов истории. И в этом контексте пассивность масс, не рвущихся под красными знамёнами на баррикады, выглядит вполне объяснимой.

Другое дело, что ситуация быстро меняется, а в ближайшее время перемены примут и вовсе драматический характер. Во-первых, экономический кризис подрывает благосостояние масс. Во-вторых, что гораздо важнее, ответом на кризис стала агрессивная неолиберальная политика, направленная на демонтаж остатков социального государства. Тем самым сводится на нет неформальный «общественный договор», лежащий в основе «путинской стабильности». Советские институты и достижения послужили своеобразным «трамплином», с помощью которого значительная часть российского населения с большим или меньшим успехом предприняла прыжок в потребительское общество. Но сейчас этот «трамплин» частично стихийно разрушается, а частично сознательно демонтируется. Социальные противоречия резко обостряются, а люди, у которых отнимают то, что у них уже есть, могут оказаться куда агрессивнее, чем те, у кого изначально ничего нет.

В течение 2000-х годов не только чиновники и олигархи воспользовались ситуацией высоких нефтяных цен. Российские массы, предпочитавшие потребление классовой борьбе, вполне спокойно жили по правилам, навязанным правящим классом, не создавая для него особых проблем, даже если вечерами ругались на кухнях и тосковали о советском прошлом. В течение всего этого времени продолжалось структурное ослабление экономики, инфраструктура изнашивалась, 10 оборудование устаревало, научные школы приходили в упадок. Потребительское общество постепенно съедало страну.

Сегодня советский ресурс практически исчерпан. Россия опять нуждается в масштабной модернизации, предполагающей радикальное обновление и развитие инфраструктуры, технологической базы промышленных и транспортных предприятий, создание современной энергетики, массовую подготовку соответствующих кадров, восстановление и развитие научных и научно-производственных центров. Сделать это в рамках существующего порядка и под руководством нынешних элит невозможно — если бы дело обстояло иначе, эти задачи давно уже были бы решены. Гпавным препятствием для нового рывка является сам же глубоко консервативный и не заинтересованный в развитии внутреннего рынка правящий класс. Его собственная стабильность ровно пропорциональна его готовности обеспечивать за счёт нефтяных сверхприбылей более или менее приличный уровень массового потребления. Но кризис отнимает у верхов такую возможность. Денег на всё не хватает. И не только потому, что средств стало поступать меньше. Сокращающийся приток нефтедолларов лишь обнажает

структурные противоречия, которые существовали и прежде.

В условиях кризиса распределение государственных ресурсов становится вопросом острой политической борьбы. Новый конфликт раскалывает верхи, противопоставляя «партию» финансовой стабилизации «фракции» защитников социально-политической стабильности. Причём борьба между ними сама по себе становится фактором политической турбулентности в таких масштабах, что радикальной оппозиции остаётся только завидовать.

Благосостояние 2000-х отнюдь не гарантирует отсутствие потрясений в будущем. Как раз наоборот, оно создаёт новый уровень противоречий, гарантирующих неминуемые столкновения. Изменившееся общество отнюдь не бесконфликтно, в нём зреют силы и потребности, ориентированные на перемены. Но для того, чтобы использовать этот потенциал, необходимо понять, что в прошлое ушёл не только Советский Союз, но и переходный период 1990-х годов.

История социального благосостояния в России демонстрирует своеобразную закономерность: за пиками обывательского благополучия каждый раз следовали перемены самого драматического свойства. Относительной сытости страна достигла в 1909-13 годах, как раз накануне Мировой войны и революции (причём экономический кризис 1914 года обрушил это благополучие раньше, чем прозвучали выстрелы в Сараево), послереволюционная русская деревня достигла известной зажиточности к 1926-28 годам, но тут-то и началась Великая Депрессия, выходом из которой в сталинском СССР стала сплошная коллективизация. Наконец, сытыми были и годы брежневского «застоя», после чего случились перестройка и распад Советского Союза.

Что придёт на смену сытым годам «путинской эпохи», мы узнаем очень скоро на собственном опыте.



АНАЛИЗ


Жить в России.


Социальное благосостояние российского населения в исторической перспективе.

Доклад Института глобализации и социальных движений (ИГСО)

Составители: Борис Кагарлицкий, Василий Колташов, Анна Очкина.


Вопрос соотношения современного положения России с её историей волнует публицистов, политиков и мыслителей самой разной политической ориентации. Однако по большей части акцент делается на величии государственных институтов, мощи армии, влиянии державы в мире, в конце концов — на её экономической мощи и культурном авторитете. Гораздо реже ставится вопрос о том, что значили все эти достижения и победы для рядового жителя страны, для того, кого идеологи порой уничижительно называют «простым обывателем», хотя именно на его труде и жертвах зачастую строилось величие державы.

Мы попытаемся поставить вопрос именно с этой, «обывательской» (а на самом деле - демократической) точки зрения, посмотрев на сегодняшнее положение страны в исторической перспективе. Вводимое здесь понятие социального благосостояния предполагает, что мы не ограничиваемся рассмотрением только уровня жизни, а будем оглядываться также и на «качество жизни», на такие социальные параметры, как безопасность, вертикальная и горизонтальная мобильность, уровень угнетения, наличие или отсутствие и распространённость гражданских прав и свобод, образование и здравоохранение, уровень социального и политического контроля над массами со стороны власти.

С этой точки зрения величие русской истории покупалось дорогой ценой. Это тяжёлая социальная нагрузка модернизационных рывков, крепостничество, превратившее крестьянское большинство населения страны в ресурс европейской интеграции для правящих классов, использование большинства народа в качестве материала для развития передовых экономических, и организационных и управленческих структур. Успехи покупались дорогой ценой, а периоды относительного спокойствия и благополучия порождали новые противоречия, воспринимаясь, порой, самими современниками как «застой» и даже «упадок». Однако каждый из драматических рывков, совершённых Россией, создавал предпосылки для нового развития, открывая новые возможности — не только для государства, но и для масс его подданных.


«Окно в Европу»: век рынка и рабства

Пётр Великий поставил целью своего царствования открыть России торговые пути по морю в Европу. Товарный обмен с Голландией, Англией и другими странами казался ему необычайно важным делом. Партия царя и его сподвижников взялась модернизировать государство и российское общество, сделать его более европейским. Результатом такой политики стало открытие балтийского морского торгового пути для России, была европеизирована бюрократия и правящий класс. Однако большинство подданных императора не стали жить лучше. И помешала этому отнюдь не культурная косность населения, а рыночно-крепостнический радикализм власти.

К началу XVIII столетия российское дворянство чрезвычайно страдало от удалённости своих хозяйств от Европы. Велика была зависть к богатству польской шляхты, имевшей возможность дороже сбывать продукты своих земель западным купцам. Но европейские путешественники отмечали крайнюю бедность польских селян. В России в то время уровень жизни тоже нельзя было назвать высоким. Большая часть населения государства проживала в деревне. Дворянская революция в экономике XVI-XVII веков больно ударила по благосостоянию крестьян. Дворяне были связаны с рынком как потребители товаров и их поставщики, тогда как крестьяне вели натуральное хозяйство.

Рост товарно-денежных отношений в Московском государстве привёл к обнищанию большинства крестьян. Ещё в начале XVI века они жили более зажиточно, чем ко времени и во время царствования Петра I. Изобилие домашнего скота исчезло, поскольку хозяева крестьян старались брать с них как можно больше в виде оброка. Разорение сельских жителей вело к крестьянским войнам. Одно из значительных выступлений — Булавинское восстание — произошло в годы правления первого российского императора (в 1707-1709 годах). Преобразования Петра I и его энергичная внешняя политика имели рыночную ориентацию. Однако более активное включение России в мировой товарный обмен не принесло населению роста достатка.

«Окно в Европу» было к 1720 году прорублено. Но получателями выгод от этого оказался узкий слой населения: дворяне, сановники и крупные купцы. Даже горожане (в отличие от западных соседей - не вполне свободные, поскольку были прикреплены к своим посадам), которых было сравнительно немного в общей массе населения империи, скорее проиграли. Развитие товарного обмена с Западом шло в обход местного городского производителя. Не он, а мануфактуры Англии, Голландии и Франции получали больше заказов. Тогда как для развития международной торговли средства черпались внутри страны — с основной массы её населения. Крупный российский историк и политический либерал Павел Милюков так оценил итоги правления Петра Великого: «Ценой разорения страны Россия была возведена в ранг европейской державы»1.

Закрепощение в XVIII веке только усиливалось, а положение зависимого крестьянина всё более сближалось с положением плантационного раба в Америке. Продолжительность жизни была невелика. Военная служба — чрезвычайно тяжёлая и длительная — была почти единственным каналом вертикальной мобильности. Введение Петром I рекрутской системы для набора в армию и «Табели о рангах» позволило незначительной части рядовых выбиться в сержанты или младшие офицеры. Иные ветераны после 20 и более лет службы могли рассчитывать на должности служащих или управляющих. Дети солдат (прежде всего, в императорской гвардии) если их матери не являлись крепостными, могли рассчитывать на получение образования и лучшее, чем у родителей положение в государственной машине. Но это был очень узкий и шаткий мостик наверх.

Фактически крепостное право стало ресурсом экономической интеграции в Европу правящего класса. Был установлен и сурово соблюдался паспортный режим, крайне ограничивавший свободу передвижения подданных. Протекционизм в России касался лишь крупных предприятий. Отечественный историк-марксист Михаил Покровский отмечал, что государство не стремилось создать условия для роста мелких товарных производителей, а скорее обеспечивало привилегии крупному торговому капиталу, контролировавшему и некоторые крупные заводы. Союз этого капитала и феодальной знати был экономическим и политическим.

При рыночном характере «верхних этажей» производственной системы Российской империи, внизу господствовало натуральное хозяйство. Однако в отличие от архаичных времён сельские жители не могли рассчитывать на скромный, но стабильный, достаток. Европейская торговля поглощала продукты тяжёлого крестьянского труда, а плоды рыночного обмена доставались немногочисленной элите. Даже сфера услуг, выросшая вокруг привилегированных слоёв, не была значительной из-за широкого применения рабского труда. Вместе с хозяевами поместий в городах жили многие их несвободные слуги, труд которых и обеспечивал изящную жизнь по европейскому стандарту. В 1724 году в России была введена подушная подать. Она вынудила крестьян искать заработка вне сельскохозяйственного сезона. Рынок привёл к росту нагрузки на них, но ничего не дал им взамен.

В России имелось две большие группы сельского населения: помещичьи и государственные крестьяне. Последние считались лично свободными, но всё равно были прикреплены к земле. Их положение было лучшим, чем положение помещичьих крестьян. Характерно, что конфискация Екатериной части церковных земель облегчила жизнь многих крестьян, которые перешли в группу государственных. Подушную подать такие крестьяне должны были платить всё равно. На них лежали и многочисленные натуральные повинности. Группа всё время росла, несмотря на то, что время от времени власти «жаловали» земли, заселённые казёнными крестьянами, помещикам, а так же «приписывала» государственных крестьян к частновладельческих заводам.

В 1724 году государственные крестьяне составляли 19% землепашеского населения, сильно уступая численности помещичьих крестьян. На долю частновладельческих крепостных приходилось тогда 63%. И хотя дворянство старалось добиваться ликвидации этого полусвободного сословия и перевода государственных крестьян в руки «заботливого» не обезличенного хозяина, но действовать резко власти не могли. Мешало, что многие государственные крестьяне жили в отдалённых областях. Их эксплуатация в рамках помещичьих хозяйств даже при всём государственном насилии не могла иметь большого рыночного эффекта. Однако владельцы поместий так сурово эксплуатировали своих крепостных в XVIII веке, что доля их в массе земледельческого населения снижалась. Несмотря на то, что в первой половине XIX века правительство практиковало массовую продажу государственных имений, в 1858 году государственные крестьяне составляли 45%. Дело было не только в расширении империи, но и в тяжелейших условиях жизни и высокой смертности помещичьих крестьян.

Быт крепостных крестьян в России был чрезвычайно убог. Исследователь истории русского крестьянства Л.В.Милов применительно к XVIII веку говорит про «суровый режим очень скудного питания, жёсткий режим экономии»2. Их участие в рыночных отношениях строилось не на стремлении потреблять больше фабричных товаров, а на необходимости отдавать заработанное. В городе большая часть рабочих влачила жалкое существование. Их заработки были слишком малы, чтобы придать этому классу значительный вес как потребителю. Кроме наёмных работников существовал обширный класс мелких собственников: ремесленников и лавочников. Все эти люди не были обязаны нести повседневно трудовые повинности как крепостные крестьяне, проводившие на барщине до шести дней в неделю. Они не жили, чаще всего, в одних помещениях с домашней скотиной. Но они не составляли основной массы народа.


Второе «окно» и эра хлебной торговли

Правление Екатерины II ознаменовалось завоеванием нового выхода России к морю. Благодаря южному водному пути и возросшему спросу на хлеб в Европе вывоз продуктов сельского хозяйства увеличился. Наряду с пенькой, льняным полотном и другими товарами деревни быстро стали расти поставки зерна на мировой рынок. Эксплуатация сельского населения усилилась ещё в годы Русско-турецкой войны 1768-1774 годов, что способствовало новой вспышке крестьянского сопротивления. Бесправные и нищие крестьяне вместе с казаками под началом Емельяна Пугачёва в 1773-1775 годах поднялись на борьбу, немало встревожив правящий класс.

После восстания правительство стало более осторожно проводить политику усиления крепостных порядков, что касалось и государственных крестьян. Было упорядочено использование крепостных рабочих на заводах. Однако выгоды от участия дворян в европейской торговле были так велики, что ради неё отказывались от любых попыток улучшить положение помещичьих рабов. В остальном же последняя четверть XVIII столетия ничем не отличалась для основной массы населения России от петровского века: рыночные успехи империи не сделали зажиточными тех, кто обеспечивал эти победы своим трудом. Крепостное право распространялось на новые области при Екатерине II и Павле I. Крестьян раздавали в собственность дворянства целыми сотнями тысяч душ.

В XIX веке под влиянием «духа просвещения» официальная пропаганда изображала крестьян и помещиков собратьями по общему делу. Однако всё это не имело никакого отношения к действительности. Материальное благополучие дворянства было основано не на принципе «зажиточные крестьяне создают большую ренту». Оно строилось на максимально возможном присвоении результатов крестьянского труда и максимальном применении его в своём хозяйстве. В рыночный обмен был полноценно вовлечён не крестьянин, а помещик. В такой системе не могло быть потребительского рая для производителей — трудящихся на земле, которой так славилась в XIX веке Россия. Города в России были, в первую очередь, административными, а не производственными центрами. Приток иностранных товаров и торговая связь с Европой обеспечили отставание российского производства.

Внутренний рынок для Российской империи был в XVIII-XIX веках не столь важен, как внешний вывоз, главным образом, из-за слабости массового покупателя. Эта слабость, в свой черёд, была результатом товарной ориентации на Запад. Система не могла быть иной в силу своей феодальной основы, но периферийный характер российской экономики лишал большинство населения возможности даже надеяться на повышение уровня жизни. О росте потребления в крепостной среде не могло быть и речи: бедность была законсервирована. Расслоение среди крестьян происходило всё время, но выделялись из общей массы в группу зажиточных немногие.

В 1780-1790 годы среди частновладельческих крестьян 56% были на барщине, а 44% — на оброке. В чернозёмных губерниях преобладала барщина. Происходило расширение барской запашки за счёт крепостных крестьян, страдавших от малоземелья. Часть крестьян была переведена на «месячину». Они были вынуждены всё время работать на барина, получая содержание продуктами. Посаженные на оброк крестьяне имели относительно большую экономическую самостоятельность. Однако оброк всё время поднимался: только за 1760-1790-е годы он вырос с 1-2 рублей до 4-5 рублей с ревизской души. Усиление эксплуатации шло в этом процессе вместе с падением курса рубля, что никак не облегчало жизнь крепостных. Их положение фактически являлось рабским, а условия жизни были крайне тяжёлыми. Расцвет хлебного рынка в Европе стал проклятием для большинства населения России.

В первой половине XIX материальное положение крестьян не улучшилось. Нагрузка на государственных крестьян возрастала. Изданный в 1803 году указ о вольных хлебопашцах позволял помещикам за выкуп освобождать крестьян с землёй поодиночке и целыми селениями. Но результаты этого правового изменения были смехотворны: класса свободных крестьян так и не возникло, за время его действия 18 освободились лишь 1,5% крепостных крестьян. Дворянство не стремилось открывать дорогу к росту благосостояния своим крепостным, а правительство не делало этого для государственных крестьян. В результате среди всех групп сельских тружеников копилось недовольство существующими порядками.

Российский крестьянин был расчётлив и сметлив. Однако превратить эти качества в достаток с помощью труда мешала феодальная зависимость. В сознании крепостного крестьянина земля никогда не отделялась от того, кто на ней трудился. При вере в доброго царя, помещик воспринимался как паразит. Без земли и снятия крепостного ярма рассчитывать на улучшение уровня жизни не приходилось. Именно на решение этих задач были стихийно направлены крестьянские волнения 1850-1860 годов. Война, получившая название Восточной или Крымской (1853-1856), усилила недовольство крестьян. За 1861 год, по официальным данным, произошло 1176 крестьянских восстаний. Это был значительный рост: с 1855 по 1860 годы их случилось 474. Власти вынуждены были приступить к реформам.

Отмена крепостного права в России произошла под давлением разных факторов. Низкая производительность труда зависимых работников была одним из них. При этом на рынке зерна произошёл рост: помещики не желали упускать выгодной возможности, связанной с экономическим бумом 1850-1873 годов в Европе. Для новых торговых успехов требовалось осовременить помещичьи хозяйства, проложить железные дороги к портам и создать более передовую правовую систему. Без последнего не приходилось рассчитывать на развитие кредитования. Однако в ходе реформ — как это было и в прежние времена — материальные интересы массы населения страны не брались в расчёт.

Правящий класс империи понимал, что ему выгодно так освободить крепостных, чтобы получить в их же лице работников для больших хозяйств. Крестьяне были освобождены без земли, точнее, с «кошачьими наделами». Власти и дворянство не хотели создавать армию мелких земледельцев наподобие американских фермеров. Это были бы конкуренты помещиков. Позднее поощрение роста самостоятельных и устойчивых крестьянских хозяйств стоило жизни Петру Столыпину, премьер-министру Николая II. Убийство его произошло при участии Охранного отделения Департамента полиции.

Во время отмены в 1861 году крепостного права крестьяне (включая государственных) должны были вносить выкупные платежи. Взамен они получали приусадебные участки и небольшие наделы земли. Данная мера принуждала крестьян искать заработка, обеспечить который им мог сам помещик. Этим была закрыта дорога сельских жителей к материальному благополучию. Когда в мировой экономике разразился кризис 1873-1879 годов, а затем наступила хлебная ценовая депрессия, власти постарались административно удержать крестьян на насиженных местах. Ускоренное превращение России в промышленно-городскую державу разворачивается уже в правление Николая II.



Бедственное положение деревни сохранялось все годы после отмены крепостного права, независимо от колебаний мировых цен на хлеб. Слово «крепостной» было заменено на слово «обязанный» в наименовании «свободных» крестьян 3. Суммарно крестьяне уплачивали 294% выкупной ссуды, которая вносилась государству. Подушная подать была отменена лишь в 1882 году. В конечном итоге, реформы создали рынок труда России.


На пути к городской России

Ещё в 1814 году Вольное экономическое общество подсчитало, что в России производительность сельского труда была в 5-6 раз ниже, чем в Англии. За 1802-1860 годы произошло увеличение посевных площадей на 53%, тогда как сбор хлебов возрос только на 42%. Этим были отчасти обусловлены тяжёлые условия жизни крестьянства. После отмены крепостного права в жизни этой колоссальной массы общества не произошло улучшений. Более того, крестьянство было зажато в тиски, что помогало процветанию помещичьих хозяйств и выталкивало всё больше людей в город. Немалую роль здесь играл голод. Помощь государства была незначительной и эпизодической.

Социальное благосостояние большинства населения России как в XVIII-XIX веках, так и после отмены крепостного права было крайне низким. Жители села, даже получив личную свободу, в большинстве случаев не видели возможности улучшить своё положение. Они оставались внизу сословной пирамиды. Лев Толстой так описывал материальное положение крестьян: «Во всех этих деревнях хотя и нет подмеси к хлебу, как это было в 1891-м году, но хлеба, хотя и чистого, дают не вволю. Приварка — пшена, капусты, картофеля, даже у большинства, нет никакого. Пища состоит из травяных щей, забелённых, если есть корова, и незабелённых, если её нет, - и только хлеба. Во всех этих деревнях у большинства продано и заложено всё, что можно продать и заложить»4. Наличных денег было у людей очень мало.

Недоедание крестьян оценивалось в 30% от необходимого количества пищи. Периодически возникал голод, нередко приводивший к восстаниям. Отмечалось и ухудшение «рекрутского материала» за 1870-1890-е годы, а также и то, что 40% крестьянских сыновей мясо впервые в жизни пробовали в армии. Крестьяне в России потребляли продуктов на сумму в пять раз меньшую чем английские селяне того времени. Отток рабочих рук из сёл в города ускорил промышленное развитие страны и привёл к росту рабочего класса, его общая численность (включая занятых на дому и т. п.) с 1897 по 1913 увеличилась на 60%. Доля рабочего класса в общей численности населения возросла с 7% в 1897 до 11% к 1917 году. При этом 50-60% армии наёмных трудящихся составляли потомственные кадры.

Дифференциация среди российских рабочих в конце XIX века — начале XX века была очень велика. Только что прибывшие из деревни работники могли найти себе место чаще всего там, где оплата была ниже, и не было нужды в квалификации. Они требовались на ткацких фабриках, в качестве прислуги или на иных работах, где хватало деревенского «образования». Оплата труда таких рабочих была самой низкой и составляла 5-10 рублей в месяц. Оплата труда большинства рабочих колебалась от 8 до 15 рублей в месяц. Рабочие заводов в крупных городах могли получать до 25-30 рублей в месяц. Представители рабочей аристократии (профессиональные токари, слесари, мастера, бригадиры) зарабатывали 50-80 рублей в месяц.

Положение квалифицированных рабочих было значительно лучше, чем у тружеников села. Объединяла их общая беда, точно выраженная в 1905 году социал-демократической газетой Австрии: «Русское право состоит в том, что никакого права нет». И хотя рабочие города имели возможность вертикального продвижения, связанного с ростом профессионализма или угодности начальству по иным причинам (надзор за товарищами), но они не обладали социальными правами и, как правило, не имели гарантий от работодателя. Старики и инвалиды, как и века до этого, находились на попечении работающих членов семьи. Услуги врачей были платными. Не существовало общественных детских садов, государственных пособий для больных, беременных и ухаживающих за маленькими детьми женщин.

Велика в России начала XX века была продолжительность рабочего дня. Она составляла по закону 11,5 часов в сутки, что могло составлять в неделю до 70 часов. Не случайно требование 8-часового рабочего дня (48-часовой недели) стало одним из важнейших для наёмных работников. Увенчивало систему политическое бесправие основной массы населения, как в городе, так и в селе.

В начале XX века уровень жизни населения России понемногу рос, сокращалось число неграмотных, в университетах появлялось больше студентов. Но всё равно по всем этим показателям страна существенно отставала от передовых государств Европы и даже Японии (что сказалось и на итогах Русско-японской войны). За революцией

1905 года последовали реформы Петра Столыпина, совпавшие с новым циклом мирового экономического подъёма. Это несколько ускорило рост зарплаты рабочих и улучшило материальные условия жизни сельского населения. Но уже в 1914 году разразился новый экономический кризис, а затем началась Первая мировая война.

Результатом всех противоречий российского общества стали три революции (или две, если считать революции 1917 года одним процессом) в начале XX столетия. Структурная слабость российской экономики, неспособность самодержавного режима обеспечить условия для развития внутреннего рынка и быстрого подъёма промышленности предопределили крушение всей системы. Выдержав первый штурм масс и пойдя на очень скромные, большей частью декоративные реформы, монархический строй пал в феврале 1917 года. В октябре 1917 года от власти были уже отстранён весь старый правящий класс. Началась Гражданская война.

Победив в войне, большевики столкнулись со сложностями мирного строительства. Мировая социалистическая революция не произошла, а в системе капитализма после Первой мировой войны начался очередной «временный подъём» — наступили «ревущие 1920-е годы». Владимир Ленин в этой ситуации сформулировал программу «отступления» — новую экономическую политику (НЭП), которая должна была, с одной стороны, сохранить завоевания 1917 года, а с другой - обеспечить индустриальный, научно-технический и культурный прогресс РСФСР (с 1922 года -СССР). Для русской деревни период 1923-27 годов был своего рода «золотым веком» — продовольственная ситуация резко улучшилась за счёт того, что крестьянские хозяйства стали отдавать меньшую часть своей продукции на рынок, а больше потреблять сами. Вырос и уровень грамотности на селе, открылись новые каналы вертикальной мобильности. В городе социальные итоги НЭПа были не столь однозначны. Хотя исчез дефицит товаров, заработная плата рабочих и служащих часто оказывалась недостаточной для приобретения самого необходимого, а материальные тяготы большинства ещё ярче бросались в глаза на фоне преуспеяния новой буржуазии («нэпманов»). Экономисты отмечали, что «жилищные условия рабочей семьи непрерывно ухудшаются из года в год»5. Средняя жилая площадь уменьшилась в 1924-26 годах с 5,1 м2 на человека до 4,7 м2, а расходы на оплату жилых помещений выросли в 7 раз, их доля в семейном бюджете увеличилась с 1,2% до 5,4%, или в 4,5 раза.

Отсталость страны — её промышленная слабость — диктовала свои условия. Время свободы закончилось быстро: в острой политической борьбе была побеждена сначала левая оппозиция, опиравшаяся на недовольную часть рабочих, а следом и правая оппозиция, пытавшаяся защищать интересы села. Возглавляемая Иосифом Сталиным партийная бюрократия получила всю полноту власти и неограниченные возможности для осуществления нового модернизационного рывка авторитарными методами.

Решающее значение для радикальных перемен в СССР имел мировой экономический кризис 1929-1933 годов, приведший к снижению цен на зерно. Это лишило правительство пространства для манёвра в условиях кризиса хлебозаготовок. Деревня требовала поднять плату за зерно, отдаваемое государству. Но власти не могли пойти на это, поскольку не в состоянии были предоставить селу больше дешёвых промышленных товаров сельским покупателям — не позволяло слабое индустриальное развитие. Коллективизация стала способом разрешения кризиса: насилием над деревней, где всё ещё проживало большинство населения. Не город стал подпитывать деревню, а ресурсы последней были брошены на решение задач индустриализации. За 1928-1938 годы страна пережила колоссальные перемены, создала современную тяжёлую промышленность, крупные государственные и«коллективные» сельскохозяйственные предприятия, систему массового образования, всё то, что в официальной идеологии получило название «основ социализма».

Изменение положения деревни не могло не отразиться на всём обществе. Создание колхозов произошло через принудительное слияние мелких производителей без достаточной техники и иных средств, необходимых для организации крупных хозяйств. Колхозники были ограничены в гражданских правах: им было запрещено без разрешения покидать места проживания и работы. В стране в 1932-1933 годах был введён паспортный режим и восстановлена система прописки, уничтоженная в 1917 году революцией. В прежний период прописка являлась пережитком крепостного права и ограничивала свободу передвижения рабочей силы в России. Меняя адрес, подданные были обязаны сдавать паспорта на прописку в полицию. Она могла не прописать человека, а потребовать (по политическим причинам или из-за национальности) его выселения. Сталинская система прописки соединяла старое политическое начало с экономическим. Она помогала государству управлять потоками рабочей силы и контролировать её.

Городское население СССР растёт вместе с новыми заводами. В политике устраняются завоевания революции. Власть сосредотачивается в руках партийного лидера. Террор 1936-1938 годов устраняет сотни тысяч связанных с революцией кадров, включая членов партии на руководящих постах. Вместе с атмосферой страха на предприятия пришли новые порядки: была увеличена продолжительность рабочей недели, ограничены права трудящихся на смену места работы (запрет «самовольного оставления рабочего места» по июльскому 1940 года Указу Президиума Верховного Совета СССР). Однако страна сохраняет бесплатные медицину и частично образование (полное среднее и высшее образование с 1940 по 1956 год было платным). С неграмотностью ведётся борьба, увеличивается число студентов и выпускников вузов. Для городского 24 населения действует пенсионная система.

Колхозники остаются в 1930-1953 годах (а в некоторых аспектах - вплоть до конца 1960-х годов) огромной ущемлённой в правах группой населения. Они оказались возвращены в старое — крепостное — положение. По трудодням (индивидуальному вкладу в общий труд) распределялись между членами не колхозные доходы, а остатки после обязательных поставок продукции государству и расчётов с машинно-тракторными станциями. Основным источником жизнеобеспечения для большинства колхозников становится легализованный в 1934 году приусадебный участок. Деревня в таких условиях даёт стране не только продукты труда, необходимые для индустриализации, но и рабочие руки для неё. СССР становится всё более городской страной, с плановой, а не рыночной экономикой. К 1940 году доля городского населения в СССР выросла примерно вдвое по сравнению с 1914 годом. Ликвидирована неграмотность, развивается система образования, в стране создана собственная массовая культура довольно высокого уровня. Успехи колоссальны, но бытовая сторона жизни трудящихся выглядит удручающе.


Советский успех и реставрация

В 1928-1940 годы в СССР была успешно совершена модернизация общества и экономики. Страна преодолела абсолютное отставание по производству основных видов промышленных товаров от наиболее передовых государств, а по ряду показателей обогнала Англию, Германию и Францию. В 1937 году объём производимой советской индустрией продукции составил 429% от уровня 1929 года. Возникли новые отрасли: автомобильная, авиационная, алюминиевая промышленность, производство подшипников, тракторостроение и танкостроение. Успехи сельского хозяйства были гораздо скромнее. Перед войной 1941-1945 годов производилось всего на 5% больше продукции, чем в конце НЭПа (да и то по так называемой «биологической» урожайности, существенно большей, чем реальные урожаи). Поголовье скота было меньшим, чем в начале 1929 года. Всё это плохо сказывалось на снабжении городов.

Передышка, наступившая после потрясений 1929-33 годов, дала возможность Сталину сформулировать новый лозунг: «Жить стало лучше, жить стало веселее». В качестве официальной цели было провозглашено «социалистическое изобилие», понимаемое, впрочем, как обеспеченность базовых потребностей советских граждан минимально необходимыми товарами. Пропаганда говорила о «хорошей» и даже «зажиточной» жизни как цели социалистического строительства. Одним из символов роста благосостояния стало появление в магазинах «Советского шампанского». Его массовое производство было налажено в 1937 году. В том же году началась и новая волна массовых репрессий.

В 1940 году доля СССР в промышленном производстве мира составила почти 10%. При этом душевая доля промышленной продукции составляла от 1/5 до 2/3 уровня достигнутого «передовыми капиталистическими странами». Но лишь в 1960-е годы доля индустрии в национальном доходе превысила сельское хозяйство. В государственных расходах огромной была статья обороны, была очень велика военная индустрия.

Модернизация была оплачена дорогой ценой. Неудачное начало войны с фашисткой коалицией (в немалой мере подготовленное кадровыми чистками Сталина в РККА) и затяжная борьба стоили огромных потерь. Борьба за восстановление

страны велась с тем же напряжением, что и в годы индустриализации. Ей сопутствовал энтузиазм, основанный на больших ожиданиях от великих свершений. Однако условия жизни трудящихся оставались тяжёлыми. В сравнении со временем НЭПа не хватало многих потребительских товаров. Все работающие в обязательном порядке подписывались на облигации государственных займов, что означало принудительное изъятие 1/12 части годового дохода. Колхозники в большой мере вообще были выброшены из товарно-денежного обмена (точнее говоря, живя в рамках преимущественно натуральных отношений с колхозом, «живые» деньги, необходимые в том числе и для уплаты громадных налогов, они получали от продажи продукции приусадебного участка и побочных заработков). Но благодаря официальной пропаганде коммунизм постепенно стал всё сильнее восприниматься как будущий потребительский рай.

Экономика СССР управлялась бюрократией, становившейся тем большей и тем более громоздкой, чем большими делались масштаб и сложность индустрии страны. Энергия масс направлялась и поддерживалась бюрократией. Однако в сталинской системе их потребностям уделялось мало внимания.

Строительные сметы были большими, квартиры для руководителей строились с маленькими комнатами для прислуги (чаще всего, это были деревенские девушки), а массы трудящихся ютились в бараках и коммунальных квартирах. Работать же с конца 1930-х годов приходилось по 48 часов в неделю и более. Лишь в 1968 году трудящиеся получили второй выходной, и впервые в стране установилась 41-часовая рабочая неделя.

Улучшению жизни трудящихся города и деревни в СССР предшествовал кризис сталинской модели «реального социализма». Нищета и бесправие колхозников, чьё положение было хуже, чем до коллективизации, вели к бегству людей из села (в условиях «второго крепостного права» каналами для него были служба в вооружённых силах и «организованный набор» на «стройки социализма»). С 1949 по 1953 годы число трудоспособных работников в колхозах (без учёта западных областей страны) упало на 3,3 млн человек. Реальной была угроза голода. Дефицит продовольственных товаров создавал напряжение в городах. Власти не могли полностью исключить возможность рабочего протеста; возникали подпольные марксистские и в ряде случаев (в присоединённых к СССР в 1939-1945 годах регионах преимущественно) националистические группы. Были сложности с эффективным управлением выросшей индустрией.

Реформы после 1953 года происходили неравномерно. Сразу после смерти Сталина по всей стране было нормализовано рабочее время. Из лагерей было выпущено 1,2 млн человек. Специальным приказом Лаврентия Берия были запрещены пытки при ведении дознания и следствия. Политический режим был смягчён, уменьшились военные расходы, для повышения заинтересованности в результатах труда колхозников и улучшения состояния колхозов были повышены закупочные цены. Однако в верхах шла борьба. Новый руководитель партии, а потом и страны Никита Хрущёв попытался децентрализовать бюрократическое управление экономикой за счёт создания региональных советов народного хозяйства (совнархозов). Уменьшился бюрократический аппарат предприятий, была ликвидирована масса дублирующих мелких предприятий, сократились бессмысленные встречные перевозки грузов. За 1956-1960 годы вошло в строй в три раза больше новых типов машин, приборов и агрегатов, чем в предыдущую пятилетку. Но до рядовых рабочих реформа не дошла.

Решение сократить число рабочих, трудившихся на сдельной основе, и практиковавшееся снижение расценок имели важные последствия. С одной стороны снижались стимулы к труду, с другой — рабочие отмечали в 1962-1963 годах снижение уровня жизни. Кульминацией стало повышение цен на мясо-молочные продукты с 1 июня 1962 г., ознаменованный массовыми протестами и расстрелом демонстрации рабочих в Новочеркасске в 1962 году. Наряду с социальным кризисом в городе, в раскрепощённой после смерти Сталина деревне снова наблюдался экономический кризис: выкуп сельскими предприятиями с 1958 года техники у государства (МТС) резко ухудшил их денежные возможности.

К 1964 году снова ухудшилось снабжение городов сельскохозяйственными товарами. Падение урожайности на целинных землях привело в 1963 году к нехватке хлеба. Зерно пришлось закупать за границей. В индустрии снижались темпы роста и увеличивалась рассогласованность в работе предприятий. Ещё при Хрущёве обозначился дрейф в сторону новой централизации управления. В 1964 году страну возглавил Леонид Брежнев, а вместе с тем сменилась и политика. Начались реформы А.Н.Косыгина, ориентированные на децентрализацию управления экономикой, но одновременной сопровождавшиеся восстановлением системы отраслевых министерств. В ходе этих преобразований предприятия получили возможность более свободно распоряжаться своим фондом заработной платы, а так же фондами материального поощрения, что привело в 1965-70 годах к заметному росту денежных доходов рабочих и увеличению темпов жилищного строительства. Однако промышленность, производившая продукцию для населения, не поспевала за ростом заработков. Роковой для мировой экономики 1973 год оказался переломным. Рост мировых цен на нефть создал у руководства страны иллюзию ненужности перемен. Реформа была свёрнута. Развитие нефтяного экспорта привело к резкому усилению зависимости экономики СССР от внешнего рынка. Эти события предопределили итоги периода, вошедшего в историю как «эпоха застоя». Она продолжалась вплоть до падения мировых цен на углеводороды в начале 1980-х годов.

Несмотря на то, что «эпоха застоя» завершилась масштабным социально-политическим и экономическим кризисом, невозможно отрицать достижений этого времени. 1960-1970-е годы были временем наибольшего материального благополучия за всю советскую эпоху. Развернулось жилищное строительство, было создано множество домов отдыха и санаториев. Улучшилось положение в розничной торговле. Продолжало возрастать число граждан с высшим образованием, хотя статус этой группы понизился по сравнению со сталинской эпохой. Бюрократия шла на уступки трудящимся по многим вопросам, кроме политических. В экономике реформы Косыгина содействовали возрождению и распространению рыночных механизмов.

Статистика изменения процента грамотного населения6:

1917 1920 1926 1937 1939 1959 1970 1979
Сельское население: Муж. 53% 52,4% 67,3% 91.6% 99.1% 99.6% 99.6%
Жен. 23% 25,2% 35.4% 76,8% 97.5% 99.4% 99.5%
Всего 37% 37.8% 50,6% 84.0% 98,2% 99.5% 99.6%
Городское население: Муж. 80% 80,7% 88,0% 97.1% 99.5% 99.9% 99.9%
Жен. 61% 66,7% 73,9% 90.7% 98.1% 99.8% 99,9%
Всего 70,5% 73,5% 80.9% 93,8% 98.7% 99.8% 99,9%
Всего: Муж. 58% 57.6% 71.5% 86% 93.5% 99,3% 99.8% 99.8%
Жен. 29% 32,3% 42.7% 66,2% 81.6% 97.8% 99.7% 99,8%
Всего: 43% 44,1% 56,6% 87.4% 98.5% 99.7% 99,8%

Положение колхозников в 1965-1980 годах систематически улучшалось. Они уже не были особым прикреплённым к земле классом. Но на них распространялся общий для страны режим прописки: для получения прописки в населённом пункте надо было иметь там же или поблизости место работы, а на работу не принимали без прописки. Существовали закрытые города, действовали лимиты на трудовую миграцию в крупные города и другие ограничения. Однако сёла оставались источником рабочей силы для растущих городов: с 1967 года по 1985 год деревенские районы ежегодно оставляли в среднем 700 тысяч человек. Урбанизация ускорилась, и в 1970-1980-х годах в сельском хозяйстве было занято уже лишь 20% трудоспособного населения. Они могли рассчитывать на лучшие жилищно-бытовые условия, чем выходцы из села 1930-1950-х годов. Не были закрыты и каналы вертикальной мобильности.

Скорость урбанизации в СССР на фоне западноевропейского опыта была космической. Об этом свидетельствуют данные о росте доли городского населения: 1897 год -14,6%, 1914 год - 17,03%, 1926 год - 17,7%, 1939 год - 33,5%, 1959 год - 52,13 %, 1975 год - 66,5%, 1987 год - 72,7%, 1996 год - 73%. За 70 лет (с 1917 по 1987 год) СССР из преимущественно сельской страны превратился в страну городскую. Так же стремительно на территории большинства регионов СССР совершался демографический переход. К 1960-м годам в РСФСР и в большинстве европейских регионов СССР сложился преимущественно современный тип демографического поведения, прежде всего — утвердилась модель малодетности. В тот период это было свидетельство модернизации общества, утверждения в СССР современных культурных норм.

Весьма существенен был рост средней продолжительности жизни. Если в 1896-97 годах в 50 губерниях Российской империи (по которым есть статистика) средняя ожидаемая продолжительность жизни составляла 30,54 года, а в 1926-27 годах (по европейской части РСФСР) - около 43 лет, то в 1970-71 года (по РСФСР) этот показатель составил почти 69 лет. Дальше, правда, следовал долгий период стагнации с периодическими снижениями и уровень 70-х годов был восстановлен в России только в 2010 году, в 2011 ожидаемая продолжительность жизни превысила 69 лет.

Экономический рост в СССР постепенно затухал с 1959 года. Начиная с этого времени, советское общество пожинает плоды рывка, такие как рост уровня жизни, резкое снижение репрессий, решение в значительной мере жилищного вопроса, прогресс общественного здравоохранения и образования. Чрезвычайно велики были успехи науки. Но кризис системы усиливался. Мобилизационная модель роста, основанная на централизованном бюрократическом планировании, исчерпала себя, экономика становилась слишком сложной для эффективного управления прежними методами, а преобразования блокировались консервативной властью партийного аппарата. С середины 1960-х годов развитие экономики и общества в СССР всё более становилось инерционным.

В таких условиях возникшая к 1970 году советская модель потребительского общества упиралась в дефицит. В обществе, которое, в общем и целом, справилось с проблемой преодоления бедности, возник запрос на «качество» (товаров, жилья, образования, качество жизни в более широком смысле). Этот спрос оставался неудовлетворённым, поскольку советская промышленность, ориентированная на количественные показатели, просто не воспринимала соответствующих сигналов рынка и общественного мнения.

Обществу недоставало демократизации, как в области политики, так и бытовых нравов. Люди болезненно воспринимали даже сравнительно умеренный контроль над их повседневной жизнью со стороны различных государственных учреждений. Раздражали общество и привилегии номенклатуры КПСС.

Выросшая в ходе модернизации массовая интеллигенция была недовольна как ограничением своих свобод, так и снижением вертикальной мобильности, которое становилось всё более заметно по мере затухания экономического роста. Другим фактором, ограничивающим социальные возможности молодёжи, стала номенклатурная система, основанная с 1964 года на принципе «стабилизации кадров», что привело к фактически пожизненному пребыванию начальников почти всех уровней на своих должностях.

Карьера в государственном и хозяйственном управлении была возможна только на основе политической лояльности. При этом существовали технический и научный варианты карьеры. В сфере культуры действовали ограничения и контроль, но возможности для талантов пробиться существовали.

В совокупности все эти факторы способствовали накоплению массового недовольства «снизу» на фоне постепенного осознания необходимости перемен «сверху». В условиях, когда не существовало массовых независимых классовых организаций, а интеллигенция всё более ориентировалась на ценности западного мира, преодоление кризиса советской системы оказывалось возможно лишь в форме перехода к капитализму.

Цены на сырьё упали почти одновременно со смертью целого поколения политиков, управлявших страной на протяжении предшествующих десятилетий. Страна вошла в полосу кризиса.

СССР имел несколько шансов реставрации буржуазных порядков. Вероятно, один из них был связан с возможной победой Лаврентия Берия над партийным аппаратным лагерем в 1953 году. Вторая возможность могла реализоваться при расширении рыночных механизмов регулирования, продолжения реформ с развитием внутреннего рынка и без усиления сырьевого экспорта. На деле реставрация произошла на базе сырьевого вывоза. Внутренний спрос пал жертвой этого курса. Выбор в пользу сырьевой интеграции в глобальную экономику сыграл решающую роль в распаде СССР. На основе советской бюрократии (прежде всего хозяйственной и комсомольской) формировался новый буржуазный класс, а условия жизни населения в 1990-е годы резко ухудшились. Не связанные с внешним спросом отрасли пришли в упадок.


От рыночного хаоса к потребительскому буму

Даже если исходить из того, что переход к капитализму, а также интеграция в мировую экономику были закономерны и неизбежны, процесс этот мог происходить в различных формах. Политическая борьба 1990-93 годов завершилась победой радикальной неолиберальной фракции, возглавлявшейся Борисом Ельциным и Егором Гайдаром, хотя им и пришлось сделать ряд уступок другим общественным силам. Страна перешла от планового ведения хозяйства не к регулируемому рынку, что позволило бы сохранить внутренний спрос и многие производства, а к рыночной анархии. В итоге многие завоевания советской эпохи в сфере благосостояния населения были утрачены, а социальная сфера оказалась под ударом радикальных неолиберальных реформ. Реставрация 1990-х годов завершила процесс демонтажа завоеваний революции, начавшийся ещё в 1920-е годы. Однако общественное сопротивление начала 1990-х годов, как и недовольство директорского корпуса крупных предприятий привели к тому, что сложившаяся в итоге модель была основана на компромиссе — значительная часть институтов социального государства сохранилась, хотя и утратила комплексность. Реформы в сфере образования и здравоохранения были приостановлены. Такой же компромисс наблюдался в сфере жилищной политики: приватизация квартир сочеталась с государственным регулированием жилищно-коммунального хозяйства.

В целом данный компромисс оказался во многом выгоден для населения, став основой для последующего роста уровня благосостояния в стране. Следует отметить, что именно этот компромисс, а не только политические манёвры, манипуляции и репрессии Бориса Ельцина позволили предотвратить сползание страны к гражданской войне, чуть было не вспыхнувшей в 1993 году, обеспечив относительную стабильность государства, которое, по мнению многих, находилось в середине 1990-х годов на грани распада. Это доказывает, что низовое сопротивление было не напрасным, хотя и не достигло (и не могло достичь) целей, которые ставили перед ним его активисты, лидеры и идеологи, мечтавшие по возможности сохранить порядки, существовавшие в СССР.

Несмотря на обвал производства в начале 1990-х годов, это время не может характеризоваться только как период обнищания и социальной дезорганизации. Наряду с потерей и обесцениванием значительной массы рабочих мест возникали новые рабочие места, открывавшие непривычные карьерные возможности: появлялись целые сектора хозяйства, ранее не существовавшие в СССР — от коммерческих банков до туристических фирм. Многие воспользовались шансом для открытия собственного бизнеса, хотя преуспело в этом лишь меньшинство. Большая часть предпринимательской активности и самозанятости были «бизнесом выживания». Рост вертикальной и горизонтальной мобильности населения, последовавший за распадом СССР и отказом государства от мелочного контроля над гражданами, и расширение потребительского выбора (пусть и на фоне ограниченного платёжеспособного спроса), отчасти компенсировали жертвы, которое население несло в связи с распадом советской индустриальной системы.

Как и в ряде других стран бывшего коммунистического блока, переход от системы советского типа к системе политических институтов буржуазного типа не означал автоматического утверждения демократии западного образца, но, тем не менее, сопровождался стремительным расширением сферы личной свободы, наличием независимой прессы и т.д. (болгарский социолог Димитрина Петрова говорила применительно к Восточной Европе 1990-х годов о «свободе без демократии»).

В совокупности все эти факторы не только стабилизировали общество, предотвратив реализацию апокалиптических сценариев развития, всерьёз рассматривавшихся в середине 1990-х, но и заложили основу для последующего роста экономики и жизненного уровня.

Восстановление жизненного уровня началось уже во второй половине 1990-х, однако было прервано в 1998 году крахом рубля, произошедшим под влиянием мировой финансовой нестабильности и серьёзных просчётов в макроэкономической политике российского правительства. Этот первый в постсоветской истории кризис, вызванный переменами в мировой экономике, свидетельствовал о завершении интеграции России в глобальную систему и возникновении новых правил игры в хозяйстве и обществе.

Резкая девальвация рубля, вызвав серию банковских крахов, ударила по начавшему формироваться новому среднему классу, уничтожив или обесценив его сбережения. Этот кризис сопровождался и переломом в общественном мнении, способствуя возникновению в обществе новых политических настроений — от умеренной критики капитализма в его неолиберальной форме до радикальных течений, для которых антикапитализм уже не был равнозначен возврату к СССР.

Именно на этой общественной волне к власти пришёл Владимир Путин, с приходом которого общество, не имеющее сил для того, чтобы изменить себя снизу, связывало надежды на преобразование сверху. Эти преобразования произошли в 2000-2003 годах в форме укрепления государственной власти, централизации финансов и преодоления «вольности» региональных элит, грозившей фактическим распадом России на удельные княжества и вотчины.

Экономическая ситуация 2000-2007 годов складывалась для России благоприятно. Промышленный спад был преодолён и начался рост производства. Было бы неверно объяснять эти позитивные сдвиги исключительно повышением цен на нефть и другие виды сырья, поставляемые Россией на внешний рынок. Рост промышленности начался в 1999 году раньше, чем повысились цены на углеводороды. Падение рубля повысило конкурентоспособность продукции на внешнем, но особенно — на внутреннем рынке. Это привело к стихийному замещению импорта, не только за счёт возобновления работы старых советских предприятий, но и за счёт появления новых, созданных иностранным, а отчасти и отечественным капиталом. Показательно, что именно на этих предприятиях возникли и новые свободные профсоюзы, начавшие в середине 2000-х годов успешную борьбу за повышение заработной платы и улучшение условий труда.

Восстановление производства и рост доходов от экспорта стали основой для повышения уровня жизни не только среднего класса, численность которого по оценкам экономистов выросла по меньшей мере на треть — с 12% в конце 1990-х годов до 18-19% к концу следующего десятилетия. Низы общества тоже смогли вкусить плоды экономического успеха — доля населения, живущего за чертой бедности, быстро сокращалась. Несмотря на сохранение разрыва между столичными городами и провинцией, который достиг критических масштабов в 1990-е годы, можно говорить о росте провинциального среднего класса, потребительские и бытовые стандарты которого приблизились к столичным. Замена прописки на более мягкую систему регистрации не сделала рынок труда полностью свободным, но удалила наиболее серьёзные ограничения. Фактический отказ от жёстких мер контроля над перемещением населения дал возможность значительной части активной молодёжи из провинциальных городов попробовать свои силы в Москве и Петербурге.

Показательно, что улучшение качества жизни стало заметно в России раньше, чем произошёл рост реальных доходов. Так, среднемесячная начисленная заработная плата (в ценах 1991) года в 2005 году была почти на 100 рублей меньше, чем в 1991 - 447 рублей по сравнению с 548. Ухудшилось и соотношение среднемесячной заработной платы и выплат социального характера к величине прожиточного минимума, в 1991 году оно составляло 335, а в 2004 - 264%. Однако товарное наполнение доходов, реструктуризация потребления в результате появившихся новых потребительских возможностей, создали ощущение повышения качества жизни, роста благосостояния. Показательно, что социологи, сравнивая оценки разных лет, не без удивления констатируют, что хотя объём продаж товаров длительного пользования достиг уровня 1990 г. только к 2000-2003 гг., люди воспринимали 1990 г. «как год дефицита, а 2000 г. — как год изобилия»7.

О реструктуризации потребительских бюджетов россиян в пользу более «зажиточной», «услугоориентированной» модели, говорят следующие данные. Доля расходов на питание в структуре общих расходов домохозяйств сократилась с 49% в 1995 до 33,2% в 2005 году, доля расходов на оплату услуг, напротив, выросла с 13,7 до 23, 5%, причём доля расходов на оплату услуг в системе образования выросла почти вдвое, с 1,2% до 2,2%. Сопоставимо выросла только доля расходов на медицинские и жилищно-коммунальные услуги.

Как и в ряде западных стран за десятилетие до того, рост жизненного уровня происходил на фоне сохраняющейся и даже усугубляющейся структурной слабости экономики — износ инфраструктуры, устаревание промышленного оборудования, недостаток вложений в научно-технические исследования и т.д. Однако проблемы подобного рода накапливались постепенно и, по большей части, не влияли на повседневную жизнь граждан, тогда как рост благосостояния семей был достаточно заметным.

Кроме того, немалую роль в росте благосостояния населения играли теневые доходы, которые получались на самых разных «этажах» доходности и в разных сферах. Доходы от не регистрируемой предпринимательской деятельности играли и играют важную роль в формировании материальной обеспеченности россиян. И далеко не только богатых или хорошо обеспеченных, но и просто — небедных. Так, в Приволжском федеральном округе, например, 40% товарного продовольствия дают так называемые ЛПХ - личные подсобные хозяйства, на деле являющиеся фермами, но не зарегистрированные должным образом. Существование теневых доходов, с одной стороны, бьёт по экономике, так как заметная часть доходов не облагается налогами. С другой, поддерживается уровень благосостояния и потребительского спроса. Поэтому слишком агрессивные и преждевременные попытки региональных властей «наводить порядок» в данной сфере встречаются значительной частью населения без особого энтузиазма.

Для 2000-х годов характерен общий рост подушевого потребления на фоне сохраняющейся высокой социальной дифференциации. Однако отличие от советской модели потребительского общества не исчерпывается значительно большим разрывом между богатыми и бедными. Этот разрыв отчасти компенсируется выросшим товарным разнообразием, создавая специфические 36 потребительские «ниши» для различных имущественных групп, что до определённого момента снижает социальное напряжение.

Жилищная ситуация в 2000-е годы также существенно улучшилась. Если в 1990 году на одного городского жителя приходилось 15,7 кв. м жилой площади, то в 2010 уже 22,1 метра. В сельских поселениях к 2009-10 годам соответствующий показатель достиг 23,1 метра, хотя следует учесть, что среднестатистические данные несколько «улучшаются» наличием изрядного числа пустующих и неиспользуемых помещений. Относительно общей массы населения сократилась число семей с крайне низкой обеспеченностью жилой площадью: с 6,1 до 4,3% от числа всех домохозяйств. Правда, улучшение общей жилищной ситуации в России было достигнуто не в последнюю очередь за счёт сокращения численности населения.

Любопытно, что на фоне выросшего неравенства доходов населения, в плане жилищной ситуации наблюдалась противоположная тенденция — разрыв между хорошо и плохо обеспеченными относительно сократился, доля домохозяйств с обеспеченностью общей площадью жилья, превышающей среднюю более чем на 25%, снизилась за рассматриваемый период с 31,5 до 26,7%. Это связано с тем, что именно в области жилищной политики советская система в наибольшей степени практиковала политику привилегий и поощрения избранных социальных групп, сделав именно данную сферу важнейшей в СССР «зоной неравенства». Переход к рыночной экономике создал, наряду с новыми параметрами неравенства, и новые возможности стихийного перераспределения, что позволило формирующемуся среднему классу улучшить свои позиции. Сохранение государственного регулирования цен в жилищно-коммунальном хозяйстве, как и сдерживание роста цен на транспорт в первой половине 2000-х годов, позволили населению высвободить большие ресурсы для других целей.

Покупательная способность населения выросла под влиянием целого ряда факторов, не в последнюю очередь в результате роста курса российской валюты по сравнению с началом 1990 годов. Укрепление рубля было прервано финансовым крахом 1998 года, но затем курс рубля стабилизировался и вновь начал укрепляться. В условиях открытого рынка это облегчило доступ к импортной бытовой технике, электронике и многим другим товарам. Как отмечают эксперты Высшей школы экономики, «своего наименьшего уровня расходы домашних хозяйств на конечное потребление достигли в 1999 г. (91% от уровня 1988 г.). Затем они стали расти на 7-14% в год и к 2008 г. достигли 225% от уровня 1988 г.

Напомним, что речь идёт о расходах в сопоставимых ценах, т.е. влияние фактора инфляции тут исключено»8.

Наиболее заметным успехом 2000-х годов стал массовый рост парка легковых автомобилей, причём речь идёт не только о количественных, но и о качественных изменениях. Подержанные иностранные автомобили, заполнившие дороги России в середине 1990-х годов, начали понемногу вытесняться новыми моделями, как иностранного, так и отечественного производства. К началу 2012 года общее число легковых автомобилей в стране достигло 35 миллионов штук. Из них не менее 16 миллионов составляли иномарки, число которых за один лишь 2011 год выросло более чем на 10%. Правительственная программа утилизации автомобилей, которая была запущена в 2009-2011 годах, в значительной мере поддержала покупательский спрос на машины отечественного производства или, как минимум, сборки, в период кризиса.

В 2000-е годы выросло потребление мяса, фруктов, а потребление картофеля, хлеба и сахара, напротив, снизилось. Улучшение ситуации было особенно заметно на фоне острого кризиса первой половины 1990-х годов. Эксперты ВШЭ продолжают говорить о несбалансированном питании, характерном для российского общества, однако в целом «состав потребляемых продуктов питания в настоящее время выглядит более здоровым, чем до начала реформ»9. Вопрос о качестве продуктов остаётся спорным, однако невозможно отрицать рост их доступности и разнообразия при отсутствии дефицита.

В течение 2000-х годов на фоне снизившейся индустриальной занятости наблюдался лавинообразный рост численности студентов, и быстро увеличивалось число вузов. Так, если в 1993/94 учебном году в Российской Федерации насчитывалось 626 высших учебных заведений, из них 548 государственных и муниципальных, то в 2005/06 учебном году в Российской Федерации насчитывается уже 1068 вузов, из них 655 государственных и муниципальных. Количество студентов на 10 000 человек населения также растёт: со 176 в 1993/94 учебном году до 495 в 2005/06. В 2007/08 учебном году число студентов на 10 000 населения составило уже 525, в 2009/10 - 523, в том числе в государственных и муниципальных вузах - 432. В 2010/11 учебном году в России было 1115 учреждений высшего профессионального образования (из них 653 - государственных и муниципальных) и 493 студента на 10 000 населения (409 - в государственных и муниципальных вузах). Снижение числа студентов объясняется «демографической ямой» 1991 - 1996 годов.

Это явление получило в обществе противоречивую оценку. С одной стороны, несомненно, речь шла о расширении доступа к образованию и соответствующим жизненным возможностям в условиях изменившейся экономики с растущим постиндустриальным сектором. С другой стороны, широко распространены были жалобы на снижение качества и престижа образования, причём, как ни парадоксально, едва ли не больше всего возмущения по этому поводу высказывали чиновники Министерства образования и науки.

Широко распространился тезис о том, что разросшаяся система образования «не соответствует рынку труда», где наблюдается дефицит квалифицированных рабочих. Однако сопоставление тенденций в образовательной системе и динамики развития рынка труда, напротив, выявляют явное совпадение — снижение индустриальной занятости сопровождается соответствующим сокращением подготовки кадров. Дефицитные специальности оказываются таковыми на рынке труда, потому что объективно перестали быть массовыми. Бизнес стремится переложить свои проблемы на государство, требуя от него вкладывать ресурсы в массовую подготовку кадров, на которые он же сам не предъявляет массового спроса. Тем самым создавалось бы перепроизводство рабочих кадров, что избавило бы хозяев корпораций от необходимости платить высокие зарплаты и за свой счёт готовить собственные кадры по дефицитным специальностям. Массовое производство рабочих кадров в рамках системы профобразования, создаваемой за государственный счёт, может стать экономически целесообразно лишь в случае возрождения государственной промышленности (не только в плане оправданности затрат на обучение, но и в плане обеспечения рабочих мест для будущих выпускников).

Снижение качества образования действительно имело место, но не из-за роста количества вузов и студентов. В течение индустриального рывка XX века имел место не менее быстрый рост, но не за счёт снижения качества (престиж и заработки могли снижаться при переходе к массовому производству специалистов, но их квалификация даже росла). С 1913 по 1920 год число студентов на 10 тысяч человек населения выросло в два раза, в период с 1950 по 1970 год примерно в 2,5 раза, а в период 1995-2012 годов — 2,8-2,9 раз. Иными словами, темпы роста можно назвать высокими, но отнюдь не астрономическими или аномальными. Заметим, что быстрый рост численности студентов наблюдался в те же годы и в западных странах.

Снижение качества является не автоматическим следствием количественного роста, а логическим результатом деятельности Министерства образования и науки, которое проводит политику последовательного ухудшения стандартов обучения и соответствующую кадровую политику. Но даже на фоне имеющихся проблем создание в 2000-е годы расширенной образовательной инфраструктуры — важное достижение России. Качество преподавания при наличии этой инфраструктуры может быть повышено. А вот повысить качество преподавания в вузах после уничтожения самих этих вузов (чего требуют реформаторы) будет уже невозможно. Кроме того, сектор образования крайне существенен как сфера занятости - в нём трудятся более 9% занятого в экономике населения, более 15% работающих в общественном производстве женщин.

Это не означает, что число студентов не может при определённых условиях сокращаться, но лишь на фоне радикально меняющейся структуры спроса на рынке труда — в результате проводимой государством реиндустриализации. В ином случае свёртывание числа вузов, ликвидация части институций, учреждений — прямой удар по экономике, поскольку именно расширение образовательной инфраструктуры было не только достижением постсоветской России, но и по сути самой важной и масштабной инвестицией, которая за этот период была сделана.

В плане медицинского обслуживания картина является неоднозначной, однако и здесь можно выделить целый ряд позитивных тенденций, имевших место в 2000-е годы. Количество койко-мест составляло 10 на 1000 человек, по этому показателю Россия находилась вполне на европейском уровне, опережая ряд западных стран: Германию, Великобританию, Францию и США. Однако уровень обеспечения медицинской помощью сильно колеблется по регионам, так же как разительно отличаются между собой и сами больницы.

В 2000-е годы в России резко снизилась детская смертность. В период 1991-2005 гг. снижение на 24,4% произошло прежде всего за счёт резкого уменьшения младенческих потерь - на 38,2%. В 2006 году этот показатель сократился ещё на 7,2%. Снизилась материнская смертность — 23,8 умерших на 100 тыс. родившихся живыми против 25,4 в 2005 году (на 6,3%). А в 2009 году медики констатировали, что детская и младенческая смертность в России сократилась вдвое за 19 лет.

В целом улучшился доступ к лекарствам, за счёт открытия отечественного рынка для импорта и расширения аптечных сетей, хотя цены на многие препараты оказались неоправданно высокими даже для условий рыночной экономики, что говорит о слабости государственного регулирования в этом секторе.

На фоне снижающейся смертности с середины 2000-х годов несколько улучшается демографическая ситуация, хотя и нет признаков радикального перелома. Средняя продолжительность жизни, резко упавшая в 1990-е годы, выросла. Рост рождаемости и снижение смертности в данном случае, несомненно, связаны с улучшением жизненной ситуации населения. Сегодня можно говорить о «восстановлении в правах» модели двухдетной семьи, о постепенном повышении «потребности в детях» до дореформенного уровня. Это, несомненно, результат роста среднего уровня жизни, распространение в сознании людей представлений о стабилизации и улучшении ситуации.

По-прежнему серьёзной социальной проблемой остаётся высокая смертность мужчин в трудоспособных возрастах, хотя в последние 2-3 года ситуация несколько выправилась. Но радикально её можно изменить, только остановив коммерциализацию тех структур здравоохранения, которые необходимы для диагностики и предупреждения заболеваний, являющихся сегодня самыми частыми причинами смерти: сердечно-сосудистые и онкологические заболевания.

Приток мигрантов, вызывающий неоднозначное отношение в российском обществе, свидетельствует о существенном разрыве между уровнем зарплат и, более широко, социальной ситуацией в России и в соседних государствах. Из страны, которая поставляла трудовых мигрантов за рубеж, Россия сама превратилась в общество, принимающее иностранных рабочих.

Повышение уровня жизни и улучшение условий существования для большинства населения России на протяжении 2000-х годов явились основой политической стабильности и обеспечивали в течение этого времени устойчиво высокий уровень популярности президента Путина. При этом важно отметить, что после потрясений 1990-х годов значительная часть населения воспринимала политическую стабильность саму по себе как важное достижение, независимо даже от содержания проводимой политики.

Для населения России в плане социального благосостояния 2000-е годы оказались фактически одним из самых успешных периодов истории, а по количественным и качественным показателям потребления — самым успешным за всю её историю. Это благополучие было достигнуто в условиях, когда граждане пользовались значительно большей свободой, чем в предшествующие эпохи, а страна не вела больших кровопролитных войн.

Рост социального благосостояния в России стал возможен не только благодаря притоку в страну нефтедолларов, начавшемуся в 2000-е годы. Не меньшую роль сыграли два других фактора — восстановление промышленности и отчасти сельского хозяйства в 1999-2003 гг. и возможность для населения опереться на «задел» советского социального государства в таких сферах как жильё, транспорт, здравоохранение, образование и т. д.


Развилка социально-экономической политики

К мировому кризису 2008 года российское общество подошло в условиях, когда политическая и экономическая стабилизация сочетались с возросшим уровнем социального благосостояния, что создавало почву для роста оптимистических ожиданий. Политика накачивания денежной массы, проводившаяся западными правительствами и центральными банками, привела к тому, что большое количество свободных средств хлынуло на рынок нефти, которая после краткосрочного падения в 2008 году снова стала дорожать. Благоприятные внешние факторы в сочетании с внутренним запасом прочности, накопленным в течение 2000-х годов, способствовали к тому, что Россия относительно легко перенесла первую волну мирового экономического кризиса в 2008-10 годах и уже в 2011 году наблюдалось быстрое восстановление занятости, покупательной способности, жизненного уровня. Этому же способствовала политика правительства в 2011 и начале 2012 годов проводившего меры по стимулированию промышленного производства и потребительского спроса (эти меры вызвали резкую критику со стороны либеральных экономистов как «популистские»).

Однако в условиях возвращения экономического кризиса, уже ввергшего в рецессию страны еврозоны, невозможно не видеть целый ряд опасностей, возникающих перед российским обществом. Опыт других стран, где рост жизненного уровня и увеличение потребления опирались на структурное ослабление экономики, не может не послужить для нас предостережением.

Системный переход 1991-96 годов сопровождался демодернизацией и примитивизацией экономики, последствия чего не только ощущаются до сих пор, но с течением времени начинают сказываться все сильнее. Запас прочности, накопленный в эпоху советской модернизации, материальная, технологическая и культурная база, которая послужила своего рода «трамплином» для потребительского «рывка» 2000-х годов, ограничены. Страна объективно нуждается в новой масштабной модернизации, предполагающей радикальное обновление и развитие инфраструктуры, технологической базы промышленных и транспортных предприятий, создание современной энергетики, массовую подготовку соответствующих кадров, включая восстановление и развитие соответствующих научных и научно-производственных центров. Эта проблема не может быть решена за счёт одноразовых кампаний, провозглашения национальных программ или создания новых государственных корпораций — она требует формирования и реализации комплексной социально-экономической стратегии, сравнимой с Новым курсом Ф.Д. Рузвельта в США или с модернизационной политикой в СССР. Формирование такой стратегии и преодоление политических препятствий для её реализации является центральным вопросом дальнейшего развития России.

Новая ситуация чревата существенными рисками именно потому, что достигшее более высокого уровня благосостояния общество становится гораздо более требовательным, а в перспективе может оказаться и куда более чувствительным к ударам экономического кризиса, чем это было ранее.

Диалектика социального развития России состоит в том, что вызовы, стоящие перед страной, противоречия, с которыми предстоит разбираться, порождены не столько неудачами или ошибками, накопившимися на протяжении постсоветского периода, сколько как раз его достижениями. Изменившееся общество нуждается в новом экономическом рывке, соответствующем его потребностям и возможностям. Рост потребления и благосостояния, как и в середине XX века, создаёт новые диспропорции и противоречия, что в свою очередь требует перемен в управлении, организации государства, в структуре народного хозяйства.

Достигнутый к концу 2000-х годов уровень благосостояния россиян стал возможен благодаря сочетанию возможностей, обеспеченных возникшими при советской власти институтами социального государства с новыми потребительскими, личными и профессиональными возможностями, обеспеченными открытием границ страны и рыночной экономикой. Именно поэтому в обществе существует запрос на своего рода «смешанную экономику», сохраняющую в значительной мере советскую традицию, требующую активной роли государства, но не отрицающей рынка. Такой образ экономического будущего общество связывало с политикой Путина на протяжении 2000-х, однако в это же самое время стихийно набирали силу и противоположные тенденции, выразившиеся в целом ряде стратегических решений, ориентированных на демонтаж институтов социального государства, свёртывание инфраструктуры образования, коммерциализацию медицины. Эти действия не только создают прямую угрозу сложившемуся равновесию, но и ставят под вопрос шансы дальнейшего развития. Если будет демонтировано социальное государство, то достижения 2000-х окажутся подорванными, а структурные слабости не только не будут преодолены, но, напротив, обернутся более глубокими системными проблемами.

Если мы хотим сохранить достигнутый уровень социального благосостояния, закрепить и развить то, что мы получили в наследство от предыдущих поколений, которые своими жертвами, трудом и героизмом сделали возможным относительно комфортное существование миллионов людей в современной России, нам необходим новый стратегический рывок — новое социальное государство, энергетическая и инфраструктурная революция, развивающаяся на этой основе наукоёмкая индустриализация.

Наши возможности основываются на достижениях прошлого. Но для того, чтобы идти вперёд, мы должны научиться не только пожинать плоды усилий предшествующих поколений, но и продолжать их дело, оставаясь достойными своей истории, своей страны и своих предков.

КОНФЕРЕНЦИИ


Левые и информационная борьба: почему мы проигрываем?

Материалы конференции «Современные медиа-технологии и задачи социального просвещения», прошедшей 24-25 ноября 2012 года


В ноябре 2012 года в Москве в гостинице «Измайлово» прошла двухдневная конференция «Современные медиа-технологии и задачи социального просвещения», организованная Институтом глобализации и социальных движений при поддержке Фонда Розы Люксембург. В мероприятии приняли участие эксперты ИГСО, журналисты ведущих российских СМИ, а также активисты левых политических организаций, движений и инициатив из разных городов России, всего на образовательных семинарах побывало порядка 30 человек.

Первый день начался с вводного слова представителя Фонда Розы Люксембург Владимира Фоменко об актуальности и важности подобных конференций, в которых имеют возможность принять участие люди из разных регионов страны. После последовал доклад Директора ИГСО Бориса Кагарлицкого о ведении информационной деятельности в медиа-пространстве и перспективах альтернативных информационных проектов. Далее выступил референт Фонда Розы Люксембург по медиа Ханнинг Хайне, который рассказал о состоянии медиа-рынка в Германии, поведал о специфике печатных средств массовой информации в этой стране и продемонстрировал статистические данные, касающиеся крупнейших немецких печатных издательств.

После выступления немецкого гостя слово было предоставлено депутату Законодательного собрания Санкт-Петербурга Ирине Комоловой. Ирина рассказала о «тактических медиа», используя пример одной локальной газеты, которую начали издавать неравнодушные жители одного из социально напряжённых районов Санкт-Петербурга. В этот же день были проведены два мастер-класса на темы «Как сделать событие новостью» и «Как организовать работу в редакции СМИ». Все выступления сопровождались дополнительными репликами и уточняющими вопросами.

Второй день начался с выступления руководителя Центра экономических исследований ИГСО Василия Колташова. Он поделился своим опытом взаимодействия с журналистами и дал критический анализ состояния современной прессы в России и Греции. Далее главный редактор журнала «Скепсис» Сергей Соловьёв рассказал о деятельности данного издания, редакционной политике журнала и сообществе, сложившимся вокруг него, а также поделился планами по модернизации проекта.

После перерыва с докладом, подвергающим резкой критике состояние современных левых медиапроектов, выступил Даниил Григорьев (его доклад публикуется ниже). Было предложено несколько решений по изменению сложившийся ситуации как в целом, по информационной политике левых организаций, так и в отдельно взятых левых СМИ. После состоялась дискуссия на тему работы в социальных сетях и продвижения левых спикеров в интернете.

В конце дня Борис Кагарлицкий подвёл итоги работы двухдневной конференции и рассказал о том, что ряд предложений обязательно будут учтены при подготовке и модернизации как новых, так и уже существующих медиа-проектов. Участники конференции договорились о дальнейшем сотрудничестве между медиа и политическими проектами, в которых они принимают участие, и обменялись друг с другом контактами. Журналисты и социальные активисты выразили надежду на повторное проведение подобных мероприятий в ближайшем будущем для повышения уровня их профессионализма в сфере медиа.


Даниил Григорьев

Организационный потенциал медиа-ресурсов

Перед началом собственно доклада хочу сделать важное замечание. Под медиа-ресурсом я понимаю некий ресурс, так или иначе имеющий дело с информацией различного вида (текстовой, видео и звуковой), то есть придерживаюсь максимально широкого понимания данного термина, что существенным образом обусловливает всю структуру доклада как таковую.

Далее, начну я своё выступление с того, что выдвину тезис, подтверждением которого, как я полагаю, будет служить всё последующее изложение.

Итак, тезис: именно целенаправленная деятельность в сфере условного «медиа-пространства» потенциально может вывести левое движение из печального состояния феодальной раздробленности и помочь ему организационно оформиться как движение в точном, буквальном смысле этого слова.

Полагаю, что ни у кого в аудитории не вызовет возражений утверждение, что на данный момент левые организации заняты деятельностью, которую даже при всём желании сложно назвать слаженной, спланированной, единой и многосторонней.

Состояние «левых» всех мастей не является темой данного доклада, поэтому я остановлю своё внимание лишь на тех характеристиках, которые проявляются и в медиа-сфере, снабдив, однако, где возможно, пункты изложения экономическими иллюстрациями. Это важно не только для придания изложению популярного характера, но и для осознания того простого факта, что в социальных системах вопрос организации стоит не менее остро (на самом деле — куда острее), чем в системах условно «экономических».

Таким образом, я говорю о трёх типичнейших проблемах, являющихся на данный момент, к сожалению, неотъемлемой частью почти любого левого медиа-проекта (само собой, новостной сайт, например, также подпадает под это описание):

1) Изоляционизм — как и сами «активистские» ячейки, их медиа-воплощения исповедуют тактику «маленького фюрера». Иначе говоря, в меру своих по определению скромных (чаще всего ввиду количества участников) сил пытаются презентовать единственно правильный взгляд на те, или иные социальные явления, тенденции и процессы. Пытаются создать своё хранилище медиа-контента в полном отрыве от уже имеющихся структур и аналогов. Инициация дискуссий по актуальным вопросам в рамках таких оторванных от общего дела ячейках, само собой, страдает от практики изоляционизма ничуть не меньше.

К чему приводит проблема изоляционизма? Следствия легко перечислить: создание ситуации вредного ассортимента (когда имеющиеся десятки, а иногда и сотни видов интеллектуального продукта никак друг от друга не отличаются, кроме имени автора и названия организации-производителя); вто-ричность публикуемых материалов (ведь количество первичных источников информации конечно, из чего следует и конечность количества возможных компиляций); избыточный пропагандистский характер (целью материала становится не только и не столько донесение до читателя, слушателя и зрителя адекватной левой оценки происходящего, сколько подчёркивание отличий между всевозможными карликовыми организациями).

Ближайшей экономической аналогией здесь является столь любимая маржиналистами всех мастей картина изолированных групп производителей. Каждая из этих групп отказывается участвовать в системе общественного разделения труда, стремясь замкнуть все производственные цепочки внутри собственного микроскопического коллектива. Легко видеть, что результатом подобного индивидуализма служит нищета и убогость для всех.

2) Хаотичность производства материалов. Редко где существует единая структура, создающая рабочие группы по сбору, анализу и критике материала, относящегося к каждой из тем «повестки дня». Напротив, выпуск подобных материалов либо пускается на самотёк, либо же просто отражает сложившуюся картину неформальной иерархии среди руководства организации рассматриваемой ячейки и её рядовых активистов.

Следствием этого является отсутствие ключевого фактора, необходимого для любого разумного планирования — постоянства. Любые решения и деятельность, зависящие от личных особенностей задействованных в них элементов, неизбежно оказываются неспособными наладить хоть какой-то контроль и условный «стандарт качества» продукции, целиком полагаясь на личную ответственность и добросовестность того или иного автора-активиста.

Здесь экономической иллюстрацией опять же выступает картина производителей-одиночек, объединившихся под одной крышей, но отказывающихся участвовать в трудовой кооперации, тем не менее, выпускающей все продукты от имени всего коллектива в целом. Понятно, в данном случае о среднем качестве изделия можно говорить лишь в том смысле, в котором доходы олигарха и школьного преподавателя формируют некий «средний общественный» доход.

3) Квалификационная безответственность. Мало того, что производители медиа-контента не работают в какой-то оформленной структуре, так ещё и уровень их подготовки носит целиком индивидуальный характер.

Первейшим следствием такой «личной ответственности» является даже не «прыгающий» в каких-то рамках уровень качества выпускаемой продукции, а полная неизвестность относительно самой разновидности итогов труда.

Опять же, возвращаясь к экономике, это походит на то, как если бы все стандарты образования и квалификации были упразднены, вследствие чего уровень компетенции каждого из звеньев производственной цепочки представлял бы собой случайную величину, изменить бы которую возможностей почти не было.

Кратко перечислив наиболее серьёзные «медиа-проблемы», которых в действительности куда больше, я перехожу ко второй, условно «позитивной», «конструктивной» части доклада.

Несомненно, что информация, её производство, распространение и, главное, потребление является серьёзнейшим и важнейшим инструментом влияния на массовое сознание в современном мире.

Тем не менее, возможности информационных технологий второй половины 20 века пока не используются в российской (как минимум) левой деятельности даже приблизительно.

Говоря о медиа-продуктах, распространяемых через Интернет (что неизбежно даже в случае минимальной востребованности), следует сказать об основных отличительных особенностях этого способа:

1) Низкий барьер входа. Для создания медиа-продукта необходимо лишь знание языка (к сожалению, пока далеко не повсеместно распространённое), умение складывать слова в предложения и доступ в сеть. По сравнению с временами, когда необходимым являлось наличие типографского оборудования, краски, бумаги и прочих деталей, это невероятный прорыв.

2) Задача направленного, целевого распространения информации становится максимально простой и незатратной.

3) Неуничтожимость. Невозможно изъять тираж, устроить аутодафе, запугать распространителей. Минимальный уровень технической грамотности делает запущенные в сеть публичные продукты фактически не убиваемыми, а любые попытки громоздких административных структур с этим покончить оборачиваются лишь системными и частными курьёзами всевозможного характера.

Перечисленные особенности сами подсказывают путь наиболее разумного и, главное, организационно выгодного устройства медиа-деятельности.

Как показал в своей известной статье 1901 года «С чего начать?» Владимир Ленин, постановка задачи информационной деятельности, так или иначе, перекликается с задачами партийного строительства. Считаю уместным привести здесь несколько цитат:

По нашему мнению, исходным пунктом деятельности, первым практическим шагом к созданию желаемой организации, наконец, основною нитью, держась которой мы могли бы неуклонно развивать, углублять и расширять эту организацию, — должна быть постановка общерусской политической газеты. Нам нужна прежде всего газета, — без неё невозможно то систематическое ведение принципиально выдержанной и всесторонней пропаганды и агитации, которое составляет постоянную и главную задачу социал-демократии вообще и особенно насущную задачу настоящего момента, когда интерес к политике, к вопросам социализма пробуждён в наиболее широких слоях населения. И никогда не чувствовалась с такой силой, как теперь, потребность в том, чтобы дополнить раздробленную агитацию посредством личного воздействия, местных листков, брошюр и пр., той обобщённой и регулярной агитацией, которую можно вести только при помощи периодической прессы. Вряд ли будет преувеличением сказать, что степень частоты и регулярности выхода (и распространения) газеты может служить наиболее точным мерилом того, насколько солидно поставлена у нас эта самая первоначальная и самая насущная отрасль нашей военной деятельности. Далее, нам нужна именно общерусская газета. Если мы не сумеем и пока мы не сумеем объединить наше воздействие на народ и на правительство посредством печатного слова, — будет утопией мысль об объединении других, более сложных, трудных, но зато и более решительных способов воздействия. Наше движение и в идейном, и в практическом, организационном отношении всего более страдает от своей раздробленности, от того, что громадное большинство социал-демократов почти всецело поглощено чисто местной работой, суживающей и их кругозор, и размах их деятельности, и их конспиративную сноровку и подготовленность. Именно в этой раздробленности следует искать наиболее глубоких корней той неустойчивости и того шатания, о которых мы говорили выше. И первым шагом вперёд по пути избавления от этого недостатка, по пути превращения нескольких местных движений в единое общерусское движение должна быть постановка общерусской газеты.

Ещё одна цитата, на которую я прошу обратить особое внимание:

Роль газеты не ограничивается, однако, одним распространением идей, одним политическим воспитанием и привлечением политических союзников. Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор. В этом последнем отношении её можно сравнить с лесами, которые строятся вокруг возводимого здания, намечают контуры постройки, облегчают сношения между отдельными строителями, помогают им распределять работу и обозревать общие результаты, достигнутые организованным трудом. При помощи газеты и в связи с ней сама собой будет складываться постоянная организация, занятая не только местной, но и регулярной общей работой, приучающей своих членов внимательно следить за политическими событиями, оценивать их значение и их влияние на разные слои населения, вырабатывать целесообразные способы воздействия на эти события со стороны революционной партии. Одна уже техническая задача — обеспечить правильное снабжение газеты материалами и правильное распространение её — заставляет создать сеть местных агентов единой партии, агентов, находящихся в живых сношениях друг с другом, знающих общее положение дел, привыкающих регулярно исполнять дробные функции общерусской работы, пробующих свои силы на организации тех или иных революционных действии. Эта сеть агентов будет остовом именно такой организации, которая нам нужна: достаточно крупной, чтобы охватить всю страну; достаточно широкой и разносторонней, чтобы провести строгое и детальное разделение труда; достаточно выдержанной, чтобы уметь при всяких обстоятельствах, при всяких «поворотах» и неожиданностях вести неуклонно свою работу; достаточно гибкой, чтобы уметь, с одной стороны, уклониться от сражения в открытом поле с подавляющим своею силою неприятелем, когда он собрал на одном пункте все силы, а с другой стороны, чтобы уметь пользоваться неповоротливостью этого неприятеля и нападать на него там и тогда, где всего менее ожидают нападения.

Отдавая должное авторитету и опыту Ленина, я, тем не менее, замечу, что его советы о том, с чего начинать, едва ли полностью применимы к текущей ситуации.

Во-первых, Ленин говорил о периоде активной протестной деятельности среди рабочего движения, которая не проходила в полном отрыве от политических активистов.

Во-вторых, существовали организации, проводящие локальный террор. На данный же момент акты гражданского террора есть не следствие наличия какой-то радикальной организации, а всего лишь жесты отчаянья людей, потерявших всякую надежду на организованную массовую борьбу. Хочу заметить, что я говорю о терроре и боевой организации исключительно как об инструменте, наличие которого говорит о том, что структура, его использующая, смогла приложить хотя бы минимальные усилия по обучению и координации активистов.

В этом смысле я вынужден заметить, что носящее осколочный, фрагментарный характер нынешнее левое движение вряд ли может наладить даже мобилизацию сторонников в любительские дружины самообороны,хотя заявления о, ни много ни мало, открытой уличной войне с ультраправыми можно видеть удивительно часто.

Однако, несмотря на отличия в социальном контексте начала XX и второго десятилетия XXI века в России, я считаю принципиально важным обратить самое пристальное внимание на связь информационной (или медиа) деятельности с организацией всего левого движения как такового.

Реализация же организационного потенциала левого медиа-ресурса, на мой взгляд, возможна при следовании следующим принципам развития деятельности:

1) Внепартийный и условно нейтральный характер. Только при условии отсутствия явно выражаемых симпатий к какому-либо из множества общественных движений левого толка возможна их информационная консолидация в рамках единой платформы. Для конкретно взятой ячейки, движения, объединения и организации участие в проекте должно, в первую очередь, рассматриваться как инструмент контакта с более широкими слоями целевой аудитории.

2) Объединительная тенденция. Независимо от политических предпочтений самой редакции проекта, необходимо избегать отсеивания «неугодных» материалов, ограничиваясь лишь самыми общими принципами публикации. Таким образом, предполагаемый ресурс должен стать не ареной борьбы, а единым (и весьма престижным) пространством агитации, презентации своей позиции для самых различных и враждебно настроенных относительно друг к другу сил и течений.

3) Структурная оформленность. Производство материалов по важнейшим темам (социальная политика, условия труда, забастовочное движение, уровень жизни и т.п.) не может быть построено на спонтанной основе. Необходимо создать и формально закрепить конкретные рабочие группы, которые будут не только отслеживать и анализировать текущие изменения, но и в целом пройдут серьёзную специализацию в данной области. Высокий уровень профессионализма, который, несомненно, явится итогом подобной деятельности, позволит перейти от популистских призывов «давайте по справедливости всё устроим!» к конкретным, чётким планам и предложениям, являющимся результатом серьёзной аналитической деятельности.

4) Выращивание активистов. На данный момент, к сожалению, лишь малая часть тех, кто называет себя левыми, имеет представление хотя бы о примитивных основах левой (в данном случае — марксистской) теории, концепциях политэкономии и т.п. Понятно, что в условиях серости, «обёрточного» характера политических течений, неизбежно будут проявлять себя политические метания, вождизм, агрессивность, неорганизованность и склонность к силовым методам достижения сомнительных целей. Всё это приводит к заключению о задаче создания некоторой разновидности «партийной школы», где, в соответствии с заранее коллективно составленным планом, будет идти систематическое (а не раз в 2-3 месяца) обучение как новых активистов, так и уже действующих участников проекта по вопросам самого широкого спектра. Производство просветительской продукции (аналогичной «Принципам Коммунизма» Энгельса или «Азбуке Коммунизма» Бухарина-Преображенского) также должно быть поставлено на поток, тем более что даже при минимальном уровне организации это является задачей нескольких месяцев.

5) Широкая база контента. На этом пункте я не буду останавливаться, просто отмечу, что силами медиа-команды важно создать каталогизированную базу различного контента (книг, статей, журналов, исторических документов и т.п.), которая станет незаменимым помощником в вопросах самостоятельного просвещения по не таким популярным и требующим узконаправленной литературы темам.

6) Ресурсная независимость. Совершенно ясный момент, но его также нельзя упускать из виду. Никакое серьёзное предприятие невозможно в условиях дефицита ресурсов, поэтому должна быть развёрнута активная кампания по привлечению средств (денег, помещений, различного инвентаря и т.п.) и созданию надёжного источника доходов(например, путём членских взносов). Дальнейшее изложение данного пункта носит сугубо технический характер, на котором не время останавливаться. Хочу лишь отметить, что, в сравнении с вышеперечисленными, по сложности осуществления данная деятельность занимает одно из последних мест.

7) Производство данных. В полном соответствии с уже упомянутой фразой Ленина, на которую я просил обратить особое внимание, следует строить информационную деятельность. В частности, медиа-проект должен выполнять 54 не простую работу по «перевариванию» уже предоставленной кем-то информации и пересказа расхожих истин, а быть в состоянии добывать необходимую информацию самостоятельно. В качестве наиболее простых и очевидных примеров я могу привести задачи создания как собственной социологической службы (путём разработки стандартизированных методов опроса и вовлечения региональных активистов), так и службы аналитической (например, занимающейся мониторингом банального роста цен на продовольственные и прочие товары и услуги). Считаю важным решительно подчеркнуть, что данная деятельность может быть налажена за пару недель1, а востребованность у масс данных подобного характера вряд ли можно переоценить.

8) Отказ от статусной журналистики. Активный участник гипотетического информационного проекта должен представлять собой живую творческую единицу. Поясню это подробнее. Превращение в известного и уважаемого публициста, эксперта, интеллектуала и «человека с гражданской позицией» ни в коем случае не должно даже рассматриваться как цель участия в проекте. Автор должен в первую очередь быть пропагандистом, агитатором и организатором. Следует всячески способствовать тому, чтобы вокруг авторов разрасталось подобие кружков, дискуссионных семинаров, чтобы материалы автора представляли не простую демонстрацию его решительности, образованности и остроумия, но были итогом плодотворной работы целого коллектива заинтересованных активистов.

9) Целевая ориентированность. Бессмысленно и бесполезно тягаться с буржуазными изданиями в индексах цитирования, просмотрах, уникальных хостах, упоминаниях и выходах в топ. Задача левого, социального информационного ресурса состоит в адресной, точной работе с целевыми социальными группами. Во многом эта тема перекликается с важными теоретическим вопросом о выборе революционного общественного субъекта, однако останавливаться и как-то развивать данный вопрос здесь я не имею времени. Замечу лишь, что первейшим условием плодотворной информационной, а, значит, и организационной деятельности непременно должен являться плотнейший контакт с трудящимися массами, представителями профсоюзов и низовых гражданских объедений. Средств здесь множество — организация рабочих кружков (с этим левые запаздывают лет на 20), интервью, сбор данных «из первых рук», распространение печатной агитации и т.п. О схемах и методах проведения такого рода контакта можно сделать отдельно несколько аналитических докладов.

В заключение хотел бы сказать пару слов о перспективах развития левого движения в случае реализации предложенных принципов в плане развития левых медиа-проектов.

На данный момент в общественно-политической деятельности в России вообще и в условно левом её спектре в частности, политическая составляющая совершенно съела все остальные компоненты.

Внешне это находит своё выражение, например, в феномене «сочинительства». Сочинительство, которое я имею в виду, это когда болезненно раздутое самомнение встречается с неудовлетворённой страстью графомании. В итоге мы видим, как многочисленные группки активистов по несколько человек, встречающихся на деле только для того, чтобы выпить чая и поесть печенья, засоряют информационное пространство «резолюциями», «воззваниями», «требованиями» и «манифестами». Помимо очевидной комичности, которая распространяется и на всё левое движение в целом, «сочинительство» (равно как и другие пороки, на перечисление которых формата данного доклада явно недостаточно) отражает полное организационное бессилие всевозможных «комитетов», «движений», «групп» и «фронтов».

Тактика левых не то что не воспроизводит известную ленинскую схему из «Что делать?», то есть перерастание экономических требований в политические, а приводит к полной бессистемности и оторванности от масс, в результате чего вся «левая политика» становится уделом исключительно узкого коллектива неравнодушных, иными словами, превращается в разновидность хобби, ролевой игры.

Я убеждён, что как-то изменить это состояние можно лишь привнесением активной и системной деятельности, имеющей конкретные осязаемые результаты, которые не только небезразличны массам, но и свидетельствуют о должном уровне подготовки и работы, проделанной активистами.

Безусловно, данной деятельности, по крайней мере, на первом её этапе, присуща очевидная аполитичность, фиксация на чисто технических вопросах, однако это не более чем результат поверхностного взгляда на проблему.

Больше всего левым сейчас необходима решительность. Не решительность политическая, выражающаяся в сколь угодно смелых и безрассудных поступках и заявлениях, но решительность организационная, которая только и сможет придать расплывчатому массовому недовольству и «желанию перемен» чёткие, ясные и регламентированные рамки планомерного достижения целей.

Разумеется, при наличии интереса и готовности заняться чем-то подобным у присутствующих товарищей, я готов принять самое активное участие в непосредственной организации и претворении в жизнь перечисленных инициатив.

Надеюсь, что данным докладом мне удалось очертить основное направление требующихся преобразований, показать их востребованность или, если говорить точнее, безальтернативность, если только итоговым пунктом левой деятельности должны являться цели, хоть как-то отличные от банального воспроизведения собственного статуса.

Переход левых из роли непогрешимых проповедников последовательного марксизма к роли прагматичных организаторов и политиков, в конечном счёте, есть вопрос о перспективах развития всего российского общества целиком на протяжении ближайших десятилетий.

В ИНОЙ ОПТИКЕ


«Двигаться вопрошая»: сапатисты на пути к транскультурному диалогу.

Марк Симон


Накануне 21 декабря 2012 года одной из центральных тем в мировых средствах массовой информации и социальных сетях стал «конец света» в связи с окончанием земного летоисчисления по календарю майя. По мере приближения «тревожной даты» обсуждения пророческих посланий древних индейцев в различных общественных (и даже научных) дискурсах становились всё интенсивнее, порождая всё более запутанные и противоречивые интерпретации. Одни всерьёз ожидали вселенской катастрофы, другие иронически наблюдали за нагнетанием «массового психоза», а третьи говорили о том, что календарь майя не заканчивается в 2012 году, а лишь свидетельствует о смене большого цикла в истории человечества. На эту тему в различных контекстах тем или иным образом высказывались все: обыватели и учёные, журналисты и политики, атеисты и верующие - представители самых разных сообществ из различных частей света. Молчали лишь сами индейцы, потомки тех самых древних майя.

Точнее, их голос оказался неуслышанным и нераспознанным в бурных и шумных потоках информации. Невозможность репрезентации «субальтерных»1 социальных акторов в доминирующих общественных и международных институтах, в своё время отмеченная постколониальными исследователями (Э.Саид, Г.Ч.Спивак, Р.Гуха, А.Макклинток, Р.Янг и др.), в очередной раз стала очевидной для тех, кто имеет представление о положении мексиканских индейцев (цельтали, цоцили, тохолабали, чолес, соке, мамес), проживающих в штате Чьяпас. «Конец света» привлёк на юго-восток Мексики массы туристов, однако мало кому пришло в голову поинтересоваться истинной философией и представлениями о социальной справедливости проживающих там потомков майя.

В 4 часа утра 21 декабря, когда весь мир настороженно ожидал исполнения зловещих предсказаний, из тумана, окутавшего горы Чьяпаса, появилась сорокатысячная процессия индейцев в вязанных чёрных масках и двинулась по размытым дождём просёлочным дорогам в сторону пяти главных городов штата - Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, Окосинго, Альтамирано, Лас Маргаритам и Паленке. Это была Сапатистская армия национального освобождения (САНО)2, 19 лет назад (1 января 1994 года) оккупировавшая центральные площади тех же городов, чтобы сказать своё решительное “jYa Basta!"3 в знак протеста против неолиберальной политики мексиканского правительства, подписавшего договор о создании НАФТА4. На этот раз сапатисты во время своего марша не произносили ни слова, не пели песни, не разворачивали транспаранты. Прибыв в города, они двинулись на городские площади и принялись воспроизводить один и тот же сценарий. На глазах у изумлённых туристов тысячи человек в шеренге по четверо поднимались на самодельные трибуны и молча вздёргивали вверх кулаки под сенью двух своих флагов - сапатистского (красная звезда на чёрном фоне) и мексиканского. Затем они также же быстро и тихо, как прибыли, вновь скрылись в тумане, который замаскировал их неожиданное прибытие5.

Молчаливый марш сапатистов, впервые за долгое время мобилизовавший столь многочисленные силы коренных народов Мексики, заставил мировое гражданское общество вспомнить о роли этого движения в сопротивлении и поиске альтернативы неолиберальной глобализации. Смысл их символического послания в день смены больших циклов в календаре майя оказался нетруден для расшифровки: нынешние причины борьбы сапатистов всё те же, что и во время их первого выступления. Отсутствие медицинской помощи, образования, жилья, земли, продовольствия, прав у коренных народов, прав женщин, достоинства и справедливости6 - об этом за 19 лет сказано слишком много слов, но власти страны не желают прислушиваться к своим гражданам. «Ничего не изменилось», - заявляют сапатисты своим красноречивым молчанием, - «Мы здесь!» (“jAqui Estamos!”), «мы готовы к борьбе за другой мир!».


«Поколение Сиэтла»

Многие авторы, анализирующие феномен сапатизма (в том числе И.Валлерстайн), отмечают, что восстание, поднятое САНО 1 января 1994 года, вызвало к жизни новые формы сопротивления политике неолиберализма посредством горизонтальной коммуникации. Апьтерглобалисткое движение впервые продемонстрировало свой протестный потенциал в ходе демонстраций в Сиэтле в 1999 году, в результате которых была сорвана встреча ВТО. После этих событий массовые акции прокатились по всему миру в ходе проведения саммитов ключевых акторов глобализации: Вашингтон. Лос-Анджелес, Квебек, Мельбурн, Кёльн, Прага, Барселона, Генуя и т.д. В результате появилось понятие «поколение Сиэтла», одним из безусловных авторитетов для которого стали САНО и Субкоманданте Маркос.

Появление международных движений и социальных форумов альтерглобалистской направленности продемонстрировали способность разнородных сегментов мирового гражданского общества к солидаризации и совместным действиям во имя сопротивления усиливающемуся социальному-экономическому и политическому неравенству. Их спектр оказался чрезвычайно широк: от анархистов и троцкистов до традиционных левых политических партий; от безземельных крестьян до университетских интеллектуалов; от профсоюзов до экологических и феминистских организаций.

Особенность сапатистского движения, получившего название от имени героя мексиканской революции 1910-1917 годов Эмилиано Сапаты, заключается в его непохожести на другие национально-освободительные и партизанские движения Латинской Америки. Оно обозначило переход от традиционных для леворадикальных группировок методов вооружённой борьбы к ненасильственному протесту, воплощённому в массовых шествиях, социальных форумах (с 1996 года САНО организует «Межконтинентальные Встречи за Человечество и против Неолиберализма», а с 2007 года «Фестивали праведного гнева») и широкому использованию сетей массовой коммуникации, в первую очередь, Интернета для распространения альтернативных политических программ. Весьма неординарной представляется фигура одного из лидеров и символов данного движения - философа и писателя субкоманданте Маркоса, осуществляющего «двойной перевод»7: индейского дискурса на язык большинства мексиканцев и мирового сообщества, с одной стороны, и марксистской теории для индейских интеллектуалов, - с другой. Абсурдистский юмор Маркоса придаёт его коммюнике и посланиям особый колорит, столь отличающий их от догматизма и однобокости лозунгов, присущих другим радикальным движениям.


«Теология освобождения»

Первая декларация Лакандон-ской сельвы (1993), в которой САНО объявляет войну федеральной армии Мексики, начинается такими словами: «Мы — результат 500 лет борьбы, сначала — против рабства в войне за независимость от Испании, возглавленной повстанцами, потом — против угрозы быть поглощёнными североамериканским экспансионизмом, потом — за утверждение нашей Конституции и изгнание с нашей земли Французской империи, потом, когда порфиристская диктатура отказала нам в справедливом исполнении законов Реформы и народ восстал, рождая своих собственных вождей, появились Вилья и Сапата, такие же бедняки как и мы, лишённые какого бы то ни было образования, чтобы нас было легче использовать в качестве пушечного мяса и грабить богатства нашей родины, не обращая внимания на то, что у нас нет ничего, совершенно ничего, ни достойной крыши над головой, ни земли, ни работы, ни здравоохранения, ни питания, ни образования, ни права избирать свободно и демократически наши власти, ни независимости от иностранцев, правящих на наших землях, ни мира и справедливости для нас и наших детей»8.

Отсылка к столь древним истокам индейского движения сопротивления представляется неслучайной. Первый постоянный епископ Чьяпаса Бартоломе де лас Кассас, в 1511 году услышавший гневную проповедь монаха-доминиканца Антонио де Монтесиноса, обращённую против Конкисты, и начавший после этого вооружённую борьбу за права индейцев, по праву может считаться предтечей движения «теологии освобождения», ставшего столь актуальным для Латинской Америки во второй половине XX века. Идея о духовном обосновании революционной борьбы, прозвучавшая в 1960-1970-е годы из уст священников Дона Хельдера Камара, Эмануэля Мунье, Камильо Торреса и, наконец, Густаво Гутьереса9, взбудоражила многих верующих людей, увлекавшихся идеями Маркса и Че Гевары, поскольку разрешала давно существовавшее противоречие между христианской этикой и приверженностью идеям социализма. Таким образом сформировался своего рода кодекс чести для священников и интеллектуалов, не желающих мириться с несправедливостью «мира сего», основными постулатами которого стало использование талантов, данных Богом (включающих научные способности), для борьбы с бедностью как источником греха, а также просвещения широких масс.

Следует отметить, что к нынешнему дню это движение стало частью более широкого альтерглобалистского дискурса, несмотря на его спад в конце 1980-х годов в связи с поражением никарагуанской и сальвадорской революций. После глобального финансового кризиса 2008 года группа учёных-социологов и теологов в составе Андреаса Мюллера, Арно Тауша и Пауля М. Цу-ленера вновь подняли вопрос об актуальности теологии освобождения10. Кроме того, в связи с приходом к власти во многих странах Латинской Америки просоциалистических лидеров, активно участвующих в работе альтерглобалистких форумов, риторика «христианского социализма» вновь зазвучала на международной арене. Достаточно упомянуть, что Фернандо Луго, избранный в 2008 году на пост президента Парагвая от левоцентристской коалиции, - бывший епископ.

Теология освобождения, которая хотя и имеет к сапатисткому движению косвенное отношение, представляется весьма важной для анализа этической составляющей его идеологии. Аргентинский философ и теолог Энрике Дуссель, в настоящее время проживающий в Мексике, уделяет особое внимание «этике освобождения» в своей интерпретации теоретических и политических последствий восстания сапатистов для мирового альтерглобализма. В данном случае речь идёт о сопротивлении не только социально-экономической, но и духовной колонизации. Представители метрополий всегда воспринимали индейцев как отсталый народ, относились к ним и их верованиям в лучшем случае снисходительно, навязывали им свои ценности и представления, в том числе и религиозные11.


«Вопрошая мы продолжаем»

Сапатизм привнёс в современный левый дискурс до сих пор слабо теоретизированное понятие человеческого достоинства, а также уважения и справедливости, которые, безусловно, находят соответствия в теологии освобождения, но тем не менее «не сводимы к западным понятиям культурных прав и прав человека и которые нельзя понять вне попытки понимания мезоамериканской космологии в её собственных терминах»12. В 1997 году субкоманданте Маркос так охарактеризовал эту особенность революции сапатистов: «Вдруг революция превратилась во что-то фундаментально нравственное и этическое. Вместо распределения богатства и экспроприации средств производства основной целью революции становится возможность найти место для человеческого достоинства. Достоинство становится очень мощным понятием. Но это не наша заслуга, не заслуга городских левых интеллектуалов. Это заслуга принадлежит целиком коренному народу. Они хотят, чтобы революция стала гарантией уважения человеческого достоинства»13. Проблема здесь заключается не только в том, чтобы встать на сторону бедных и угнетённых, но и в том, чтобы понять их собственную вселенную, отличную от представлений человека европейской культуры, взглянуть на «теологию освобождения» их глазами.

Один из главных героев мексиканской революции 1910-1917 годов Эмилиано Сапата, выходец из штата Чьяпас, в честь которого получило название исследуемое движение, глубоко почитаем и любим индейскими общинами, особенно в его родном штате. Легенды о Сапате, вписывающие его в контекст индейской космологии, широко распространены среди местного населения. Чьяпас, добровольно вошедший в состав Мексики в 1823 году, всегда занимал особое положение в контексте «индейского вопроса», его населяют многочисленные потомки майя: цельтали, цоцили, тохолабали (народ, наиболее массово представленный в САНО) и другие. И тем не менее, даже несмотря на революцию, рабское положение крестьянских индейских общин практически не претерпело изменений, они всегда оставались людьми «второго сорта» для местных помещиков, нередко прибегавших к найму вооружённых отрядов для отъёма их территорий14. Подобная практика при молчаливом согласии федеральных властей применялась и накануне вступления в силу НАФТА для осуществления прямого давления на индейцев со стороны иностранных компаний. Кроме того, экономический и социальный кризис конца 1980-х годов, а также неолиберальные реформы мексиканского правительства, открывшие неограниченный доступ к природным ресурсам страны транснациональным корпорациям, не оставляли возможности конкуренции с иностранным капиталом, вынуждая местное население покинуть свои земли и мигрировать в крупные промышленные центры.

Этимология названия САНО связана не только с именем лидера крестьянского повстанческого движения Эмилиано Сапаты, но и вызывает прямые ассоциации с Армией Народного Освобождения Боливии в меру приверженности тех, кто стоял у истоков её создания, идее «революционного очага» Эрнесто Че Гевары; а также с Сандинистским Фронтом Национального Освобождения (СФНО), названным в честь никарагуанского революционера 1920-1930-х годов Аугусто Сезара Сандино. Начиная с 1960-х годов методы партизанской войны («герильи»), разработанные Че Геварой, были взяты на вооружение радикальными «левыми» движениями в Никарагуа, Сальвадоре, Гватемале, Гондурасе, Перу и Колумбии.

В свою очередь, борьба за гражданские права и свободы в 1960-х годах в США и «студенческие бунты» в Европе не только выявили противоречия либеральных западных демократий, но и значительно расширили представления о субъектах революционного процесса, привнеся новые идентичности,

основанные на позициях различных маргинализированых и дискриминируемых меньшинств: этнорасовых, гендерных, сексуальных, религиозных, колониальных. В данном контексте необходимо выделить фигуру Франца Фанона - писателя и психиатра, чернокожего выходца из французской Мартиники, посвятившего большую часть жизни проблемам политической, экономической и духовной деколонизации. Фанон рассчитывал не только на национально-освободительную борьбу в странах третьего мира, но и на «активность “внутренних колоний” стран “золотого миллиарда: люмпенов, дискредитированных по разным признакам меньшинств, радикальную богему и студентов, повторяя слова фрейдомарксистов о “малом моторе революции", призванном разбудить для качественных изменений всё остальное общество. Само собой, это находило отклик у западных “новых левых”, которые старались рекрутировать активистов именно из этих слоёв общества»15.

Следует отметить, что в процессе эволюции сапатисты существенным образом трансформировали распространённые с 1960-х годов в «левой» среде представления о тактиках ведения «герильи», а также о миссионерской роли интеллектуала в ней. Дело в том, что, в отличие от многих своих предшественников, городские маргинальные интеллектуалы, отправившиеся в Чьяпас для того, чтобы поднять там крестьянское восстание, и столкнувшиеся с непониманием индейцами их марксистской риторики, сменили ролевую модель в революционном процессе, превратившись из учителей в учеников. «Логика абстрактных универсалий ввела в заблуждение Че Гевару в Боливии и сандинистов в Никарагуа во взаимодействии с местным населением, она проявилась в их слепоте к теоретическому, этническому и политическому потенциалу общин американских индейцев»16. В данном же случае основатели САНО обнаружили в индейцах с их оригинальными представлениями о демократии, справедливости и свободе, не вписывающимися в западные универсалистские, эволюционистские и иерархические категории, равноправных собеседников.

Таким образом, благодаря транскультурному диалогу, сапатистам удалось отказаться от концепта «авангардной партии» и христианской этики спасения, заменив её логикой арьергардного движения, выраженной в индейском принципе «двигаться вопрошая»17, не предполагающего наличия заранее заготовленной программы действий. Подобный диалог призван преодолеть логику доминирования и эксплуатации, в том числе и идеологической, и направлен на утверждение множественности этно-культурных и политических практик, их сосуществование и взаимодействие путём горизонтальной коммуникации.


«Балаклава» как символ сопротивления

САНО была создана группой политических активистов из различных организаций левого толка (преимущественно марксистско-ленинских), состоявшей из трёх индейцев и трёх метисов, 17 ноября 1983 года. Рафаэль Себастьян Гильен Висенте, выпускник философского факультета Мексиканского национального автономного университета, которому, как принято считать18, суждено было перевоплотиться в субкоманданте Маркоса, присоединился к ним годом позже. Однако стоит оговориться, что никто на самом деле не знает, кто скрывается под маской, которую носит Суп (именно так обращаются к субкоманданте его соратники), поскольку лишь один из этой группы остался в живых и взял себе имя одного из погибших товарищей - Маркос.

Маска или «пасамонтаньяс», как её называют сапатисты, стала одним из символов данного движения и альтерглобалистской повстанческой борьбы в целом. Подобный акт деперсонификации был продиктован не столько страхом преследования местного населения со стороны федеральных властей, сколько стремлением подчеркнуть отсутствие иерархии и лидерства в структуре САНО. В случае гибели одного из участников его место всегда мог занять другой.

Следует отметить, что во второй половине XX века маски-балаклавы были использованы не только террористическими и повстанческими группировками, но и в иных социокультурных контекстах. В начале 80-х годов (то есть параллельно с образованием САНО) в маргинализированном и находящемся в состоянии промышленного упадка Детройте возникло новое контркультурное музыкальное явление - детройтское техно, одними из наиболее ярких представителей которого стала так называемая «бригада подпольного сопротивления» Underground Resistance. У её истоков стояли чернокожие студенты - Майк Бэнкс и Джефф Миллс, во время выступлений надевавшие чёрную униформу и закрывавшие лица масками. Движение Underground Resistance, ряды которого постепенно начали расширяться, отстаивало жёсткие анти-коммерческие позиции, их пластинки были наполнены политическими манифестами и лозунгами, в которых каждым вторым словом было слово “riot” (бунт). Более того, была выпущена серия пластинок, которые не могли быть воспроизведены в обычных домашних условиях, а лишь на диджей-ском проигрывателе и при условии вращении иглы в обратную сторону - от центра к краю диска.

Революционная борьба Underground Resistance происходила в области музыкальной индустрии, а её цель заключалась в преодолении «программирования». Это слово стало ключевым для понимания идеологии UR, поскольку, с их точки зрения, «программирование - это принцип функционирования современных промышленных стран, которые развились до состояния производства не только 66 товаров и механизмов, но сознания отдельных индивидуумов. В таких условиях люди - это не более, чем биороботы, которых программирует современная жизнь или, как принято говорить, - система. Цель этой гнусной деятельности - сохранить барьеры между людьми и расами, не допустить взаимопонимания и мира»19. С точки зрения Бэнкса и Миллса, единственным способом коммуникации, не подвластным программистам человеческих душ, должна была стать музыка техно, способная разрушить традиционные формы мышления и таким образом сделать индивидов свободными. Одним из главных принципов в условиях этой борьбы становится анонимность, ведь если ты замечен системой, тебя самого используют как один из инструментов программирования.

Идеология чернокожих музыкантов Детройта удивительным образом перекликается с сапатистской: в обоих случаях мы имеем дело с образами неизвестных героев-освободителей (эдаких современных «Зорро»), которым тем не менее не удалось сохранить анонимность. Однако если участники UR, сняв маски, стали востребованными индустрией диджеями, то в случае с Маркосом дело обстоит несколько сложнее. Как отмечает О.Ясинский, сапатистам не удалось избежать каудильизма20, столь характерного для латиноамериканских революций, в первую очередь, по отношению к внешнему миру21. Следует упомянуть, что Маркос в полной мере отдаёт себе отчёт как в том, что благодаря маске и неизменной трубке во рту он стал ещё более узнаваемым, чем любой из повстанческих лидеров, так и в том, что с конца 1990-х годов сапатистская символика стала очередным атрибутом интернациональной моды на протест. Различные коммерческие бренды желали использовать «человека в маске» точно так же, как и портрет Че Гевары.

Этим обстоятельством объясняется настороженное отношение сапатистов к средством массовой информации и «революционным туристам», хлынувшим в Чьяпас на волне популяризации движения. Чтобы решать указанные проблемы, им приходиться постоянно выходить за рамки привычных представлений и ожиданий как «слева», так и «справа». После мирного похода на

Мехико в 2001 году, когда рейтинги сапатистов были как никогда высоки, многие ожидали от них перехода к «реформизму» и встраивания в представительную систему, а также превращения Маркоса в очередного вождя оппозиции. Однако их возвращение в Чьяпас, прекращение любых контактов с правительством, повлёкшее период двухлетнего молчания, удивило, в первую очередь, тех «посредников», которые хотели сделать на этом политические дивиденды, а также дистрибьюторов кофейных зёрен из Чьяпаса, для которых сапатизм есть ничто иное, как очередной коммерческий бренд.

Таким образом, стало очевидно, что сапатисты не преследуют целей монополизации власти и военного контроля над занимаемой территорией, а также популяризации своего движения, они лишь стремятся быть равными среди равных в условиях гражданской солидаризации в своей стране, а также иметь возможность автономного самоуправления в виде прямой демократии в своих общинах; а маски на их лицах свидетельствуют о том, что они часть одной коллективной идентичности, не всегда понятной европоцентричному сознанию, выраженной в лозунге, которым они приветствовали гостей Межконтинентальной Встречи за Человечество и против Неолиберализма22, - «За нами находимся вы».


«Органический интеллектуал» в маске

Тем не менее именно неординарная личность субкоманданте Маркоса всегда находилась в центре внимания международного сообщества, поскольку ему суждено было стать ретранслятором представлений и ожиданий индейцев во внешний мир. В марксистской теории роли интеллектуала традиционно придаётся большое значение. После выхода в свет «Тюремных тетрадей» Антонио Грамши его концепция «органического интеллектуала», тесно связанного со своей социальной средой и способного стать выразителем её интересов, медиатором между ней и другими общественными сегментами (что существенным образом отличает его от интеллектуала «традиционного»), получила большое распространение.

Если анализировать деятельность Маркоса в данном контексте, то следует отметить, что благодаря публикациям его посланий, коммюнике, писем и интервью он стал восприниматься представителями мексиканского правительства, а также другими акторами международных отношений не просто как «органический интеллектуал» в сапатистском движении, но и как его безусловный лидер, в то время как сами сапатисты никогда не наделяли его соответствующими полномочиями. В значительной степени этому поспособствовал безусловный писательский дар Маркоса, придавший большинству его политических текстов, наполненных огромным количеством реминисценций и отсылок к европейской и латиноамериканской литературе, высокую художественную ценность (в особенности для европоцентричного сознания) и сделавший его своего рода «сапатистским Хармсом». Главные отличительные черты его произведений - юмор и самоирония, благодаря которым он весьма значительно выделяется на фоне других революционных деятелей альтерглобалистской направленности. В его посланиях никогда нет тона самодовольства и уверенности в том, что излагаемая им точка зрения единственно верная. Обращение к космологии майя; использование цитат из Шекспира, Сервантеса, Брехта, Гарсии Маркеса в самых неожиданных контекстах; диалоги с жуком по имени Дурито Лакандонский, рассуждающем о мировом неолиберализме, сделали притчевый и глубоко метафоричный язык Маркоса легко узнаваемым на фоне однобокой декларативности и заштампованности других «левых». Поскольку читатели во всём мире (в том числе и российские) имеют возможность судить о сути сапатизма, преимущественно анализируя тексты субкоманданте, возникает обманчивое ощущение, что идеи, высказанные в его произведениях, принадлежат непосредственно ему и никому другому.

Этим обстоятельством были вызваны многие курьёзные случаи, когда движение оказывалось персонифицированным исключительно фигурой субкоманданте или же, наоборот, те или иные политические деятели пытались разделить Маркоса и сапатистов как различных субъектов коммуникации. Достаточно вспомнить ситуацию, возникшую в результате переписки Маркоса с испанским судьёй Бальтасаром Гарсоном23, а также представителями баскской леворадикальной сепаратисткой организации ЭТА24 и другими политическими, общественными, религиозными организациями по разрешению «баскского вопроса». В каждом случае Маркос неслучайно обращался к тем или иным акторам от имени «стариков, женщин, детей и мужчин Сапатистской Армии Национального Освобождения»25, полагая, что путём мирного диалога и при посредничестве САНО могут быть найдены конструктивные варианты решения проблемы, которая на протяжении последних пятидесяти лет решалась преимущественно силовыми способами. Однако этим переговорам не суждено было состояться из-за недоверия ЭТА к мотивации сапатистов и лично Маркоса, а также их сомнений в наличии у него полномочий представлять индейцев Чьяпаса.


«Мы слово. Не губы, что нас произносят»

В критике сапатистов как «слева», так и «справа», сфокусированной на их излишней сентиментальности, романтичности и призывам к архаике, зачастую прослеживаются европоцентричные трактовки представительства и роли лидера, свойственные многим политическим движениям. Так, Майк Гонсалес, историк и литературный критик, профессор Университета Глазго,

один из лидеров Социалистической рабочей партии Великобритании, в работе «Сапатисты: проблемы революции в новом тысячелетии»26 трактует Маркоса исключительно как лидера и центральную фигуру движения, а поэтический язык его посланий, наполненных социально-политическим и в то же время полумифическим и религиозноэтическим содержанием, как безусловный признак постмодернистской революции. С точки зрения Гонсалеса, абсурдистский пафос Маркоса делает сапатистский дискурс безусловно привлекательным для альтерглобалистского движения, но абсолютно несостоятельным в смысле конкретной политической программы, поскольку Маркос постоянно уклоняется от вопросов прихода к власти, что для революционного движения сомнительное достоинство.

В то же время представители философской школы «доколониального поворота», настаивают на том, что субкоманданте Маркоса нельзя интерпретировать как субъект модерна или постмодерна. «Исследователи биографии Маркоса, следующие традиционным западным шаблонам биографии, упустили из виду, что и у майя, и в других индейских космологиях, в противоположность европейской и североатлантической, община, а не индивидуум есть центр и конечная цель. Они не способны к изменению своих концептуальных установок и не имеют лучшей возможности, кроме как приспособить субкоманданте Маркоса так же, как они приспосабливали понимание личности, вытекающее из концепции Руссо, которая, к сожалению, до сих пор используется и в наши дни. Интерпретировать Субкоманданте Маркоса в рамках привычного биографического повествования, видеть в нём некий impostura (обман), завязанный на личности (даже «гениальной») — значит не понять суть теоретической революции сапатистов. И даже хуже, представлять сапатизм в рамках колониальной эпистемологической модели, которую сапатистская революция пытается преодолеть», - отмечает В. Миньоло27.

С точки зрения Э.Дусселя и В.Миньоло (последнему принадлежит авторство понятия «двойного перевода»), Маркос не является ни лидером, ни представителем интересов сапатистов в европейском понимании этого слова. Такое положение было бы унизительным для самих индейцев, вынужденных выступать лишь в качестве абстрактных безымянных объектов освобождения со стороны белых миссионеров-интеллектуалов. Его роль следует трактовать, в первую очередь, как переводчика марксистского дискурса на язык тохолабаль и в то же время индейской космологии на язык международного сообщества, то есть на европейские языки. Более того, на это неоднократно обращает внимание и сам Маркос в своих текстах: «Мы слово. Не губы, что нас произносят. Мы шаг. Не ноги, что нами ступают»28. Тем самым сапатизм явил собой форму симметричного диалога различных культур, дискурсов и идеологий, нацеленную на освобождение от колониальной зависимости и иерархических моделей власти, а также размежевания с неолиберальной системой и её правилами игры.


Трудности «двойного перевода»

Ключевым эпизодом для понимания феномена взаимопроникновения культур и «двойного перевода» в контексте сапатистского движения стала встреча субкоманданте Маркоса со стариком Антонио, индейским интеллектуалом и философом, погрузившим его в мир индейской философии и космологии. Молодой марксист метиского происхождения, столкнувшийся с непониманием индейскими общинами его пламенных речей, сумел сменить ролевую модель - миссионера и провозвестника революции - на ученика индейцев и ретранслятора их идей. Для Маркоса стало открытием то, что индейцы имели свои многовековые представления о демократии, свободе и справедливости. Встреча со стариком Антонио происходит в момент крушения европейского социалистического блока, а также на фоне поражения повстанческих движений в Сальвадоре и Гватемале. В результате синтеза социалистических идей и культуры америндов, построенного на равноправном диалоге, в 1994 году на международной арене появился феномен «тохолабальского марксизма», что стало полностью неожиданным для неолиберальных теоретиков, полагавших, что «история закончилась».

В интервью Маркоса французским социологам Ивону Ле Боту и Морису Нажману есть весьма важное для понимания места сапаптизма в неомарксистском дискурсе высказывание: «Возможно, Маркос уже не марксист, и я не знаю, плохо ли это, является ли это поводом для упрёка или для признания. Я думаю, что

Маркос, в смысле этот персонаж, до сих пор мог быть полезным для общин инструментом, и он был нужен им для того, чтобы выражать свои проблемы и продолжать этот сложный переход, в который превратилась война 1994 года. Вопрос, который нужно было бы задать о Маркосе: сможет ли он оставаться таким инструментом и на протяжении какого времени ещё или же уже подошёл момент, когда он должен умереть. Не умереть физически, а умереть как персонаж»29.

«Маркос-ученик» знакомит читателя с философией америндов через притчи и рассказы старика Антонио. Особенность этой философии заключается, в первую очередь, в том, что она не оперирует бинарными оппозициями, характерными для европейского мышления («свой-чужой» или «модерн-традиция»), в ней нет антропоцентризма и доминирования субъектно-объектных связей. Этим объясняется отсутствие в политической программе сапатистов претензий обладать землёй и властью, отмеченное М.Гонсалесом Для них не существует понятия пользования землёй как собственностью, поскольку земля — это живое существо, частью которого выступают и сами индейцы с их исторической памятью о предках, находящееся в состоянии постоянного движения и трансформации.

«В мезоамериканской космологии одним из главных моментов является теснейшая взаимосвязь всех существ в мире. Отсюда и особое понимание человеческого сообщества и отсутствие необходимости в индивидуализме и даже индивидуализации. В языке тохолабаль нет объекта, а только взаимодействующие субъекты. Из него невозможно вывести универсалистские принципы прав человека и гражданина. Ведь тогда те, чьи права защищаются, окажутся в позиции объекта, а это в системе тохолабаль невозможно. Как невозможно и представить людей или природу в качестве другого, что в западной системе повлекло за собой идею справедливости и равенства, и защиту включения другого»30.


«Другая» демократия тохолабальских марксистов

Особое понимание демократии, проистекающее из индейской философии, проявилось в частности, во время так называемой «Другой кампании» сапатистов (2006-2007), в результате которой произошло их размежевание со многими представителями «левого движения» в мексиканской политике и некоторыми социалистическими режимами Латинской Америки. «Другая кампания», объявленная как альтернатива президентской избирательной кампании в Мексике, представляется весьма важным эпизодом для понимания роли сапатизма в мировом альтерглобалистском движении. Её цель состояла в продолжении борьбы за права индейских народов и закрепление их в новой Конституции посредством бескорыстной политики, то есть без посредников31. «Шестая декларация Лакандонской сельвы», где были сформулированы основные принципы ведения кампании, стремительно распространилась не только по всей Мексике, но и за её пределами. Сапатисты организовывали встречи с самыми различными представителями гражданских сил в 31 мексиканском штате, на которые приглашали представителей альтерглобалистского движения со всего мира. В результате выборов, несмотря на зафиксированные факты массовой фальсификации, повлёкшие мирное масштабное сопротивление сторонников Институционно-революционной партии, президентом всё же был объявлен Фелипе Кальдерон. В ответ на это сапатисты создали Комиссию Шестой Декларации для организации акций протеста как внутри Мексики, так и на международном уровне.

В результате нового похода на Мехико, предпринятого сапатистами в апреле 2007 года, они вновь отказались от применения силовых методов борьбы, а также от любых коалиций. Непонимание этого поступка мексиканским правительством и многими другими политическими акторами, а также неясность, кто именно из восемнадцати команданте, участвовавших в данном походе, на самом деле был главным делегатом сапатистского движения, объясняется тем обстоятельством, что индейские общины, исходящие, в первую очередь, из коллективной идентичности, делегируют полномочия говорить от их имени тем или иным представителям, но лишь на короткий срок.

Однако следует уточнить, что практика автономного самоуправления (основанная на принципе, который в тохолабальском языке выражается как «командовать и подчиняться одновременно»32) характерна преимущественно для сапатистских общин Чьяпаса, в то время как в остальных частях штата власть зачастую сконцентрирована в руках местных вождей и шаманов. Тем не менее прямая демократия сапатистов сформировалась вне древнегреческих, а также европейских просвещенческих понятий, что объясняет их нежелание быть интегрированными в официальные институты власти.

Таким образом, их понимание политики существенным образом отличается от неомарксистских концепций, широко распространённых среди представителей мирового антиглобалистского движения, будь то «Множество» Майкла Хардта и Тони Негри или теория «гегемонии и социалистической стратегии» Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф. Исследования, посвящённые экологической и гендерной тематике (также весьма актуальные в современной теории международных отношений) в контексте сапатистского движения33, свидетельствуют о том, что эти компоненты не возникли в нём в результате процессов эмансипации и революционной борьбы, как это происходило во многих других регионах мира, но всегда были неотъемлемой частью индейской культуры и образа жизни.


Школа «деколониального поворота»

Сапатисты отличаются в первую очередь тем, что они крайне редко применяли военную силу, отдавая предпочтение диалогу с мировым гражданским обществом. Это позволило им выстоять в борьбе с мексиканским правительством и сохранить автономное самоуправление на своих территориях, несмотря на то, что после «Другой кампании» и до «молчаливого марша» 21 декабря 2012 года они не проводили сколь-либо масштабных акций. Во второй половине двухтысячных годов мода на сапатизм в мировом левом дискурсе стала стремительно угасать, однако Чьяпас по-прежнему оставался недосягаемым для официального Мехико. Как бы то ни было, горизонтальные формы коммуникации, вдохновлённые призывами САНО к поиску транскультурного диалога, сумели сплотить не только представителей международных правозащитных организаций и про-социалистических движений, но и представителей академического сообщества Латинской Америки, США и Восточной Европы34.

В последнее десятилетие всё большее распространение в различных областях гуманитарной науки получило направление, которое принято называть «деколониаль-ным поворотом». Оно охватывает такие области знания, как философия, структурная лингвистика, социально-культурная антропология, а также международные отношения. Среди наиболее выдающихся учёных можно назвать такие имена, как: Вальтер Миньоло, Энрике Дус-сель, Рамон Гросфогель, Сантьяго Кастро-Гомес, Чела Сандоваль, Марина Гржинич, Мадина Тлостанова. Его принципиальное отличие заключается в отказе от «ассиметричного перевода всех инакостей на язык западной эпистемологии»35, то есть от трактовки тех или иных явлений в категориях и критериях, присущих доминирующей академической (европоцентричной) культуре.

Научные связи между многими упомянутыми представителями школы «деколониального поворота» установились во многом благодаря их вниманию к изучению различных аспектов сапатистского движения. Анализ их исследований свидетельствует о том, что сапатисты не вписываются в традиционные категории «левых» движений (будь то анархисты, «новые левые», крестьянское или повстанческое движение) в силу своей инакости, связанной с индейской космологией и философией, а также не являются этно-сепаратистским движением, поскольку они исходят из того, что индейцы, проживающие на территории штата Чьяпас, «хотят быть восприняты как равные и, вместе с тем, другие, отличные внутри нации, переосмысленной на плюралистичной основе»36. Парадокс заключается в том, что сапатисты, инициируя диалог и обмен опытом с другими альтерглобалистскими движениями, остаются в стороне от альянсов с любыми политическими объединениями, не допускают в свои ряды иностранных добровольцев, отказываются от претензий на власть и роли «авангардной партии» в революционном процессе.

Несмотря на подобную «парализующую» (как её характеризует М.Гонсалес) политическую позицию, сапатисты находятся в постоянном поиске и подвигают сочувствующих их движению к выработке «других» путей развития. Их несговорчивость и обособленность объясняется тем, что они всегда отказываются играть

по системным правилам, какими бы благими намерениями ни было мотивировано участие в официальной политике. Их идея о том, что «другой мир возможен»37 («мир, в который вместятся многие миры»38), взятая на вооружение Мировым Социальным Форумом, предполагает не только другие модели экономического и социального устройства, но и выход за рамки универсалистских представлений и идеологий, утверждающий иные способы мышления и понимания, а, следовательно, и иную этику, в том числе в политике.


«Вы слышали?

Это звук разлома вашего мира».

В завершении статьи «Чего добились сапатисты?» И.Валлерстайн приводит апокрифическую историю о том, как Чжоу Эньлай якобы так ответил на вопрос: «А что Вы думаете о Французской революции?» — «Ещё рано об этом говорить»39. Очевидно, что зафиксировать смену исторического этапа возможно лишь после глубокого и всестороннего анализа определённой последовательности событий,предпринятого по прошествии существенного количества времени. Современникам зачастую трудно распознать истинное значение тех или иных явлений, более того, некоторые из них поначалу остаются и вовсе незамеченными.

Смены больших фаз развития, включающих в свою очередь малые, средние и длинные волны, составляют теоретическое ядро мир-системного анализа, одним из наиболее известных представителей которого является Валлерстайн. С точки зрения верований потомков майя, дата 21 декабря 2012 года знаменует не что иное, как завершение одного «Великого Цикла» и наступление другого. В первом случае мы имеем дело с марксистской диалектикой и исторической эмпирикой, проистекающими из европейской научной традиции, во втором с трансцендентальной космологической философией и культурой колонизированных индейских народов. Валлерстайн любит говорить о «четвёртой системе, основанной на социалистическом способе производства, нашем будущем мироправлении»40. Он полагает, что этот переход уже начался и наша задача состоит в том, чтобы правильным образом сформулировать своё отношение к этому факту. Календарь майя указывает на совершенно конкретную дату, маркирующую начало глобальных трансформаций.

Даже если принять на веру приведённые утверждения (по отдельности или оба сразу), мы всё равно не сможем отыскать доказательств их правоты на данном историческом этапе, это дело будущего. Главный вопрос заключается в наличии изначальной предопределённости этого самого будущего или же в зависимости развития исторического процесса от действий его субъектов.

«Молчаливый марш» сапатистов вряд ли следует расценивать как немую безоговорочную констатацию наступления новой эпохи. Их поднятые вверх в оглушительной тишине кулаки символизируют новый призыв к сопротивлению господству транснационального капитала и борьбе за другой мир, «вмещающий многие миры». И если бы исход этой борьбы не зависел от каждого получателя послания, то зачем в таком случае спускаться из тумана Лакондонской сельвы и оккупировать центральные площади городов Чьяпаса.

Вечером 21 декабря коммюнике, подписанное Субкоманданте Маркосом, словно вирус стало распространяться по просторам Интернета. В нём можно найти следующее стихотворение:

«Вы слышали?

Это звук разлома вашего мира.

Это звук нашего возрождения.

В тот день, в тот день, была ночь.

И ночью будет тот день, когда будет день.

Демократия!

Свобода!

Справедливость!»41



ЛИТЕРАТУРА:

1. Шестая декларация Лакандонской сельвы URL: http://www.tiwy.com/pais/mexico/subcomandante_marcos/sexta_declaracion.phtml

2. Альтерглобализм: теория и практика «антиглобалистского движения». - М.: Едиториал УРСС, 2003.

3. Антология современного анархизма и левого радикализма, том 2. - Екатеринбург: Ультра.Культура, 2003

4. «Другая революция. Сапатисты против нового мирового порядка» - М.: Гилея, 2002

5. Кагарлицкий Б.Ю. Политология революции. - М.: Алгоритм, 2007.

6. Субкоманданте Маркос. Четвёртая мировая война. - Екатеринбург: Ультра.Культура, 2005

7. Тлостанова М.В. Доколониальные гендерные эпистемологии. -М.: ООО ИПЦ «Маска», 2009

8. Шумаков А. Сапатистское движение в Мексике в конце XX - начале XXI вв. // интернет-версия журнала «Альтернативы», 16.04.2010. URL: http://www.alternativy.ru/ru/node/1219

9. El giro decolonial: reflexiones para una diversidad epistémica más allá del capitalismo global. - Bogota: Siglo del Hombre Editores, 2007.

10. Mignolo W.D. Double Translation: Transculturation and the Colonial Difference. -Tuscon: The University of Arizona Press, 2003.

11. Белингаузен Э. Другая кампания (перевод О.В. Ясинского) // La Jornada, 20.05.2006

12. Дуссель Э. Латиноамериканская культура и философия освобождения: народная революционная культура - по ту сторону популизма и догматизма // Латиноамериканская цивилизационная общность в глобализирующемся мире. Т. 1. - М.: ИМЭМО РАН, 2007. - с. 39-48.

13. Майданик К., Пятаков А. Альтерглобалистское движение в Латинской Америке: исторические корни, структура, борьба против проекта ALCA // страница Александра Тарасова. URL: http://saint-juste.narod.ru/maidanik2.html

14. Окрест Д. Возрождение оглушительного молчания (перевод) // Интернет-журнал «Рабкор.ру», 17.01.2013, http://rabkor.ru/vozrozhdenie-oglushitelnogo-molchaniya

15. Цветков А.В. Лекция по теологии освобождения // «Русский журнал», 28.01.2002. URL: http://old.russ.ru/politics/20020128-tzvet.html

16. Davies J. Twenty-nine Years of Dignified Resistance: An Echo in the Heartbeat of the People//“Narcosphere”, 25.11.2012. URL: http://narcosphere.narconews.com/notebook/jessica-davies/2012/11/twenty-nine-years-dignified-resistance-echo-heartbeat-people

17. Gonzales, M. The Zapatistas: the challenges of revolution in a new millennium // International socialism Journal. - iss.89, London, 2000. URL: http://www.pubs.socialistreviewindex.org.uk/isj89/gonzalez.htm

18. Grosfoguel, R. Towards a Decolonial Transmodern Pluriversalism // Tabula Rasa, n.9, 2008, pp.199-216.

19. Marcos S. The Borders within: The Indigenous Women’s Movement and Feminism in Mexico //Dialogue and Difference. Feminisms Challenge Globalization. Palgrave: N.Y., 2005, pp. 81—112.

20. Mignolo, W.D. The Zapatistas Theoretical Revolution // Review (Fernand Braudel Center), Vol. 25, No. 3, 2002.

21. Tuckman J. Man in the mask returns to change world with new coalition and his own sexy novel //The Guardian, 12.05.2007. URL: http://www.guardian.co.uk/world/2007/may/12/mexico

22. Wallerstein, I. What Have the Zapatistas Accomplished // Alterinfos America Latina, 03.01.2008 URL: http://www.alterinfos.org/spip.php?article1907

КНИГИ


О советском социализме замолвили Слово - учёное, полемичное, критически-оптимистичное (Заметки о новой книге «критического марксизма»)

Владимир Очкин

СССР. Незавершённый проект. / под общ. ред. А.В.Бузгалина, П. Линке. - М.: Ленард, 2012. - 528 с.


Главное в борьбе - не потерять главную цель.

Чжу дэ.



Вдвойне даёт тот, кто даёт вовремя. Книга, о которой хочется здесь поразмышлять, появилось очень вовремя. Чем сильнее лютует «бандитский капитализм» (Дж.Сорос), тем более явно нарастает то, что получило название «ностальгии по советскости», по СССР и, соответственно, по советскому социализму. Или, если кому-то этот термин не нравится - по тому, что было (вспомним известный анекдот начала «реформ») в течение 70 с хвостиком лет российской истории XX века. Более чем полезно подумать ныне об этой всё нарастающей потребности разобраться со своим недавним, необычайно насыщенным, знаменательным и поучительным, прошлым - об этой потребности-нужде, выражающей практическую социально-историческую необходимость, от которой никуда не деться. Как «советофилам», так и «советофобам». Хотя бы уже потому, что


Мы крепко память занозили

и дух истории-калеки,

Евангелие от России

мир получил в 20 веке»

(И. Губерман).


Понять истинные уроки этого «Евангелия» и причины «незавершённости» его реализации абсолютно обязательно, чтобы не получился «комом» и второй «блин». Разбитые армии должны хорошо научиться тому, как из поражений вырастить Победу. Кто этого не усвоит, обречён на ещё худший крах.

Но как ни важна вообще сама по себе историческая память, лишаясь которой человек становится «манкуртом», «Иваном, родства не помнящим», дело не только (а в определённом смысле - и не столько) в ней как таковой. А суть дела более всего именно в значимости изучения прошедшего для развития нашей способности, по мысли Белинского, понять настоящее и заглянуть в будущее. Такой подход в принципе противостоит пессимистическому взгляду, что история де учит только тому, что она ничему не научает человеков, хотя и наказывает за незнание её уроков. При всём остроумии и известной относительной подтверждаемости историческим опытом, подобный взгляд мало того, что внутренне противоречив, но ещё и софистически обессмысливает высшую цель исторического познания и отношение к нему разумного существа. Нет, история - «мамаша суровая», но всё же учит чему-то истинному и полезному тех, кто действительно хочет (!) и способен учиться и понимать смысл её уроков - в духе sapientisat. Ну, а кто не хочет и на такое историческое чувство и разумное постижение опыта истории не способен, тот, увы, обречён «наступать на одни и те же грабли», повторять, как «второгодник», пройденное. И пока что, к несчастью, большая часть человечества всё ещё относится к подобной, хлестаковски беззаботной, «категории». Не зря же, как раз столетие назад, русский гений политики (и диалектики) заметил с горькой иронией в личном письме (а «гений с одного взгляда открывает истину», по выражению Пушкина): «Люди большей частью (99% из буржуазии, 98% из ликвидаторов, 60-70 % из большевиков) не умеют думать, а только з а у ч и в а ю т с л о в а»1. Многое ли в этом отношении изменилось с тех пор в бывшем СССР и вообще в мире? Похоже, что не очень, особенно если судить по тому факту, зафиксированному частично и в книге, вызвавшей эти размышлизмы, что мы, «советские», в массе своей, и 20 лет спустя после антисоветского переворота всё ещё не можем, не умеем толком понять ни того, чем в своей сущности был СССР, ни того, какая его «болячка задавила», ни того, что же мы имеем ныне на его развалинах. А ведь как учил великий диалектик, понять - значит уметь выразить суть дела в понятии и тем преодолеть предмет понимания, овладевая им духовно. В этом смысле и в нынешнюю эпоху изобилия и засилья всевозможной «информации», ставшей едва ли не главным оружием в любой, особенно классовой, войне, всё ещё актуально звучит грустное предупреждение другого гения: «Невежество - это демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной ещё многих трагедий», ибо «глупость и суеверие также титаны», равно как и алчность, эта «к злату проклятая страсть», так как «нет ничего более ужасного, чем логика своекорыстия»2. Священная, самоотверженная война с этими, отнюдь не мифологическими, а вполне реальными «демонами» и «титанами» - вершинный долг и благородная миссия всего «мыслящего пролетариата», всех представителей «подлинной интеллигентности», которая, по проверенным собственной жизнью словам А.Ф.Лосева, «всегда есть подвиг, всегда есть готовность забывать насущные потребности эгоистического существования: не обязательно бой, но ежеминутная готовность к бою и духовная, творческая вооружённость для него. И нет другого слова, которое могло бы более ярко выразить такую сущность интеллигентности, чем слово «подвиг»3. Как поучительно и симптоматично перекликается эта благородная мысль с тем выражением сути и содержания такого идейно-духовного «подвига», которое сформулировал в начале осознания и выполнения собственного предназначения создатель марксизма: «... Если конструирование будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времён не есть наше дело, то тем определённее мы знаем, что нам нужно совершить в настоящем, - я говорю о беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими»4. Разве это не является и сегодня истинным заветом для «страдающего человечества, которое мыслит, и мыслящего человечества, которое подвергается угнетению»5? Вопрос в том, хватит ли в России (и мире) силы страсти и ума для этого?...

Но тут послышался нам голос «проницательного читателя»: «Говорили вы долго и красиво, только непонятно об чем». Какое отношение всё это имеет к названной книге?!». Отвечаем: думаем, что самое прямое, поскольку предполагаем, что аналогичными соображениями руководствовались во многом и авторы этого коллективного труда, посвящённого методологическому и теоретическому исследованию поистине грандиозной и жгуче актуальной проблемы исторических уроков отечественной истории двадцатого столетия в контексте современной всемирной истории. Или они с этим не согласятся?!?

Уроки же героической и трагической истории Красного Октября и Советского Союза настолько эпохально значительны и значимы для всего человечества, а не только для «большой России», причём, и вчера, и сегодня, и завтра, что можно только приветствовать деяние коллектива тех, кто создавал данное произведение, призванное пролить, так сказать, суммарный, в определённом смысле, резюмирующий (редактор издания и автор вводной части А.В.Бузгалин не зря говорит в Предисловии с «некой «выжимке» из основных работ участников за последние 5-10 лет) свет на природу СССР, причины его возникновения и распада, его место и роль в мировой истории. И в этой связи он правомерно обращается «ко всем тем, кто хочет не только понять опыт Советского Союза, но и критически использовать его для созидания нового общества, с открытыми вопросами» (пронумерую): 1. «Что такое СССР?» 2. «Не напрасен ли был опыт 70-ти лет развития СССР?» 3. «Что он дал для будущего?» 4. «Какие уроки (и позитивные, и негативные) могут извлечь сторонники социализма на основе этого опыта?» И, как итоговый, «более общий, сверх актуальный для нынешней эпохи вопрос: а был ли завершён проект по имени «СССР»? Есть ли распад нашей страны и других стран т.н. Мировой социалистической системы конец или начало новых практик формирования, выращивания «царства свободы»?». На этом основании им и предлагается «гипотеза: необходимо тщательное теоретическое исследование опыта СССР как не более (но и не менее!) чем одной из исторически конкретных практик на пути долгого и нелинейного формирования на Земле нового, посткапиталистического общества». «Гипотезой» это названо, разумеется, из скромности, а фактически это именно та практически-методологическая рекомендация и «парадигма», которой уже давно следуют убеждённые марксисты, как это прекрасно знает и сам Буз-галин. Но очевидно и то, что в этой связи, в качестве центрального, выдвигается закономерно и постоянно тот «корневой» («нет ничего полезнее, чем покопаться у самых корней истины», говорил Плеханов) вопрос, та или иная трактовка которого явно наличествует во всех частях и главах данного сочинения, обусловливая идейное пространство подлинно полемических (имплицитно или эксплицитно) идейных взаимоотношений авторов. Это, с одной стороны, общетеоретический вопрос о сущности этого самого «посткапиталистического общества», то есть, употребляя установившуюся издавна терминологию, вопрос о сущности социализма (соответственно и глубже - коммунизма), в их специфической атрибутике и отношении к предшествующей, и значит, тем более, и к современной истории. А с другой стороны, именно на такой идейной основе, это и конкретно-исторический вопрос о том, в какой мере советский, так называемый «реальный социализм» в СССР, соответствовал (или, напротив, не соответствовал) научно выявленной классиками марксизма сущности социализма (коммунизма), тем или иным характеризующим её атрибутам. Проще говоря, был ли вообще-то социализм в СССР или его вовсе не было? (как утверждают по разным основаниям некоторые его критики, почти в духе Клима Самгина: «а был ли мальчик-то...?»). Если всё же социализм в СССР был, то какой в реальности, а не в пропаганде - «по Марксу» или «по Щедрину», как иронизировал поэт. Если же не был, то что же тогда это было: «не мышонок, не лягушка, а неведома зверюшка»?!? И, наконец, как следствие, какое место во всём комплексе разнообразных причин гибели СССР (преднамеренного его «убийства»?! - как доказывают некоторые исследователи), в крахе (или «временном поражении»?) этого «реального» советского социализма, занимают те или иные отступления, отходы от той концепции («модели», «мыслеобраза») научно обоснованного социализма и коммунизма, которая была выработана классиками марксизма и их более или менее последовательными продолжателями этой проблематики? А также, соответственно, каковы же, в конечном счёте, причины подобных искажений, равно как и последствия таковых, как для самой бывшей гигантской советской страны, так и для всей «миросистемы»? Вся эта, всё более остро и насущно звучащая (нельзя победить, как сказано, не изучив причин поражения!) проблематика, и нашла в той или иной степени резюмирующее отражение на страницах этой подлежащей серьёзному изучению работы коллектива известных дипломированных специалистов, с их различными (а потому и особо интересными, актуально звучащими и теоретически весьма значимыми!) трактовками отмеченных проблем. Ведь и в самом деле, «в спорах рождается истина» и, к счастью, вовсе не обязательно «избитая», как иронизируют скептики.

Содержание книги не даёт оснований для чёткого выявления и формулирования по поводу обсуждаемых проблем какой-то единой, как уже сказано, всеми признанной общей концепции или хотя бы в принципе согласованной идейной позиции. Разве что таковой можно посчитать признание классического марксизма как научной парадигмы и неприятие сталинизма, «сталинщины», как недопустимого, с господствующей в книге точки зрения, практического и теоретического искажения, если не сказать - преступного извращения истинного марксизма.(О последнем пункте, однако, следует говорит особо и всерьёз, а не мимоходом).

Чтобы вернее понять и оценить смысл и значение данного сочинения - очень важно, прежде всего, представить его план, «архитектонику» в связи с основополагающими аспектами его идейного содержания. И в этой связи не будет большим преувеличением сказать, что концентрированное изложение самого существенного в нём - в методологическом и собственно теоретическом отношениях - для понимания смысла и установок данной работы лапидарно представлено уже в её вводной части под названием Интерлюдия. СССР: оптимистическая трагедия, состоящей из 5 глав, охватывающих основную проблематику книги: 1. Как изучать СССР. 2. Причины возникновения и распада СССР: гипотеза «мутантного социализма». 3. «Реальный социализм» в СССР: уроки кризиса. 4. Так был ли в СССР социализм? 5. СССР как вызов будущему. И, далее, - по логике: прошедшее-настоящее-грядущее -следуют написанные разными отечественными и зарубежными, авторами 18 глав, разделённых на три части: 1. СССР: что это было? 2. Распад СССР: постсоветские реалии. 3. СССР: уроки для социализма будущего. И, наконец, в P.S. Западные левые, советский Союз и марксизм. Уже отсюда (и, разумеется, в процессе изучения всего текста) видно, что перед нами издание, как теперь говоря, научно фундированное, продуманное, авторитетное. И вместе с тем, имманентно (местами - и непосредственно) полемичное, настроенное весьма критически и по отношению к исследуемой реальности, и по отношению к оппонирующим и конкурирующим концепциям. И это-то как раз в нём особо привлекательно с точки зрения борьбы с догматизмом в теории.

Известно, как недоставало подлинной (в духе классиков) полемичности в советском «марксизме» -это в немалой степени послужило одной из важных причин его догма-тизации и апологетичности.

По центральному вопросу о природе «советского социализма», о мере и степени его «социалистичности» на разных этапах развития (стало быть и о характере Октябрьской революции), вопросе, проходящем лейтмотивом фактически через все главы книги - противостоят так или иначе друг другу шесть, по меньшей мере, позиций, или «блоков», по словам автора введения («Интерлюдии»). Это, во-первых, те, кто считает, что СССР был «адекватным воплощением социализма» как первой фазы коммунистической формации. Их аргументация широко известна, традиционна, опирается на факты существования в СССР государственного планирования и общественной, в целом, собственности, бесплатности важнейших социальных благ(образование, здравоохранение и ряд других), незначительности социальной дифференциации, всему миру известных достижений и успехов СССР (победа над фашизмом, выход в космос, геополитическая мощь, едва ли не лучшее в мире образование, формирование советского типа личности, дружба народов и т.п.). Но если Великий Октябрь и возникновение СССР считаются при этом подходе исторически закономерными, а негативные явления в его развитии - объективно обусловленными и этим во многом объяснимыми, то основные причины распада Советского Союза и поражения социализма, напротив, рассматриваются как субъективные, с одной стороны, и внешнеполитические - с другой: «ошибки и предательство» высшего руководства страны, подрывная деятельность мирового империализма, особенно в духе пресловутого «плана Даллеса» и т.п. Эта проблема причин перерождения и отмирания атрибутов социализма в СССР и его краха, в итоге, вообще оказалась в теории «камнем преткновения» для всех аналитиков.

Полярно противоположную (в онтологическом смысле) трактовку дают этим вопросам авторы, хотя и стоящие на левых позициях, но доказывающие, что «в СССР не было социализма и потому теория и идеология ортодоксального марксизма не несёт ответственности за преступления и трагедии этих практик». И этот основной их тезис (СССР по своей, очерченной в марксизме, сущности не есть социалистическое общество) «кажется им важнейшим аргументом в пользу социализма будущего». Сама же природа СССР при этом трактуется по-разному: как та или иная разновидность капитализма (государственного или обычного, но с нюансами), азиатской деспотии, или как некая особая, не имеющая исторических аналогов, общественная система - некапиталистическая и несоциалистическая. Так, по характеристике Г.Г.Водолазова, сталинский, а затем и брежневский (как его «чуть более смягчённый вариант») режимы представляют собой «РЕАКЦИОННУЮ форму выполняемой страной и её народом исторически-прогрессивной работы» (с.440). «Несоциалистичность» советской системы обусловливается, согласно подобным взглядам, главным образом тем, что экономическая и политическая власть сосредоточена в руках правящей номенклатуры, а не трудящихся, которые жестоко, даже более, чем при развитом капитализме, эксплуатируются этой властью в условиях недемократического (тоталитарного, деспотического, авторитарного и т.д.) режима, и т.д. Упрощая суть дела, смысл этой полемики можно уподобить анекдотическому спору оптимиста с пессимистом. Один, видя только «плюсы» реальности, говорит: стакан-то ещё наполовину полон, и даже клоп пахнет коньяком; а другой, замечая только «минусы», горюет: стакан-де уже наполовину пуст и даже коньяк пахнет клопами. Разумеется, это шутка. Грустная. Не по поводу коньяка и клопов.

Другую противоположность по отношению к первой отмеченной позиции («социализм в СССР - это, в общем, добро») составляет «крайне правый взгляд на СССР как на «империю зла», которая оказывается таковой именно потому, что как раз и является, мол (и в этом его парадоксальное совпадение с указанной «первой», аксиологически противоположной, позицией), адекватным воплощением самой сущности идеи социализма в противовес сущности «идеи» капитализма как «свободного общества».

Обе зафиксированные контрадикции относятся к тому типу противоречий, которые Маркс, в связи с критикой логики Гегеля, называл «действительной противоположностью взаимно исключающих друг друга сущностей», которые тем самым «не имеют между собой ничего общего, они не тяготеют друг к другу, не дополняют друг друга.

Одна крайность не носит в себе самой стремление к другой крайности, потребность в ней или её предвосхищение». Такие «истинные, действительные крайности... не могут быть опосредствованы...и не требуют никакого опосредствования, ибо они противоположны друг другу по своей сущности»6. Важна, однако, мера социальной антагонистичности таких противоречий в реальных жизненных отношениях людей, отнюдь не всегда укладывающихся в формально-логические определения.

Иной тип логико-полемического и концептуального противоборства и между собой, и в своём отношении опять же к первой, в общем ортодоксально советской, точке зрения характеризует те, другие, трактовки проблемы социализма в СССР, в которых так или иначе, в той или иной мере социалистичность сущности советского общества признаётся, но с большими или меньшими оговорками. Для одних - это «ранний социализм, с определёнными бюрократическими деформациями», или, скажем, «казарменный»7.

Для других - это уже в целом «деформированный социализм», а история СССР рассматривается, соответственно, как «искривление» («деформация») верной в принципе, Лениным намеченной линии, началом которой выступил особо памятно и наглядно НЭП. Причины же распада СССР сводятся и здесь в основном к субъективным факторам и ошибкам, в особенности горбачёвского руководства. В трактовке же сущности подлинного социализма акцент делается на реальной (а не формальной только) общественной собственности, настоящей власти самого народа и полном, свободном развитии Человека как вершинном критерии прогресса. Вся соль, однако и при этом остаётся в вопросе: в чём же сущностная причина этих «причин», помешавших осуществлению столь прекрасных идей?! Увы, сколько голов, столько умов.

Более решительными критиками советского социализма в СССР выступают авторы, продолжающие и развивающие позицию Л.Д.Троцкого с его идеей, что в СССР правила «новая антинародная насильническая и паразитическая каста», которую можно победить только всеобщим восстанием, а для «такого восстания нужна новая партия». Его последователи, вслед за ним, доказывают, что «СССР был по своему рождению рабочим государством с бюрократическими извращениями», в котором экономическая и политическая власть принадлежала «номенклатуре», бюрократии, всё более разрушавшей ростки социализма в СССР и несущей в себе тенденцию перерождения в особый правящий социальный слой. Как было предсказано Троцким в 30-е годы прошлого века, у этой бюрократической «номенклатуры» итоговым интересом должен был стать и стал, как и показала наша история, «обмен» её власти и привилегий на приватизированную собственность, капитал и этим уже «узаконенную» власть, что и произошло путём антисоветской контрреволюции в СССР. В результате мы имеем то, что получило название «реставрации» капитализма. Если можно так назвать новое рождение (может, «реинкарнацию»?) столь своеобразного (или безобразного?!) «капитализма».

Наконец, свою особую позицию, в виде оригинальной гипотезы так называемого «мутантного социализма», отстаивает и обосновывает в полемике с другими концепциями и таким образом излагает её в вводном разделе работы сам А.В. Бузгалин: «Кратко её суть состоит в том, что Мировая социалистическая система возникла как мутация общемировой тенденции генезиса «царства свободы»... Эта мутация стала продуктом прорыва в «слабом звене» тех мировых противоречий империализма, которые предельно обострились в результате Первой мировой войны в условиях, когда предпосылки снятия социального отчуждения вообще и противоречий капитализма, в частности, были минимальны, а необходимость их революционного снятия - предельно остра. Результатом этой «ловушки XX века» стала мутировавшая от рождения в основе своей некапиталистическая система, включавшая немало ростков «царства свободы» (прежде всего в таких постиндустриальных, посткапиталистических сферах, как общедоступное образование, культура, здравоохранение, подлинная Культура, новые качества Человека, его ценностей, мотивации, образа жизни). Все эти ростки развивались, однако, в мутантном, бюрократически и капиталистически-деформированном виде, что и поставило в конечном виде проблему: либо революционное снятие мутаций, либо коллапс. Первое исторически не состоялось...» (с. 13-14).

Мутация (от лат. Mutatio - изменение, перемена)- термин броский, особенно в силу свой связи с биологической наукой. Но если в области социальной истории происходят какие-либо резкие скачкообразные изменения в самом, так сказать, «генотипе» («наследственном коде» общества, если можно так выразиться), как некой типологической норме данного социума (а термином мутация в биологии и обозначается подобное резкое, скачкообразное изменение наследственности), то наука обязана искать им детерминистическое объяснение, не ограничиваясь лишь констатацией такого «изменения» как «мутации». В генетике различают спонтанные и индуцированные мутации. Первые происходят «самопроизвольно» в естественной обстановке и имеют место очень редко, но если действуют мутагенные факторы внешней среды, то частота появления мутаций резко повышается и могут возникать такие мутации, которые в нормальных условиях совершенно отсутствуют. Индуцированными («наведёнными», возбуждёнными извне) называются, в свою очередь, мутации, вызванные условиями внешней среды. Разве не напрашивается здесь известная аналогия с тем, что было не раз в отечественной истории XX века? Это к слову, точнее, к вопросу о термине...

К каким же принципиальным выводам в итоге подводит нас этот схематичный обзор полемизирующих концепций, в которых авторы с разных позиций пытаются осмыслить историческую судьбу, «победы и беды» России-СССР и советского социализма в прошлом столетии, сегодня и завтра? Хотелось бы, прежде всего, отметить воодушевляющий и в целом реалистическо-оптимистический настрой и тон всего этого, как теперь модно говорить, дискурса. И это - несмотря на целый ряд отмечаемых в нашей истории горьких и трагических фактов, процессов, событий. Суть такого подхода кратко выразил Давид Лайбман, главный редактор журнала «Sciense&Society», профессор экономики Университета Нью-Йорка, в последнем абзаце книги: «Вихри, водовороты и противоречия реальной истории, в конечном счёте, подтверждают наше понимание основных направлений её развития, но фактические движения в рамках этих направлений зависят от нас - от мирового политического движения рабочего класса во всём многообразии внешних форм этого политического движения. Мы не должны отвергать исторический опыт предыдущих попыток выйти за пределы капитализма - более того, мы должны принять этот опыт. Мы должны относиться к успехам и ошибкам тех попыток, как относились бы к своим собственным. Только тогда мы сможем двигаться с того места, где остановились наши предшественники, дальше вперёд» (с.522). Заметим, кстати, что именно так и учит методология марксизма, словами Энгельса: «На исторические события не сетуют, - напротив, стараются понять их причины, а вместе с тем и их результаты, которые далеко ещё не исчерпаны»8.

Второе, что следует особо подчеркнуть и что, кстати сказать, старается по-своему выразить и концепция «мутантного социализма» в формулах глобального «снятия отчуждения», перехода к «царству свободы» и т.п., - это необходимость истинного и полного, в духе классического марксизма, понимания действительно всемирно-исторического, т.е. в контексте и в масштабе всей мировой истории человечества, смысла и значения Великой Октябрьской революции и советского социализма. А то, что это понимается нередко не совсем так, или не в полной мере так, как следует, выразилось, в частности, даже и в распространившемся словосочетании «советская цивилизация». Оно противоречит, во-1-х, с одной стороны, тому содержанию и смыслу термина «цивилизация, - как именно обозначения частнособственнического, классово-антагонистического общества - смыслу, который достаточно чётко, определённо, научно недвусмысленно (в отличие от множества ходячих ныне его произвольных «определений»)обосновал в своём критическо-историческом анализе тот же Ф.Энгельс. И стоит ли от этого отказываться? И ради чего? Многозначность хороша в поэзии и риторике, но не в научном же термине.

И разве не были Красный Октябрь и СССР предельно дерзкой попыткой именно вырваться из удушающих «душу живу» и жизнь человеческую «объятий» такой цивилизации, перескочить из неё в вожделенное для угнетённых масс «царство божие» (читай: подлинно человеческую жизнь на этой земле), которое на учёном языке и назвали коммунизмом? И пусть некоторые детали в анализе классика сегодня устарели, но разве неверно, что на Земле всё ещё «надо всем вообще господствует нечеловеческая сила», всемогущая сила Денег, сила Капитала, как «отчуждённая мощь человечества»9?! Как говорил знаменитый сказочник, «позолота сотрётся, свиная кожа останется». Короче говоря, во-вторых, и с этой стороны (Ленин бы сказал: «это не сторона, а суть дела»), говорить об СССР как о цивилизации (в строго научном смысле), значит противоречить выработанному в классическом марксизме пониманию самой сущности коммунизма (и социализма, как его начальной стадии) который, по Марксу, есть «решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение». Напрашивается своего рода аналогия с его же афоризмом: «Анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны». Согласно Марксу, буржуазной общественной формацией завершается всего лишь «предыстория человеческого общества», как «прелюдия» к его социалистической организации. И он усматривал важнейший порок философии истории Гегеля именно в том, в частности, что тот «нашёл лишь абстрактное, логическое, спекулятивное выражение для движения такой истории, которая не есть ещё действительная человека как уже предположенного субъекта, а есть только акт порождения, история возникновения человека»10. Вот адекватный масштаб, мера и критерий для понимания и оценки сути коммунизма и - как его «ветхого завета», его «преамбулы», его подготовительной стадии, в качестве социума переходного типа - социализма. Слова о «Новом мире» - это отнюдь не просто фраза.

Анализ в таком масштабе, на таком «вершинном» (Л,С. Выготский) уровне рассмотрения особо и заставляет «в лоб, а не пятясь» выявлять то главное, сущностное, и в этом смысле специфическое определение коммунизма - (по Марксу, «постигать специфическую логику специфического предмета», рассматривая его «в его отношении к себе самому»), - которое в принципе отличает его от всей по сей день протекающей мировой истории как его «предыстории» (МЭС, т.1,с.325,353)

«Коммунизм - подчёркивали авторы «Немецкой идеологии» - отличается от всех прочих движений тем, что совершает переворот в самой основе всех прежних отношений производства и общения и впервые сознательно рассматривает все стихийно возникшие предпосылки как создания предшествующих поколений, лишает эти предпосылки стихийности и подчиняет их власти объединившихся индивидов»11 (выделено мной - B.O.). Вполне закономерно в этом смысле, что, характеризуя диалектический «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы», изображая его как идеал и цель коммунистической революции, Энгельс делает здесь акцент именно на планомерной, сознательной организации общества, подчёркивая, что «тем самым человек - в известном смысле окончательно - выделяется из царства животных и из звериных условий существования переходит в условия действительно человеческие». Поскольку целенаправленно самими людьми устраняется сама жизненная основа (частная собственность, Деньги как Капитал, конкуренция, борьба за отдельное существование и т.д.) для действия логики антагонистического социума как «войны всех против всех», когда «каждый за себя, а дьявол пусть позаботится об остальных» и т.п. Напротив, люди впервые становятся действительными и сознательными повелителями своей общественной жизни, а потому и природы, поскольку и условия жизни, окружающие людей и до сих пор фактически им неподвластные, и, в особенности, законы их собственных общественных действий, противостоящие людям до сих пор как чуждые, непознанные законы природы, как объективные, чуждые силы, господствующие до сир пор над историей, наконец-то подпадают, познаваясь, под власть и контроль объединившихся индивидов-личностей, будут применяться ими с полным знанием дела, то есть как свободными людьми, и тем самым подчинены будут их господству, так как поступают под сознательный контроль самих этих ассоциированных индивидов. И только с этого момента люди начнут, в строгом смысле слова, сами творить (а не «вытворять», не ведая, что «сотворят») свою историю и организовывать общественную жизнедеятельность вполне сознательно, то есть «осознавая не только свои поступки как индивидов, но и свои действия как массы, действуя совместно и добиваясь сообща заранее поставленной общей цели». И таким образом люди, ставшие, наконец, господами своего собственного, добровольного объединения в общество, становятся вследствие этого и господами природы, в том числе и собственной, господами самих себя - свободными в подлинном, а не в буржуазно-индивидуалистическом или анархистском, понимании этого слова. «И только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и всё возрастающей мере и те следствия, которых они желают»12. А тем самым, следовательно, этот вполне осуществлённый и завершённый «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы», наряду с прочим, освобождает в той же мере весь, или в его основном и главном, исторический процесс развития человечества от засилья той, постоянно проявляющий себя и нередко трагической, «иронии истории, когда благие намерения при их реализации превращаются в свою противоположность»13.

Но в том-то и дело, что это «превращение в свою противоположность», это столь знакомое нам уже и по нашей собственной новейшей истории, «достижение в конечном счёте такого пункта, который полярно противоположен исходному (как, например, мы рванулись было в «социализм с человеческим лицом», а в итоге обрели капитализм с «бандитской рожей» - В.О.), составляет естественно неизбежную судьбу всех исторических движений, участники которых имеют смутное представление о причинах и условиях их существования и поэтому ставят перед ними чисто иллюзорные цели. «Ирония истории» неумолимо вносит здесь свои поправки»14. Не подобное ли «смутные представление» о подлинной сущности и, соответственно, высшей цели социализма (как зародыша коммунизма) и завело (как топор, подложенный под компас) это великое историческое движение в идейный и социальный тупик, на «рифы» частнособственнических иллюзий со всеми получившимися отсюда, известными нам теперь из собственной практики, последствиями?! Эту научно осознанную в классическом марксизме сущность и цель социализма (коммунизма) правящие невежды и карьеристы, приспособленинцы свели, в конечном счёте, к пресловутому потребительскому «гуляш-социализму» с доминирующей в нём «идеей» потреблятства, подменяя тем самым высшую цель, и вместе с тем и главное средство социалистическо-коммунистического движения, как процесса осознанного созидания самими трудящимися «реального базиса» (согласно формуле Маркса в «Капитале») «более высокой общественной формы, основным принципом которой является полное и свободное развитие каждого индивидуума», или, по формуле «Ком манифеста», такого социума, который выступает как «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». А в «Экономическо-философских рукописях 1844 года», у самых истоков становления коммунистической теории, Маркс весьма поучительно футурологически - правда, не для взбесившегося в погоне за прибылью и «богатством» общества - писал об истинно человеческом обществе: «на место экономического богатства и экономической нищеты становятся богатый человек и богатая человеческая потребность. Богатый человек - это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда. Не только богатство человека, но и бедность его получает при социализме в равной мере человеческое и потому общественное значение. Она есть пассивная связь, заставляющая человека ощущать потребность в том величайшем богатстве, каким является другой человек», вследствие чего и сама эта потребность становится в полной мере «человеческой потребностью», и таким образом, сам он, «в своём индивидуальнейшем бытии, является вместе с тем общественным существом», стал «для себя человеком и мыслит себя таковым» в истине этого понятия15.

Как видим, никак не избежать необходимости осмысливать вновь и вновь, теоретически и практически, в реальном историческом контексте, ту проблему диалектического взаимоотношения революционизирующих человеческую жизнь идей и общественных отношений, которую классик - в её абстрактной, общеметодологической форме - назвал «великим», «высшим», «основным вопросом философии», «вопросом об отношении мышления к бытию». Этот коренной вопрос методологии в сфере социальноисторического исследования, тем более применительно к проблеме коммунизма, ныне не очень любят вспоминать даже «профессионалы» («школярство-де», «азбука» и т.д.) и в упор не хотело видеть в его настоящей остроте зазнавшееся «комч-ванство (бездумно или фарисейски припевая: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...»). Следует только учесть, что в настоящем случае речь уже идёт не столько о так называемых «первой» и «второй» сторонах этого философского вопроса (они здесь - предпосылка), а о том, что можно было бы назвать, в соответствующем контексте, «третьей» стороной этого вопроса, о которой классики говорили специально уже в связи с изложением основ материалистического понимания истории и проблемы активной роли сознания в ней (в частности, проблемы идеологии), а также и проблемы причин отмеченной «ироничности» исторического процесса. Говорится, по сути, о том, что человеку мало познавать и «объяснять мир», ибо как раз собственно человеческое в его истине «дело заключается в том, чтобы изменить его», когда «мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает...», ну, скажем, сделать его для себя лучше. Вот тут-то и тогда, в объективной, «упрямой» реальности (а не «на бумаге», где «забыли про овраги»), и проявляется черномырдинское: «хотели как лучше, а получилось как всегда». И это «как всегда» объясняется марксизмом именно из той «специфической логики» докоммунистической истории человечества, согласно которой, по вышеуказанным объективным причинам, весь её ход - в виде значительных в ней событий - совершался в целом (и пока что, по сути, всё ещё так, увы, и совершается) «бессознательно, то есть эти события и их дальнейшие последствия не зависели от воли людей; участники исторических событий либо желали непосредственно чего-то другого, чем то, что было достигнуто, либо это достигнутое влекло за собой опять-таки совершенно другие, непредвиденные последствия». Вот и получается, что подобные результаты исторического процесса можно рассматривать «как продукт одной силы, действующей как целое, бессознательно и безвольно». Тогда как для человека в его истинной сущности (в идеале, или согласно «понятию», говоря по-гегелевски) как раз «нормальным состоянием является то, которое соответствует его сознанию и должно быть создано им самим». Поэтому-то, «если рассматривать вопрос идеально, то разложения определённой формы сознания (что и произошло в «смутное время» пост-сталинизма с «коммунистическим» сознанием элитарного авангарда советского общества - В.О.) было бы достаточно, чтобы убить целую эпоху. Реально же этот предел сознания соответствует определённой ступени развития материальных производительных сил, а потому - богатства». В том числе, и такого «идеального и вместе с тем практического богатства» как именно наука (включая и гуманитарную!), являющаяся «как продуктом, так и производителем богатства» и всё более становящаяся его «наиболее основательной формой», каковой она в полной мере может стать и получить свой подлинный расцвет лишь на службе универсальному развитию Человека в Республике Труда, а не как лишь средство увеличения мощи Капитала16. Коммунизм - и есть воплощение в жизнь высших достижений науки, в особенности «науки о человеке», о законах его развития «как уже предположенного субъекта».

Подытоживая, в какой-то мере, марксистское понимание этой основополагающей для «науки о человеке» проблемы «зависимости идей от общественных отношений», Энгельс писал: «Взгляд, согласно которому будто бы идеями и представлениями людей созданы условия их жизни, а не наоборот, опровергается всей предшествующей историей, в которой до сих пор результаты всегда оказывались иными, чем те, каких желали, а в дальнейшем ходе в большинстве случаев даже противоположными тому, чего желали. Этот взгляд лишь в более или менее отдалённом будущем может стать соответствующим действительности, поскольку люди будут заранее знать необходимость изменения общественного строя (sitveniaverbo), вызванную изменением отношений, и пожелают этого изменения, прежде чем оно будет навязано им помимо их сознания и воли»17 (Выделено жирным шрифтом мной. - В. О.). Какие же выводы напрашиваются из всех этих рассуждений о диалектике взаимоотношений в истории сознания и бытия? Прежде всего, видимо, тот, что совершенно необходимым атрибутом, значит, в определённом смысле, критерием и мерой, коммунистичности (следовательно, в определённой же степени, и социалистичности) данного социума должен быть такой уровень развития его идейно-нравственного, интеллектуального, научного потенциала, при котором только и становится возможной «сознательная организация общественного производства с планомерным производством и планомерным распределением», создающими возможность «поднять людей над прочими животными в общественном отношении точно так же, как их в специфически биологическом отношении подняло производство вообще»18. Это особенно важно подчеркнуть в отношении осознания (научного познания) обществом - по меньшей мере, его ведущим авангардом -собственных, специфических законов и вектора движения и развития данного социума. Деятельность без представления цели - бесцельная деятельность. И кто и сам не знает, куда плывёт, для того нет попутного ветра, а занести его это «цунами» невежества или заблуждения может куда угодно. Весьма симптоматично в этом смысле известное признание советского лидера о том, что «мы сами не знаем, в каком обществе мы живём». Результат этого «незнания» сегодня, как говорится, налицо. Хотя, разумеется, отнюдь не просто в незнании тут дело, а часто ещё и в нежелании знать (из эгоистической слепоты или шкурных интересов: «будь солнцем буква каждая - не вижу!») или неумении добросовестно усвоить и реализовать то, что было уже наработано в классическом марксизме - нередко в виде прямых рекомендаций, как «руководства для действия», равно как и предупреждений о грозящих делу социализма (коммунизма) опасностей. Вроде, например, неоднократных предупреждений об опасности превращения слуг общества в господ над ним, а также и обоснованных советов по её предотвращению. Короче говоря, без превращения общественного познания и сознания в «общественную силу», дающую коллективам, «ассоциациям» свободных людей, возможность и «способность принимать решения со знанием дела» по особо значимым для них вопросам жизнедеятельности и совместного развития (когда именно «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех») - без такого идеального фактора (атрибута коммунистичности) невозможно «всерьёз и надолго» и помыслить о преодолении «мира отчуждения» и созидании «царства свободы». В этом аспекте весьма проницательна и плодотворна развиваемая в работах Л.А.Булавки мысль о существовании такого «идеального коммунизма» в культурно-художественной сфере жизни СССР. Напрашивается аналогия с тезисом Маркса в его критике гегелевской философии права насчёт того, что «мы, немцы, переживаем нашу будущую историю в мыслях, в философии», что, тем самым, немецкая философия - продолжение немецкой истории в идее»19. У нас подобной идеей будущего («созерцаемым образом») стала, как убедительно доказывает Л.А.Булавка, в особенности именно художественная культура. А вместе с тем, и становление советского типа личности.

Как известно, Маркс, а вслед за ним и Ленин, каждый в своё время, неизбежность превращения капиталистического (и империалистического) общества в социалистическое выводят всецело и исключительно из экономических законов движения и развития классовой борьбы современного им общества. Но в наши дни среди множества колоссальных изменений, происшедших и происходящих с тех пор, всё большее значение приобретает такой фактор, с тревогой подчёркиваемый специалистами, как всё более нарастающая смертельная опасность гигантской, «эко-техно-суицидной» (термин В,А, Соколова) катастрофы, угрожающей всему человечеству.

Как бы ни относиться к «алармистским» предупреждениям и соображениям, число и интенсивность которых будет, несомненно, нарастать, - ясно, по меньшей мере, одно: вид homosapiens перестанет существовать «до того, как умрёт природа», подвергаемая господствующим пока что на Земле социально-технологическим устройством всё более разрушающему её воздействию. И можно не без оснований предположить, что, подобно тому, как пушки некогда считались «последним доводом королей», в обозримом будущем «последним доводом» марксистского коммунизма будет становиться своего рода «аргумент от имени Природы», выступающей, - если опять-таки воспользоваться выражением Маркса, - как «предметная, чувственно созерцаемая и потому находящаяся вне всяких сомнений сила» в доказательстве того его основополагающего тезиса, что «как только меновая стоимость перестанет составлять предел для материального производства и его предел будет определяться его отношением к целостному развитию индивида, то отпадёт вся эта история с её судорогами и страданиями». И что «поэтому не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег предполагать контроль объединённых индивидов над их совокупным производством»20. Вот чего прежде всего так и не смогла понять, среди прочего у классиков, советская теория так называемого «научного коммунизма».

И, насколько можно судить, с тех пор особою прогресса в этом отношении не произошло. А ведь в этом - ключ ко всей проблеме коммунизма, как Маркс и Энгельс доказывали с 1844 года. И теперь это всё ощутимее, нагляднее, способом «доказательства от противного»,показывает нам та трагическая «ирония истории», которую с упорством маниакального безумца производит и воспроизводит мировой финансовый Капитал.

«Этот мир придуман не нами...»

Елена Безрукова

Георгий Дерлугьян. Как устроен этот мир: Наброски на макросоцио-логические темы. М.: Изд.-во Института Гайдара, 2013. 384 С.


Совсем недавно на русском языке вышла книга Георгия Дерлугьяна, название которой обещает нам ответы буквально на все вопросы: «Как устроен этот мир».

Под одной обложкой собрана серия эссе, написанных автором в разное время и в разных обстоятельствах. Попытка свести их в единое целое отразилась в структуре книги, которая состоит из трёх частей: «далеко», «вблизи» и «в уме».

Несмотря на то, что, исходя из названия, произведение должно носить «универсальный характер», Дерлугьян, как наш далёкий соотечественник, живущий в США и Абу-Даби, сосредоточил своё внимание на России и бывших союзных республиках. Все три части книги перекликаются с судьбой этих стран, показывая исторические альтернативы тех или иных стратегий нашего развития.

В чём успех Чилийской диктатуры? Какой исторический пример нам дают идолы с Острова Пасхи? Почему Россия не Польша? — все эти вопросы поднимаются в первой части книги. Раздел «Вдали» — представляет собой размышления на общие актуальные темы роста и модернизации.

Начинается книга со статьи 1989 года, посвящённой возможному краху гегемонии США. Это весьма символично и может расцениваться отечественным читателем с двух позиций. С одной стороны, наш мессианский дух, воспитанный со времён СССР, если не раньше, постоянно ищет доказательства возможного падения западной державы. В данном свете, работа 1989 года соотносится с сегодняшними событиями на рынках: кризис, постигший «нерушимую» экономику центра всемирного потребления, повторяется с новой силой в 2008-2013 годах. С другой стороны, мы видим, что печальные прогнозы 1989 года не оправдались, и «знакомый мир», чей конец вслед за своим учителем Иммануилом Валлерстайном обозначил Дерлугьян, не торопится уходить на страницы истории. Вообще выводы о новом плюралистическом мировом порядке, крахе гегемонии и т.д., вполне в духе миро-системной школы, к последователям которой и принадлежит автор.

Некоторые главы книги прямо перекликаются с работами И. Валлерстайна. К примеру, глава «страсти по модерну» имеет прямую связь с некоторыми местами из книги Валлерстайна «Анализ мировых систем и ситуация в современном мире». Автор упорно обращает внимание на то, что модерн есть либеральный фетиш, который отнюдь не способствует реальному освобождению. Мало того, американо-голландская модель, ставшая эталоном быстрого развития, успешно реализовалась всего в нескольких местах планеты.

Россия страна постоянных модернизаций, их в истории нашей страны Дерлугьян насчитывает три: при Иване Грозном, при Петре Первом, ну и конечно более близкий пример СССР. При этом страна каждый раз оказывалась в плену удачно проведённых реформ, и не могла двигаться дальше ударными темпами. Думается, что российскому читателю интересно будет прочесть, как в США поворачивали реки и проводили схожие эксперименты в духе первой пятилетки ещё задолго до товарища Сталина. Однако, несмотря на в целом амбивалентную оценку модерна как такового, Дерлугьян приводит нас к размышлениям о возможности модернизации в рамках неолиберальной модели. В большинстве стран субъектом и движущей силой реформ был государственный аппарат, а не невидимая рука рынка. Неолиберальная свобода может сыграть и уже играет злую шутку с развивающимися субъектами. Сегодня наиболее бедные государства с общей численностью населения около 2 млрд, человек, по данным Всемирного Банка, не могут быть интегрированы в мировую экономику, ибо рынок не хочет рисковать.

Заметим, что для западной традиции идея необходимости вмешательства государства в экономику не нова, об этом вновь стали говорить ещё в начале 2000-х, а уж в 2008-ом в странах «Центра» это стало осуществляться на практике. Об этом писали и Дж. Стиглиц, и Ноам Хомский... однако в отечественной литературе неолиберальная модель по-прежнему занимает топовые места. Поэтому даже занятно, что книгу с такими выводами опубликовали именно в издательстве Института Гайдара... может, плохо прочитали?

Но вернёмся к книге. Как уже было сказано, в ней поднимаются самые разные вопросы, поэтому общее построение иногда выглядит несколько сумбурно. Начиная читать разные главы, фактически невозможно предугадать, к каким выводам подводит нас автор, пока не дочитаешь до конца. Примечательно, что во введении Дерлугьян объяснил подобный ход тем, что желает сделать научные статьи понятными широкой публике - это ему, несомненно, удалось.

Вся книга пронизана сравнениями. Порой эти сравнения настолько остры, что невольно заставляют задуматься о ближайшем будущем. Описывая судьбу затерянного в океане острова Пасхи, Дерлугьян пишет, что островитяне, столкнувшись с проблемой истощения природных ресурсов, стали проводить самую абсурдную политику. Вожди, не понимая причин засух и эрозии почвы, стали возводить ещё больше постаментов древним богам, усилив вырубку деревьев. Непосильный труд в сочетании с недостатком продовольствия, привели к всесокрушающему восстанию, но бежать с изолированного острова было, увы, некуда. Такова ли была эта история на самом деле, мы проверить не можем, остаётся лишь догадываться и интерпретировать находки антропологов, что и сделал автор. Но здесь интересен аллегорический образ, который явно напоминает сегодняшнюю ситуацию. Верхи не понимают причин, выводящих население на улицы, а надвигающийся экономический кризис пытаются преодолеть увеличением объёмов экспорта нефти и более интенсивной эксплуатацией природных ресурсов. Но рано или поздно «боги прогневаются», и те, кто не сможет убежать, могут сделаться «кучкой дикарей», которых найдут неолиберальные конкистадоры. Пусть это сравнение максимально огрублено, но оно приводит нас уже к другому эпизоду книги «А нужен ли был Пиночет?».

Под образом Пиночета Дерлугьян понимает обывательское представление о том, что России нужен твёрдый диктатор, способный модернизировать нашу постсоветскую экономическую машину. Признаться, было весьма интересно читать, что тиран и деспот дон Аугусто отлично использовал для своего успешного правления бюрократические механизмы, сконструированные демократическим социалистом Альенде. Институты власти, выработанные при прежнем правлении, а вовсе не военный диктат, представляется в книге причиной экономических успехов.

При непрерывной череде повторений тезиса о роли чиновничьего аппарата не трудно догадаться, что в книге содержится явный намёк, на ущербность нашей существующей модели. Дерлугьян расписывает целые схемы управления, пытаясь анализировать возможные недостатки элит на фоне слабой бюрократической системы. Эти схемы рассматриваются им как непосредственно, так и через призму чужого опыта, но вывод делается вполне однозначный: без должных институтов власти невозможно войти в глобальную экономику без потерь.

Складывается явное впечатление, что сюжеты из раздела «Вдали» рисуются для нашего читателя, привыкшего мыслить глобальными категориями, более близкими, чем заявленное «вблизи». Может, это потому, что «братские народы» Чечни и Грузии, которым посвящены первые два эссе вышеупомянутой главы, давно перестали мыслиться как близкие? Как подобное могло произойти, и в чём заключалась общность наших судеб, — на эти вопросы автор пытался найти ответ в исторической ретроспективе.

Другой, не менее важный вопрос, поднятый в книге, это вопрос науки, или «способна ли земля Русская Дерридов рождать?»

Ни для кого не секрет, что за последние 20 лет произошёл колоссальный интеллектуальный отток наших учёных за рубеж. Дерлугьян и сам тому живой пример. Экономические причины этого потока всем давно понятны, однако есть и иные. Как, например, методологический и идейный кризис в научных кругах, после отказа от гранита исторического материализма, превращённого в булыжник. Но «булыжник», пишется в книге, был и по ту сторону океана: либеральные доктрины холодной войны были жутко идеологизированы. Однако, наступил ли постулируемый и вожделенный «конец идеологии»?

О кризисе отечественной науки написано было уже немало, особенно «болеющими за державу» обладателями иностранных паспортов. Несмотря на перечисление всем известных недостатков нашей никак не складывающейся интеллектуальной традиции, Дерлугьян подходит к данному вопросу с точки зрения философской цикличности: одни центры уходят, другие приходят... в общем «Товарищ, верь, взойдёт она, Звезда пленительного счастья...».

Да и вообще по своему настроению книга чем-то напоминает наставление больному, в котором врач старается описать ему характер его болезни, стараясь при этом придать волю к выздоровлению.

В целом тем, кто хочет найти что-то принципиально новое, или же тем, кто рассчитывает найти кладезь академической премудрости, книгу читать не обязательно. Однако те, кто хочет получить удовольствие от прочтения, насладиться красочными примерами, имея при этом шанс ухватить основные тенденции современной России, должны заиметь себе на полках данную небольшую, но ценную книжку.



АВТОРЫ

Борис Кагарлицкий —директор Института глобализации и социальных движений (ИГСО)


Анна Очкина - заместитель директора Института глобализации и социальных движений (ИГСО)


Василий Колташов -заместитель директора Института глобализации и социальных движений (ИГСО)


Даниил Григорьев - журналист, член редакции сайта «Рабкор»


Владимир Очкин - доктор философских наук, Пенза


Елена Безрукова - магистрант Высшей школы социальных и экономических наук, активистка Социалистического Движения «Освобождение труда»


Марк Симон - кандидат педагогических наук, научный сотрудник Института Экономики РАН

Левая Политика. Жить в России...

2

Л.В. Милов. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. Изд. 2-е. М.: Роспэн, 2006, с.356

3

Покровский М. Н. Русская история с древнейших времён / При участии Н.Никольского и В.Сторожева. — М.: Мир, 1911, —Т.5., с.86

4

Толстой.Л.Н. Полное собрание сочинений в 90 томах, том 29, статья "Голод или не голод"

5

Антология социально-экономической мысли в России. 20-30-е годы XX века. Под ред. Проф. А.И.Кравченко. М.: Academia, 2001, с.488.z

7

Уровень и образ жизни населения России в 1989-2009 годах. Доклад. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2011, с.30.

8

Там же, с.16.

9

Там же, с.28.

1

Тут автор чрезмерно оптимистичен - ред.

1

Данный термин был заимствован постколониальными исследователями из «Тюремных тетрадей» А.Грамши. Его принято переводить как «угнетённые» или «подчинённые», однако подобная трактовка несколько сужает круг смыслов, которые он предполагает.

2

Ejercito Zapatista de Liberacion Nacio-nal, EZLN

3

«Всё! Хватит!»

4

North American Free Trade Agreement (NAFTA)

5

Окрест Д. Возрождение оглушительного молчания (перевод) (выходные данные цитируемых текстов приведены в списке литературы в конце статьи)

6

Там же

7

Термин принадлежит Вальтеру Миньоло, см. Migholo, W.D. The Zapatistas Theoretical Revoltion // Review (Fernand Braudel Center), Vol.25, No.3, 2002

8

Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война. - с.59-60

9

Цветков А.В. Лекция по теологии освобождения // «Русский журнал», 28.01.2002.

10

Теология освобождения // Католическая Россия. Католичество от А до Я. Веб-энциклопедия. URL: http://www.catholic.ru/modules.php?name=Encyclopedia&op=content&tid=683

11

Вопрос вероисповедания один из наиболее сложных в сапатистском движении. Индейское командование САНО запретило Маркосу высказываться на религиозные темы, поскольку в движении участвуют представители различных религиозных конфессий.

12

Тлостанова М.В. Деколониальные гендерные эпистемологии. - М.: ООО ИПЦ «Маска», 2009. - с. 115.

13

Marcos, Subcomandante. El Sueño Zapatista. Realizadas por Yvon le Bot. Barcelona: Plaza у Janes, 1997. цит. пo Тлостанова М. Деколониальные гендерные эпистемологии. - с. 116.

14

Шумаков А. Сапатистское движение в Мексике в конце XX - начале XXI вв. // интернет-версия журнала «Альтернативы», 16.04.2010.

15

Цветков А.В. Левые радикалы: флирт с анархизмом // Антология современного анархизма и левого радикализма, том 2. Екатеринбург: Ультра.Культура, 2003 - с.8.

16

Mignolo, W.D. The Zapatistas Theoretical Revolution.

17

Один из наиболее известных лозунгов сапатистов «preguntando caminamos» можно перевести как «вопрошая мы продолжаем» или «двигаемся вопрошая».

18

Под этим именем личность Маркоса была установлена мексиканским правительством

19

Горохов А. Музпросвет. - М.: Ad Marginem, 2003. URL: http://lib.ru/CULTURE/MUSIC/GOROHOW/muzprosvet.txt_with-big-pictures.html#50

20

Термин произошёл от слова caudillo -предводитель (исп.)

21

Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война. - с.53.

22

Межконтинентальные Встречи за Человечество и против Неолиберализма - международный альтерглобалисткий форум, который проводится сапатистами, начиная с 1996 года.

23

Судья, который вёл такие резонансные международные дела, как дело Пиночета, составил список преступлений режима Франко против человечности, а также выявил связь Министерства внутренних дел Испании с «эскадронами смерти», действовавшими на территории страны Басков.

24

Euskadi Ta Askatasuna -  «Страна Басков и свобода» (баск.)

25

Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война. - с.411.

26

Gonzales, М. The Zapatistas: the challenges of revolution in a new millennium // International socialism Journal. - iss.89, London, 2000

27

Mignolo, W.D. The Zapatistas Theoretical Revolution. 

28

 Фрагмент из «Сапатистского стиха» // Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война, - с.691.

29

Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война. - с.45.

30

Тлостанова М.В. Деколониальные гендерные эпистомологии. - с.117-118

31

Шестая декларация Лакандонской сельвы

32

Wallerstein, I. What Have the Zapatistas Accomplished // Alterinfos America Latina, 03.01.2008

33

Подобные исследования проводили Сильвия Маркос, Мария Лугонес, Чела Сандоваль, Мадина Тлостанова.

34

В частности, сотрудничество в рамках исследований по сапатистской тематике осуществляется между Бременским университетом, Университетом Дьюка (США), Университетом Ровира и Вирхили (Тарагона, Испания) и Люблянским университетом.

35

Тлостанова М.В. Человек в современном мире: проблема множественной идентичности // Вопросы социальной теории, 2010, Т.4. - с.209

36

Grosfoguel, R. Towards a Decolonial Transmodern Pluriversalism // Tabula Rasa, n.9, 2008-p. 201.

37

Лозунг первого ВСФ, впервые провозглашённый в Порту-Алегри в 2001 году

38

Субкоманданте Маркос Четвёртая мировая война, -с.313.

39

Wallerstein, I. What Have the Zapatistas Accomplished

40

Валлерстайн И. Модернизация: мир праху её // Социология: теория, методы, маркетинг, №2, Киев, 2008. - с.25 

41

Окрест Д. Указ. соч.

1

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 48, с. 242

2

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.1, с.112,142; т.40, с.191

3

Лосев А.Ф. Страсть к диалектике. М., 1990, с.46

4

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.1,с.378

5

Там же,с. 378,379

6

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.1, с.321,322

7

Не следует ли здесь вспомнить, для сравнения, терминологию «молодого Маркса» (1844 г.): «коммунизм ... деспотический ... ещё не завершённый и всё ещё находящийся под влиянием частной собственности, т.е. отчуждения человека», а потому и выступающий в качестве «ещё совершенно грубого и неосмысленного коммунизма»? Причём, далее, коммунизм при этом понимается, будучи взятым в своём развитии, «как положительное упразднение частной собственности - этого самоотчуждения человека - и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека»; и т.д. - см.: Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.42, с 114,116, ср. с.127

8

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.21, с.210

9

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.42, с.137,149

10

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.46, ч.1, с.42; т.13, с.8; т.42, с.116,155

11

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.3, с.70-71

12

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.20, с.294-295, 676; т.39, с.56

13

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.25, ч.2, с.151

14

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.22, с.21-22

15

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.42,с.125,115,116

16

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.39, с.352; т.37, с.395; т.20, с.510; т.46,ч.2, с.33; ч.1, с.476; т.42, с.125

17

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.20, с.639

18

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.20, с.359

19

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.1, с.419

20

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.42, с.36; т.46, с.101-102


home | my bookshelf | | Левая Политика. Жить в России... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу