Book: Женщина-Левша



Женщина-Левша


Ей было тридцать лет, жила она в поселке дачного типа, расположенном террасами на южном склоне невысо­кого горного кряжа, как раз над большим городом и его испарениями. Глаза ее, даже когда она ни на кого не смот­рела, иной раз вспыхивали, но выражение лица при этом не менялось. Однажды зимой в конце дня она сидела за электрической швейной машинкой у окна большой про­долговатой комнаты в желтоватом свете, падавшем с ули­цы, а рядом примостился ее восьмилетний сын, писавший домашнее сочинение. Одна боковая стена комнаты была стеклянная; это огромное окно выходило на площадку, поросшую травой, где валялась выброшенная рождествен­ская елка, и на глухую стену соседнего дома. Мальчуган сидел за темным некрашеным столом, склонившись над тетрадкой, и писал авторучкой, при этом он то и дело высовывал кончик языка и облизывался. Время от времени он останавливался, глядел в огромное окно и принимался писать еще усерднее; а то поднимал глаза на мать, и она, хоть и сидела к нему спиной, чувствовала это и огляды­валась. Молодая женщина была замужем, муж ее заведо­вал отделом сбыта местного филиала фирмы по произ­водству фарфора, пользующейся европейской извест­ностью, этим вечером он возвращался из длительной дело­вой поездки в Скандинавию. Семья их не была состоя­тельной, но жили они вполне обеспеченно, а бунгало сни­мали: мужа ведь в любую минуту могли перевести в дру­гое место.

Мальчуган кончил сочинение и стал читать вслух:

— «Как представляю я себе прекрасную жизнь: я хо­тел бы, чтобы не было ни холода, ни жары. Пусть всегда дует теплый ветер, а иногда пусть поднимается такой вихрь, чтобы пришлось присесть на корточки. Пусть все машины исчезнут. Дома пусть будут красными. А кустар­ник пусть будет золотой. И пусть все всё знают. И не­чему будет учиться. А еще пусть все живут на островах. На улицах там пусть стоят машины, открытые — садись, как устанешь. Но никто вообще больше не устает. Ма­шины эти ничейные. Вечером не нужно ложиться спать. Заснуть можно там, где стоишь. Дождей никогда не бы­вает. Друзей всегда четверо, а все люди, которых не зна­ешь, пусть куда-то исчезнут. Все, чего ты не знаешь, пусть исчезнет».

Молодая женщина встала и выглянула в другое окно, поперечное, узкое, перед которым вдалеке стояли ели, сейчас недвижные. У их подножия выстроился ряд инди­видуальных гаражей, одинаково прямоугольных, с такими же плоскими крышами, как у коттеджей, перед гаражами проходила подъездная дорога, сейчас там по бесснежному тротуару какой-то мальчишка волочил санки. Еще дальше за деревьями, внизу на равнине, виднелись окраинные кварталы большого города; из долины как раз поднимался самолет. Мальчуган подошел к матери, погруженной в се­бя, но не оцепенелой, а скорее податливой, и спросил, куда она смотрит. Молодая женщина ничего не слышала, даже не мигала. Мальчик тряхнул ее, крикнул:

— Да очнись же!

Она пришла в себя, положила руку на плечо мальчи­ка. Он тоже глянул в окно и, засмотревшись, невольно открыл рот. Немного погодя он встряхнулся и сказал:

— Ну вот, я тоже загляделся, как и ты!

Оба рассмеялись и долго не могли остановиться — стои­ло им утихнуть, как тут же один из них снова заливался смехом и ему вторил другой. В конце концов они, хохоча, обнялись и вместе повалились на пол.

Мальчуган спросил, можно ли ему теперь включить телевизор. Мать ответила:

— Но мы же хотели встретить Бруно в аэропорту.

Он, однако, уже включил телевизор и уселся перед ним.

Молодая женщина наклонилась к сыну, сказала:

— Как же я объясню твоему отцу, который больше месяца провел за границей, что...

Мальчуган уставился в телевизор и ничего больше не слышал. Молодая женщина крикнула еще раз; она сложи­ла ладони рупором, словно они были где-то за городом, но мальчуган упорно смотрел только на экран. Она пома­хала рукой перед его глазами, но он склонил голову набок и продолжал смотреть, приоткрыв рот.

В надвигавшихся сумерках молодая женщина, распах­нув меховую шубку, стояла перед гаражом; припорошен­ные снегом лужи начали подмерзать. Весь тротуар был усыпан иголками выброшенных рождественских елок. От­пирая двери гаража, она посмотрела вверх на поселок — в громоздившихся друг над другом бунгало-коробочках кое-где уже светились огни. Сразу же за поселком начи­нался смешанный лес, главным образом дубы, буки и ели, лес полого поднимался к одной из вершин горного кряжа, ни деревни, ни единого дома не было между лесом и горой.

Мальчуган появился в окне их «жилой ячейки», как назы­вал бунгало Бруно, и поднял приветственно руку.

Когда молодая женщина приехала в аэропорт, еще не стемнело; прежде чем войти в зал ожидания для пассажи­ров зарубежных авиалиний, она, взглянув на небо, раз­глядела над флагштоками с просвечивающими флагами светлые пятна. Она стояла среди встречающих и ждала — лицо, полное ожидания, но не напряженное, открытое и в то же время замкнутое. После того как объявили, что приземлился самолет из Хельсинки, из-за таможен­ного барьера стали появляться пассажиры, среди них и Бруно с чемоданом и сумкой Duty-free-Shops[1]; лицо его застыло от усталости. Он был едва ли старше жены, всегда носил двубортный серый костюм в елочку и рубаш­ку с открытом воротом. Глаза у него были такие темно­карие, что зрачки едва различались; он мог долго не отрываясь смотреть на людей, но у тех не появлялось ощущения, что их изучают. В детстве он был лунатиком, и взрослым тоже часто разговаривал во сне.

В зале, на глазах у всех, он положил голову на плечо жены, словно ему необходимо было незамедлительно от­дохнуть, зарывшись в мех. Она взяла у него из рук сум­ку и чемодан, и тогда он обнял ее. Так они стояли долго; от Бруно слегка попахивало спиртным.

В лифте, спускаясь в подземный гараж, он посматри­вал на нее, она же его внимательно разглядывала.

Она первой села в машину и открыла ему дверцу пе­реднего сиденья. Он еще постоял секунду, уставившись куда-то в пустоту. Потом стукнул себя кулаком по лбу, зажал пальцами нос и стал как бы выдувать воздух из ушей, точно они были до сих пор еще заложены от дол­гого полета.

В машине, уже свернув с магистрали на дорогу к го­родку на склоне кряжа, где был их поселок, она поло­жила руку на клавишу радиоприемника и спросила:

— Хочешь музыку?

Он помотал головой. Между тем уже наступила ночь, в административных высотных зданиях вдоль шоссе поч­ти все огни погасли, а в жилых поселках на холмах вокруг все окна ярко светились. Немного погодя Бруно ска­зал:

— В Финляндии было всегда темно — и днем и ночью. И ни единого слова из того языка, на котором они гово­рят, я не понимал! В любой другой стране хоть какие-то похожие слова находятся, а у них — никаких интерна­циональных слов. Единственное слово, которое я запом­нил, — это «olut» — пиво. Я частенько там прикладывался. Однажды днем, когда чуть-чуть посветлело, я сидел в кафе самообслуживания и внезапно стал корябать ногтями стол. Темнота, ощущение холода в ноздрях, и не с кем сло­вечком перемолвиться. А как-то ночью я услышал вой волков — чуть ли не с радостью. И еще: время от времени я мочился в унитаз с инициалами нашей фирмы! Хочу тебе кое-что сказать, Марианна: там, на севере, я много думал о тебе и о Стефане, и впервые после долгих лет, прожитых вместе, я ощутил, что мы удивительно под­ходим друг другу. И как-то вдруг испугался, что от одино­чества сойду с ума, да еще на какой-то особенный, жутко мучительный манер, как еще никто не сходил с ума. Я час­то говорил тебе, что люблю тебя, но только теперь я чув­ствую нашу нерушимую связь. Да, на веки вечные. Но самое странное, что теперь, почувствовав это, я и без вас бы прожил.

Немного погодя она положила ладонь ему на колено и спросила:

— А переговоры?

Бруно рассмеялся:

— Количество заказов опять увеличивается. Хоть едят северяне бог знает что, зато с наших тарелок. В следую­щий раз клиентам с севера придется потрудиться и при­ехать к нам. Падение цен застопорилось; нам нет боль­ше нужды предоставлять им такую большую скидку, как во время кризиса. — Он снова рассмеялся. — Они даже по-английски не говорят. Мы разговаривали с помощью переводчицы, незамужней женщины с ребенком, она учи­лась у нас. Кажется, на юге.

Марианна:

— Тебе так кажется?

Бруно:

— Нет, я, конечно, знаю. Она мне рассказывала.

В поселке они прошли мимо освещенной телефонной будки, в которой кто-то шевелился, бесшумно, словно тень, и завернули в одну из узких, кривых улочек, что рассекали поселок поперек. Он обнял жену. Отпирая дверь, молодая женщина еще раз оглянулась, посмотре­ла туда, где тонула в полутьме ночная улица, где громоз­дились один над другим бунгало с задернутыми занавес­ками.

Бруно спросил:

— Тебе все еще нравится здесь?

Она:

— Иной раз мне хочется, чтобы у наших дверей стоя­ла чадная пиццерия или газетный киоск.

Бруно:

— А я вздыхаю с облегчением, когда возвращаюсь сюда.

Она улыбнулась как бы про себя.

В большой комнате в очень широком кресле под тор­шером сидел мальчуган и читал. Когда родители вошли, он поднял на мгновение глаза и продолжал читать. Бруно подошел к нему, но он не прервал чтения. Немного пого­дя, однако, едва заметно ухмыльнулся. Встал и начал шарить по карманам у Бруно, искать гостинец.

Молодая женщина пришла из кухни с серебряным подносом, на котором стояла рюмка водки, но мужа и сына в комнате уже не было. Она пошла по коридору, заглядывая в комнаты, расположенные, точно камеры, справа и слева от прохода. Открыла дверь в ванную, где Бруно, сидя неподвижно на краю ванны, наблюдал за тем, как сын, уже в пижаме, чистит зубы. Мальчуган закатал рукава, чтобы в них не залилась вода, и старательно об­лизывал открытый тюбик зубной пасты — у детской пас­ты был привкус малины; затем, встав на цыпочки, поло­жил пасту и щетку на полку.

Бруно взял рюмку с подноса и спросил:

— А ты не выпьешь? У тебя есть какие-то планы на сегодняшнюю ночь?

Она:

— Разве я не такая, как обычно?

Бруно:

— Как всегда, не такая.

Она:

— Как это понимать?

Бруно:

— Ты принадлежишь к тем немногим людям, перед которыми не ощущаешь страха. Кроме того, ты такая женщина, перед которой не надо ничего разыгрывать.

Он легонько шлепнул мальчугана, и тот вышел из ванной.

В комнате, когда они с Бруно убирали раскиданные за день детские игры, Бруно вдруг поднялся и сказал:

— У меня все еще гудит в ушах после полета. Пойдем в ресторан, поужинаем по-праздничному. У нас здесь слишком домашняя атмосфера, даже какая-то удручающе­ зловещая. Надень, пожалуйста, платье с глубоким выре­зом.

Она, еще сидя на корточках и убирая, спросила:

— А что наденешь ты?

Бруно:

— Я пойду не переодеваясь: ведь мы так всегда дела­ли. А галстук возьму у швейцара. Не хочешь ли ты, как и я, пройтись пешком?

Они вошли в сопровождении кривоногого кельнера — Бруно еще поправлял чужой галстук — в пышный и, благо­даря очень высоким потолкам, казавшийся чуть ли не дворцовым зал ресторана, расположенного поблизости и в этот вечер полупустого. Кельнер пододвинул им стулья, так что им оставалось только сесть. Они одновременно развернули салфетки, рассмеялись.

Бруно не только съел все, что было на тарелке, но и до­чиста вытер ее кусочком белого хлеба. После чего, держа в руке рюмку кальвадоса, сверкавшего в свете люстр, и разглядывая его, сказал:

— Сегодня мне просто необходимо было, чтобы меня так обслужили. Какое при этом возникает ощущение за­щищенности! Ощущение микровечности.

Кельнер неподвижно стоял в глубине зала, а Бруно про­должал говорить:

— В самолете я читал английский роман. Там есть эпизод со слугой, когда его готовность услужить, не теряя чувства собственного достоинства, вызывает у героя восхи­щение своей красотой, сформировавшейся в тысячелетнем служении аристократии. Быть объектом этого гордого, ис­полненного почтительности труда слуг — вот что примиря­ло его, пусть хоть в краткие часы чаепития, не только с са­мим собой, но, как ни странно, со всем родом человеческим.

Она отвернулась; Бруно окликнул ее, она обернулась, не глядя на него.

Бруно сказал:

— Сегодня мы проведем ночь в отеле. Стефан знает, где мы. Я положил ему номер телефона рядом с кроватью.

Она опустила глаза, Бруно кивнул кельнеру, который тут же к нему нагнулся.

— Мне нужна комната на сегодняшнюю ночь. Понимае­те, мы с женой хотим заняться любовью, сейчас же.

Кельнер взглянул на них и улыбнулся, но не заговор­щически, а скорее участливо.

— Сейчас, правда, в городе ярмарка, но я узнаю. — У двери он еще раз обернулся и сказал:— Я сейчас вер­нусь.

Они остались одни в зале, где на всех столах еще горели свечи; с гирлянд из еловых веток бесшумно падали иголки; на стенах, по гобеленам с охотничьими сценами, двигались тени. Молодая женщина долгим взглядом посмотрела на Бруно. Хотя она была вполне серьезна, лицо ее заметно светилось.

Кельнер вернулся и, делая вид, что запыхался, сказал:

— Вот ключ от башенной комнаты. Там ночевали го­сударственные деятели. Надеюсь, это вам не помеха?

Бруно покачал головой, а кельнер без всякого намека добавил:

— Желаю вам приятной ночи. Надеюсь, башенные часы вам не помешают; большая стрелка, знаете ли, каждую минуту сипит.

Бруно, отпирая дверь, спокойно сказал:

— Нынче вечером мне кажется, будто исполнилось все, чего я когда-либо желал. Будто я могу с помощью вол­шебных чар переноситься из одной обители блаженства в другую, без проволочек. Я ощущаю в себе этакую вол­шебную силу, Марианна. И ты мне нужна. И я счастлив. Все во мне гудит от счастья.

Он удивленно улыбнулся ей. Они вошли в комнату и по­скорее зажгли везде свет, даже в прихожей и ванной.

Как только забрезжил рассвет, она проснулась. По­смотрела в окно, чуть приоткрытое, с поднятыми шторами; в комнату просачивался зимний туман. Стрелка башенных часов щелкнула. Повернувшись к Бруно, который спал ря­дом, она сказала:

— Мне хочется домой.

Он понял тотчас, еще во сне.

Они медленно шли по дороге, ведущей из парка; Бруно обнял ее. Но вдруг отбежал и перекувырнулся на замерзшем газоне.

Она внезапно остановилась, покачала головой. Бруно, который прошел уже чуть вперед, вопросительно оглянулся на нее.

— Ничего, ничего! — сказала она и снова покачала головой.

Она смотрела на Бруно долгим взглядом, словно его вид помогал ей что-то обдумывать. Тогда он подошел к ней, но она перевела взгляд на покрытые инеем деревья и кусты парка, которые сейчас слегка раскачивались от утреннего ветра, и сказала:

— Мне пришла в голову странная мысль, собственно, даже не мысль пришла, а меня внезапно озарило. Но мне не хочется говорить об этом. Пошли скорее домой, Бруно. Мне нужно отвезти Стефана в школу.

Она двинулась было дальше, но Бруно остановил ее.

— Горе тебе, если ты сейчас же не скажешь мне все.

Она:

— Горе тебе, если я скажу.

И тут же рассмеялась своим словам. Они долго смотре­ли в глаза друг другу, вначале не слишком-то серьезно, потом нервно, испуганно и наконец очень спокойно.

Бруно:

— Так, а теперь говори.

Она:

— Меня внезапно озарило. — Ей и от этого слова стало смешно.— Ты от меня уйдешь, ты оставишь меня одну. Да, вот оно: уходи, Бруно. Оставь меня одну.

Немного погодя Бруно медленно кивнул, приподнял руку и спросил:

— Навсегда?

Она:

— Не знаю. Но ты уйдешь и оставишь меня одну.

Они помолчали.

Бруно улыбнулся и сказал:

— Ну, сейчас я, во всяком случае, вернусь и выпью в отеле чашку горячего кофе. А вечером зайду за своими вещами.

Она ответила без злобы, скорее заботливо:

— На первое время ты можешь, наверно, поселиться у Франциски. Ее сослуживец, учитель, как раз ушел от нее.

Бруно:

— Я обдумаю все за чашкой кофе.

Он зашагал назад, к отелю, а она вышла из парка.

Идя по длинной аллее, что вела в поселок, она вдруг подпрыгнула и припустилась бегом. Дома она раздвинула занавески, включила проигрыватель и начала пританцовы­вать еще прежде, чем зазвучала музыка. Мальчуган вошел в комнату, в пижаме, спросил:

— Что это ты делаешь?

Она:

— У меня так щемит сердце. — И после паузы: — Оде­вайся, Стефан. Пора ехать в школу. Я поджарю тебе грен­ки. — Она подошла к зеркалу в прихожей, пробормотала: — О боже-боже-боже.

Стояло светлое зимнее утро, туман рассеивался, и на землю, точно снег, падали его хлопья, только медленнее, реже.

У школы молодая женщина встретила свою подругу, учительницу Франциску, крепко сбитую, с короткими бело­курыми волосами особу; голос ее можно было узнать в шуме любого сборища, даже если говорила она совсем негромко. Она почти всегда высказывала твердые суждения — не из убежденности, а из опасения, что иначе все разговоры по­кажутся пустой болтовней.



Как раз зазвонил школьный звонок. Франциска поздо­ровалась с мальчуганом, хлопнув его по плечу, и, когда тот исчез в воротах, сказала подруге:

— Я все знаю. Бруно мне тут же позвонил. А я ему ска­зала: наконец-то твоя Марианна проснулась... Ты и вправду этого хочешь? Ты вообще серьезно все решила?

Она:

— Я сейчас не могу говорить, Франциска.

Учительница, уже входя во двор школы, крикнула:

— Встретимся после уроков в кафе. Я ужасно взволно­ванна.

Молодая женщина вышла с пакетами из химчистки; постояла в очереди в мясной лавке; на стоянке — перед универсамом маленького городка — погрузила в багажник своего «фольксвагена» тяжелые пластиковые пакеты с по­купками. У нее еще оставалось время, и она решила по­гулять в огромном холмистом парке, пройтись мимо замерзших прудов, где по льду скользили утки. Ей захотелось посидеть, но сиденья со всех скамей на зимнее время сняли. Поэтому она стояла, разглядывая затянутое тучами небо. Какие-то пожилые люди остановились возле нее и тоже ста­ли глядеть на небо.

Она встретилась с Франциской в кафе; мальчуган, сидя рядом с ней, читал комикс. Франциска показала на книжи­цу

— Эта утка — единственный герой комиксов, которого я допускаю в класс. Я даже настаиваю на том, чтобы дети читали ее грустные приключения. На примере этого неве­зучего утенка они больше узнают о формах бытия, чем в ре­альной действительности, — они ведь живут в обеспеченных семьях, владеющих домами и участками, вся жизнь этих семей в том, чтобы подражать героям телефильмов.

Мальчуган поверх книжицы и молодая женщина обме­нялись взглядами.

Франциска спросила:

— Что же ты будешь теперь делать, оставшись одна?

Марианна:

— Сидеть дома и горько плакать.

Франциска:

— Нет, серьезно, у тебя кто-то есть?

Марианна покачала головой.

Франциска:

— А ты думала, на какие средства вы оба будете жить?

Марианна:

— Нет. Но я охотно опять занялась бы переводами. Когда я уходила из издательства, издатель сказал, что те­перь я смогу наконец не только иностранные договора оформлять — это входило в мои обязанности, — а перево­дить настоящие книги. С тех пор он много раз предлагал мне работу.

Франциска:

— Романы. Стихи! И все за какие-нибудь двадцать ма­рок страница, три марки в час.

Марианна:

— Кажется, пятнадцать марок страница.

Франциска долго-долго смотрела на нее.

— Мне бы хотелось, чтобы ты поскорее присоедини­лась к нашей группе. Вот увидишь: у нас такой кружок, где каждый в полной мере раскрывает свои возможности.

И мы не обмениваемся кулинарными рецептами! Ты не представляешь себе, сколько благодатных часов могут по­дарить друг другу женщины.

Она:

— Ладно, зайду к вам при случае.

Франциска:

— Ты когда-нибудь жила одна?

Молодая женщина опять покачала головой, и Францис­ка сказала:

— А я жила. И я презираю одиночек. Я презираю себя, когда остаюсь одна. Бруно, кстати, будет на первых порах жить у меня — если ты, как я подозреваю, не захочешь еще сегодня вечером получить его обратно. Я пока во все это просто не в силах поверить. И все-таки я в восторге, Марианна, и, как это ни странно, я горжусь тобой.

Она привлекла к себе молодую женщину и обняла ее. А потом сказала мальчугану, укрывшемуся за книгой, по­хлопав его по коленке:

— Ну как, на этот раз прижал толстосум своего бедно­го родственничка?

Мальчуган, погруженный в чтение, не ответил, и какое- то время все молчали. Ответила в конце концов Марианна:

— Стефану всегда хочется быть на месте богача — богатый, говорит он, всегда важнее.

Франциска поднесла пустой стакан ко рту; сделала два- три глотательных движения. Поставила стакан и, переводя взгляд с женщины на мальчугана, принялась их разгляды­вать, при этом лицо ее постепенно смягчалось. (Иной раз Франциску внезапно что-то глубоко трогало, что-то неоп­ределенное, чего не выразить словами; она успокаивалась, и лицо ее обретало сходство со многими и весьма разными лицами — словно она в этой неопределенной растроган­ности открывала самое себя.)

Дома, стоя в коридоре перед открытыми стенными шка­фами, молодая женщина укладывала чемоданы Бруно. Под­няв крышку одного из приготовленных чемоданов, она увидела там калачиком свернувшегося мальчугана; он тут же вскочил, убежал. Из второго чемодана вылез приятель Стефана, довольно толстый мальчишка, и выбежал вслед за ним на площадку, там они прижались носами к стеклу и высунули языки, что обоим, когда языки касались за­мерзшего стекла, причиняло одинаково сильную боль. Молодая женщина, стоя в коридоре на коленях, аккуратно сложила рубашки, затем втащила чемоданы в большую комнату и поставила там, чтобы они были наготове. Когда в дверь позвонили, она быстро ушла на кухню. Бруно сам отпер дверь и вошел, озираясь, точно непрошеный гость. Увидел чемоданы и позвал жену; показав на них, усмех­нулся:

— Ты уже и мою фотографию с ночного столика убрала?

Прощаясь, они подали друг другу руки.

Он спросил ее о Стефане; она показала на стеклянную стену, за которой мальчишки молча корчили гримасы.

После небольшой паузы Бруно сказал:

— Странная с нами случилась утром история, не прав­да ли? И пьяными мы вроде не были. Я сам себе кажусь сейчас смешным. А ты себе?

Она:

— Да, и я тоже. Нет, собственно говоря, нет.

Бруно взял чемоданы.

— Хорошо, что завтра мне опять на работу... Тебе ведь еще не приходилось жить одной.

Она:

— Ты, значит, сейчас от Франциски? — И добавила после паузы: — Не присядешь ли?

Уже выходя, Бруно сказал, покачав головой:

— До чего ж ты беспечна... Ты вообще хоть помнишь, что нас соединяло настоящее чувство, и вовсе не потому, что мы были мужем и женой, и все-таки потому, что мы ими были.

Она заперла за ним дверь, постояла. Услышала шум отъезжающей машины, подошла к шкафу рядом с дверью и уткнулась головой в висевшую там одежду.

В сумерках молодая женщина, не зажигая света, сиде­ла перед телевизором с дополнительным каналом для на­блюдения за детской игровой площадкой. Она смотрела на немой, черно-белый экран, на котором как раз ее сын уве­ренно шел по бревну, а его приятель-толстяк то и дело срывался. Кроме них, на пустынной площадке никого не было. Глаза ее мерцали от слез.

Вечером молодая женщина с мальчуганом ужинали одни в большой комнате. Она уже все съела и теперь на­блюдала за сыном, который прихлебывал и причмокивал.

В доме было очень тихо. Только время от времени до­носилось жужжание холодильника из кухни, соединенной с комнатой окошечком для подачи блюд. У ее ног стоял телефон.

Не хочет ли он, спросила она Стефана, чтобы она уло­жила его спать.

Мальчуган ответил:

— Но я же всегда сам ложусь.

Она:

— Так давай я хоть провожу тебя.

В детской она надела на удивленного мальчугана пижа­му, хотела было поднять его и положить в постель. Но уж этому он воспротивился — сам лег в постель, а она накры­ла его. В руке он держал книгу и теперь показал ей фото­графию, на которой сняты были горы в сиянии яркого дня; на переднем плане летали галки. Он громко прочел под­пись под фотографией:

— «Поздняя осень у подножия гор: при благоприятной погоде вершины манят нас и в это время года».

Он спросил, что это значит, и она объяснила ему подпись: при хорошей погоде можно и поздней осенью подниматься в горы. Она наклонилась к нему, но он сказал:

— От тебя пахнет луком.

В кухне молодая женщина, держа в руках тарелку сына с остатками еды, нагнулась к открытой дверце шкафчика, где стояло мусорное ведро, и нажала ногой на педаль так, что крышка поднялась. Все еще согнувшись, она вилкой подцепила и отправила в рот два-три кусочка, все так же, согнувшись, пожевала, сбросила остатки в ведро. И надол­го застыла в этой позе.

Ночью, лежа в постели на спине, она в какой-то миг широко открыла глаза. Кругом царила полная тишина; она подбежала к окну, распахнула его, и тишина наруши­лась какими-то легкими шумами. Она пошла в комнату мальчугана, прихватив с собой одеяло, и легла рядом с его кроватью на полу.

В один из ближайших дней молодая женщина сидела в большой комнате, печатая что-то на машинке. Кончив, она вполголоса прочла напечатанное: «Наконец-то я могу принять Ваше неоднократно повторенное предложение — переводить с французского. Сообщите Ваши условия. Сейчас я охотнее занялась бы специальной литературой. Я ча­сто вспоминаю времена, когда работала в Вашем издатель­стве — (про себя она добавила: „Хотя от машинки по­стоянно страдала тендовагинитом запястья"), — и жду Ва­шего звонка».

Рядом с телефонной будкой на окраине поселка висел почтовый ящик, куда она бросила письмо. А когда повер­нулась, к ней шагнул Бруно. Он грубо схватил ее за руку, огляделся, проверил, не наблюдают ли за ними; далеко, в конце улицы, обернулись пожилые туристы — муж и же­на, с рюкзаком, альпенштоком, в брюках гольф. Бруно подтолкнул ее в будку и тут неожиданно извинился. Потом долго смотрел на нее.

— Ну как, Марианна, сколько еще будет продолжаться эта игра? Я, во всяком случае, не желаю больше прини­мать в ней участие.

Она ответила:

— Только не вздумай говорить о ребенке.

Тогда он ударил ее, но в тесной будке сильно не уда­ришь. А потом поднял руки, словно хотел закрыть лицо, и тут же опустил их.

— Франциска считает, что ты сама не понимаешь, что творишь. Она говорит, ты не осознаешь исторических предпосылок своих поступков. — Он рассмеялся.— Знаешь, как она тебя называет? Доморощенный мистик. Да, ты мистик. Мистик! Тьфу, черт! Ты просто больна. Я сказал Франциске, что два-три сеанса электрошока привели бы тебя в чувство.

Они долго молчали. Наконец она сказала:

— Ты, понятно, можешь приходить, когда хочешь, например в субботу, и водить Стефана в зоопарк. Или в Исторический музей.

Они опять помолчали. Внезапно Бруно вытащил фото­графию жены, протянул ей, а потом поджег зажигалкой. Она попыталась сдержать улыбку, отвела глаза — и все- таки улыбнулась.

Бруно вышел из будки и выбросил сожженную фото­графию; Марианна вышла следом. Он обернулся, спокойно сказал:

— А я? Ты считаешь, что я вовсе не существую? Во­ображаешь, что из всех людей одна ты живая? Я тоже живой, Марианна. Я живой!

В эту минуту она выдернула Бруно, сошедшего на мо­стовую, из-под машины.

Бруно спросил:

— Тебе нужны деньги? — И достал несколько бу­мажек.

Она:

— У нас ведь общий счет. Или ты закрыл его?

Бруно:

— Нет, конечно. Но ты возьми их, даже если они тебе не нужны. Пожалуйста.

Он протягивал ей деньги, и в конце концов она взяла их, после чего у обоих стало явно легче на душе. Уходя, он попросил ее передать привет Стефану, она кивнула и сказала, что скоро навестит его, Бруно, в конторе.

Уже издалека Бруно, обернувшись, еще раз крикнул ей:

— Не сиди подолгу одна! А то, чего доброго, загнешься.

Дома, встав перед зеркалом, она долго смотрела себе в глаза — не для того, чтобы разглядеть себя, а так, будто это удобный случай спокойно поразмыслить о себе.

И произнесла громко:

— Говорите что хотите. Чем глубже вы убеждены, что можете обо мне что-то сказать, тем больше я освобожда­юсь от вас. Иной раз мне представляется, будто то новое, что я узнаю о людях, сразу же теряет силу. Если мне в бу­дущем кто-нибудь станет объяснять, какая я, — даже же­лая мне польстить или поддержать меня, — я не допущу подобной дерзости.

Она потянулась, подняв руки над головой, под мышкой в пуловере открылась дырка; она сунула туда палец.

Время от времени она начинала переставлять мебель; мальчуган помогал ей. Потом они из разных углов разгля­дывали изменившиеся комнаты. На улице лил сильный зимний дождь, точно град подпрыгивая по мерзлой земле. Мальчуган специальной щеткой водил вдоль и поперек ковра; молодая женщина, стоя с непокрытой головой на площадке, протирала газетами большое окно. Потом мыль­ной пеной почистила коврик у двери. Бумаги и книги бро­сила в мешок для мусора, рядом с которым уже стояло несколько набитых завязанных мешков. Тряпкой обмах­нула ящик для писем у входной двери; в большой комнате, стоя на стремянке, вывинтила из люстры лампочку, ввин­тила другую, более яркую.

Вечером большая комната сверкала; стол темного де­рева, застланный белой скатертью, был накрыт на двоих, посредине горела толстая восковая свеча, и воск ее, пла­вясь, вполне различимо потрескивал. Мальчуган свернул салфетки и поставил их на тарелки. Под тихую музыку («Застольная музыка в жилой ячейке», — говаривал Бру­но) они уселись друг против друга. Когда же они одновре­менно развернули салфетки, она внезапно застыла, и маль­чуган спросил, не щемит ли у нее опять сердце. Она долго качала головой, отрицая и одновременно удивляясь; потом сняла крышку с миски.

За едой мальчуган рассказывал:

— А в школе у нас новости. Нашему классу теперь достаточно четырех минут, чтобы снять пальто и ботинки, надеть тапочки и халаты. Директор сегодня засек время на настоящем секундомере. А в начале учебного года нам нужно было десять минут! Директор сказал, что к концу года мы можем довести рекорд до трех минут. Мы бы и се­годня справились за три, если б толстяк Юрген не заво­зился с пуговицами своего пальто. Он потом проплакал все утро. А на переменке спрятался за нашими пальто и вдобавок наделал в штаны. Знаешь, как мы добьемся трех минут? Мы припустим бегом по лестнице и будем раздеваться на ходу!

Мать сказала:

— Ага, вот почему ты в холодную погоду всегда наде­ваешь легкое пальто — его проще расстегивать! — Она рассмеялась.

Мальчуган:

— Не смейся так. Ты смеешься, как толстяк Юрген, тот пыжится изо всех сил, чтобы рассмеяться. Ты никогда не радуешься взаправду. Только раз ты порадовалась за меня — когда я вдруг подплыл к тебе без круга. Ты даже закричала от радости, когда меня подхватила.

Она:

— Я этого совсем не помню.

Мальчуган:

— Зато я помню. — И со злостью выкрикнул: — Я помню! Я помню!

Ночью она сидела у окна и читала, положив рядом тол­стый словарь, задернув занавески. Позже, отложив книгу она снова отодвинула занавески; где-то чья-то машина как раз подъехала к гаражу, а по тротуару прошла пожилая дама, прогуливая собаку, — она тотчас, словно ничто не могло от нее укрыться, посмотрела вверх, на окно, и помахала.

Молодая женщина проталкивала тележку с покупками по очень узкому проходу в универсаме, где покупателю, если кто-нибудь идет навстречу, приходится нырять в уз­кие боковые проходики. Вокруг стоял грохот пустых теле­жек, которые служащий сдвигал в одно место; звенели кассы, у стола выдачи залога звонили в ручной колокол, а по радио звучала музыка, которую то и дело прерывали объявления о предлагаемых товарах — на сегодняшний день, на неделю, на месяц. Какое-то время она стояла неподвижно, спокойно оглядывая все вокруг, глаза ее на­чали сиять.

В одном из таких проходиков ее окликнула Франциска, тянувшая тележку за собой.

— Только что в хлебном отделе я видела, как здешней домохозяйке хлеб завернули в бумагу, а стоявшему за ней югославу просто так сунули... Обычно я хожу в лавочку у себя на углу, пусть даже салат там наполовину вялый или, как сейчас, наполовину мерзлый. Но ведь подобное человеколюбие целый месяц не выдержать.

Их со всех сторон толкали, и молодая женщина сказала:

— А я иной раз хорошо себя здесь чувствую.

Франциска кивнула на смотровую щель в пластиковой

перегородке, сквозь которую человек в белом халате на­блюдал за покупателями. Из-за шума ей приходилось кричать:

— Может, тебе даже кажется, что этот живой мертвец тебя оберегает?

Она:

— Он вполне подходит для универсама. А универсам вполне подходит для меня. Во всяком случае, сегодня.

Они встали в очередь к кассе, и Франциска ни с того ни с сего вдруг легонько погладила руку подруги. Но тут же смутилась и сказала:

— Мы, конечно, опять встали не к той кассе. Справа и слева все уже заплатили, а мы еще ждем. Мне всегда так не везет.

У входа в универсам дрожали от холода привязанные собаки. Франциска взяла молодую женщину под руку.

— Приходи, пожалуйста, завтра к нам, в наш кружок. Все будут тебе рады. Нас мучает сейчас мысль, что хоть разумом мы многое понимаем, но жизнь течет где-то мимо нас. Нам нужен человек, который сумел бы на какой-то миг остановить ее течение, который, короче говоря, был бы немножко чудак. Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Марианна:

— Стефан в последнее время по вечерам неохотно остается один.

Франциска:

— О причинах этого ты можешь прочесть в лю­бой книге по психологии. Бруно тоже не любит оставать­ся один. Сейчас же, говорит он, дают себя знать дурные детские привычки. Кстати, ты вчера видела по телевизору репортаж об одиноких людях?

Марианна:

— Я помню лишь то место, где интервьюер говорит одному из них: «Расскажите же какую-нибудь историю об одиночестве», а тот сидит и молчит.



После небольшой паузы Франциска сказала:

— Попытайся все-таки завтра прийти. Мы не судачим, как бабы в пивных.

Молодая женщина пошла на стоянку машин, и Фран­циска крикнула ей вслед:

— Не вздумай только пить в одиночку, Марианна.

И пошла со своими набитыми пластиковыми сумками дальше, у одной оборвалась ручка, и Франциске пришлось подхватить ее снизу.

Вечером молодая женщина и мальчуган сидели у теле­визора. Наконец он вскочил и выключил аппарат. Она сму­тилась, захваченная врасплох, сказала:

— Спасибо, — и протерла глаза.

В дверь позвонили; мальчуган побежал открывать, а она поднялась, точно оглушенная. В открытую дверь бы­стро вошел издатель, грузный и в то же время несколько вертлявый господин лет пятидесяти, у него была привыч­ка, разговаривая, очень близко подступать к собеседнику, при этом он слегка подчеркивал голосом те или иные сло­ва. (Казалось, всякий раз речь шла о чем-то важном для него, и он лишь в том случае говорил напрямик, если собе­седник давал ему понять, что ему не нужно утверждать се­бя. И даже тех, с кем он был вполне откровенен, он каж­дый раз встречал с нервозностью человека, которого вне­запно разбудили и который приходит в себя, лишь когда окончательно проснется. Где бы он ни был, он держался так, будто он тут хозяин, и его неуемная общительность, сама себя неустанно подхлестывающая и потому особенно неприятно удивительная, сменялась только благодаря спо­койствию собеседника расторможенностью, и тогда он словно бы отдыхал от своей постоянной готовности к общению.)

В одной руке он держал цветы, в другой — бутылку шампанского. Он сказал:

— Я понял, что вы теперь одна, Марианна. Издателю приходится читать между строк полученного письма. — Он протянул ей цветы и шампанское: — Десять лет! Да узнаете ли вы меня вообще? Я во всяком случае, прекрас­но помню ваш, Марианна, прощальный вечер в издатель­стве. И особенно хорошо я помню аромат майских лугов за неким ушком.

Мальчуган стоял рядом и слушал.

Она спросила:

— А какой аромат ощущаете вы сейчас?

Издатель потянул носом воздух.

Она:

— Это брюссельская капуста. Даже через несколько дней ее запах еще чувствуется в шкафах. Но дети так ее любят... Я сейчас принесу бокалы для шампанского.

Издатель воскликнул:

— Не просто шампанское! Французское шампан­ское! — И скороговоркой, совсем другим тоном: — А как, кстати, по-французски «брюссельская капуста»?

Она ответила:

— Chloux de Bruxelles.

Издатель захлопал в ладоши.

— Экзамен выдержан! Я принес вам записки молодой француженки, в которых, понятно, встречается много по­добных выражений. Вы можете завтра же начать перевод.

Она:

— Почему не сегодня ночью?

Издатель:

— Майский жук, лети домой...

Она:

— Почему вы вспомнили о майском жуке?

Издатель:

— Вспомнил, видимо, о майских лугах.

Она только улыбнулась.

— Вы откроете бутылку?

Молодая женщина пошла с цветами на кухню. Изда­тель ковырялся с пробкой; мальчуган следил за ним.

Они сидели в большой комнате, пили шампанское; мальчугану тоже налили немножко. Один раз они чокну­лись особенно торжественно, и она ласково погладила ре­бенка, а издатель сказал:

— У меня все равно были дела в ваших краях. Здесь поблизости живет один мой автор. Он вызывает у меня тревогу; тяжелый случай. Ничего больше не пишет, боюсь, у него ничего больше и не получится. Издательство, ра­зумеется, ему ежемесячно помогает в размере, который граничит с безответственностью. Сегодня я пытался заста­вить этого автора написать хотя бы автобиографию: доку­ментальные повести пользуются нынче спросом. Но он от всего только отмахивается, ни с кем не разговаривает, издает какие-то нечленораздельные звуки. Впереди у него жуткая старость, Марианна, без работы, без людей.

Она ответила с какой-то странной запальчивостью:

— Вы же о нем ничего не знаете. Может, он бывает временами счастлив.

Издатель повернулся к мальчугану:

— А сейчас я покажу тебе фокус — пробка исчезнет со стола.

Мальчуган посмотрел на стол. Издатель, ткнув рукой вверх, сказал:

— Вон она летит.

Но мальчуган продолжал упорно смотреть на пробку, издателю пришлось опустить руку.

Он быстро спросил, обращаясь к молодой женщине:

— Почему вы защищаете этого человека?

Вместо ответа она пощекотала мальчугана, чмокнула его в пробор, посадила к себе на колени, обняла.

Издатель:

— Вам со мной неинтересно? Мне кажется, вы так много внимания уделяете ребенку, только чтобы не отве­чать на мой вопрос. Зачем вы разыгрываете из себя любя­щую мамочку? Вы что, опасаетесь чего-то с моей стороны?

Она сняла сына с колен, сказала:

— Быть может, вы правы. — И мальчику: — Иди спать.

Но мальчуган не отозвался, тогда она взяла его на ру­ки и унесла.

Вернувшись назад, она сказала:

— Стефану сегодня совсем не хочется спать. Шампан­ское напомнило ему Новый год, когда ему разрешалось сидеть за полночь.

Издатель притянул ее к себе, усадил рядом в широкое кресло; она позволила ему это, как-то даже снисходитель­но. Издатель медленно спросил:

— Который из бокалов ваш?

Она показала, он взял его.

— Я хочу, Марианна, выпить из вашего бокала. — Он понюхал ее волосы. — Мне нравится, что ваши волосы пах­нут только волосами. Это уже не запах, это уже ощуще­ние. И мне нравится еще, как вы ходите, это не особая походка, нарочитая, как обычно у женщин, вы просто хо­дите, и это прекрасно.

Она улыбнулась словно про себя, повернулась к нему и стала рассказывать, точно ей хотелось выговориться:

— Однажды у нас была знакомая, настоящая дама. Она играла со Стефаном. Он вдруг стал принюхиваться к ее волосам и сказал: «От тебя пахнет!» Дама испуганно спросила: «Кухней?» — «Нет, духами», — сказал он, и она облегченно вздохнула.

Немного погодя издатель взглянул на нее и долго смот­рел не отрываясь, словно не знал, как быть дальше. Ее позвал мальчуган, но она не откликнулась, а в свою оче­редь с любопытством посмотрела на издателя. Он оглядел ее сверху донизу.

— У вас спустилась петля.

Она махнула рукой, давая понять, что ей это безраз­лично, и, когда сын опять позвал ее, поднялась, но ушла не сразу.

А вернувшись, снова села на прежнее место, напротив издателя, и сказала:

— Что мне здесь, в этом доме, мешает, так это пово­роты при переходе из одной комнаты в другую: всегда под прямым углом, к тому же всегда налево. Не знаю сама, почему эти повороты меня раздражают, они меня просто мучают.

Издатель:

— Напишите об этом, Марианна. Не то в один пре­красный день вас внезапно не станет.

Мальчуган позвал в третий раз, и она тотчас по­шла к нему.

Оставшись один, издатель сразу сник. Голова его чуть свесилась набок. Но он резко выпрямился, усмехнулся как бы над самим собой и опять позволил телу расслабить­ся, спине — ссутулиться.

Молодая женщина вернулась, остановилась перед ним. Он поднял на нее глаза. Она положила руку ему на лоб, села напротив. Он взял ее руку, лежавшую на столе, и по­целовал. Они долго молчали.

Она сказала:

— Завести вам музыку?

Издатель тотчас легонько мотнул головой, словно ждал этого вопроса. Они помолчали.

Издатель:

— А что, телефон у вас никогда не звонит?

Она:

— В последние дни нет, не звонит. Зимой вообще очень редко. Быть может, весной опять зазвонит? — Пос­ле долгой паузы она сказала: — Мне кажется, Стефан за­снул. — И добавила: — Если бы вы сию, так сказать, мину­ту не стали моим работодателем, я не скрыла бы от вас, как хочу спать.

Издатель:

— К тому же бутылка пуста.

Он поднялся, и она проводила его до двери. Он взял пальто и стоял, опустив голову, но тут же выпрямился. Неожиданно она забрала у него из рук пальто, сказала:

— Ах, выпьем еще по рюмке. Я только сейчас почув­ствовала, что каждая минута одиночества отнимает у нас что-то, чего нам вовек не наверстать. Вы понимаете — это смерть. Извините за неприятное слово. Мне оно, во всяком случае, причиняет боль. Надеюсь, вы не поймете меня пре­вратно. В кухне есть еще бутылка бургундского. Это креп­кое вино, после него хорошо спится.

Они стояли у окна в большой комнате и пили красное вино. Занавески не были задернуты; они смотрели в сад, а там шел снег.

Издатель рассказывал:

— Не так давно я расстался с приятельницей, но по такой странной, необычной причине, что мне хотелось бы рассказать вам об этом. Мы ехали ночью в такси. Я обнял ее, мы с ней смотрели в окно в одну сторону. Нам было хорошо. А надо вам сказать, что речь идет об очень моло­денькой девушке, едва ли двадцати лет, и я был к ней очень привязан. Машина шла быстро, но я мельком уви­дел, что по тротуару идет человек. Я его как следует не разглядел: на улице было слишком темно; увидел только, что человек это молодой. И внезапно подумал, что девушка рядом со мной, увидев молодого человека, поймет, с каким стариком сидит в обнимку в такси, и в эту минуту я стану ей гадок! Мысль эта меня глубоко потрясла, я тотчас убрал руку с ее плеч. Я, правда, довез ее до дому и прово­дил до дверей, но там сказал, что не желаю больше ее ви­деть. Я закричал, чтобы она убиралась, что она мне надое­ла, что между нами все кончено, и убежал. Уверен, она и по сей день не знает, почему я ее оставил. Наверняка она ни о чем таком не думала, когда увидела того молодо­го человека. Возможно, вообще не заметила его...

Он выпил рюмку до дна. Они молчали, смотрели в ок­но; внизу опять прошла пожилая женщина с собакой и, взглянув наверх, кивнула им — теперь она шла с рас­крытым зонтом.

Издатель сказал:

— С вами было очень хорошо, Марианна. Нет, не про­сто хорошо — как-то иначе.

Они пошли к двери. Издатель сказал:

— Я позволю себе время от времени тревожить ваш телефон, пусть он звонит, и даже среди глубокой зимы.

Стоя в проеме двери, она спросила его, уже одетого, приехал ли он на машине; снег, вихрясь, влетал в дом.

Издатель:

— Да, с шофером. Он ждет в машине.

Она:

— Вы заставили его так долго ждать?

Издатель:

— Он привык.

Машина стояла перед дверями; шофер сидел там в полутьме.

Молодая женщина:

— Вы забыли дать мне книгу, которую я должна перевести.

Издатель:

— Она в машине.

Он сделал знак шоферу, и тот мгновенно принес книгу.

Издатель протянул ее молодой женщине, и она спросила:

— Вы, значит, хотели меня испытать?

Издатель, после небольшой паузы:

— Вот и начинается для вас долгое время одиноче­ства, Марианна.

Она:

— С недавних пор меня все запугивают. — И обрати­лась к шоферу, стоявшему рядом: — А вы, вы тоже стане­те меня запугивать?

Шофер смущенно улыбнулся.

Среди ночи она стояла с книгой одна в коридоре; в плоской крыше над ней потрескивало от снега окно. Она начала читать:

— “Au pays de l’ideal: J’attends d’un homme gu’il m’aime pour ce que je suis et pour ее que je deviendrai”.

Она попыталась перевести:

— «В идеале: я хочу, чтобы мужчина любил меня за то, что я есть, и за то, чем я стану».

Она пожала плечами.

Днем она сидела у стола за пишущей машинкой, надев очки. Она разделила переводимую книгу на части: делать по стольку-то страниц в день; карандашом надписала на них даты каждого дня, дата в конце книги приходилась уже на середину весны. Она печатала, останавливалась, листала лежавший рядом словарь, прочищала иглой одну, потом другую литеру в машинке, то и дело обтирала кла­виатуру; на бумагу ложился следующий текст: «До сих пор все мужчины считали меня слабой. Муж говорит обо мне: “Мишель — сильный человек”. А на самом деле он только хочет, чтобы я считала себя сильной, выполняя ра­боту, какая его не интересует: занималась детьми, домаш­ним хозяйством, налогами. Но в той сфере, где я хотела бы работать, он мне мешает. Он говорит: “Моя жена — мечтательница”. Если мечтать означает хотеть быть тем, что ты есть, тогда я хочу быть мечтательни­цей».

Молодая женщина посмотрела в окно, на площадку, где, отряхивая ботинки, показался мальчуган со школьной сумкой в руке. Он вошел через дверь, выходящую на пло­щадку, и засмеялся. Она спросила, почему он смеется.

Мальчуган:

— Я тебя никогда еще не видел в очках.

Она сняла очки, снова надела их.

— Ты вернулся так рано...

Мальчуган:

— Сегодня опять не было двух уроков.

Она продолжала печатать, мальчик подошел и уселся рядом с ней; он вел себя особенно тихо. Она перестала печатать, уставилась куда-то вдаль.

— Хочешь есть? Да?

Мальчуган покачал головой.

Она:

— Тебе мешает, когда я работаю?

Он улыбнулся как бы про себя.

Позже она работала в спальне за столом, что стоял у окна с видом на ели. В дверях появился мальчуган со своим толстяком приятелем.

— На улице очень холодно. А к Юргену нельзя, там сегодня уборка.

Она:

— Но вчера у них уже была уборка?

Мальчуган пожал плечами; она опять занялась работой.

Дети все еще стояли в дверях. И хотя они не шевели­лись, она почувствовала, что они тут, и обернулась.

Позже, когда она уже снова печатала, из соседней ком­наты донесся оглушительный шум: мальчики поставили пластинку — актеры подражали пронзительным крикам детей и гномов. Она встала и пошла через коридор в ту комнату; там на маленьком проигрывателе крутилась пла­стинка, никого рядом не было. Она выключила проигрыва­тель, и в ту же минуту из-за занавесок с криком выско­чили мальчишки, явно желая ее напугать, что им — они к тому же перерядились — и удалось.

Она сказала:

— Послушайте, я ведь работаю, хотя вы, может, этого не понимаете. Очень важно, чтобы мне не мешали. При этой работе я не могу думать ни о чем другом, как, напри­мер, во время готовки.

Мальчишки, глядя куда-то мимо нее, стали ухмылять­ся, сперва один, а потом и другой.

Она:

— Поймите же меня.

Мальчуган:

— А ты нам приготовишь чего-нибудь?

Она опустила голову; мальчуган злобно буркнул:

— Мне тоже грустно. Не только тебе.

Она сидела в спальне за машинкой, но не печатала. В доме было совсем тихо. К спальне по коридору подо­шли дети, они шептались и хихикали. Внезапно она резко отодвинула машинку, и та грохнулась на пол.

На оптовом рынке, недалеко от дома, она накладывала огромные пакеты в тележку, которую двигала перед собой из одного отделения огромного павильона в другое, пока не нагрузила ее с верхом. Потом стояла вместе с другими в длинной очереди в кассу; тележки у всех покупателей были так же переполнены, как и у нее. На автостоянке у рынка она подкатила тяжелую тележку, колесики кото­рой все время вставали поперек, к своей машине. Нагрузи­ла полный багажник и заднее сиденье, так что загородила заднее стекло. Дома она сложила покупки в погреб, пото­му что все полки в кухне и морозилка были уже битком набиты.

Ночью она сидела в большой комнате у стола, вложив лист бумаги в машинку; долго сидела неподвижно. Спустя некоторое время положила руки на машинку; потом — голову на руки.

Позже, уже глубокой ночью, она все еще сидела в той же позе, но теперь она спала.

Внезапно проснувшись, она выключила лампу, вышла из комнаты. На ее щеке отпечатался узор рукава. В посел­ке горели только уличные фонари.

Они зашли навестить Бруно в его контору; из окна открывалась панорама города. Бруно сидел с ней и маль­чуганом, читавшим книжку, в углу за столиком.

Поглядев на мальчика, Бруно сказал:

— Франциска считает, что Стефан в последнее время стал крайне замкнутым. Кроме того, он не моется. Фран­циска считает, что это...

Она:

— А что еще считает Франциска?

Бруно рассмеялся; она тоже улыбнулась. Но когда он протянул к ней руку, она отпрянула. Он сказал.

— Марианна.

Она:

— Извини.

Бруно:

— Я хотел только получше разглядеть твое паль Смотри, у тебя оторвалась пуговица.

Они замолчали с чувством безнадежности.

Бруно сказал мальчугану:

— Стефан, сейчас я тебе покажу, как я нагоняю страх на клиентов, которые ко мне приходят.

Он взял ее за руку и, с усмешкой поглядывая на мальчугана, продемонстрировал следующее:

— Прежде всего я загоняю свою жертву-клиента с его стулом в очень тесный уголок, где он чувствует с беззащитным. И говорю с ним, придвинувшись к самому его лицу. А если это пожилой человек, — Бруно внезапно зашептал, — тогда я говорю совсем тихо, чтобы он решил, будто глохнет. Очень важно также носить определенно вида туфли, вот такие, например, на каучуке, как у меня: эти туфли — знак власти. И начищены они должны быть до солнечного блеска! Нужно добиться, чтобы ты излучал некую таинственность; и главное при этом — лицо, наво­дящее на посетителя страх.

Он сел прямо перед молодой женщиной и стал свер­лить ее взглядом; при этом, опершись локтем о стол, он вытянул вперед руку и сжал пальцы в кулак, только большой палец торчал вверх, словно готовый воткнуть в собеседника. Все так же сверля ее взглядом, он скриви губы и заговорил:

— Я выписал из Америки специальную мазь: смазы­ваю вокруг глаз, чтобы не моргать. Или смазываю вокруг рта, и у меня не дрожат губы. — Он тут же смазал какой- то мазью вокруг глаз. — Я сверлю взглядом собеседника, и это тоже мой знак власти. Надеюсь, благодаря этому я скоро стану членом правления. — Он продолжал свер­лить ее взглядом, а она и мальчуган спокойно смотрели на него.

Наконец он махнул рукой, кончая показ, поднялся и сказал мальчугану:

— В следующее воскресенье мы пойдем в оранжерею, посмотрим насекомоядные растения. Или в планетарий! Там мы увидим Южный Крест, спроецированный на свод потолка, как на ночном небе, мы будто и вправду окажем­ся где-то в южных морях.

Он проводил их до двери; там он что-то шепнул Ма­рианне на ухо. Она взглянула на него, покачала головой. После небольшой паузы Бруно сказал:

— Ничего еще не прояснилось, Марианна. — И вы­пустил их из конторы.

Оставшись один, он ударил себя кулаком в лицо.

Молодая женщина и мальчуган вышли из здания на тихую улицу и, ослепленные ярким блеском зимнего дня, зажмурились. Они пошли к центру города по улице с ин­тенсивным движением, на правой и левой стороне кото­рой высились здания банков, отражаясь одно в другом. У светофора мальчуган передразнил фигурку на стекле, появившуюся сперва на сигнал «стойте», потом на сигнал «идите». На улице, открытой только для пешеходов, он останавливался у каждой витрины, и ей, уже пройдя впе­ред, приходилось ждать его. Она даже несколько раз возвращалась и оттаскивала его от витрин. Через каждые два-три метра были расклеены плакаты с призывом поку­пать вечерний выпуск одной из массовых газет — на всех плакатах повторялся один и тот же призыв. Уже смерка­лось, когда они перешли мост через реку; движение здесь было очень оживленным. Мальчик что-то ей говорил. Но она сделала ему знак, что ничего не слышит, он кивнул и замолчал. Они шли в сумерках вдоль реки, мальчуган шагал в совсем другом ритме, чем она; он то резко оста­навливался, то убегал далеко вперед, и ей приходилось то ждать его, то даже догонять. Какое-то время они шли рядом — она настойчиво показывала мальчугану, что надо шагать более равномерно, молча, только жестами поощря­ла его. Но когда он вдруг отошел от нее и, едва разли­чимый в неверном свете, уставился на какой-то куст, она сильно топнула ногой, и тут у нее отлетел каблук.

Двое парней прошли едва не впритирку к ней и рыгнули ей в лицо. Они вошли в общественную уборную на берегу, и ей тоже пришлось зайти туда с мальчуганом, который не решался войти один. Они заперлись в кабине; она прикрыла глаза и спиной прислонилась к двери. Над стен­кой, отделяющей соседнюю кабину, — а стенка не дохо­дила до потолка, — внезапно появилась мужская голова, мужчина подпрыгнул раз — и еще раз. Потом его ухмы­ляющаяся физиономия показалась у ее ног: стенка не до­ходила и до пола. Она выскочила с мальчуганом из убор­ной и убежала, хромая из-за сломанного каблука. Проходя мимо окон квартиры на первом этаже, где уже включили телевизор, они увидели, как по экрану пролетела огром­ная птица. Старая женщина упала посреди улицы, лицом вниз. Два человека, чьи машины столкнулись, подбежали друг к другу, один попытался стукнуть другого, а тот его только крепко держал.

Был уже вечер, молодая женщина и мальчуган стояли посреди города, между двумя высотными зданиями бан­ков, у ларька-закусочной, где мальчуган ел крендель; шум на улице стоял такой, словно со всех сторон надвигалась катастрофа. К ларьку подошел, скрючившись, какой-то человек и, прижимая руку к сердцу, попросил воды, что­бы запить таблетку. Он присел тут же на тротуар, сжался в комок. Из всех церквей несся колокольный звон, мимо промчалась пожарная машина, за ней множество машин «скорой помощи» с синими мигалками и сиренами. Си­ние блики скользнули по лицу молодой женщины; на лбу у нее блестели капельки пота, губы потрескались и пере­сохли.

Поздно вечером она стояла у себя дома, в большой комнате у длинной глухой стены, куда не падал свет лам­пы, висевшей над письменным столом. Кругом царила великая тишина; где-то вдали слышался собачий лай. И вдруг — телефон; она подождала, чтобы он позвонил раз-другой. Тихо ответила. Издатель сказал по-француз­ски, что сегодня у нее какой-то странный голос.

Она:

— Быть может, оттого, что я как раз работаю. Я уже замечала, у меня при этом меняется голос.

Издатель:

— Вы одна?

Она:

— Со мной сын, как всегда. Он спит.

Издатель:

— Я тоже один. Сегодня такая ясная ночь. Мне отсю­да видно очень далеко — вплоть до самых холмов, где вы живете.

Она:

— Я хотела бы увидеться с вами днем.

Издатель:

— А вы, Марианна, в самом деле такая работящая? Или бездельничаете в своей глуши?

Она:

— Мы со Стефаном были сегодня в городе. Он меня не понимает: восхищается высотными зданиями банков, бензоколонками, станциями метро.

Издатель:

— Быть может, и впрямь существует какая-то новая красота, которую мы еще не в состоянии увидеть. Я тоже люблю город. С плоской крыши нашего издательства ви­ден вдали аэропорт, где садятся и взлетают самолеты, но их не слышно. Возникает приятная картина, затраги­вающая глубинные струны моей души. — После небольшой паузы: — Что вы собираетесь сейчас делать?

Она:

— Красиво одеться.

Издатель:

— Значит, мы с вами все-таки встретимся?

Она:

— Я оденусь красиво и буду еще работать. Мне вдруг так захотелось.

Издатель:

— Вы принимаете таблетки?

Она:

— Иной раз... чтобы не уснуть.

Издатель:

— Лучше уж я ничего по этому поводу говорить не стану, вы же любое предостережение воспринимаете как запугивание. Но смотрите, чтобы у вас не появился такой же мягкий, грустный взгляд, как у многих моих перевод­чиков.

Она подождала, пока он положит трубку, достала из стенного шкафа длинное шелковое платье. Примерила пе­ред зеркалом жемчужное ожерелье, но тут же его сняла. Молча оглядела себя сбоку.

Поселок лежал в утренней мгле; только что потухли уличные фонари. Молодая женщина неподвижно сидела за письменным столом.

Прикрыв глаза, она зашагала взад-вперед по комнате; потом, каждый раз поворачиваясь на каблуках, вдоль и поперек. Но вдруг попятилась в коридор, очень быстро, свернула, где нужно, и опять свернула. В кухне остано­вилась перед мойкой, полной грязной посуды. Сложила посуду в моечную машину, включила транзистор на буфе­те — оттуда тотчас зазвучала бодрящая музыка, раздались веселые голоса дикторов. Она выключила приемник, нагну­лась, открыла стиральную машину; вытащила спутанные, скомканные сырые простыни, бросила их на пол. Что есть силы стала ногтями скрести голову, пока не разодрала в кровь кожу.

Она открыла почтовый ящик у двери, битком набитый рекламными проспектами и печатными извещениями; ни­чего написанного от руки — разве что подражание курсиву в рекламах. Она смяла все листки, изорвала их. Приби­рая в доме, она ходила туда-сюда, то и дело останавли­валась, возвращалась, нагибалась, мимоходом где-то что-то подтирала, поднимала даже одну-единственную соринку и несла ее на кухню, в мусорное ведро. Потом села, быстро встала, сделала шаг-другой, опять села. Достала рулон бумаги, стоявший в углу, развернула его, снова свернула; поставила обратно, неподалеку от прежнего места.

Мальчуган, сидевший тут же, смотрел, как она, резко поворачиваясь, ходит вокруг него. А она принялась чи­стить щеткой кресло, в котором он сидел, и знаком попро­сила его встать. Едва он успел встать, как она оттолкнула его локтем и тут же вычистила сиденье, вовсе не грязное. Мальчуган отошел чуть-чуть и замер. Она же вдруг со всей силы швырнула в него щеткой, но попала в стакан, и тот разбился. Она двинулась, сжав кулаки, на мальчуга­на, но он продолжал молча смотреть на нее.

В дверь позвонили, оба тотчас бросились открывать. Она оттолкнула сына так, что он упал на спину.

Открыв дверь, она никого не увидела. Но, опустив гла­за, заметила, что у порога пригнулся и криво усмехается толстый приятель мальчугана.

Словно оцепенев, сидела она в большой комнате, а мальчуган с толстым приятелем, громко распевая, пры­гали со стула на подушки.

— Каки прыгают на писи, писи прыгают на каки, а каки снова на плевки...

При этом они визжали и корчились от смеха, что-то шептали друг другу на ухо, поглядывали на мать, тыкали в нее пальцем и опять хихикали. И никак не могли оста­новиться; она не реагировала.

Она сидела за пишущей машинкой. Мальчуган на цы­почках подошел и прижался к ней. Она оттолкнула его плечом, но он не отходил. Тогда она притянула его к себе и неожиданно стала сжимать в объятиях, с силой тряхну­ла; но вдруг отпустила и отвела взгляд в сторону.

Ночью она сидела у стола; она плакала, без звука, без движения.

Днем молодая женщина шла по прямой дороге где-то за городом, по равнинной, безлесной, промерзшей мест­ности. Она шла все дальше и дальше, все прямо и прямо. Все шла и шла, когда уже стемнело.

Она сидела в кино маленького городка с обоими маль­чишками, оглушенная ужасающим грохотом мультфиль­ма. У нее слипались глаза. Она задремала, но заставила себя проснуться. И все-таки голова ее упала на плечо мальчугана, продолжавшего с открытым ртом смотреть фильм. Так, склонив голову на плечо мальчугана, она проспала до конца фильма.

Ночью, стоя перед машинкой, она прочитала вслух то, что перевела.

— «“И никто вам не помогает?” — спросил посетитель. “Нет, — ответила она. — Я мечтаю о человеке, который бу­дет любить во мне женщину, от него не зависящую”. — “А что будете вы любить в нем?” — “Вот эту его любовь”».

Она пожала плечами и ни с того ни с сего высунула язык.

Она лежала в кровати с открытыми глазами. На ночном столике стоял стакан воды и лежал складной нож. Кто-то сильно застучал в жалюзи. Она раскрыла нож, встала, на­дела халат. Раздался голос Бруно:

— Открой сейчас же, или я вышибу дверь. Открой, или я взорву дом!

Убрав нож, она зажгла свет, открыла дверь, выходя­щую на площадку, и впустила Бруно. Пальто на нем было расстегнуто, рубашка тоже. Они стояли друг против друга, потом прошли через прихожую в большую комнату, где горел свет. И там опять постояли друг против друга.

Бруно:

— Ты оставляешь свет на ночь. — Он огляделся во­круг. — И мебель ты тоже переставила. — Он взял несколь­ко книг. — И книги у тебя совсем другие. — Он шагнул к ней.— И ты наверняка выбросила косметичку, что я при­вез тебе с Дальнего Востока.

Она:

— А ты не снимешь пальто? Может, хочешь рюмку водки?

Бруно:

— Да уж говори мне лучше «вы». — И после неболь­шой паузы: — Ну как ты? У тебя уже обнаружили рак?

Она не ответила.

Бруно:

— Здесь курить разрешается?

Он сел, но она стояла.

Бруно:

— Ты, стало быть, хорошо живешь, одна со своим сыном, в красивом теплом доме с садом и гаражом, на све­жем воздухе! Сколько тебе, собственно говоря, лет? Скоро твоя шея покроется морщинами, а из родинок вырастут волосы. Ноги станут тонкими, лягушачьими, а тело превра­тится в трухлявый мешок. Ты будешь стареть и стареть и утверждать, что тебя это ничуть не трогает, а в один прекрасный день повесишься. Ты испустишь свой воню­чий дух такой же серятиной, какой прожила всю жизнь. Как же ты проведешь время до этого мига? Верно, будешь плевать в потолок да кусать ногти, а?

Она:

— Не кричи, ребенок спит.

Бруно:

— Ты говоришь «ребенок», как будто у него для меня нет больше имени! И всегда-то ты такая рассудительная! Ох уж вы, женщины, с вашей мелочной рассудитель­ностью! С вашим жестоким сочувствием ко всем и вся! И никогда-то вам не скучно, этаким никчемным особам!

Бездельничаете, восторгаетесь сами собой и попусту растрачиваете время. Знаешь, почему из вас никогда ниче­го не получится? Да потому, что вы не умеете напиваться в одиночку! Словно кичливые фото самих себя, слоняетесь вы по своим изящно убранным квартирам. Из всего-то вы пытаетесь делать тайну, повизгивая от собственного ничтожества, этакие молодчины, подавляющие ближних своей тупой человечностью, автоматы, готовые объявить недееспособным каждое живое существо. Обнюхивая зем­лю вокруг себя, вы ползаете взад-вперед по жизни, пока в смертный час у вас не отвалится челюсть. — Он сплю­нул. — Ты и твоя новая жизнь! Я еще не видел женщины, которая надолго изменила бы свою жизнь. Мимолетные увлечения — и снова старая песня. Знаешь что? Все твои нынешние поступки ты когда-нибудь станешь перебирать в памяти, как пожелтевшие газетные вырезки, вспоминать их как единственное событие в жизни! И тогда ты пой­мешь, что всего-навсего погналась за модой: зимней модой Марианны!

Она:

— Ты все это заранее придумал. Не правда ли? Ты вовсе не хочешь поговорить со мной, вовсе не хочешь по­быть со мной.

Бруно закричал:

— Лучше уж я поговорю с призраком!

Она:

— Как же ты жалок, Бруно!

Бруно:

— Ты так говоришь, чтобы меня обезоружить.

Они долго молчали. Но вот Бруно рассмеялся, повер­нулся было, собираясь уйти, передумал:

— Я пришел пешком. Я хотел тебя изничтожить. — Она подошла к нему, но он торопливо сказал: — Не при­касайся ко мне. Пожалуйста, не прикасайся ко мне. — И после небольшой паузы: — Иной раз мне кажется, что ты проделываешь надо мной опыт; тем, что сейчас про­исходит, ты подвергаешь меня испытанию. Мысль эта меня чуть-чуть успокаивает. — И еще после паузы: — Вчера мне вдруг подумалось, что временами неплохо было бы, если бы бог существовал на самом деле.

Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

— А ты сбрил бороду.

Бруно отмахнулся:

— Еще неделю назад... А у тебя новые занавески.

Она:

— Да нет же, это старые... Стефан будет рад, если ты ему как-нибудь напишешь.

Бруно кивнул, и она улыбнулась.

Он спросил, почему она смеется.

Ей сейчас пришло в голову, ответила она, что он пер­вый взрослый, с которым она разговаривает за послед­ние дни.

Они долго, слегка жестикулируя, словно разговаривая про себя, стояли друг против друга, потом Бруно спросил, как же ей живется.

Она ответила, будто говорила не о себе, очень спо­койно:

— Когда ты дома совсем одна, быстро устаешь.

Она проводила его на улицу. Они прошли бок о бок до телефонной будки. Внезапно Бруно остановился и лег на землю, лицом вниз. Она присела рядом на корточки.

Как-то раз, холодным утром, она сидела в качалке на площадке перед домом, но не качалась. Мальчуган стоял рядом, разглядывая клубы пара, которые выходили у него изо рта. Она смотрела куда-то вдаль; в окне за ее спиной отражались ели.

Вечером молодая женщина шла по пустынным улицам маленького городка, словно двигалась к определенной цели. У большого освещенного окна на первом этаже ка­кого-то дома она остановилась. Там, внутри, сидела груп­па женщин, комната смахивала на школьный класс с дос­кой, на которой Франциска как раз чертила мелом график какого-то экономического процесса, но слов ее слышно не было. Тетради захлопнулись, и Франциска подсела к остальным. Она что-то сказала, и в ответ все рассмея­лись, не громко, скорее как бы про себя. Две женщины сидели обнявшись. Одна курила трубку. Другая смахнула что-то со щеки своей соседки. Франциска перестала гово­рить, и тут же несколько женщин подняли руки. Францис­ка пересчитала их, тогда подняли руки еще две или три женщины. В конце концов они, словно в знак одобрения, застучали по столам. Картина в целом выглядела вполне мирно — нет, это была не группа разгоряченных спорщи­ков, а личности, духовно близкие друг другу.

Молодая женщина отошла от окна. Зашагала по пустынному городку. На церковной башне пробили часы. Когда она проходила мимо церкви, там пели, играл орган.

Она вошла в церковь и остановилась в сторонке. Между скамьями стояло много народу, все пели, вторя священ­нику; кто-то кашлял. На скамье, среди стоящих людей, сидел ребенок и сосал большой палец. Орган гудел. Немно­го погодя она вышла на улицу.

Она шла по ночной аллее к своему поселку, жестикули­ровала, будто разговаривала сама с собой.

Ночью, стоя одна в кухне, она выпила стакан воды.

В полдень молодая женщина и Франциска, тепло уку­танные, сидели на площадке в двух качалках. Они смотре­ли, как дети рубят сухую рождественскую елку и разжи­гают костер.

Немного погодя Франциска сказала:

— Я понимаю, что у тебя не хватило духу зайти к нам. Меня тоже в иные минуты, особенно если я, выйдя из своей тихой квартиры, иду на какое-то собрание, вне­запно одолевает смертельная усталость, и мне неохота общаться с людьми...

Она:

— Я жду твоего «но».

Франциска:

— Прежде и со мной происходило то же, что сейчас с тобой. Я, например, однажды не смогла больше гово­рить. Я объяснялась с людьми записками. Или, бывало, часами стояла перед открытым шкафом и плакала, не зная, что надеть. Однажды мы с моим другом пошли на прогулку, но я внезапно остановилась. Я стояла, а он меня уговаривал. Тогда я, правда, была много моложе... Но раз­ве тебе не хочется испытать счастье, вместе с другими?

Она:

— Нет. Я не хочу быть счастливой, разве что доволь­ной. Я боюсь счастья. Мне кажется, я не выдержу счастья, голова не выдержит. Я сойду с ума или умру. Или кого-нибудь убью.

Франциска:

— Ты что, хочешь до конца жизни быть одна? Ты не мечтаешь о человеке, который душой и телом был бы предан тебе?

Она выкрикнула:

— О да! О да! Но я не хочу знать, кто он. Даже если бы я всю жизнь провела с ним, я не хотела бы узнать его близко. Только одного хотелось бы мне, — она усмехнулась, словно сама над собой, — чтобы он был неловким, этаким рохлей. Сама не знаю почему...— Она сама себя оборвала. — Ах, Франциска, я болтаю, точно девчонка-подросток.

Франциска:

— А я понимаю, откуда этот рохля! Разве твой отец не такой? Когда он был здесь последний раз и подал мне руку через стол, то угодил в баночку с горчицей.

Марианна рассмеялась; игравший мальчуган поднял на нее глаза, словно для его матери смех был чем-то необычным.

Франциска:

— Впрочем, он сегодня вечером приезжает. Я посла­ла ему телеграмму с просьбой приехать. Он надеется, что вы встретите его на вокзале.

После небольшой паузы молодая женщина сказала:

— Этого тебе не следовало делать. Мне сейчас никто не нужен. В обществе других людей все сглаживается.

Франциска:

— Мне кажется, ты воспринимаешь теперь других людей только как посторонние шумы в квартире.

Франциска положила ладонь ей на руку. И молодая женщина сказала:

— В книге, которую я перевожу, есть цитата из Бод­лера: единственная политическая акция, которую он по­нимает, — это мятеж. Мне же вдруг подумалось: един­ственная политическая акция, которую я понимаю, — это неистовый порыв.

Франциска:

— Такой порыв свойствен ведь только мужчинам.

Она:

— А как, собственно, тебе живется с Бруно?

Франциска:

— Бруно из тех, кто словно создан для счастья. Отто­го он так и растерян. И держится так манерно! Он дей­ствует мне на нервы. Я его выгоню.

Она:

— Ах, Франциска. Это ты обо всех говоришь. Но всякий раз бросают тебя.

Франциска после небольшой паузы, протестующе зама­хав было руками, не без удивления сказала:

— Собственно говоря, ты права!

Они взглянули друг на друга. Но тут молодая жен­щина прикрикнула на детей, которые стояли, отвернув­шись друг от друга, будто заклятые враги, толстяк — с явно огорченным видом.

— Эй, мальчики, сегодня не ссориться!

Толстяк облегченно улыбнулся, и оба двинулись, хоть и опустив голову и делая крюки, друг к другу.

Молодая женщина с мальчуганом ждали на тупико­вой железнодорожной станции маленького городка. Из ок­на подходившего поезда им помахал ее отец, бледный пожилой человек в очках. Много лет назад он был по­пулярным писателем, а теперь рассылал в газеты отпе­чатанные под копирку небольшие очерки и юмористиче­ские рассказы. Выходя из вагона, он никак не мог открыть дверь, дочь открыла ее снаружи и помогла ему сойти на перрон. Они оглядели друг друга и явно обрадовались. Отец передернул плечами, осмотрелся вокруг, отер губы и сказал, что руки у него от металлических предметов в вагоне плохо пахнут.

Дома дед с мальчуганом уселись на пол, и мальчуган извлек из дорожной сумки предназначенные ему подар­ки: компас и игру в кости. А потом, показывая на раз­ные предметы за окном и в комнате, спрашивал, какого они цвета. Дед часто отвечал невпопад.

Мальчуган:

— Ты так и не различаешь цвета?

Дед:

— Просто я никогда не учился видеть цвет.

Марианна подошла к ним с серебряным подносом, на котором стояла голубая посуда. От чая, когда она его наливала, шел пар; отец грел на чайнике руки. Пока он сидел на полу, у него из кармана высыпалась мелочь и связка ключей. Она все подобрала.

— Ну вот, опять ты деньги рассовал по карманам.

Отец:

— Твой кошелек я в тот раз сразу же потерял, когда ехал домой.

Пока они пили чай, он рассказывал:

— Недавно я ждал гостя. Открыл ему и вижу, что он насквозь вымок под дождем. А я только что убрал квартиру! Впустил я его, подал руку и тут заметил, что стою на коврике и старательно вытираю ноги, будто это я — вымокший гость. — Он хихикнул.

Она:

— Тебе все еще кажется, что тебя застигли врасплох?

Отец, хихикая, прикрыл рот рукой.

— Пожалуй, самое неприятное — лежать на смертном одре с открытым ртом.

Он поперхнулся чаем.

Она сказала:

— Сегодня, папа, ты будешь спать в комнате Бруно.

Отец бросил:

— Я все равно завтра уезжаю.

Вечером молодая женщина сидела в большой комнате и печатала на машинке; отец устроился поодаль с бутыл­кой вина и смотрел, как она работает. Потом подошел ближе; она подняла глаза, хотя он не помешал. Он нагнул­ся к ней.

— Я вижу, что у тебя на кофте оторвалась пуговица.

Она сняла кофту и протянула ему.

И пока она печатала, он пришил ей пуговицу иголкой и ниткой из гостиничного пакетика. И опять стал смот­реть на нее. Она заметила, подняла на него вопроситель­ный взгляд. Он извинился, сказал:

— Ты стала такая красивая, Марианна!

Она улыбнулась.

Кончив работу, она еще какое-то время правила руко­пись. Отцу никак не удавалось открыть новую бутылку ви­на. Она помогла. Он пошел на кухню, чтобы принести рюмку и для нее. Она крикнула вдогонку, где стоят рюм­ки, в ответ из кухни донеслось только громыханье посуды, потом все стихло, тогда она пошла за ним, чтобы помочь.

В комнате они сидели друг против друга, потягивали вино. Отец стал молча жестикулировать. Она сказала:

— Так говори же. Ты ведь затем и приехал. Или нет?

Отец, продолжая жестикулировать, отрицательно мот­нул головой.

— Может, лучше прогуляемся?

Он ткнул пальцем в одну сторону, в другую и начал рассказывать:

— Ты, когда была ребенком, не хотела гулять со мной. Стоило мне сказать «прогулка», и ты уже хмурилась. Но на «вечернюю прогулку» немедленно соглашалась.

Поздно вечером они шли по подъездной дороге мимо гаражей, где нет-нет да и щелкали капоты радиаторов, по направлению к телефонной будке. Остановившись перед будкой, отец сказал:

— Мне нужно позвонить.

Она:

— Но ты ведь можешь это сделать дома.

Отец коротко ответил:

— Моя сожительница ждет! — и вошел в будку.

Плохо различимый за рифленым стеклом, он набирал номер, делая много лишних движений.

А потом они пошли вверх по холму, мимо тихого, сонного поселка, откуда до них только раз донесся шум: в уборной спускали воду.

Она:

— Что же сказала твоя сожительница?

Отец:

— Хотела знать, принял ли я капсулы.

Она:

— Это все та же, что и в прошлом году?

Отец неопределенно махнул рукой:

— Теперешняя живет в другом городе.

Они шагали по верхней окраине поселка, где уже на­чинался лес. Шел мелкий снег, снежинки, падая, шурша­ли сухими дубовыми листьями и скапливались на замерз­ших лужицах собачьей мочи.

Они остановились, посмотрели на огни в долине. В од­ном из домов-коробочек где-то внизу заиграли на рояле: «Элизе».

Она спросила:

— Ты доволен, папа?

Отец отрицательно покачал головой и сказал, словно этого жеста, как ответа, было недостаточно:

— Нет.

Она:

— А ты представляешь себе, как можно было бы про­жить жизнь?

Отец:

— Ах, оставь эти разговоры.

Они пошли дальше вдоль опушки леса; время от време­ни молодая женщина поднимала голову, и на ее лицо па­дали снежинки. Она смотрела куда-то в глубину леса, где все застыло в неподвижности — так легко падал снег. Далеко за редкими деревьями поблескивал водоем, куда стекала тонкая струйка воды, разбиваясь с легким зво­ном о дно.

Она спросила:

— Ты все еще пишешь?

Отец рассмеялся.

— Ты хочешь спросить, буду ли я писать до конца своих дней, не правда ли? — Он повернулся к ней: — Мне кажется, я когда-то избрал неверное направление в жизни, но я не виню в том ни войну, ни другие внеш­ние обстоятельства. И мое писание представляется мне иной раз пустой отговоркой, — он хихикнул, — а иной раз и нет. Я так одинок, что вечером, перед тем как заснуть, мне часто не о ком даже подумать — просто оттого, что целый день я ни с кем не общался. Как писать, если тебе не о ком думать? А с той женщиной я, к примеру, встре­чаюсь главным образом затем, чтобы, когда умру, меня вовремя нашли и труп мой не валялся бы слишком долго в забросе. — Он хихикнул.

Она:

— Перестань дразнить меня.

Отец как-то неопределенно повел рукой и показал наверх, на лес:

— А гору за ним совсем не видно.

Она:

— А бывает, что ты плачешь?

Отец:

— Однажды было, да, год назад, когда я как-то вече­ром сидел дома. А потом мне захотелось пойти развлечься!

Она:

— А время тянется для тебя так же мучительно долго, как и в юности?

Отец:

— О, значительно дольше. Каждый день я как бы застреваю во времени. Вот, к примеру, сейчас: уже давно стемнело, а мне все еще кажется, что вечер только на­чинается.

Он крутанул руками вокруг головы. Она повторила за ним его движение и спросила, что это значит.

Отец:

— Я обернул голову теплым платком, представив себе долгую ночь впереди. — Он уже не хихикал, а громко смеялся. — И ты так же кончишь, Марианна. Кстати, ска­зав тебе это, я выполнил свою миссию.

Они посмеялись, и она заметила:

— Что-то похолодало. Верно?

Они спустились с холма с другой стороны поселка. Отец вдруг остановился и поднял вверх палец. Она оберну­лась на ходу:

— Да не останавливайся же, папа, если что-то хочешь сказать. Мне это еще в детстве действовало на нервы.

На следующий день они ходили по отделу женской одежды большого универмага в близлежащем торговом центре. Продавщица, обращаясь к иностранке, которая вы­шла из кабины в зеленом костюме и теперь стояла в не­решительности, сказала:

— Он вам очень к лицу.

Отец подошел и возразил:

— Но это же неправда. Костюм премерзкий. Он ей вообще не идет.

Марианна быстро шагнула к ним и потянула отца дальше.

Они поднялись на эскалаторе; сходя с него, отец споткнулся. Идя дальше, отец взглянул на нее и сказал:

— Мне хочется обязательно с тобой сфотографиро­ваться. Здесь есть автоматы?

Когда они подошли к фотоавтомату, служащий как раз менял в нем проявитель. Отец нагнулся к фотогра­фиям-образцам, прикрепленным к стенке аппарата: на че­тырех фотографиях, одна под другой, был изображен молодой человек, верхняя губа его приподнялась в улыб­ке; на одной фотографии была еще девушка. Отец внима­тельно присматривался к служащему — тот запер аппарат и выпрямился; и тогда отец словно бы с изумлением пока­зал на фотографии:

— Да ведь это вы! Не правда ли?

Служащий стоял рядом со своими фотографиями; он выглядел теперь значительно старше, был почти лысый и улыбался иначе. Он кивнул. Отец спросил про девушку, но служащий лишь махнул рукой, будто что-то отбросил прочь, и удалился.

Сфотографировавшись, они в ожидании снимков ходи­ли поблизости; отец останавливался у многих вещей. Когда они вернулись, автомат как раз выдал фотографии. Молодая женщина взяла их, но на фотографиях было лицо совершенно незнакомого человека.

Она оглянулась: перед ней стоял оригинал.

— Ваши фото уже давно готовы. Я позволил себе их посмотреть. Извините.

Они обменялись фотографиями. Отец долго разгляды­вал незнакомца и наконец сказал:

— Вы же актер, не правда ли?

Тот молча кивнул и отвел глаза:

— Но сейчас я безработный.

Отец:

— Вы всегда стесняетесь слов, которые должны про­изнести. От этого усиливается чувство неловкости.

Актер рассмеялся и опять отвел глаза.

Отец:

— Вы и в частной жизни так малодушны?

Актер сперва засмеялся и отвел было глаза, но тут же посмотрел на отца.

Отец:

— Ваша ошибка в том, полагаю, что вы всегда удер­живаете в себе что-то о себе. Для актера вы недостаточно нахальны. Вы хотите походить на героев из американ­ских фильмов, но никогда не станете подвергать себя рис­ку. Поэтому получается, что вы только рисуетесь.

Актер поглядел на молодую женщину, но она не вме­шалась в беседу.

Отец:

— Я полагаю, вам надо научиться по-настоящему бе­гать, по-настоящему кричать, раздирая рот. Я замечал, что вы, даже когда зеваете, не смеете широко открыть рот. — Он двинул актера кулаком в живот, тот скрючился. — К тому же вы плохо тренированы. Сколько времени вы без работы?

Актер:

— Я уж и дней не считаю.

Отец:

— В следующем фильме подайте мне знак, что вы меня поняли!

Актер с силой стукнул себя кулаком по ладони. Отец повторил его жест.

— Вот так! — Он пошел прочь и, обернувшись, крик­нул: — Вас еще по-настоящему не открыли! Я радуюсь, видя, что вы от фильма к фильму становитесь старше.

Актер и молодая женщина, посмотрев вслед отцу, по­жали друг другу руки и одновременно отпрянули от лег­кого удара электрического тока.

Она сказала:

— Зимой все бьет электричеством.

Они хотели разойтись, но поняли, что им нужно идти в одном направлении; они молча пошли рядом. У авто­стоянки, нагнав отца, они попрощались еще раз кивком головы, но все же прошли еще немного вместе: их маши­ны, как оказалось, стояли почти рядом.

Отъезжая, она заметила, что актер обгоняет ее; он смотрел прямо; она свернула.

Молодая женщина стояла с отцом и мальчуганом на перроне. Когда поезд подошел, она сказала:

— Твой приезд меня очень поддержал, папа.

Хотела еще что-то добавить, но запнулась. Отец стал бурно жестикулировать и вдруг сказал, обращаясь к маль­чугану, который поднимал его дорожную сумку:

— Ты знаешь, что я по-прежнему не различаю цвета. Но я хочу, чтобы ты знал также, что есть еще кое-что, чего я по-прежнему не делаю: хотя меня скоро можно будет назвать стариком, я не хожу дома в домашних туфлях и тем горжусь!

Он очень ловко, не споткнувшись, спиной поднялся на подножку и исчез в вагоне; поезд уже тронулся.

Мальчуган заметил:

— Он не такой уж неловкий.

Она:

— Он всегда только прикидывался.

Стоя на пустом перроне — следующий поезд прибы­вал только через час, — они обернулись и посмотрели на полого уходящую вверх гору за городком.

Она сказала:

— Завтра сходим на гору! Я никогда еще не была там на вершине.

Мальчуган кивнул.

Она:

— Но нам нельзя будет долго копаться. Дни еще ко­роткие. Захвати с собой компас.

Под вечер они зашли в зоопарк поблизости от дома, где звери живут на открытом воздухе, и оказались среди множества людей, которые молча двигались по дорож­кам между вольерами; только в комнате смеха несколько человек громко хохотали. Солнце зашло, большинство посетителей заторопились к выходу. Молодая женщина и мальчуган остановились у какой-то клетки, стояли, смот­рели. Смеркалось; поднялся ветер, они остались в парке почти одни. Она сидела на краю бетонной площадки, по которой мальчуган кружил на электромобиле.

Она поднялась, но он крикнул:

— Здесь так здорово. Я еще не хочу домой.

Она:

— Я тоже не хочу. Я и встала потому, что здесь так здорово.

Она глядела на желтевшую полоску закатного неба, на фоне которого безлистные ветки казались особенно голыми. Внезапно откуда-то ветер погнал по бетонному треку сухую листву — словно из другого времени года.

Они подошли к дверям своего дома уже в темноте. В почтовом ящике лежало письмо. Прочтя адрес, она пе­редала письмо сыну. Воткнула ключ в замочную скважи­ну, но не отпирала. Мальчуган ждал; в конце концов он сказал:

— Может, войдем?

Она:

— Давай побудем еще немного на воздухе!

Они долго стояли перед дверью. Какой-то человек с плоским чемоданчиком, пройдя мимо, снова и снова обо­рачивался на них.

Вечером, пока она готовила в кухне ужин, время от времени забегая в большую комнату, чтобы править руко­пись, мальчуган читал вполголоса письмо: «Дорогой Сте­фан! Вчера я видел тебя, когда ты возвращался из школы домой. Я ехал в потоке машин и не мог остановиться. Ты как раз применил захват шеи, борясь со своим тол­стым приятелем». В этом месте мальчик хмыкнул. «Иной раз мне кажется, что тебя вообще никогда не было. Мне хочется тебя видеть и, — тут читающий мальчуган нахмурил брови, — тебя обнюхать...»

Ночью молодая женщина сидела одна в большой ком­нате и слушала музыку, все время одну и ту же пластинку: “The Lefthanded Woman”[2].

Она вышла со всеми Из шахты метро

Она поела со всеми в закусочной

Она сидела со всеми в прачечной-автомате

Но однажды я увидел ее одну

У стенда с газетами

Она вышла со всеми из конторы в высотном здании

Она толкалась со всеми

У прилавка универсама

Она сидела со всеми у детской площадки

Но однажды я увидел ее в окно

Одну за шахматной доской

Она лежала со всеми в газоне парка Она смеялась со всеми В комнате смеха

Она визжала со всеми, летя с «русских гор»

А потом я увидел ее одну —

Только в моих мечтах

Но сегодня у меня в незапертом доме: телефонная трубка лежит наоборот карандаш — слева от блокнота а рядом — чашка, ручкой влево повернутая рядом яблоко, очищенное слева направо (не до конца очищенное)

Занавески отдернуты с левой стороны

И ключи от дома лежат

В левом кармане пиджака

Ты выдала себя, женщина-левша!

А может, хотела подать мне знак?

Я хотел бы встретить тебя в чужих краях

Там я наконец-то увижу тебя одну среди всех других

И ты увидишь МЕНЯ среди тысяч других

И мы наконец-то пойдем навстречу друг другу.

Утром молодая женщина и мальчуган, одетый без на­рочитости для прогулки на гору, кстати, не очень высокую, вышли из дому. Они шли по улочкам, мимо других бун­гало; остановились только у одного глухого, как и почти все здесь, фасада, перед коричневой дверью, справа и сле­ва от которой висели два фонаря на черных ножках, словно украшая гигантский саркофаг.

Они шли дальше по отлого поднимавшейся вверх лес­ной дороге, где солнце просвечивало едва брезжущим све­том. Свернув с дороги, они полезли вверх по склону, про­шли мимо пруда, вода из которого зимой была спущена. Остановились у еврейского кладбища в гуще леса, где надгробья наполовину ушли в землю. Поднялись выше — там ветер гудел на очень высокой ноте, чуть не до боли в ушах. Снег здесь был чистый, белый, а ниже он был усыпан крупинками сажи; вместо собачьих следов тут виднелись следы косуль.

Они поднимались все выше, продираясь сквозь подле­сок. Отовсюду доносилось птичье щебетанье. Маленький ручей звенел талой водой. Из дубовых стволов росли тонкие ветви, на которых шевелились сухие листья; по­лоски белой коры, свисая с берез, дрожали.

Они пересекли поляну, на краю которой сгрудились косули; увядшие травинки выглядывали из-под не очень глубокого снега и склонялись на ветру.

Чем выше они поднимались, тем светлее становилось вокруг. Их потные лица были исцарапаны. На вершине — путь к ней был не слишком долгим — они присели с под­ветренной стороны валуна и из сухого хвороста сложили костер.

Уже перевалило за полдень, они сидели у костра, глядя вниз, на долину, где время от времени в лучах солнца взблескивала проезжавшая машина; мальчуган держал в руках компас. Внезапно в долине вспыхнул длинный луч и тут же погас: открытое окно среди многих закрытых.

Было так холодно, что клубы дыма от костра, едва поднявшись с подветренной стороны над валуном, тотчас рассеивались и исчезали. Молодая женщина и мальчуган поели картошки, которую прихватили с собой в мешочке и испекли в золе, выпили горячего кофе из термоса. Она повернулась к сыну, тот неподвижно сидел, не отрывая глаз от долины. Она легонько погладила его по спине, и он, словно именно это и следовало сейчас сделать, рас­смеялся.

Немного погодя она сказала:

— Однажды ты так же сидел у моря и часами смотрел на волны. Помнишь?

Мальчуган:

— Конечно. Было уже темно, но я не хотел уходить. Вы с отцом рассердились, вы опаздывали в отель. На тебе был зеленый костюм и белая кофточка с кружевными манжетами. А еще шляпа с большими полями, тебе прихо­дилось ее держать из-за сильного ветра. На том берегу не было ракушек, только круглые камешки.

Она:

— Когда ты начинаешь вспоминать, я боюсь, как бы ты задним числом на чем-нибудь не поймал меня.

Мальчик:

— На другой день Бруно шутя толкнул тебя в платье и туфлях в море. На тебе были коричневые туфли на застежке с пуговкой...

Она:

— А помнишь, как однажды вечером ты лежал тихо­-тихо на спине в песочнице перед домом?

Мальчик:

— Этого я совсем не помню.

Она сказала:

— Вот теперь-то наконец и я кое-что вспомнила! Ты заложил руки за голову и подогнул под себя ногу. Было лето, ночь стояла совсем ясная, без луны, одни звезды на небе. А ты лежал на спине в песочнице, словно тебе ни до чего дела нет.

Немного погодя мальчуган сказал:

— Может, потому, что в песочнице мне было так спокойно.

Они поглядывали вокруг, ели. Внезапно она рассмея­лась, покачала головой. И стала рассказывать:

— Много лет назад я как-то видела картины одного американского художника, четырнадцать штук, поставлен­ные в ряд, они изображали крестный путь Иисуса Хри­ста — ты же помнишь, как он исходил кровавым потом на горе Елеонской, как его бичевали и так далее... Но на картинах не было ничего, кроме белого фона и черных штрихов, которые пересекали его вдоль и поперек. Пред­последняя картина — «Снятие со креста» — была почти вся заштрихована черным, а последняя, на которой Иису­са кладут в гроб, была неожиданно совсем белая. И вот что самое странное: я шла медленно вдоль этого ряда картин, и, когда дошла до последней, совсем белой, я вне­запно, секунду-другую, видела на ней предыдущую, почти черную, как рябящее в глазах отражение, а потом опять только белую.

Они поглядывали вокруг, ели и пили. Мальчуган по­пытался свистнуть, но на холоде у него ничего не получи­лось. Молодая женщина сказала:

— Давай, перед тем как уйти, еще раз снимемся.

Мальчуган снимал ее громоздким старым «полярои­дом»[3]. На снимке она вышла так, будто ее снимали снизу, точно она смотрела на снимавшего сверху вниз, стоя на фоне неба; еще вышли только самые верхушки деревьев. Она, словно испугавшись, воскликнула:

— Такими, значит, видятся взрослые детям!

Дома она села в ванну, и мальчуган тоже сел к ней. Они откинулись на спину, прикрыли глаза. Мальчик сказал:

— Я все еще вижу деревья на горе.

От воды шел пар. Их поселок в сумерках казался частицей леса, высившегося позади, и темнеющего неба.

Мальчуган в ванне засвистел, она посмотрела на него, пожалуй, даже строго.

Ночью она сидела за пишущей машинкой и быстро печатала.

Днем она шла в толпе по пешеходной зоне городка, с пластиковой сумкой в руках, довольно помятой, которой, видимо, уже не раз пользовались. Среди людей, шедших впереди, был Бруно. Она следовала за ним, а он уходил все дальше. Немного погодя он словно случайно обернул­ся, и она тотчас сказала:

— В магазине, вот там, дальше, я недавно видела сви­тер — он тебе подойдет.

Она взяла его за руку, и они зашли в магазин, где продавщица — за ней стоял манекен — сидела, закрыв глаза, сложив красные огрубелые руки на коленях, и от­дыхала; брови у нее свело, точно успокоение было болью, уголки губ опустились. Когда Марианна и Бруно вошли, она поднялась, опрокинув при этом свой стул, и споткну­лась о валявшуюся на полу вешалку.

Она чихнула, надела очки; снова чихнула.

Молодая женщина заговорила с ней медленно, словно хотела ее успокоить:

— На прошлой неделе я видела у вас в витрине серый мужской свитер из кашемира.

Продавщица, перебирая пальцами, поискала на одной из полок. Марианна, заглянув ей через плечо, достала свитер и подала Бруно, чтобы он примерил. Из угла, где на полу стояла детская корзинка, послышался плач. Про­давщица сказала:

— Я не рискую подходить к нему с таким насморком.

Молодая женщина пошла в угол, успокоила ребенка — просто нагнулась над ним, и только. Бруно был уже в сви­тере и смотрел на продавщицу, но та лишь пожала плеча­ми и долго сморкалась. Марианна тихо сказала Бруно, чтобы он не снимал свитера. Он хотел заплатить, но она покачала головой, показала на себя и подала продавщице купюру. Продавщица ткнула пальцем в пустую кассу, тогда молодая женщина так же тихо сказала, что зайдет за сда­чей завтра.

— Или вот что: зайдите вы ко мне. Да, зайдите ко мне!

Она быстро написала свой адрес.

— Вы же одна с младенцем. Не правда ли? Как приятно видеть в магазине человека, а не раскрашенный монстр. Извините, что я так говорю о вас, будто имею на это право.

Когда они выходили, продавщица достала карманное зеркальце и посмотрелась в него; поднесла к носу каран­даш от насморка, провела им по губам.

На улице Марианна сказала Бруно:

— Так ты, значит, еще жив...

Бруно ответил даже как-то радостно:

— Иной раз вечером я сам как-то вдруг удивляюсь, что я все еще существую. Вчера, кстати, я заметил, что перестал считать дни, прожитые без тебя. — Он засмеял­ся. — Мне приснилось, что все люди, один за другим, схо­дят с ума. Все, кого поражала болезнь, начинали откровен­но радоваться жизни, так что у нас, кто остался здоровым, совесть была чиста... Стефан спрашивает обо мне?

Она сказала, снимая у него сзади со свитера этикетку:

— Заходи как-нибудь.

Она ушла, а он зашагал в другом направлении.

Она читала в кафе газету и что-то про себя бормотала. Подошел актер и остановился перед ней.

— Я узнал вашу машину, там, на стоянке.

Она поглядела на него без удивления, сказала:

— А я как раз читаю, после долгого перерыва, газету. Я ничего не знала, что происходит в мире. Какой у нас месяц?

Актер сел за ее столик:

— Февраль.

— А в какой части света мы живем?

— В какой-то одной среди других.

Она:

— У вас есть имя?

Актер назвался, отвел глаза в сторону и, засмеявшись, стал передвигать рюмки туда-сюда по столу. Наконец снова взглянул на нее и сказал:

— Я еще никогда не бегал за женщинами. Вас я ищу уже несколько дней. У вас такое кроткое лицо — будто вы всегда помните, что придется умереть! Извините, если я говорю глупости. — Он покачал головой. — Ах, мне вечно хочется взять свои слова обратно! В последние дни я не знал ни минуты покоя от страстного желания увидеть вас. Не сердитесь, пожалуйста. Вы кажетесь мне такой свободной, у вас такая, — он рассмеялся, — такая сильная линия жизни на лице! Я сгораю от желания видеть вас, все во мне пылает от желания вас видеть. Вы, может, думаете, что я психую оттого, что так долго сижу без работы? Но не говорите ничего. Вы должны быть со мной. Не оставляйте меня одного. Я хочу вас. Какими же по­терянными созданиями были мы до сих пор, не правда ли? У одной трамвайной остановки я прочел: ОН любит тебя, ОН спасет тебя, и я тотчас подумал о вас. Нет, не ОН, МЫ спасем друг друга. Мне хотелось бы со всех сторон окутывать вас, ощущать вас всюду, рукой чувствовать жар, исходящий от вас, еще прежде, чем я коснусь вас! Не смейтесь надо мной. О, как я жажду вас! Быть с вами сейчас, во всю силу, навсегда!

Они сидели недвижно друг против друга; вид у него был злой; а потом он выскочил из кафе. Она осталась среди чужих людей — сидела не двигаясь.

Ярко освещенный рейсовый автобус — в нем две-три пожилые женщины — медленно сделал круг по большой площади и исчез в ночи; пустые петли-держалки раскачи­вались в нем.

Молодая женщина и мальчуган сидели вечером в боль­шой комнате и играли в кости. На улице завывал ветер: сотрясал наружные двери. Время от времени они прерыва­ли игру, чтобы прислушаться, как воет ветер.

Зазвонил телефон — звонил долго. Наконец мальчуган подошел и сказал в трубку:

— Мне неохота сейчас разговаривать. — И обернув­шись к матери: — Бруно хочет сейчас зайти к нам, с учи­тельницей.

Она сделала рукой знак, означающий согласие, и маль­чуган сказал в трубку:

— Да, я еще не лягу.

Они продолжали играть, тут зазвонил звонок, на этот раз дверной.

На пороге стоял издатель и, обращаясь к мальчугану, открывшему дверь, тотчас спросил:

— Что это: сам маленький, глазки спят, а в постель после детской передачи не хотят?

Он большими шагами подошел к молодой женщине и обнял ее.

Она спросила:

— Вы опять от вашего погибающего автора?

Издатель:

— Никакого погибающего автора нет. И никогда не было.

Он вытащил из кармана пальто бутылку шампанского и сказал, что в машине есть еще бутылки.

Она:

— Так пригласите же зайти и шофера!

Издатель, после небольшой паузы, помахал из откры­той двери шоферу, и тот, тщательно вытерев ноги, робко вошел.

Издатель:

— Вы приглашены на бокал шампанского.

Она:

— Или на два.

Дверной звонок опять зазвонил, шофер открыл дверь — на пороге стояла продавщица из того магазинчи­ка, она улыбалась и словно похорошела.

В большой комнате одни сидели, другие стояли, пили шампанское. Мальчуган продолжал бросать кости. Зву­чала музыка. Издатель смотрел куда-то в пространство; потом стал переводить взгляд с одного гостя на другого; вдруг чему-то обрадовался и долил бокал шофера.

Но вот опять раздался звонок, это был телефон. Моло­дая женщина подбежала к нему и тотчас сказала:

— Это же вы, правда? Ваш голос совсем близко. Вы в телефонной будке на углу, я слышу!

Дверной звонок коротко звякнул — так, словно за две­рью стоял кто-то знакомый.

Она сделала головой знак, чтобы кто-нибудь открыл, а сама продолжала говорить по телефону.

— Нет, я не одна. Вы же слышите. Но приходите. Приходите!

В открытую дверь вошли Бруно с Франциской.

Франциска сказала, обращаясь к Марианне:

— А мы думали, что застанем здесь самого одинокого на земле человека.

Марианна:

— Прошу простить, но сегодня в виде исключения я не одна.

Франциска — мальчугану:

— У меня есть имя. Поэтому не называй меня

«учительница», когда говоришь обо мне, как только что по телефону.

Издатель:

— Тогда и я тоже с этой минуты не желаю называться «издатель», меня зовут Эрнст.

Марианна обняла Бруно.

Издатель подошел к ним и сказал Франциске:

— Давайте и мы обнимемся! — и сразу ее обнял.

Молодая женщина вышла на улицу, к дому медленно

подходил актер. Она молча впустила его.

Бруно оглядел его внимательно и сказал:

— Так это вы друг моей жены? — И добавил: — Вы спите с моей женой, да? Во всяком случае, собираетесь. Не так ли? — Он сверлил актера взглядом, точно был у себя в конторе. — Вы, видно, из тех, кто ездит в старой малолитражке, а на заднем сиденье держит политические порножурналы. — Он продолжал сверлить актера взгля­дом. — И ботинки у вас не чищены. Но вы хоть блондин. Может, у вас даже голубые глаза? — Он еще посверлил актера взглядом, но вдруг отвел глаза; молодая женщина спокойно стояла рядом.

Бруно сказал:

— Знаете, я просто так болтаю, без всякого умысла.

Все были в большой комнате. Издатель танцевал с продавщицей. Шофер сходил к машине и вернулся с несколькими бутылками шампанского. Он переходил, чокаясь, от одного гостя к другому.

Мальчуган играл, сидя на полу. Бруно присел возле него на корточки и стал следить за игрой.

Мальчуган:

— Сыграешь со мной?

Бруно:

— Сегодня вечером я не могу играть. — Он попробовал бросить кости и повторил: — Нет, правда, сегодня вечером я не могу играть!

Продавщица, высвободившись из рук издателя, накло­нилась и, включившись в игру, бросила кости; продолжала танцевать и между прочим играла с мальчиком.

Издатель и Франциска, держа в руках полные бокалы, ходили вокруг друг друга.

Бруно в ванной стриг ребенку ногти на ногах.

Издатель и Франциска, улыбаясь, медленно ходили по коридору мимо друг друга.

Бруно стоял рядом с мальчуганом, уже лежавшим в постели. Тот сказал:

— Вы все так странно молчите.

Бруно еще постоял, склонив голову на плечо; потом потушил свет.

Вместе с женой он по коридору прошел к остальным гостям. Навстречу им шел актер, Бруно одной рукой обнял жену за плечи, но тут же снял руку.

Актер сказал Марианне, что искал ее.

Все собрались в большой комнате; говорили мало. И все-таки казалось, что они, не дожидаясь настоятельно­го приглашения, все ближе придвигались друг к другу, да так и сидели какое-то время.

Продавщица, откинув голову, сказала:

— Какой же долгий был сегодня день! У меня будто глаз не осталось — одни дыры, и горели они немилосерд­но. Теперь боль утихает, и постепенно я опять начинаю видеть.

Шофер, сидевший с ней рядом, сделал движение, словно хотел вцепиться ей в волосы, но опустил руку.

Издатель стал на колени перед продавщицей и принял­ся целовать ей палец за пальцем.

Шофер показывал всем по очереди фотографии, которые достал из бумажника.

Франциска сказала продавщице:

— Почему вы не вступите в какую-нибудь партию?

Продавщица промолчала, но внезапно обняла Францис­ку; та высвободилась и сказала, глядя на Марианну:

— Одиночество служит причиной самой леденящей, самой мерзкой боли — боли, вызванной призрачностью твоего существования. И тогда нужны люди, которые доказали бы тебе, что ты еще не окончательно потерял человеческий образ.

Шофер энергично кивнул и поглядел на издателя; тот поднял вверх руки и сказал:

— Я не возражал.

Продавщица тихо подпевала мелодии, а потом улеглась на пол и вытянула ноги.

Шофер вытащил блокнот и принялся всех рисовать.

Франциска открыла было рот, но шофер сказал:

— Пожалуйста, не двигайтесь!

И Франциска закрыла рот.

Все молчали, пили, опять молчали.

Внезапно все одновременно расхохотались.

Бруно, обращаясь к актеру, сказал:

— А знаете ли вы, что сидите на моем месте?

Актер поднялся, чтобы пересесть на другой стул.

Шофер, продолжая рисовать, строго сказал:

— Оставайтесь где сидели!

Бруно вытянул из-под садившегося актера стул, и тот грохнулся на спину.

Поднимался актер медленно, а потом как-то нереши­тельно шагнул к Бруно.

Шофер пытался разнять этих двоих, катавшихся по полу.

Продавщица надела очки.

Франциска обменялась взглядом с издателем, и он начал рассказывать, как во время войны пережил однажды кораблекрушение.

Молодая женщина смотрела в окно, в сад, — там сильно раскачивались верхушки деревьев.

Шофер принес из машины аптечку.

Он соединил руки актера и Бруно, пятясь, отошел, знаками давая понять, чтобы они оставались в этом положении, и стал их рисовать. Бруно и актер скорчили гримасы, а шофер закричал:

— Не смеяться!

Бруно и актер одновременно вымыли в ванной лица.

Продавщица с Франциской тоже вошли в ванную и осторожно вытерли их полотенцем.

Шофер показывал всем готовые рисунки.

Марианна и Бруно вышли на площадку. Немного по­молчав, Бруно спросил:

— Ты уже успела обдумать, как будешь жить дальше?

Она ответила:

— Нет. Как-то раз я на миг очень ясно увидела свою будущую жизнь и до глубины души похолодела.

Они стояли, смотрели вниз на гаражи, где скользили подгоняемые ветром целлофановые мешочки. По улице шла та же самая пожилая женщина, но без собаки, из-под пальто виднелось длинное вечернее платье, Она тотчас с ними поздоровалась, помахала обеими руками, словно ей было все известно; они ответили ей.

Молодая женщина спросила, нужно ли ему завтра на работу.

Бруно:

Они, под руку, вошли в большую комнату через дверь, выходящую на площадку; шофер, потягивая шампанское, показал на них пальцем и воскликнул:

— Поистине любовь еще существует!

Продавщица шлепнула его по вытянутому пальцу

и сказала:

— Ребенок спит.

Шофер повторил свои слова тише.

Издатель, прислонясь к креслу Франциски, согласно кивнул; задремал. Франциска осторожно поднялась и, взяв шофера за руку, потянула за собой, они танцевали щека к щеке.

Актер подошел к молодой женщине, стоявшей у окна.

Они вместе смотрели в окно, за которым ярко свети­лось усеянное звездами грозное небо, посылая свой свет куда-то за звезды в неведомую даль.

Спустя немного времени он заговорил:

— Существуют столь отдаленные от нас галактики, что свет их слабее, чем фоновое свечение ночного неба... Мне хотелось бы оказаться сейчас с вами где-нибудь совсем-совсем в другом месте.

Она тотчас отозвалась:

— Пожалуйста, не стройте никаких планов на мой счет.

Актер долго смотрел на нее, так что и она в конце концов вынуждена была посмотреть на него; и вдруг начала рассказывать:

— Однажды я лежала в больнице и видела, как одна очень старая, больная, бесконечно печальная женщина гладила медицинскую сестру, стоявшую у ее постели, но гладила она только ноготь ее большого пальца, только ноготь.

Они все еще смотрели друг на друга.

Наконец актер сказал:

— Пока мы смотрели друг на друга, я разглядел все помехи в моей прежней жизни, словно пороги, пре­пятствовавшие моему влечению к вам, порог за порогом, и в то же время, продолжая смотреть на вас, я ощутил, как эти помехи одна за другой утрачивают свое значение и остаетесь лишь вы. Теперь я люблю вас. Я люблю вас.

Бруно сидел неподвижно; только пил.

Продавщица, оставив шофера, стала танцевать с Фран­циской.

Шофер чуть покачивался; попытался шагнуть к одному, к другому; в конце концов стал в сторонке.

Бруно тихо бормотал стихи:

Боль моя, словно пропеллер, и некуда с ней укрыться, а ему бы только крутиться.

Франциска, танцуя, посмеялась над ним.

Актер, стоя у окна, оглянулся на Бруно, когда тот спросил: разве это не прекрасное стихотворение?

Издатель, не открывая глаз, словно он только притво­рялся спящим, сказал:

— Я беру его для нашего следующего фирменного календаря. — Он поглядел на потягивавшего шампанское шофера: — А вы напились. — Резким движением поднялся и объявил: — Я отвезу вас домой. Где, собственно, вы живете?

Шофер:

— Эх, останемся еще. Ведь завтра вы не станете больше со мной разговаривать.

Издатель:

— Откуда вы меня знаете?

Продавщица подошла к молодой женщине, стоявшей у окна, и сказала:

— Я тоже частенько стою в своей мансарде у окошка и смотрю на облака. Тогда я чувствую, что еще живу.

Она взглянула на часы, а Марианна тотчас обратилась к издателю, медленно проходившему в танце с Франциской мимо них:

— Ей пора к ребенку.

Издатель, прижав руку к сердцу, поблагодарил Фран­циску; склонился перед продавщицей.

А молодой женщине очень серьезно сказал:

— Вот и опять мы не увидели друг друга при дневном свете!

Они направились к двери, шофер шел сзади, покачи­ваясь и позвякивая ключами от машины, которые у него потом забрал издатель.

Когда Марианна закрыла за ними дверь и вернулась в большую комнату, там сидела одна Франциска, дергая себя за короткие белокурые волосы. Марианна оглянулась, ища Бруно и актера, Франциска знаком показала, что они внизу, в подвале. Музыка кончилась, слышен был

стук мячей пинг-понга. Франциска и молодая женщи­на сидели друг против друга; ветер раскачивал качалки на площадке.

Франциска:

— Эта продавщица с ее младенцем! Ты со своим ребенком! А мне завтра опять в школу! Собственно, дети нагоняют на меня страх. Иной раз я вижу по их лицам, что они готовы меня убить — своими голосами, своими движениями. Они орут вразнобой, носятся туда-сюда, пока у тебя в глазах не потемнеет и голова адски не закружит­ся. Какой в них толк?

Она опустила голову, словно соглашаясь с ней, и отве­тила после паузы:

— Быть может, благодаря им у нас чаще бывает повод поразмыслить.

Франциска, держа в руке какую-то карточку, сказала:

— Уходя, твой издатель сунул мне свой адрес. — Она поднялась. — А теперь даже мне хочется остаться одной.

Марианна обняла ее.

Франциска:

— Вот это уже лучше.

Стоя в проеме двери, в пальто, она сказала:

— У меня есть шпионы, они донесли мне, что ты разговариваешь сама с собой.

Она:

— Я знаю. Эти разговоры с самой собой мне настолько приятны, что я уж и меры не знаю!

Франциска, после паузы:

— Закрой дверь. Не то простудишься.

И она медленно пошла по улице, тяжело переставляя ноги, опустив голову; одна рука ее висела сзади, будто она тянула за собой нагруженную провизией тележку.

Молодая женщина спустилась в подвал, где еще оста­вались Бруно и актер. Бруно спросил:

— Мы что, последние?

Она кивнула.

Бруно:

— Мы только кончим партию.

Они играли очень серьезно, а она скрестила руки на груди, защищаясь от холода, и следила за ними.

Они втроем поднялись по лестнице.

Подойдя к вешалке, Бруно стал одеваться; актер вслед

за ним — тоже. Натягивая джемпер-безрукавку., он снача­ла сунул голову не в то отверстие.

Она заметила это и улыбнулась.

Открыла дверь.

Бруно уже был в пальто; актер вышел за ним и сказал, что приехал на машине.

Бруно мгновение смотрел куда-то в пространство, а потом сказал:

— Это хорошо. Я, знаете ли, вспотел.

Молодая женщина стояла в дверях и глядела им вслед, пока они шли по улочке.

Они остановились и, стоя рядом, спиной к ней, помочи­лись. Идя дальше, ни тот ни другой не желал быть справа, так что они то и дело менялись местами.

Она вернулась в дом. Закрыла дверь, заперла ее. Унесла бокалы и бутылки в кухню; выбросила из пепель­ниц окурки; вымыла посуду. Поставила стулья в большой комнате на место; проветрила.

Потом открыла дверь в детскую; мальчик как раз перевернулся во сне; при этом ноготь, который Бруно неаккуратно подстриг, царапнул по одеялу.

Стоя перед зеркалом, она сказала:

— Ты не предала себя. Никому не удастся больше унижать тебя!

Она сидела в большой комнате, положив ноги на стул, и разглядывала рисунок, оставленный шофером. Налила себе виски в стакан; закатала рукава свитера. Улыбнулась словно бы про себя и тряхнула стаканчиком с игральны­ми костями; откинулась на спинку стула и пошевелила пальцами ног. Долго-долго сидела очень тихо, а ее зрачки, пульсируя, расширялись и темнели; но вдруг она вскочила, взяла карандаш, лист бумаги и тоже начала рисовать: сначала свои ноги на стуле, потом комнату за ними, окно, меняющееся на протяжении ночи звездное небо — каждый предмет она выписывала во всех подробностях. И рисовала не размашистыми штрихами, а скорее дрожащими, неловкими; но ей нет-нет да и удавалось нанести единым росчерком линии, точно по вдохнове­нию. Прошли часы, прежде чем она отложила лист. Она долго разглядывала его; потом опять стала рисо­вать.

Днем она сидела на площадке в качалке. Верхушки елей, отражаясь за ней в оконном стекле, гнулись. Она стала качаться; подняла руки. Одета она была легко, без одеяла на коленях.

«Так все вместе, каждый на свой манер, продолжают эту будничную жизнь — кто с раздумьями, кто без оных; жизнь словно бы идет своим чередом — ведь даже в самые роковые минуты, когда все поставлено на карту, человек продолжает жить, как если бы ничего не стряслось».

«Избирательное сродство»

Париж, зима и весна 1976 г. Перевод И. Каринцевой. Впервые был опубликован в журнале «Иност­ранная литература», 1982, № 2.

Примечания

1

Магазин беспошлинной торговли (в аэропорту).

2

Женщина-левша (англ.).

3

Аппарат для моментальной фотографии.


home | my bookshelf | | Женщина-Левша |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу