Book: Астрадени



Астрадени

Роман посвящен социальным проблемам современной действительности Греции, показанной глазами ребенка. Писательница с большим мастерством раскрывает душевную драму героини — жертвы буржуазной цивилизации.

Предисловие[1]

Я начала писать «Астрадени» в 1979 году под впечатлением знакомства с девятилетней девочкой, Астрадени, которая, чтобы убить время, каждый день подметала темный тесный дворик большого афинского дома, где она жила.

Девочка, выросшая на острове, у моря, на солнце и свежем воздухе, разумеется, не по своей воле оказалась запертой в душном темном дворике. Жертва миграции, Астрадени вместе с родителями покинула в поисках лучшей жизни остров-мечту и переселилась в Афины.

В те годы я разъезжала по Греции со своим кукольным театром. В большинстве деревень дедушки и бабушки растили внуков — их родители отправились на заработки в Германию, Бельгию и Канаду. Дети росли без родителей, под присмотром стариков.

Я наблюдала за ними, спрятавшись за ширмой кукольного театра, и видела, что во время показа самых смешных сцен глаза у ребят оставались печальными.

Тогда я поняла, что настоящие жертвы миграции и эмиграции — это дети.

Им посвятила я «Астрадени». Они потеряли свою культуру, местное произношение и даже свои имена — ведь им пришлось ассимилироваться, приспособиться к жизни в Афинах, городе, где сосредоточена половина населения Греции и где люди обезличены.

Я познакомилась с Астрадени, ее семьей и родиной. Сими — маленький островок, один из островов Додеканесского архипелага в юго-восточной части Эгейского моря. Когда там занимались ловлей губок, остров процветал. В 1912 году на нем было двадцать две тысячи жителей. В результате итальянской оккупации (1912—1948), а также из-за тяжелых социально-экономических условий теперь на Сими осталось чуть более трех тысяч жителей. Остальные — эмигранты!.. Живут они в основном в Канаде, Австралии или же в Греции — в Афинах и Пирее. Лет пять назад туристы, посещавшие соседний остров Родос, хлынули на Сими. Это повлекло за собой, с одной стороны, некоторый экономический подъем и улучшение жизненного уровня населения, а с другой — опасные, с моей точки зрения, перемены в укладе жизни.

Когда я работала над книгой, меня интересовали изменения в психологии ребенка, который оторвался от своих родных мест, дома, родственников, друзей, соседей и очутился в «джунглях» столицы. Сколько сможет он выдержать, до каких пор будет сопротивляться? Я считаю, что столичные жители — по крайней мере половина из тех, кто приехал в Афины из провинции, — потеряли свое культурное лицо. Это пагубно отразится на всех нас.

Я нахожу сходство между Ифигенией и Астрадени. Ифигению принесли в жертву, чтобы для кораблей ахейцев подул попутный ветер. Астрадени — чтобы воплотилась мечта ее семьи о лучшей жизни.

Эвгения Факину

Афины, 1985

Глава 1

Сегодня утром я встала, умылась, оделась, помолилась богу и попила чаю. Потом вышла во двор и села на каменную скамью. Камень отсырел от росы. Но никто мне не сказал: «Встань, не то простудишься».

Все мечутся словно угорелые. Вот так же было, когда стряслась беда с нашим Манолакисом.

Манолакис, мой тринадцатилетний братишка, утром был совершенно здоров. Но в полдень, когда пришел из школы, пожаловался, что у него болит живот. И есть ничего не стал. А на обед было его любимое блюдо: рыба с тушеной картошкой. Мама его отругала: нечего, мол, набрасываться на зеленые груши.

— Да я их в рот не брал, — сказал он.

У Манолакиса началась сильная рвота. Привели врача. На нашем острове вот уже почти год как нет доктора. «Выручает» нас, как говорит мама, военный врач. Он подневольный, служит в армии и поэтому не мог отказаться, когда его послали к нам на остров лечить солдат. В случае надобности лечит он и нас, здешний народ. Он помял Манолакису живот и сказал:

— Везите скорей на Родос... У мальчика аппендицит. Его надо срочно оперировать. Поспешите.

Михальос Фотарас долго звонил по телефону. Часа через два прилетел вертолет. Забрал нашего Манолакиса, маму и папу. Меня взяла к себе моя тетя Тарини. Десять дней я у нее прожила. Потом приплыли на пароходе мои родители. Манолакиса не сумели спасти. Теперь, мама сказала, он «покоится» возле церкви св. Троицы. Я посадила на его могилке гвоздики — он так их любил. Каждый вечер мы с мамой зажигаем там лампадку. Летом натаскаю с моря белой гальки, чтоб могила нашего Манолакиса стала еще красивей.

О чем я, глупая, думаю?.. Ведь этим летом меня здесь не будет. Сегодня я уезжаю. Вернее, уезжаем мы все: я, мама и папа. Мы поедем в большой город — Афины. Сначала в Пирей, потом в Афины.

На мне красивые туфельки: лакированные, с бантиком. Красная кофточка с желтыми утятами. И белые носки. Ведь поездка в Афины — дело нешуточное. Надо быть нарядной. Там все женщины — красивые и нарядные. Я видела их по телевизору у тети Тарини. Телевизор, правда, не тетин, а ее сына, Янниса. Он работает в Австралии и оттуда привез телевизор. Яннис — самый красивый из моих двоюродных братьев. И отец его, Сотирис, до сих пор еще красивый, хотя ему уже шестьдесят. Иностранки — туристки — зовут его Энтони Куин[2]. Это значит «настоящий красавец». Одна даже угощала его сигаретами и приговаривала: «Зорба, Зорба[3]». То есть «Возьми сигарету». Дядя Сотирис взял сигарету и повел иностранку показывать, как он масло сбивает.

Дядя Сотирис держит коз и овец. Его жена, Тарини, — сестра моей мамы.

— Золотой человек Сотирис, — говорит Тарини. — Живем душа в душу. Руки ни разу на меня не поднял. Шестерых ему родила... Вот если бы не скотина.

На Сими мало пастбищ. Скалы да скалы. Поэтому скот приходится держать в Хамесе. Полтора часа пешком через перевалы. Уходят старики из дому в четыре утра и возвращаются вечером. Одно мучение. Тетя Тарини устала. «Не выходи, дочка, за пастуха, — предостерегала ее моя бабушка Элени. — Не жизнь будет, а сущее наказание».

Она-то знала. Сама была замужем за пастухом, моим дедом Сотирисом. И ее в свою очередь предостерегала моя прабабушка Марта. Но Элени не послушалась. Сотирис пел под ее окном. Она и пошла за него. Родила семерых детей. Среди них и мою маму...

Так вот, у моего двоюродного брата Янниса глаза черные, волосы черные и усики черные. Он очень похож на того мужчину, что нарисован на пакете с кофе «Браво». Яннис уехал с нашего острова в Австралию. Люди там говорят по-английски. И всяких чудес хоть отбавляй.

— Долго ты еще будешь рассиживаться?

Это кричит мама. Она дает мне торбу; в ней пирожки с сыром, котлеты и бутылка с водой. Мы идем к берегу. Впереди отец. Он несет два чемодана. Один наш, надежный, деревянный. В нем сложена одежда. Другой, клетчатый, нам одолжила Мария. В Афинах мы вынем из него простыни и пришлем ей пустой чемодан. У мамы в руках две сумки из белой бязи. Она сама их сшила. В сумках мед, сыр, пшеничные сухари. Ведь надо нам что-то есть первое время в большом городе. И подарки знакомым сделать надо. Не пойдешь же в гости с пустыми руками. В Афинах и Пирее живет много наших земляков. Но мы поселимся не в Пирее, а в Афинах.

Глава 2

Торба оттягивает мне плечо. Но я не жалуюсь. А то еще получишь нагоняй. И мама, и папа не в духе. Не понимаю почему. Мы же едем в Афины... Я то и дело перевешиваю торбу с одного плеча на другое. Десять ступенек — торба на правом плече, еще десять — на левом. Потом снова на правом. Нас провожают соседки. Они зажгли кадильницы. В них горят финиковые веточки. Анна со слезами на глазах крестит нас.

— Счастливого пути, счастливого пути! Желаю вам счастья!

Зачем нам желать счастья? Ведь нам и так повезло: мы едем в Афины. Дочка Анны, Сотирия, бросает на меня косые взгляды. Завидует, я чувствую. Я еду в Афины, а она даже на Родосе не была. А до Родоса-то всего два часа пароходом. Брат ее, правда, живет в Канаде. Он присылает Сотирии длинные-предлинные платья. Безвкусица! И была бы хоть стоящая работа. А то моет посуду ее братец. Сдельно. А мой отец, чтобы не мыть посуду, едет в Афины. Так-то!

Пока у папы был баркас, дела у нас шли хорошо. Самый красивый баркас на острове. Широкий и устойчивый. Мы покрасили его в ярко-красный цвет. Портовый служащий все говорил папе: «Перекрась баркас, не упрямься. Не то накличешь беду». Но папа не поддался на уговоры. Ему этот цвет нравился. Неужто и лодку нельзя покрасить по своему вкусу? На красном фоне мы провели три полоски: желтую, синюю и белую. И нарисовали маску с голубыми глазами. Баркас назвали «Морячка». В мою честь.

Я, по словам отца, родилась морячкой. После уроков где можно было меня найти? Конечно, в баркасе. Я наполняла ведро водой и драила палубу. А это требует сноровки. Надо выбрать подходящий момент и быстро вытащить ведро из воды, да так, чтобы не стукнуть им по фальшборту и не поцарапать дерево. Так-то... Отец брал меня с собой в море. Тогда еще Манолакис был с нами. Он-то и показал мне один фокус. Вообще он много знал всяких штук, но эта особенно мне понравилась. Обмакнешь огурец в море, и он посолится. А потом ешь с кожурой. Откусишь и опять обмакнешь. Так же помидоры.

Баркас наш был рыбачий, но рыбу на нем мы не ловили. «Рыба у нас в море почти перевелась», — с горечью говаривал папа. К тому же солярка подорожала. На остров привозят мороженую рыбу, плохую, невкусную. Но она дешевая, народ ее раскупает... Отец думал, думал да и приспособил баркас для перевозки овощей.

Глава 3

Мы плавали на остров Кос и грузили там помидоры, кабачки, огурцы, арбузы, дыни. В Мастихари, на самом краю острова. Труд это, конечно, немалый. Да и путь дальний. Мы вполне могли бы покупать овощи в Кардамене. Но отец предпочитал Мастихари. Баркас загружали до бортов. Несколько часов уходило на взвешивание и погрузку. Манолакис и я помогали папе. Ночевали мы в Мастихари. Нас кормил дядюшка Тодорос, владелец бахчи и огорода. У него в двух шагах от моря росли в песке арбузы и дыни. Да какие сладкие!

На другой день чуть свет мы плыли на остров Калимнос. Кое-что продавали, а потом переправлялись на маленький островок Псеримос, где много не наторгуешь. Там живут одни рыбаки. Но папа говорил, что дядюшка Тодорос выращивает арбузы и для них. Вместе с рыбаками мы разжигали костер. Варили уху или жарили рыбу на решетке. Вечером отчаливали, чтобы успеть обогнуть Каво-Крио, пока не поднялся пассатный ветер. Заходили на острова Нисирос и Тилос. Потом направлялись к Панормитису и наконец — в наш порт. Баркас бывал уже пустой. Мы его мыли. А через два дня собирались в путь — и снова в Мастихари. Хорошее было времечко! Но вертолет и больница на Родосе сожрали наш баркас, когда стряслась беда с Манолакисом, упокой, господи, его душу!

Отцу тогда советовали продать землю возле монастыря св. Константина. Нашу землю. Ни за что на свете, сказал папа. Там родились он, его отец и дед. Ни за что! И он продал баркас.

На сорочины нашего Манолакиса папу уговаривали пойти работать в «Трату». Родственники просто его одолели.

— Иди в «Трату», Николас, — сказала и мама.

Но отец у меня гордый. Глаза его загорелись от гнева.

— Лакеем не буду. Не хочу подавать тарелки мадамам и лордам.

— Можешь работать на кухне, — сказала мама.

«Трата» — единственный ресторан у нас на острове. От клиентов отбоя нет. Там жарят мороженого зубана и выдают за свежего. Тихоокеанский осьминог сходит за местного. А иностранные туристы знай себе восхищаются: «Как вкусно!» Возле ресторана развешены сети, будто их только что вытащили из воды и сушат на солнышке.

Мой отец в «Трате» все равно что лев в клетке. Нет, сказал он, я поеду в Афины.

Мы дошли до мельниц. Там, на площадке, нас ждали тетя Тарини с мужем. Дядя Сотирис взял у отца клетчатый чемодан. Мы продолжаем спускаться вниз. Мама и тетя наговориться не могут. Речь идет, кажется, о лампадке на могиле нашего Манолакиса. Вчера вечером мы отнесли тете Тарини оливкового масла — целых три кило, — чтобы она зажигала лампадку. И мешочек с ладаном. Росным ладаном, контрабандным. На нашем острове полно контрабандных товаров. Их привозят турки. Далеко ли от нас до Турции? Как говорится, рукой подать. Можно в лодке доплыть. Наши ловкачи вступают в сделки с турецкими рыбаками. На Сими, кроме овец и коз, другого скота не держат. Свиньи не приживаются. Каждая семья выкармливает к рождеству лишь по одному поросенку. Поэтому вечером крюки в мясных лавках пустые. А утром там полно телятины, говядины. Откуда за ночь взялось столько мяса? Из Турции привезли. То же самое с кофе и ладаном. В обмен на них идет стиральный порошок. Наш остров покупает «Тайда» и «Рола» чуть ли не больше, чем вся Греция. Так много, что однажды какой-то служащий из фирмы «Рол» приезжал к нам узнать, куда мы деваем столько порошка. Но никто, ясное дело, не признался, что туркам сплавляем.

Мы подошли к школе. К моей школе. Уроки уже кончились, но в дверях стоит наша учительница. Госпожа Антигона. Что ей надо? Того и гляди заведет: «Учись хорошо, старайся. Десятичные дроби и закон божий усвоить нелегко».

Госпожа Антигона нездешняя, не с нашего острова. Десять лет назад ее прислало сюда министерство. Мне мать Марии рассказывала, а она-то знает. Учительница была тогда еще совсем молоденькая. Красивый у нас остров, да и плотник Михальос собой хорош. Она вышла за него замуж и осталась на Сими.

— Ну все, пропала учительница, — говорили тогда наши. — Учительница и плотник разве пара?

Однако госпожа Антигона живет не тужит: щеки румяные, сама веселая, и трое детей у нее, один еще грудной.

Вот я и думаю: учительница и плотник — прекрасная пара. Надо только, чтобы учительница любила ребят, а плотник — дерево.

Госпожа Антигона поздоровалась с моими родителями за руку. Это не к добру. Ведь на нашем острове при встрече обычно или кланяются, или целуются. Здороваться за руку не принято...

Учительница стоит передо мной. Я смотрю на ее туфли. Коричневые, на низком каблуке и все в пыли. Ее широкие ступни твердо стоят на плитах, которыми замощена улица.

— Астрадени, посмотри на меня.

Глаза у нее желтоватые, с черными точками. Ноздри широкие. Губы не улыбаются. Она что-то говорит мне глазами. Не понимаю, что именно, не понимаю... И на душе делается тревожно.

— Астрадени, ты уезжаешь... Вчера я отдала твоему отцу табель. С этим документом ты поступишь в новую школу, афинскую. Ты увидишь там много нового. Впитывай в себя все это. Но, главное, не забывай того, что здесь оставила. И помни, как мы тебя любим.

Она целует меня. Представляете, учительница целует меня в обе щеки! Видит ли Сотирия?

— Хорошо, госпожа учительница, — говорю я.

Что мне теперь делать? Поцеловать ей руку? Я смотрю госпоже Антигоне в глаза и тоже целую ее в обе щеки. Прощайте, мол. Ведь она меня больше не увидит... Я правильно поступила. Знаю, вижу это. Она весело улыбается.

Мы идем дальше.

Возле кофейни еще одна остановка. Яннис — хозяин кофейни, наш сосед и друг отца — прощается с нами. Да он никак плачет! Ох, дурная примета! Чего же он плачет? Ведь мы едем в Афины...

Папа, понурившись, плетется к берегу. Сейчас мы пройдем Опреснители и приблизимся к часам. Опреснителей давно уже нет, но название осталось.

Однажды к нам съехались какие-то господа и священники чуть ли не со всего света. Произнесли речи. Сколько, мол, пресной воды получим мы из пластмассовых ванночек, которые кругом расставлены. Как с помощью солнца соленая вода станет пресной. И остров наш прославится на весь мир. Если воду ту остудить в холодильнике, то пить ее одно наслаждение... Однако ж... Пластмасса вскоре растрескалась. Остались железо и цемент. И они, по словам мэра, со временем уйдут в землю. Поживем — увидим... Да что я увижу? Увидят те, кто остаются на острове. А я еду в Афины.

Мы подошли к часам. Начало второго. Вот-вот появится «Мяулис». Он идет с Родоса. На таком большом пароходе я еще никогда не плавала... Рядом со мной тащится Сотирия. Она наверняка видела, как меня целовала учительница. И вот-вот лопнет от зависти. Я-то знаю.

Показался «Мяулис». Мои тетушки, дядюшки, двоюродные братья и сестры — вся родня явилась. Но нас уже никто не удержит. Как по команде, они обступают нас и принимаются со слезами обнимать и целовать. Родные расстроены, потому что не едут с нами в Афины.

«Мяулис» швартуется. Василис, мой двоюродный брат, гимназист, набрасывает канаты на причалы. Машина перестает тарахтеть. Сейчас перекинут трап. Но он зацепился за мол и сдвинулся в сторону. Как будто не желает ровно стоять. «Мяулис» покачивается на волнах. Папа прощается с родственниками. Я и мама тоже целуемся с ними.

Отец с чемоданами в руках поднимается по трапу. Я за ним. Позади мама с сумками. Потом мы проходим по коридорам, взбираемся по лестницам.

Теперь снова показались мол, часы и люди. Но я вижу их сверху. И все словно бы другое. Маленькое, точно игрушечное. Папа понес куда- то наши вещи. Я стою у борта и смотрю на тех, кто остался на набережной.

С краю выстроились мои двоюродные сестры: Сотирия, Тариньо и Дикиси. Рядом с ними тетя Тарини. Она в нарядном платье; волосы причесаны на пробор, да так чтобы скрыть седину у корней. Возле нее дядя Сотирис. Василис, что ходит в гимназию. Михальос, который служит в Электрической компании. Хамиотисса. Ничего не скажешь, красивая она девушка! Да какая же она девушка? Ведь она давно замужем. За Йоргосом. Влюбилась в него и писала ему письма, когда он на пароходе плавал. Ради нее Йоргос расстался с морем и открыл пекарню. У них растет сын, Михалис.



— Родила одного — и хватит с тебя? Грех, да и только! Всё ваши новшества... Мы ничего подобного не знавали, — постоянно ворчит на нее мать.

И вот Михалис, сын Хамиотиссы, играет со своими двоюродными братишками, Мацангаками. Это их прозвище. Когда они были маленькие, мы их спрашивали:

— Сигареты курите?

— Курим «Мацанго», — отвечали они и словно в доказательство постукивали по столу пустой коробкой.

«Мацанго» да «Мацанго». Теперь все их зовут Мацангаки. Они неразлучны. Их родители, моя двоюродная сестра Севасти и ее муж, живут в Канаде. А там плохой климат. Зима страшно холодная. Дети все время болели. Их отправили к бабушке. Вот уже пять лет, как Мацангаки не видели своих родителей. Билеты очень дорогие, и Севасти с мужем лишь обещают приехать домой то на следующую пасху, то на праздник Николая Морского... Афины — другое дело, это же совсем близко. Сядешь на «Мяулиса» и опомниться не успеешь, как уже на острове.

А вот стоит Ирини Фотара — как всегда, в черном. И зонтик в руке черный. Она лишилась мужа и сына. Лефтеракис, мой троюродный брат, погиб семнадцати лет в Джидде, где корабль стоял на причале. Лефтеракис, говорят, получил солнечный удар и упал в трюм. Сильно расшибся. Его отвезли в Афины, где полно докторов. Ирини тоже туда поехала. Парня без конца таскали по врачам. С головой у него было неладно. Через несколько месяцев он умер... К счастью, у Ирини есть еще один сын, Михальос. Он работает телефонистом в ОТЭ[4]. Это он вызывал по телефону вертолет с Родоса. Слышала я, что он обручился. Поглядим, хорошенькая ли у него невеста... А вот мои двоюродные сестры Забета и Иоргия. Они почти постоянно живут в Колониале на Родосе. Их отец — садовник в тамошней мэрии, а мать, Астеропи, — горничная в гостинице. У нее сердце болит, но выйти на пенсию она не может, приходится работать, чтобы получить еще какие-то марки в ИКА[5]. Что тут поделаешь!

«Мяулис» гудит. Швартовы бросают в море. Они обрызгивают водой всех, кто стоит на пристани. Провожающие как по команде — можно подумать, что госпожа Антигона засвистела в школьный свисток, — отступают назад. И машут нам. Я тоже прощаюсь с ними. Руки их покачиваются медленно, как ветки лавра у нас на Равнинке.

Пароход издает один длинный гудок и два коротких. И наконец отрывается от мола. Люди на берегу становятся все меньше и меньше. Мама шмыгает носом. Отец еще не пришел... Ирини Фотара уже поплелась домой. Под зонтом она похожа на букву «о».

«Мяулис» потихоньку развернулся. Теперь перед глазами весь берег такой, каким его изображают на картах, которые продают туристам. Кажется, будто дома, нарисованные на огромном листе картона, прилепились друг к дружке. И нет у них дворов.

Сейчас «Мяулис» повернет и выйдет из большой бухты. Здесь, чтобы баркас не перевернулся, папа обычно приглушал мотор. Мы проплывали между скал. Но «Мяулису» там тесно. Он обогнет скалы.

Глава 6

Мы приближались к Дисалоне, когда нас попросили предъявить билеты. Проверял их кондуктор, наш земляк Никитас, сын Мельпо. Он присел рядом с нами на скамейку. Отец угостил его сигаретой, и они немного поговорили.

— Стало быть, в Пирей, — затягиваясь, сказал Никитас.

— В Афины, — поправила я.

— Да это одно и то же, — объяснил он. — Что Афины, что Пирей.

Физиономия у него была довольно мрачная и мне совсем не понравилась.

— А где жить собираетесь? — спросил он папу.

— У Ставроса, сына попа Лиаса, квартира в Кипсели, — ответил отец. — Он теперь служит матросом на «Паласке» и разрешил нам пожить у себя сколько понадобится. Ключи обещал оставить в швейной мастерской у Михальоса.

Выходит, у Ставроса всего лишь квартира. А я-то думала — целый дом. Никогда еще не жила я в квартире. Напишу об этом Сотирии, которая живет в «памятнике архитектуры», и она лопнет от зависти. И на острове она нам завидовала: ведь у нас там самый обыкновенный дом. Когда приехала на Сими археологическая комиссия и объявила большинство домов на побережье «памятниками архитектуры», люди хлебнули горя.

Если твой дом — «памятник архитектуры», то нельзя черную гальку, которой замощен двор, заменить мозаикой из разноцветных камушков. Нельзя делать алюминиевые наличники на окна. Калитка должна быть деревянная. И стучать в нее надо бронзовой рукой. Ни звонка не проведешь, ни желтого фонарика не повесишь. Внутри дома, заявила археологическая комиссия, делайте что хотите. Ставьте раковину, ванну... Но снаружи дом должен сохранять прежний вид: черепичная крыша, фронтон, кариатиды и окна с цветными деревянными наличниками.

Но если не сделаешь блестящую алюминиевую калитку и ограду, люди и не поймут, что у тебя водятся денежки.

Балкон в доме Сотирии сломали. Распоряжение археологической комиссии.

— Постройте другой, какой был в прежние времена, — сказали археологи.

Сколько из-за этого всего насмехались над Сотирией! Мы звали ее «памятником архитектуры», и как она злилась!

Нас в верхнем поселке комиссия не тронула. А если б и наши дома объявили «памятниками архитектуры», то откуда бы нам взять фонарики да круглые дверные ручки? Вот уборную, к счастью, мы ухитрились построить. Поставили пластиковые щиты, снизу обложили их цементной плиткой, крышу сделали. А раньше мы ходили по соседству в развалины. Дождь ли, холод — все равно туда. Мы нашли такой уголок, где нас не было видно с улицы.

Развалины здесь на каждом шагу. У домов, брошенных теми, кто уехал в Канаду или в Австралию, постепенно обваливалась черепица с крыш, сгнивали двери и окна — оставались одни стены. Дома превращались в развалины.

Стало быть, у Ставроса есть своя квартира. Молодец Ставрос!

— Он живет один? — спросил Никитас.

— Нет. С Диносом и Стергосом, сыновьями Николаса Хадзипетроса. Но Динос пока работает где-то на строительстве дороги, а Стергос — в Англии, электромонтером.

— Из детей Николаса толк вышел, — сказала мама. — А жена его, Зопии, была чистое золото. Николас-то вечно пропадал в море, плавал на пароходе или на катере. Зопии сама детей вырастила. В шторм погиб ее старший сын, Лефтерис. Он в двенадцать лет юнгой стал. С его помощью второй братишка, Сотирис, выучился на капитана. Сотирис пошел во флот, выучил Диноса на механика. Теперь очередь Диноса поддержать Стергоса... Да вот только не успела Зопии на сыночков порадоваться. Извела ее злая хвороба, — проговорила она и замолчала.

Я-то знаю, смерть Зопии — большое горе для мамы. Они подружились еще в детстве и всегда делились радостями и горестями.

— Какая-нибудь работа есть у тебя на примете? — спросил Никитас.

— Кое-что обещал мне наш кум Нуфрис, — ответил отец.

Никитас ушел с палубы. Мы одни сидели на скамейке и, несмотря на теплую одежду, мерзли: дни для середины марта стояли холодные.

— Надо хоть немного перекусить, — сказала мама и открыла мою торбу.

Ее выткала покойная бабушка Элени, когда совсем онемела. На красном фоне сделала тонкие желтые полоски и широкие темно-синие. И эта торба, как ни странно, пахнет особо, запахом бабушки Элени.

Все, что ткала она, до сих пор сохраняет ее запах: шалфея и виноградного сусла. Точно бабушка постоянно пила отвар шалфея и ела крем из виноградного сусла.

Она готовила необыкновенно вкусный крем. Мы приносили ей сусло с нашего виноградника, того, что в Каливатосе, возле монастыря св. Константина. Она процеживала сусло и, добавив муки, варила крем. А сверху посыпала корицей и кунжутом. Свежий крем, светлый, делают из желтого винограда. А черный идет на сухой крем. Его закрывают тряпицей и сушат на солнце. Он становится твердым, как кожа. И едят его зимой, когда нет свежих фруктов.

Под конец жизни бабушка моя исхудала, стала совсем крохотная. Она жила одна в домике напротив Аннулы Сиври. Могла два дня просидеть на одной пареной тыкве. Все ждала, что прилетит ангел и унесет ее с собой, — ждала его, как кого-нибудь из близких. К ее домику вела длинная лестница. Даже мне нелегко было по ней карабкаться. Бабушка спускалась по ступенькам сидя, а поднималась — став на колени.

У меня есть цветная фотокарточка: на ней бабушка и я. Какая-то иностранка увидела меня, когда я сидела на бабушкиной лестнице и ела виноград. Она сказала: «Можно тебя снять?» — или что-то вроде этого. «Вместе с бабушкой», — ответила я.

Туристка засмеялась. Я помогла ей подняться наверх. И, пока бабушка надевала свою нарядную кофту, я угостила гостью мастикой[6] и лукумом. Мастика была такая прозрачная, что иностранка приняла ее за воду и выпила залпом. У нее тут же глаза полезли на лоб. «О-о-о!» — проговорила она и опять засмеялась.

Потом съела лукум и запила водой.

Мы с бабушкой, обнявшись, встали под лозой с желтым виноградом — «нихато». На фотографии бабушка в нарядной кофте, черной в цветочек, а у меня волосы заплетены в косы. Я хорошо получилась, но тень от виноградных листьев падала мне на лицо, и оно кажется очень темным.

Мама достала из торбы пирожки с сыром и котлеты. Пирожки я помогала ей лепить.

Сперва она поставила тесто. В теплую воду бросила щепотку соли, налила немного оливкового масла и насыпала муки. Долго вымешивала. Я большой вилкой измельчила сыр. Положила в него яиц и мяту. Потом я стаканом резала тесто на кружки, а мама накладывала фарш и закрывала его кружочком. Под конец я взяла ключ от зала и в два счета сделала им вокруг пирожков кружева. Так пирожки получаются ровные, красивые. И фарш не высыпается...

— Подходим к Маратунде, — сказал папа.

Когда поднимался сильный ветер, наш баркас ложился в дрейф у Маратунды. В этой деревне теперь осталось всего две-три семьи.

— Как бы нам не утонуть, — сказала мама.

Она очень боится моря. Все женщины на нашем острове боятся моря. Они сроду не купаются. Когда на праздник Николая Чудотворца мы сажали их в баркас, чтобы отвезти в Панормитис, творилось что-то невообразимое. Они поддразнивали друг друга, шумели. А потом говорили отцу:

— Ты нас потопишь.

— Садитесь на дно, баркас перевернете, бабы проклятые! — ворчал он.

С нами обычно плавали Тарини со своими дочерьми, Ирини Фотара, Зопиаки с дочкой Пелагией.

Пелагия — блондинка с зелеными глазами. Она задирает передо мной нос. Летом мы жили с ней и Замбетой в Каливатосе. Однажды взрослые работали на виноградниках, а мы под смоковницей играли в дочки-матери. На той смоковнице растет королевский инжир. Мы разложили осыпавшиеся с дерева мелкие винные ягоды на тарелочки — на самом деле на осколки стекла — и кормили кукол. Я нашла пузырек из-под лекарства. Отмыла его дочиста и воткнула туда две веточки душистой герани — получилась вазочка с цветами. Замбета мне позавидовала. Хотела отнять у меня вазу. И Пелагия тоже.

— Каливатос мой, — сказала тогда Замбета, — значит, и вазочка моя.

— Дурочка, Каливатос мой, — сказала я.

Тут Пелагия хватает меня за косы — она всегда принимает сторону Замбеты, — я вцепляюсь ей в волосы, и начинается драка. Мы молча тузим друг дружку. Ведь если услышат взрослые, всыплют нам как следует.

Так вот, женщины в нашем баркасе смеялись и шутили, только когда был штиль на море. А стоило подняться хоть небольшой волне, как их укачивало. И они замолкали... Так теперь молчит и моя мама. Панормитис остался позади. Наш остров кажется крошечным. Вскоре он скроется из глаз. Мама плачет.

— Все утрясется, не плачь, — утешает ее папа.

Она не произносит ни слова, только и знает, что плачет. Отец очень любит маму. Когда он с ней разговаривает — и думает, что их никто не слышит, — голос у него ласковый. Он ни разу на нее руки не поднял. А когда принимает какое-нибудь решение, всегда с ней советуется.

Он увел нас с палубы, чтобы мы не простудились, иначе больные приедем в Афины.

Глава 7

Как только мы открыли дверь в помещение, которое называется «салон», на нас пахнуло спертым воздухом и запахом разной еды. Там было полно народу. Одни сидели и ели, другие лежали на скамейках или на полу. Какая-то старуха, подумать только, ела лежа. В салоне страшная вонь, а на палубе холодно. И погода все портится. Мы выбрали место поближе к двери. Она то и дело отворяется, а закрыть ее можно только вдвоем. Темнеет.

Мы, наверно, уже приближаемся к острову Кос. Поблизости от нас люди сидят на расстеленных одеялах и громко смеются. Веселятся вовсю. В центре стоит девочка и поет:

За все заплачено,

За все заплачено,

И все мне

Отцом предназначено...

Она покачивается из стороны в сторону и прищелкивает пальцами. А взрослые покатываются со смеху.

Пришли торговцы простоквашей и калачами. Стало быть, мы причалили к Косу.

— Следующий причал у Патмоса. Качка будет основательная, — говорил отец. — Постарайтесь заснуть.

Легко сказать! Лампа как раз над головой. Я уже давно хочу в уборную, и больше нет сил терпеть. Меня ведет туда отец. Мама идет следом за нами и несет сумку. Мы без конца спускаемся по лестницам. Машины стучат совсем рядом. Железные листы страшно горячие, к ним не притронешься. К вони уборных примешивается запах солярки...

Где ты теперь, «Морячка»? Ветер надувал парус, который громко бился и чуть не лопался от радости. А мы с Манолакисом, закутавшись в одеяла, смотрели на звезды...

В уборной я стараюсь поскорей управиться. Сильная качка, и я боюсь ступить в грязь. Мы поднимаемся на палубу. Ветер свистит, и нас обдает холодом. На лицо мне падает несколько капель. Сон как рукой сняло.

Мы возвращаемся в салон. Я ложусь на скамейку и пытаюсь уснуть.

Доски врезаются мне в спину. То и дело я открываю глаза и смотрю на папу. Он спит, положив руки на столик и уронив на них голову. Мама вроде бы тоже спит, сидя. Но спит ли на самом деле?

Глава 8

Потом я открываю глаза и чувствую, что электрический свет уже не мешает. Смотрю по сторонам. Рассвело. Папа пьет кофе. И мне дает отхлебнуть немного.

— Мы обогнули Сирос, — говорит он. — Плыть нам еще шесть-семь часов.

Мама раскрывает торбу. Я могу есть только пирожки с сыром. Котлеты, мне кажется, плохо пахнут.

Пассажиры по-прежнему сидят на одеялах. Лица бледные. Никому уже не хочется есть. И девочка больше не танцует, она скорчилась в комок на полу.

— Хотите чаю? — спрашивает папа.

— Чашки, наверно, грязные, немытые. Из них пьют все подряд, — говорит мама.

— А я все равно хочу, пусть даже из грязной чашки, — говорю я.

Отец приносит из кухни стакан чаю. От него идет пар. Я дую на чай. Мама показывает мне, как надо пить. Не дотрагиваясь до стакана, опустить губы в чай. Иначе, говорит, во рту выскочат прыщи. Пить так одна мука, но я боюсь ослушаться. Постепенно я согреваюсь.

Мы выходим на палубу. Пароход проплывает близко от берега.

— Это остров Кеа, — говорит папа.

Хотя до суши рукой подать, домов не видно — только маяк.

Когда я стану большая, я выйду замуж за смотрителя маяка. Мы будем жить одни в круглом домике на маяке. Продукты нам будут забрасывать пароходы. А мы разведем кур, кроликов и посадим салат. Во время шторма будем слушать, как волны бьются о скалы. И в один прекрасный день мой муж спасет корабль с командой в тридцать человек. Еще немного — и они бы потонули. Потом к нам приплывет сам премьер-министр, поздравит мужа и вручит ему греческий флаг. Так было на острове Ро. Я надену нарядное старинное платье, отделанное мехом, и меня покажут по телевизору. А когда я состарюсь, то смогу бесплатно лечиться в больнице на Родосе. Совсем без денег...

Отец указывает на берег. Это Аттика, говорит он. Острова уже позади. Вот здорово! «Как называется столица нома Аттики?» — спрашивала нас госпожа Антигона. Афины!

— Скоро мы увидим Каво-Колонес[7], — говорит папа. — Через три часа будем в Пирее.

Глава 9

Теперь мы снова подошли совсем близко к берегу. Я вижу автомобили. Они есть на Родосе и Косе. Но мне не приходилось на них ездить. Да и не хочется. Я боюсь машин. Хотя скрываю это от всех.

Папа показывает мне аэродром. И самолет, который кружит в воздухе. Вскоре он садится и катит по земле, как грузовик по дороге. А потом скрывается из виду.

Папа летал на самолете, догонял свой корабль, который был в Персидском заливе. Отец — третий механик. Он плавал на судах и на заработанные деньги купил баркас. Но служить во флоте он больше не собирается. Разве может он нас бросить? А после несчастья с нашим Манолакисом мама и слышать не хочет о том, чтобы отец ушел в плавание. Поэтому мы и едем в Афины. Папа найдет хорошую работу, и мы будем жить припеваючи.

В дверях показывается мама и манит меня к себе. Ведет к крану, умывает. И слегка смачивает мне голову. Расчесывает волосы и заплетает косы. Как странно! Она делает это только тогда, когда мы собираемся в церковь. Обычно я причесываюсь сама. Она поправляет мне носки и одергивает кофту. Подходит улыбающийся папа.

— Пойдемте на палубу. Показался Пирей.

Я бегу на палубу. Все столпились у борта

и смотрят на берег. Ого! Какие высоченные дома! Один, два, три, четыре, пять этажей!

— Папа, пять этажей! А в том доме шесть. Что это за башня?

— Элеватор. Для хранения пшеницы.

Я с недоумением смотрю на папу.

— Здесь грузят зерно на корабли, — поясняет он.

У меня глаза разбегаются. Поблизости гудят баржи. Идет погрузка стоящих на причале судов. Впереди мигает маяк.



Отец уводит нас с палубы. Надо взять чемоданы и спуститься вниз. Мы ждем его, сидя на скамейке. Мама крестится и что-то шепчет. Я страшно волнуюсь. Куда мы теперь поедем? Может быть, на машине? Отыщем ли дом, где живет Ставрос? Там его квартира.

А если он не оставил ключи? Что мы тогда будем делать?

Появляется папа с чемоданами. Мы идем по коридорам. Масса народу; перед нами пробка. Ничего не остается, как остановиться и ждать.

Меня толкают со всех сторон. Как бы не смяли мою юбку... Наконец мы продвигаемся вперед. Сходим с парохода. Я ничего не вижу, но чувствую, что мы уже на трапе. Вокруг толчея. Не потерять бы мне родителей! Я хватаю маму за платье. Наконец ступаю на берег. Оказывается, я держусь за чужую женщину.

— Мама! — растерянно кричу я.

— Астрадени, я здесь! — кричит в ответ мама.

Мы выходим из ограды. Ставим на землю вещи. Как нам удалось сюда выбраться? В такой давке...

Отец смотрит на нас с улыбкой.

— Теперь нам надо разыскать швейную мастерскую Михальоса. Она на улице Филэллинон, — говорит он.

Мы спрашиваем прохожего, где улица Филэллинон.

— Идите по набережной до портового управления. После него первый поворот налево — улица Филэллинон. А там ищите нужный вам номер дома.

Прохожий, который объясняет нам, как пройти, очень нарядный. На нем отглаженная рубашка, галстук, красивый костюм. Ботинки начищены до блеска. В руке он держит портфель с несколькими запорами. Господин этот, должно быть, важная птица. Мы идем вместе с ним — ему надо по делу в портовое управление. По его словам, он какой-то агент.

Да, я не ошиблась, он важная птица. Вот что значит Афины! Первый встречный — и большой человек!

Мы дошли до портового управления. Незнакомый господин расстался с нами. Теперь нам надо перейти улицу. Легко сказать! Машины мчатся в обе стороны сплошным потоком. И не думают останавливаться. Между ними не проскользнешь.

— Как только я скажу вам «вперед!», — говорит папа, — тотчас начинайте вместе со мной переходить улицу.

Мы стоим ждем. Автомобили по-прежнему несутся с бешеной скоростью.

— Смотрите, как только проедет вон та синяя машина, будьте готовы. Астрадени, держи маму за подол платья. Вперед! — командует папа и делает несколько шагов.

Пронеслась синяя машина. Мама тронулась с места, но испугалась приближающейся желтой и застыла посреди мостовой. Застыла и я.

«Святой Николай! — зажмурившись, взмолилась я про себя. — Сотвори чудо! Иначе мы погибнем под колесами».

Вдруг я услышала какой-то шум. Машина затормозила. Стоя на мостовой, папа махал руками, останавливая движение. Мы перебежали на другую сторону.

Мужчина, ехавший в белой машине, опустил стекло и, погрозив нам пальцем, закричал:

— Черт вас побери, деревенщина!

Какая же мы деревенщина? Мы с острова. А если даже из деревни, что из того? Значит, нас можно давить безнаказанно? Никогда в жизни мне не было так страшно.

Нет, один раз я испугалась ничуть не меньше. Случилось это возле монастыря св. Константина.

Я играла неподалеку от домика, а взрослые были заняты своими делами. И вот вижу, на дорожке, ведущей через пшеничное поле, лежит резиновая труба. Толстая резиновая труба. Очень удобная для того, чтобы встать на нее и покачаться.

Так я и сделала. Но оказалось, то была змея, гадюка. Она подняла сначала хвост, потом голову и впилась мне в ногу зубами. Точно две иголки в меня вонзились. Я так заорала, что всех кругом переполошила. Гадюку убили.

Мама принялась плакать.

Вскоре привели Меркураса. Он свое дело знает лучше, чем врач. К нему без конца обращаются. Он отсасывает змеиный яд.

У меня кружилась голова, я думала, вот- вот умру.

Меркурас достал бутылку с узо[8] и бритву. Бритвой сделал у меня на коже две надсечки. Я не видела где, потому что отвернулась. Потом он отхлебнул немного узо. Не проглотил его, а только прополоскал рот. И наконец припал губами к моей ноге и стал отсасывать кровь. Вместе с кровью к нему попадал змеиный яд, и Меркурас выплевывал то и другое. Снова отхлебывал узо и продолжал сосать.

Затем ранку мне перебинтовали разорванным чистым полотенцем. Нога долго болела. Но я выжила.

Мы приближаемся к аптеке. Рядом гостиница, а за ней швейная мастерская Горошка. Это прозвище Михальоса Дьямадакиса. У нас на острове, чтобы найти человека, надо знать не имя его с фамилией, а прозвище. Михальос — маленький, худенький, и его прозвали Горошек.

Мы входим в мастерскую. Стоя за прилавком, Михальос с ножницами в руках что-то кроит. На шее у него висит сантиметровая лента. Поблизости швейная машина. При виде нас он тут же бросает работу. Обнимает моих родителей.

— Здравствуйте, здравствуйте! — говорит он. — Добро пожаловать. Присаживайтесь.

Но куда сесть? Мастерская вся заставлена чемоданами, корзинками, узлами. Все, кто приезжают с нашего острова, оставляют здесь свои вещи, посылки. Михальос Горошек — наш почтальон. Он разыскивает земляка, с которым можно отправить на остров лекарства. Он же поручает кому-нибудь отнести в пирейский квартал Хадзикирьякиос сушеную пшеничную кашу для Севасти. Дай бог ему здоровья!

Михальосу не терпится узнать последние новости. Какие новости? Он и так знает все: про свадьбы, помолвки, крестины и смерти и на Сими, и в Афинах...

Отец просит у него ключи от квартиры Ставроса.

— У меня ключей нет, — говорит Михальос.

Мы холодеем от страха. Вот тебе раз! Так я и думала... Что же теперь будет?

— Ставрос оставил ключи Марии Цавари. Она живет в том же доме. На третьем этаже, — продолжает Михальос.

Чтобы мы не беспокоились, он сейчас позвонит Марии по телефону.

Михальос набирает много цифр, ждет ответа и с улыбкой смотрит на нас.

— Ну, Мария, как поживаешь? — спрашивает он и громко смеется.

Закончив с ней разговор, он объясняет нам, что Мария будет у себя дома ждать нас. Ока даст нам ключи и все, что потребуется. Мария Цавари — дочка Надувалы. Так все звали ее отца. Правда, он был никакой не надувала, а покладистый, честный человек. Соседи просили его помочь им заготовлять дрова или стричь овец. А у него было пять дочерей. Мария — третья, средняя. Что мог он сделать? Он не ходил помогать соседям... Мария еще молодая уехала с острова в Египет. А теперь живет в Афинах, в Кипсели, в многоэтажном доме. Так-то. Туда мы и поедем.

— Послушай, — обращается Михальос к папе. — Сядешь на электричку. Я тебе объясню, как найти станцию. Остановка — площадь Виктория. Пройдете немного вперед и сядете на второй троллейбус, он идет в Кипсели. Там спросите, где улица Лимну. Отыщете дом номер сто один и позвоните в звонок Марии... А если возьмете такси, в два счета доберетесь до места.

— Сколько будет стоить такси? — спрашивает отец.

— Гм... сотни две, не меньше. Но если поедете поездом и троллейбусом... Десять драхм за каждый билет в электричке, всего тридцать. И тридцать в троллейбусе. Итого шестьдесят. К тому же намучаетесь. А в такси и вещи есть куда поставить. Только смотрите, чтобы водитель не прокатил вас по всему городу. Не то заплатите втридорога. Я сейчас напишу адрес, и ты скажи таксисту, чтобы он вез вас по улице Пиреос.

Отец спрятал бумажку, взял чемоданы, и мы попрощались с Михальосом.

Сердце мое громко бьется. Сейчас мне придется ехать в автомобиле. Что со мной будет?

— Давайте поищем такси, — говорит папа и становится на перекрестке.

Перед нами проносится масса машин. На некоторых написано «такси», и мчатся они быстрей других. Одна из них останавливается перед нами, и водитель предлагает нам свои услуги. Папа говорит, что нам нужно попасть в Кипсели, и просит ехать по улице Пиреос.

— Так и быть, — подойдя к нам, говорит водитель. — Я еду в автомобильную мастерскую, и Кипсели мне по пути.

Он отпирает сзади широкую дверцу и ставит внутрь чемоданы. Папа открывает сбоку заднюю дверь. Вталкивает меня и маму. Мы садимся. Садится и он.

— Чего вы жметесь друг к дружке? — спрашивает таксист и внимательно нас оглядывает. — Надеюсь, из ваших сумок не потечет какая-нибудь гадость и не испачкает сиденья.

Отец высоко поднимает голову, но видно, что смутился. Мама тайком крестится.

Водитель нажимает на что-то ногой, дергает за железку, и машина трогается. Меня всю трясет от страха. Вот-вот мы опрокинемся. Ох, Николай Чудотворец, мы поворачиваем. А навстречу нам несется еще одна машина и тоже поворачивает! К тому же к нам приближается грузовик! Лучше закрыть глаза. Я не выживу...

Но вот наше такси останавливается. Ехали всего ничего — и теперь плати двести драхм? Почему же мы не пошли пешком? Да нет, такси едет дальше...

Ну что ж, буду смотреть в окошко, отвлекусь немного, и время пройдет быстрей.

Это улица Пиреос. Название написано на синей табличке. Странная улица! Словно здесь собрали вместе и разместили рядом самые необыкновенные магазины. В них торг уют автомобильными ковриками, моторами, кузовами и цепями для колес. Так огромными буквами написано на вывесках. Торгуют и другим: холодильными установками, люстрами, пенопластом. Ремонт самых разнообразных вещей. Покупка и продажа старых шин. Люди, одни в форменной, другие в рабочей одежде, входят и выходят из магазинов. Мужчины — кто в костюме, кто в куртке — ждут на остановках автобус. На тележках продают калачи и пирожки с сыром. Кто-то — наверно, хозяин кофейни — с круглым подносом в руках стремглав перебегает улицу, ишь ты, даже машин не боится!

На церкви висит простыня, на которой выведено: «Пожертвуйте на строительство храма божьего».

Улица грязная. Вернее, она серая — я не видела нигде побеленных тротуаров, — и дымом воняет. Желтый и голубоватый дым, отдающий падалью, поднимается в небо.

Мы выезжаем на круглую площадь. А теперь на широченный проспект. Тут торгуют напропалую цветными ваннами и унитазами. Боже, какая роскошь!

Глава 10

Стрелки часов приближаются к двум. Долго ли нам еще ехать? Отец спрашивает водителя, далеко ли до улицы Лимну. Нет, отвечает таксист, еще один поворот — и будем на месте.

Мы едем по большой улице, как я прочла на табличке, улице Патиссион. Что здесь творится! Огромные желтые и синие автобусы, маленькие разноцветные машины... С ума сойти можно. На углу магазин, где продают цветы. Живые цветы.

У нас на Сими такого магазина нет. Цветы, если нам надо, мы рвем у себя во дворе. Фиалки в день поминовения, лилии в благовещенье, хризантемы в день св. Дмитрия, самые красивые гвоздики и розы в день Николая Чудотворца. Только на свадьбы цветы привозят с Родоса. У меня возле дома есть своя клумба. Бабушка Элени дала мне корешок, я его посадила. Стебельки тянутся высоко вверх, и цветочки похожи на настоящие часы — недаром они так и называются. Мама моя в уголке двора, возле каменной скамьи, сеяла обычно петрушку, мяту, сельдерей, анис и герань.

Наше такси остановилось. Впереди еще одно, а перед тем — большой желтый автомобиль.

— Проклятие! Опять эти машины со школьниками! — ворчит водитель.

Машины со школьниками... Я вижу, как женщина высаживает на тротуар девочку в школьном фартуке, подводит к двери и передает старушке.

Ну и дела! Стало быть, дети в Афинах ездят в школу на машинах! Ох, мамочки! Быть не может! Скажу папе: я ходить в школу буду только пешком.

Таксист чертыхается. Он, мол, не может подъехать к тротуару. Грузовики запрудили всю улицу. Вот дом номер сто один, который нам нужен. Таксист торопит. Папа платит двести четыре драхмы, и водитель достает наши чемоданы. Такси уезжает.

Мы стоим на широкой улице. Машин тут больше, чем людей. А какие высоченные дома! Неужто не кружится голова у тех, кто живет на верхних этажах?

Какая-то женщина толкает меня. Мы-де заняли весь тротуар.

Отец ставит чемоданы на мраморные ступеньки. Рядом на стене звонки, много звонков. Нам надо позвонить в квартиру Саридиса. Это фамилия мужа Марии Цавари, Надувалиной дочки. Папа находит на табличке фамилию «Саридис» и нажимает кнопку. Слышится гудение, и большая дверь сама раскрывается. Мы входим в дом, ставим чемоданы на пол и ждем. Вскоре по лестнице спускается Мария. Я ее знаю. Она каждое лето приезжает на Сими.

— Добро пожаловать, — говорит она. — Пойдемте, я покажу вам квартиру Ставроса. Там оставите вещи. А потом поднимайтесь ко мне. Пообедаем вместе.

Она ведет нас направо к узкой лесенке. Мы спускаемся по ней. Где ты, Сотирия? Вот тебе бы полюбоваться на столичную богатую жизнь!.. Но здесь почему-то темно. Мария за жигает свет. Перед нами длинный коридор, а слева и справа в нем двери.

Наконец мы доходим до конца коридора. Мария отпирает дверь. Я ничего не вижу — тьма кромешная. Мария опять зажигает свет.

— Это передняя, — говорит она.

Там стоит железная кровать и возле нее стул.

— А вот спальня, — продолжает она, войдя в другую, более просторную комнату.

В спальне две раскладушки, столик, три стула и деревянный шкаф. И здесь приходится зажечь лампу, иначе ничего не видно.

— А там, — указывает Мария, — кухня и ванная.

Ого! Богато живут!

Когда нужна горячая вода, объясняет она, нажмите вот эту кнопку. Если хотите спустить в уборной, потяните за шнур, и побежит вода... Ах, где ты, Сотирия?.. А та кухонная дверь, говорит Мария, ведет во дворик.

— Умывайтесь, — заключает она, — и поднимайтесь ко мне, на третий этаж. Будем обедать.

Она уходит. Мы остаемся одни. Мама просит отца открыть ставни. Потом мы распахиваем окно в спальне, но в квартиру проникает только немного тусклого света. Все равно без электричества не обойтись. В передней окна нет. И в ванной тоже.

Мы идем на кухню. Отпираем дверь и выходим во дворик. Он не больше курятника. Вокруг стены, и на них навешаны трубы. Возле одной трубы растет чахлая смоковница, высотой мне по плечо.

Ох, Николай Чудотворец!.. Это же не двор, а огромный колодец.

И правда, я словно на дне колодца и задираю голову, чтобы посмотреть на небо. Мама и папа возвращаются в дом. Нам надо умыться после дороги и идти к Марии — она нас ждет.

— Потом приберемся в квартире, — говорит мама.

Я ее знаю. Когда у нее такое угрюмое лицо, она, наверно, думает: «Мне тяжело, но я постараюсь взять себя в руки». После беды с нашим Манолакисом она была такая же замкнутая и печальная. Мама не любит лишних разговоров. Обронит пару слов — и с головой уйдет в работу.

Она достает из белой сумки банку тимьянного меда из наших ульев, шалфей и баранки, испеченные на коровьем масле. Это гостинцы для Марии.

Мы выходим в коридор. Папа запирает дверь и берет с собой ключ. На Сими ключ у нас всегда висел на стене и дверь оставалась открытой. Почему же здесь он запер квартиру?

Ну хорошо, вечером его спрошу сначала о желтой машине со школьницей, потом о ключе.

Мы поднимаемся по широкой лестнице. Вот и третий этаж. Находим звонок с фамилией «Саридис» и звоним.

Нам открывает муж Марии, Кирьякос. Объятия, поцелуи. Когда он летом приезжает на остров, то ловит рыбу вместе с моим двоюродным братом Василисом. Вернее, раньше ловил. Ведь последние три года у Кирьякоса плохо с сердцем, и Мария не пускает его в море. Если на крючок попадется большая рыба, говорит она, Кирьякос от радости может жизни решиться.

Их квартира очень похожа на нашу. Правда, немного посветлей и побольше — в ней есть еще одна комната. И я сразу заметила: на столике стоит телевизор.

— Проходите в столовую, — приглашает нас Мария.

Ай да Мария! Я и не думала, что она такая богатая. В столовой и деревянный буфет, и стол, и шесть стульев, и диван, и маленький низкий столик! Да еще кресло. Обеденный стол покрыт голубой скатертью. Мария приготовила для нас куриный бульон — ведь мы с дороги. А поскольку она медицинская сестра, то знает, что в таком случае полезно людям. Вернее, была медицинской сестрой. Теперь же, на старости лет, присматривает за внуками, детьми своей дочери. И лучше нам пообедать, говорит она, пока не проснулся малыш и не вернулся из школы старший мальчик. Теперь хоть в доме тишина и покой.

Я ем и оглядываю комнату. Красота, да и только! В уголочке на полу стоит ваза с сухими колосьями, синими, красными и зелеными. На диване сидит огромная кукла, с желтыми локонами, в длинном розовом платье. И даже в шляпе. На буфете расставлены в ряд открытки. Рядом в позолоченных рамках свадебные фотокарточки. Стеклянный шут и несколько слоников. В зеленой вазочке пластмассовые цветы; такие же есть у нас на Сими в приморском фотоателье.

Когда после свадьбы молодые идут сниматься, их сажают, а по бокам ставят корзины с искусственными цветами. Ведь не всегда найдешь живые. Но зато как хорошо выходят на фотографиях пластмассовые цветы! Я была подружкой невесты на свадьбе у Элени и Иоргоса, сына Василы. Мама сшила мне красивое тюлевое платье. На голове у меня красовался венок — из искусственных цветов, — а в руке я держала корзиночку с рисом и лепестками роз, чтобы осыпать невесту с женихом. Сотирии платье привезли с Родоса, тафтяное — куда наряднее моего. Когда я увидела его, разложенное на кровати, я втихомолку всплакнула. Все оно было расшито цветочками, а по подолу оборка. Но на фотографии Сотирия сидит рядом с невестой, и шлейф от свадебного платья почти закрывает ее тафтяное. А я стою рядом с женихом и смотрю на него. Так мне велел фотограф. Невеста тоже на него смотрит. Сотирия же смотрит на цветы, которые держит в руках Элени. Йоргос смотрит прямо перед собой на фотоаппарат. Хорошо видны мои косы, которые я в тот день смочила сладкой водой с лимоном. Кладешь в воду немного сахара и лимон, споласкиваешь в ней голову, и потом косы торчат в обе стороны. Прямые как свечи! Правда, голову повернуть трудно...

При удобном случае рассмотрю афинские свадебные карточки — интересно, как выглядят здесь подружки невесты.

— Астрадени, ешь, — говорит Мария. — Что ты застыла с ложкой в руке? Может, тебе не по вкусу лимонно-яичный соус, которым я приправила куриный бульон?

Я опускаю голову и принимаюсь есть. Первый раз в жизни обедаю в незнакомом доме. Взрослые разговаривают не переставая. Мама спрашивает, где бакалейная лавка — нам надо кое-что купить. Напротив нашего дома, говорит Мария, есть большой супермаркет. Супермаркет, именно так она сказала. То есть огромная бакалейная лавка. Там есть все что угодно, продолжает она. Сам выбираешь продукты, а потом платишь в кассу. Откроют магазин после перерыва в шесть вечера... Я непременно пойду с папой за покупками — такую возможность не упущу... В супермаркете, оказывается, есть и мясо, и мороженая рыба, и фрукты — все на свете. Вот что значит Афины! Недаром я думала...

— В понедельник, — говорит папа, — мы запишем Астрадени в школу. Нечего попусту время терять.

— Поблизости на углу есть хорошая школа, — говорит Мария.

Мы ели яблоки, когда проснулся малыш. Мария принесла его в столовую. Мальчика зовут Филиппос. Спокойный ребенок. Мать его — кассирша в текстильной компании «Пираики-Патраики». Уходит из дому рано утром, без четверти семь, и возвращается в четыре. Два раза в месяц работает по субботам. Мария жалуется, что устала возиться с детьми, но что поделаешь? Если бы не жалованье ее дочери, Элени, они бы не свели концы с концами... Филиппос смеется и засовывает в рот хлеб, пропитанный приправой от салата. И будь только этот малыш, прибавляет Мария, грешно бы и жаловаться. Но скоро придет домой старший, Кирьякос, настоящий разбойник.

— Такой живчик! — восклицает она. — А потом, он ревнует взрослых к малышу и щиплет его исподтишка.

Тут-то и раздалось два звонка. Вошел мальчик в очках. От горшка два вершка, а очки носит! Если он будет важничать, мы вряд ли поладим.

Мальчишка и не взглянул на нас. Даже не поздоровался.

— Что на обед? — спросил он бабушку.

— Твой любимый куриный бульон, — ответила она.

Он пробурчал себе под нос нечто вроде: «С чего ты взяла, что я его люблю?»

— А ты не собираешься поздороваться с гостями? — спросил Кирьякос Большой. — Это Астрадени, господин Николас и госпожа Катерина. Они приехали с острова Сими.

— Да это и так сразу видно, — сказал мальчишка и повернулся ко мне: — Я учусь в первом классе. Знаю уже все строчные и прописные буквы.

«Нечего задаваться!» — хотелось мне его обрезать, но я сказала другое:

— Молодец! А я учусь в пятом.

Папа поднялся с места и сказал, что нам пора домой, нечего надоедать хозяевам. Мы поблагодарили их и договорились вечерком, когда заберут детей, спокойно попить у Марии кофе.

Глава 11

Мы вернулись в квартиру Ставроса. За кухонной дверью нашли веник, ведро и половую тряпку. Все было грязное и плохо пахло.

— Чего ждать от парней? Одни живут, — сказала мама и принялась за работу.

Мы выставили во дворик стол, стулья, раскладушки, вынесли матрацы. Подмели пол. Я насчитала восемь тараканов. Когда пойдем в супермаркет, купим там порошок для выведения тараканов. Я их терпеть не могу... Мы вымыли пол. Застелили кровати. Я буду спать на железной, а мама и папа — на раскладушках. На верхнюю перекладину своей кровати я повесила иконки: Николая Чудотворца и Богородицу. Украсила их веточками вербы. На стул положила школьный ранец. Он битком набит учебниками. Я привезла их с собой. А также незаконченное вышивание.

Госпожа Антигона велела всем нам принести в школу какой-нибудь старинный узор. Мальчики вырежут его на дереве, а девочки вышьют. Большинство мальчиков срисовали листья, цветы и птиц со старых оконных наличников. А девочки пересняли рисунок со старинных наволочек, полотенец, передников. От моей бабушки Элени, которая сама ткала, осталось много прекрасных узоров. Но все для вышивания крестиком. А я хотела вышивать гладью, делать красивые закругления. В конце концов я сняла со старинного полотенца рисунок, который мне очень понравился. Там с краю стоит кипарис с шишками. Рядом ваза с гвоздиками, над ней сидят две птицы. Потом виднеется домик с двумя полукруглыми окнами — точно такие в монастыре св. Константина, — крест и опять две птицы на большой крыше, наверно на крыше дома.

Госпожа Антигона сказала, что эти узоры и все старинные вещи мы должны хранить как зеницу ока. И не менять у торговцев старые иконы на яркие картинки — ведь, чтобы их сделать, наши деды и прадеды трудились долгие годы. Надо беречь и медную посуду, украшающую камины, и домотканые ковры, и старинные платья.

— Мы готовы все разбазарить, — сердито заключила госпожа Антигона. — Скоро сами собой торговать станем.

Я знаю, на что она намекала. Когда Димитрису, сыну Мирсины, предложили продать его двухэтажный дом на побережье, он сначала отказался:

— Не продам. Это родительский дом.

Но потом, когда ему дали двойную цену, он забыл, что это родительский дом, и согласился.

Каждую весну на остров приезжает какой-нибудь делец. Выбирает на побережье приглянувшийся ему дом и начинает торг:

— Уступите мне дом? Я его отремонтирую, с вас ни гроша не возьму. Буду сдавать приезжим, а вам платить пятьдесят тысяч в год. И так десять лет. А потом дом снова перейдет к вам.

Многие соглашаются. Некоторые вступают в сделки с другим человеком, приезжающим из Афин. А он перепродает все немцам, шведам и американцам. Папа утверждает, что тут дело нечисто: ведь турецкая граница очень близко от нас.

Не случайно на нашем острове полно военных, одетых как жандармы. Они у нас главные ухажеры. Девушки смотрят, как те разгуливают в своей форме, и голову теряют. И чего только не происходит! Лучше об этом умолчать.

А вот у меня совсем не лежит душа к жандармам. Я не раз видела, как они в трусах купались в море, и ничего особенного в них не нашла. Ни кожи, ни рожи, как говорит старшая сестра Сотирии, Элени. Самые обыкновенные парни. К тому же довольно невзрачные...

Мне нравится один мальчик. Он учится в шестом. Вспоминает ли он обо мне? Теперь, когда я в Афинах...

В прошлом году всю страстную неделю он пел в хоре в церкви св. Афанасия. Все восхищались его голосом. А когда он брал высокую ноту, то смотрел на меня. Вспоминает ли он теперь обо мне?

Глава 12

Неужели я заснула? Да, кажется, я спала. Мама присела на мою кровать и расталкивает меня.

— Вставай! Пойдешь с отцом за покупками.

Я тотчас вскакиваю. Одергиваю на себе платье. Нарядное платье, а я его так и не сняла... Не забыть бы про порошок от тараканов...

— Запомни, — говорит мама. — Стиральный порошок, мыло для посуды, пакетик риса, кофе и сахар. Еще молоко. Туалетная бумага. Томатная паста. Оливковое масло, одна бутылка. Бумажные салфетки.

Мы с папой берем сумку, белую, бязевую, чтобы все в нее сложить.

Потом мы поднимаемся по лесенке и выходим на улицу. Много машин. Масса машин. Одни стоят, другие проносятся мимо. А на тротуаре не протолкнешься — столько ребятишек в школьной форме, и у всех ранцы за плечами. Все они идут в одну сторону. Странно! Что они делают вечером на улице? Ведь уже шесть часов. Неужели с самого утра занимались в школе? Может быть, в Афинах больше уроков в день, чем на Сими? И ребята больше знают?

Папа взял меня за руку, и мы перешли на другую сторону. Вот он, супермаркет. Какой огромный магазин! Я стою перед витриной и смотрю, что делается внутри. Ого! От пола до потолка полки с товарами. Папа открывает дверь; мы входим в магазин.

Какой яркий свет! В нашем клубе на острове даже на рождество так ярко лампы не горят.

Перед нами загородка. Я останавливаюсь. Смотрю на папу. Он тоже остановился. К нам приближается низенький толстый мужчина в плаще.

— Сумку оставьте здесь, — говорит он.

— А куда мы положим покупки? — спрашивает отец.

— Вам дадут полиэтиленовые мешочки. С сумками вход воспрещен. Вот, пожалуйста, читайте. Приказ полиции, — и он указывает на бумагу, висящую на стене.

Мы кладем сумку туда, куда велел толстяк в плаще. Проходим через загородку — вращающийся металлический крест. Лишь по одному человеку умещается в каждом его отсеке, и тут же, хочешь не хочешь, оказываешься в магазине.

Когда мы в горном загоне стрижем овец, мы так же делаем. Только обходимся без железного креста. В стороне сидит стригальщик с ножницами. Пастух собирает в небольшую овчарню нестриженых овец и оттуда по одной выпускает, а стригальщик ловит овцу, кладет на землю — и в два счета она острижена. Ее загоняют в другую овчарню, где стоят стриженые овцы. Иначе вся работа пойдет насмарку: шерсть разлетится в разные стороны и запачкается. К тому же будешь попусту тратить время, отбирать нестриженых овец от стриженых. Но то овчарня... А почему в магазин проходят по одному?

— Мы все выберем сами, как говорила Мария, а потом заплатим, правда, папа?

— Да, — подтверждает он. — Вот кофе. Давай найдем нашу любимую марку.

Но как ее найдешь? Стоят сотни банок, баночек, больших и маленьких пакетов. И всюду иностранные надписи.

Отец берет кофе «Лумидис», и мы идем дальше. Нам нужен рис, сахар... Ну и ну! Какого только печенья тут нет! Я не могу прочитать названий, но вижу на коробках апельсины, вишни, орехи, шоколад, которым обливают бисквит, девушек в красивой форменной одежде возле мельниц, женщину, выпекающую много-много печенья.

— Папа...

— Ну ладно. Возьми пачку. Нет-нет, вон ту.

Такое печенье есть и у нас на Сими. «Миранда» Пападопулоса. Я хотела другое. С женщиной возле мельницы. Но я молчу. Отец не терпит возражений.

Мы идем дальше. Вот мармелад. Потом креветки, хрустящий картофель, кукурузные хлопья. У меня текут слюнки.

— Папа, погляди, креветки.

— Вижу. Ну хорошо, возьми пакетик. Возьми и шоколадку с миндалем, твою любимую. По случаю приезда в Афины. Но чтобы я больше не слышал: «Папа да папа!» — Глаза у него смеются.

— Почему вы держите покупки в руках? Возьмите корзинку и туда сложите.

Это говорит толстяк в плаще. Голос у него очень строгий. Наверно, сердитые ходят всегда в плащах. И господин Эвангелос, бывший директор нашей школы, был сердитый и носил плащ. Он приехал к нам из Афин. И требовал, чтобы мы называли его не «господин Вангелис», а «господин Эвангелос». К счастью, он проработал у нас всего год, потом получил пенсию и уехал...

Мы стоим перед большим холодильником и прилавком. Женщина в белом переднике продает мясо. Первый раз в жизни вижу женщину-мясника. И чего только у нее нет! Цыплята с острова Эвбея, свинина, баранина, козлятина, кролики... Я читаю это на развешанных вокруг табличках.

— Кило мороженого говяжьего фарша, — просит отец.

Но мама ничего не сказала про фарш... Ну что ж, папе лучше знать.

— Папа, а вот оливковое масло. Рядом уксус и соль. Про уксус и соль мама, наверно, забыла. Давай купим?

— Конечно, — соглашается папа.

Мы ставим в корзинку бутылку уксуса и банку с солью. Перед нами витрина с колбасами. Я думала, есть только один сорт копченой колбасы и консервированная. Да еще ветчина. А здесь, за стеклом, должно быть, десяток сортов. Колбаса розовая, с белыми пятнышками, красная, с маслинами. Огромные куски ветчины. Сосиски большие, поменьше, с палец... Да, богато живут в Афинах! Я так и думала.

Отец подошел к витрине с сырами. И тут тоже, оказывается, много сортов, о которых я и понятия не имела. Сколько разных сыров! А вон тот заплесневел, почему же его продают?..

— Четверть кило брынзы, — говорит папа. — Мама и про нее забыла. — И он лукаво мне подмигивает.

Мы кладем брынзу в корзину и принимаемся искать рис и сахар. Тут на полках макароны, а рядом рис. Какой же нам взять? Мы с папой недоуменно переглядываемся. Наконец выбираем зеленый пакетик. Прихватываем и макароны. Дальше идут сотни бутылок с молоком. На прилавке горой сложены пачки сахара. Берем сахар и идем дальше. Потом сворачиваем и оказываемся перед полками с вином, пивом, лимонадом и апельсиновым напитком. Что-то не видно томатной пасты. Спрашиваем девушку в синем халате.

— Вы ее пропустили, — говорит она строго, словно отчитывает нас. — Томатная паста возле макарон.

Мы возвращаемся назад. И правда, возле полок с макаронами находим помидоры. Помидоры очищенные, с кожицей, томатный сок, масса иностранных названий. А где же паста? Мы с отцом в растерянности смотрим друг на друга. Рядом с нами еще одна покупательница. Она берет красную банку. Мы следуем ее примеру. Раз другие берут — значит, это хорошая паста. Наконец мы покончили с покупками.

Теперь надо идти платить, как нам говорила Мария. Пройдя через большой зал и нигде не останавливаясь, находим кассу. Становимся в очередь. Перед нами мужчина и девушка. Покупатели ставят корзины на столик. Кассирша, женщина в синем халате, достает покупки по одной из корзины, нажимает на клавиши и под конец говорит:

— Девятьсот восемьдесят шесть с половиной драхм.

Девушка расплачивается, берет свои продукты и уходит. Теперь очередь мужчины. Он купил две бутылки вина и туалетную бумагу. А мы про туалетную бумагу забыли.

— Как быть? — спрашиваю я папу.

— Пойду принесу, — говорит он. — Ты постой здесь, посторожи корзину.

Мужчина расплатился. Взял покупки и ушел. Что же мне теперь делать? Папы не видно. Стоящая сзади женщина подталкивает меня.

— Девочка, проходи. Чего медлишь? Нам всем, что ли, дожидаться тебя?

И как из-под земли вырастает толстяк в плаще.

— Что случилось? Из-за чего задержка? Ты, малышка, небось заснула?

— Мой папа... Он пошел за бумагой...

Я боюсь толстяка в плаще.

— Поставь корзину на столик. Стелла, подсчитай.

А если Стелла сосчитает раньше, чем придет папа? Тогда толстяк снимет с меня голову!

— Шестьсот сорок два двадцать, — говорит кассирша и передает покупки девушке, которая раскладывает их по мешочкам.

Что же теперь будет?

— И это прибавьте! — кричит, приближаясь, отец и показывает туалетную бумагу.

Боже! Какой позор! Все на нас смотрят. Теперь люди будут знать, что мы подтираемся бумагой. И другие, разумеется, так делают. Но будет известно, какую именно бумагу мы употребляем.

— Шестьсот пятьдесят четыре семьдесят, — говорит Стелла.

Отец достает кошелек, вынимает бумажку в тысячу драхм и дает кассирше. Прячет сдачу в кошелек, мы берем два полиэтиленовых пакета, нашу белую сумку и уходим.

Какой богатый магазин! Сколько там разных товаров!

Если бы еще не было этого толстяка в плаще...

Глава 13

Когда мы вошли в квартиру, мама раскладывала в шкафу белье. Мы выложили на стол наши покупки.

— Вот, пожалуйста, тут все, что ты заказывала, и кое-что сверх того. Мы купили на воскресенье мясной фарш и макароны. Немного брынзы, уксуса, соли.

Я беру пакетик с креветками, печенье, шоколадку и кладу себе на кровать. Одеяла Ставроса мама прикрыла сверху покрывалом бабушки Элени. Оно белое, в синюю полоску, с кистями. На нем и лежат мои покупки, и я их рассматриваю. Открывать пакетики и не думаю, лишь любуюсь ими. В воскресенье разверну шоколадку. А креветки возьму с собой в школу, как обычно делала Сотирия.

Большинство ребят на острове приносили в школу завтрак из дому. Бутерброды. Кто с сыром, кто с маргарином, кто с вареньем. Но Сотирия и еще несколько человек брали с собой креветки и хрустящую картошку. Каждый день. Ели они не торопясь и на нас поглядывали, словно говоря: «Я ем креветки, а ты хлеб». А это значит: «Ты мне в подметки не годишься».

Поэтому я теперь тоже возьму в школу креветки.

Маленький кусочек шоколада можно съесть сегодня, а остальное — в воскресенье. Нет-нет, лучше весь в воскресенье. Какая красивая на нем обертка! Темно-красная с коричневым отливом. Я давно мечтаю о темно-красных туфельках с ремешком вокруг щиколотки. И на маленьком каблучке. Точно такие привезли Элени Цавари с Родоса. Мне они очень понравились. На Сими их не продают. А в Афинах, может быть—какое там «может быть»! — наверняка они есть. Если папа найдет работу, на пасху он купит мне новые туфли. Я его попрошу.

На шоколадке нарисованы цветы и написано «ИОН». А наверху — золотыми буковками: «Шоколад молочный с миндалем». Стало быть, это цветы миндаля. Но слишком бледные. А в кружочке цена: «20 драхм». И в рамке: «Герметически запаковано. Вес нетто 64 г».

На другой стороне какие-то иностранные буквы, не могу их прочитать... Итак, шутки в сторону, теперь, когда я живу в Афинах, мне необходимо выучить английский. В супермаркете на всех товарах английские названия. Как иначе смогу я делать покупки?..

А вот здесь написали по-гречески:

«Дорогие покупатели!

Наша фабрика выпускает шоколад отличного качества. В своей обычной упаковке, при хранении в сухом и прохладном месте, вдали от разных запахов и насекомых, он остается свежим до истечения срока годности. Если вы обнаружите какие-либо дефекты, верните нам, пожалуйста, шоколад и сообщите, где вы его купили. Срок годности: 30.09.78».

Сейчас конец марта. А тут стоит девятый месяц. Надо посчитать. Июнь, когда кончается учебный год, шестой месяц. Июль седьмой, август восьмой, сентябрь девятый. Выходит, все в порядке. Шоколад свежий.

А вдруг он все-таки испортился? Надо открыть его и проверить.

Я вынимаю шоколад из обертки, разворачиваю фольгу. На вид он хороший.

Ну что же, съем маленький кусочек, а остальное в воскресенье. Не стоит сразу глотать, лучше я его пососу. Ой, как вкусно!

Но я как следует не распробовала. Съем-ка еще кусочек, вот этот; он торчит, и плитку как следует не завернешь.

Вот так раз, плитка треснула с края! Куда же это годится? Тогда отломаю еще — на воскресенье хватит и полшоколадки. Только я успела завернуть остаток, как вошел папа и сказал, что нам пора идти к Марии пить кофе.

Мы поднимаемся по лестнице. Кто-то готовит голубцы в капустных листьях. Запах на весь коридор. Давно мы не ели голубцов. На Сими их обычно делают в листьях цикламена. Наши земляки, живущие в Афинах, когда приезжают на остров, хотят непременно поесть голубцов в цикламеновых листьях. Но все зависит от того, в какое время года попадают они на остров... А здесь, интересно, чем приправляют голубцы: яично-лимонным соусом или просто лимоном?

Перед стеклянной дверцей стоят женщина и мужчина. Женщина — в туфельках на высоком каблуке, очки, длинные висячие серьги и сильно надушена. От нее так пахнет духами, что уже не чувствуется запаха голубцов. В руке она держит коробку в глянцевой бумаге. Люди, видно, очень богатые.

На площадку выходят Кирьякос Маленький и полноватая блондинка. Вместо них в тесную клетушку входят мужчина и женщина. Дверца захлопывается; загорается красный огонек. Для чего такая странная клетушка?

— Здравия желаю! — приветствует нас Кирьякос.

— Сейчас получишь, — говорит ему блондинка. — Дурак! Я еще потолкую с тобой дома.

Это дочка Марии, Элени. Она подходит, здоровается с нами. Просит прощения за сына — мальчишка стал прямо невыносимый. Именно так она выразилась: «невыносимый». Потом прибавила, что мы еще увидимся.

Она тянет Кирьякоса за рукав, и они удаляются. Элени продолжает отчитывать его вполголоса:

— Отдам тебя в исправительный дом. Там из тебя человека сделают. В исправительный дом...

Что такое «исправительный дом»? Спрошу потом папу.

— Это лифт, — говорит отец, указывая на стеклянную дверцу. — Мы спустимся на нем, когда уйдем от Марии. Посмотришь, Астрадени, как на нем ездят. Мама твоя боится в него заходить.

— А как он движется? — спрашиваю я.

— Увидишь, сама увидишь, —отвечает папа.

Мы поднимаемся на третий этаж. Звоним в дверь. Открывает нам Кирьякос Большой. На нем опять халат в синюю с черным клетку; болтаются концы блестящего пояса.

— Садитесь, — приглашает нас Кирьякос. — Мария скоро придет. Пошла укол делать.

Папа спрашивает, как идут у Марии дела.

— Она могла бы кое-что заработать, да годы уже не те. Трудно ей подниматься по лестницам. Устает она. Да и с детьми приходится сидеть.

Включен телевизор. Идет передача «Грек и автомобиль». Мужчина, в очках, галстуке, и хорошенькая блондинка наставляют нас, что надо делать, чтобы машина расходовала меньше бензина. По словам красотки, ЭЛПА[9] приходит на помощь водителям, если они потерпели аварию даже в Беотии. Это, наверно, большое достижение, ведь глаза у блондинки сияют и она так горда!..

На нашем острове нет автомобилей. Зачем они, если там и дорог-то нет? Сейчас солдаты прокладывают шоссе от побережья к Панормитису. Оно пройдет и возле монастыря св. Константина. Средняя часть еще не сделана. Когда кончат дорогу, вот жизнь начнется! Автобус будет ходить...

Пришла Мария и принесла калачи. Они из пекарни, но, по ее мнению, очень вкусные. Корицей посыпаны. Я тут же съедаю пару.

Мария варит кофе и без конца задает нам вопросы. Как поживает Тарини? Родила ли Элени? Женился ли Михалис, сын Ирини? От чего умер Алекос, сын Нуфриса?

У меня эти разговоры в зубах навязли. Лучше буду смотреть телевизор. Блондинка исчезла. Мужчина прощается с нами; сладкая улыбка, и он тоже исчезает. Теперь сверкают огни. Масса огней. Целые ряды. Они зажигаются, гаснут, мигают. Мелькают какие-то иностранные буквы. Выходят женщины в мужских костюмах. На них пиджаки с хвостами, цветы в петличке, высокие шляпы, в руках палочка. Они крутятся, вертятся, вроде бы танцуют, и вдруг... о ужас! — показывают свой зад.

Поворачиваются и выставляют на обозрение. Как им только не стыдно! Они же взрослые. Но, видно, этого требует танец. Раз показывают по телевизору — значит, так нужно. Вот та, вторая справа, — самая красивая. Блондинка. Это не она, а я танцую. Вот я задираю ногу, касаюсь пяткой палочки, которую держу обеими руками. Прыжок — и я села на пол, широко расставив ноги. Похоже, трудный номер. Попробую проделать его внизу, в нашей квартире...

Женщины исчезли. Их сменили мужчины с огромными бананами в руках. Да откуда же они взяли такие бананы — больше их самих? Разумеется, ненастоящие. Мужчины держат их над головой и раскачивают в разные стороны. Потом садятся рядом, а из бананов делают арку. Вдалеке появляются девушки с перьями на голове, в тюлевых платьях. Они проскальзывают через банановую арку и танцуют. Вон та, с длинными перьями, — это я. Она самая красивая. Хотя нет, я с блестками на груди... Какие красотки!..

— Мария, выключи телевизор. Одну ерунду передают! — кричит Кирьякос Большой.

И это он называет ерундой? Стало быть, если покажут что-нибудь стоящее, обомлеешь от восторга. Надо мне ухитриться почаще сюда приходить.

Мария выключает телевизор. Присаживается напротив меня на диван.

Мы сидим не там, где обедали, не в столовой, а в комнате без окон. Тут стоит диван и два стула. На стенах четыре фотографии. На них сняты какие-то детишки.

— Ну что, Астрадени, нравится тебе в Афинах? — спрашивает Мария.

Нравится ли мне в Афинах? Почем я знаю! Хороший город... Но машины и шум меня пугают. Супермаркет — отличный магазин. Нравится ли мне квартира Ставроса? Сама не знаю...

— Да, — отвечаю я.

Что мне еще сказать? Раз Мария живет в этом городе — значит, ей тут неплохо.

— На Сими куда лучше, — говорит Мария. — Там прекрасное море, тишина, свежий воздух, красивые дома и хорошие люди.

Она сбила меня с толку. Если ей так нравится на острове, то чего же она сидит в Афинах? Приезжает на Сими только летом, потому ей и кажется, что там все замечательно. И правда, прекрасное море, чистый воздух, тишина. А вот зимой, госпожа Мария... зимой море бурлит и заливает берег. Даже на Родос не попадешь. Врача нет... Работать негде... Но разве ей это скажешь?

— Собираешься пойти во флот? — спрашивает Кирьякос папу.

Мама в волнении смотрит то на Кирьякоса, то на отца. А теперь не отрывает глаз от папиных губ, ждет, что он ответит.

— Да нет! Как я могу бросить своих женщин? — говорит папа, с улыбкой глядя на нас. — В воскресенье вечерком загляну к моему куму Нуфрису. Он живет в Пераме. Обещал подыскать мне работу на верфи.

— Запиши номер нашего телефона, — говорит Мария, — и оставь Нуфрису. Когда выяснится насчет работы, он может сюда позвонить. Я позову тебя к телефону.

— На верфь устроиться трудно, — говорит Кирьякос. — Нет там работы. Если хочешь на корабль...

Нет, на корабль папа не хочет. Это вопрос решенный. Ему нужна хорошая работа, но на суше.

Неужели мне жить, как Лефтерица, дочка Элени? Отец то и дело шлет ей подарки, а сам на наш остров и глаз не кажет. У Лефтерицы есть японские часики. И фотоаппарат. И американские простыни с резинкой по краям. Есть и китайские скатерти. Только вот папы нет. Уже четыре года не приезжает он на Сими. Лефтерица даже не помнит, как он выглядит. Уплыл, когда дочке было всего десять лет, а теперь ей уже четырнадцать...

Кроме того, в море всегда может случиться беда. Как с нашим покойным Лефтеракисом. Что впустую об этом толковать! Постучу-ка я потихоньку по дереву... Яннис, сын дяди Сотириса, еще легко отделался.

Яннис должен был стоять на вахте с двенадцати ночи до четырех утра. Вдруг появляются у руля три негра, сенегальцы. На поясе у них повязаны полотенца, глаза сверкают. Яннис понял, что они на взводе, гашиша накурились.

— Капитан больно придирчивый, — говорят сенегальцы. — Поэтому мы решили от него отделаться.

И вынимают ножи. Яннис от страха чуть в штаны не наложил. Вместе с ним вахту нес еще один матрос, из Пирея. Они с Яннисом переглянулись и бросились на негров. Им удалось в конце концов отнять у тех ножи, но пирейцу отрезали ухо, а Яннису сверху донизу рассекли руку. Я собственными глазами видела шрам. Белая черта идет от плеча до запястья, где носят часы...

Нет, нет! Нам только этого не хватало! Теперь на судах команды все больше из черных. Арабы да негры. Можешь две вахты отстоять, говорит Яннис, и словом не с кем будет перемолвиться. То есть побеседовать по-гречески. Разве это жизнь?

Ни в коем случае нельзя идти во флот. Пускай папа найдет другую работу, хоть и с меньшим жалованьем. Вот увидите, в воскресенье кум Нуфрис все уладит. Он знает, что говорит...

Съем-ка я еще один калачик...

— А ты, Катерина, думаешь приискать себе работу? — спрашивает Мария.

Мама растерянно улыбается и расправляет на коленях платье. Она молчит.

— Катерина будет дома хозяйничать, — охотно отвечает за нее отец. — Заживет как барыня. В Афинах, где все к твоим услугам, неплохо дома хозяйничать. Не надо ходить в лес за дровами для стирки. Печку топить. Хлеб месить. И ткать не надо. Все готовое. В супермаркете, госпожа Катерина, что против твоего дома.

— Ну что ж, поглядим, поглядим, — говорит мама.

Я больше не могу сидеть как истукан на диване. Ноги у меня до пола не достают и затекли. Был бы здесь двор, куда можно пойти поиграть... Нашлась бы девочка, моя ровесница...

На Сими вечером к нам приходила Алемина, мы отправлялись к Элени или все вместе собирались у Зопиаки. Мамы занимались своими делами. Одна вязала, другая резала лоскуты для ковриков, третья плела кружева. Это в том случае, когда у них не было общей работы, сезонной, которую лучше делать вместе. Например, чистить миндаль, лущить чечевицу, фасоль, замешивать баранки или лапшу.

Если стояла хорошая погода, мы, ребятишки, играли во дворе. Если же плохая — то сидели в кухне, на полатях, где было тепло. И то и другое мне нравилось. Во дворе мы играли в салочки, в хромого или в статуи. На кухне — в дочки-матери или в школу. И в последнем тоже была своя прелесть: ведь, играя, мы слышали разговоры, которые вели за работой взрослые.

У нас на Сими кухни просторные, не такие тесные закутки, как здесь. Там это большая, очень большая комната, где делают все домашние дела. Даже спят в зимние холода. В одном углу кухни полати, широкие и низкие, метр от пола. На них ведут три ступеньки, а с краю они огорожены решеткой — это очень удобно, — чтобы не падали дети, которые спят наверху. Полати застланы красивыми лоскутными ковриками, и поэтому там мы играли босые в дочки-матери. Внизу кладовка. Чего только в ней нет! Туда мы грозились запереть непослушных малышей. И они, боясь негра и старой ведьмы, вели себя хорошо.

Мои родители спали на очень высоких полатях, куда ведет лестница в пятнадцать ступенек.

В другом углу кухни печь и рядом с ней кран от цистерны с водой. Печку редко топят. Говорят, будто на Сими бывают холода. Болтовня! Выпьешь немножко горячего шалфея — и сразу согреешься. Но на рождество печь топят непременно. Чтобы дымом выгнать из дому злых духов, нечистую силу. На печке обычно стоит керогаз, и на нем готовят. Рядом окно. У нас на Сими окна совсем не такие, как в Афинах. Когда я первый раз вошла в квартиру Став- роса, я сразу обратила на это внимание. Окна тут — как бы сказать? — какие-то хлипкие. У нас на острове очень широкие подоконники. На них ставят разные вещи. Один подоконник на кухне служит раковиной. Он чуть наклоненный, и в нем большая дыра, через которую сливается во двор грязная вода.

Под этим окном мы сажали баклажаны, мяту, базилик и бархотки. Мыльная вода очень полезна для овощей и цветов. Она, по словам папы, хорошее удобрение. Растения набирают силу, и грязная вода даром не пропадает. Не то что здесь. Не понимаю, куда в Афинах выливают столько воды? Неужто людям ее не жалко? Да что я, глупенькая, болтаю? Чего им жалеть воду? Откроют кран — и она бежит себе. Тут нет цистерны, и нечего бояться, что в ней обнажится дно. Но вода из цистерны куда лучше, чем из водопровода. Божья водичка, как говорят старики. Чистая, сладкая. В ней мыло хорошо пенится. И мыться ею приятно. Здешняя вода, афинская, чуть припахивает и на вкус другая, на лекарство похожа...

За водой в цистерне надо, конечно, следить. И разумно ею пользоваться, чтобы хватило на все лето и потом еще осталось для стирки одеял и лоскутных ковриков.

— Астрадени, пошли, — говорит папа.

Он уже поднялся. И мама тоже. Я встаю и стряхиваю с платья крошки.

— Ты оставишь Нуфрису, как мы договорились, номер моего телефона, — говорит Мария отцу.

— Спасибо, Мария, — говорит он.

Мы прощаемся и уходим.

— Давай поедем на люфте, — прошу я папу.

— На лиф-те, — поправляет он меня. — Ну хорошо... А ты, Катерина, спускайся по лестнице и жди нас внизу.

Мы подходим к лифту. Папа нажимает на кнопку, загорается красный кружочек и зеленая стрелка. Вскоре освещается стеклянная дверца. Свет постепенно распространяется снизу вверх. Папа открывает дверцу, и мы входим в лифт. Дверца за нами сама захлопывается. Мне делается страшно. Почему она сама захлопнулась? А вдруг больше не откроется? Отец нажимает на кнопку рядом с цифрой «1», и пол точно уходит у меня из-под ног. Если бы папа не поддержал меня, я бы упала.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

Папа гладит меня по голове — наверно, по глазам видит, как я испугалась.

Мы уже приехали. В два счета спустились с третьего этажа на первый и ничуть не устали.

Разве от этой лестницы устанешь? Какие-нибудь несколько десятков ступенек! Да еще при спуске!

В лифте тесно и душно. Мне там не нравится. А если испортятся кнопки или не откроется дверца? Бог с ним, с лифтом... Я буду спускаться и подниматься по лестнице пешком. Как мама.

— А где же мама? — спрашиваю я. — Ей пора бы уже быть здесь.

— Катерина! — громко кричит папа. — Катерина!

— Я тут! — доносится издалека мамин голос.

— Где ты? Внизу?

— Да.

— Пошли, — говорит папа.

Мы идем по широкой лестнице. Она ярко освещена. На ней стоят какие-то странные цветы в трех горшках, к которым приделаны зеркальца. Завтра непременно рассмотрю все как следует. Теперь мы сходим по нашей узкой лесенке и ничего не видим. Впотьмах пробираемся по коридору.

— Где-то здесь есть выключатель, — говорит папа.

— Мама! — кричу я.

Никакого ответа. Полная тишина. Мне становится не по себе. Темнота. С двух сторон на тебя словно давят стены.

— Да что такое с мамой? Куда она запропастилась? — с тревогой в голосе восклицает папа. — Астрадени, постой здесь. А я поднимусь наверх. Найду выключатель и зажгу свет. Мама, наверно, на втором этаже. Через несколько минут я вернусь.

И вот я стою одна в этом темном подземелье. Если бы я сказала, что мне не страшно, я бы соврала. А вдруг тут появится негр или старая ведьма? «Астрадени, как тебе не стыдно? — укоряю я себя. — Так мы только малышей пугаем...» Но кто-то возле меня хлопает крыльями. Я чувствую... Сердце мое отчаянно бьется. Не думаю, чтобы это была летучая мышь. Откуда ей взяться в Афинах? Здесь летучие мыши не водятся. Я их очень боюсь...

Однажды Элени, старшая сестра Сотирии, позвала нас в часовню св. Нульяса, где много летучих мышей. Она хотела поймать несколько штук. Прибить их гвоздиками к дощечке и выставить во двор. Мыши подохнут, их съедят муравьи. Когда от мышей останутся одни скелеты, мы выберем счастливую косточку и будем носить ее на груди — она принесет счастье. Во всем она приносит счастье, но особенно в любви. А Элени в то время сохла по одному жандарму, который не обращал на нее ни малейшего внимания...

(Вот опять взмах крыльев. Я не слышу шума, но чувствую легкое движение. Словно кто-то пролетел перед моим лицом и меня обдало ветерком... Какая здесь тьма! Неужели папа до сих пор не нашел выключатель?..)

Мы слышали, что летучих мышей надо ловить в сумерки, тогда их косточка приобретает особую силу. Поэтому мы вышли из дому в шесть вечера. Сказали, что мать Сотирии посылает нас за дровами. Дрова ей и правда были нужны. Но еще больше нужны были Элени летучие мыши. Мы быстро поднялись по ступенькам и пошли к Перивиотису. Слева от нас показалась тропка. На нее мы и свернули.

Раньше я никогда не бывала в часовне св. Нульяса. Там очень редко служат. Мы прошли между двух каменных стен, которые ведут прямо к входу в часовню. Она окружена оградой из серого камня, который кое-где уже обвалился. Дворик был, как ковром, застлан кипарисовыми шишками. Они оказались совсем сухие. Я набрала мешочек. Ведь кипарисовые шишки — прекрасная растопка.

Часовенка св. Нульяса не побелена, как другие на нашем острове. Она сложена из красного кирпича. Над окнами в стену вделаны два блюда. Колокола нет. Но возле двери висит на цепи длинная и узкая доска. И рядом деревянный молоток. Вернее, палка, на него похожая.

Я взяла молоток и стала им бить по доске. Мерно ударяла несколько раз, ненадолго останавливалась и снова ударяла. Рука у меня будто сама двигалась. Уже наступили сумерки. Мне стало страшно.

— Иисус Христос побеждает и все зло повергает, — проговорила я, бросила молоток и трижды перекрестилась.

Элени и Сотирия открыли дверь и вошли в часовню. Нижняя ступенька с одной стороны — там, где ставишь правую ногу, — выщерблена. Я прямо в ту ямку и наступила. И тоже вошла в часовню. Икон там совсем мало. Всего четыре в алтаре. Три пустые лампады, которые давно не зажигали. Высоко-высоко в куполе виднеются две перекрещенные балки. Там, наверно, висело когда-то паникадило. А теперь висят летучие мыши. Они проникают в часовню через разбитые окна, те, что наверху, в куполе. Мы нарушили покой летучих мышей, и они заволновались. Элени закрыла дверь и пыталась палкой согнать их с места.

Потом в часовенке стало совсем темно. Там пахло старыми свечами, маслом, присохшим к лампадам, и еще чем-то застарелым, будто в подвале. И было прохладно. Так же, как сейчас здесь, в коридоре. Растревоженные летучие мыши кружили над нашими головами и попискивали. Я вся дрожала от страха.

Потеряв терпение, я стала сердито кричать:

— Пойдемте отсюда! Пойдемте!.. Запутается мышь в волосах, и придется косы остричь. Как было с Марией, дочкой Василиса... Пойдемте скорей!

Вот опять шелест крыльев... Ах, где же папа?

— Папа! Папа!

— Мы здесь, Астрадени. Идем!

— Ты нашел маму?

— Да, да! Мы идем вместе.

— А свет? Ты не можешь его зажечь?

Возле меня открывается дверь. Загорается свет. В коридор выходит мужчина в пижаме, наброшенном на плечи пиджаке и шлепанцах. Вместе с ним женщина — волосы у нее оранжевые — в красном халате с крылышками.

— Девочка, что случилось? Почему ты кричишь?

Тут же распахивается дверь напротив и появляется старушка; она кутается в платок, застегнутый у подбородка английской булавкой. Позади нее женщина — толстая-претолстая — в синей мужской пижаме.

— Господин Алекос, что здесь происходит? — спрашивает старуха.

— Откуда мне знать? — неохотно отвечает тот. — Девчонка крик подняла. Ты чья? — обращается он ко мне.

Я не могу произнести ни слова. Да и не понимаю, что это значит: «Ты чья?»

— Астрадени, что с тобой?

Это папа; он уже поднялся по узкой лесенке. За ним с трудом поспевает мама.

— Вы новые жильцы? — спрашивает старуха. — Когда вы приехали?

— Сегодня, — отвечает отец.

— А почему на ночь глядя так разоралась девчонка? — сердится мужчина, которого назвали господином Алекосом, и оглядывает меня с головы до ног.

— Да мы тут еще не все знаем, — говорит папа. — Она не нашла выключатель, не смогла зажечь свет.

Папочка, разве я не нашла выключатель? Ты же сам обещал зажечь электричество... Но я молчу. Папа знает, что говорит.

— Пошли, Тула. А то пропустим последнюю серию, — говорит старушка, подталкивая к двери толстуху в мужской пижаме.

— На ночь глядя... Всполошили нас на ночь глядя! — ворчит господин Алекос и вместе с женой входит в свою квартиру.

Мне страх как стыдно. Надо же, так растеряться да еще крик поднять! Я взбудоражила родителей, соседей. И все по собственной глупости. Господи, какая же я дура: мне померещилось, будто впотьмах возле меня кто-то шелестит крыльями. Вот пожалуйста, я внимательно смотрю по сторонам и не вижу ничего подозрительного. Нет ни одной летучей мыши. Да, я вполне заслужила, чтобы меня вздули как следует. Я ведь выставила на посмешище папу.

— Пойдемте, — говорит отец и ведет нас домой.

Он запирает за собой дверь сначала на ключ, а потом на засов.

Мы стоим посреди комнаты и смотрим друг на друга.

— Девочки мои дорогие, — говорит папа и обнимает нас.

И мы с мамой, словно сговорившись, принимаемся плакать.

Некоторое время сидим молча втроем, обнявшись.

— Ну что, тетушка Катерина, — говорит наконец папа, — не заваришь ли ты нам шалфей? Мы попьем его в свое удовольствие и спать ляжем.

Освободившись от объятий, мама идет в кухню, а я накрываю на стол.

Мы пьем горячий шалфей с пшеничными сухарями. Споласкиваем чашки, наводим порядок в кухне.

На моей кровати лежит ночная рубашка. Мама достала самую нарядную. Мне сшила ее Ирини Фотара, а она шить умеет. Рубашка из желтой фланели в белую крапинку. Красивая, теплая, но, когда я ворочаюсь с боку на бок, она собирается на поясе складками и мне мешает.

Я умываюсь и читаю молитвы. Сначала «Верую», потом «Отче наш» и наконец «Боже, храни моего папу, маму и всех родных». Раскладываю на ранце креветки, печенье и полшоколадки. Накрываюсь одеялом и жду. Сейчас придет мама, перекрестит меня и поцелует.

Вот она. Стоит строгая у моего изголовья, крестит меня, что-то бормочет себе под нос, шевеля губами, затем целует меня в лоб и говорит:

— Спокойной ночи, Астрадени.

Она гасит электричество и выходит из комнаты. Родители тоже ложатся и тушат у себя свет.

— Спокойной ночи, Астрадени, — доносится папин голос.

— Спокойной ночи, папа.

Почти полная темнота. Открываешь глаза, закрываешь глаза, все та же тьма. Но мне не страшно. Такой темноты я не боюсь. И постепенно к ней привыкаю. Лампадка, которую зажгла мама в своей комнате перед иконой Николая Чудотворца, отбрасывает слабый свет. Первая ночь в Афинах.

Глава 14

Будто стою я перед обрубленным кипарисом около церкви св. Михаила. Это та церковь, что неподалеку от монастыря Перивиотиса. Перед входом в нее гульбище — площадка, окруженная каменными скамьями. Там устраивают гулянья на свадьбы, крестины и в день Михаила Рукуниотиса. На середине гульбища растет необыкновенный кипарис. Он не тянется, как положено, в небо, а раскинул вокруг свои ветки, словно зонт раскрыл. Верхушку его спилили.

И там, под кипарисом, будто сидят женщины. Их трое. Они босые, в длинных белых одеждах. Распущенные волосы закрывают им спину. Они увидели меня и поманили к себе. Но я испугалась, застыла на месте. Тогда они встали и пошли по дорожке к церкви. И я, точно меня подталкивал в спину ветер, побрела за ними. Я тоже была босая. И тоже в странной одежде. Широкое желтое платье, похожее на рубашку, — такое носила Елена Прекрасная в Трое. А поверх платья кофта, отделанная мехом, — наш старинный наряд. Облегающая кофта вишневого бархата закрывала желтое платье. А мне хотелось, чтобы его было видно. На голове красивый голубой платок с набивными цветами, а по краю сиреневая кружевная кайма.

Три женщины продолжали идти. Они не поворачивали головы, не смотрели, следую ли я за ними. Словно ничуть не сомневались. И все мы не касались земли, а, слегка поднявшись, плыли по воздуху.

Стояла полная тишина. Не слышно было ничьих голосов: ни птицы, ни цикады, ни человека. И козы не блеяли. Это очень меня удивляло.

Мы подошли к калитке. Не к теперешней железной калитке, а к деревянной. Из толстых, побеленных дождями досок. И на них торчали рядами гвозди с квадратными шляпками.

Калитка сама собой отворилась. И сначала женщины, а потом я вошли во двор. Тогда калитка сама закрылась. А я не видела и не слышала, как это произошло. Но была уверена, что калитка закрылась.

Справа от нас осталась маслобойня, и мы вступили в церковный двор. Он был такой же, как и теперь, мощенный похожей на фасоль черной галькой. В углах и по краям камешки составляли узоры: кресты, кипарисы. Точно так, как теперь.

Три женщины, не останавливаясь, прошли мимо церковной двери.

«Куда же они идут?» — подумала я.

А они повернули за угол и спустились по ступенькам, которые ведут к старинной часовне. Ведь Михаилу Рукуниотису посвящены новая церковь и старая часовня. Очень старая, неизвестно когда построенная. На ее стенах и сводчатом потолке нарисованы святые. И все покрыто копотью. Очевидно, когда-то, очень давно, часовня пострадала от пожара.

Я боялась сходить по ступенькам. А женщины стояли в дверях и ждали меня. Тут я взглянула на их лица — и похолодела от ужаса. У них были пустые глазницы. Ни зрачков, ни белков. Пустые глазницы! Несмотря на свой страх, я спустилась вниз.

Женщины вошли в часовню, которая оказалась внутри не закопченной от пожара, а совсем белой. Красивые колонны с капителями подпирали потолок. Мы учили в школе про разные капители, но сейчас я не помню, какие там были. Дорические или ионические, кто их знает... Но наверху гладкие, без завитушек.

Исчез куда-то деревянный иконостас. И вместо престола стоял белый мраморный стол. Без одежды с крестом. Просто мраморный стол. И на нем — большая курильница.

Три женщины остановились перед столом. Бросили в курильницу какой-то порошок, и раздалось шипение. Они подняли вверх руки и забормотали что-то непонятное. Я различила только некоторые слова: Артемида, медведица, дева, жертва... И содрогнулась от ужаса. Больше всего меня испугало слово «жертва». Я рванулась к выходу. Женщины и не пытались меня удержать, чего я очень боялась. Но дверь оказалась заперта. Я стучала в нее, стучала и плакала. Кричала: «Мама, мама!» Стучала, плакала и снова звала маму. Но ни один звук не вылетал из моего рта. И это приводило меня в отчаяние...

Тут я подскочила на кровати и проснулась. Я и впрямь плакала во сне. И была вся мокрая от пота...

Я тут же перекрестилась и прочла «Верую». Стыдно было будить маму. Да и что ей сказать?.. Завтра я пойду в афинскую церковь и поставлю свечку архангелу Михаилу. Ба, может, я дала какой-нибудь обет и забыла о нем?.. Но Михаил не был сердитый. И Артемида... что ей там делать? Она ведь древняя богиня... А Большая Медведица — созвездие, которое ночью в море показывал мне папа... Странно... Ну хорошо, что такое «дева», я знаю, но слово «жертва» не дает мне покоя...

Надо думать о чем-нибудь другом, а то сердце очень громко бьется. Я так сильно перепугалась. Ну вот, лучше буду думать о нашем куме Нуфрисе, к которому мы завтра пойдем... Но при чем тут жертва? Кем пожертвуют? Мной? Я знаю, пожертвуют мной. Но почему? Почему?

Стало быть, к Нуфрису мы пойдем после обеда. Так сказал папа. Чтобы люди не подумали, что нам нечего дома есть.

Который же теперь час?.. На Сими я всегда знала примерно, который час. Если лампада ярко горит, значит, еще нет трех часов ночи. Если шипит, то часа четыре, полпятого. Если погасла, то скоро пять. Это, разумеется, зимой. Ведь летом рано светает и поют петухи. И потом встает мама. В половине шестого. И зимой, и летом. Чтобы покормить и напоить кур, набрать из цистерны воды, сварить шалфей, разбудить папу. Сделать закваску, если в тот день надо ставить тесто.

Теперь у нас на острове есть немецкая пекарня. Там каждый день выпекают хлеб. Но папа больше любит домашний, мамин. Он и вкусней, и не черствеет почти неделю. А хлеб из пекарни только в первый день мягкий.

Я тоже умею месить тесто. Меня научила мама. Вернее, я смотрела, как она месит, и сама научилась. Это дело непростое. Да и мука теперь, по словам мамы, никудышная, из нее не испечь такой вкусный хлеб, как в прежние годы. Даже свою пшеницу отнесешь на мельницу, все равно толку не будет. Мельники — народ дошлый, и из зерна одного сорта умеют делать разные виды муки. Так говорит мама.

Растопка печи тоже требует умения. Кроме того, надо знать, когда именно посадить в нее хлеб. Нужно отгрести угли на под. Протереть мокрой тряпкой раскаленные камни в устье печи. И аккуратно посадить хлебы. А вынуть их тоже в определенное время. Не открывать понапрасну дверцу. Потом побрызгать караваи водой, чтобы блестели. Выложить на лоток и накрыть простыней.

В тот день, когда мы пекли хлеб, обычно по субботам, мы ставили потом в печь и противень с какой-нибудь едой. Ведь печка медленно остывает. Летом обыкновенно готовили фаршированный перец с рисом. А зимой — пирог со шпинатом. Мама оставляла закваску от хлеба и делала пирог со шпинатом, да такой, что пальчики оближешь. Осенью мы ставили в печь подсушенные на солнце и переложенные лавровым листом инжир и опунцию. Мы собирали их слишком много, всего сразу не съешь. Хранились они у нас в банках и матерчатых мешочках. Зимой, когда нет свежих фруктов, положишь инжир или опунцию на чугунную плиту или на разогретую плиту камина, и получаются такие лакомства, что язык проглотишь...

Но к чему та жертва? И Артемида...

Нуфрису мы понесем гостинец — мед. В этом году мед у нас не удался. Из-за пароходной копоти. Корабли стояли у берега в Толи, где наши ульи, и там все вокруг почернело от дыма. Бедные пчелы испачкали лапки в мазуте, и воск в сотах стал темным. И мед получился не такой светлый, как в прошлом году. Отец продавал его по дешевке...

Глава 15

— Вставай, Астрадени, пора идти в церковь.

Мама уже одета и причесана. После того сна, как ни странно, я очень крепко заснула. А сейчас потягиваюсь. Как хорошо! Мое первое воскресенье в Афинах.

Я встаю и иду в ванную умываться. Холодно, хотя уже март. Но здесь, в ванной, горят какие-то металлические прутики. К ним нельзя притронуться — руку обожжешь. Они словно печка. Откуда же берется огонь? Я сажусь на унитаз. Он белый с черной круглой крышкой.

Такой же в доме у Сотирии. Теперь многие на нашем острове сделали в домах уборные. Это те, что живут на побережье. Ведь не сдашь комнаты приезжим, если у тебя нет всех удобств! Скоро там не останется ни одного дома, который бы не сдавали. К нам, в верхний город, чужие редко приходят. Надо долго подниматься по ступенькам. Они к этому непривычные. И вскоре от усталости валятся с ног. А мы точно птицы! Моргнуть не успеешь — а мы уже спустились на побережье и поднялись снова наверх. И уборных в домах у нас нет. Кому нам сдавать комнаты?..

Так вот, теперь я должна потянуть за шнур, так сказала Мария. Ну и ну! Сколько воды! Настоящий водопад! Неужели так много воды уходит на то, чтобы помыть унитаз? Нет, быть того не может. Что-то еще с ней, наверно, делают. Нельзя же так транжирить воду... На Сими у нас есть настоящая уборная; там держат воду в ведре, зачерпывают ковшом и выливают не больше того, что нужно. Может быть, эта вода бежит для того, чтобы и самой помыться, сидя на унитазе? Да, так и есть! Ну и Афины! Недаром я думала... Сейчас сяду и попробую...

— Пошли, Астрадени! Что ты там застряла? Вот-вот за нами придет Мария.

Ну хорошо, в другой раз попробую... Я умываюсь на скорую руку и выхожу из ванной. Одета я как вчера. Мама почистила мое платье, и оно как новенькое. А сама она в праздничном черном платье — после беды с нашим Манолакисом она всегда носит траур — и в теплой жакетке, подарке моей двоюродной сестры Севасти, которая живет в Канаде.

Матерчатая жакетка была зеленая с тремя большими пуговицами. Потом мама перекрасила ее в черный цвет. При этом жакетка села, но мама сильно исхудала, и жакетка ей по-прежнему впору.

Она держит в руке сложенный белый платок с черной каймой и кошелек с деньгами. Деньги на свечи и на пожертвования.

— В церковь нас отведет Мария, — говорит мама. — Она с минуты на минуту появится... А ты пойдешь? — спрашивает она отца.

Зачем его спрашивать? Каждое воскресенье повторяется та же история. «Сегодня не пойду», — обычно отвечает он. Раз папа не ходил в нашу приходскую церковь св. Афанасия, так неужто пойдет в чужую?..

Звонок. Это Мария.

— Вы готовы? Пошли.

Мы выходим в коридор. Запираем дверь. Из соседних квартир доносятся псалмы, голоса священников: «Господи, помилуй...» Там, наверно, живут немощные люди; они не могут пойти в церковь и слушают службу по радио... Мы поднимаемся по лестнице. На улице холодно, пасмурно. Такая погода бывает на Сими в январе. Вполне может пойти дождь. А у нас нет зонта... Супермаркет закрыт. Да и все магазины закрыты. Прохожие попадаются редко.

— Как только свернем за угол, покажется церковь Ризположения, — говорит Мария.

Стало быть, так называется наша новая церковь. Церковь Ризположения.

Что значит «ризположение»? Какому святому она посвящена?

У нас на Сими есть церкви св. Афанасия, св. Михаила, св. Дмитрия, св. Троицы. Но Ризположения?..

— Ну что, Катерина, сама дорогу домой найдешь? — спрашивает Мария.

— А ты с нами не пойдешь в церковь? — в свою очередь спрашивает ее мама.

— Мне надо к больным, уколы делать, — отвечает Мария. — Да вы не заблудитесь. Вот здесь свернете и прямо к дому...

— Хорошо, — говорит мама.

Мама берет меня за руку, и мы идем дальше. Вот и церковь. Двор ее обнесен оградой, к которой вплотную примыкает алтарь еще одной, маленькой церковки. Стены ее, похоже, грязные. Они и правда грязные. Не побелены, а выкрашены коричневой краской, и на алтаре намалевана черная надпись: «...павлин на 7 э... 21.04.67[10]... амнистия...» Конец ее закрасили.

Неужели некому побелить стены? Как только людям не совестно!

Двор вымощен плиткой. Квадратной и ровной. Совсем не так, как на Сими. Огромная церковь стоит посередине, маленькая — справа. И еще две высоченные колокольни с четырьмя колоколами. Такой большой церкви я сроду не видывала. В окнах у нее цветные стекла.

Туда идет весь народ. Туда же направляемся и мы с мамой. Поднимаемся по мраморным ступеням к высокой двери. На паперти сидит старик с протянутой рукой.

— Уходи отсюда! Проваливай сейчас же! — гонит его прочь сердитый дядя.

Только переступаем порог, как женщина сует мне в руку листок. Я рассматриваю его; наверху написано: «Глас божий». Прочту листок после службы. Мама кладет на поднос двадцать драхм и берет четыре свечки. Мы их зажигаем. Какой подсвечник! Чудо! Он вращается, и на нем сотни свечей. Мама приподнимает меня, чтобы я приложилась к иконе. Икона вся в губной помаде. Я нахожу уголок почище и едва прикасаюсь к нему губами. Боже, прости меня... Мы становимся слева, там, где все женщины. Возле подсвечника. Стоят, правда, далеко не все. Одни сидят на скамьях, другие — на стульчиках. Раскладывают их и садятся.

Какая богатая церковь! Стекла в окнах цветные, паникадила с электрическими лампами — одно даже с красными, — иконы сверкают золотом. Певчие стоят по пять человек. Что они поют, я не понимаю. Гнусавят, как говорил отец Лемонис, что вовсе не подобает певчим. А какие прихожане! Не сравнишь с нашими на острове. Женщины — даже старухи — в красивых пальто с меховым воротником, в шляпах, перчатках, туфлях на высоком каблуке, с брошками, кольцами. Я пялю на них глаза, когда они подходят к подсвечнику — тому, что возле нас, — и зажигают свечи. Мама то и дело толкает меня — ведь я не слушаю песнопение.

Подошла причетница, вынула из подсвечника все свечи и погасила их в кастрюле с водой. А потом бросила в кадку, где лежали тысячи погашенных свечей.

— Она потушила и наши, — подтолкнув маму, сказала я.

Мама кивнула и поджала губы.

Причетница сделала это еще восемь раз, пока не кончилась служба. А кроме того, куском ваты — наверно, мокрым — время от времени стирала с иконы губную помаду.

В церковь вошла девочка, разодетая в пух и прах. Точно витрина Ламбропулоса, как любила говорить тетушка Тула. Она ездила как-то в Афины, побывала в большом магазине Ламбропулоса и потом, когда одевала и причесывала своего сыночка Михалакиса, приговаривала: «Ты, сынок, теперь красивый. Точно витрина Ламбропулоса». Так вот, девочка была в самом деле точно витрина Ламбропулоса. В белом пальто, отороченном мехом. Шляпка — подумать только, на маленькой девочке шляпка! — с маргаритками на полях. Белые гольфы и лакированные туфельки, на небольшом каблучке, с ремешком вокруг щиколотки. Белая сумочка. А руки она прятала в меховой мешочек. Нарядись я так, я была бы как кукла. Ведь я и выше, и красивей, чем она. Коса у меня — сегодня я заплела одну — по пояс. А у девочки короткие волосы. Мама ее — богатая дама. Когда они уходили из церкви, она положила деньги на пять подносов. Надо же, пять подносов! Их держали мужчины, которые непрерывно повторяли: «На возведение храма божьего», «На бедных», «На церковную братию», «На богадельню» и не помню еще на что. Мама приготовила две драхмы, как обычно на Сими. И положила на первый поднос. Потом к ней подходили и другие, собиравшие пожертвования, но она стояла, опустив глаза. Смотрели на нее и оказавшиеся рядом женщины. У двух старушек (они тоже в шляпах, в Афинах просто помешались на этом) был такой вид, словно они спрашивали: «Почему же вы не кладете деньги и на другие подносы?»

Но больше всего меня поразил Андреас. Так называла этого мужчину причетница. Высокий и уже немолодой, с толстыми волосатыми ногами. Я долго разглядывала его ноги, поскольку он был в коротких штанах. Подумать только, взрослый мужчина — и в коротких штанах! Голова обрита, ноги босые. Март месяц, а он босой! После окончания службы Андреас сидел на ступеньках и ел простоквашу. А когда мимо него проходили женщины, он крутил пальцами и бормотал ругательства. Верно, помешанный. Я очень его боялась.

Так получилось, что и псалмов я не слышала, и проповедь не поняла. Все глазела по сторонам. Какая огромная церковь! Я долго считала святых. Насчитала сорок три женского пола и двадцать шесть мужского. А тех, что были за колоннами и в арках, я и не пыталась сосчитать. И еще вседержитель в куполе... очень красивый, но грозный. Почему он сердится?

На острове я знала всех прихожан, знала святых — их немного — и поэтому следила за службой.

Когда мы шли в церковь, я запомнила галантерейную лавку на углу. Знала, что там надо свернуть. И на обратном пути показала маме дорогу. Теперь много народу шло в том же направлении, что и мы. Перед нами плелась старушка со стульчиком в руке. Нас обогнал мужчина в шляпе и перчатках. Машин почти не было видно. Проехало всего две-три. Поэтому люди шагали и по мостовой. Многие несли газеты. Вот и наш дом. Мама приподняла меня, и я нажала на кнопку звонка, где была написана фамилия Ставроса. Папа быстро поднялся по лестнице и открыл нам дверь.

Мама сразу переоделась в платье, которое всегда носит дома. Оно сверху донизу на пуговицах и по бокам карманы. Потом она сняла туфли, чулки и влезла в черные пластмассовые шлепанцы. Как будто это ее форменная одежда. Повязав фартук, она пошла на кухню. Я потащилась за ней.

— Уходи отсюда, — сказала мама. — Ты вся перепачкаешься. Как мы тогда пойдем к Нуфрису?

— Куда мне идти? В комнату или во двор?

— Уходи отсюда, — рассеянно повторила она и вынула из холодильника мясной фарш.

Чем же нам теперь заняться, госпожа Астрадени? Двора порядочного здесь нет. Ребят, с которыми можно поиграть, нет. Уроков, которые надо готовить, пока еще нет...

На Сими после возвращения из церкви все девочки-соседки собирались вместе и играли на улице. Если же лил дождь, шли в чей-нибудь дом играть в кумушек.

Что мне сейчас делать? Почитаю-ка я листок, тот, что мне дали в церкви. Так быстрей пройдет время.

Наверху синими буквами написано: «Греческая апостольская церковь», а ниже: «Глас божий».

Я прочитала все, что там было: «Прогресс или регресс», «Пастушок из Димицаны», «Все вперед и все выше», «Непоследовательность христиан», «Любим ли мы самих себя?» и «Великомученик Евстафий».

Прочитала с начала и до конца. И теперь еще больше восхищаюсь афинянами. Какие они, видать, образованные... Мы на Сими темные люди... Ведь я ничего не поняла. Вернее, лишь кое-что. Самую малость. То и дело мне попадались иностранные имена. Энгельс, Маркс, Фрейд... Ну и афиняне! Коли им раздают такие листки, значит, они любят их читать и все понимают. До меня же дошло только про альпинистов, которые всегда смотрят на вершину горы. И еще другое, где сказано, что мы стоим в грязи на коленях и верим чародеям.

Мне просто необходимо взяться за ум и накопить побольше знаний. Без этого в Афинах не проживешь.

— Можно мне пойти к Марии? — спрашиваю я маму.

— Ступай. Но только веди себя хорошо.

Глава 16

Я выхожу в коридор. Ну и запахи! Жарят мясо. А там, где живут старушка и толстуха в мужской пижаме, курицу жарят. Я запах курицы издали чую... На Сими мы зарезали наших кур.

Мама их возненавидела. После того как не стало нашего Манолакиса. Она приметила, что еще за месяц до несчастья куры наши стали поедать свои яйца. С трудом успевали мы спасти одно-два. А если курица ест яйца, которые сама несет, жди дурной вести.

Накануне злосчастного дня тетя Тарини послала меня покормить наших кур. Родители мои были тогда с Манолакисом на Родосе. Захожу я в курятник — и что же вижу? Одна курица пытается вспрыгнуть на другую. А Белянка, наша красавица, кукарекает, как петух... Я поскорей насыпала им зерна и побежала к тетушке. Говорю ей: так, мол, и так.

— Боже, боже, дурной знак, — запричитала она. — Придет весть о смерти. Недобрый час...

Она тотчас взяла кадильницу, положила туда угольки и ветки, сбереженные с вербного воскресенья, и окурила все иконы.

Ничего не помогло. На другой день мы узнали про нашего Манолакиса...

Потом куры стали опять хорошо нестись, больше не ели свои яйца. И петухами не притворялись. Но когда маме рассказали, что они вытворяли, она их возненавидела. Смотреть на них не могла.

— Они знали заранее, что погибнет мой сыночек, а я теперь должна их кормить и поить? Ни за что! Пускай подохнут от голода и типуна!

— Перестань, моя хорошая, перестань, мое золото, — успокаивал ее отец.

Но она ни в какую.

— Пускай подохнут, злосчастные!

— Тогда давай их лучше зарежем, — предложил он.

И вот по одной мама перерезала всех кур. Сначала выбрала самую хорошую, Белянку. Самую хорошую! Когда мама их резала, я убегала подальше. Не могла смотреть на кровь. Но слышала мамины причитания. Каждой курице она напоминала о сделанном ей добре:

— А тебе, глупой, я насыпала кукурузы больше всех.

— Тобой я всегда любовалась...

— Ты же была моей любимицей...

И пока курица не прокричит в последний раз, мама не унималась:

— Ты, злосчастная, все знала. Знала, а мне знака не подала. Теперь будешь есть землю, ведьма проклятая!

И ни кусочка курятины мама в рот не взяла...

Из квартиры господина Алекоса не доносится никаких запахов. Они с женой, видно, отдыхают после обеда.

Я выхожу на широкую лестницу. Слева, из первой двери, долетает голос Париоса. Я сразу его узнаю. Он поет любимую песню Сотирии «Поцелуй меня». Мне больше нравится певица Алексиу. У Сотирии есть проигрыватель. Подарок ее старшего брата, моряка. Он привез ей и заграничные пластинки. Бразильские танго — так, кажется. И Сотирия показала нам, как их танцуют. На самом деле она не умеет. Только прикидывается, будто умеет. Ее сестра, та, что крутит с жандармами, купила две пластинки Париоса и одну Алексиу.

— Париоса ни с кем не сравнишь, — говорила она.

За дверью справа плачет малыш, прямо надрывается. О чем же думает его мать?

В глубине коридора еще две двери. Там тишина. Ни голосов, ни запахов.

Я поднимаюсь на второй этаж. Какая-то женщина громко говорит за стеной:

— ...и скажи ей, пусть меня не обхаживает. Она ведь знает, какой у меня характер. Я выведу эту особу на чистую воду, и позора ее не смыть даже в реке Каллирои[11]. Слышишь? Так ей и передай. Тасия, скажи, никому не позволит сесть себе на голову. И нечего ей воображать, будто она важная птица... Еще не родился тот человек, который проведет Тасию. Так ей и передай...

Я поскорей прохожу мимо. Эту Тасию я боюсь. А вдруг она выглянет в коридор и увидит, что я стою под ее дверью?..

Вот наконец и квартира Марии. Я приподнимаюсь на носочки и звоню. Выходит Мария. Голова ее повязана полотенцем — волосы, видно, мокрые.

— Только по воскресеньям, когда от нас забирают детей, тихо в доме. Можно помыться, навести всюду порядок, — говорит она.

Сегодня дверь в столовую закрыта. В коридорчике темно.

— Мы там сидим, — продолжает Мария и ведет меня в спальню.

Ее муж, Кирьякос, все в том же халате. Развалившись на постели, читает газету. Рядом с ним, с краю, сидит Мария и вяжет.

Возле кровати стоит тумбочка. На ней большой радиоприемник, а на нем телефон. С другой стороны маленький столик, на котором лежат четки Кирьякоса и рожок для надевания обуви. У моего дяди Сотириса есть такой же. У бедного дядюшки на правой ноге выпирает косточка и очень болит.

В спальне стоят также детская кровать и шкаф. Мебель загромождает всю комнату. Очень тесно. Пройти невозможно.

Я сижу на стуле возле детской кроватки.

Мария продолжает вязать, Кирьякос — читать газету. Все молчат. Я смотрю в стеклянную дверь. Она выходит на балкон, огороженный решеткой, а над ней сетка, такая же, как у нас в курятнике. Но кур здесь не держат. А может быть, держат?

— Мария, есть у вас куры? — спрашиваю я.

— Куры? — со смехом переспрашивает она. — Да с чего это ты взяла, Астрадени?

Я смутилась: почему она смеется? Угораздило же меня заговорить о курах!

— Да нет... у вас сетка...

— A-а! Сетка из-за детей. Чтобы они не забрались на решетку и не упали с балкона.

Стало быть, сетка из-за детей!

Снова все молчат. Кирьякос переворачивает страницу газеты. То, что он прочел, очевидно, ему не понравилось.

— Черт вас подери, негодяи, — бормочет он. — Подстрекатели...

Мария вяжет из синей шерсти. Но что? И для кого?

В балконную дверь видна узкая улочка. Там, на краю тротуара, куча мусора. Серая кошка разгрызла полиэтиленовый пакет и преспокойно пожирает объедки. На улице ни души. Погода холодная. На балконе у Марии растут цветы. Чахлые-пречахлые.

Пойду-ка я лучше домой. Я, наверно, надоела уже хозяевам.

— Мне пора домой, — говорю я. — Нам надо идти к Нуфрису.

Я сказала это нарочно: пусть не думают, что я зазнайка и мне с ними скучно.

— Привет Нуфрису, — говорит Мария. — Пускай мне позвонит. На, держи.

Она записывает номер своего телефона и дает мне листок.

Я возвращаюсь домой. Там чем-то хорошо пахнет. Разве у мамы есть корица и гвоздика? Откуда она их взяла? Впрочем, это ее дело.

Мама сидит у окна в своей комнате. Она вяжет для папы белый свитер. Начала еще на Сими и не успела кончить. Иногда она отвлекается и смотрит в окно. Что там увидишь? В двух метрах стена.

У нас на острове хоть и нет в доме ванной, зато вокруг простор. Мы живем высоко на горе, и из окна комнаты видны ближайшие дома, потом мельницы, побережье, Равнинна, церковь Вознесения, остров Нимос. А вдали Турция. Все это из окна комнаты...

— Где папа? — спрашиваю я.

— Бреется в ванной, — отвечает мама.

На Сими у нас во дворе возле умывальника висело небольшое зеркальце. Перед ним папа всегда брился, а мы с мамой причесывались. Зимой, чтобы не мокнуть под дождем, сверху натягивали пленку. Воду в умывальник наливали из цистерны. На умывальнике нашем картинка. Она у меня и сейчас перед глазами. Два слегка размытых дерева — светло-зеленое и темно-зеленое — и пяток белых и черных овечек. Вдалеке цветы...

— Накрой на стол, — говорит мама. — А я поджарю макароны.

Я вытерла клеенку на столике. Клеенка у Ставроса зеленая, без всякого рисунка. Положила вилки, нож, достала хлеб. Мамин хлеб, домашний.

Мы обедали, когда раздался звонок. Пришел Харилаос, зять Марии. Он едет на машине по делу в Пераму. И если мы хотим, может отвезти нас к Нуфрису. Тогда нам не придется ждать автобуса. Через полчаса он выедет. Успеем ли мы собраться?

— Конечно, конечно, — ответил папа. — Большое вам спасибо.

Харилаос пообещал зайти за нами.

— Вот видите, — сказал папа, — мы поедем к Нуфрису на машине.

Мы поскорей кончили есть. Я и мама вымыли посуду. Потом она переоделась. Мы сели и стали ждать Харилаоса.

По правде говоря, мне и хочется, и не хочется ехать к Нуфрису. Интересно посмотреть, какая у него квартира в Афинах.

На Сими его дом стоит заколоченный. Этот дом приносит несчастья. Ведь жена Нуфриса когда-то внезапно исчезла. Ее долго искали и не нашли. Даже трупа не выбросило море. Одни считали, что она сбежала с жандармом, у которого закончился срок службы. С мужем-то она не ладила. И он ее поколачивал... Другие говорили, что она ушла в монастырь. Так, наверно, и было. А Нуфрис остался с тремя дочерьми. Им было тогда от двенадцати до пятнадцати лет. Красивые девочки. С годами они все больше ссорились, завидовали друг дружке. Одна мешала другой, и расстраивалось сватовство. Позор, да и только. А потом появились у них разные странности.

Сначала они были помешаны на чистоте. Придешь к ним, и тебя сразу заставляют мыть руки. Уйдешь, они брызгают в комнате одеколоном и протирают хлоркой стул, на котором ты сидела.

Чудные какие-то они стали. Кто на таких женится? Так и остались старыми девами. И до чего дело дошло... Средняя сестра совсем перестала выходить из дому — боялась, как бы к ней не притронулся посторонний и не заразил ее чем-нибудь. И еще одна странность... Мама думает, я про это не знаю, но мне обо всем рассказала Элени, сестра Сотирии. Будто средняя сидит, сидит, а потом вдруг начинает бить себя да приговаривать:

— Похоть во всем виновата!

Нуфрису надоело, что люди перемывают косточки его семье, и он уехал с острова. И дочерей с собой забрал. Наши земляки, живущие в Пирее, говорят, что Нуфрис не бедствует. Работает на верфях. Зарабатывает и его младшая дочка, и они живут не тужат... Вот почему мне любопытно взглянуть на его дочерей, но я их боюсь...

Звонок. Это пришел Кирьякос Маленький. Его папа, сказал он, ждет нас.

Мы заперли квартиру, поднялись по лестнице и вышли на улицу. Ох, дует северный ветер, холод до костей пробирает.

Харилаос сидел в желтом автомобиле. Он открыл дверцу и поднял переднее сиденье. Мы влезли в машину и сели сзади. Мама, я и Кирьякос Маленький. Папа устроился возле Харилаоса. Мы поехали...

Этот чертенок теперь крутится рядом со мной. Что ему от меня надо? Стоит мне посмотреть в окно, как он выставляет вперед голову, чтобы я ничего не видела. Когда я откидываюсь назад, он делает то же самое. И все мне назло! Я вижу это по его смеющимся глазам. Противный мальчишка! Он просто издевается надо мной. Я пихаю его локтем. Он отвечает мне тем же. Без слов. Молча. Но Харилаос, должно быть, заметил его проделки.

— Что я тебе сказал дома, разбойник? Ты забыл? — говорит он Кирьякосу.

— Она первая ко мне полезла, — бормочет тот.

— Перестань! Будто я тебя не знаю, — роняет Харилаос и, ведя машину, продолжает беседовать с моим отцом.

— У тебя есть игрушки? — спрашивает меня Кирьякос. (Я смотрю перед собой и молчу.) — А у меня есть синий бензовоз, подъемные краны, легковые автомобили и электрический поезд.

Я продолжаю молчать. Подумать только, какие дорогие игрушки у этого сорванца! Да он небось врет. Неужели у него есть электрический поезд?

— Астрадени, приходи как-нибудь к нам, — говорит Харилаос, — поиграешь с Кирьякосом.

Харилаос, как видно, все слышит.

Я киваю головой: хорошо, мол.

Значит, у мальчишки действительно есть все эти игрушки?

— Она мне их поломает, — говорит Кирьякос. — И потом, играть с девчонкой...

У меня уже лопнуло терпение.

— А чем девочки хуже мальчиков? — спрашиваю я.

— Да они даже играть не умеют, — важно заявляет он.

«Болван», — чуть не вырвалось у меня, но неудобно перед его отцом — он такой вежливый...

— Безработица... Корабли стоят на приколе, — продолжает беседовать Харилаос с моим папой. — И на верфях... какую работу там найдешь? Надо специальность хорошую иметь. Даже настоящие мастера сидят без работы.

Мама так повернула голову, чтобы ветерок из окна дул ей прямо в лицо. Бедняжке, наверно, не по себе, она мнет в руке носовой платок.

— Нам еще далеко? — спрашиваю я.

Харилаос смотрит на бумажку, где записан адрес Нуфриса, и говорит:

— Минут десять ехать.

— У тебя будет учительница — мадемуазель Мария, — говорит мне Кирьякос.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Она учит моего двоюродного братишку, Йоргоса, а он ходит в пятый. Мадемуазель Мария строгая. Ей лучше не перечить. Иоргоса без конца наказывает, и он знай себе переписывает задания. По пять, по десять раз. Даже на переменках в классе сидит.

— Виноват твой братец, а не учительница, — говорю я.

Все, кроме мальчишки, смеются.

— Я его попрошу, — шепчет мне Кирьякос, — и он тебе влепит как следует.

И ты, и твой брат, оставьте меня, пожалуйста, в покое. Ты у меня в печенках сидишь, только твоего братца мне не хватало... Беда беду накликает, как говорит тетя Тарини.

— Я вас здесь высажу. — Харилаос останавливает машину. — Идите прямо и там, возле вывески «ЭВГА»[12], спросите, где улица Антеон.

Глава 17

Улица довольно узкая. И тротуары тоже. Дома небольшие, но в два-три этажа. Двери и наличники на окнах алюминиевые. Археологическая комиссия, видно, не возражает. Должно быть, это не «памятники архитектуры».

Перед открытой дверью на пороге стоит женщина и кормит с ложки мальчика.

— Вот идет тетя, — говорит она, указывая на мою маму. — Это медицинская сестра. Она пришла делать уколы. Вы ведь уколете его иголкой, если он не съест до конца свой супчик, правда?

Она подмигивает нам и подносит мальчику полную ложку, а он широко раскрывает рот.

Мы идем к вывеске «ЭВГА». Там надо спросить, где улица Антеон. Вдруг распахивается дверь в доме и на улицу выскакивает полуодетая женщина. Одну туфлю она надевает на бегу. А потом чуть не налетает на маму. Мы не успеваем понять, что происходит, как снова отворяется та же дверь и появляется мужчина в пижамных штанах и майке.

— Проваливай отсюда! — кричит он вдогонку женщине. — Слышишь? Проваливай отсюда, мерзавка! Я тебя на весь квартал опозорю! Соседи, слушайте, у нее есть хахаль! — еще громче кричит он. — Я избил ее и выгнал из дому прямо как застал — в одном белье!

Он орет, занавески на окнах раздвигаются — люди, очевидно, в домах есть, — но на улицу никто не выходит. Возле двери, из которой выбежала женщина, сидит мальчик — Пошли побыстрей, — говорит папа, и мы прибавляем шагу.

Что же здесь такое происходит? Муж кричит на жену, да так, чтобы слышал весь квартал. И тут же их сын... И чужие люди... А у нее, замужней женщины, есть любовник... Ну и Перама! Это тоже Афины? Надо спросить у папы.

— Пап, а пап! Перама — это тоже Афины?

— Да, конечно, Афины. К ним примыкают Перама, Пирей... Ты почему спрашиваешь?

— Просто так.

Вывеска «ЭВГА» над маленькой таверной, где торгуют молоком и простоквашей. А кроме того, тостами, соленым печеньем, помидорами, лукумом, кофе. Все наставлено у стен. И в углу большой холодильник, где держат пиво, вино. Над образом Христа висит календарь, изданный жандармерией.

За двумя столиками сидят пять или шесть посетителей. Двое парней пьют пиво и, не сводя глаз с телевизионного экрана, смеются. Трое старичков, усевшись на стулья, поставленные в ряд, тоже смотрят телевизор. Им даже смех парней не мешает.

Показывают греческий фильм.

— А вот сейчас он съездит ей по физиономии, — говорит один из стариков, и глазки его загораются.

И правда, толстяк с усиками — он играет отца — отпускает дочери такую оплеуху, что от нее щека непременно покраснеет.

— А вот сейчас она разревется, — продолжает тот же старик.

И правда, девушка плачет, жалобно качая головой, но, по-моему, плохо притворяется — ведь она впилась глазами в толстяка с усиками, а он смотрит, как она проливает слезы...

— Скажите, пожалуйста, где живет Нуфрис? — громко, чтобы его услышали, спрашивает отец.

Все бросают на нас взгляд и снова поворачиваются к телевизионному экрану.

— Идите прямо, и справа будет зеленый дом, — отвечает наконец толстопузый дядя.

Это, наверно, владелец таверны — он наливает чай в стакан.

Мне очень хочется посмотреть продолжение картины, но мы выходим на улицу.

Пройдя два-три дома, видим зеленый. И ограда, и низкая калитка — все покрашено в зеленый цвет.

— Не подавай им руки, если они тебе не подадут первые, — шепчет мне мама.

Мы свернули во двор. Справа, в отдельной постройке, кухня. Там отодвинулась штора, которой была завешена дверь, и на пороге показались две старшие дочери Нуфриса.

В босоножках, без чулок; ногти на ногах черные. Руки, по локоть в мыльной пене, высоко подняты. Растрепанные, почти совсем седые волосы шапкой стоят над головой. Глаза — сроду их не забуду — злые, полуоткрытые, устремлены на нас. Грязные, мятые платья висят как на палках. Да еще и пахнет ужасно от этих женщин.

— Добрый день, — сказали мы с мамой.

— Здравствуйте, — сказал отец.

— Добро пожаловать, — отозвались они в один голос. — Мы не можем подать вам руку, стиркой заняты.

Все это они отбарабанили, словно выученное наизусть. Вода стекала с их рук и, падая на цементный порог, оставляла там мокрые пятна и мыльные пузыри.

Дверь дома открылась, и во двор вышел Нуфрис.

— Добро пожаловать, кумовья, — сказал он. — Заходите, заходите.

Мы вошли в комнату. Стены ее выкрашены в зеленый цвет. Мрачный зеленый цвет. Там стоят диван, комод и шкаф. Очень тесно.

— Проходите туда, к мамаше, — сказал Нуфрис.

Мать Нуфриса, Эвдокула, не так давно перебралась в Афины. Старуха лет восьмидесяти, но еще довольно крепкая — такой я ее помню.

В другой комнате стены розовые. На двуспальной кровати лежит Эвдокула. Не знаю, была ли она красивой в молодости — говорят, была, — но теперь этого не скажешь. Она вся как шар, даже шеи не видно. Эвдокула протянула нам руку. Потную. Хотя на дворе март. Я потом потихоньку вытерла свою руку о подол.

Старушка нам очень обрадовалась. Ее глазки, маленькие, черные, заулыбались. Но вскоре она расплакалась. Кто знает, что ей припомнилось? Остров? Молодые годы, когда она была красавицей?

— Ох! Опять за свое принялась! — сердито набросился на нее Нуфрис. — И охота людям смотреть на твои слезы?

На стене, к которой придвинута кровать, висит коврик. На плотной с бахромой по краям ткани нарисован Христос, благословляющий народ. Он стоит возле финиковых пальм, подняв для благословения руку. Перед Христом толпятся люди — некоторые опустились на колени — и смотрят на него. Наверху красиво написано «Иисус в Эммаусе».

На комоде телевизор. Показывают все тот же греческий фильм. Сейчас разгневанная девушка ведет машину...

Нуфрис пододвинул нам стулья, и мы сели. Только тогда я заметила, что под одним из окон с закрытыми ставнями стоит раскладушка. И кто-то на ней спит, накрывшись с головой одеялом. Ни шум дождя во дворе, ни разговоры в комнате, ни звук телевизора не мешают спящему.

— Кум, кофе выпьешь? — спросил Нуфрис. — Я сейчас сварю.

— Не хочу тебя затруднять, — ответил отец.

— Ну ладно, — сказал Нуфрис и сел. — Сам понимаешь, когда в доме нет хозяйки... А две старшие дочки... Да что там говорить? И старуха не встает с постели.

Эвдокула, кряхтя, зашевелилась. Из-под одеяла выглянула ее ляжка, толстая и очень белая.

— Хорошо еще, когда я дома, — продолжал Нуфрис. — Но и мне приходится по делам отлучаться... А малышке разве справиться? С работы приходит еле живая от усталости. И сейчас, видишь, спит как убитая.

Стало быть, на раскладушке спит младшая дочка Нуфриса. Ну и малышка, ей лет тридцать пять.

— Хорошая у нее работа? — спросил папа.

— Ох-ох! — Эвдокула покачала головой и снова расплакалась.

— Перестань наконец! — рассердился Нуфрис. — Да, конечно, у нее неплохая работа. И платят прилично. Она поет в ресторане. Погоди, я покажу тебе фотокарточку. Вчера ее принесла.

Он дал нам фотографию, на которой была снята смеющаяся женщина, а перед ней гора разбитой посуды.

— В ее честь дюжинами бьют тарелки, — с гордостью проговорил Нуфрис.

В комнату вошли две его старшие дочери. Руки у них были по-прежнему в мыльной пене. Увидев фотографию, они сразу заволновались.

— Проститутка! Проститутка! — завопили они.

— Убирайтесь отсюда! Ведьмы! — вскочил разъяренный Нуфрис. — Только и знаете, что орать. А что бы вы без нее ели? В кухню, ступайте в кухню!

Покачивая головой, Эвдокула всхлипывала в кровати. Одеяло на раскладушке зашевелилось, и младшая дочка пробормотала:

— Разве тут поспишь? Перестаньте кричать!

— Пойдемте в другую комнату, — сказал Нуфрис. — В этом доме и не поговоришь спокойно. Господи!

Мы с мамой обменялись взглядом. У меня перехватило дыхание. Уйти бы поскорей отсюда.

Стулья перенесли в соседнюю комнату, и мы сели там. Телевизор так и не выключили, он продолжал работать. Но теперь я ничего не видела, лишь слышала его звук. Руки у меня стали ледяные. Не от холода — просто я боюсь скандалов.

— Ну, кум, что ты присоветуешь? — начал папа. — Насчет работы, хочу я сказать.

Отец, видно, тоже с трудом сдерживался. К тому же он видел, что мы с мамой нервничаем, и решил: чем скорее он покончит с этим и уйдет отсюда, тем лучше.

— Да я уж тебе говорил, — сказал Нуфрис, — и опять повторяю: работа есть.

— А Харилаос, зять Марии Сариди, ты ее знаешь, считает, что устроиться невозможно и...

— Брось! Он не в курсе дела. Есть работа, и выгодная. Четко налажена. Она для тех, у кого котелок варит. Кроме того, ты мне нужен.

— Что я должен делать? — с надеждой спросил отец.

«Молодец Нуфрис! — подумала я. — Недаром говорят, он преуспевает. Вот пожалуйста — и сам работает, и папу устроит».

— Послушай... Мы достаем нефть на кораблях и развозим по домам, продаем. Многие участвуют в деле. Сторожа, механики, владельцы мотоциклов с коляской. Народ покупает нефть по дешевке, и мы внакладе не остаемся... Тебе ничего особенного делать не придется. Будешь грузить на мотоциклы бидоны, которые оставят для тебя под навесом. Вот и все. Четыре сотни в день и деньги на дорогу... Что скажешь?

Я смотрю на маму, а она смотрит на папу. Руки ее нервно разглаживают юбку на коленях. Отец молчит.

— Другой работы нет у тебя на примете? — опустив глаза, спрашивает наконец он.

— Больше ничего нет. Безработица... Разве не видел, все корабли на приколе. А чем тебе эта работа не по нутру? — обиженно говорит Нуфрис. — Что в ней такого?

— Да нет, ничего... ничего... — поспешно откликается отец. — Но хочется что-нибудь более надежное, постоянное...

— Подумай, — серьезно говорит Нуфрис. — А если найдешь получше, нанимайся. Я ведь только ради тебя это делаю... К тому же меня просили...

— Спасибо, — говорит отец и встает. — Мы пойдем, не будем больше тебя задерживать.

— Угостите их лукумом, — раздается чей-то голос.

Это, наверно, младшая дочка, певица. Ведь ни Эвдокула, ни те две не говорят басом. Она, видно, лишь дремала и все слышала.

Нуфрис встал. Мы с мамой тоже поднялись. Он открыл шкаф, достал коробку с симийским лукумом и угостил нас.

— Видишь ли, Нуфрис, — сказал папа, — я не хочу, чтобы ты думал, будто мне не по душе та работа, но я ищу более надежную — пускай даже меньше платят — и чтобы была ИКА. Понимаешь? Спасибо тебе за доверие.

— Хватит болтать ерунду, — сказал Нуфрис. — Поступай как знаешь. Коли найдешь работу — нанимайся.

Заглянув в другую комнату, мы попрощались с Эвдокулой. Больше никого мы не видели. Штора на кухонной двери была задернута. Мы вышли на улицу.

— Папа... — начала я.

— Помолчи, Астрадени, — прервал меня — Но, папа...

Мне хотелось его расспросить. Про работу Нуфриса, про певицу, про тех двух, в мыльной пене, про Эвдокулу... И узнать, что теперь будем мы делать, раз работа Нуфриса не...

— Я тебе сказал, Астрадени, помолчи. Не сейчас... Дома... Придем домой и потолкуем.

Строгие нотки в папином голосе заставили меня закрыть рот. Обычно отец охотно отвечает на мои вопросы. Мама у меня молчаливая, а папа всегда со мной разговаривает. Но раз сейчас не хочет... И у него в голове, наверно, не умещается то, что он видел у Нуфриса. Он должен сначала сам разобраться, а потом мне все объяснит.

— На автобусе поедем? — спрашиваю я.

— В шесть, полседьмого за нами заедет Харилаос, — говорит папа.

Сейчас без двадцати шесть. Мы будем ждать Харилаоса на автобусной остановке.

Я предпочла бы поехать на автобусе. Посмотрела бы, как люди берут билеты. Где сидят. Как входят и выходят. Посмотрела бы на водителя и на того, кто продает билеты... А на машине Харилаоса... да вместе с этим мальчишкой... И зачем отец взял его с собой, если поехал по делу?

Мы идем по уже знакомой нам улице. Но теперь здесь ни души. Все сидят по домам. Да и погода плохая.

Проходим мимо того дома, откуда муж выгнал жену. Там тихо. И ребенок, очевидно, доел свой супчик — дверь у них закрыта.

Папа держится молодцом. Знаю, ради мамы он скрывает свое огорчение. Будто его ничуть не трогает, что предложение Нуфриса ему не подходит. Да какая же это работа? Настоящее воровство. Что значит «мы достаем нефть на кораблях»? Это значит «мы воруем нефть». А папа мой вовсе не вор! Не может быть, чтобы в огромных Афинах не нашлось для него хорошей работы. Исключено! Вот увидите! Он найдет работу, и хорошую. А на пасху купит мне новые туфли, с ремешком вокруг щиколотки.

Вот и автобусная остановка. Там стоят две женщины, ждут автобуса. Мама опустила глаза. По лицу ее вижу, что она расстроена и предпочитает молчать. Папа закуривает сигарету. Женщины оживленно беседуют. Они уже немолодые, с седыми волосами. Без шляп, не то что те, в церкви.

Как холодно! Я прячу руки в карманы. В одном из них, в самом уголке, у меня крошки. Это от сухаря и кунжута.

— Пусть он сначала отслужит в армии, дорогая моя Эвантия, — говорит одна из женщин, та, что пониже ростом, — а там поглядим. Если он не передумает и она не передумает, пускай женятся. Но сама знаешь: с глаз долой, из сердца вон. Два года в разлуке — полезно для обоих. И он ума наберется, и она, а там поглядим, поглядим... Мы с мужем не будем ставить ему палки в колеса: хочет, пусть женится — им жить, но если... Автобус! Эвантия, не зевай!

Подъехал автобус. Темно-зеленый. Резко затормозил и сердито взревел, точно зверь дикий. Открылись двери, передняя и задняя.

Никто не сошел. Две женщины поспешно влезли на ступеньки. И автобус тотчас тронулся. Те не успели сесть и едва удержались на ногах. Вот потеха! Они ухватились друг за дружку и навалились на других пассажиров...

И чего только не выдумают люди! Изобрели машины, в которых умещается — сколько же? Не то сто, не то двести человек — куча народу, и носятся они с одного конца Афин на другой. А осел Ирини Фотары может везти лишь одного человека. Но зато он сам находит дорогу. Навьючишь на него мешки — ну, скажем, с ячменем — у монастыря св. Константина, ударишь по крупу, и он бредет по дороге. Знает, куда идти. Прямо в деревню, к дому Ирини, чтобы его там разгрузил Михалис. Очень умный осел!

Однажды на него навьючили мешки с цементом. Положили их по бокам и на седло. Поклажа была очень тяжелая. И доставить ее предстояло из деревни в монастырь св. Константина. А дорога все время в гору — дело нелегкое!

И я шла туда же. К бабушке Элени, которая жила в Каливатосе. Несла ей маслины и тахини[13], ведь вскоре должен был начаться пост. Возле Вигли я увидала Ирининого осла. Он шел один, нагруженный мешками с цементом. Посмотрю-ка, подумала я, как он найдет дорогу. Ведь там их три. И надо выбрать верхнюю, которая ведет также к Панормитису. Нижняя дорога ведет в монастырь св. Михаила.

Он построен там» где святой Михаил наступил на скалу, и на ней остался след от его ноги. А там, где он умывался в каменной впадине — она виднеется в скале, — кресло; на нем он сидел отдыхал. Какой огромный был архангел Михаил! Его нога в пять раз больше моей. И на его каменном кресле умещается трое детей. Велика благодать архангела Михаила! А чуть подальше отпечаток зада Толстухи. Она села, и под ее тяжестью раскололась скала. Вот такой зад — на камне видно! Ну и ну!

Осел выбрал правильную, верхнюю, дорогу.

Я шагала рядом и на него поглядывала. И он на меня.

— А что, если я поставлю тебе на седло мою корзину? — спросила я. — Думаю, с тобой ничего не сделается. У тебя и так тяжелая поклажа. Возьми мою корзинку.

Он внимательно посмотрел на меня, потом пошевелил одним ухом, словно говоря: «Ну ладно».

Я поставила корзину ему на седло, и мы пошли дальше.

Сколько раз ходила я по той дороге к монастырю св. Константина, и всегда со мной случалось что-либо странное. Я начинала громко разговаривать, хотя была совершенно одна. Не знаю даже, как об этом рассказать... то я воображала, будто я олень — как те, что в учебнике естествознания, — и пускалась бегом. То будто я царевна, которая спасается в горах от преследования турок или пиратов.

— Сегодня я буду русалкой, — сказала я ослу, — а ты заколдованным царевичем. Злая волшебница превратила тебя в осла, и только с моей помощью можешь ты снова стать человеком. Ведь я добрая русалка. Но ты должен меня слушаться. Поэтому я заставила тебя тащить мою корзину.

Осел понял правила игры, я совершенно уверена. Он едва плелся, словно его очень огорчало, что он из царевича превратился в осла. Я-то знаю, он медленно шел из-за тяжелой поклажи, но мы, как было договорено, играли в русалку и царевича.

Мы подошли к миртовым деревьям. Я остановилась. Сорвала веточку и прикрепила к волосам. А потом громко произнесла присказку, которую мы обычно там говорим:

Кто под миртом пройдет

Да веточку не сорвет,

Его первую любовь Харон унесет.

Осел тоже остановился. И уставился на меня своими огромными глазищами. Будто упрекал в чем-то. Ну, думаю, может, он просит у меня миртовую ветку, чтобы не потерять свою первую любовь? Я сорвала еще одну и прикрепила ему между ушей. И бедняга тотчас двинулся дальше. Он, видать, слишком серьезно отнесся к игре.

Мы миновали церквушку св. Екатерины, а когда вдали показались Каливатос и монастырь св. Константина, я взяла свою корзину, а осла подтолкнула посильней.

— А ну, прибавь шагу. Тебя ждет Ирини, — сказала я. — И никому ни слова о нашей игре.

Он, понурившись, стал подниматься в гору. Видно, расстроился, ведь многие, наверно, выкидывают с ним такую шутку: ненадолго превращают в царевича, хотя и заколдованного... Умный осел! Дай бог ему здоровья!

Что на меня нашло? С чего я вспомнила Ирининого осла, русалку и царевича? У папы сорвалось дело с работой, а я о всякой чепухе думаю. Ах, садовая моя голова!

Вот вроде бы приближается желтая машина. Может быть, Харилаос? Точно, это он.

Машина затормозила, мы в нее садимся. Так же как раньше. Я решила больше с этим озорником не разговаривать. А если он ко мне обратится, я притворюсь, будто не слышу. Сейчас он сидит и читает журнал. Какой же это журнал? Погляжу потихоньку... Противный мальчишка! Как только он перехватил мой взгляд, сразу повернулся ко мне боком, и я теперь не вижу, что он читает.

Уже совсем стемнело. Мы проезжаем по ярко освещенным кварталам. Возле нас, похоже, река.

Харилаос спрашивает папу, какую работу предложил ему Нуфрис.

— Пока что она меня не устраивает, — отвечает отец.

Именно так и выразился — «пока что».

Папа процедил это сквозь зубы, а Харилаос, хотя и чужой человек, сразу понял, в чем дело.

— Смотри не ввязывайся в темные махинации, — говорит он. — Некоторые тут превратились в настоящих шакалов. Творят бог знает что. Набирают в команду негров без документов, кормят матросов протухшим мясом, испорченными консервами. А как наживаются на продаже виски, заграничных сигарет и цветных телевизоров!

— Да, да, — кивает папа. — Понимаю.

Вдруг мы останавливаемся. Впереди ряд машин. Позади тоже.

— А вот улица Фокионос Негри, — важно объявляет Кирьякос.

Подумаешь! Это ж не улица Тодороса Колокотрониса, нечего задаваться...

Ой-ой, какие здесь дамы! Точно с картинки! Прямо из модного журнала! Откуда взялось столько красавиц? И как они разодеты! Одна почему-то в шароварах. А вон там вроде бы мужчина, но с серьгой в ухе. Надо же, серьга в одном ухе!

Люди сидят в тавернах. Яркий свет, красные стулья, блестящие столики...

Наша машина снова трогается. Но я поворачиваю голову и еще долго смотрю назад...

Вскоре мы сворачиваем и въезжаем на улицу Лимну.

Мы вылезли из машины и пошли домой. Только сняли пальто, как раздался звонок. Пришла Мария.

— Пойдемте к нам, — сказала она. — Что вам здесь одним делать? Посидим вместе, вспомним наш остров.

Мама посмотрела на нее со значением. Я заметила: женщины — к примеру, моя мама и Мария — иногда обменяются взглядами, сделают какой-то знак, чуть наклонят голову или подожмут губы. Все это молча, так что другие и не заметят. А они вступают между собой в сговор. Как сейчас мама с Марией. Не проронив ни слова, одна поделилась с другой. Сказала о неудаче с папиной работой, о его огорчении. Мужчины не умеют так объясняться.

Мы поднялись по лестнице. Мария не ездит в лифте. У нее, как она говорит, клаустрофобия: ей страшно находиться в закрытом помещении. И в кино она не ходит вот уже лет двадцать. И в театр. И на автобусах не ездит. В магазины, которые в центре Афин, не заглядывает. А если отправляется куда-нибудь на машине — конечно, своего зятя, Харилаоса, — то непременно садится впереди, рядом с водителем. Всего-то она боится... А если я пойду в кино или в театр, вдруг и со мной что-нибудь стрясется?

Кирьякос Большой в халате и телевизор не смотрит. Сидит в кресле и перебирает четки.

Мы садимся на диван. Мария приносит изюм и жареный горошек. Папе наливает рюмку коньяку. Он все время молчит. Мама и Мария опять переглядываются и потом смотрят на меня.

— Астрадени, хочешь поиграть? — спрашивает Мария. — Я дам тебе игрушки Кирьякоса.

Я киваю: да, мол. Знаю, они хотят от меня отделаться. Поговорить обо всем. Словно я из другой комнаты ничего не услышу. Да мне и самой хочется посмотреть игрушки.

Мария ведет меня в спальню. Достает из шкафа дощечку. Но вблизи я вижу, что это не просто дощечка, а довольно толстая доска, в которую вставлены грузовик, легковые машины. Мария нажимает на что-то, и они выскакивают из своих гнезд.

— А теперь попытайся вставить их обратно, — говорит она и уходит.

Разве это так трудно? Берешь грузовичок и вставляешь его в гнездо — оно наверху, слева, его сразу видно, — потом берешь легковые машины, синюю, красную, желтую... Нет, желтая сюда не входит, ее место рядом. Еще один полосатый грузовичок — и кончено дело!

Это игра для малышей. Чем же мне теперь заняться? Идти в столовую, где разговаривают взрослые, я не могу. Посижу тихо — пусть думают, будто я играю, — и послушаю их разговоры.

— Вот что, Николас, — доносится голос Кирьякоса. — Мне вот тоже не хотелось расставаться с семьей, но я долго, целые восемнадцать лет, плавал в море. Но от дальних рейсов и больших заработков отказывался. Мария тоже работала, и мы кое-как перебивались.

— Трудные были годы, — вставляет Мария. — Но дочки росли рядом с отцом.

— Как же тебе это удавалось? — спрашивает папа.

— Я работал на небольшом катере «Дафни». Бывшем тральщике военного флота. Шторм он с трудом выдерживал — киля у него не было. Его переоборудовали для туристов. Нанимали катер богатые американцы, немцы, французы. Больше американцы. Прогулки начинались когда в апреле, когда в мае и заканчивались в сентябре. Через десять-пятнадцать дней мы, как положено, возвращались в Пирей. Одни пассажиры сходили на берег, другие садились. Плавали мы на разные острова. Изредка заходили в Италию, Турцию. Но главным образом здесь: Кикладские, Додеканесские острова, Крит... Еда была вполне сносная. На прощанье иностранцы оставляли команде немного денег. Жалованье и чаевые — нам хватало.

— К тому же Кирьякос работал и зимой, когда корабли стоят на приколе, — говорит Мария.

— Мы ремонтировали машины, — поясняет Кирьякос.

Все замолкают.

— Хорошее было времечко, — замечает Кирьякос, помедлив, словно взвесив предварительно свои слова.

— Вот бы Николасу найти такую работу, — подхватывает Мария и тут же добавляет, точно боясь, что ее перебьют: — Учти, Катерина, он и с острова всегда тебе позвонит. Раз в две недели домой приедет. А зимой, когда штормы, будет на берегу сидеть.

— Но мы же решили: только не море, — говорит отец.

— Смотрите, это ваше дело, — говорит Кирьякос. — Но если надумаешь, я потолкую с капитаном Андреасом. Ты вполне можешь работать помощником механика или боцманом. Какое у тебя служебное удостоверение?

— Третьего класса, льготное, — отвечает отец.

— Прекрасно, то, что нужно, — продолжает Кирьякос. — Только не тяни долго. Там через неделю, дней через десять наберут команду.

— Нет, только не море, — говорит мама. — Ведь мы в чужом городе. Если Николас уедет, как мы будем тут с Астрадени вдвоем?

Мама боится одиночества. Когда папе приходилось на несколько дней уезжать из дому, она металась, как зверь в клетке. Клубок нервов. И обычно приводила к нам ночевать кого-нибудь из родных... А вот мне нравится оставаться одной. Темноты я не боюсь. Если померещится негр или старая ведьма, я скажу: «Иисус Христос побеждает...» — и страх как рукой снимет. А что до привидений и русалок, то их я и вовсе не боюсь: интересно бы взглянуть на них.

Однажды мы провели несколько дней в монастыре Спасителя, где у отца была какая-то работа. Жили в келье. Славно было! Там завела я себе хорошую подружку, Иринулу. Очень симпатичная девочка. И куда красивей меня! Светлые волосы заплетены в косы, а глаза какие-то странные. Чуть раскосые, как у китаянки. Уши проколоты, и в них колечки. Мы с ней играли в кумушек. Кукол сделали из пластмассовых бутылок, а головы матерчатые. Вышили глаза, рот, прикрепили волосы. Долго играли.

Было начало августа. Заколдованные дни. Почти неделю нельзя стирать белье и в море купаться. А если вечером польешь огород, засохнут политые овощи.

Русалки выходят из воды, и это их рук дело. В те дни можно предсказать погоду на весь год. Первого августа хорошая погода, будет мягкий январь и февраль. Второго августа пасмурно и для лета слишком прохладно, взрослые говорят, что март будет морозный, а апрель холодный. Третьего, четвертого и пятого жарко — жарко будет с мая до самого октября.

Шестого августа в тот год погода была плохая. Влажно и жарко. А утром туман.

— Давай поиграем в русалок, — предложила я Иринуле.

— Давай.

Мы взяли с собой хлеб с сыром и сказали, что пойдем зажжем лампады в монастыре Куркуниотиса.

Пришли в лесок, распустили волосы, разулись и стали танцевать. Мы еще раньше, по дороге, условились не произносить ни слова, объясняться только знаками. И молить всей душой, чтобы появились русалки и мы наконец их увидели. А русалки в лесочке были — там протекал ручей.

Мы долго танцевали, делали руками плавные движения, как положено волшебницам. Но ничего у нас не получилось. Ни привидение, ни русалка так и не появились. Кто знает почему...

Тогда мы сели поесть. Как были — босые, с распущенными волосами. Там под соснами есть камни, гладкие, плоские, удобные для сидения. На них мы и расположились.

Видим, поблизости побеленные камни составляют круг. Мы оказались в середине того круга. Ели молча, как сговорились. В лесочке было прохладно и очень тихо.

Иринула шалила, покачивалась, сидя. А камень, наверно, нетвердо стоял. Вдруг он перевернулся, Иринула упала.

Она даже не вскрикнула: ведь мы условились молчать.

Тут мы увидели под камнем тростинки. Пять тростинок в ряд, и все скреплены между собой. Точно лесенка. А на них дырочки, одна в одну. Пастушья свирель, но только из пяти тростинок.

«Посвистать?» — знаками спрашиваю я Иринулу. Ведь мы условились не разговаривать, а про свист речи не было. Она кивнула мне: да, мол.

Я умею свистеть на простой свирели, меня научил мой двоюродный брат Василис. И я принялась дуть в тростинки.

Мамочки мои, какой чистый звук! Словно легкий ветерок прошелестел в деревьях. И потом, будто меня кто подгонял, я стала насвистывать все быстрей и быстрей. Несколько коз, что паслись неподалеку, испугались и давай удирать со всех ног. Но Иринула тоже, как видно, испугалась и сделала мне знак перестать. Но я хоть бы что, все свистела да свистела.

Иринула бросилась бежать к монастырю Спасителя. Я и окликнуть ее не могла, ведь мы договорились: ни слова. Да и не хотела. Мне нравилось играть на свирели.

Потом я устала и положила свирель на место. Ее, верно, припрятал под камнем пастух, так пусть она там и лежит.

Наступила тишина, ни один листок на дереве не шевелился. Я прилегла на землю и стала рассматривать узоры, которые составляли над моей головой сосновые иглы. Сосна будто дышала, и вокруг стоял запах смолы.

Потом, почувствовав неприятный запах — слышать я ничего не слышала, — повернула голову. Большой козел сидел за скалой и смотрел в мою сторону. Он был просто огромный. Я видела только его голову и задние ноги, поскольку скала почти целиком его закрывала.

Никогда я не думала, что у козла на голове бывает такая длинная шерсть.

Застыв на месте, он смотрел на меня. И что-то неприятное было в его взгляде. Но уходить мне не хотелось. Я продолжала лежать и наблюдать за ним. Что же он будет делать? Не может же он долго сидеть на месте. Он, наверно, скоро уйдет. Однако козел не уходил. И не сводил с меня глаз. Я озлилась. И еще больше озлилась, когда он поднял голову и громко заблеял... До сих пор у меня в ушах стоит его голос, похожий на человеческий.

Я пошла в монастырь Спасителя. По дороге надела туфли и заплела косы. В монастыре спросила, чей же козел так напугал меня. И мне сказали, что никто там козлов не держит.

«Я небось обозналась, — подумала я. — Приняла большую козу за козла».

Спрашивала я потом и знакомых пастухов, умеют ли они делать свирели из пяти тростинок, и они мне ответили, что таких свирелей не делают.

Бабушка Элени говорила, что все дело в моем имени. Ведь «Астрадени» означает «Покоряющая звезды». А кто еще, как не ведьма, может покорять звезды? Я, конечно, об этом никому не рассказываю, не то решат, что я чокнутая. Но я-то знаю... Иногда на меня находит странная слабость, дрожь, страх или еще что-то, и я боюсь, как бы не стряслась какая-нибудь беда или не дошла о ней весть. Как тогда, во время сильного землетрясения, когда на острове Нисурос произошло извержение вулкана. Еще за два дня до того я потеряла покой. На месте усидеть не могла. Все было не по мне. Хотелось даже уехать с нашего острова, но я не знала, куда бежать.

И потом еще, когда у Пелагии пропало кольцо с синим камешком, словно кто шепнул мне: «Ищи за бочкой с водой». И я нашла кольцо. У всех от изумления глаза на лоб полезли.

А как-то раз женщины говорили про Анницу, дочку Янниса:

— Ну все, сидеть ей в девках. Кто теперь ее возьмет? Ведь ей уже тридцать пять.

А у меня невольно вырвалось:

— В этом году замуж выйдет.

Так и случилось. Наш земляк приехал из Австралии и обвенчался с ней. И он, разумеется, был немолодой, но ведь женился — вот что главное.

Я хочу научиться колдовству и заклинаниям. Тогда я смогу избавлять от дурного глаза, а в новолуние снимать чары. Но я еще мала...

Потому меня и выпроводили в эту комнату. Не будь я такой маленькой, сидела бы сейчас в столовой вместе со взрослыми.

Неужто отец не найдет работу? Нет, быть того не может. Столько людей живут и работают в Афинах, а мой папа и работы не найдет?

Я слушала, о чем говорят за стеной. Больше не было ничего интересного. Мария расспрашивала про своих родных и знакомых. Под конец речь зашла о школе. О моей школе. Завтра утром меня туда поведут.

Расстроенные, пришли мы домой. Папа, мне кажется, очень рассчитывал на Нуфриса и теперь так расстроен. К тому же его огорчило, что Нуфрис сильно изменился и стал... — кем он стал? Мне очень понравилось, как выразился Харилаос — лисой... нет... волком... нет-нет, шакалом! Так он и сказал. Нуфрис стал шакалом!

Мы нехотя поужинали. Просто чтобы не ложиться на голодный желудок. Точно выпили лекарство, необходимое для здоровья. А ужин был вкусный. Очень вкусный. Макароны хорошо пропитались соусом. Но у нас пропал аппетит.

В ту ночь мне ничего не приснилось. Нет, наверно, что-нибудь снилось, но я ничего не запомнила.

Глава 18

Сегодня особый день. Для меня. Я пойду в новую школу. Столичную. Она, должно быть, замечательная. Неужели такая масса ребят ходит в плохую школу? Тогда что же это за город — Афины?

Наша школа на Сими построена из тесаного камня. Крыша черепичная. Треугольный фронтон и посередине рисунок в круге. Возле калитки — железной, с узором — на камне ограды вырезано «31 августа 1876». Вот какая старая у нас школа. Мозаики во дворе уже нет. Годы и дети ее уничтожили. Столько детей и столько лет. Разве галька выдержит? Она раскрошилась.

Около школы мы разбили сад и сделали грядки. А поскольку сад большой и грядок много, поделили их между классами, вернее, между отрядами. В моем, третьем, отряде были Стаматина, Ирини, Тарини и я. Мы тянули жребий, и нам выпало выращивать лук. Точнее, жребий тянула учительница и говорила:

— Первый отряд, Сотириса, будет сажать бобы. Второй, Васо, — лилии. — (Вот счастливые!) — Третий будет сажать лук. — (Не повезло нам! Хуже не придумаешь. Лук даже цветет некрасиво.) — Четвертый отряд, Панормитиса, будет сажать бараний горох.

Но больше всего повезло шестому классу. Старшим ребятам. Тетя одной девочки, Цамбики, прислала ей из Афин пакетик с семенами душистого горошка. Цамбика принесла немного семян в школу и посеяла на краю грядки. Весной горошек зацвел, да так красиво, что мы не могли налюбоваться на пестрые цветочки. Собрали от них семена — похожие на семена фасоли — и в этом году посеяли их на нескольких грядках.

В мае душистый горошек зацветет. Но я его не увижу. Ведь я уже живу в Афинах. Да что это на меня нашло? Еще немного — и я разревусь из-за того, что не увижу, как в школе на острове цветет душистый горошек. Вот посмотришь, Астрадени, в афинской школе уйма цветов. Самые красивые и редкие, какие только бывают на свете.

Мама расчесала мне волосы на прямой пробор и заплела две косы. Концы закрепила красными заколками. Фартук мой выстиран и отглажен — когда же мама успела, я даже не видела! — и воротник красиво лежит. Ранец, пакетик с креветками, все готово. Ранец у меня трехцветный: красный, синий и белый. Белый на нем передний карман. Ранец мне прислала из Афин Мария, та самая, что живет в нашем доме, на третьем этаже. Все девчонки на острове чуть не лопнули тогда от зависти. На белом кармане нарисованы целующиеся девушка и парень. Они целуются, потому что парень, моряк, только что высадился на берег и встретился наконец со своей невестой. Мне об этом никто не говорил. Я сама выдумала...

Папа проверил, взял ли он с собой мой школьный табель, который выдали на острове.

Что-то не идет Мария... От волнения я не могу найти себе место... А вдруг у меня будет та строгая учительница?..

Мария позвонила три раза. Мама перекрестила меня и поцеловала.

Мы с папой вышли на улицу. Возле двери нас ждала Мария.

— Ну и ну! Хороша школьница! — воскликнула она и еще сказала, что пойдет вместе с нами в школу, ведь кто-нибудь должен там подтвердить, что мы в самом деле живем по этому адресу.

Многие из других кварталов, прибавила она, стараются отдать своих детей в ту школу. А там и так полно ребят; поэтому новеньких принимают с отбором. Самое простое показать директору квитанцию, по которой платили за воду, электричество или телефон, и тогда он убедится, что ребенок действительно живет по указанному адресу.

Ну и дела! Чтобы тебе поверили, надо предъявить бумаги... А раз у нас нет бумаг, мы приведем с собой Марию, которую в школе знают. Странно и непонятно! На Сими без всяких бумаг принимают в школу. Просто так. Но тут... это же Афины!

Мы вышли на очень широкую улицу. Перед нами больница. Огромная. В три этажа и сплошные окна.

— Вот мы и пришли, — сказала Мария.

Я похолодела. Может, меня обманули и вместо школы привели в больницу? Родители же знают, что я боюсь врачей и медицинских сестер, и поэтому втирают мне очки. Но зачем же тогда я в фартуке и тащу ранец? А вдруг это не больница, а школа?

— Какая большая! — с восхищением воскликнул папа.

— Конечно. Здесь учится тысяча восемьсот детей, — сказала Мария. — В одном здании три школы. Посмотрим, в какую примут Астрадени. И когда у нее будут уроки.

У меня перехватило дыхание. Подумать только, тысяча восемьсот детей! И три школы! Как мне узнать, какая моя? А где будет мой класс? Как я его найду? Подумать только, тысяча восемьсот детей!

На Сими в нашей школе было всего шесть десятков ребят. А в школе на побережье около сотни. В моем классе восемнадцать человек, а в третьем — шестнадцать. Одна и та же учительница вела и третий, и наш, пятый, класс, и мы занимались в одной комнате. Пятый писал сочинение, а в третьем в это время шел урок правописания. В третьем была история, а пятый делал упражнение по греческому языку. На партах мы сидели по двое. В одном ряду девочки, в другом — мальчики. Я вместе с Дукиссой сидела на третьей парте. На первой Ирини и Стаматина, потом Алемина и Ирини, затем мы с Дукиссой, а позади Марула и Васула. А теперь мальчики: на первой Панормитис и Яннис, потом Йоргос и Михалис с мельницы, затем Михалис, сын Ламброса, и Йоргос, Михалис, сын Критикоса, и Сотирис, Михалис, сын Марицы, и Нектариос.

В третьем классе некоторые девочки сидели вместе с мальчиками. Ирини и Марианна, Василис и Анница, Агапитос и Эвдокия, Дикея и Фотини, Мария и Васо, Сотирис и Гаврилис, Мильянос и Николас. Ахиллеас сидел на парте один, и Дукисса — тоже...

А здесь с какими девочками меня посадят?

Мы вошли во двор. Все здание — школа и правда похожа на больницу, никак не могу отделаться от этой мысли — покрашено в серый цвет. Решетки на окнах — даже смотреть страшно!

В Афинах словно какое-то помешательство: стараются загнать детей в огороженное помещение. Проволочная сетка на балконе у Марии, сплошные решетки в школе. Странно!

Двор очень большой. Да, конечно, как же иначе, раз тут учится столько ребят. Но где они? Никого не видно.

Мы идем по коридору.

— Астрадени, посиди здесь, — говорит папа.

Я хватаю его за штанину — пусть меня не бросает. Я боюсь остаться одна.

Вокруг много коридоров, бесконечные двери. И тысяча восемьсот детей. Я потеряюсь, не найду папу.

— Пойду с тобой, — говорю я.

— Хорошо, — говорит он. — Подождешь возле двери директора.

Дверь директора... Стало быть, там его кабинет.

Загляну-ка я туда. Обитые кожей стулья и в глубине еще одна дверь.

Тут я поскорей села опять на место — ведь рядом открылась дверь и мимо меня пронесся мальчишка.

— Тебя что, наказали? — на лету бросил он мне.

И даже не остановился, не выслушал моего ответа.

Откуда-то с другой стороны доносился хор голосов:

— Существительные, оканчивающиеся на «а», — «а» выкликали очень громко, — женского рода.

Из директорского кабинета вышли папа, Мария и незнакомый господин. Может быть, это и есть директор?

— Послушай, Астрадени, — сказал папа, — тебя приняли в двадцать шестую школу. Ты будешь заниматься в понедельник, вторник и среду с восьми утра до часу дня. А в четверг, пятницу и субботу с двух часов до семи вечера. Это швейцар. Он отведет тебя в класс. Там уже идет урок... Я приду за тобой в час. Договорились?

Папа наклонился надо мной. Положил руку мне на плечо.

— Договорились? — повторил он.

Я кивнула. Так много сразу на меня свалилось, что я ничего не запомнила.

— Пойдем, — сказал мне господин, которого называют швейцаром, и куда-то меня повел.

Я сделала несколько шагов и оглянулась на папу.

Он помахал мне рукой. Я чуть не разревелась. Куда меня ведут? Если родные вместе со мной, мне и в чужом месте не страшно, но сейчас я одна. Когда я одна на острове, мне совсем не страшно, но здесь, в Афинах, как в глухом лесу.

Ну, госпожа Астрадени, что будешь делать? Плакать? Новая учительница увидит тебя зареванную и сразу невзлюбит. Крепись! Выше голову и иди за господином, которого называют швейцаром.

Мы остановились перед дверью. На ней три таблички: «26 начальная школа — класс VB», «30 начальная школа — класс VГ» и «31 начальная школа — класс IIА».

Значит, здесь мой класс. VB. Надо сделать на стене какую-нибудь отметку, чтобы легче было его найти. Ну хорошо, это потом... Швейцар открывает дверь. И слегка подталкивает меня в спину.

Прежде всего я вижу нашу учительницу. Не знаю, молодая она или пожилая. Волосы у нее стянуты в пучок и на носу очки.

— В чем дело, господин Йоргос?

— Вот новая ученица, мадемуазель.

Стало быть, учительница не замужем, а похоже, она все-таки немолодая.

— Ничего не нашли лучшего, как прислать в мой класс! У нас и так шестьдесят два человека... Но что поделаешь? Спасибо, господин Йоргос.

Я стою возле кафедры. Оглядываю классную комнату. Она большая, но в ней столько учеников, что в глазах рябит. Парты стоят в четыре ряда. А две возле кафедры. Почти все сидят по трое на одной парте.

— Найди свободное место и садись, — говорит мне учительница.

Во втором ряду за третьей партой сидят две девочки. По-моему, симпатичные. Я подхожу к ним. Но при моем приближении они отодвигаются к краям парты и делают вид, будто меня не замечают. Что же мне делать? Сказать им: «Подвиньтесь»? У меня язык не поворачивается. Я смотрю по сторонам. Все опустили глаза и притворяются, будто изучают свои тетради. Но знаю, что они наблюдают за мной. Так что же мне делать?

Я вздыхаю. Неподалеку есть свободное место. Я иду туда.

За партой сидят мальчик и девочка. Но вот и они садятся с краю. Я смотрю туда, сюда.

Что же мне делать? Слышу смех. Ребята надо мной издеваются. Не хотят, чтобы я с ними сидела. Но почему? Я стою посреди класса, верчу головой и гляжу на них. Делаюсь красная, как помидор. Сквозь землю готова провалиться. И комок подступает к горлу.

— Ты еще не села? — не сходя с кафедры, спрашивает меня учительница.

Что ей ответить? Ребята, мол, надо мной издеваются?..

— Садись вот сюда, — говорит она.

Под окном возле кафедры стоят две парты. На первой сидят две девочки и мальчик. На второй — один мальчик. Я подхожу к нему.

— Садись с Йоргосом. Он наказан... А вы, дети, заканчивайте упражнение по правописанию.

Наконец я села, положила ранец. Йоргос оглядел меня с ног до головы. Но ничего не сказал. Он не писал упражнения. Я сидела и не знала, чем заняться. Рассматривала учительницу. На ней серый жакет и такая же юбка. Туфли со шнурками на маленьком каблучке тоже серые. Она перебирает на столе какие-то листочки. Йоргос заметил, что я за ним наблюдаю, и пнул меня ногой, а потом одернул свой воротник. «Очень строгая учительница», — вспомнилось мне. Я не обращала на своего соседа ни малейшего внимания, смотрела прямо перед собой. И что вдруг пришло мне в голову? Может быть, этот мальчик — двоюродный брат Кирьякоса Маленького? Да, конечно. Тем более что он наказан. Только вот я забыла, как зовут учительницу.

Ребята, должно быть, закончили упражнение — ведь несколько девочек встали, собрали тетради и отдали их учительнице.

— Ну что же, — проговорила она и раскрыла зеленый журнал. — Новенькая, встань и назови свое имя и фамилию.

Я встала и, выйдя из-за парты, сказала:

— Астрадени Хадзипетру.

Учительница на меня не смотрела, она собиралась записать мое имя и фамилию в журнал — в общий список, но ребята вдруг засмеялись. Почему они смеются? Тогда она подняла голову и, постучав по столу линейкой, закричала:

— Тише! — И потом обратилась ко мне: — Повтори еще раз.

— Астрадени Хадзипетру.

— Хадзипетру — понятно, но Астрадени... Это христианское имя?

Я утвердительно кивнула. Меня всю трясло. Ей, видно, не понравилось мое имя.

— Так тебя окрестил священник? — спросила она.

— Меня окрестили «Астеропи», а зовут «Астрадени».

— И Астеропи — христианское имя?

— Да. Наша учительница, то есть госпожа Антигона, моя прежняя учительница, говорила мне, что «Астеропи» — очень древнее имя. Так называется одна из семи звезд Плеяды.

И зачем я ей все это выложила? Только дело испортила. Вот, пожалуйста, ребята опять смеются. Да как! Хохочут, надрываются!

— Тише! — прикрикнула на них учительница и опять постучала линейкой по столу. — Я такого имени не знаю. Когда ты празднуешь свои именины? Скажи, возможно, тогда я пойму.

— Астеропи не празднуют именин. Только день рождения.

Опять на последних партах смех. Но почему они так смеются? Я должна как-нибудь выкрутиться, иначе учительница занесет меня в черный список.

— Иногда, госпожа учительница, Астеропи празднуют именины в день святой Урании, — сказала я. — Но я не праздную.

— Ну хорошо, так и решим, — сказала она и записала в журнал «Урания Хадзипетру».

— Нет, госпожа учительница! — вскричала я. — Мое имя Астеропи!

— Веди себя как подобает, иначе мы с тобой не поладим. Я буду звать тебя Урания. Этим именем крестят в церкви.

— Но, госпожа учительница...

— Не госпожа, а мадемуазель... В какой школе ты раньше училась?

— На Сими. В сельской.

Ребята точно сбесились. Господи, да что такое я опять ляпнула? Чем их рассмешила?

— Ну хорошо, садись... Вот вы хохочете, а посмотрим, знаете ли, где находится Сими, — сказала учительница.

Наступило молчание. Потом встала какая-то девочка и выпалила, что это город в Эвбее.

— Нет, Азвеста, там есть город Ними, — строго поправила ее учительница.

«Мадемуазель, мадемуазель учительница» — мне надо крепко запомнить.

— Раз никто не знает, скажи, пожалуйста, ты, Хадзипетру, где находится Сими, — обратилась она ко мне.

— Это один из Додеканесских островов, — ответила я.

Потом мы открыли книгу для чтения и перечислили эстетические элементы урока. Учительница попросила Петропулу — очевидно, она ее любимица — дать мне расписание уроков и сказать, какие нужны тетради. Разумеется, не сейчас, а на перемене.

Вскоре зазвенел звонок. Очень громко. Ребята пулей вылетели из класса. Они с таким шумом неслись вниз по лестнице, что казалось, скачет табун лошадей.

Йоргос на перемене остался в классе — он был наказан. Петропулу и еще одна девочка подошли к моей парте. У Петропулу в светлых волосах сбоку серебряная заколка. Нарядный фартук с кружевным воротничком. Белые носки и бежевые туфли с ремешком вокруг щиколотки. Она чистенькая, аккуратная. У другой девочки, Азвесты, — наверно, ее подружки — весь рот в сахарной пудре, она жует лукум. Йоргос обхватил голову руками и притворяется, будто дремлет, а сам, конечно, слушает наш разговор. Петропулу читает мне расписание. В какие дни какие предметы. Я записываю и бормочу «угу», чтобы она продолжала.

Вдруг она перестает диктовать.

— Если ты еще раз повторишь «угу», я уйду. Твои деревенские словечки меня раздражают.

Кровь бросилась мне в голову. Глаза налились слезами. А щеки покраснели. За что она меня обидела? Что я такого сделала? Мы обычно говорим «угу». А как же иначе?

— Потише, столичная штучка, — проворчал Йоргос. — С каких пор Ливадия стала столицей Греции? Я что-то не слыхал.

— Как ты смеешь так говорить? — закричала рассерженная Петропулу. — Папа мой, может быть, из Ливадии, но зато мама родилась в Афинах. Вот так-то! А дедушка, если хочешь знать, был офицером!

Она разозлилась не на шутку. И начала плести разные небылицы. Будто ее дедушку, офицера, однажды вызвал к себе король и сказал: «Спасите родину от опасности». А мама у нее самая красивая родительница во всем классе... Азвеста то и дело кивала: все слова ее подружки, мол, чистая правда. Йоргос стал назло им громко храпеть, что еще больше взбесило девчонок.

Чем дальше, тем больше я убеждалась, что Петропулу, хотя у нее и светлые волосы, похожа на Сотирию.

Она мне также сказала, какие нужны тетради. В основном те же, что и на Сими. Мне придется купить только тетрадь в пятьдесят листов.

Прозвенел звонок. Ребята расселись по местам, и начался урок закона божьего. Тема «Павел в темнице». Я ее знаю. Мы на острове уже прошли это. Обогнали здешних учеников на пять страниц.

Урок кончился. Я вместе со всеми вышла из класса. Во дворе полно детворы. Яблоку негде упасть. Старшие мальчики играют в волейбол. Девочки прогуливаются стайками. Малыши носятся как угорелые, толкают других, прячутся за их спины.

Я посмотрела, где можно напиться. Краны в дальнем конце двора, справа. Длинный узкий желоб и много кранов. Но такая уйма желающих, что надо стоять в очереди. Впереди меня оказалась девочка. Я слышала, как кто-то сказал:

— Астерия пришла водички попить.

И все кругом засмеялись. А мне наплевать на их глупые шутки, наплевать! Пускай болтают что угодно. Пускай смеются сколько угодно. Я и головы не поверну. Не знаю, кто это сказал. И знать не желаю. Я попила воды и стала ходить по двору одна, как дура. Потом увидела небольшой стеклянный домик. Перед открытым окном стоят ребята, и мужчина что-то им продает. И чего только там нет! Креветки, хрустящий картофель, шоколад, апельсиновый напиток, конфеты, жевательная резинка. И откуда у детей столько денег? Покупают даже по два пакетика. В этой школе учатся одни богачи.

Звонок. Громкий звонок долетает из каких-то рупоров. Мы строимся в линейку. Во время перемены я ни на секунду не теряла из виду Петропулу. Куда она, туда и я. Поэтому я быстро нахожу нашу линейку и встаю в хвост.

Мы входим в класс. Начинается урок истории. На Сими мы ушли вперед аж на восемь глав.

Перед тем как отпустить нас — мы уже собрались домой, — учительница объявила, чтобы мы принесли завтра по полтиннику. В субботу нас поведут в музей. В столичный музей!

У нас на Сими есть, конечно, музей, но афинский, должно быть, куда богаче.

На острове мы приложили немало труда, чтобы собрать по домам старинные вещи. Платья, кружева, бахрому, вышивки шелком, браслеты, медные кастрюли, расписные и резные сундуки, оружие, монеты. Нашли кое-что античное и старые иконы. Мы засучили рукава, убрали и покрасили дом Хадзиагапитоса в верхней деревне. Получился очень хороший музей.

Во дворе возле клумб с бархотками и базиликом поставили большие античные глыбы мрамора. В одной комнате разложили обломки древних ваз. В соседней, в правом углу, развесили иконы, в левом — оружие.

Но лучше всего мы украсили зал. Там на стенах сохранились росписи: крылатые ангелочки, гирлянды из роз и листьев, цветы, фрукты, даже потолок был расписной. Между зеркалом и сундуками мы расставили огромных кукол. И нарядили их в старинные платья. Будничные и праздничные, отделанные мехом. Был там и мужчина в шароварах. Когда я первый раз вошла в зал, то подумала, что передо мной живые люди. А потом поняла, что это всего лишь куклы, и очень расстроилась. Но я вообразила, что они разговаривают между собой. По вечерам или днем, когда в музее нет ни души, ходят по дому, едят из супниц, стоящих рядом, — живут неведомой нам жизнью. Вот эта, в платье с мехом, — так я фантазировала — любит мужчину в шароварах. А ему больше нравится другая, та, что в будничном платье. Тогда первая решила, что на нее не обращают внимания, потому что кайма ее платка изъедена молью. Как-то ночью потихоньку от той парочки она пробралась в соседнюю комнату и украла красивый платок с сиренево-зеленой каймой. И будто на самом деле кражу совершила эта нарядная дама, а вовсе не туристы, как считают сторожа. Но чужой платок она носит, только когда нет посетителей. Иначе поймут, что она живая.

Вообще-то говоря, куклы в музее при желании могли бы жить как люди. У них есть все необходимое, кроме еды. Но ведь куклам еда не нужна.

По вечерам они выходят во двор, воображала я, и смотрят сквозь арки на побережье, где сверкают огни и в тавернах играет музыка.

— Многое не удалось нам увидеть, да и не пожили мы в свое удовольствие, — покачивая головой, вздыхают они...

Я думала о том, что через сто-двести лет и я, возможно, превращусь в музейную куклу. Мне, наверно, наденут мой школьный фартук или красную кофточку с утятами; волосы заплетут в две косы, и люди, завидев меня, станут говорить:

— Какие красивые девочки были в те времена.

Я буду слушать их, устремив застывший взгляд в пространство, а по вечерам прогуливаться вместе с другими куклами по дворам, галереям и смотреть сверху на побережье.

Но что мы тогда, через сто-двести лет, увидим?

Я ждала, когда опустеет класс, чтобы уйти последней. Во дворе теперь всего несколько мальчишек играют в футбол. У двери стоит папа. Он спросил, понравилось ли мне в новой школе, и я кивнула: да, мол. Неужто мне говорить, что учительница будет меня называть христианским именем «Урания»? Что я не могла найти себе место за партой и ребята надо мной издевались? Или что мое «угу» вывело из себя мадемуазель Петропулу?

Я сказала папе только о том, что мне нужна тетрадь в пятьдесят листов и полтинник, чтобы в субботу пойти в музей.

Глава 19

Я быстро приготовила уроки. Закон божий и историю лишь повторила. Все это я выучила еще на острове. И с другими предметами разделалась в два счета. Папа ушел. Сказал, что пойдет в швейную мастерскую Михальоса разузнать насчет работы.

Мама, сидя у окна, вяжет. Я делала уроки за столом Ставроса при электрическом свете. Погода пасмурная. Скоро, наверно, соберется дождь.

Не знаю, чем мне заняться. Тетради уже сложены в ранец... Неужели в этом доме, кроме Кирьякоса Маленького, нет больше детей? А если есть, что они после школы делают дома?

Я смотрю, как мама вяжет. Пальцы у нее движутся как заведенные. Она переходит от одной спицы к другой — всего их пять, — ведь папин свитер будет без швов. На Сими ей советовали вязать такие свитера и продавать в лавку, где их раскупят туристы. Она так хорошо вяжет! Никогда не ошибается. И в пройме делает узор. Мама даже не замечает, что я освободилась и наблюдаю за ней.

О чем же она думает? Нравится ли ей квартира Ставроса? Как ей в Афинах, она ведь так не хотела сюда ехать?

Да, мама совсем не хотела, чтобы мы ехали в Афины. Она ни разу не уезжала с нашего острова — если не считать поездки на Родос, когда заболел Манолакис, — и боится больших городов.

— Тут, на Сими, всегда, если понадобится, найдется близкий человек и придет на помощь, — говорила она отцу. — А там мы будем чужими среди чужих.

Но папа решил иначе. Поэтому мы приехали в столицу.

Сейчас мама думает, наверно, о лампадке на могиле нашего Манолакиса, о сестрах, о своем доме, цветах, уголке в комнате, где она обычно сидела на низкой скамеечке и вязала...

Ох, что же мне делать дома? Сижу на стуле и болтаю ногами. Еще немного — и я сойду с ума. Нет, я задохнусь, умру, но не от духоты, а от того, что на меня давят стены.

— Можно мне выйти во двор?

— Иди, — говорит мама. — Только веди себя хорошо.

Я взяла веник и принялась подметать дворик. В нем десять шагов в длину и шесть в ширину. Мусор я собрала в уголок и вспомнила, как убиралась в монастыре св. Константина. У меня была большая метла — вот такая! — с деревянной ручкой, и я подметала площадку для гулянья под дубом. Тем временем Ирини Фотара возилась в кухоньке.

Допустим, что этот дворик — площадка в монастыре св. Константина. А чахлая смоковница там, в углу, за трубой, — дуб. Монастырский дуб, конечно, очень большой. Чтобы его обхватить, нужно трое мужчин, не меньше. Но разве площадка не в десять раз больше этого дворика? Выходит, я вправе считать смоковницу дубом.

Надо раздобыть немного известки, побелить асфальт, стены, и тогда мне будет казаться, что я высоко в горах, в монастыре св. Константина.

Как мне нравилось там! Монастырь стоит высоко на горе, где всегда дует ветер, даже если внизу, в деревне, задыхаешься от жары. И тишина необыкновенная. Слышится только блеяние овец да звон их колокольчиков — и больше ничего.

Изредка заглядывает какой-нибудь пастух воды напиться. Ведь в монастыре есть источник. Слышно — но не видно, — как капля за каплей падает на камень. В маленькой пещерке, вход в нее заложен, собирается водица во впадине. Это один из немногих родников у нас на острове. Ворота монастыря всегда стоят открытые, чтобы прохожие могли войти и утолить жажду.

Когда воды в роднике много — в дождливую пору, — она ручейком сбегает с горы и орошает огород Ирини, которая сажает кое- какие овощи для себя и сеет клевер для скотины.

Ирини полгода проводит одна в монастыре. Ведь он уже больше ста лет покинут монахами. Нам даже неизвестно, кто его построил. Приходила археологическая комиссия, сделала опись икон, старинных евангелий, утвари и сказала, что церквушка византийская. И запретила нам белить стены. Мы теперь их белим только у самой земли, чтобы от сырости не осыпалась штукатурка.

Этот маленький монастырь приписан к нашей семье. То есть мы должны за ним смотреть. За каждым монастырем — а их много у нас на острове — следит какая-нибудь семья. Поэтому все они ухожены, побелены.

Здесь, в монастыре св. Константина, жила когда-то моя прабабушка Марта, мать бабушки Элени и Дикиси.

Дикиси, мать Ирини, была замечательная старуха. Я помню ее прекрасно. Умерла она очень старой, лет в девяносто. Перед смертью у нее в голове все перемешалось, и она говорила, что ждет своего мужа, который уплыл в Марса Матрух губок ловить — а на самом деле он давно уже умер. Маленьких детей она принимала за своих сыновей и дочерей.

Дикиси напоминала нам, что пора готовить лукум к дню святого Константина, доставать и мыть глиняные миски. В прежние годы из них кормили голубцами паломников, а потом посуду прятали в сводчатую кладовую. Там, правда, осталось теперь всего две-три миски.

Затем Дикиси просила позвать музыкантов. И когда в ее воображении начинался праздник, она брала миску и, держа ее за спиной, пускалась в пляс, как в молодые годы. Она была когда-то первой плясуньей в округе.

Ей казалось, что музыканты сидят возле старой кельи. Дикиси появлялась из-за церкви. Делала несколько шажков. Левая рука выставлена вперед, а ладонь чуть повернута. А правая, которая держит миску, спрятана за спину. Дикиси, большая, толстая, двигалась мелкими- мелкими шажками: выплывала из арки — ей чудилось, что впереди сидят люди, — и одним махом посреди двора разбивала миску. Посреди пустого двора.

Только она, Дикиси, воображала, что во дворе полно народу. И продолжала танцевать, и слышала — только она слышала — музыку и рукоплескания. Потом собирала глиняные черепки и чинно усаживалась на каменную скамью.

Когда она заболела, ее с трудом уговорили спуститься в деревню.

Если Ирини подолгу живет в горах, она рада видеть своих. Поэтому я приходила к ней на несколько дней погостить. Мы мало разговаривали. Ирини привыкла беседовать со своими овцами, индюшками, курами, кошкой и святым Константином.

Беседует она и с туристами, которые проходят внизу по дороге. Монастырь св. Константина стоит выше, над дорогой. Когда Ирини в хорошем настроении, она идет к воротам и, если туристы, по ее мнению, люди приличные, кричит им «кам уотер», что значит «приходи попить воды». Туристы обычно поднимаются наверх. А бывает, и ее фотографируют.

Она мне показывала несколько карточек. Среди них были даже цветные.

Мне очень нравится Ирини Фотара. Ей ведь лет шестьдесят, а проделывает она такие штуки, которые можно ждать только от десятилетней девчонки. Вот, к примеру, история с индюшкой. Лишь девочка могла бы такое придумать.

Ирини увидела, что индюшка собирает листья, перья, волосы, чтобы сделать гнездо и сесть на яйца. А сама яиц не несла. Ирини пожалела бедняжку. И подложила ей несколько куриных яиц. Индюшка села на них и не покидала гнезда, даже чтобы поесть. Пришло время, треснули яйца, и вывелись цыплята. Индюшка кормила, поила их, выводила на прогулку, заботилась о них как могла. Гордая ходила. Куры со стороны поглядывали на цыплят. Знали, что те их роду-племени. И чтобы отобрать цыплят, стали приставать к индюшке. Но та их высидела и считала своими детьми. Индюшка и куры дрались, трепали друг друга. Индюшка сильная, а кур много. Я смотрела, как они бьются за цыплят, и вспомнила урок закона божьего. О суде Соломона. Вот был бы жив Соломон, пришел бы в монастырь св. Константина и посмотрел на свару. Интересно, что бы он сделал? Куры снесли яйца. А индюшка вывела цыплят и заботилась о них. Соломон, наверно, начертил бы углем круг. В середину посадил бы цыплят. С одной стороны поставил бы индюшку, с другой — кур. Но у них нет рук, как бы они тянули к себе цыплят?..

Ирини поступила более мудро. Она огородила небольшой садик для индюшки с цыплятами.

И всячески ее подбадривала.

— Они твои, моя красавица, — говорила она. — Никто у тебя их не отнимет... А почему желтенькие? Да в отца пошли.

Ну хорошо, можно разговаривать с курами, овцами, это я понимаю. Но со святым Константином?! И как Ирини с ним разговаривает! Словно они близкие друзья или брат с сестрой.

Мы с Ирини закончили все наши дела. Я прожила в горах три дня. Мне пора в деревню, к маме. А Ирини, поскольку есть попутчица, решила спуститься вниз — посмотреть, что делается у нее дома.

Мы замкнули кельи, загнали скот в загон, задали ему корму, налили воды и пошли закрывать церковь.

— Ступай погляди, заперли мы с тобой кухоньку? — сказала мне Ирини.

Но мы только что ее заперли, неужто она не помнит? Я поняла, что Ирини хочет ненадолго остаться одна, и спряталась за кладовкой, решила посмотреть, что она станет делать.

А Ирини на пороге церкви опускается на колени, поклоны кладет, что-то шепчет, а потом поднимается. Крестит святого Константина и говорит громко, чтобы он услыхал:

— Хочешь, чтобы я вернулась сюда, хорошо, приду. А иначе прощай!

И поворачивает ключ в церковном замке.

От изумления я рот разинула. Подумать только, как она разговаривает со святым! Я сделала вид, будто иду из кухоньки. Ирини повязала платком голову, и лицо у нее было очень довольное.

Когда мы шли вниз по дороге, я вспомнила ее слова. И поняла: святой Константин, разумеется, не захочет, чтобы окончательно запустел, зарос грязью и разрушился его монастырь, а сам он жил в полном одиночестве. Поэтому он заботится о том, чтобы с Ирини не случилось беды, чтобы она могла к нему вернуться.

Если бы я была постарше, я бы тоже с удовольствием жила в монастыре св. Константина. Мне там очень нравится. Никто не пристает с разговорами, никто не мешает и тебя не трогает. Хочешь поговорить — говоришь, хочешь поесть — ешь. И еда там, в горах, куда вкусней, чем в деревне. Это, наверно, оттого, что ешь, сидя под дубом, и видишь вдали горы да море.

А какие прекрасные там вечера! Электричества в монастыре нет. Есть только лампы- молнии и обычные керосиновые. Мы с Ирини зажигали маленькую керосиновую. Зачем нам яркий свет?

Я ложилась на каменную скамью и смотрела на звезды. Нигде больше не увидишь таких больших и ярких звезд. А как любила я наблюдать за пароходами! Каждый вечер их проходит четыре или пять. Мы знаем, что этот пассажирский и следует на Родос, а тот грузовой и не зайдет в наш порт. На судах горят огни, кругом мрак, и не поймешь, где кончается суша и начинается море. Кажется, что корабли летят по воздуху. Плывут над горами. И вот-вот причалят к монастырю св. Константина, заберут меня и увезут на край света.

Холодно, но это ничуть меня не трогает. Я привыкла в холодную погоду проводить время на улице. Мне даже нравится. Я делаюсь живей, проворней. Правда, накрапывает неприятный, мелкий дождик...

Я возвращаюсь домой. Мама по-прежнему вяжет.

— Дождь идет, — говорю я.

— Вижу. — Она указывает на окно.

Мне надо расшевелить, отвлечь ее. Мамино молчание меня пугает. Я прошу ее еще раз рассказать мне историю про ливень. Что случилось с ней и сестрами, когда они еще детьми жили в Каливатосе, пониже монастыря св. Константина.

Как только мама вспоминает свое детство, на ее лице появляется улыбка. И если я прошу ее рассказать что-нибудь о тех далеких годах, она тут же соглашается. А ведь моя мама такая молчаливая. Но сейчас она говорит:

— Не могу. У меня ум за разум зашел. Время ли копаться в прошлом? Когда нам так плохо... Что будем делать, Астрадени?

Она меня спрашивает! Мама меня спрашивает! Но не ждет моего ответа.

— Отцу очень трудно найти работу. На Нуфриса нечего надеяться, ты сама убедилась. У Марии свои заботы... Надолго ли хватит нам денег? В Афинах все приходится покупать. Даже петрушку. Сколько мы сможем прожить в квартире Ставроса? А если деньги кончатся, а работы так и не будет?

Что мне ответить маме? Я стою возле нее, а потом беру за руку. Мы с мамой не привыкли к разным нежностям. Целует она меня только вечером в постели, когда крестит. Но теперь я хочу ее приласкать. И глажу по голове. Среди каштановых волос, собранных в пучок, много седых. Мама кладет голову мне на плечо. Я знаю, она плачет. И у меня глаза полны слез. Ох, мамочка, сколько ты выстрадала!

Сейчас я рассуждаю как взрослая. Впервые думаю о том, сколько бед выпало на мамину долю. Обычно я занята мыслями о себе. Как седеют у мамы волосы от пролитых слез! Больше всего она поседела, наверно, когда случилось несчастье с нашим Манолакисом. А если мама умрет, что стану я делать? Что со мной будет? И я плачу еще пуще, чем она.

Мама обнимает меня и вытирает мои слезы. Впервые я смотрю ей в лицо. Вернее, впервые так внимательно. И вижу маму по-новому. У нее, как и у сестер, толстые губы, которые она так крепко сжимает, что они в мелких морщинках. Она редко улыбается, последнее время очень редко. Глаза у нее золотистые, как мед. Красивые и печальные.

— Не бросай меня, — твержу я. — Никогда не бросай.

Я прижимаюсь к ней еще крепче, словно она собирается навсегда меня покинуть.

— Как я напугала тебя, моя голубка, — говорит она тихо, протяжно, словно убаюкивает младенца. — Напугала. Ведь мне не с кем тут поговорить, поделиться своими горестями, тревогами. На Сими я бы потолковала с Тарини и отвела душу. А здесь с кем поговоришь? Я приняла тебя за взрослую, а ты еще совсем птенчик.

Мы обе наконец перестали плакать. И молчим. Дождь омывает дворик. Омывает и мою чахлую смоковницу.

И вот я даю себе клятву никогда больше не огорчать маму. Я не скажу ей, что мне не понравилось в школе. И что ребята смеялись над моим именем. Что бы со мной ни случилось, ни слова не скажу. Не стану еще больше ее расстраивать.

Не знаю, долго ли мы сидели обнявшись. Она держала меня на коленях, как маленькую. Мы вскочили, только когда увидели, что вода заливает пол. Дворик, как видно, с наклоном, и дождевая вода проникает в кухню. А из поломанной трубы в углу хлещет грязный фонтан и тоже попадает к нам в квартиру. Вода стоит на полу. Мы собираем ее тряпками, а она все прибывает и прибывает.

За этой работой застал нас папа. Он сказал, что принес нам жареные каштаны и газету. Ну и ну! Столичная роскошь!

Мы заткнули тряпкой щель под дверью, в которую затекала вода, и сели послушать, какие новости расскажет папа.

Каштаны лежат в бумажном кулечке. Бумага хорошо пахнет — огнем. И еще теплая. Каштанов оказалось пять. Но один из них червивый.

— Надо бы купить побольше, — говорю я с набитым ртом.

Мне приходится угостить родителей, и, не считая червивого, у меня остается только один.

— Каждый стоит драхму, — говорит папа.

Он берет червивый каштан. Чистит его и кладет маме в рот. Кормит ее, как птенца. Что за напасть, я опять плачу. Почему? Из-за каштанов? Из-за прежней жалости к маме? Из-за школы?

— Девочка устала, — говорит мама. — Для нее тут все в новинку.

Она вытирает мое зареванное лицо. Я немного успокаиваюсь.

Отец рассказывает, что в швейной мастерской видел Сотириса, сына покойной Зопии. Он отправляется в Голландию, в Амстердам, куда пойдет его корабль. И предложил взять с собой папу. Тот, конечно, и слышать не хочет. Михальос Горошек сказал, что в одной мастерской требуется слесарь. Завтра папа пойдет туда. А газету он, оказывается, купил, чтобы узнать, где предлагают работу. Так завтра он сможет обойти несколько мест и выбрать.

Впервые папа принес домой газету. На Сими он иногда просматривал в кофейне «Акрополь». Других газет, по его словам, там не бывало. Теперь он купил «Та неа», где к тому же намного больше объявлений.

Он перелистал несколько страниц и нашел ту, где написано: «Требуются». Целая страница объявлений. И лишь внизу небольшая колонка: «Прогулочные катера». Я попросила у папы разрешения читать вслух. Даже ручку достала. Мы отметим то, что папа найдет нужным. Чтобы не тратить понапрасну времени, я буду читать только начало каждого объявления.

— Начинаю. «Столяр, обойщик...» «Помощник повара...» «Безымянная компания готового платья ищет женщину-программиста, опытную продавщицу, уборщицу». — Я не вижу для папы ничего подходящего и начинаю волноваться. — «Юноши и девушки, талантливые танцоры, с перспективой поступить в молодежный театр... Приличное жалованье, блестящее будущее...» Папочка, послушай...

— Читай дальше, Астрадени. Это не для нас.

— Хорошо. «Привлекательные секретарши...» «Приходящая прислуга...» Папа, вот это для тебя: «Для посещения клиентов нужен служащий, мужчина двадцати пяти — тридцати пяти лет, с гимназическим аттестатом, с хорошим характером».

— Видишь ли, Астрадени, твоему отцу сорок два, и он не кончал гимназий, — говорит он с грустной улыбкой.

Стало быть, папе сорок два года. Понятия об этом не имела. Думала, самое большее тридцать пять.

— Дальше. «Супермаркет ищет опытную продавщицу...» «Обойщики...» «Официант...» «Шофер, чтобы возить детей в школу...» Тут что-то написано, должно быть по-английски. Пропущу... «Если вы умный, энергичный, воспитанный, свободно изъясняетесь... у вас есть возможность заработать массу денег...»

— Хватит! Я невоспитанный и неболтливый. Дальше!

— «Фонарщик...» «Помощник механика в автомобильную мастерскую».

— Последнее отметь, — говорит папа.

Я ставлю кружочек и продолжаю:

— «Бас...» Папа, а что такое «бас»?

— Прочти до конца, тогда разберемся.

— Слушай, что здесь написано: «Певец, бас, для записи пластинок в сопровождении ансамбля поп-музыки...»

— Это, наверно, певец с низким голосом. Продолжай.

— «Машинисты подъемных кранов...» «Рабочие невоеннообязанные...» «Холодильные установки...»

— Отметь.

— «Жестянщики...» «Мойщики стекол...» «Электрик...» «Лакировщики мебели...» «Прессовщики...» «Регулировщики...» «Швеи, пуговичники...»

Ну и специальности! Я про такие и не слыхала. Понятия не имею, что делают те люди. Прочитала целую страницу, а отметила только четыре объявления.

— Самое подходящее, — говорит папа, — механическая мастерская в Пирее, где ищут слесаря. Работать надо пять дней в неделю.

Выходит, отец сможет пять дней в неделю работать, а два дня дома сидеть, отдыхать. Завтра он пойдет в пирейскую мастерскую.

Больше всего меня удивило, что афинянки могут заработать кучу денег. У нас на Сими женщины работают на виноградниках, ухаживают за скотом, вместе с мужем торгуют в лавке. Но ни гроша не получают. Лишь учительницам платят жалованье. Папа говорит, пятнадцать тысяч драхм в месяц. А в газете я прочитала, что на работу в Афинах требуется много женщин. А сколько денег они огребают! Если в баре платят полторы-две тысячи в день — подумать только, — сколько же платят на фабриках и в магазинах, где работа куда тяжелей?

Глава 20

Сегодня я проснулась чуть свет. Будильник еще не звонил. Ведь сегодня особый день — суббота. Мы пойдем в музей. В школу ранцы не возьмем. Только несколько листков бумаги и ручку, чтобы записать то, что нам расскажут. А потом у нас будет сочинение.

Я очень волнуюсь. Даже чай пить не могу. Папа дал мне десять драхм на калач или пакетик креветок.

Мы вышли на улицу с папой. Он опять пойдет искать работу. Утром, уходя из дому, уверен, что непременно найдет, а возвращается расстроенный и молчаливый. То уже кого-то наняли. То жалованье очень маленькое. То папа им не подходит. То марками ИКА не обеспечивают. Мама, как говорится, точно на медленном огне поджаривается. Молча вяжет, слова не вымолвит. Изредка ходит к Марии. Или Мария — к нам. Но у той с внуками забот полон рот. Завтра, в воскресенье, она пригласила нас к себе на кофе.

Папе, надеюсь, Мария на меня не нажалуется. Если она это сделает, я ей не прощу. Маме она все выложила, и та меня побранила как следует. Но вдруг Мария нажалуется папе?.. Чем же я виновата? Разве могу я целыми днями сидеть взаперти? И если я торчала на лестнице, какое дело тем женщинам?.. Занятия в школе у меня были после полудня. Уроки я все приготовила. Потом поднялась по узкой лесенке и села с краю на верхнюю ступеньку.

Ну хорошо, не стану спорить, я глазела на людей — кто входит, кто выходит из дому.

Так хоть время шло быстрей. Ну и что такого?

Их, видите ли, раздражает: наябедничали Марии, что я за ними слежу. Знаю, какая пожаловалась, та, злющая, с четвертого этажа. Она слегка волочит ноги. А еще нацепила туфли на каблуках. Да так сносила набойки, что видна деревяшка. Ей, наверно, нечего делать, и она без конца слоняется туда-обратно. Купит то пакет риса, то катушку ниток, то журнал «Фантазио». Дома ей не сидится.

А может быть, наябедничала госпожа Тасия со второго этажа? Скорей всего, она.

Госпожа Тасия возвращалась откуда-то разряженная в пух и прах. Надушенная. Сумочка, серьги — все как надо. Она подошла к дому и очень странно себя повела. Вместо того чтобы отпереть дверь и войти в подъезд, остановилась возле звонков и сделала вид, будто ищет что-то в сумочке. А сама смотрит на противоположный тротуар, где стоит молодой человек в майке с красными иностранными буквами и в спортивных туфлях. Наконец госпожа Тасия вошла в подъезд. Вскоре за ней последовал молодой человек.

А возможно, нажаловался господин Алекос. Он пришел откуда-то — мне кажется, он нигде не работает, целый день дома торчит — и должен был спуститься по лестнице, на которой я сидела. Я встала, чтобы дать ему пройти, но не успела посторониться, как он, преградив дорогу, прижал меня к стенке. От него воняло, как от заплесневелой тряпки. Противней запаха нет. Меня чуть не вырвало.

Как-то на острове поднялась буря, и бабушка Элени сняла непросохшее белье. Три дня лил дождь. Белье так провоняло, что пришлось его еще раз выстирать.

Вот так же, плесенью, пахло от господина Алекоса.

Не думаю, чтобы пожаловался господин Сакулас. Он очень добрый. Однажды спросил, как меня зовут и откуда я приехала. И теперь при встрече каждый раз говорит, какой прекрасный язык у нас на Сими. А господин Сакулас в таких вещах разбирается. Жена его учительница английского. У них две дочки. Эта семья живет на пятом этаже, напротив Элени, дочери Марии. Господин Сакулас просил меня зайти к ним как-нибудь в воскресенье, он хочет записать некоторые древние симийские слова. Хорошо, ответила я, приду непременно.

Перед школой стоят большие автобусы. Целых четыре. Они повезут нас в музей.

Сначала нас строят и разводят по классам. Я сижу на парте одна. Йоргоса сажают рядом со мной, только когда наказывают.

Сегодня нам прочтет свою работу о музее... кто же еще? Конечно, Петропулу! Учительница в ней души не чает.

Мы будем осматривать не все залы, сказала учительница, их очень много.

Едут четыре пятых класса. Мы садимся в третий «пульман». Так зовутся автобусы, стоящие перед школой. Я нахожу себе место сзади. Рядом со мной садится девочка по имени Катерина. Она спрашивает, кем работает мой отец. Ее отец, заявляет она, адвокат. Я отвечаю, что мой папа — моряк. Разве я вру? Она задает мне и другие вопросы. Довольно мудреные. Что я думаю о политической обстановке, о борьбе за мир?

Автобус едет по улице, где сплошной поток машин и бесконечные магазины. И чем только в них не торгуют! Всем чем угодно. Автобус резко тормозит и потом внезапно трогается. Нас на сиденьях отбрасывает назад. Ну и умора! Мы с Катериной хохочем. Первый раз в Афинах я смеюсь вместе с другой девочкой. И как мне весело!

Учительница сидит впереди, рядом с водителем. Мы быстро доезжаем до музея.

Музей расположен в огромном красивом здании. Снаружи колонны, а между ними у стены статуи. Иностранные туристы толпами спускаются и поднимаются по лестнице.

Вскоре мы входим в большой зал с витринами. К стенам прислонены обломки колонн и резные мраморные плиты. Наш класс собирается в левом углу.

Петропулу держит в руке листок и выжидательно смотрит на учительницу. Та просит нас прекратить разговоры. И тогда Петропулу начинает читать:

— Национальный археологический музей основан в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году на средства греческого государства. В тысяча девятьсот тридцать пятом году перестроен. В большом комплексе зданий размещается теперь более ста залов...

Уши вянут слушать. Одни даты и цифры. К счастью, я стою возле витрины, где выставлены красивые украшения. Там есть и таблички; я их читаю...

— ...где можно видеть экспонаты разных эпох, — продолжает Петропулу, — начиная с доисторической и кончая последним периодом древнегреческой культуры. Уникальна микенская коллекция в зале...

Мы как раз в нем находимся. Так было написано у входа. И таблички на витринах говорят о том же. Неужели мы сами без Петропулу не разобрались бы в этом?

— ...кроме того, здесь размещается эпиграфический музей, а также нумизматический, оба славятся среди себе подобных.

Прекрасная работа! Села и сдула все из энциклопедии Илиу. Я-то слышала, как она хвастала Азвесте — они закадычные подружки.

Учительница похлопала своей любимице в ладоши. Похлопали и мы. Хочешь не хочешь — деваться некуда. Потом учительница предложила нам осмотреть зал и внимательно прочитать таблички.

Все столпились вокруг оружия Агамемнона. Самые интересные витрины плотно обступили ребята. Мне ничего не было видно. И стоял невообразимый шум. У витрин слева оказалось немного народу. Там были выставлены женские украшения. Бусы из разноцветных камней и маленьких ракушек, из золотых пчел, тонких, как листок бумаги. Кольца, висячие серьги, иголки и булавки, которыми закалывали одежду. Я прошла в глубь зала. Туда, где масса золотых вещей. Маска Агамемнона и весы, как нам сказала учительница, сделаны из золотых пластинок.

Я постояла еще немного, посмотрела одно, другое, но от шума — я к нему не привыкла — у меня ужасно разболелась голова. Слева на низкой дверце было написано «Зал неолита». И я пошла туда. Там было всего несколько иностранцев да служитель. И стояла тишина.

— Добро пожаловать, — сказал мне служитель. — Я рад, что тебя интересуют экспонаты неолита.

Я не знала, что такое «экспонаты неолита» и интересуют ли они меня, но, чтобы не огорчать его, не стала возражать.

— Все идут смотреть микенское золото, а к нам мало кто заглядывает. Здесь же показано, как человек сделал огромный шаг вперед в истории, — продолжал он. — Я-то знаю, слушаю, что рассказывают археологи и экскурсоводы. Погляди, это из Сескло и Димини...

Он встал и показал мне рисунки на стене, где были изображены дикари, вооруженные копьями.

Потом показал также орудия из камня и кости, бусы из ракушек, а кроме того, огромный глиняный горшок. Горшок был мне по плечо. Такой огромный. В нем держали когда-то воду, вино или оливковое масло. На горшке была нарисована собака. «Совсем как живая», — подумала я. И, чтобы доставить удовольствие служителю, поделилась с ним.

— Да, — согласился он. — Я подолгу смотрю на нее, ведь я сижу рядом. — Стул его и правда стоял возле того горшка. — И даже имя ей придумал. Черныш.

Я вернулась в микенский зал и присоединилась к своему классу. Мы вышли в вестибюль.

Потом покружили по музею. Посмотрели скульптуры, большие и маленькие, отдельные руки, головы. Видели и прекрасно сохранившиеся статуи. Бронзовые: Зевса или Посейдона — ученые сами не знают, кто это, — мальчика верхом на коне, и мраморные, изображающие каких-то мужчин.

В конце концов мы устали бродить по залам. Это очень утомительно. И к тому же мы смотрели все подряд. Когда я пыталась прочитать табличку про Аристодика, который мне очень понравился, другие ребята уже подошли к Зевсу или Посейдону. И учительница прикрикнула на меня, чтобы я не глазела так долго и не отставала от класса. У иностранцев были экскурсоводы — так назвал их служитель, — а у нас, к сожалению, не было. Экскурсовод знает, что самое интересное и где стоит подольше задержаться. Иначе в этом огромном музее потеряешься.

Мы рано вернулись в школу. Учительница сказала, что лучше всего тут же, не откладывая, пока у нас свежие впечатления, приняться за сочинение. Будет нечто вроде конкурса. И написала на доске тему: «Что мне больше всего понравилось в Археологическом музее».

Я собралась с мыслями и взялась за дело. Так расписалась, что остановиться никак не могла. Госпожа Антигона на Сими всегда говорила, что у меня получаются живые сочинения. Посмотрим, понравится ли моя работа новой учительнице. Посмотрим... Это мое первое сочинение в Афинах.

Мы сдали наши листочки — ведь тетрадей мы с собой не взяли — и, поскольку была суббота, раньше обычного ушли из школы.

Возле нашего дома я встретила госпожу Сакулу. Она пригласила меня прийти к ним в пять часов вечера. Поговорить и попить какао с ее дочками.

Я страшно обрадовалась. Прежде всего потому, что мне нравится эта семья. Муж разговаривает спокойно, не повышая голоса. Жена приветливая и не строит из себя важную даму. И дочки, по-моему, симпатичные.

Глава 21

Не могу найти себе места. То и дело смотрю на часы. Мама сказала, чтобы я хорошо себя вела в гостях и поменьше болтала, а то стоит мне открыть рот и начать свои бесконечные рассказы, как меня уже не остановишь. Я дала ей слово. На мне, конечно, мое праздничное платье.

Наконец без пяти пять я отправляюсь. Разве пять минут не уйдут на то, чтобы подняться наверх?

Я звоню в квартиру. Дверь открывает Марианна, младшая дочка Сакуласов. Она ходит в первый класс гимназии. И еще учится танцам. Три раза в неделю. Но, главное, не кичится этим. И сказала про танцы так, между прочим, когда мы сидели в ее комнате. У Марианны своя комната. Вернее, вместе со старшей сестрой. Та учится в лицее и, кроме того, занимается на подготовительных курсах. Сейчас ее нет дома. У Марианны в гостях еще одна девочка — ее зовут Дзени, — они вместе ходят в балетную школу.

В комнате стоят две одинаковые кровати, покрытые пушистыми розовыми одеялами. Небольшой шкаф с книгами и куклами на полках.

Госпожа Сакула принесла нам три чашки; в них какао с молоком. На тарелке печенье — круглое, белое и коричневое, а другое, похожее на калачики, обсыпано шоколадом, и сверху вишенка. У меня сразу потекли слюнки. Но я не набросилась на угощенье — ждала. Не то подумают, что я пришла в гости поесть.

— Берите, пожалуйста, печенье, — сказала госпожа Сакула, — и пейте какао, пока оно не остыло.

Тогда я взяла белое круглое печеньице, покрошила его и бросила в чашку. Какао чуть не перелилось через край. То есть какао с молоком. Поэтому я взяла чашку в руки и отпила немного, чтобы положить туда и маленькие калачики. Потом вооружилась ложкой и стала вылавливать разбухшие кусочки. До чего было вкусно! Ну просто мечта! Я не спеша и очень аккуратно отправляла их в рот. Сначала высасывала какао, которое стало еще слаще и ароматней, а потом проглатывала печенье.

И тут я увидела, что Марианна тоже отламывает кусочки печенья, но в чашку их не кладет и жует медленно. А затем запивает глотком какао. И при этом не прихлебывает, как я.

Дзени не спускала с меня изумленного взгляда. Она не притронулась к угощенью — только сидела и смотрела, как я ем.

Мне вдруг стало не по себе. Словно над моей душой стояла учительница. Меня всегда раздражает, когда я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Я поспешно отодвинула в сторону чашку. А в ней оставалось еще три кусочка печенья.

Потом я принялась перелистывать книгу, которую дала мне Марианна. Будто уже покончила с едой.

И тогда Дзени стала говорить, что упражнения в балетной школе становятся все трудней, но иначе не подготовишься к экзаменам...

У меня окончательно испортилось настроение. Я вела себя как дура. Мне надо было не торопиться, посмотреть, как будут есть эти столичные барышни, и взять с них пример. Марианна, разумеется, и виду не подала, но теперь она, пожалуй, не позовет меня к себе в гости. И я больше никогда сюда не приду.

Вскоре в комнату вошел господин Сакулас. Он сказал, что не хочет нам мешать, но, если я не возражаю, он уведет меня в свой кабинет... Я, конечно, не возражала. Здесь с девочками мне нечего было делать. Разве могла я рассуждать о балете или о кино, про которое теперь шел разговор.

Мы с господином Сакуласом пошли в кабинет. Там его жена проверяла тетради.

Я села на стул, который мне указали. Господин Сакулас выдвинул ящик письменного стола и достал какие-то бумаги. Он, по его словам, готовит труд о языке некоторых греческих островов. Ведь на Сими один язык, на Крите — другой» на Наксосе — третий.

Когда я была маленькая» я считала, что все люди говорят так же, как мы на Сими. А потом убедилась, что афиняне, приезжающие к нам на остров, говорят иначе.

Господин Сакулас разъяснил мне, что в симийском языке сохранилось много древних слов. Он заносит их в свою тетрадь. У него собраны также критские слова и наксосские. А сейчас он хочет выяснить у меня, какие из записанных им симийских слов мы до сих пор употребляем. Какие известны мне, представительнице молодого поколения, как он выразился. Он будет называть мне слова, а я буду говорить, знаю я их или нет и что они означают. Прекрасно! Получится нечто вроде игры.

Когда мы с этим покончили, я ему рассказала о колодце в монастыре св. Константина, о том, что на Красном лугу. Там глубокий- преглубокий колодец. Говорят, однажды в него бросили бревно, и оно очутилось в море. А еще раньше туда кинули смычок от пастушьей лиры, и он выплыл в бухте св. Василиса. Я не раз прислушивалась, наклонясь над колодцем, и мне казалось, я слышу плеск волн.

— Астрадени, я готов тебя расцеловать, — сказал господин Сакулас. — Ты живая история.

Госпожа Сакула, которая слышала наш разговор, перестала проверять тетрадки и сказала:

— Подумать только, многие века люди сохраняют тот же самый язык! Ведь большинство слов совсем не изменилось.

Меня это поразило. Мы на острове и понятия не имеем, что употребляем древние слова. Говорим так, и точка.

Придя домой, я принялась рассказывать, что мы на Сими говорим чуть ли не на древнем языке и сами о том не подозреваем. Разошлась и болтала без умолку. Даже внимания не обратила на то, что с папой. А он был очень огорчен. И сегодня напрасно ходил он по городу. У него по-прежнему нет работы. Наконец мама сделала мне знак замолчать.

Я легла, не поужинав, да мне и есть не хотелось. Читала в кровати книгу, которую взяла у Марианны.

Мама и папа тихо переговаривались в соседней комнате. Я дошла до одиннадцатой страницы, и глаза у меня стали слипаться. Я захлопнула книгу, встала и погасила свет. Потом повернулась на правый бок — так я обычно сплю. Смотрю на стену и воображаю себе разные картинки. Ангелов, овечку, карту нашего острова. И размышляю о Дон Кихоте из книги. Все считали его сумасшедшим, а он, бедняга, только и думал, как защитить несчастных и слабых. Какой же он сумасшедший? Ему, разумеется, хотелось совершать подвиги... Поглядим, что с ним дальше будет.

Глава 22

Сегодня в церкви мама долго стояла перед иконой святого Фануриса и шевелила губами. Она не спускала глаз со святого и о чем-то его молила.

А я и сегодня глазела на разных дамочек. Но всей душой просила бога, чтобы для папы нашлась работа. Я сберегла десять драхм, которые дал мне отец, и положила их на второй поднос.

После обедни мы с папой пошли к Марии Хадзаки. Она тоже с нашего острова. Но еще девочкой уехала оттуда в Египет. В те времена, при итальянцах, многие покидали Сими. И большинство уезжали в Египет, ближайшую страну, где, кроме того, можно было найти работу. Наши земляки прожили там долгие годы, а потом многие из них переселились в Афины.

Мария Хадзаки — вдова. У нее двое детей, сын и дочь. Оба уже взрослые. Живут они в маленьком домике по соседству с огромным супермаркетом. На улицу выходит красивый старинный дом, с балконами, мраморной лестницей. А в глубине двора стоит домик Марии.

В том красивом доме, на углу, кофейня «Героическое Сули». В ней за мраморными столиками сидят старики, пьют кофе, чай и читают газеты. Не только «Акрополь», но и другие. Я видела у них в руках «Эстиа», «Элефтерос козмос» и «Катимерини».

Возле кофейни зеленая металлическая калитка, очень похожая на калитку моей старой школы. Входишь в нее и попадаешь во двор Марии Хадзаки. Двор довольно большой, но окружен очень высокими домами, и солнце в него почти не заглядывает. Там растет несколько маленьких, жалких деревьев. Алыча, акация, олеандр и померанцевое деревце. Мне показала их Рена, дочка Марии.

Она помешана на кошках. У нее их четыре: Иокаста, Морковка — так зовут рыжую, — Барыня и, самая маленькая, Козявка. Кошки эти живут у нее постоянно. А котята, которые рождаются, долго в доме не задерживаются. Рена раздает их желающим или подбрасывает в парке. Рена никогда не топит котят, так она сама сказала.

В квартире Марии две комнаты и кухня. Есть и уборная, только ванной нет. В одной комнате высоко, под самым потолком, окно без ставен, которое вообще не открывается. Там спит сын Марии, Яннис, когда возвращается из плавания. Ему не нравится морская служба, но где найдешь другую работу? Так говорит Мария папе.

Мы сидим на широкой кровати в парадной комнате, где окно открывается. Мария худенькая, с седыми волосами. У нее в гостях, кроме нас, еще Меркурис, сын Йоргоса, его брат Фемистокл и Никитиадис. Все они с нашего острова. И все старички. Они обычно собираются у Марии, своей родственницы. По очереди покупают кофе. Ведь они пьют много кофе и курят. Меркурис тоже выкуривает сигаретку тайком от жены. У него было два инфаркта, и врачи запретили ему курить. Но он утром и вечером приходит к Марии и дымит себе. Потом прогуливается, чтобы выветрился запах табака, и жует резинку, не то жена узнает да примется ворчать.

Мы с Меркурисом большие друзья. Истинная правда. Каждое лето он приезжал на остров. Бывал в Панормитисе и Перивиотисе, где их семейный монастырь. Когда мы на баркасе приставали в Панормитисе, Меркурис присоединялся к папе. У него была хорошая моторная лодка. Я не раз ездила с ним на рыбную ловлю. Вместе с нами рыбачили и его сыновья, Яннис и Ниреас. У Меркуриса есть еще дочка Лела. Но она рыбной ловлей не занималась. Днем уплывали мы в Каво-Мерде и забрасывали в воду корзины. Для наживки брали хлеб и селедку. Я очень любила потом, поздно вечером, возвращаться на берег. Вокруг разливался покой, и на душе становилось легко. Море было спокойное, а в лучах заходящего солнца вода казалась красной. Постукивал негромко мотор, и кричали чайки.

Когда я была совсем маленькая, мне хотелось стать чайкой. Полететь куда вздумается — к скалам, например, далеко в море. А потом на уроке естествознания госпожа Антигона рассказала нам, что чайки жестокие, мстительные птицы. И я перестала их любить. Но мне нравилось смотреть на гнездовья чаек в углублениях скал, перед входом в гавань Панормитиса.

По вечерам мы сидели около монастырской колокольни в кофейне Левендериса — упокой, господи, его душу — и наживляли приманку. Делали это мы лишь тогда, когда у нас были хамса или сардинка. Но они в наших краях встречаются редко. Поэтому мы почти и не ставили перемет. Чаще всего взрослые не занимались никаким делом, просто разговаривали, рассказывали разные истории. Ждали рассвета.

На заре мы выходили в море и вынимали из воды корзины. Обычно ловились красные креветки. Отличные! Вот такие малюсенькие рачки в синюю полоску с глазами навыкате. Мне всегда было жалко креветок, когда приходилось резать их бритвой и насаживать на крючки.

Рыбу мы ловили неподалеку от островка Сесклия и возле Святого Василия. Нам попадались бычки. Иногда ставрида. Попадалась барабулька и серая рыба с колючками, которую у нас прозвали «германец». Но чаще всего бычки. Я тоже получала свою долю от улова.

Прошлым летом три недели прожила я в Панормитисе. Вместе с моей двоюродной сестрой Хамиотиссой. Ее муж Йоргос расстался с морем и стал в монастыре пекарем. Сначала он не умел выпекать хлеб, но потом научился. И новое занятие пришлось ему по душе. А какие вкусные получаются у него пшеничные сухари! Он смазывает их кунжутным маслом, и они замечательно пахнут. Сухари его мешками грузят на суда. Йоргос живет в монастыре и зимой. Печет хлеб для рабочих и одного монаха. И ему, как он утверждает, ничуть не скучно. Он любит тишину. Сидит у себя в келье, читает детектив, слушает, как грохочет гром, льет дождь, и говорит:

— Грохочи сколько хочешь! Я теперь не стою у штурвала, и мне ничуть не страшно. Я уже бросил тут якорь.

И это Йоргос, который куда только не плавал!.. Сидит себе в монастырской келье и радуется жизни. Папе он сказал, что никогда больше не пойдет во флот. Может быть, он теперь и мало зарабатывает, но зато живет на родном острове с женой и сыном.

— Я нашел себе тихую пристань, — прибавил он...

Меркурис считает, что Йоргос поступил как настоящий мудрец. Именно так он выразился.

Это Йоргос-то — настоящий мудрец! Но что со взрослыми спорить — им видней.

В доме Марии Хадзаки все очень обрадовались приходу моего отца. Меркурис стал его расспрашивать про знакомых. Фемистокл с отверткой в руках чинил утюг Марии. Он всегда что-нибудь мастерит. По словам папы, Фемистокл — прекрасный механик. Специальность приобрел в Египте. Работал там механиком на канале.

Третьего старика, Никитиадиса, я не знаю. Впервые его вижу. Он с острова Халки, но женился на уроженке Сими, на Севастуле, сестре Марии. Никитиадис тоже жил раньше в Египте.

В кофейне сидеть старики не любят. Каждый день собираются у Марии. И здесь в свое удовольствие вспоминают старые годы на Сими и в Египте, обсуждают политические новости.

На острове они были соседями, а потом, когда переехали в Египет, поселились в одном городе. И в Афинах теперь живут в одном квартале.

— Это и спасло нас, — сказал Меркурис. — Дважды покидали мы насиженные места, но никогда друг с другом не расставались.

Я разглядываю потолок в комнате Марии Хадзаки. Он очень высокий и весь в пятнах от сырости. Включили электрическую печку, и стало чуть теплей. Рена сидит на кровати, закутавшись в одеяло. К ней жмется кошка, Иокаста. Рена говорит, что хочет стать артисткой. Какая же из нее артистка? Была бы хоть блондинкой...

Меркурис спрашивает меня, нравится ли мне в столице. Что ему ответить? Я живу в Афинах уже десять дней. Всего здесь полно, но нет простора. Теснота. Теснятся люди и дома. И одна далеко не пойдешь, приходится спрашивать дорогу. Не то что на нашем острове.

— Нет тут простора, — наконец отвечаю я.

Все замолкают и внимательно на меня смотрят, будто я ляпнула что-то невпопад. Я огорчаюсь. Мне не хочется обижать стариков. Но они на меня не в обиде. Я понимаю это из слов Меркуриса:

— Ах, Астрадени! Мы с тобой полностью согласны.

Опять они замолкают. Никитиадис пощелкивает четками.

— И что вы думаете? Когда я уехал с нашего острова, мне было четырнадцать лет, — начал Меркурис. — Ночью прибыли мы в Египет, в Порт-Теуфик. Утром, когда рассвело, я увидел, что попал в деревню. А я-то мечтал о большом городе! Считанные дома, одноэтажные, и сушь проклятая. Вокруг одни песчаные холмы. Неужто мне, вольной птице с Сими, здесь гнездиться? Там я то на побережье, то на Равнинке, то в Ксисосе. Сбежал с уроков, и мы с товарищем в Питини рыбачим... «Уеду отсюда», — заявил я своей тетушке. «Как ты без документов поедешь? Куда денешься, когда у тебя нет паспорта? Только высадишься на родной берег, как тебя схватят итальянские карабинеры». Она была совершенно права. С нашего острова я бежал тайком. Пробрался на пароход, и наш земляк, стюард, спрятал меня среди ящиков. Вернуться на Сими я не мог. Но и в той деревне не хотел оставаться.

Примерно то же происходит со мной. Афины раньше я представляла себе иначе. Что говорить, больших магазинов и кино здесь хватает. Но я думала, что жизнь в столице — как бы получше выразиться? — более веселая и беззаботная. А здесь тоска берет. Словом перекинуться не с кем. Все заняты своими делами. И дел у них, очевидно, полно. К тому же папа не может найти работу. Ничего не скажешь, в супермаркете есть все, что душе угодно, но нам не по карману. Денег у нас мало, приходится экономить. Когда отец устроится на работу, мы сможем покупать все, что захотим. Но и Мария Сариди, которая берет меня иногда с собой в магазин, постоянно ворчит: «Цены растут, а пенсию нам не прибавляют». И потом, мне не с кем играть.

— И что вы думаете? — продолжал Меркурис. — Прошла неделя. Я все вздыхал. Совсем приуныл. Мой двоюродный брат Михалис — теперь уже покойный — жил на канале в Кафрэд-Даваре. Он прислал мне весточку, к себе звал. Я поехал. Там оказалось еще меньше домов и, насколько хватал глаз, сплошной песок. Правда, вблизи проходил канал, и по нему плавали пароходики. Как-то ночью я почувствовал, что-то каплет мне на лицо, и проснулся. Решил, что идет дождь. Но пахло рыбой. Потом загорелся свет, и я увидал другого своего двоюродного брата, тоже Михалиса, — и он уже покойный. — (Тут все в комнате, словно подтверждая это, опустили головы.) — Он держал в руках две вот такие рыбищи. А поймал их поблизости, в канале. Я вскочил с постели, натянул штаны и вышел из дому. На берегу несколько человек рыбу удили. Они дали мне удочку, и я взялся за дело. В ту ночь я поймал три такие же рыбины, как Михалис. А на следующий день, когда шел пароходик в Порт-Теуфик, я туда не поехал. Остался в Кафр-эд-Даваре рыбу ловить. Потом меня заставили ходить в школу. Для меня, хочу я сказать, рыбная ловля была приманкой. Из-за нее остался я на чужой стороне.

Снова все замолчали. А я представила себе длиннющую леску с огромным крючком, на который попался Меркурис.

И потом увидела себя на крючке...

— И что вы думаете? Мы наживляли на большие крючки мясо, сало и раков ловили, — продолжал брат Меркуриса, Фемистокл.

Я заметила: когда один из стариков кончал говорить, некоторое время все они сидели молча, словно обдумывая услышанное. И затем другой подхватывал разговор, начиная обычно словами: «И что вы думаете?»

— Однажды в Суэце мы поймали десятков пять раков и, чтобы они не подохли, завернули их в мокрую мешковину. Хотели начинить рисом и сварить. Мы оставили раков дома, сами же пошли кое-что купить. А они выползли из мешковины и разбежались по комнатам. Когда мы вернулись и увидали пустую тряпку, то чуть с ума не спятили. Стали бегать по комнатам, раков искать. Заглядывали под кровати, диваны, за цветочные горшки — всюду. Смотрели, не забрались ли они на занавески.

Я смеялась до упаду: мне показалось очень забавным, что раков ловили дома.

— Ну вот ты и посмеялась, отвела душу, — сказал Меркурис. — Когда почувствуешь, что тебе в Афинах тоскливо, приходи к нам.

И глазки его улыбались. Точно он говорил: «Я-то знаю, каково тебе приходится в незнакомом городе. Ведь я тоже жил на чужой стороне и был одинок». Дело в том, что Меркурис, его братья и сестры рано осиротели, их вырастила тетка. Об этом он рассказал мне однажды на рыбной ловле. Правда, во время рыбной ловли рыбаки больше молчат. Настоящие рыбаки. Так как в море водятся разные духи...

На заре забросили мы сети возле Панормитиса и сидели в кофейне Левендериса. Пили чай, кофе и ждали, когда придет время выбирать сети. Там были Меркурис, мой двоюродный брат Динос, монах Гаврилис и я.

Когда Гаврилису было тринадцать лет, он плыл с матерью на катере с Родоса. Там ему вырезали аппендицит, и мальчик возвращался домой, на Сими. Вдруг самолет стал сбрасывать бомбы — шла война 1940 года, — и катер пошел ко дну. Гаврилис только что перенес операцию, да одна рука у него была увечная... Словом, он дал обет: если останется в живых, постричься в монахи и служить Николаю Морскому.

Долго боролся он с волнами и лишь один спасся. С тех пор живет в монастыре.

Так вот, мы сидели у Левендериса и ждали. Смотрели, как всходит солнце, и думали каждый о своем. Все кругом еще спали. Вскоре на берег пришли приезжие из столицы, муж и жена. Совсем молодые. У нее мать была родом с нашего острова — Элени Лира, а он из Афин. Жена уговорила мужа съездить посмотреть Сими. Хорошие они были люди, но неопытные. Еще вечером договорились с Левендерисом взять у него лодку и порыбачить. Теперь они за канат подтянули лодку к берегу, влезли в нее и долго не могли усесться. Потом муж взялся за весла. Ему, наверно, никогда не приходилось грести — ведь он что было мочи бил лопастями по воде. Нам с острова было видно, что якорь не поднят, но мы молча смотрели, что же дальше будет. Гаврилис посмеивался в бородку и перебирал четки. Меркурису не сиделось на месте, и он все приговаривал: «Ну и ну!»

Мужчина налегал на весла, но лодка больше чем на пять метров от берега не отплывала. Он из сил выбивался, пока наконец не увидел натянутый канат и не понял, в чем дело. Тогда он стал поднимать якорь и долго бранился, ворчал:

— К чертовой бабушке этот проклятый остров!

Мы на берегу смеялись потихоньку, боясь обидеть приезжего. Только Гаврилис не мог удержаться от хохота; он пошел на кухню к Левендерису и там дал себе волю.

Папа поднялся с места. Нам пора идти, говорит он, мама ждет нас ужинать. Мы прощаемся и едем домой.

Глава 23

Сегодня за обедом отец сказал, что завтра первый раз пойдет на работу. В пирейскую механическую мастерскую. Он понимает: жалованье небольшое. Платить ему будут меньше, чем положено. Но что поделаешь? Он больше не может ждать, пока подвернется лучшая работа.

Но если быть бережливыми, продолжал папа, через полгода, самое большее через год удастся, вероятно, накопить сто тысяч. Эти деньги нужны ему для покупки подержанного токарного станка. Потом мы вернемся на остров. Он откроет механическую мастерскую. У него будет много работы: ведь теперь, когда на Сими есть таверны, катера для туристов, нужна и механическая мастерская. Он станет делать болты, гайки, шайбы и прочее. Полгода, от силы год мы как-нибудь перебьемся, зато потом будем как сыр в масле кататься.

— Тут, в Афинах, — заключил папа, — в люди не выбьешься. Расходы погубят. Плати за квартиру, электричество. Поездки на работу недешево стоят. Расходы на приличную одежду. Плата за отопление, ремонт дома... Я уж не говорю о продуктах, они тоже дорогие. А на Сими домик у нас свой, есть огородик. Может быть, снова кур заведем. — И он робко взглянул на маму. — Ходить в мастерскую на побережье можно и в старой одежке. На острове не щеголяют. Кроме того, не надо платить за отопление, автобус и электричку. Стало быть, жизнь куда дешевле, чем в Афинах.

— И лучше, — прибавила моя обычно такая молчаливая мама.

Я молчу. Что мне сказать? Я и сама не знаю, чего хочу — остаться в Афинах или вернуться на Сими. Здесь мне, конечно, немного тоскливо, но ведь это только начало. А потом... Не верю, что жизнь в столице будет всегда такой беспросветной... Не верю! Тогда почему же, почему все съезжаются сюда с островов и деревень? Неужели квартиры у них лучше, чем у Став- роса, неужели они красиво одеваются, веселятся и дети ходят в хорошие школы? Не понимаю, что их тут держит? Может быть, теперь, когда папа нашел работу, наша жизнь изменится. А со временем и он передумает, захочет остаться в Афинах.

Глава 24

Сегодня в школе я страшно огорчилась. А как я ждала этого дня! Ведь сегодня после проверки раздали наши сочинения. Только мы вошли в класс, как учительница всем вернула листочки. Всем, кроме меня и еще двух учеников.

— У меня остались три совсем непохожих друг на друга сочинения, — сказала она. — Я их прочту, пусть послушает весь класс. Это работы Хадзипетру, Сакиноса и Петропулу.

Сначала она прочитала нам сочинение Сакиноса. Это проказник йоргос, двоюродный брат Кирьякоса. Написал он всего несколько строчек:

« Сегодня мы ходили в музей. В нем собраны какие-то древности. Я интересуюсь космическими кораблями и ракетами. Но для них еще не построили музея. Когда такой музей откроют, я буду торчать там часами».

— Так что ж, долго ты будешь издеваться над нами? — повысила голос учительница. — Разве это сочинение? Какой убогий язык! Скажи своей матери, пусть придет в школу. Мне надо с ней поговорить... А теперь я вам прочитаю работу Хадзипетру, — продолжала она.

Я задрожала от волнения, руки мои похолодели.

«Впервые попала я в такой огромный музей. В нем прекрасные древние вещи. Бусы, браслеты, которые носили когда-то женщины, оружие и шлемы древних воинов. Статуи и колоссальные вазы, так называемые амфоры.

Две статуи из большого афинского музея я запомню на всю жизнь. Это мальчик на коне и Аристодик. Не могу сказать, кто из них мне больше понравился.

Так и кажется, мальчик сейчас подхлестнет коня и ускачет прочь из музея с его решетками. Свободный конь пронесется по всей Греции. Он будет взбираться на горы, спускаться в равнины, перепрыгивать через ручьи и мчаться без остановки.

Думаю, что мальчик и конь в музее — самые несчастные узники, каких только я видела в своей жизни.

А самый несправедливо обиженный — Аристодик.

Никто на него и не смотрит, никто не обращает внимания. Все равнодушно проходят мимо и потом останавливаются метрах в пяти, перед статуей Зевса или Посейдона. Все видят огромную статую. И никто, абсолютно никто, не замечает Аристодика. Да и я сначала не знала, как его зовут. Но меня удивило, что грудь и лицо у него в царапинах и ссадинах. Тогда я прочла бумажку, в которой сказано, что статую нашли сорок лет назад в Аттике, в Месогии, и что царапины на ней — это следы от плуга землепашца.

На той бумажке ошибка. Надо было написать не «землепашца», а «землепашцев». Ведь за две с половиной тысячи лет, которые Аристодик пролежал в земле, тысячи земледельцев вспахивали одно и то же поле. И на груди Аристодика за столько лет выросли, наверно, миллионы пшеничных колосьев. Аристодик потерял свою красоту, но он был добрым, растил пшеницу на своей груди и кормил людей.

Поэтому я думаю, что с ним поступили несправедливо. Несправедливо с ним поступили те, кто поставили его рядом с великолепным Зевсом. Но и мы обошлись с ним несправедливо, мы, которые даже и не взглянули на него. Поэтому я посвящаю ему свое сочинение».

Что я понаписала? Когда на меня находит жалость, я и сама не знаю, что несу. Нет, иначе написать я не могла. И об Аристодике, и о мальчике. Все это правда. Вот только конец, где я говорю, что посвящаю свое сочинение Аристодику... Он мог показаться неуместным... Ох, как я волнуюсь!

— Ты, Хадзипетру, наглая девчонка, — сказала учительница. — Кто, по-твоему, дал тебе право жалеть произведение искусства? И кому нужна твоя наивная ребяческая болтовня про скульптуру мальчика на коне? Понятия не имею, какие сочинения писали вы на своем острове, но пора тебе усвоить наши требования... А сейчас я вам прочитаю работу, которую считаю образцовой. Это, разумеется, работа Петропулу... Сакинос, вон из класса, и пусть завтра ко мне придет твоя мамаша. Мычат быки, а не дети из порядочной семьи! Вон отсюда!

Она откашлялась и начала читать; лицо ее приняло умильное выражение — как обычно, когда дело касалось Петропулу.

«В Афинском археологическом музее собраны археологические сокровища со всей Греции. Из Микен, с Кикладских островов, из Спарты, Пилоса, Фессалии. Можно проследить историю античного искусства, начиная с той эпохи, когда оно делало свои первые шаги, и кончая тем временем, когда были созданы шедевры золотого века Перикла.

Что там вызывает наибольший восторг? Золотая маска Агамемнона? Коры? Или статуя Зевса? Что касается меня, я застыла, потеряла дар речи перед статуей Зевса или Посейдона. Ведь археологи не могут с уверенностью сказать, то ли это Зевс, у которого из руки выпала молния, то ли Посейдон, державший когда-то трезубец. Его ноги, особенно пальцы, превосходно вылеплены. А на глазах есть даже веки. Скульптура отлита в бронзе. Предполагают, что это работа скульптора Каламиса. Статую нашли в море возле мыса Южной Эвбеи. Она считается одним из шедевров нашего Археологического музея.

Когда я, уходя из музея, спускалась по мраморной лестнице, чувство гордости — ведь я тоже маленькая гречанка — окрыляло меня, и мне казалось, будто я лечу по воздуху. У меня чуть не вырвались слова: "Дух античности бессмертен!"»

— Вот, пожалуйста, образцовое сочинение. В нем есть вступление, главная часть и заключение. Последовательность и художественность. Поздравляю тебя, Петропулу! — заключила учительница.

В тот день мне страшно не везло. Меня вызвали на уроке закона божьего, но мысли мои были заняты другим, и я ничего не смогла ответить. Учительница меня поругала.

На перемене ко мне подошли Йоргос и Катерина. Поскольку мне не с кем гулять, я чаще всего сижу в углу двора. Прислонюсь спиной к стене и сижу; сама не знаю почему, но так я чувствую себя уверенней. Двор ведь очень большой и в нем полно ребят...

Йоргос сказал, что ему и Катерине мое сочинение понравилось гораздо больше, чем сочинение Петропулу. Я пожала плечами. Это получилось само собой, помимо моего желания. Мне хотелось поблагодарить их, а я пожала плечами. Теперь они вправе отвернуться от меня и уйти. Но они не уходят. Йоргос говорит Катерине, что она может быть со мной вполне откровенна, я же не ябеда.

— Ну ладно, — говорит тогда Катерина, — я тебе кое-что скажу, но поклянись, что не наябедничаешь на меня.

— Чтоб не видать мне ни радости, ни удачи, — перекрестившись, выпаливаю я.

Потом Катерина смотрит по сторонам и, убедившись, что ребята нас не слышат, шепчет мне:

— Бога нет.

Я вскакиваю и хочу убежать. Но они оба в меня вцепляются.

— Да ведь ты поклялась! Забыла, что ли? — возмущается Йоргос.

Какое страшное богохульство! И откуда Катерина знает, что бога нет?

Мама сроду мне не простит, что я слушаю подобную мерзость. Дрожащим голосом я спрашиваю Катерину, откуда ей это известно.

Она, по ее словам, долго думала о том, есть ли бог. В конторе своего отца она часто видела бедняков, которым нечем платить за квартиру. На них подают в суд, чтобы вышвырнуть их на улицу. Вышвырнуть вместе с детьми... Она убедилась, продолжает Катерина, что в жизни преуспевают только жестокие и несправедливые люди. Лишь те, кто обманывают других, идут в гору. И она постоянно задается вопросом: «Есть ли бог, который должен все это видеть? А если он есть, что же он делает, чтобы исправить положение? »

Поэтому она решила прежде всего узнать, существует ли бог. Большинство людей, которых она спрашивала, отвечали, что бог есть. Некоторые говорили: «Есть, но...» Поэтому ей пришлось выяснять это самой. Вчера вечером она сделала то, что уже давно задумала. Показала богу кукиш...

Я порываюсь уйти, но те двое меня не пускают...

Если бы существовал бог, за нанесенное оскорбление он отсек бы ей руки...

— Ну и что? — с трудом произношу я: у меня пресекается дыхание.

— Посмотри, пожалуйста, — она размахивает руками перед моим носом. — Видишь, руки целы. И я поделилась с тобой, потому что ты первая в классе заговорила о несправедливости. И потому что сама учительница несправедливо с тобой обошлась.

При чем тут Аристодик, учительница, отец Катерины и несчастные бедняки? Что она, полоумная, болтает? Разве о таких несправедливостях я писала? Какое отношение имеет Аристодик к богу? И потом, если нет бога — я говорю «если», — кто вывел буквы на каравае тети Анники?

А в том, что произошло с тетей Анникой, утверждала моя бабушка Элени, видна рука божья. Ведь тетя Анника месила тесто и пекла хлеб в страстную пятницу.

Был, наверно, полдень, и колокол звонил, собирая к выносу плащаницы. Тетя Анника вынула хлебы из печи и закрыла их простыней. Она переодела дочек и сама нарядилась, готовясь идти в церковь. Потом пошла нарезать зеленых веток, чтобы взять их с собой, поскользнулась и упала. И упала-то с небольшой высоты. С оградки высотой всего с метр. Тетя Анника сломала ногу и осталась на всю жизнь хромой. Ее возили к врачам на Родос, ездила она и в Афины. Какая-то косточка сдвинулась с места, и нужно было делать операцию. Операцию не сделали. И осталась тетя Анника калекой.

Когда она уезжала на Родос, ее мать, Севасти, сидела с внуками. Она-то и увидела буквы. Взяла каравай, чтобы отрезать от него. И смотрит: на нем буквы. Черные. Я их видела собственными глазами — ведь тот каравай сберегли. Севасти была умная женщина. Она поняла, что это не такие буквы, как на просвирке. Хотя читать и не умела. Поэтому понесла хлеб к отцу Лиасу.

Он сначала перекрестился, благословил хлеб, а потом сказал, что буквы латинские. Аккуратно переписал их на бумагу и послал в Афины знакомому, который знал латинский язык.

Когда пришел ответ, отслужили обедню. Ведь на каравае было написано: «Чтите мои страдания». Заглавными латинскими буквами. Вот так-то!

Каравай тот хранят и показывают всем желающим.

К счастью, последний урок был пение. Я не пела, но никто этого не заметил. Голова у меня разламывалась. Зачем они — чтоб им пусто было! — сказали мне про бога? Мне никогда и в голову не приходило, что бога может не быть. Катерина — и зовут ее как мою маму — хорошая ученица, не зубрила вроде Петропулу. И что же она сделала? Показала богу кукиш. Но никакой беды с ней не стряслось.

— Господи, прости меня, — прошептала я и перекрестилась.

Я пришла домой. Сказала, что у меня болит голова, и легла. Наступил уже вечер, ведь уроки в школе были у нас после полудня. Я никак не могу привыкнуть к поздним занятиям. Днем пообедаю, меня начинает клонить ко сну, а тут надо идти в школу. Я уж не говорю о том, что отпускают нас домой очень поздно. Я нарочно думаю об этом, чтобы выбросить из головы другое. Про бога. После разговора с Катериной я совсем потеряла покой. Она выложила мне про бога так неожиданно! Знала бы я наперед — заткнула бы уши.

Катерина показала богу кукиш, по ее словам, только для проверки. И руки у нее остались целы.

Но как она решилась на такую дерзость? Показать богу кукиш, хочу я сказать. Почему не придумала еще что-нибудь? А если бы он отсек ей руки, что бы тогда она делала?

Приди мне в голову подобная кощунственная мысль — что, разумеется, исключено, но я говорю «если», — я села бы на порог нашего дома на Сими и сказала бы: «Коли есть бог — господи, прости меня, — пусть проплывет по небу облачко и примет облик ангела». И тогда на синем, совершенно чистом небе появилось бы облачко, белое, как вата, и приняло облик ангела, сложившего вот так руки.

А вдруг облако не появилось бы?.. Вот глупенькая, о чем я думаю? Появилось бы, непременно появилось.

А еще я могла бы пойти куда-нибудь в пустынное место, где ни звука не услышишь, и сказать: «Боже, докажи мне, что ты существуешь!»

И тогда прилетела бы птичка, села на камень и запела. И то была бы божья весточка: он, мол, существует. Я ничуть не сомневаюсь, что птичка бы непременно прилетела. И дело с концом!

Бог существует! Иначе и быть не может. А если его нет, кого же просить спасти меня от злой собаки? Кого просить, чтобы папа нашел хорошую работу? Кому поручить заботы там, на острове, о нашем Манолакисе? А если — я говорю «если» — его нет, что с нами со всеми станется?

Глава 25

Про вчерашнее я маме и словом не обмолвилась. Мы с ней вместе пьем утром чай. Сейчас самое время сказать ей, что мне для мартовского парада[14] нужна белая блузка и синяя юбка.

Но я не решаюсь. В таком стесненном положении мы никогда еще не оказывались. Нам надо как можно скорей накопить денег, сто тысяч, на токарный станок. И про туфельки с ремешком вокруг щиколотки, которые я мечтала получить в подарок на пасху, мне следует забыть. Что бы я ни попросила теперь у мамы или у папы, они ответят: «Сейчас не время, когда-нибудь после».

Но парад состоится завтра. И как я пойду на него? Я бы с удовольствием заболела и осталась дома, но учительница нас предупредила:

— Всем нужно непременно участвовать в параде.

Ну что ж, без синей юбки можно обойтись. Я надену школьный фартук, и он сойдет за юбку. Но как быть с блузкой? Во что бы то ни стало надо ее раздобыть.

По правде говоря, мне хочется пойти на парад. Мы возложим венок к памятнику Кана- риса, который стоит на площади возле нашей школы. Так говорила учительница.

И поэтому я завожу разговор про блузку.

— Нет у нас блузки, — говорит мама. — А чтобы купить ее и надеть всего один раз, и речи быть не может. Одолжим у кого-нибудь, как делали всегда на Сими.

Но у кого одолжить? У Марии наверняка нет. У Кирьякоса Маленького, возможно, есть белая рубашка. Но я ее ни за что не надену. Он раззвонит на всю школу, что на мне его рубашка. Выставит меня на посмешище. А вот у Рены, которая мечтает стать артисткой, безусловно, есть белая блузка. Я советуюсь с мамой, и она разрешает мне сходить к Рене.

Я пришла к Марии Хадзаки около десяти утра, и у нее уже собрались старики. Был там и Кирьякос Большой.

Сидя на кровати, Рена гладила свою кошку Иокасту... Ну и имечко у кошки!

— Добро пожаловать! Присаживайся, — сказал мне Меркурис и продолжил свой рассказ: — И что вы думаете? Я заметил, что наша гостья, крестница моей тетки, спряталась за оградой и шепчется с Яннисом Фтакуньосом. Ну и дела, думаю я. Ведь она обручена с Никитасом, который в Америке. Я никому ни слова, а вечерком, когда она сварила кофе, предложил ей погадать на кофейной гуще.

— А ты умеешь? — спросил Никитас.

— Как же! Я большой специалист. Мне как-то раз попалась в руки книжонка «Гадание на кофейной гуще». В ней еще были разные картинки: домики, деревья, лошади... И что вы думаете? Я говорю гостье: ты выйдешь замуж не за Никитаса, хотя и обручена с ним, а за кого-то из здешних, с острова. Она перепугалась и стала умолять меня держать язык за зубами. А потом и за труды немного заплатила.

— Не за твои труды, а чтобы ты никому не проговорился, — сказал Кирьякос.

— И что вы думаете? — продолжал Меркурис. — Дня через два ко мне пришла ее подружка. Принесла чашку из-под кофе, завернутую в платок. А потом зачастили и другие. И мне кое-что от них перепадало: то несколько драхм, то сладости.

— А откуда ты знал, что им вещать? — спросил опять Никитас.

— Остров-то у нас маленький, и сплетни быстро распространяются. А при мне, двенадцатилетнем мальчонке, всё обсуждали не таясь... И что вы думаете? Однажды позвала меня к себе старуха из Питини, подруга моей тетки. Угостила вареньем и сказала, что много про меня слышала. А потом дала мне перевернутую чашку из-под кофе... И она хотела, чтобы я ей погадал. А я знал про старухины невзгоды. Ей надо было выдать замуж дочку, но они еще не расплатились за лодку, которая шла в приданое. И дело передали в суд. А жених торопил со свадьбой. Так вот, я напророчил старухе, что неприятности у нее скоро кончатся и все утрясется.

— Настоящая Пифия, — сказала Рена, и старики засмеялись.

— И что вы думаете? Старуха та вскоре встретила мою тетку и сказала ей: «Спасибо твоему Меркурису, он мне по кофейной гуще все растолковал». Тетка рассердилась, но виду не подала. Пришла домой, поставила на жаровню кофе, а мне говорит: «А ну-ка, сядь и погадай мне тоже на кофейной гуще». Я понял, что влип, ведь эта благочестивая женщина подобных проделок терпеть не могла, да и лицо у нее было сердитое. И принялся ее разубеждать: я, дескать, ничего в гадании не смыслю. Но тетка разъярилась не на шутку. Схватила меня, завела руки за спину, а сама сняла туфли на пробковой подошве и давай меня ими лупить. Получил я как следует, да, по первое число!

Старики посмеялись и замолчали. Мерку- рис вынул из кармана мундштук и стал курить. Видно было, какое удовольствие получал он от сигареты. Даже дым, выпущенный изо рта, не пропадал даром — Меркурис втягивал его носом. На лице его застыла улыбка, как у статуи, а глазки видели что-то, доступное только ему. Кто знает... может быть, тетку, а может быть, гостью, спрятавшуюся за оградой.

Воспользовавшись общим молчанием, я спросила у Рены, не одолжит ли она мне белую блузку. Рена поднялась. Открыла в темной комнате шкаф и достала белую блузку. Она должна быть мне впору.

Я попрощалась со стариками, с Марией и Реной. Вышла во двор. Там, кроме кошек, было еще несколько черепах. Утоптанная земля вокруг деревьев позеленела от плесени. Словно устала ждать, когда ее наконец вскопают и посадят цветы. Словно страдала оттого, что все ее забросили. А может быть, это единственный клочок земли в целом квартале? Ведь все вокруг залито асфальтом. И мостовые, и тротуары. Землю только и увидишь что в цветочных горшках. И этот клочок ничуть не напоминает ни луг, ни поле.

Рукава в блузке мне слегка длинноваты. И ворот широк. Мама ушьет рукава в пройме так, что не будет заметно. Но ворот никак не поправишь. Ну ничего, выпущу сверху воротник фартука.

Во всяком случае, белая блузка для парада у меня есть.

Глава 26

Сегодня я слегка намочила себе волосы, и мама накрутила мне локоны. Я надела свой фартук, а сверху белую блузку Рены. Правую руку мне нельзя поднимать, не то будет видно темное пятно под мышкой. Мама терла его молоком, лимоном, ничего не помогло — пятно не вывелось.

Нестрашно, я буду поднимать только левую руку.

Я вошла в лифт. Там висит большое зеркало. Гляжу на себя, гляжу — и не могу наглядеться. До чего я хороша! Я смочила слюной брови и пригладила их. Выходя из лифта, я увидела, что какая-то женщина, очень сердитая, спускается по лестнице.

— Что ты так долго делала в лифте? Неужто в зеркало смотрелась? Мне пришлось с четвертого этажа спускаться пешком.

Я готова была сказать ей: «Ну и что такого? Вам это только на пользу». Но я собиралась идти на парад и не хотела портить себе настроение.

Я шла по левой стороне улицы. Смотрелась в витрины магазинов. Мне казалось, люди обращают на меня внимание. Должно быть, я действительно хороша собой. Возле школы я услышала звуки музыки. Танец цамико или что-то еще в этом роде.

Потом раздался свисток, и мы построились. Директор по бумажке прочитал речь. После ее окончания младшие классы пошли в школу. Пятые и шестые остались во дворе. Вынесли знамя и лавровый венок. Знамя взял шестиклассник. Он был в белых перчатках. Возле него с двух сторон встали два мальчика. Позади них — три девочки, тоже из шестого класса. Одна из них держала в руках венок.

Мы подровнялись, и учительница переставила несколько ребят маленького роста, которые очутились впереди.

— Высокие вперед, низенькие назад!.. — закричала она. — Хадзипетру, выйди из строя!

Сердце мое громко забилось. Я подумала: она увидела, какие у меня красивые локоны, и поставит меня самой первой. А может быть, рядом с венком. Но учительница сказала, чтобы я посидела в классе, подождала, пока дети вернутся с парада. Ведь у меня нет синей юбки.

Я стояла в углу двора. Все мои одноклассники, даже Сакинос, пошли на парад. Я готова была, набравшись смелости, догнать учительницу и выпалить ей:

— Почему вы не пустили меня на парад? Разве вы не видите, что на мне белая блузка?

Но я этого не сделала. Стояла там точно дура и смотрела, как удаляются ребята. Впереди знамя, за ним венок и потом колонны школьников.

А мне так хотелось участвовать в параде!

Паршивая учительница! Паршивая школа! Паршивый квартал Кипсели! Паршивые Афины! Паршивые люди!.. Я не знала, кого еще ругать. За что меня так обидели? За что? Ведь я раздобыла белую блузку и надела ее! Неужели нет бога, который должен видеть, какие творятся несправедливости?

Мне хочется что-то сделать. Я лопну от злости, если ничего не сделаю. Сейчас сломаю что-нибудь. А может, совершу подвиг, и всем придется передо мной извиниться: «Астрадени Хадзипетру, мы напрасно тебя обидели. Прости нас».

Но больше всего мне хочется наброситься на учительницу и...

Хорошо бы, предположим, загорелась школа, а двери оказались заперты. Тогда я в дыму и пламени пробиралась бы от одного класса к другому, отпирала бы двери и выпускала ребят.

Чепуха! Они вполне могли бы разбить стекла и вылезти в окна. Я им ничуть не нужна! Ничуть! Они и знаться со мной не желают. Уеду, пожалуй. Брошу школу, маму, папу и уеду. Куда-нибудь. В страну, где меня с радостью встретят: «Добро пожаловать, Астрадени! Мы ждем тебя. Не знаем, что без тебя делать».

А я скромно кивну им, как бы говоря: «Я приехала помочь вам».

Чепуха! Ложь! Глупые выдумки!

Ребята пошли на парад, а я сижу во дворе. Здесь, кроме меня, никого нет. Не буду их ждать. Уйду. Пойду-ка лучше домой. Они вернутся в школу, не застанут меня и, быть может, начнут волноваться. Подумают, что меня украли или что я погибла. Ерунда! Они и не вспомнят обо мне.

Глава 27

Я сняла блузку. Выдернула нитку из ворота, так за нее потянула, что чуть не разорвала материю. Выпустила ушитые рукава. Потом швырнула блузку на кровать. Взяла веник и пошла подметать площадку св. Константина, то есть маленький афинский дворик.

Я без конца его убираю, а жильцы без конца пачкают. Вытрясают с балконов простыни, ковры, бросают окурки — словом, мусорят. Моя чахлая смоковница выгнала почки. Инжира на ней, конечно, не будет, но листочки распустятся. И на моей площадке есть свой дуб...

Как-то раз Михалис принес своей матери Ирини двух «германцев». Мы разожгли жаровню и нагрели решетку.

— Я научу тебя вкусно жарить рыбу, — сказала мне Ирини. — Как это делала моя мама. А она была мастерица готовить.

Так вот, она поджарила рыбу как обычно, но только не посолила. Потом в глубокую тарелку налила воды, насыпала соли. А в другую тарелку налила оливкового масла и выжала лимон. Поджаренную рыбу Ирини «погасила» в соленой воде, а потом опустила в масло с лимоном. И правда, таких вкусных «германцев» я сроду не ела.

Все это было на самом деле, но что из того? Сегодня я такая злая, что не могу спокойно думать о разной чепухе.

Горе горькое! Хочу уехать из Афин. Вернуться на остров. Да! Вернуться на остров, в мою школу, в наш домик, туда, где мои друзья, двоюродные братья и сестры, соседи, моя учительница, жена бакалейщика Матица, наш почтальон...

Но что делать, если сейчас нельзя? Позже, когда мы скопим денег...

Глава 28

Чем бы мне теперь заняться? Как убить время? Еще утро. Весь день предстоит просидеть дома. И завтра, двадцать пятого марта, тоже буду сидеть дома. Когда я хожу в школу, а потом готовлю уроки, время идет быстрей. Чем же заняться сегодня?

Пойду-ка к Давакису, поглазею там на покупателей. Это галантерейный магазин поблизости, на углу. Меня никто оттуда не прогоняет, как господин Хараламбос, толстяк в плаще, — из супермаркета.

Я любила ходить в супермаркет. Смотрела на продукты в коробках, конфеты, тетради, краски, духи. Но надо было хоть что-нибудь купить. Поэтому я поступала так же, как наша соседка с четвертого этажа. Сначала шла и покупала соль. Потом пакет макарон или немного маслин. А то бумажные салфетки. И я учусь постепенно столичным уловкам.

Но когда я последний раз была в супермаркете, господин Хараламбос меня оскорбил. Выставил на всеобщее посмешище.

Я взяла корзину — теперь я хорошо усвоила тамошние порядки — и положила в нее пачку сахара. Больше мне ничего не было нужно. Но я сделала вид, будто что-то ищу и не нахожу.

Вдруг откуда-то появился господин Хараламбос и, обыскав мои карманы, спросил, что мне еще надо. Я растерялась. Если признаться, что ничего не надо, он меня отругает. Поэтому- то я и сказала, что хочу купить пакетик креветок.

Он сам положил в мою корзину креветки и отвел меня к кассе. Но денег у меня хватило только на сахар. И креветки пришлось вернуть, их положили на место, а мне заявили, чтобы в супермаркет я и не думала больше приходить. Я-де еще должна радоваться, что господин Хараламбос не нашел у меня ничего краденого. Иначе вызвали бы полицию.

Я тогда очень испугалась. И вечером никак не могла заснуть. Полицейских я страшно боюсь. Эти не то что жандармы на острове. Там мы всех их и даже сержанта жандармерии знаем. И они нас знают.

Но здесь, в Афинах, полиция. Тьма полицейских. Одни занимаются машинами, другие — людьми. Мне это объяснил Йоргос Сакинос. Поэтому и полицейский тебя не знает, и ты его не знаешь. Попробуй выпутаться! Меня вполне могут посадить в тюрьму, а папу прогнать с работы. Нам теперь только этого не хватает... Вот почему я не хожу больше в супермаркет.

Магазин тот называется су-пер-мар-кет.

— На конце «т». Понятно, Астрадени? — поправил меня как-то Кирьякос Маленький.

И заставил несколько раз повторить это слово, пока я его не запомнила. И потом — когда я уже выучила — он без конца заставлял меня его повторять, за что получил нагоняй от матери.

Один раз я ходила к Кирьякосу в гости. Он сам пригласил меня к себе поиграть. Я не стала отказываться.

У него вместе с братишкой, малышом Филиппосом, отдельная комната. Филиппос, правда, не такой уж маленький, он ходит и даже разговаривает.

Так вот, Кирьякос выдвинул ящик и достал оттуда массу автомобилей, солдатиков, пиратов, лопатки, лодки, малюсенькие сабли, карету, домики — кучу игрушек. Он показал мне машины, которые называются бензовозами. Но взять их не разрешил. Потом достал шоссейную дорогу с поворотами, по которой катятся машинки. И дорогу тоже мне не дал; это, говорит, мальчишечья игра. Наконец вытащил поезд. Настоящий маленький поезд. Втыкаешь вилку в розетку, и поезд едет. Нажимаешь на одну кнопку, он останавливается. Потом на другую — он снова едет. Проходит мимо домиков, через лес, по горам. Поезд мне очень понравился.

Я смотрела на него и думала, что сама сижу в вагоне и еду.

Я ни разу в жизни не ездила по железной дороге, о чем и сказала Кирьякосу. Он засмеялся. И тут же пошел и насплетничал своей матери. Так это его поразило. И на автобусе я никогда не ездила. А кататься в машине его отца мне совсем не понравилось. Я привыкла ходить пешком.

Я спросила, нельзя ли мне нажать кнопку, запустить поезд, но Кирьякос не разрешил. Позвал меня смотреть телевизор.

Вот чудак, у него столько хороших игрушек, а ему, видите ли, захотелось смотреть телевизор! Что он, с ума спятил? Да он делает это нарочно, чтобы я не трогала его игрушки.

Мы сели и стали смотреть телевизор. Элени угостила нас печеньем. Филиппос надкусывал все подряд и клал обратно на тарелку. Шла передача про ракеты и космические корабли. Кирьякос не сводил глаз с телевизора и в руке держал половинку печенья. Он даже забыл, что начал его есть. Теперь на экране девушка, с птичьим носом, в накидке, пыталась что-то проткнуть острой металлической палкой. Мне не нравятся такие картины. Очень уж страшные. А может быть, мне лишь мерещатся ужасы. Пойду я лучше в комнату мальчиков. Если бы показывали греческий фильм или пели песни, я бы с удовольствием смотрела, но это... Ну нет. Пусть смотрят другие.

Я тихонько поднялась с места. Постояла немного в дверях. Кирьякос по-прежнему не спускал глаз с экрана, а Филиппос крошил на столике печенье. Я вошла в детскую. Сначала, пожалуй, поиграю с бензовозом, а потом с поездом. Но если придет Кирьякос, я не успею... Начну лучше с поезда.

Ну что же, я буду машинистом. Первая в Греции женщина-машинист. Обо мне напишут в газетах. «Сегодня, — объявят по телевизору, — отправляется поезд, который поведет первая женщина-машинист». И покажут меня в форменной одежде и в шапочке. Я приветствую народ. Потом запускаю тепловоз, и состав трогается... Тут я нажала кнопку, и поезд поехал. Теперь я должна показать все свое мастерство, ведь мы едем через лес и затем начнем подниматься в гору. Там на меня нападут разбойники, но я не струшу, прибавлю скорость — я нажимаю на другую кнопку, чтобы поезд шел побыстрей, — и удеру от разбойников. Один из них, атаман шайки, побежит меня догонять, я увижу его в окошко, но вскоре он отстанет...

Кирьякос ворвался в комнату, нажал на кнопку, остановил поезд и меня отпихнул.

— Это мои игрушки, — пробурчал он.

Будто я их присвоила. Он ведет себя как маленький. Так я ему и сказала. Зачем же тогда он меня к себе позвал? Смотреть, как он играет?.. Н-да, пришла в гости! Надо скорей убираться восвояси.

К Кирьякосу я больше не ходила. Да и он меня больше к себе не звал. Поэтому я теперь решила заглянуть к Давакису.

Вот это галантерейный магазин! Чего там только нет! Ночные рубашки, детские штанишки, вышивки, пуговицы, одеколон — все на свете! — да еще конфеты, печенье, сигареты, щипчики для ногтей. И даже зажигалки зарядить можно. Я всегда вхожу в дверь и останавливаюсь слева в маленьком коридорчике. Там за стеклом выставлены наперстки, булавки, бусы, искусственные цветы. Мне они очень нравятся. И особенно брошка — девочка с ленточкой на голове, на лице улыбка, в руке корзиночка с фруктами. Когда я сюда прихожу, то непременно смотрю, на месте она или нет.

Сегодня я не решаюсь войти в коридорчик. Анна, дочка Давакиса, приводит там в порядок витрину. Пыль вытирает. Дело в том, что приближается пасха и надо выставить праздничные товары. Я напросилась подавать ей кнопки и все, что понадобится. Прекрасно! Так время пройдет незаметно.

Мы разложили в одном углу слюнявчики, погремушки и другие вещички для малышей. Сейчас я осторожно подаю Анне свечи, а она вешает их на длинную ленту. Вот уже висит целых два десятка. Да, здесь, в Афинах, свечи совсем другие. И круглые, и четырехгранные, самых разных цветов. Красные, зеленые, в крапинку, с бугорками. У нас на Сими свечи белые для Христова воскресенья и темные для страстной пятницы. Девочкам на белую свечку завязывают розовый бант, мальчикам — голубой.

Раз тут столько красивых свечей, народ в Афинах, должно быть, замечательно празднует пасху...

А теперь я подаю Анне красные матерчатые яйца, и она украшает ими витрину. Ставит туда и желтых цыплят. К нам подошли две маленькие девочки и с интересом наблюдают за работой. Им, наверно, странно видеть среди свечей и цыплят высокую Анну, которая едва умещается в витрине. Я просовываю голову за приоткрытое стекло и показываю девочкам язык. Они смеются, смеюсь и я. Но когда я неосторожно поворачиваюсь, падает свечка. И трескается на середине. Что же будет? Теперь с меня потребуют за нее деньги. Но у меня же нет!

— Мне не нужна твоя помощь! — сердито взглянув на меня, ворчит Анна. — Уходи отсюда, пока все не порушила.

И вот я стою на улице, перед магазином. Смотрю на выставленные журналы. «Мики», «Манина», «Агори», «Блек», «Полемос», «Кранос», «Тарзан», «Спор-Били»...

Неужели их раскупают дети? Откуда они берут деньги? У нас на Сими на это нет денег. Вернее, нет ни денег, ни журналов. Появляются изредка «Мики» или «Попаи», да и те покупает, к примеру, Сотирия, а потом они ходят по рукам. Пока их не зачитывают до дыр.

Поблизости какая-то женщина звонит по телефону. Большой красный телефон Давакис ставит возле двери своего магазина. Женщина говорит шепотом, и я почти ничего не слышу. Мне скучно. Пойду-ка я домой.

А вот другая женщина моет ступеньки перед домом. Постою, посмотрю на нее. А если меня прогонят, поплетусь дальше.

Она вытрясает коврик, о который вытирают ноги. Выбивает его на тротуаре. Откуда в ней, такой маленькой и худенькой, столько силы? На ступеньке стоит ведро, бутылка с «Азаксом», и рядом лежит тряпка.

У нас завязывается разговор. Я плохо понимаю ее, а она — меня. Я говорю, что приехала с острова Сими. А она из какого-то Ашкента.

— Да нет, из Ташкента, — поправляет она меня.

Никогда не слышала такого названия. Где это? На Пелопоннесе? В Македонии?

— Нет, в России.

Вот в чем дело! Выходит, она русская. Поэтому я с трудом ее понимаю.

— Нет, я гречанка. Родом из Самарины, с Эпира.

Тем временем она переставляет цветочные горшки и метет тротуар. Женщина очень худая, волосы собраны в пучок, как у моей мамы. Вот она, думаю, вроде нас: приезжая. И причесывается как моя мама. Может быть, они подружатся.

Ее зовут Афина. У нее двое маленьких детей. Она, наверно, вдова, раз пошла в уборщицы.

Но, оказывается, у Афины есть муж. Он рабочий, строитель. Но последнее время у него болит поясница, и он не может работать. Бедняжка! Ей достается больше, чем маме. Мой папа по крайней мере здоров и работает. Из пяти ее слов я понимаю одно. И она также. По ее просьбе я по нескольку раз повторяю то же самое. Но в конце концов мы понимаем друг друга.

Я предлагаю ей пойти к нам и познакомиться с моей мамой.

В другой раз, когда она будет мыть лестницу, говорит Афина, а сейчас она торопится домой: болен младший сынишка.

Теперь я уже не огорчаюсь из-за треснувшей свечи. Зато я встретилась с Афиной. Мы с ней побеседовали. Она, возможно, придет к маме. Больше никого, кроме нее, я к нам не приглашала. Я стесняюсь. Ведь квартира не наша. Она принадлежит Ставросу. Позавчера он приехал в Афины. Ставрос видный, красивый. В морской форме, и на бескозырке написано «Паласкас».

Ставрос посидел с нами, выпил кофе и сказал, чтобы мы не беспокоились. Когда он увольняется на берег — так он выразился, — то вполне может пожить у своей тетки.

Папа сказал ему, что за квартиру мы заплатим. На чужой счет мы жить не привыкли. Тем более у папы теперь есть работа.

Глава 29

Завтра Лазарева суббота. Последний день школьных занятий. Нас отпустят на две недели. Но предстоящие каникулы ничуть меня не радуют.

Мне не с кем гулять на переменах по школьному двору. Только Йоргос и Катерина иногда бросают мне несколько слов. Но с Катериной я не хочу иметь дела. Сама не знаю почему — наверно, после того разговора о боге и несправедливости.

Правда, на страстной неделе у нас дома скопится много работы; я буду занята и не стану скучать. Нам надо печь куличи, красить яйца. Я уж не говорю о том, сколько часов проведем мы в церкви.

У нас на Сими самый прекрасный праздник — пасха. Все дни заполнены, и один не похож на другой. Знаешь, что предстоит делать на страстной неделе в понедельник, в четверг или в субботу. И мне это очень нравится, сама не знаю почему.

Я уже договорилась с мамой. Завтра буду ходить по соседям, колядовать. Одна. Ведь у меня нет знакомых ребят — никто со мной не пойдет. И петь про святого Лазаря буду только в нашем доме. Корзинку я уже припасла.

На острове мы ходим стайками. Какого-нибудь мальчишку закутываем в простыню, и он у нас Лазарь. То есть изображает воскресшего Лазаря. Мы ходим по домам, колядуем, нам дают яйца, и мы складываем их в корзинку. А кроме того, хлебцы с орехами, миндалем, кунжутом и разными пряностями. После сорокадневного поста они нам кажутся очень вкусными.

Поэтому мы с мамой сегодня замесили тесто для хлебцев. Чтобы завтра раздать их детям, которые споют нам колядки.

Наша семья решила в этом году на пасху не соблюдать траура. Но яйца в красный цвет мы красить не будем. Покрасим в коричневый луковой шелухой. Красить яйца в красный цвет наотрез отказалась мама. В другом пошла на уступки. И знаю, только ради меня. Она понимает, что я здесь как птица в клетке. Сижу взаперти. Друзей нет. Это у кого? У меня!.. Ведь на Сими я была окружена друзьями. Я же не предательница, не ябеда. И в играх первая заводила. Кроме того, мама понимает, что мне трудно в здешней школе. Чтобы не получить нагоняй от учительницы, я трачу на приготовление уроков в три раза больше времени, чем на острове.

И всегда стараюсь не употреблять наших, симийских, слов. А когда учительница вызывает меня: «Урания!», я отвечаю: «Да, мадемуазель учительница...» Что мне остается делать?..

Мы с мамой отнесли противень с хлебцами в пекарню. Говорю, мы с мамой, потому что она почти никуда не ходит. Не из-за того, что любит сидеть дома, но в городе у нее нет никаких дел. А возможно, над ней иногда посмеиваются. К Марии Хадзаки она ни ногой: ведь там, по ее словам, собираются мужчины. Услышав это, папа улыбнулся и сказал, что они наши земляки и нечего их стесняться. Изредка, когда Афина занята уборкой, мама с ней разговаривает. А два раза даже протирала в том доме стекла. Но Афину потом за это отругали, и потому мама теперь ей не помогает.

Где только не была эта Афина! Пришла война в ее деревню, рассказывает она, люди испугались и скрылись в горах. Только немного хлеба каждый с собой взял. Даже ключи оставили в дверях домов. А потом в их деревню вступили другие части. И крестьяне, а вместе с ними и Афина перебрались в Албанию. Затем пароход привез их в Румынию, а оттуда они попали в Россию, в Ташкент, где прожили около тридцати лет. Афина покинула Грецию двенадцатилетней девочкой, а вернулась сорокалетней женщиной. С мужем и двумя детьми. Но в родную деревню ехать не захотела. Предпочла жить в Афинах.

Меня из рассказа Афины больше всего поразили слова: «Даже ключи оставили в дверях домов».

Глава 30

Сегодня я нарядилась, взяла корзинку и пошла колядовать. Сначала позвонила к старухе, что живет рядом. Она не выходит из дому. Несколько раз в месяц какая-то женщина приносит ей продукты. Звоню, мне открывает хозяйка. Позади нее толстуха в мужской пижаме. Я пою:

Скажи-ка нам, Лазарь, что ты видал

В мире загробном?

Страхи я видел, ужасы видел,

Муки одни да страданья.

— Убирайся отсюда подальше, у-у, проклятая! — закричала старуха и захлопнула перед моим носом дверь.

Мама слышала это; она выглянула в коридор и сказала:

— Не огорчайся, ступай к другим людям. Она чудная, не расстраивайся.

У господина Алекоса дверь не открыли. Я пошла на первый этаж. В квартиру, где плачет малыш. Там мне в корзину бросили пять драхм.

Хорошенькое дело! Яйца надо класть в корзинку. Яйца! Белые, некрашеные. Мы их вместе с нашими покрасим в четверг.

Но у них, очевидно, не было яиц, и поэтому мне дали деньги. Ну что ж, не беда...

Я обошла весь дом. Одни меня прогоняли, другие давали деньги. Яйца дала только Мария.

Мария... Когда она увидела меня с корзинкой и услышала колядки, она расплакалась. Сорок лет, по ее словам, не слышала она эту песенку. Сорок лет! А мы на Сими поем ее каждый год. Как же можно без колядок в Лазареву субботу?

Мария вынесла мне пяток яиц. Расцеловала и попросила спеть еще раз, чтобы послушал ее муж, Кирьякос.

— В Афинах нет такого обычая, — прибавила она. — Не колядуют.

А что же делают в этот день? Да ничего, сказала она. Ничего не делают. Я очень удивилась, но промолчала.

Потом я принесла Марии хлебцы. Они ей очень понравились. Хлебцы я дала также Элени и господину Сакуласу.

Глава 31

На острове мы печем куличи на вербной неделе. Но здесь нам нужно всего несколько — так, ради праздника, — и печь мы будем в чистый понедельник.

Теперь, когда приближается пасха, я особенно часто вспоминаю наш остров. Там все по-другому. Как бы это сказать?.. Точно имеешь дело с родной бабушкой или дедушкой, и они год от года не меняют своих привычек. Утром пьют отвар шалфея, днем едят простоквашу и вечером в определенный час спать ложатся. Так же на пасху. Знаешь, что надо сейчас делать. Возьмешь кутью и идешь в церковь. И пока священник читает поминание, стоишь на паперти и раздаешь кутью людям. А они тебе говорят: «Упокой, господи, их души» и «Живите подольше и их поминайте». И все понимают, что речь идет о нашем Манолакисе, о моей бабушке Элени, дедушке Сотирисе и других покойных родных. Ведь все их знали. Одни были приятелями деда, такие же старики, как он; другие учились с нашим Манолакисом.

Здесь, в афинской церкви, и в родительские субботы, когда мы приносили кутью, нам велели класть ее в огромную корзину. И потом оттуда причетник раздавал ее людям. И они говорили: «Упокой, господи, их души». А чьи души? Они и сами не знали. Не поймешь, каких покойников имели в виду. Никто не сказал нам: «Упокой, господи, душу вашего Манолакиса». Меня это очень огорчило. Ведь мы кутью делаем ради моего братика. Вернее, я так считаю.

А сколько хлопот с кутьей, чтобы она хорошо получилась! Кладешь в нее очищенный миндаль, зернышки граната, изюм и петрушку. Сверху сахарной пудрой делаешь крестики и узоры. А потом раз — и швыряют кутью в корзину... Согрешила я, господи, в такой день.

У меня свои заботы. Завтра вербное воскресенье. Где найти ветки финика и дикие травы? Сегодня надо сделать мациди. Берешь две финиковые ветки, немного тимьяна, розмарина, красиво их составляешь, перевязываешь пучком травы — и получается мациди. А в церкви нам раздадут сложенные крестом прутики и ветки маслины.

Я спросила маму, как мне быть. Оказывается, она слышала от Марии, что мациди можно купить.

— А хорошие? — спрашиваю я.

— Раз они нравятся здешним, понравятся и нам.

Я чувствую, что мама раздражена. Точно недовольна тем, что мациди продают. Ну что ж, посмотрим...

И в самом деле, на паперти торгуют букетиками: цветы, а вокруг них финиковые листья.

— Мне нужно мациди, — говорит мама.

Никто не знает, что это такое.

— Мациди... Как бы объяснить? Это чтобы воскурять фимиам... Не сухими же ветками... — в растерянности бормочет мама.

Ведь лучше всего воскурять фимиам, когда есть мациди. Можно и дурной глаз отвести. Когда меня кто-нибудь сглазит, мама обычно зажжет мациди, покадит, я трижды правой рукой погоню дым себе в лицо, и порча сразу проходит...

Но что нам делать? Мы покупаем букетики с финиковыми листьями.

Служба в церкви отошла в одиннадцать утра. Обед будет готов в час. Тушеная рыба с картошкой. Мы отнесли противень в пекарню.

Я прошу маму пойти со мной к качелям. Их я вижу, когда иду в школу, и давно мечтаю сходить туда. Наконец сегодня мама согласилась. Папа собирается к Марии Хадзаки, чтобы повидаться со стариками.

Погода прекрасная. Светит солнце. Никому не сидится дома. Многие едут куда-то на машинах... Вокруг качелей собралось много народу. Целая очередь ребят, желающих покачаться. Мама не хочет ждать, но я ее очень прошу. Мы садимся на скамейку. Рядом с нами сидит женщина, похожая на маму: она тоже в черном платье — траур, наверно, носит — и волосы собраны в пучок.

Я дождалась, пока подошла моя очередь. Села на качели и начала качаться. Впереди высокие дома. Раз — и они надо мной; два — и я от них далеко. Я взлетела выше всех! Откинула назад голову, и мне показалось, что эвкалипты перевернулись. Как было здорово! Но потом ко мне привязалась какая-то женщина:

— Хватит тебе, дылда этакая! Слезай, дай малышам покачаться.

Мне стало стыдно. Подумать только: я — дылда! Я тут же посмотрела по сторонам: не слышал ли кто-нибудь? Но, к счастью, никто не обратил на нас внимания.

Я подошла к маме. Она говорила что-то сидевшей рядом женщине. Вернее, та говорила ей. Она тоже приезжая. Из Этолико, что возле Агриниона. Я протянула: «А-а-а», будто знаю, где это. Там у ее мужа был газетный киоск. Но они разорились. Киоск продали и приехали в Афины. Здесь муж ее купил привратницкую. Я спросила, где она находится. В большом жилом доме, сказала женщина, на улице Тенеду. Ее сын работает в ИВИ, компании, выпускающей прохладительные напитки. А дочка — на фабрике, где делают картонные коробки. Они копят деньги на двухкомнатную квартиру, приданое дочери.

— Вы сюда ребенка привели? Внука? — спрашиваю я.

Оказывается, нет. Она задыхается у себя дома в подвале и приходит отдохнуть возле качелей — ведь здесь эвкалипты и дети.

Стало быть, и другие задыхаются в Афинах. Не я одна.

Мама покачивает головой, точно говоря: «У каждого свое горе, но судьба у всех общая». Мне по крайней мере так показалось.

— А мы скоро вернемся на Сими, — говорю я. — Как только скопим деньги на токарный станок.

Дай-то бог, говорит она. Вот они, к примеру, все копят и копят, а двухкомнатные квартиры все дорожают и дорожают. Поэтому им постоянно не хватает денег.

Такое не приходило мне в голову. Может быть, и мы будем все копить и копить, а токарный станок будет все дорожать и дорожать?

В полдень я спросила об этом папу. Возможно, токарный станок подорожает, сказал он, но мы так или иначе сможем его купить.

Я поинтересовалась, сколько отложили мы за тот месяц, что он работает. Очень мало, ответил он. Но наша жизнь в Афинах только начинается, и нам многое нужно. А в будущем месяце... Мы затянем потуже пояса, и у нас останется больше денег.

Днем мы с мамой переоделись и собрались в церковь. Мама дала мне молитвенник. Хорошо знакомый молитвенник. Уже много лет на страстной неделе я хожу с ним в церковь. Помню, где в нем след от свечи. Посмотрю, не ошиблась ли я. Нет, правильно. На странице четыреста пятьдесят пятой, где служба чистого четверга. Там написано: «...и ты не возымел надо мною власти...» А на уголке страницы, на белом поле, большая капля воска.

Это от того, что три года назад я держала свечу и не заметила, как с нее капнул воск на молитвенник. Но мне всегда приятно видеть вощаное пятно на прежнем месте. Оно словно говорит мне, что ничего не изменилось, все по-прежнему.

Я люблю открыть молитвенник и следить по нему за тем, что читает священник и поют певчие. Иногда, правда, сбиваюсь. Но почти все молитвы знаю наизусть.

Сегодня будут петь: «Се жених грядет в полуночи и дев обрящет бдящими...»

На Сими вся церковь убрана сегодня черным. Аналой, подсвечники, лампады, свечной ящик — все. Даже за царскими вратами черная бархатная завеса.

И когда поют «Се жених грядет...», выносят на середину храма икону, и все ей поклоняются...

Мы пришли в церковь Ризположения уже после начала службы. Донеслось: «Спаси, господи, люди твоя». Народу было полно. Мы кое-как втиснулись в угол, но я ничего не видела. Только слышала. И открыла молитвенник, чтобы по нему следить. Когда вступил хор, я вспомнила мальчика, который мне нравился. Интересно, думает ли он обо мне? Как было бы хорошо, если бы сейчас, когда я о нем вспоминаю, и он думал обо мне!

Глава 32

Сначала мы поставили сахарные куличи — ведь они долго подходят. Мы испечем куличи сахарные и масляные. А во вторник сделаем торт. Всего понемногу. Так, ради праздника. Откуда взять кадушки, в которых мы ставили тесто на Сими, когда Манолакис был еще с нами?

После того как поднимутся в духовке сахарные куличи, я смочу их цветочной эссенцией, а мама посыплет сахарной пудрой. Три раза надо это проделать. С куличами много возни, но зато получаются они даже вкусней, чем курабье.

Чтобы замесить масляные куличи, в муку надо положить только сливочное масло. Но и с ними намучаешься, потому что их надо долго вымешивать.

Мама испечет мне и авдокулу, это человечек или зверюшка. Весь год авдокула будет висеть на стене возле моей кровати. Положено, чтобы ее, крашеное яйцо и свечу приносил крестный. Но мой крестный на Сими. Поэтому мама сама слепила из теста свой любимый рисунок: рыбу, которая держит в пасти яйцо. Крестный приносил мне обычно девочку, у которой под мышками по крашеному яйцу, а вместо глаз вставлены гвоздики.

Мы смазали куличи яйцом и отнесли в пекарню.

На обед сварен кунжутный суп.

С куличами мы долго возились, пока не пришло время идти в церковь. Сахарные прекрасно получились. Мы их, разумеется, не пробовали, но на вид хороши.

А масляные... да что там говорить! Мама в полном расстройстве. Масло и мука виноваты, считает она. Первый раз они у нее такие не удачные. Надо же: раскатываешь тесто, а оно расползается.

— Никудышная мука, никудышное масло, — со вздохом приговаривала убитая горем мама. — Сколько трудов, сколько расходов...

Глава 33

Сегодня особый день. Чистый четверг. И завтра будет особый. И так до самого воскресенья.

Утром после обедни мы собрались красить яйца. На Сими мы варим их вкрутую вместе с миндальными листьями, а затем опускаем в красную краску. А здесь где найдешь миндальные листья? От них яичная скорлупа становится желтой и хорошо блестит. Мы решили в этом году покрасить яйца в луковой шелухе, и они будут коричневые. Почистили с мамой почти кило лука. Отобрали сухую шелуху. Положили в воду и поставили на тихий огонь. И пока кастрюля кипит, я накладываю на яйца листочки сельдерея, петрушки, аниса и цветов Марии. Мне очень нравится эта работа. Я аккуратно привязываю листочки ниткой, чтобы они не сдвинулись, и кладу яйца в воду. Когда они сварятся вкрутую, то станут коричневыми, а листочки — желтыми или зелеными. Потом для блеска мы смажем скорлупу оливковым маслом.

Я видела, как Мария покрасила яйца. Они разных цветов. Не только красные, но и синие, и зеленые. Зачем это? Ведь они должны напоминать нам о крови Христовой. Зачем же тогда синие и зеленые?

А о том, что сделала Элени, лучше и не говорить. У нее яйца розовые, полосатые, в крапинку. И у других то же самое. О чем только думают в Афинах?

Вечером маме понадобились шелковые нитки. Я дала ей нитки из своего вышивания. Она отрезала белую для меня, синюю для папы и желтую для себя. Вечером, после чтения в церкви каждого евангелия, мама будет делать по узелку на всех трех нитках. Двенадцать евангелий — двенадцать узелков. Потом нитку с узелками она завернет в полотняную тряпочку и сделает треугольный талисман, который мы будем носить на груди. Целый год, пока не получим новый.

В церкви опять оказалось полно народу. Мы хотели пройти на женскую половину, но не смогли. Стояли у двери. Перед шестым евангелием, я знала, священник выйдет из алтаря, держа крест, и провозгласит: «Сегодня распят Христос...» Поэтому я поднялась на цыпочки, но, кроме верхушки креста, ничего не увидела. Какое невезение!

На Сими было иначе: и в церкви хорошо, да и потом столько хорошего! Мы брали с собой из дома кадильницу, ладан, угольки, свечи, спички. А после окончания службы шли в горы. Чтобы возжечь фимиам перед иконами в небольших монастырях. Мы ходили в монастырь св. Константина и св. Николая, что возле Глифоньеса. Другие — в свои монастыри. Ведь кадить надо во всех маленьких церквушках и монастырях. Мы кадили и пели:

Сегодня черное небо,

Сегодня черный день,

Сегодня распяли Царя всех людей.

То же самое пели мы по дороге в монастырь и обратно. И не только мы — все. В темноте на горах мелькали по два, по три огонька. Людей не было видно. Но доносилось печальное пение. И тогда на меня что-то находило, хотелось плакать. Мне казалось, все мы с огоньками в руках и печальной песней встретимся где-нибудь, в далекой стороне, не на Сими.

Мы возвращались из церкви. Мама всю дорогу вздыхала. Кто знает, о чем она думала? Лицо у нее было очень хмурое. Поэтому я молчала. Когда мы пришли домой, папа уже спал. Ведь он встает в пять утра. Дорога в Пирей занимает целый час. Завтра, в страстную пятницу, ему не надо так рано вставать. На работу папе к двенадцати.

Завтра, конечно, мама целый день будет поститься и пить разведенный водой уксус. Крошки хлеба в рот не возьмет. Только после погребальной службы чуть-чуть поест.

Мы купили в магазине Давакиса три темные свечи. Из коробок от сигарет папа сделал картонные подсвечники, чтобы воск не капал на пальцы.

Нам посоветовали пойти на погребальную службу в приютскую церковь. Это маленькая церквушка возле приюта, где живет много неизлечимых больных, — так сказал мне папа.

Плащаницу там убрали медицинские сестры. Вокруг стояли коляски инвалидов — эти мужчины и женщины не могут ходить. Я смотрела на них, и сердце сжималось от жалости.

В крестном ходе участвовал оркестр. Моряки с трубами, кларнетами и барабанами играли что-то печальное. За ними шли медицинские сестры, потом, следом за плащаницей, священники и певчие. Мы обошли вокруг церкви. И даже завернули во двор приюта.

По дороге домой папа вспомнил, что в прежние годы на острове всем им, владельцам лодок, раздавали по кусочку от четырех свечей, горевших возле плащаницы. Говорили, во время сильного шторма надо зажечь эту свечку, бросить в море, и шторм сразу прекратится.

Глава 34

Мы одни из немногих в доме будем в Афинах праздновать пасху. Мария и Элени уехали в Рафину, к другой дочери Марии, у которой там свой дом. Сакуласы собирались в Янину. Господин Алекос с женой — в Каламату. Семья с первого этажа, где плачет малыш, — в Ливадию. Соседи напротив — в Астрос. Госпожа Тасия — вроде бы к своей матери в Докомо. Все разъехались еще вчера. Женщина, которая ходит, волоча ночи, говорит, что пасху надо проводить в родной деревне с родственниками.

Я очень удивилась. Выходит, в нашем большом доме, не считая двух женщин с шестого этажа, еще одной с первого, старухи, нашей соседки, и нас, никто на праздник не остался в Афинах. И мы, если бы наш остров был поближе и поездка туда не стоила так дорого, поехали бы на Сими. Старухе, конечно, не под силу тащиться куда-то... Так вот, я хочу сказать, что почти все в нашем доме приезжие. Давно ли переселились они в столицу? И сразу ли понравилась им здешняя жизнь?

Глава 35

Я правильно заметила: афиняне совершенно бездушный народ. Всю страстную неделю я это смутно подозревала. Но думала, что они окаменели от горя — Христа жалеют. А вечером в субботу все поняла.

Для конца апреля погода стояла довольно прохладная, и вечером мы с мамой надели теплые кофты. Мы заранее сварили суп и, когда вернемся из церкви, заправим его яйцом с лимоном. Супа с бараньими потрохами в этом году у нас не будет.

— Он нам не по карману, — сказала мама. — Разве ты не знаешь, баранина страшно подорожала. Купим курицу. Вечером в великую субботу поедим куриного бульона, а в воскресенье тушеную курицу с картошкой.

Да, ничего не скажешь, моя мама — прекрасная хозяйка. Она мелко нарезала куриные потроха, положила лук, анис, и суп получился не хуже, чем из бараньих потрохов. Я сужу по запаху, а какой он на вкус, узнаем в свое время.

Так вот, мы взяли картонные подсвечники, свечи и пошли в церковь. Я несу самую большую свечу. Ее пришлось нам самим купить, поскольку мой крестный на Сими. Мы дошли до угла улиц Лимну и Ризположения и свернули направо. Масса женщин, огромная толпа — пушкой не пробьешь. К церкви подойти невозможно.

В определенный момент священник должен объявить: «Се новый свет...» Мы этих слов не слышали, но увидели, что люди вокруг зашевелились, и вскоре одна свеча стала зажигаться от другой. Окошки в машинах открылись — да что я говорю, лишь приоткрылись, — и сидевшие там начали зажигать свои свечи о свечи стоящих во дворе.

Подумать только, они даже не вышли из машин! А «Христос воскрес» услышат они или нет?

Да, услыхали! В автомобилях были включены радиоприемники, и потом одновременно, словно договорившись, все запустили моторы. Поднялся невообразимый шум. Владельцы машин кричали, ругали тех, кто мешал им развернуться и уехать, — это в такой-то день! Два старичка рядом с нами — они знали здесь все порядки — сказали:

— В соборе уже провозгласили «Христос воскрес», так почему же в нашей церкви запаздывают?

Стало быть, сидевшие в автомобилях услышали по радио «Христос воскрес» и теперь спешили укатить.

Общий шум чуть не заглушил радостного звона колоколов. Зато оглушительно трещали петарды и хлопушки. Мы поцеловались, сказали друг другу: «Христос воскрес», «Воистину воскрес» — и пошли домой, следя за тем, чтобы не погасли свечи.

Старуха, наша соседка, стояла в своих дверях, ждала, когда мы принесем ей освященный огонь. Папа перекрестил дверь квартиры Став- роса — ведь своего дома у нас здесь нет. Чтобы наставить меня на путь истинный, мама чуть подпалила освященным огнем мои локоны и потом зажгла нашу лампаду.

Мы сели за стол. Чокнулись яйцами. Ели молча. Каждый, видно, о своем думал.

Ужин у нас получился невеселый. Мы одни. В чужом городе. В чужом доме. На страстной неделе такие мысли мне как-то не приходили в голову, а теперь, когда наступил праздник... Слезы из глаз капают у меня в суп. Я не хочу вытирать их, не то мама увидит и тоже расплачется. А в такой день куда это годится? Постепенно я успокаиваюсь. Я должна что-нибудь сказать, чтобы прервать молчание за столом.

— Папа, они же сидя в машинах принимали освященный огонь. И слушали там «Христос воскрес». Как тебе это понравилось?

Никто мне не ответил.

Куриный бульон вовсе не похож на суп с бараньими потрохами. Но я прикусила язык. После долгого поста и куриный бульон покажется невероятно вкусным.

Сейчас на Сими едят суп с бараньими потрохами. Собрались, наверно, у Тарини, Михальоса, Хамиотиссы или у Василиса. Все вместе. Скопом, как говорится. И взрослые, и дети. Суп сварили в большом котле. А завтра зажарят барашка на вертеле.

Мы положили вареную курицу и картошку на противень и понесли в пекарню. Там я видела и чужих кур с картошкой. Многие, очевидно, не покупают баранины. Но есть на противнях и целые барашки. Или полтуши, а то задние ноги с картофелем. У кого на что хватает средств.

Хотя баранины на праздничном столе у нас не было, зато были соленые сардины, редиска и вино. Папа говорит: какой же это праздничный стол без сардин и редиски?

Мы опять чокнулись яйцами. Поели.

Так и прошла пасха. Пасха в Афинах. Надеюсь, первая и последняя. Невеселая здесь пасха. Но может быть, только для нас. Ведь мы одни в чужом городе. Наверно, для Марии с дочерьми и внуками и тут настоящий праздник. Но окажись она со всей семьей на Сими — она провела бы праздник куда лучше. Я уверена.

Как бы это сказать... Здесь, в Афинах, все достается людям готовое. А на нашем острове ко всему сам прикладываешь руку. Помогаешь убирать цветами церковь, вместе с певчими поешь, вместе со взрослыми режешь потроха, вместе с ребятами белишь площадку перед церковью — так и ты тоже готовишься к пасхе.

Снова начались занятия в школе. Нам задали сочинение «Как я провела пасху». Я выдумала, будто мы ездили к нашим родственникам и друзьям в Хадзикириакио, жарили там барашка и тому подобное.

Все написали примерно одно и то же. Ни слова о том, как они на самом деле проводили время. Я долго думала. Может быть, все врут? Или я единственная в классе, а возможно, и в школе, кто...

Однажды девчонки принялись меня дразнить:

Астерия воображала,

Нас увидев, убежала.

Они меня прямо довели. Сижу я в своем уголке, ем калач, а они знай свое: «Астерия воображала...» Сначала я делала вид, будто это ко мне не относится, а потом — что я, не человек? — вцепилась и той и другой в волосы и повалила обеих на землю. Прием тот я хорошо усвоила. Меня научил ему мой двоюродный брат Динос.

Девчонки наябедничали учительнице. Та на перемене позвала меня к себе. И тут я не сдержалась и все ей выложила. Я бы промолчала, если бы она не подняла крик. Запаслась бы терпением. Сколько времени еще терпеть? Один месяц. На будущий год у меня, наверно, будет другая учительница. Чего только я ей не нагородила! Правильно говорит моя мама, я ведь языкастая.

— Они называли меня Астерия, — сказала я. — Вот я и взорвалась. Я не Астерия и не Урания. Мое имя — Астрадени! И отец Лемонис, а он добрый христианин, назвал свою крестницу Астрадени. И меня так же зовут. Пускай кто-нибудь посмеет назвать меня другим именем, я и откликаться не стану!

Это я, разумеется, прибавила специально для нее. Ведь она только и знает: Урания да Урания...

Учительница вскипела. Обозвала меня нахалкой, бесстыдницей и так далее. И повела к директору. А там опять подняла крик. Директор спросил, какое имя дал мне священник при крещении. Я ему сказала. Он даже достал бумаги, которые я привезла с нашего острова и где было написано, что я Астеропи. И попросил учительницу называть меня Астеропи.

Я ничуть не расстроилась. Астеропи так Астеропи. Но тут же подумала: «Астрадени, ты добьешься своего — или цена тебе грош».

Тогда я возразила директору, что Яннисов священник крестит Иоаннисами, но кто их так называет? Все зовут их Яннисами.

— Ну хорошо, — засмеявшись, сказал директор. — Не будем тратить попусту время. Значит, ты Астрадени!

Если учительнице что-нибудь не по нраву, она рвет и мечет. Потому я на нее и взглянуть не решалась.

Потом, когда она пыталась величать меня по-прежнему Урания, я считала, она делает это по привычке, и не откликалась. Будто она не ко мне обращается. И тогда учительница стала звать меня Астрадени. Как мне было приятно! Точно бальзам на душу.

Мы едем на экскурсию! В субботу, двадцать пятого мая. В девять утра отправление из школы. Едем в Браврону. Сначала я неправильно произносила это название. Потом выучила: Бра-вро-на. Долго думала, почему именно туда? Неужели Браврона — такое примечательное место? Я сроду о нем не слыхала. Катерина объяснила мне, что на экскурсии возят куда-нибудь недалеко от Афин. Чтобы к полудню вернуться домой. В прошлом году они ездили на Сунион. Я спросила ее, что интересного в Бравроне, но она сама не знает. Ну что ж, поживем — увидим.

На Сими обычно мы делали экскурсии на Равнинку. Ходили туда, конечно, пешком. Брали с собой яйца, хлеб с сыром, яблоки и завтракали, сидя под маслинами. Затем бегали, играли в салки, кидали камешки в море. Прекрасно проводили время. Но в дальние экскурсии я никогда не ездила. Итак, поеду в Браврону.

Учительница сказала, что нас будет сопровождать мать Канеллопулу: она археолог и расскажет нам о тамошних достопримечательностях. Очень хорошо!

Ведь если бы Петропулу стала опять читать нам списанное с энциклопедии, я бы не выдержала и выпалила все, что я о ней думаю.

От волнения я плохо спала. Проснулась в пять утра. И пошла на цыпочках посмотреть, который час. А потом еще три раза вставала и глядела на часы. Время тянулось так медленно.

В девять мы выедем. Мама дала мне с собой кусок хлеба с маслом и брынзой, еще с вечера сваренное вкрутую яйцо и два яблока. Я завернула хлеб в пергамент и сложила все в полиэтиленовый пакет из супермаркета. Прихватила и две бумажные салфетки — могут понадобиться.

В восемь часов я была уже в школе. Другие классы, которые не едут на экскурсию, построились и пошли заниматься. Я села на ступеньку и стала ждать. Посмотрим, кто придет следующий. Из открытых окон долетали голоса учителей и отвечающих урок учеников. Первоклассницы хором читали по складам.

Немного погодя пришел шестиклассник. Он тоже поедет с нами. Едут четыре класса: два пятых и два шестых. Шестиклассник принес в сетке мяч. Он, видно, хочет в футбол поиграть...

Наконец ребята собрались. Все пришли заранее — не терпелось поскорей поехать на экскурсию. В половине девятого поднялся такой гам, что учительница второго класса, госпожа Каллирои, вышла во двор и попросила нас не шуметь. Но ребята — ноль внимания. Поэтому ей пришлось закрыть у себя окна.

Канеллопулу явилась вместе с матерью. Мама у нее симпатичная. Похожа немного на госпожу Сакулу. На ней кофточка с юбкой и туфли на низком каблуке.

Мы сели в автобус. Водитель сразу запустил радио. Да так громко, что можно было оглохнуть. Пели Пулопулос, Париос, Галани. Я этого, конечно, не знала, но девушка объявляла сначала: «Сейчас Яннис Пулопулос споет нам „Уходи...» Когда передавали четвертую песню, учительница попросила водителя выключить радио. Тот возразил:

— Мадам, — он так и назвал ее «мадам», — мы едем на экскурсию, а не на похороны.

Учительница сказала: «Я на вас пожалуюсь»», а он сказал: «Оставьте меня в покое». Она сказала: «Немедленно остановите автобус», а он сказал: «Мадам, вы очень привередливы» — и выключил наконец радио.

Тогда ребята принялись во все горло распевать «Тетушку йоргену». Водитель сигналил в такт песни, а учительница кипела возмущением. Я была в восторге! Ребята орали, и учительница злилась. Да, я была в восторге.

Я опять сидела на заднем сиденье. Впереди, как всегда, расселись другие девочку и мальчики и заняли места для своих друзей. Я снова оказалась одна. Рядом с собой положила полиэтиленовый пакет.

Автобус поднялся на холм. Оттуда видны все Афины. Дома и дома. А вокруг выжженная солнцем земля.

Час ехали мы до Бравроны. Очень удачно, сказал водитель, быстро доехали.

И действительно, наш автобус пришел первым. Мы вышли. Пакетики с завтраком взяли с собой. У некоторых были какие-то мешки, которые называются рюкзаками. Очень красивые. С карманами. Такой рюкзак был и у Йоргоса Сакиноса.

Учительница привела нас на лужайку и объявила, чтобы мы там сидели и ждали другие классы. И чтобы ни в коем случае не бегали на шоссе.

Довольно прохладно. Ведь еще утро. На земле изморозь. А сколько здесь разной травы: бурьян, одуванчики, шалфей. Есть и маки. Вот бы обрадовалась моя мама! Из одуванчиков можно сделать вкусный салат.

Только сейчас я вспомнила, что уже конец весны. Весна наступила, скоро пройдет, а я этого и не почувствовала. Да как почувствуешь? Разве я видела, как пробивается травка? Как цветут маки? Разве видела ласточек? Да, правда, в Кипсели я не видала ни одной ласточки. Может быть, в Афинах их вообще нет... Но вот две вьются над моей головой. В Кипсели, видно, они не залетают. И правильно делают. Где там вить гнезда? Из чего? Где найти землю, чтобы смешать ее со слюной и сделать шарики? Где взять волосы, пух? Чем выстлать гнездо, чтобы можно было в нем нести яйца? И чем кормить птенчиков? Разве там есть червяки? А мухи? Мух-то хватает... Почем я знаю, должно быть, в Афинах не приживаются ласточки. Но возможно, они просто не попадались мне на глаза...

А вот — да-да, я не ошибаюсь — нарцисс. Разумеется. Сейчас его время. И в монастыре св. Константина, наверно, такой аромат! Ведь там весь склон горы от монастыря до Каливатоса и Глифоньеса желтый от нарциссов.

А какой дурманящий запах! От него даже кружится голова.

Те нарциссы посадил мой покойный дядя Василис. Мамин брат. Я его не знала. Он умер молодым. Шестнадцати лет. Точнее, не умер, а утонул.

Он был из детей самый старший. Бабушка Элени до конца своих дней не могла его забыть. Последние годы разговаривала с ним, будто он живой сидел рядом. Я тогда страшно сердилась.

Так вот, Василису было шестнадцать лет. А маме моей всего десять. Он пас овец. Из дому уходил на заре и возвращался вечером. Скот обычно поил на озере в Глифоньесе.

Однажды весной бабушке Элени принесли мертвого Василиса. Одежда его, по словам моей мамы, была вся мокрая. Сказали, что он смотрелся в воду на берегу озера, волосы расчесывал, у него закружилась голова, он упал и захлебнулся.

А озеро-то было совсем мелкое. Не больше двух метров глубиной. Да и не настоящее озеро — его сделали пастухи, чтобы скот поить. Вырыли котлован и укрепили вокруг камнями. Летом, когда вода мелеет, видны камни... Так вот, у парнишки закружилась голова, он упал и утонул.

Другие говорили, что Василис поссорился со своим товарищем и тот столкнул его в воду. Был даже суд, но вину товарища не доказали. А парнишка утонул. Шестнадцати лет.

Нарциссы, которые он посадил, постепенно разрослись и заполонили весь склон. Мама моя не может забыть своего старшего брата. Кадит перед фотографией Василиса — она вместе с фотографиями других умерших родных висит рядом с иконами, — делает кутью, поминает его в молитвах. А весной, когда видит нарциссы, будто всюду встречает покойного. И кладет букет нарциссов ему на могилу. Василис похоронен в монастыре св. Константина. Там же, где бабушка Элени, дед Сотирис, прабабушка Марта, Дикиси и монахи.

— Нарциссами любуешься? — спросила меня госпожа Канеллопулу.

— У нас на Сими их много, — сказала я.

— A-а, так ты Астрадени! — (Выходит, она меня знает. Дочка, должно быть, ей обо мне рассказала.) — Мы с тобой немного похожи. — (Не понимаю, чем мы с ней похожи?) — У нас обеих древние имена. Меня зовут Хариклея.

— Очень приятно, — пробормотала я.

Она засмеялась. Добродушно, конечно, но засмеялась. А я покраснела. Вечно попадаю впросак. Что же надо было ей сказать?.. Она, очевидно, почувствовала мое смущение и погладила меня по голове.

Прибыли остальные автобусы, и приехавший вместе с учениками директор дал свисток, чтобы собрать нас. Мы построились и вошли в калитку. Под ногами грязь. Идти приходится осторожно, иначе увязнешь. А уж обувь-то как запачкается!

Госпожа Канеллопулу встала на камень, чтобы все ее видели. И начала говорить. У нее очень приятный голос, такой спокойный. И говорит она четко, не спеша.

Она рассказала, что Браврона — одно из древнейших мест в Аттике. Здесь почитали богиню Артемиду. Потом она спросила, знаем ли мы, кто такая была Ифигения, и мы закричали хором: «Да-а-а!» Когда Агамемнон хотел принести в жертву свою дочь Ифигению, сказала госпожа Канеллопулу, богиня Артемида похитила ее и поселила в Бравроне. Откуда-то издалека Ифигения привезла сюда древнюю деревянную статую этой богини.

Потом она повела нас к могиле Ифигении. Мы прошли мимо больших камней и увидели нечто вроде пещеры. Небольшое углубление в земле под нависшей скалой, довольно сырое. Там могила Ифигении... Ну и ну! Считаешь что-нибудь сказкой, а потом убеждаешься, что это правда. Ведь если есть могила, значит, была и Ифигения. А если была Ифигения, была и богиня Артемида, и тогда... Я совсем сбилась с толку...

Мы вышли на площадку. Под ногами мраморные плиты, а вокруг колонны. Госпожа Канеллопулу опять встала на круглый камень. И принялась рассказывать нам о празднике, который устраивался здесь раз в пять лет и назывался Браврония. В храм приводили девочек от семи до одиннадцати лет, они становились жрицами и жили тут до замужества. На праздник они наряжались в желтые хитоны и танцевали особый танец.

— Девочки жили тут одни? — спросил кто- то из ребят.

— Со взрослыми жрицами, — ответила госпожа Канеллопулу.

Я будто застыла в нерешительности. А три женщины стояли в дверях и ждали меня. Мне было очень страшно, но я начала спускаться по лестнице. Чтобы не запачкать хитон, приподняла подол и сошла вниз. Но увидела, что часовня не закопченная от пожара. Она вся белая, с красивыми мраморными колоннами. И вместо престола в алтаре мраморный стол. Без одежды с крестом. На нем только большая курильница.

— Там были жилые помещения, — сказала госпожа Канеллопулу. — На праздник девочки надевали красивые желтые хитоны. Юных жриц называли медведями, вернее, медведицами.

Потом три женщины остановились перед мраморным столом. Бросили в курильницу какой-то порошок, и раздалось шипение. Они подняли вверх руки и забормотали что-то непонятное. Я различила только некоторые слова: Артемида, медведица, дева, жертва...

Ноги мои словно приросли к земле. Налились свинцом, похолодели. От страха язык прилип к нёбу и сердце готово было разорваться... Я крепко сжала в руке свой пакет.

Сон. Сон, который мне приснился в первую ночь в Афинах. Те же слова. Те же самые слова. Каким образом это произошло? Каким образом? Я не знала... никогда не слышала...

И почему мне приснился тот сон? Что он означает?..

Ребята прошли вперед, и госпожа Канеллопулу продолжала им что-то говорить. Я видела: они ее обступили, но не слышала ни звука и вдруг почувствовала себя несчастной и одинокой. И поспешно к ним присоединилась.

Уехать бы поскорей отсюда! Уехать как можно скорей! Вернуться домой.

Не помню, что еще мы видели и что нам рассказывали. У меня из головы не выходил тот сон. С кем бы мне поделиться? С госпожой Канеллопулу? Но она — чужая женщина и примет меня за помешанную. Почему мне приснился тот сон?

Глава 38

Время, по-моему, ползет очень медленно. Одни ребята едят свои завтраки, другие играют в мяч. Я сижу на траве. Молчу, рта не могу раскрыть... Отчего со мной это случилось? Голова разламывается на части...

Наконец мы сели в автобус и поехали.

Вот и школа. Уже полдень. В моем пакете лежит нетронутая еда. Рассказать маме про жертву и медведицу или нет? Да что она поймет? Мне надо сначала самой разобраться. Хорошо бы забыть про сон. Буду считать, что его не было... Но ничего не получается, сон не выходит у меня из головы.

Я подошла к дому. Позвонила раз, другой, но дверь не открыли. Где же мама? Она обычно сидит дома. Может быть, в пекарню пошла? Тогда она с минуты на минуту вернется... А я устала, и кружится голова...

Я стояла у подъезда, когда появился господин Алекос.

Он отпер своим ключом дверь, вошел, и я вместе с ним. Господин Алекос скрылся в своей квартире. А я присела возле нашей двери. Где же мама? Я даже рассердилась на нее. Меня пугала темнота. Я зажгла свет. Господин Алекос выглянул в коридор.

— Что ты тут делаешь? — спросил он. — Твоей мамы нет дома?

Я кивнула.

— Зайди ко мне. Посидишь, подождешь ее.

В другом случае я бы нашлась что ответить,

как отказаться, но сейчас... И вошла к нему в квартиру. Он и его жена не сделали мне ничего плохого, но я предпочитала держаться от них подальше.

В прихожей у них стоял диван, телевизор на столике. Я села и стала ждать. Ведь вот- вот придет мама.

Господин Алекос закурил сигарету и пошел в кухню. Я видела там мусорное ведро, холодильник «Изола» и на нем часы.

Жены господина Алекоса, наверно, не было дома.

— Заходи в кухню. Я тут готовлю, — донесся голос господина Алекоса.

Мне не хочется туда идти... Мама где-то задержалась. Ей давно уже пора вернуться. Что она может делать так долго в пекарне? А вдруг она поднялась на террасу? Она же любит смотреть оттуда на горы. Словно не видит вокруг высоких домов, развешенного на веревках белья, телевизионных антенн; видит только дальние горы. И конечно, вспоминает Сими. Думает, будто она на острове...

— Пойду погляжу, не пришла ли мама, — говорю я.

В дверях кухни появляется господин Алекос. Мне не нравится, как он на меня смотрит.

— Куда же ты пойдешь, голубка? — спрашивает он.

Мне становится страшно. Я боюсь его взгляда. И хочу уйти. Да поскорей. Немедленно!

— Я хочу уйти поскорей! — кричу я.

— Иди сюда, ненормальная девчонка, — бормочет он и вцепляется в меня.

Одной рукой держит за пояс, а другой зажимает рот. И тащит меня на кухню. Там тихо играет радио. Он ударяет по нему локтем, и звук усиливается. Передают какую-то песню.

Я дрожу от страха и негодования.

— Скотина! — мычу я и наподдаю господину Алекосу ногой.

Я не могу кричать! Не могу! И хлещу его полиэтиленовым пакетом. Яйцо разбилось вдребезги; из скорлупы вылез белок и желток. Яблоки смялись.

Я бью господина Алекоса по голове. В бешенстве бью не переставая. Ведь я понимаю, знаю, что он хочет со мной сделать. Но я не позволю. Я луплю его ногой по лодыжке. Он страшно злится.

Со многими девочками, такими же, как я, он имел дело, говорит господин Алекос, и им было хорошо...

Он не отнимает руки от моего рта. А сейчас чуть не сломал мне нос... Я убью его! Готова убить, уничтожить!.. Сон! Так вот к чему был сон!.. Вот и жертва! Но ради кого? За что? Почему?

Не смей! Не трогай мое платье! Не поднимай мне платье! Не трогай мое платье! Нет, нет! Не трогай мое платье, мой хитон! Не трогай мой хитон! Нет, нет, нет!..


Эвгехия Факиху

Астрадени

Роман. Перевод с греческого Н.Подземской

Москва, «Радуга», 1987

Примечания

1

Перевод с греческого Н. Подземской.

2

Американский киноактер. — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Герой романа греческого писателя Н. Казандзакиса (1883—1957) «Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса» и снятого по нему режиссером Какояннисом кинофильма «Грек Зорба».

4

Управление связи Греции.

5

Организация социального страхования.

6

Мастика — сорт водки.

7

Мыс с колоннами (греч.). Так моряки называют Сунион, где сохранились огромные колонны древнего храма Посейдона.

8

Анисовая водка.

9

Компания, занимающаяся ремонтом пострадавших в аварии машин.

10

Двадцать первого апреля 1967 года к власти в Греции пришла фашистская хунта «черных полковников».

11

Каллироя — одна из Океанид, дочерей Океана.

12

Компания «Молочная промышленность Греции».

13

Масса, изготовляемая из кунжута.

14

Двадцать пятого марта отмечается годовщина революции 1821 года, освободившей Грецию от турецкого ига.


home | my bookshelf | | Астрадени |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу