Book: Война на весах Фемиды. Война 1941—1945 гг. в материалах следственно-судебных дел. Книга 2



Война на весах Фемиды. Война 1941—1945 гг. в материалах следственно-судебных дел. Книга 2

Война на весах Фемиды

Война 1941–1945 гг. в материалах следственно-судебных дел.

Книга 2. Изнанка войны

Вячеслав Звягинцев

Предисловие к книге 2

Тех, кто уже ознакомился с содержанием книги 1, нет необходимости убеждать в том, что лик войны жесток, ужасен, непригляден. И эмбрионы преступности размножаются на войне намного быстрее, чем в мирные годы. Война — это не только героические подвиги, бесстрашие, преодоление и жертвенность. Это не только кровь, но и грязь. Тяжелейшие экстремальные условия военного времени обнажают низменные проявления людей, порождают всплеск уголовной преступности. Насилие, бандитизм, мародерство — все это непременные атрибуты войны, ее неизбежная оборотная сторона. Или, другими словами — ее изнанка. Ранее она не была предметом исследований, поскольку недоступны были первоисточники — постановления следственных органов и приговоры военных трибуналов.

К сожалению, любой эпизод минувшей войны — будь то оборона Брестской крепости или, например, окружение наших войск под Вязьмой — можно рассматривать через следственно-судебную призму и оценивать его на весах Фемиды…

Между тем, у войны есть не только изнанка. Есть и фасад, с которого мы и начнем наш рассказ. Это главные военные символы проявленного на войне героизма и жертвенности. История так распорядилась, что к описанию этих символов тоже можно добавить по несколько штрихов, основываясь на материалах архивных следственно-судебных дел.


В. Звягинцев. 2017

Глава 1. Символы и мифы войны

1. «Умираю, но не сдаюсь»

Сегодня о героическом сопротивлении защитников Брестской крепости знает каждый. Но так было не всегда. О том, что в первый же день вероломного вторжения отборные фашистские войска обломали у стен этой цитадели зубы, встретив ожесточенное сопротивление, большинство советских людей узнали лишь во времена хрущевской «оттепели». Узнали, благодаря писателю-фронтовику Сергею Сергеевичу Смирнову. До него в газетах и журналах уже было несколько публикаций[1], но он провел поистине титаническую исследовательскую работу, возвратив из небытия имена подлинных героев, получивших после этого всенародное признание.

В свое время С. С. Смирнов был очень популярным в стране человеком. Помню его потрясающие рассказы о неизвестных героях. Когда они транслировались по телевизору, вся страна буквально замирала у черно-белых экранов. На наших глазах С. С. Смирнов творил историю — по крупицам восстанавливал неизвестные страницы войны…

Крепостью фашисты планировали овладеть с ходу, воскресным утром 22 июня 1941 года. Задачу эту поставили перед 45-й пехотной дивизией и поддерживавшими ее огнем артиллерийскими и авиационными частями. Эта фашистская дивизия без особого труда, всего за несколько дней, оккупировала Варшаву и Париж. Но цитадель оказалась ей не по зубам. Героический гарнизон, отрезанный от остального мира, лишенный воды и продовольственных запасов, не собирался сдаваться врагу. В течение первого дня войны немецкая дивизия потеряла при штурме Брестской крепости 21 офицера, 290 унтер-офицеров, много солдат.

«Умираю, но не сдаюсь». Эти слова, нацарапанные слабеющей рукой одного из бойцов, оборонявших Брестскую крепость, лишь через пятнадцать лет после Победы стали символом бесстрашия, героизма и несгибаемой стойкости защитников Родины. А до этого о первой драматической боевой странице истории Великой Отечественной войны не было известно практически ничего. Генерал-майор И. С. Лазаренко, о судьбе которого рассказано в книге 1 — не единственный встретивший войну в Бресте командир, которых еще в 1941 году отдали под суд военного трибунала за паникерство, трусость, оставление без боя своих позиций или развал фронта. А немногие из тех, кто остался в живых, хранили молчание. Молчание, впрочем, было легко объяснимым — защитники крепости, побывавшие в немецком плену и освобожденные или бежавшие из него, оказались затем в советских фильтрационных лагерях, были отправлены в штрафные части, а после Победы — на принудительные работы в строительные батальоны.

В предисловии к своей книге «Брестская крепость» С. С. Смирнов писал: «Десять лет назад Брестская крепость лежала в забытых заброшенных развалинах, а вы — ее герои-защитники — не только были безвестными, но, как люди, в большинстве своем прошедшие через гитлеровский плен, встречали обидное недоверие к себе, а порой испытывали и прямые несправедливости»[2].

Пришлось повоевать в штрафных и штурмовых частях побывавшим в плену: командиру батальона 333-го стрелкового полка старшему лейтенанту А. Г. Мамчику (в 13-м отдельном штурмовом стрелковом батальоне 3-го Белорусского фронта) и командиру 2 пулеметной роты того же полка лейтенанту Н. В. Шмелеву (в 8-й отдельной штрафной роте 10-й армии, погиб 25 октября 1943 года). После освобождения из плена воевали в армейских штрафных ротах рядовые И. К. Беляев и В. И. Сидоренко из 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД, И. В. Кузнецов (333-й стрелковый полк), Н. И. Пашеников (455-й стрелковый полк). Все они, кроме И. В. Кузнецова, погибли на фронте.

Один из самых известных героев Брестской крепости — командир 44-го стрелкового полка 42-й стрелковой дивизии майор П. М. Гаврилов, награжденный в 1957 году звездой Героя Советского Союза. После освобождения из плена в мае 1945 года он по результатам проверки в фильтрационном лагере НКВД был исключен из партии. Некоторые авторы утверждали, что Гаврилов тоже отсидел десять лет в лагере. Но это не соответствует действительности[3]. А вот многие другие защитники крепости были осуждены.

По данным исследователя обороны Брестской крепости подполковника запаса Ю. В. Фомина[4] еще в годы войны были осуждены:

начальник артиллерии 333-го стрелкового полка капитан В. Я. Ковязин — в феврале 1942 года приговорен Особым совещанием при НКВД СССР по ст. 193—9 п. «а» УК РСФСР (самовольное оставление части) к 8 годам лишения свободы;

рядовой музыкантского взвода 125-го стрелкового полка А. К. Дубина — в сентябре 1944 года, после освобождения из плена, осужден военным трибуналом 1-го Белорусского фронта за измену родине по ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР к 10 годам лагерей;

рядовой 125-го стрелкового полка И. А. Ртвеладзе — в апреле 1943 года приговорен военным трибуналом Пятигорского гарнизона по ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР к 10 годам лагерей;

командир стрелкового взвода 333-го стрелкового полка лейтенант А. М. Шишалкин — в августе 1942 года осужден Особым совещанием по ст. 58—1 УК РСФСР на 10 лет лагерей.

После войны из числа военнослужащих, защищавших Брестскую крепость, были осуждены:

политрук роты Н. К. Санджиев — 8 декабря 1945 года приговорен Алтайским краевым судом по ст. 58–10 ч. 2 УК РСФСР (антисоветская агитация) к 5 годам лишения свободы;

начальник Брестского военного госпиталя военврач 2 ранга Б. А. Маслов — в октябре 1948 года по приговору военного трибунала осужден по ст. ст. 58—1 и 58–10 УК РСФСР на 20 лет лишения свободы (умер в лагере в 1952 году)

писарь штаба 84-го стрелкового полка рядовой А. М. Филь — после освобождения из плена был осужден на 6 лет лагерей как «власовец»[5];

техник-смотритель военных зданий того же полка рядовой П. Г. Моршнев — в октябре 1949 года был осужден военным трибуналом Приволжского военного округа по ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР к 20 годам лагерей;

воспитанник музыкантского взвода 333-го стрелкового полка П. С. Клыпа — в мае 1949 года осужден военным трибуналом Брянского гарнизона по ст. ст. 107 (спекуляция) и 59—3 УК РСФСР (бандитизм) на 25 лет лишения свободы;

ветфельдшер 84-го стрелкового полка А. Т. Агагулян и заместитель политрука того же полка старшина С. М. Матевосян в послевоенные годы были осуждены за уголовные преступления корыстной направленности.

О Самвеле Минасовиче Матевосяне, с именем которого связана самая первая страница героической обороны крепости, и о роли писателя С. С. Смирнова в его судьбе — наш дальнейший рассказ.

С. С. Смирнов писал о контратаке, организованной С. М. Матевосяном: «Это был первый серьезный удар по противнику — Матевосян и его бойцы уничтожили отряд автоматчиков, прорвавшийся в центр цитадели. С этого удара, собственно говоря, и начинается героическая оборона Брестской крепости».

А. М. Филь в одном из своих писем сообщил С. С. Смирнову, что вскоре после этого Матевосян был тяжело ранен, отнесен в подвалы крепости и там скончался.

Однако Матевосян не погиб. 24 июня он действительно получил тяжелое ранение и был перенесен в подвал здания Инженерного управления, где 5 июля 1941 года был захвачен в плен, но вскоре бежал. Он продолжал бить врага в партизанском отряде, а в 1944 году снова был мобилизован в Красную армию и дошел до Берлина. Утверждают, что Матевосян в конце войны был даже представлен к званию Героя Советского Союза, но представление не прошло все инстанции по причине его нахождения в немецком плену.

Журналисту Я. Юферевой С. М. Матевосян рассказывал: «Не жизнь была после войны, а наказание. Бывшим пленным нигде работу не давали. Поехал в Москву, один большой начальник-фронтовик помог устроиться в геологоразведочную экспедицию. У меня собачий нюх. Из 28 разведанных выработок 19 дали положительный результат. А у геолога даже если на 20 экспедиций одна дает положительный результат, и то счастье»[6].

В 1954 году Матевосяна разыскал в Ереване С. С. Смирнов. В эти годы он возглавлял изыскательскую геологическую партию, занимавшуюся разведкой полезных ископаемых в горах Армении. В беседах они провели немало времени, потом побывали в Бресте. В своей книге «Брестская крепость» писатель посвятил Матевосяну одну из первых глав, которая так и называется «Инженер Самвел Матевосян».

Сам Матевосян тоже написал воспоминания о первом бое у стен крепости: «…Как только стало известно, что немцы находятся в центре крепости, комиссар Фомин приказал организовать ударную группу, атаковать противника, а частью сил занять оборону в Белом дворце (здание Инженерного управления — авт.) и ждать подкрепления. Наш 84-й полк по праву считался комсомольским, так как более 90 % личного состава его составляли комсомольцы. Я обратился к присутствующим товарищам, напомнил им, что настал час выполнения воинского долга, что именно сейчас Родина ждет от нас верного исполнения нашей присяги. И как только раздалась команда, буквально все выбежали вперед, в атаку, и тут, на рассвете 22 июня, я впервые увидел силу русского штыка. Когда мы прорвались к Белому дворцу, немецкая группировка, вооруженная автоматами и пулеметами, была расколота на две части, и в рукопашной схватке многие наши бойцы показали истинный героизм. Героически погибли в то утро старшина Михайловский, заместитель политрука Иванов, рядовой Цибуля, Виноградов и многие другие. К концу первой атаки у наших бойцов в руках находились уже немецкие автоматы и пулеметы. В последующий период обороны зачастую приходилось воевать немецким оружием, которое добывали в кровопролитных боях, ибо склады боеприпасов, в результате интенсивной бомбежки врага, почти все были взорваны…»[7].

Далее Матевосян писал, что на третий день войны, когда отбивали очередную фашистскую атаку, осколок немецкого снаряда вырвал ему часть бедра. Товарищи перенесли его в подвал, где он и был пленен через десять дней.

Предоставим слово С. С. Смирнову: «Гитлеровцы отправили его в лагерь для военнопленных, который они организовали в Южном военном городке Бреста. В этом лагере, где ежедневно умирали сотни людей, тем не менее, был свой госпиталь, в котором наши же военнопленные врачи лечили раненых бойцов и командиров. Матевосян пробыл там три месяца и, как только рана его немного зажила и он смог ходить, сейчас же начал готовить побег. Глубокой осенью 1941 года шестеро пленных бойцов и командиров, переодевшись в гражданскую одежду, ночью подползли под колючую проволоку, ограждавшую лагерь, и ушли в окрестные леса. Вскоре после этого Матевосян оказался в рядах партизанского отряда, который действовал на территории Западной Белоруссии и Западной Украины. Он участвовал в боевых операциях партизан и во время одной стычки с гитлеровцами был снова тяжело ранен. Уходя от карателей, партизаны оставили его до выздоровления в украинской деревне, в крестьянской семье. Там Матевосян поправился; потом ему пришлось скрываться от полицаев, и в конце концов он пришел в город Луцк, где устроился работать в артель по ремонту обуви и вскоре связался с луцкими подпольщиками. А когда в начале 1944 года Советская Армия подошла к Луцку, подпольщики подняли восстание в центральных кварталах, дезорганизовали этим оборону противника и помогли нашим войскам овладеть городом. После этого Матевосян был направлен на офицерские курсы, вскоре закончил их и снова вернулся на фронт уже в звании лейтенанта и в должности командира гвардейской штурмовой роты. Больше года Матевосян сражался на фронте, пройдя с этой гвардейской ротой славный боевой путь. Он был еще трижды ранен, получил два ордена — Отечественной войны и Красной Звезды, участвовал в штурме Берлина и закончил войну, расписавшись на стене Рейхстага».

Можно предположить, что при возвращении в ряды Красной Армии Матевосяну пришлось плотно пообщаться с работниками особого отдела, поскольку штурмовые части, созданные на основании директивы Сталина от 1 августа 1942 года, формировались только за счет вышедших из окружения или побывавших в плену командиров и политработников, то есть лиц, запятнавших этим, по мнению Сталина, свое имя. Таким образом, Верховный главнокомандующий давал им шанс для искупления вины…

Между тем, труды С. С. Смирнова принесли свои плоды. Цитадели вскоре присвоили звание «Крепость-герой». Было поддержано предложение писателя сделать 9 мая нерабочим днем. Многие защитники крепости получили награды, двое из них — П. М. Гаврилов и А. М. Кижеватов (посмертно) — стали Героями Советского Союза. Посмертно были награждены также Е. М. Фомин, И. Н. Зубачев, В. В. Шабловский, Н. В. Нестерчук, А. Ф. Наганов. Ордена боевого Красного Знамени вручили А. А. Виноградову, П. П. Кошкарову и другим бойцам. Не обошли наградой и С. М. Матевосяна, который через несколько лет стал еще и Героем Социалистического труда.

Повлияло ли проведенное С. С. Смирновым исследование на его награждение Золотой Звездой? Скорее всего, да — оно подтолкнуло соответствующие инстанции к принятию этого решения. Хотя нельзя отрицать, что и на геологическом поприще, за что собственно ему и дали Героя, Матевосян достиг многого. Достаточно заглянуть в ереванский музей истории, где экспонируется вещественное доказательство его геологических изысканий — уникальный золотой самородок в форме льва. Или — посмотреть документальный фильм Г. А. Баласаняна «Тайна золотой горы», снятый им в 1968 году на Ереванской киностудии. В этом фильме подробно рассказано о геологической группе С. М. Матевосяна, вдохнувшей вторую жизнь Зодские (Сотские) золотые прииски в Армении. Благодаря его усилиям, вместо консервации, месторождение признали перспективным…

Через пятнадцать лет после июньских боев 41-го года многие защитники крепости вновь побывали в Белоруссии. Их ожидали радушные приемы и многочисленные митинги. Героев везде встречали цветами и бурными овациями. А после грандиозного десятитысячного митинга на городском стадионе Бреста многотысячная толпа хлынула на поле и Самвел Матевосян, подхваченный десятками рук, взлетел над головами людей. Его имя часто мелькало на страницах газет, матевосяна приглашали на торжественные мероприятия и встречи. Многие известные люди считали за честь с ним познакомиться. Но тогда же появились завистники и недоброжелатели. Поползли сплетни, что Матевосян присвоил себе документы настоящего защитника крепости с той же фамилией, погибшего на третий день войны. Партийная комиссия завела персональное дело, которое затем переросло в уголовное…

Книга «Брестская крепость» — венец титанической работы С. С. Смирнова — в 1964 году была удостоена Ленинской премии. Но затем произошло неожиданное — об этой книге по указанию партийных инстанций было приказано забыть. В 1975 году переизданием «Брестской крепости» занималось Волго-Вятское книжное издательство. Но за пределы полиграфического комбината она не вышла. Весь тираж, составлявший 130 тысяч экземпляров, пустили под нож. А тяжело больному к тому времени писателю предложили внести в книгу существенные изменения и убрать из нее отдельные главы, в том числе упомянутую главу «Инженер Самвел Матевосян». Лишь при таком условии ему обещали, что книга может остаться в планах других книжных издательств. Но С. С. Смирнов отказался. И уникальная книга, как говорил известный поэт Евгений Долматовский, оказалась пропавшей без вести. В 1988 году он написал в «Литературной газете» очерк, который так и назывался — «Книга, пропавшая без вести». Долматовский называл ее своеобразным учебником справедливости и требовал вернуть «Брестскую крепость» читателям без подчисток и купюр. На это ушло полтора десятка лет. Книга была переиздана только в 2000 году. В предисловии к ее новому изданию сын писателя Константин Смирнов писал: «…за год до смерти отец пришел домой с серым, в одночасье постаревшим лицом — из Горького сообщили, что в Волго-Вятском издательстве рассыпали набор „Брестской крепости“, а отпечатанный тираж пустили под нож — всякое упоминание о якобы провинившемся С. Матевосяне требовали из книги убрать».



О том, за что именно герой Брестской крепости и Герой Социалистического Труда С. М. Матевосян после нескольких анонимок был разжалован в «негерои», написала в своем очерке Я. Юферова: «В одночасье его жизнь рухнула под персональным делом, возбужденным по анонимному письму. „Директор Соткского золотодобывающего рудника С. М. Матевосян присвоил себе документы героя Брестской крепости, погибшего на третий день войны“. Далее шла ссылка, как приговор, на только что вышедший IV том Большой Советской Энциклопедии. Он поехал из Еревана в Брест, нашел людей, которые его знали. Они и подтвердили комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, что знаменитый армянский геолог, разведавший уникальное золотое месторождение, и зам. политрука Матевосян, который служил добровольцем в Красной армии с 1939 года, а потом тяжело раненным попал в плен к немцам, это и есть один и тот же человек… Чужой успех люди выносят с трудом. А то и вовсе не выносят. Не прошел номер с „липовым геройством“, началось дачное дело. При строительстве дома в Аштараке Матевосян злоупотребил служебным положением, приобретал стройматериалы не по розничным, а по фондовым ценам, чем „нанес государству материальный ущерб на 641 рубль 19 копеек“. Его исключили из партии, лишили звания Героя Соцтруда и приговорили к шести месяцам лишения свободы. Упоминание имени Матевосяна стало крамолой. Долгие годы он добивался своей реабилитации»[8].

Уголовное дело, заведенное в отношении С. М. Матевосяна, было прекращено за отсутствием состава преступления только в 1987 году. А в 1996-м ему возвратили Звезду Героя.

2. «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!»

Подвиг 28-ми героев-панфиловцев, противостоявших 16 ноября 1941 года у разъезда Дубосеково фашистским танкам — один из главных символов страны. Имена героев увековечены в памятниках и литературных произведениях, упоминаются в гимне Москвы. В 2016 году вышел на экраны страны художественный фильм «Двадцать восемь панфиловцев».

По официальной версии 28 бойцов из 4-й роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка 316-й панфиловской дивизии бесстрашно встретили в этот день удар 50 вражеских танков, рвавшихся по Волоколамскому шоссе к Москве, уничтожив 18 из них и остановив вражеское наступление на этом участке фронта. Обращение политрука В. Г. Клочкова к бойцам — «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» — стало вскоре девизом защитников столицы. А погибшие панфиловцы были удостоены звания Героя Советского Союза.

Между тем, официальная трактовка этого подвига имеет мало общего с реальными событиями, произошедшими в ноябре 1941 года у разъезда Дубосеково. До сих пор остаются вопросы, на которые и сегодня нет однозначных ответов. Высказываются мнения, что бой у разъезда Дубосеково — это миф.

Скажем сразу — тогда действительно был совершен подвиг! Но массовый героизм проявили не двадцать восемь человек, погибших в том бою, а весь 1075-й стрелковый полк. Из одной только 4-й роты полегло не менее ста бойцов.

Из других вопросов, которые возникают в связи с официальной трактовкой исследуемых событий, назовем следующие.

Кто реально командовал группой «панфиловцев» — политрук Диев[9], политрук Клочков или сержант Добробабин? Сколько на самом деле было уничтожено танков противника? Действительно ли фашистов удалось остановить у разъезда Дубосеково? И если да, то почему за оставление рубежа сняли с должностей командира и комиссара полка? Ну и наконец, — кто же конкретно участвовал в том бою, кто погиб и почему были убраны и заменены на другие фамилии двух «панфиловцев» — И. Е. Добробабина и Д. А. Кожубергенова?

Начнем с последнего вопроса.

Добробабин и Кожубергенов не погибли в том бою. Добробабин попал в плен, из которого бежал. Добравшись до малой родины — села Перекоп Харьковской области — добровольно поступил на службу в немецкую полицию и до августа 1943 года работал на фашистов в качестве полицейского. В июле 1948 г. был осужден военным трибуналом за измену Родине к 15 годам лагерей, с конфискацией имущества и лишением медалей. Военная коллегия Верховного Суда СССР 30 марта 1955 г. снизила ему срок наказания до 7 лет.

Д. Кожубергенов был арестован 2 мая 1942 года особым отделом за то, что, попав в окружение, «с оружием в руках был взят немцами в плен». Вероятно, по этой причине командованием 1075-го полка в наградной лист был включен другой Кожубергенов — Аскар (Алиаскар)[10]. Хотя он был мобилизован на фронт уже после боя у разъезда Дубосеково.

В поисках ответов на поставленные вопросы исследователь не может игнорировать архивные материалы органов военной юстиции. Речь идет не только о следственно-судебных делах в отношении И. Добробабина, Д. Кожубергенова, но и о материалах уголовного дела, которое было заведено в 1948 году. Оно так и называлось — «Дело о 28 героях-панфиловцах». Его расследовали работники Главной военной прокуратуры и органов госбезопасности. Кроме того, дополнительные расследования по этому делу пришлось проводить в 1967 и 1988–1989 годах — в связи с поступившими заявлениями о реабилитации Д. А. Кожубергенова и И. Е. Добробабина…

Сегодня достоверно установлено, что версия подвига о героях-панфиловцах, отличающаяся от того, что произошло в действительности, была предложена в 1941 году литературным секретарем «Красной Звезды» А. Ю. Кривицким и другими корреспондентами, писавшими на эту тему[11].

Так, 27 ноября 1941 года В. Коротеев опубликовал в «Красной Звезде» очерк «Гвардейцы Панфилова в боях за Москву», в котором описывался подвиг группы красноармейцев во главе с политруком Диевым: «Меткими выстрелами из противотанковых ружей они подбили 7 танков и остановили вражескую колонну. Разбившись на три группы, немецкие танки вновь пошли в атаку. Они окружили горсточку смельчаков с трех сторон. Танки подходили все ближе и ближе. Вот они у окопа — 47 танков против горсточки бойцов! Это был действительно неравный бой. Но не дрогнули гвардейцы. В танки полетели гранаты и бутылки с горючим. Загорелись еще три машины. Более четырех часов сдерживала группа бойцов пятой роты 54 немецких танка. Кровью и жизнью своей гвардейцы удержали рубеж. Они погибли все до одного, но врага не пропустили. Подошел полк, и бой, начатый группой смельчаков, продолжался. Немцы ввели в бой полк пехоты. Гвардейцы стойко отбивались, защищая позиции Диева. В результате боя противник потерял 600 солдат и офицеров и 18 танков…»[12].

Как видим, в очерке К. Коротеева речь шла не о 4-й, а о 5-й роте. Она тоже сражалась 16 ноября 1941 года героически. И политрук действительно личным примером вдохновлял бойцов — но не Диев, а Клочков. А треть бойцов из списка 28-ми на самом деле не погибла в том бою. Натаров и Шопоков были убиты раньше, Бондаренко — позже. Остались в живых — Васильев, Шемякин, Шадрин, Тимофеев, Кожубергенов и Добробабин. Четверо последних побывали в немецком плену.

Количество подбитых танков тоже вызывает обоснованные вопросы, поскольку ни в одном из боевых донесений не говорилось о 18-ти танках. Согласно этим донесениям и свидетельским показаниям командира полка, которые тоже разнятся, весь 1075-й стрелковый полк уничтожил в тот день от 5 до 9 танков. Наконец, фашистов остановить на этом участке обороны, видимо, не удалось. И именно за это командир полка и комиссар были отстранены от своих должностей. Хотя темпы наступления 2-й танковой дивизии Вермахта были значительно снижены.

Из опроса корреспондента Чернышева, проведенного следователем в 1948 году, видно, что его и Коротеева публикации были написаны со слов инструктора в штабе панфиловской дивизии, поскольку из-за тяжелых боев пробраться к месту событий и побеседовать с их непосредственными участниками не представлялось возможным. Когда же Чернышев попытался выяснить у инструктора фамилии героев, тот назвал лейтенанта Безвременного, старшего политрука Калачева и политрука Диева. Коротеев тоже признал, что на место боя не выезжал и информацию о нем получил от комиссара дивизии Егорова.

Таким образом, это были рядовые заметки рядовых фронтовых корреспондентов, которые, без выезда на передовую, получили информацию в штабе соединения. Это была обычная для того времени практика. Такие заметки практически ежедневно публиковались в газетах. Все изменилось после того как 28 ноября в «Красной звезде» была напечатана передовица «Завещание 28 павших героев». Готовили ее Кривицкий и главный редактор газеты Ортенберг. В этой статье впервые появилась цифра «28»…

Ортенберг писал, что, просматривая последние донесения политорганов, прочел в одном из них сообщение о бое у разъезда Дубосеково — двадцать девять бойцов во главе с политруком Диевым отражали атаку танков противника, из них двадцать восемь бойцов погибли как герои, задержав на четыре часа танки противника и уничтожив восемнадцать машин, а один боец струсил и был расстрелян своими товарищами. После этого он вызвал Кривицкого и попросил его написать передовую. К полуночи она была готова[13].

Между тем, историки сомневаются, что эта цифра была взята Ортенбергом из политдонесения. В ходе следствия Коротеев показал: «Ортенберг меня …спрашивал, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что примерно 30 человек. Таким образом, и появилось в передовой количество сражавшихся — 28 человек, т. к. из 30 двое оказались предателями. Ортенберг говорил, что о двух предателях писать нельзя и, видимо, посоветовавшись с кем-то, разрешил в передовой написать только об одном предателе… В дальнейшем я не возвращался к теме о бое роты с немецкими танками; этим делом занимался Кривицкий, который первый написал и передовую о 28 панфиловцах…»[14].

В конце 1941 года Кривицкий по поручению Ортенберга выехал в район Дубосеково, где встретился с командиром 4 роты капитаном П. М. Гундиловичем. Тот заявил, что храбро сражалась вся рота, но Кривицкого по понятным причинам интересовали только 28 фамилий. И Гундилович в присутствии командира 1075-го полка полковника И. В. Капрова «по памяти» назвал ему 28 бойцов, погибших в бою с немецкими танками. А 21 января 1942 года в «Красной Звезде» за подписью Кривицкого вышла публикация «О 28 павших героях». В ней впервые были перечислены имена героев и приведено приписанное политруку Клочкову крылатое выражение: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!».

Кривицкий, бесспорно, обладал литературным даром. Его проникновенные слова тронули сердца многих людей. Были составлены представления о присвоении погибшим панфиловцам звания Героев Советского Союза. 10 мая 1942 года их подписал командующий войсками Калининского фронта генерал-полковник И. С. Конев. А 28 мая и 13 июля того же года — командующий войсками Западного фронта генерал армии Г. К. Жуков.

Как уже сказано, списки героев не раз уточнялись. Одни фамилии вычеркивались, другие вносились, но в итоге всегда оставалось ровно 28 фамилий. Хотя уже тогда было ясно, что не совсем правильно выделять кого-то из бойцов этого геройского полка, в том числе из 4-й роты капитана Гундиловича. Перед боем 16 ноября 1941 года рота насчитывала около 140 человек. А после боя в живых осталось около 30.

Командир 1075-го стрелкового полка полковник И. В. Капров, допрошенный следователем в мае 1948 года, дал следующие показания:

«С раннего утра 16 ноября 1941 г. немцы сделали большой авиационный налет, а затем сильную артиллерийскую подготовку, особенно сильно поразившую позицию 2-го батальона. Примерно около 11 часов на участке батальона появились мелкие группы танков противника. Всего было на участке батальона 10–12 танков противника. Сколько танков шло на участок 4-й роты, я не знаю, вернее, не могу определить. Средствами полка и усилиями 2-го батальона эта танковая атака немцев была отбита. В бою полк уничтожил 5–6 немецких танков, и немцы отошли… Около 14.00–15.00 немцы открыли сильный артиллерийский огонь по всем позициям полка, и вновь пошли в атаку немецкие танки. Причем шли они развернутым фронтом, волнами, примерно по 15–20 танков в группе. На участок полка наступало свыше 50 танков, причем главный удар был направлен на позиции 2-го батальона, т. к. этот участок был наиболее доступен танкам противника… В течение примерно 40–45 мин. танки противника смяли расположение 2-го батальона, в том числе и участок 4-й роты… из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали впоследствии в газетах… В конце декабря 1941 г., когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент „Красной звезды“ Кривицкий вместе с представителями политотдела дивизии Галушко и Егоровым… В разговоре со мной Кривицкий заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона… Фамилии Кривицкому по памяти давал капитан Гундилович, который вел с ним разговор на эту тему…»[15].

Есть и другие документальные свидетельства этого боя, в основном совпадающие с показаниями Капрова. Это его радиограмма, направленная вышестоящему командованию сразу после боя, донесение комиссара полка Мухамедьярова от 18 ноября 1941 года, донесение начальника политотдела 316-й стрелковой дивизии Галушко в политотдел 16-й армии от 17 ноября 1941 года[16]. Из этих документов, помимо всего прочего, следовало, что 16 ноября позиции полка были смяты противником и его остатки отошли на новый оборонительный рубеж, за что Капрова и Мухамедьярова отстранили от занимаемых должностей[17].

11 июня 1948 года Генеральный прокурор Г. Н. Сафонов докладывал (по результатам, изложенным в справке-докладе Главного военного прокурора от 10 мая 1948 г.) в ЦК ВКП (б): «Материалами произведенной проверки, а также личными объяснениями Коротеева, Кривицкого и редактора „Красной звезды“ Ортенберга установлено, что подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, освещенный в печати, является вымыслом корреспондента Коротеева, Ортенберга и в особенности Кривицкого»[18].

В конце 80-х годов, после изучения всех архивных следственно-судебных дел и проведения дополнительной проверки, Главный военный прокурор вновь направил докладную записку в ЦК КПСС:

«… Обстоятельства описанного в газете «Красная Звезда» в ноябре 1941 г. и январе 1942 г. боя у разъезда Дубосеково 28 панфиловцев, возглавляемых политруком Клочковым и сержантом Добробабиным, с 54 фашистскими танками, из которых 18 было подбито, не соответствуют действительности и являются художественным вымыслом корреспондентов Коротеева, Кривицкого и главного редактора Ортенберга.

Как усматривается из показаний Коротеева, Кривицкого и Ортенберга, никто из них ни в одном из подразделений 1075 стрелкового полка до декабря 1941 г. не был и какими-либо достоверными сводками, проверенными донесениями об этом бое не располагал. О тяжелых боях с превосходящими силами противника им стало известно в конце ноября 1941 г. от комиссара дивизии, который сам не был очевидцем событий, но слышал об этом от других политработников, тоже не принимавших участия в боевых действиях…».

Вот так, руководствуясь пропагандистскими соображениями, газетчики создали миф, мало общего имевший с действительно имевшим место быть подвигом. Это дало основания бывшему Главному военному прокурору генералу А. Катусеву заявить: «Массовый подвиг всей роты, всего полка, всей дивизии безответственностью не совсем добросовестных журналистов приуменьшили до масштабов мифического взвода»[19].

Сегодня кое-кто предпринимает попытки поставить под сомнение выводы военных следователей. И это уже не в первый раз. Хорошо помню, как в конце 80-х годов прошлого века Главная военная прокуратура и Военная коллегия Верховного суда СССР были подвергнуты беспрецедентной атаке со стороны средств массовой информации и «ветеранов войны и труда» с требованиями о полной реабилитации И. Е. Добробабина, восстановлении его в звании Героя Советского Союза, принесении публичных извинений за допущенный в отношении него «произвол» и даже применении репрессий в отношении тех, кто бросил на него тень[20].

В ходе проведенного в 1988–1989 годах по вновь открывшимся обстоятельствам расследования были в очередной раз[21] детально изучены и проанализированы все обстоятельства дела И. Е. Добробабина. Только по состоянию на 31 декабря 1988 года следователи установили и допросили 57 свидетелей, знавших его по периоду службы в полиции. Были проведены многочисленные очные ставки, изучены дополнительные архивные материалы. Следователи снова документально подтвердили факты фальсификации, допущенной журналистами, и попытались, с учетом новых данных, найти ответы на два основных вопроса:



Участвовал ли И. Добробабин 16 ноября 1941 г. в бою у разъезда Дубосеково?

Сотрудничал ли он с немцами и обоснованно ли осужден?

В заключении Главной военной прокуратуры от 17 августа 1989 года, составленном полковником юстиции А. И. Филимоновым, исчерпывающие ответы на эти вопросы имеются[22]. Хорошо знаю Александра Ивановича Филимонова как честного, принципиального и высокопрофессионального прокурорского работника. Поэтому, смею утверждать, что выводы, сделанные им в ходе проведенного расследования, являются беспристрастными и квалифицированными.

Дополнительное расследование показало, что 16 ноября 1941 года Добробабин принимал участие в отражении танковой атаки противника у разъезда Дубосеково. Он был засыпан в окопе землей и по сводкам считался погибшим. Поскольку рубеж панфиловцам отстоять не удалось, Добробабин очнулся уже на территории, захваченной врагом. Он был пленен и помещен в лагерь военнопленных, расположенный в г. Можайске. В начале 1942 года ему удалось бежать оттуда. Добравшись до родных мест, села Перекоп Харьковской области, он в июне того же года добровольно поступил на службу в немецкую полицию и до августа 1943 года работал на фашистов в качестве полицейского, начальника караульной смены, заместителя и начальника кустовой полиции указанного села. В частности, Добробабин непосредственно участвовал в отправке советских людей на принудительные работы в Германию, производил аресты и задержания граждан, нарушавших оккупационный режим, изымал имущество у сельчан в пользу немецких властей[23]. А в августе 43-го, когда немцы начали отступать, Добробабин испугавшись ответственности, тоже ушел из родных мест в Одесскую область. Там, в марте 1944 года его во второй раз призвали в Красную армию. А в 1948 году он был осужден.

Нелегко сложилась судьба и у Д. Кожубергенова. Согласно заключению, составленному в июле 1942 года старшим следователем Особого отдела НКВД Западного фронта лейтенантом госбезопасности Соловейчиком, Кожубергенов в бою у разъезда Дубосеково участия не принимал. Вероятно, что это «признание» было сделано после допроса, произведенного с «пристрастием». Есть веские основания полагать, что Кожубергенов, являвшийся связным командира 4-й роты, в том бою участвовал, был контужен и в бессознательном состоянии попал в плен, из которого через несколько часов бежал. Узнав, что его считают погибшим героем, он, по-видимому, первым из выживших участников героического боя заявил о том, что не погиб. После этого его арестовали и доставили в Таганскую тюрьму. А затем направили в маршевую роту. В боях под г. Ржевом Д. Кожубергенов получил тяжелое ранение, долго леился, был демобилизован и вернулся в Алма-Ату.

И. Е. Добробабин и Д. А. Кожубергенов — люди трудной, трагической судьбы. Вряд ли они могут претендовать на роль главных героев-панфиловцев. Но их участие в бою, в той же, равной с другими бойцами 4-й роты степени, можно считать доказанным. И если содеянное панфиловцами названо подвигом, то его совершили и Иван Добробабин, и Даниил Кожубергенов.

3. «Нас двести миллионов. Всех не перевешаете»

За годы войны 87 женщин стали Героями Советского Союза. Более половины из них — посмертно. Первой же, кто удостоился высшей в СССР степени отличия, была 18-летняя Зоя Анатольевна Космодемьянская. Указ о ее посмертном награждении состоялся 16 февраля 1942 года. Она стала символом мужества, бесстрашия, жертвенного служения Отечеству. И как это нередко бывает с символами, с ее именем связано немало мифов и домыслов. А еще, как минимум, четыре человека, имевших какое-то отношение к символу — были расстреляны по приговорам военного трибунала.

Некоторые из устоявшихся в нашем сознании стереотипов не соответствуют действительности. Например, еще в «Повести о Зое и Шуре»[24] было написано, что Космодемьянскую в момент поджога взял в плен часовой, охранявший конюшню с лошадьми. Со ссылкой на документы, подписанные уполномоченным ГКО на Западном фронте по диверсионной работе майором А. Спрогисом, долгое время считалось, что Космодемьянская погибла со словами: «Смерть фашистским оккупантам! Да здравствует социалистическая Родина! Да здравствует товарищ Сталин!». Затем с подачи писателя А. Жовтиса пытались внедрить в сознание людей версию, что Зою, задержанную при поджоге избы, местные жители избили и поехали в соседнюю деревню за немцами (поскольку в Петрищево их не было) с тем, чтобы они защитили народ от произвола партизан. Развивая эту мысль в период «разгула демократии» некоторые дописались до того, что Космодемьянская — во-первых, террористка, воевавшая против собственного народа, а во-вторых — психически больной человек[25]. Ну и наконец, отдельные исследователи заявили, что повесили в Петрищево вовсе не Зою, а другую диверсантку. Так, историк Е. Сенявская (с 1999 г. — доктор исторических наук) писала, что это могла быть Лиля Азолина, Зоя же, возможно, не погибла, а попала в концентрационный лагерь.

Такого рода версии не имеют серьезной доказательной базы и являются надуманными. Сегодня те далекие события можно реконструировать с учетом обнародованных архивных документов (ранее секретных).

В частности, обстоятельства задержания Космодемьянской были предметом разбирательства в суде над комсоргом группы диверсантов В. Клубковым. Согласно материалам дела, он был схвачен немцами, перевербован и, после окончания диверсионной школы под Смоленском, заброшен в расположение наших частей. А вскоре арестован и по приговору военного трибунала Западного фронта от 3 апреля 1942 года расстрелян за измену Родине[26]. Один из обвинительных пунктов гласил — за то, что предал Зою Космодемьянскую.

Итак, как все было?

Тактика выжженной земли начала применяться во исполнение секретных приказов и директив от 29 июня, 18 июля и 17 ноября 1941 года. Так, последним приказом № 0428 диверсионным отрядам (факельным командам) прямо предписывалось уничтожать жилые дома с находившимися в них гитлеровцами — «выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом»[27]. С этой целью несколько групп диверсантов-добровольцев были направлены за линию фронта. За неделю факельные команды сожгли 53 населенных пункта. К сожалению, после этого на лютом морозе оказывались не только немцы, но и местные жители.

В Верейском (ныне — Рузском) районе действовали две диверсионных группы, по десять человек в каждой. В состав первой входило шесть парней и четыре девушки. Среди них — Павел Проворов (командир), Василий Клубков, Вера Волошина, Зоя Космодемьянская. Второй группой командовал Борис Крайнов.

К моменту намеченной на 25 ноября встречи двух диверсионных групп, из двадцати человек осталось всего восемь. Были погибшие при обстреле, кто-то заблудился или отстал. Пятеро из встретившихся в лесу считали, что поставленная задача[28] их силами невыполнима, а поэтому надо возвращаться. Остальные — Борис Крайнов, Василий Клубков и Зоя Космодемьянская — решили объединиться, все-таки добраться до деревни Петрищево и выполнить задание.

Во 2 часу ночи 28 ноября группа вошла в Петрищево. Подожгли два жилых дома[29], рядом с которыми стояли немецкие автомашины. Бутылка с зажигательной смесью, которую бросил Клубков не взорвалась. И он, увидев приближающегося часового, пытался скрыться в лесу. Однако был задержан немцами и доставлен к старшему — подполковнику Рюдереру. Допросив Клубкова, он установил, где должны были встретиться диверсанты. После этого, задержали Зою. Вероятно, она, дожидаясь Клубкова у края леса, не дошла до условленного места встречи.

В рапорте Б. Крайнова на имя командования указывалось следующее: «28 ноября дошли до Петрищева и зажгли 4 дома, но на место сбора Клубков и Космодемьянская не явились. Ждал до утра».

Кто же задержал Зою? По всей видимости, партизанку схватили немцы. Но не без помощи местных. По некоторым данным, Зою заметил и предупредил немцев С. Свиридов[30], сарай которого она пыталась поджечь.

В течение нескольких часов Космодемьянскую водили из дома в дом, избивали, несколько раз выводили босиком на мороз.

Обратимся теперь к выдержкам из показаний В. Клубкова, которые он дал 10–11 марта 1942 года в ходе допроса, проведенного следователем особого отдела НКВД Западного фронта лейтенантом госбезопасности Сушко.

Вопрос: Какие показания вы дали офицеру немецкой армии?

Ответ: Как меня только сдали офицеру, он наставил на меня револьвер и потребовал, чтобы я выдал, кто вместе со мной прибыл поджигать деревню. Я при этом проявил трусость и рассказал офицеру, что нас всего пришло трое, назвав имена Крайнова и Космодемьянской. Офицер отдал на немецком языке какое-то приказание немецким солдатам, они быстро вышли из дома и через несколько минут привели Зою Космодемьянскую…

Вопрос: Что спрашивал офицер у Космодемьянской, и какие она дала показания?

Ответ: Как только привели Зою Космодемьянскую, офицер спросил, кто она и зачем прибыла в дер. Петрищево? Зоя отвечать на вопросы отказывалась, офицер избил ее. Космодемьянская ответила, что она деревню не поджигала.

Вопрос: К вам офицер обращался за помощью в получении признания от Космодемьянской?

Ответ: После этого офицер обратился ко мне, и я уличил Космодемьянскую, что она пришла вместе со мной и подожгла южную окраину деревни. Я показал офицеру, что это действительно Космодемьянская Зоя, которая вместе со мной прибыла в деревню для выполнения диверсионных актов. Однако Зоя заявила, что она меня не знает.

Космодемьянская после этого на вопросы офицера не отвечала. Видя, что Зоя молчит, три офицера раздели ее догола и в течение 2–3 часов сильно избивали ее резиновыми палками, добиваясь показаний. Космодемьянская заявила офицерам: «Убейте меня, я вам ничего не расскажу». Больше ее не видел…[31].

Показания В. Клубков давал путаные, они не стыкуются с показаниями местных жителей. На этом основании историк М. М. Горинов высказал предположение, что объявлять Клубкова человеком, предавшим Зою, ошибочно. Он мог пойти на сотрудничество с немцами с целью попасть к своим, а следователи заставили его признаться в «предательстве». Кроме того. известно, что журналист Петр Лидов еще в годы войны (после изучения материалов уголовного дела С. А. Свиридова) пришел к выводу, что Клубков Зою немцам не выдавал.

Между тем, показания Клубкова подтверждают главное — в Петрищево действительно была схвачена Космодемьянская, а не другие девушки-диверсантки — Лиля Азолина или Вера Волошина. Зоя вела себя мужественно, выдержала все пытки. В целом эти показания согласуются со свидетельствами очевидцев истязаний, в том числе хозяйки дома Е. П. Ворониной. Она, в частности, утверждала, что схваченная немцами девушка называла себя Таней и отказывалась признать предъявленного ей для опознания Клубкова.

Возможно, именно это обстоятельство и породило впоследствии версию о том, что Таней могла быть Вера Волошина. Сегодня достоверно установлено, что 28 ноября Волошина была задержана немцами при аналогичных обстоятельствах и повешена в деревне Головково[32].

Зою Космодемьянскую повесили в Петрищево на следующий день. На казнь фашисты согнали практически всех жителей деревни. В последние минуты жизни девушка выкрикнула совсем не те слова, о которых писал А. Спрогис. Вот они: «Вы меня сейчас повесите, но я не одна. Нас двести миллионов. Всех не перевешаете. Вам отомстят за меня!.. Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь…».

Больше месяца тело Зои висело на площади. Под Новый год пьяные солдаты надругались над трупом, исколов его штыками. Лишь получив приказ об отступлении, виселицу спилили.

12 января (по другим данным 14 января) 1942 года в Петрищево вошло одно из подразделений 108-й стрелковой дивизии. А 27 января 1942 года корреспондент Петр Лидов поместил в «Правде» статью «Таня»[33]. И. В. Сталин материал одобрил, после чего и был принят Указ о присвоении З. Космодемьянской звания Героя Советского Союза.

Надо сказать, что не все сельчане, присутствовавшие на казни, сожалели по этому поводу. После того как через село прошла линия фронта, часть домов была разрушена и сожжена. Оставшиеся в живых вынуждены были ютиться всего в нескольких избах. В сильные морозы страшно остаться без жилья. А Космодемьянская, в понимании местных жителей, лишала их последнего крова. По воспоминаниям очевидцев, сразу после задержания Зои, одна женщина вылила на нее в сенях чугунок с помоями. Что ж, это было импульсивное движение забитой свалившимся на нее горем женщины. За содеянное она получила сполна[34]. Но разве можно сравнить эти помои с теми ушатами грязи, которые в постперестроечные времена вылили на Зою Космодемьянскую некоторые писаки, пытавшиеся представить ее террористкой, воевавшей против собственного народа?

Не вышло. Зоя выдержала и это испытание. Поэтому величие ее подвига сегодня ощущается еще рельефнее. Он измеряется не фактически причиненным Космодемьянской фашистам ущербом, а ее презрением к врагам, нравственным превосходством над ними, верой в Победу.

4. В списки части «зачислить навечно»

У нас есть еще один повод вспомнить о фашистах из 197-й немецкой пехотной дивизии, пытавших и казнивших Зою Космодемьянскую. 27 февраля 1943 года[35] в свой первый и последний в жизни бой с подразделениями этой дивизии вступил у деревни Чернушки под Великими Луками рядовой 91-й отдельной стрелковой бригады имени И. В. Сталина[36] Александр Матросов. Он подполз к фашистскому дзоту и своим телом закрыл амбразуру.

Первым о совершенном им подвиге написал в своем донесении агитатор политотдела бригады старший лейтенант Петр Волков, погибший в тот же день. Потом появилась запись в журнале боевых действий 6-го стрелкового корпуса за 27 февраля. А 19 июня 1943 года указом Президиума Верховного Совета СССР А. М. Матросову было присвоено звание Героя Советского Союза. Так он стал еще одним символом героического самопожертвования во имя Родины. Поэтому вокруг его имени со временем тоже стали рождаться мифы и мало на чем основанные версии. И в наши дни кто-то продолжает сомневаться в реальности этого акта самопожертвования, ставить под сомнение его целесообразность и необходимость. Один из них, историк Б. Соколов, в обоснование своей версии произошедшего привлек даже законы физики, безуспешно пытаясь доказать, что по этим законам А. Матросов никак не мог закрыть телом пулеметную амбразуру[37]. С этим утверждением Б. Соколова имело бы смысл полемизировать, если бы у А. Матросова не было побратимов. Но его подвиг многократно повторен в годы войны сотнями бойцов и командиров. Поэтому, по крайней мере неразумно оспаривать одновременно и их героические поступки, зафиксированные в донесениях и других боевых документах.

Писатель-фронтовик В. Кондратьев, одним из первых, в начале 90-х годов, поставивший под сомнение обстоятельства, при которых Матросов совершил свой подвиг, заявлял, помимо всего прочего, что тот воевал в составе штрафной роты. Это не соответствует действительности, хотя среди его побратимов действительно было несколько «штрафников», а сам Матросов до войны был судим. Утверждают также, что А. Матросов вовсе не был Матросовым. Так, по официальным данным А. М. Матросов родился 5 февраля 1924 года в городе Екатеринославле (ныне — Днепр). Однако, по версии Р. Насырова[38], А. М. Матросов на самом деле являлся Шакирьяном Мухамедьяновым, уроженцем башкирской деревушки Кунакбаево, жил с отцом Юнусом Юсуповым в большой бедности и попрошайничал по дворам. Потом вообще ушел из дома, стал беспризорничать и в итоге попал в детдом в Мелекессе (ныне — Димитровград) Ульяновской области, где впервые назвался Сашкой Матросовым[39].

Что ж, такое вполне могло быть. Однако доказательств для признания этой версии в качестве единственно верной, на мой взгляд, все же недостаточно. Тем более, что имеются и другие версии о месте его рождения. Так, по утверждению Н. А. Дубовик, А. М. Матросов родился в селе Высокий Колок (Зин-Овраг) Новомалыклинского района Ульяновской области[40]. И тому есть документальные подтверждения. А 4 мая 2017 года, накануне Дня Победы, рядом с автомобильной дорогой у этого села была установлена памятная стела.

Достоверно установлено, что в феврале 1938 года Саша Матросов был определен в Ивановский режимный детский дом, откуда в следующем году был отправлен в Куйбышев на вагоноремонтный завод, но вскоре оттуда сбежал. 8 октября 1940 года он был осужден народным судом 3-го участка Фрунзенского района города Саратова за нарушение паспортного режима. Суд определил А. М. Матросову по статье 192 УК РСФСР два года лишения свободы. Как следовало из приговора, он, несмотря на данную подписку о выезде из города Саратова в течение 24 часов, продолжал там проживать[41]. Судя по справке, составленной руководителями детской трудовой колонии НКВД БАССР, это была уже вторая судимость несовершеннолетнего Матросова. Ранее он попался на краже (статья 162 УК РСФСР).

Свой срок А. Матросов отбывал в Уфимской трудовой колонии с апреля 1941 года, откуда с началом войны начать писать письма с просьбами об отправке его на фронт. 23 сентября 1942 года руководство колонии выдало ему характеристику «для предъявления в РККА», в которой отмечалось, что он «зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны и работал на мебельной фабрике в качестве слесаря стахановскими методами». Кировский райвоенкомат гор. Уфы направил Александра в пехотное училище, расположенное в селе Краснохолм Чкаловской (ныне — Оренбургской) области, а оттуда он попал на фронт. Выпуск курсантов из училища должен был состояться в марте 1943 года. Но из-за тяжелого положения наших войск всех их еще в январе отправили рядовыми на фронт для пополнения поредевших в боях частей…

19 июня 1943 года Александру Матвеевичу Матросову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. А в сентябре появился подписанный Верховным главнокомандующим И. В. Сталиным приказ № 269, которым он был навечно зачислен в списки 245-го гвардейского полка[42].

В СССР это был первый случай зачисления навечно в списки воинской части. В приказе говорилось: «Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной Армии». И он действительно стал таким примером — символом бесстрашия и жертвенности во имя спасения Отечества. По разным данным его подвиг в годы Великой Отечественной войны повторили от 200 до 400 чел. Называются и более высокие цифры[43]. Из них 134 человека удостоены звания Героя Советского Союза, многие — других государственных наград.

Установлено, что А. М. Матросов не был первым. До него 44 чел. закрывали своей грудью амбразуры вражеских дотов. Один из первых, документально подтвержденных случаев — подвиг, совершенный 24 августа 1941 года политруком Александром Константиновичем Панкратовым. Произошло это под Новгородом, в ходе одного из боев, которые вел 125-й танковый полк 28-й танковой дивизии полковника И. Д. Черняховского. А. К. Панкратов входил в группу бойцов, штурмовавших Кирилловский монастырь, откуда фашисты корректировали огонь своих батарей. Израсходовав все патроны и гранаты, он закрыл своим телом вражескую амбразуру, после чего наблюдательный пункт врага был уничтожен.

16 марта 1942 года за совершение этого подвига А. К. Панкратов посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Такие подвиги оказывали колоссальное воздействие на бойцов. Историческая летопись военного времени донесла до нас удивительный случай массового самопожертвования бойцов, вдохновленных геройскими поступками своих сослуживцев. 29 января 1942 года в одном бою закрыли своими телами амбразуры дзотов сержант Иван Герасименко, рядовые Александр Красилов и Леонтий Черемнов[44].

Некоторые побратимы А. Матросова были направлены на фронт из лагерей и тюрем. Несколько человек совершили такой же подвиг в составе штрафных батальонов, вскоре после их осуждения военными трибуналами.

Один из них — Владимир Ермак, закрывший 19 июля 1943 года своим телом амбразуру вражеского дзота во время разведки боем на Синявинских высотах. Его имя высечено на одной из плит этого мемориала, а в г. Санкт-Петербурге и г. Минске в его честь названы улицы.

Согласно официальной версии, Владимир Иванович Ермак, 1924 года рождения, воевал с октября 1942 года рядовым стрелком 14-го отдельного стрелкового батальона 67-й армии Ленинградского фронта. На самом деле — это штрафной батальон.

Военную службу В. Ермак начал осенью 1942 года курсантом артиллерийского училища. В отличие от Матросова, ему дали возможность закончить шестимесячное обучение. В марте 1943 года он вышел из стен училища лейтенантом и был направлен в распоряжение командующего артиллерией Ленинградского фронта. В штабе его определили на должность командира взвода 272-го стрелкового полка 123-й стрелковой дивизии, которая в то время была выведена из-под Красного Бора в резерв, в район Лисьего Носа, и принимала новое пополнение. А вскоре произошел несчастный случай. По воспоминаниям ветеранов дивизии Ермак, чистивший в блиндаже свое оружие, по неосторожности произвел случайный выстрел. Пуля попала в находившегося рядом бойца.

9 июля 1943 года состоялось судебное заседание военного трибунала дивизии, который приговорил так и не побывавшего в бою молодого офицера к пяти годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, с применением отсрочки исполнения приговора до окончания боевых действий. Приговор был подправлен военным трибуналом Ленинградского фронта и 15 июля 1943 года Ермак стал стрелком 14-го отдельного штрафного батальона командного и начальствующего состава (для офицеров). А через четыре дня группе бойцов этого батальона было поручено в районе 8-й ГЭС провести разведку боем с целью выявления огневых точек противника и захвата «языка». Бой был тяжелым и для обстрелянных бойцов. А девятнадцатилетнему парню, мучимому угрызениями совести в связи со столь неудачным началом своей военной службы, в этот день впервые довелось столкнуться с врагом. И Владимир Ермак сразу шагнул в бессмертие — израсходовав все боеприпасы, он бросился своим телом на пулеметную амбразуру. Через месяц его посмертно наградили орденом Красного Знамени, а в феврале 1944 года присвоили звание Героя Советского Союза.

5. Личный враг Гитлера

Командир подводной лодки «С-13» капитан 3 ранга Александр Иванович Маринеско навсегда останется в истории подводником № 1. И еще — личным врагом Гитлера, у которого были веские причины включить его в число врагов Третьего рейха, а в стране объявить траур[45]. Ведь даже катастрофа «Титаника», унесшая жизни 1517 пассажиров, по числу жертв не идет ни в какое сравнение с гибелью потопленной Маринеско огромной немецкой плавучей базы «Вильгельм Густлов», водоизмещением 25 484 тонны. Это был самый крупный военный транспорт, уничтоженный в годы войны нашими подводниками. Океанский «непотопляемый» гигант имел длину 208 метров, девять палуб, церковь, два театра, бассейн, гимнастический зал, несколько ресторанов и кафе с зимним садом и искусственным климатом. И даже личные апартаменты Гитлера. Поэтому вполне вероятно, что, узнав о случившемся, фюрер пришел в бешенство и, по некоторым данным, приказал расстрелять начальника корабельного конвоя.

Беспрецедентную атаку этого лайнера, блестяще проведенную командиром легендарной подлодки в районе Штольпмюнде, не случайно назвали «атакой века». Причем, не мы, а англичане. 30 января 1945 года «С-13» уничтожила гордость немецкого кораблестроения. На борту корабля находилось около 10 000 чел. Причем, треть из них являлись командирами и членами экипажей подводных лодок[46]. Маринеско буквально под носом у конвоя, несмотря на шторм, несколько часов преследовал огромный корабль, пока не выбрал удачную позицию для точного торпедного залпа.

Катастрофа длилась более часа. В 23 часа 04 минуты пораженный тремя торпедами лайнер затонул. Спастись удалось немногим. Подлодка А. И. Маринеско виртуозно ушла от преследования, хотя была прижата немцами к берегу и ощутила воздействие сброшенных в воду 240 глубинных бомб.

По воспоминаниям спасшихся очевидцев, несмотря на то, что капитан «Густлова» и его помощники пытались успокоить пассажиров, заявляя, что корабль сел на мель, паника стояла невообразимая. Толпы обезумевших людей метались по палубам. Спасательных шлюпок не хватало. К ним пробивались с оружием — старшие офицеры стреляли в младших, солдаты — в гражданских. Взрывом торпед замкнуло электропроводку, и перед погружением в пучину суперлайнер озарился ярким светом — от короткого замыкания на верхней палубе зажглась яркая иллюминация.

В том же походе, 9 февраля 1945 года, «С-13» удалось уничтожить еще один немецкий корабль водоизмещением 14660 тонн — «Генерал фон Штойбен», на котором находилось около 4 тыс. военнослужащих Вермахта, более половины из них — раненые.

«Залп, произведенный из кормовых аппаратов в 02 часа 50 минут, был исключительно метким. — вспоминал штурман лодки Н. Редкобородов — Попали в цель обе торпеды, взрыв был такой силы, что крейсер[47] затонул в течение считанных минут». На этот раз Маринеско дал «полный вперед!» и, пользуясь замешательством противника, ушел от преследования не погружаясь под воду.

Об «атаке века» написано немало книг. В то же время до недавнего времени мало кто знал, что в этот знаменитый полуторамесячный поход А. И. Маринеско отправился, находясь чуть ли не в статусе подследственного. По некоторым данным, суд над ним должен был состояться 5 января 1945 года, но был отложен до его возвращения из похода. Поэтому на «С-13» находился надзирающий политработник — капитан-лейтенант Б. С. Крылов.

«ЧП» случилось в канун Нового 1945 года в финском городе Турку. Версий и домыслов по этому поводу высказано немало. В политдонесении на этот счет отмечалось: «Капитан 3-го ранга Маринеско — член ВКП (б), дважды без разрешения командира дивизиона ходил в город Ханко, где пьянствовал и имел связь с финскими женщинами, за что предавался суду Военного Трибунала»[48].

Из других политдонесений следовало, что такие «загулы» А. И. Маринеско устраивал и раньше, в том числе — в декабре 1944 года. Партийная комиссия бригады 31 декабря 1944 года объявила А. И. Маринеско выговор с занесением в учетную карточку. Но он, судя по его собственному признанию, в тот же день отправился в очередной «загул» (причем, не в Ханко, а в г. Турку!?):

«Дело было в Турку под новый, сорок пятый год. Мы стоим в порту, живем на плавбазе. Лодка полностью готова к выходу в море, ждем приказа. Скука смертная, надоели все друг другу — дальше некуда. Мы с другом моим Петей Л.[49] решили пойти в город, там в гостинице жили знакомые ребята из советской контрольной комиссии, хотели встретить с ними Новый год. Приходим, никого нет. Заходим в ресторан. Открыто, но в зале ни души. Мы в меру выпили, закусили, стали петь потихоньку украинские песни. Вдруг откуда ни возьмись хозяйка. Молодая, красивая, сразу видно — огонь-баба. Подсаживается к нам, заговаривает по-русски. Я ей мигаю: дескать, нельзя ли и моему другу составить компанию? Поняла, вызвала с этажа какую-то свою помощницу. И гуляем уже вчетвером. А затем забрали со стола спиртное, еще кое-чего и поехали на пятый этаж, где у нее собственный апартамент. Откровенно скажу, мы друг дружке по вкусу пришлись… Когда мы с повинной явились на базу, встретили нас сурово. Обоим грозил трибунал. Но потом обошлось. К комдиву пришла делегация от команды — с другим командиром в море идти не хотим. Комдив Орел понял настроение экипажа и я ушел в поход — искупать вину»[50].

Так что у капитана 1 ранга А. Е. Орла, похоже, действительно не было выбора. Он приказал командиру «С-13» срочно выйти в море и ждать дальнейших распоряжений. И добавил — без победы не возвращайся. 11 января 1945 г. подлодка взяла курс вдоль побережья острова Готланд в открытое море. После случившегося Маринеско просто обязан был «поймать удачу» и реабилитировать себя в этом походе…

После героического похода Маринеско скупо поздравили и дали орден Красной Звезды. Хотя комдив А. Е. Орел представил его к Звезде Героя.

А. И. Маринеско полагал, что полностью искупил все свои прошлые грешки. Но это было не так. И его понесло — самовольные отлучки, загулы, скандалы и конфликты участились.

А. Крон в упомянутой книге писал: «Больше всего его угнетало, что его старая вина не прощена и не забыта, и из упрямства отвечал на это новыми нарушениями дисциплины и нелепыми выходками. Тяга к алкоголю, объясняемая раньше простой распущенностью, принимала уже болезненный характер. Появились первые признаки эпилепсии. Пил и безобразничал уже больной человек. Только этим я объясняю, что Маринеско, всегда верный данному слову, дважды давал командованию и парткомиссии слово исправиться и дважды его не сдержал…».

31 мая 1945 года командир дивизиона капитан 1-го ранга А. Е. Орел вынужден был написать рапорт на имя командира бригады подлодок капитана 1-го ранга Курникова: «Командир Краснознаменной подводной лодки С-13 капитан 3 ранга Маринеско Александр Иванович по возвращении из боевого похода с 23.5 по 31.5.45 г. своими служебными обязанностями не занимается, пьет на корабле, на других базах, в городе и т. д., за что я просил Вас отстранить его от представления к награждению… Дальнейшее пребывание его в должности командира недопустимо. Его необходимо с корабля убрать, зачислить в распоряжение Военного совета КБФ, положить в госпиталь и лечить от алкоголизма или уволить в запас…»[51].

На путь исправления герой-подводник так и не встал. «Загулы» продолжались. В августе Военным советом флота он был отстранен от должности командира подлодки. А в сентябре — «за халатное отношение к служебным обязанностям, систематическое пьянство и бытовую распущенность» приказом наркома ВМФ снижен в воинском звании до старшего лейтенанта и зачислен в распоряжение Военного совета флота.

Александр Иванович добился приема у Н. Г. Кузнецова, который в это время находился в Ленинграде.

Николай Герасимович внимательно выслушал опального героя и, казалось, нашел компромиссное решение — назначить его командиром тральщика:

— Послужите год, проявите себя с самой лучшей стороны, и мы вернем вас на лодку.

Однако Маринеско уперся — тогда, демобилизуйте.

Около двух лет гражданской жизни он провел на воде, ходил помощником капитана на судах Балтийского морского пароходства — сухогрузах «Севан» и «Ялта». Оттуда его окончательно списали на берег в связи с ослаблением зрения.

Секретарь Смольнинского райкома партии Никитин, хорошо знавший Маринеско, нашел ему должность завхоза в Институте переливания крови. Однако, как вскоре выяснилось, директору этого института совсем не нужен был честный заместитель по хозяйственной части.

Крон именует этого директора К. Мы же назовем его фамилию полностью, поскольку в судьбе Героя он сыграл поистине роковую роль. Это В. Кухарчик, позже осужденный к лишению свободы. Кухарчик сразу намекнул Маринеско, что от того требуется. Однако Александр Иванович не захотел участвовать в строительстве директорской дачи за счет государственных средств. Отношения не сложились. Маринеско высказал открыто все, что он думает о хапугах и казнокрадах. Кухарчик же затаился. Стал ждать удобного случая.

Вскоре случай такой представился. Во дворе института валялись списанные торфяные брикеты. Маринеско решил ликвидировать эту свалку и развез брикеты по домам сотрудников института, получив предварительно устное разрешение директора. А тот позвонил в ОБХСС. Так Маринеско стал расхитителем социалистической собственности и предстал перед судом.

Мне, как и А. Крону не удалось отыскать следы этого дела. Его уничтожили в связи с истечением срока хранения. Остался только приговор, который писатель нашел в архиве Ленинградского городского суда.

Согласно приговору А. И. Маринеско был осужден 19 декабря 1949 года по ст. 109 Уголовного кодекса (злоупотребление служебным положением) и по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений» на три года лишения свободы, без поражения в правах.

Маринеско вменили в вину вывоз с территории института и без разрешения директора двух тонн торфяных брикетов, валявшейся на чердаке кровати стоимостью 543 рубля и совершение трех прогулов.

О том, при каких обстоятельствах Александр Иванович «присвоил» кровать, рассказала сотрудница института, присутствовавшая на обыске в качестве понятой:

— Такие железные койки были у нас в институте до войны. Потом их снесли на чердак и после войны списали как негодные. К одной из коек прикручена проволокой жестяная бирка с нашим инвентарным номером. Если б Александр Иванович хотел эту койку присвоить, он бирку сорвал бы.

В суде Маринеско тоже говорил судьям, что принес эту старую кровать в свою коммунальную квартиру на время, потому что ему, его новой супруге, грудному ребенку и теще не на чем было спать. И прокурор, бывший фронтовик, поверил. Убедившись, что дело это не стоит выеденного яйца, отказался от обвинения. Народные заседатели заявили особое мнение. Однако судья не решилась вынести оправдательного приговора. Тогда это не практиковалось. Дело отложили, Маринеско взяли под стражу. И уже в другом составе суда вынесли обвинительный приговор[52].

Наказание А. И. Маринеско отбывал на рыбопромыслах в Находке, 10 октября 1951 года был досрочно освобожден. В 1953 году, на основании бериевского акта амнистии от 27 марта, с него сняли судимость. В 1960-м — восстановили в звании капитана 3 ранга. Произошло это после показа в Москве немецкого художественного фильма «Ночь опустилась на Готенхафен», в котором упоминался командир подлодки Маринеско, потопивший океанский гигант «Вильгельм Густлов».

После освобождения из лагеря Маринеско работал грузчиком и топографом. Потом устроился на завод «Мезон», где проявил себя с самой лучшей стороны — его портрет долгое время висел на Доске почета. Но тут опять подкралась беда.

Сведений о втором судебном процессе над Маринеско еще меньше, чем о первом. Не установлено точно — когда это было. Неизвестно даже по каким правилам — уголовного или гражданского производства — слушалось это дело. Суть же его была в следующем. Маринеско остро нуждался в деньгах — пенсию он получал мизерную, заработок был небольшой. К тому же платил алименты. Руководство завода пошло ему навстречу, разрешило подрабатывать сверх установленного оклада. Внезапно нагрянувшая ревизия выявила нарушения, материалы были направлены в суд, который постановил взыскать с Маринеско все полученные им излишки. Даже когда он уволился в связи с раком горла и пищевода, эти излишки продолжали вычитать по исполнительному листу из пенсии.

Никто в то время не знал, что он ас-подводник и настоящий Герой. Сам же Александр Иванович никогда ни перед кем, в том числе и перед судьями, свои заслуги перед Родиной не выпячивал. Когда хозяйка квартиры, которую он снимал, увидела у него орден Ленина, он ответил ей коротко: «Была война — многие получали».

Впервые А. Крон рассказал в газете об А. И. Маринеско только в 1959 году. Благодаря ему и адмиралу И. Исакову, к которому писатель обратился за помощью, умирающему от нищеты и болезни герою-подводнику была повышена пенсия. Писатель С. С. Смирнов в 1960 году в своем альманахе «Подвиг» рассказал о нем по телевидению. И сумел, обойдя цензуру, донести до зрителей мысль о том, что Герой живет в нищете. Так к А. И. Маринеско пришла известность. В его адрес стали приходить тысячи писем, в которые писавшие ему люди зачастую вкладывали деньги — три или пять рублей.

В ноябре того же года приказом министра обороны СССР были отменены пункты всех приказов по отстранению А. И. Маринеско от должности, снижению его в воинском звании и увольнению из Вооруженных сил, а также изменены основания увольнения — с этого момента он считался уволенным с должности командира С-13 в звании капитана 3-го ранга по сокращению штатов…

Умирал герой-подводник тяжело. Скончался он 25 ноября 1963 года. Надгробная плита была установлена на народные деньги. И лишь через четверть века — 27 апреля 1988 года постановлением Президиума Ленинградского городского суда приговор в отношении А. И. Маринеско был отменен за отсутствием в его действиях состава преступления. А еще через два года подводнику № 1 было, наконец, присвоено звание Героя Советского Союза. Тогда же, на народные деньги на надгробной плите была нанесена золотом Звезда Героя.

Журналист газеты «Известия» Эд. Поляновский, присоединивший по просьбе председателя Калининградского «Комитета Маринеско» В. С. Геманова свой голос в защиту Героя, справедливо и точно назвал все то, что происходило в течение сорока пяти лет вокруг его имени — нашим «национальным позором»[53]

Флотская тематика будет продолжена в следующей главе. И начнем мы ее с дела капитан-лейтенанта Ю. М. Афанасьева. В книге 1 это дело уже упоминалось. Теперь пришло время рассказать о нем подробнее.

Глава 2. За гибель кораблей — к ответу

1. Единственно правильное решение

Моряки-балтийцы приняли свой первый бой в районе Либавы, непосредственно примыкавшем своими морскими и сухопутными границами к Германии. Здесь фашистам также было оказано героическое сопротивление, понесены первые жертвы, пролито немало крови. И слез — слез скорби и печали…

Удивительно, но в те страшные для страны часы моряки с эскадренного миноносца «Ленин» и его командир капитан-лейтенант Юрий Афанасьев едва сдерживали слезы радости. Красавец — эсминец, ремонтировавшийся с осени 1940 года на Либавском судостроительном заводе «Тосмаре», буквально за день до начала войны буксиры вывели из сухого дока. Он горделиво стоял у стенки завода, всем своим видом показывая, что ему пора на морские просторы. Между тем, к начавшимся боевым действиям «Ленин» готов еще не был. Корабль не имел хода и при падении Либавы достался бы врагу. Поэтому Ю. М. Афанасьев 22 июня 1941 года, предварительно согласовав вопрос с командиром военно-морской базы капитаном I ранга М. С. Клевенским и получив его устный приказ, сообщил подчиненным о принятом решении подорвать миноносец. Матросы стали роптать, высказывать недовольство по этому поводу. А он и сам отчаянно искал пути спасения. Решающих слов все ждали от котельных машинистов. И услышали их:

— Товарищ капитан-лейтенант, давайте рискнем, попробуем запустить хотя бы часть котлов.

— Да ведь на это уйдет неделя, не меньше. А немцы в любой момент могут прорваться…

— Давайте рискнем.

И Афанасьев рискнул. Созвонился с Клевенским. Тот был осторожен и лаконичен:

— Действуйте по обстановке, в соответствии с корабельным уставом. Но в любой момент будьте готовы к взрыву. Эсминец не должен достаться врагу.

То, что после этого произошло, мало назвать невероятным. Двадцать часов под непрерывными бомбежками моряки спасали свой второй дом. В итоге за неполные сутки сделали то, на что по нормативам мирного времени ушло бы дней шесть — два котла из четырех удалось запустить.

Корабль ожил, медленно отошел от стенки. Вот тогда и появились у многих на глазах слезы радости.

Однако за пятнадцать минут до полуночи, на исходе 23 июня, командир все же вынужден был отдать команду на взрыв эсминца. Обстановка к тому времени резко изменилась. Стрельба в непосредственной близости от завода резко усилилась к 20 часам вечера. Афанасьев сам видел, что пехота в беспорядке отступает, а находившиеся рядом в ремонте подводные лодки их экипажи тоже начали готовить к взрыву. Информация о том, насколько близко подошли к заводу немцы и где они прорвали оборону Либавы была очень противоречивой. Иными словами — никто ничего толком не знал. От Клевенского добиться чего-то вразумительного было нельзя. Вполне, определенно Юрий Афанасьев знал и понимал лишь две вещи: предупреждение Клевенского о том, что миноносец ни при каких обстоятельствах не должен достаться врагу, и то, что корабль не может самостоятельно выйти в море и вести боевую стрельбу — скорость хода у него в буквальном смысле черепашья, а пути выхода из базы перекрыты фашистами.

Времени на раздумье не было. Письменного приказа Клевенского тоже. И тогда капитан-лейтенант принял это непростое решение о подрыве эсминца.

Было ли оно верным?

Ответ на этот вопрос интересовал не только военных юристов, но и немногих очевидцев тех трагических событий, а также историков, осведомленных об этой малоизвестной странице первых дней войны.

Клевенский понимал, что ему в любом случае придется держать ответ за Либавскую трагедию. Поэтому, пытаясь спасти себя, он дал показания против Афанасьева. Правда самому Клевенскому они мало помогли. Как не помогло и назначение его командиром дивизиона катеров-охотников на Ладожское озеро, то есть подальше от глаз особистов и прокуроров. Клевенский, как уже отмечалось, тоже попал под трибунал.

В докладной записке на имя командующего флотом вице-адмирала В. Ф. Трибуца Клевенский писал:

«Командир эсминца „Ленин“, приняв отходящие в беспорядке части за непосредственную угрозу кораблям, не доложив об этом на КП и не приняв никаких мер не только к обороне, но и по выяснению элементарной обстановки, взорвал миноносец „Ленин“ и отдал приказ взорвать подводные лодки»[54].

Командующий флотом дал ход докладной. И вскоре она легла в основу обвинительного заключения.

Реконструировать обстановку до суда над командиром эсминца и на самом судебном процессе можно довольно точно на основе сохранившихся документов[55] и воспоминаний очевидцев.

Военная прокуратура флота обвинила Афанасьева в совершении преступления, предусмотренного статьей 193—20 п. «б» Уголовного кодекса РСФСР (уничтожение начальником вверенного ему военного корабля). Капитан-лейтенант вину не признал. Утверждал, что на взрыв эсминца имел устное указание командира базы. Доказывал, что направление эсминца на ремонт, за полгода до фашистского вторжения, из Ленинграда, являвшегося центром судостроения, в Либаву, расположенную рядом с границей фашистской Германии, было ошибкой командования флота. Однако его доводы и аргументы не были услышаны. Поэтому нам придется обратиться к воспоминаниям С. А. Осипова и П. Д. Грищенко

Капитан-лейтенант С. А. Осипов, ставший впоследствии Героем Советского Союза и контр-адмиралом, в июне 1941 года командовал отрядом торпедных катеров, на одном из которых находился тогда Ю. Афанасьев. Спустя годы, он рассказывал писателю С. С. Смирнову: «О потоплении «Ленина» слышал, что было устное приказание Клевенского. Слышал, что Афанасьев возражал против этого, но пришлось выполнить приказание… Капитан-лейтенант Афанасьев был на хорошем счету, его все любили… Позже, когда я встретил Ю. Афанасьева, он сказал мне, что его, наверное, расстреляют за то, что взорвал эсминец.

— Так тебе и надо! — сказал я — Надо было получить письменное распоряжение, приказ.

— Конечно, — ответил он, — я тогда не додумался, а сейчас ничем не могу доказать.

После этого Афанасьева я больше не видел»[56].

Товарищ и однокашник Ю. Афанасьева легендарный подводник П. Д. Грищенко в те роковые июньские дни тоже находился в Либаве. Но Петр Денисович успел вывести свою ставшую вскоре знаменитой подводную лодку (минный подводный заградитель «Л-№ 3») в море.

П. Грищенко вспоминал:

«Корабль его уже полгода как пришел в Либаву на ремонт. Тогда же Афанасьев высказал свое сомнение: гнать корабли из Ленинградской базы на ремонт больше чем за тысячу километров в Либаву, которая находится в сотне километров от фашистской границы, — это по меньшей мере неразумно. Но эти вопросы не в компетенции командиров кораблей. Это уже стратегия…»

Незадолго до начала судебного заседания Грищенко случайно встретил Афанасьева в Таллинне, в штабе флота. Встретил и с трудом узнал друга. Еще недавно пышущий здоровьем, всех поражавший красотой и гордой осанкой, Афанасьев «сейчас как-то обмяк, смотрел он, казалось, куда-то в сторону».

Грищенко спросил с тревогой:

— Что случилось? Почему ты здесь?

Афанасьев тихо-тихо, сквозь слезы, поведал другу о своей беде:

— Я ведь теперь подследственный. Через два часа в малом зале меня будет судить ревтрибунал. Но верь мне, я не виновен. Так и передай нашим однокашникам — Юрий Афанасьев не виновен. Он выполнял приказ командира Либавской военно-морской базы.

Протянув Грищенко обе руки и почти рыдая, Афанасьев прошептал:

— Прощай дружок, не поминай лихом.

— За что же, Юрий? Я не верю.

— Да никто не верит, кроме прокурора и комфлота. Доказать не могу, приказ был дан мне лично по телефону: «Назначаю вас, товарищ Афанасьев, старшим по уничтожению всех кораблей, стоящих на ремонте, а также приказываю взорвать склады боеприпасов и топлива. Срок исполнения — немедленно. По выполнении приказа — явиться в штаб базы и доложить мне лично.

В тех же воспоминаниях П. Грищенко приводит слова Афанасьева о том, что на очной ставке с ним Клевенский это отрицал: «Такого приказа, — заявил он следователю, — я не давал. Акт уничтожения базы — это самовольство, паникерство и трусость самого Афанасьева»[57]

После этого судьба командира эсминца была практически решена.

Суд состоялся 19 июля 1941 года и был скоротечным. Как и предписывалось по законам военного времени. Председательствовал на процессе председатель трибунала флота диввоенюрист В. Колпаков.

Прокурор был суров. В голосе металл. Каждая фраза припечатывает, обличает, не оставляет надежд на объективную и взвешенную оценку происшедшего:

— В тяжелую годину корабли так нужны флоту. А вы их взорвали!

Подсудимый пытался говорить спокойно, аргументируя свою позицию:

— Знаю, что нужны. Очень нужны. Но из двух зол приходилось выбирать меньшее. Хуже было бы, если бы корабли достались врагу. Вспомните, как поступили моряки-черноморцы в восемнадцатом году, когда белогвардейцы зажали их в Новороссийске. Мне так же, как и черноморцам, нелегко было поднять на фок-мачте корабля сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!». Мне было приказано: взорвать корабли, склады боеприпасов, продовольствия и топлива. Я горжусь, что успел вовремя выполнить приказ, и тем самым корабли и склады не попали в руки врагу. История меня оправдает.

В последнем слове подсудимый заявил:

— Я сказал всю правду. Трусостью я не страдаю. Прошу хоть рядовым бойцом, но отправить на фронт[58].

Трибунал не внял этой просьбе, приговорив Ю. М. Афанасьева к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение 29 июля 1941 года. Место захоронения Афанасьева неизвестно.

Так кто же он, Юрий Афанасьев, — герой или преступник?

Мнений на сей счет было высказано немало. Причем, с течением времени их меняли на диаметрально противоположные и конкретные люди, и ведомства, причастные к делу о взрыве эсминца «Ленин».

Трудным оказался путь к истине, нелегко давался вывод, к которому сегодня пришли практически все — решение Ю. М. Афанасьева было единственно верным.

Эти три слова — «единственно верное решение» — сегодня можно встретить на страницах мемуаров известных флотоводцев, в том числе и тех, от кого мог зависеть совсем иной исход дела[59]. К сожалению, приходится констатировать, что В. Трибуц так и не нашел в себе мужества сказать правду до конца, покаяться в том, что большая доля вины за смерть героя лежит на нем.

Те же слова содержатся в подробном заключении Главного штаба Военно-морского флота от 2 февраля 1956 года: «…действия командира эскадренного миноносца „Ленин“ в сложившейся обстановке следует признать правильными»[60].

На основании выводов морских специалистов Главная военная прокуратура составила свое заключение и 19 мая 1956 года высшая судебная инстанция отменила приговор в отношении Юрия Михайловича Афанасьева, прекратив дело за отсутствием в его действиях состава преступления.

2. «Корабль считать погибшим»

Этой фразой из боевого приказа командующего Северным флотом вице-адмирала А. Г. Головко была поставлена последняя точка в истории эсминца «Сокрушительный». Из семи эсминцев, с которыми Северный флот встретил войну, «Сокрушительный» был одним из самых известных. С первого дня войны и до момента его гибели эсминцем командовал орденоносец капитан 3 ранга М. А. Курилех.

На счету командира и его команды имелось несколько боевых побед. Так, сопровождая 29 марта 1942 года конвой PQ-13, «Сокрушительный» вступил в сражение с обстрелявшим его немецким эсминцем типа «Редер» и нанес ему повреждения в районе второй трубы. Историки отмечают, что этот бой занимает особое место в истории морских баталий Великой Отечественной войны, поскольку это был единственный случай, когда советский надводный боевой корабль столкнулся и одержал победу над кораблем противника такого же класса. А 8 мая того же года в районе губы Ара эсминец «Сокрушительный» был дважды атакован немецкими самолетами, но, благодаря слаженным действиям личного состава, ему не только удалось избежать попаданий авиабомб, но и сбить один бомбардировщик. Всего же, менее чем за полтора года войны «Сокрушительный» сбил 6 самолетов врага[61], уничтожил артобстрелами около 2000 солдат и офицеров противника и мог бы стать вторым на Северном флоте гвардейским эсминцем. Мог бы. Но не стал.

Удача изменила Курилеху 20 ноября 1942 года. При сопровождении вместе с лидером «Баку» конвоя PQ-15, наши корабли из-за сильного шторма потеряли друг друга из виду и вскоре оба получили повреждения. На лидере оказались затопленными носовые отсеки. А на «Сокрушительном» в районе 178—180-го шпангоутов появилась трещина, и через несколько минут корма оторвалась и затонула вместе с шестью матросами[62]. Корабль с переломанными гребными винтами оказался в критической ситуации. Прибывшим к месту катастрофы эсминцам «Урицкий», «Куйбышев» и «Разумный» пришлось в тяжелейших условиях проводить спасательную операцию. С терпящего бедствие корабля удалось снять 191 человека.

После того, как эсминцы, проводившие спасательные работы, ушли в базу для дозаправки топливом, на «Сокрушительном» осталось 13 матросов, командир БЧ-3 старший лейтенант Г. Е. Лекарев и старший политрук И. А. Владимиров. Они затонули вместе с эсминцем, до конца выполнив свой воинский долг.

Надо сказать, что в исторической литературе сведения об общем числе погибших моряков разнятся. На сегодняшний день в списках, составленных поисковиками, приводятся фамилии 36 человек.

Вскоре после произошедшей трагедии состоялось заседание военного трибунала Северного флота, на котором капитан 3 ранга М. А. Курилех за проявленную трусость был приговорен к высшей мере наказания.

В конце ноября 1942 года адмирал А. Г. Головко сделал в своем дневнике запись, которую позже воспроизвел в мемуарах: «Курилеха придется отдать под суд. Это, бесспорно, трус, личность без стыда и совести… Курилех ушел с корабля 47-м, следом за ним заместитель — Калмыков и артиллерист Исаенко. Все — честь, совесть, долг затмила боязнь за свою жизнь. Ну что же, суд воздаст должное им»[63].

О том, что трибунал «воздаст должное», тогда ни у кого сомнений не было. Еще до суда, на заседании партийной комиссии при политуправлении Северного флота командир эсминца М. А. Курилех «за проявленную растерянность и трусость, за позорное и недопустимое для советского офицера поведение, выразившееся в уходе командира в числе первых с терпящего бедствие корабля» был исключен из партии[64].

Между тем, вины командира в гибели эсминца установлено не было. М. А. Курилеху и другим, осужденным вместе с ним офицерам, вменялась одна и та же статья Уголовного кодекса — это статья 193—23 УК РСФСР (оставление погибающего военного корабля).

Известно, что корабли этого класса изначально предназначались для Балтийского моря и по своим мореходным качествам совсем не подходили для Баренцева моря. Они получали повреждения и при более слабых балтийских штормах. Поэтому каждая их встреча с суровым северным морем была сопряжена с большим риском. Вместе с тем, ни у кого не возникло сомнений в том, что Курилех грубо нарушил корабельный устав. Он покинул гибнувший корабль, вместе с другими осужденными, в первых рядах.

В книге капитана I ранга В. Шигина приведены бытовавшие среди ветеранов флота три основных версии поспешного оставления Курилехом эсминца: был пьян и, струсив, бежал; был серьезно болен, а потому матросы перенесли его на эсминец «Куйбышев»; и, наконец, — члены экипажа насильно переправили командира на другой корабль, не спрашивая его согласия[65].

Сам М. А. Курилех на следствии и в судебном заседании трибунала объяснял этот свой шаг болезненным состоянием. Но его доводы не были приняты судом во внимание.

Интересные заметки о последнем походе «Сокрушительного» оставил машинист-турбинист эсминца П. И. Никифоров, отмечавший, что командир сказался тогда больным и был бережно, на руках, переправлен краснофлотцами на эсминец «Куйбышев». В госпитале, куда Никифоров попал после спасения, кто-то высказал мысль попросить у командующего флотом другой корабль и продолжать воевать на нем вместе со старым командиром. В этой связи решили направить Курилеху приветствие, написать которое и вручить адресату поручили Никифорову. В своих заметках он писал:

«В этот момент никто из нас не вспомнил очень важную статью Корабельного Устава о том, что командир с гибнущего корабля должен уходить последним. За то, что подготовил приветствие, меня вызвали к следователю, и я — единственный из матросов — присутствовал в качестве свидетеля на заседании военного трибунала. Оно проходило в Полярном при большом стечении офицеров. Приговор гласил: командира корабля капитана 3 ранга Курилеха и командира БЧ-2 капитан-лейтенанта Исаенко — расстрелять, старпому Рудакову и замполиту Калмыкову определить меру наказания — лишение свободы на 10 лет каждому, командира БЧ-4 Анисимова, доктора Иванова, командиров БЧ-1 Григорьева и БЧ-5 Сухарева направить в штрафной батальон на фронт»[66].

Этот суровый приговор прозвучал 13 декабря 1942 года. А через месяц, когда жалобы осужденных были отклонены, расстрельный приговор в отношении капитана 3 ранга М. А. Курилёха и командира БЧ-2 капитан-лейтенанта И. Т. Исаенко был приведен в исполнение. Судимость с остальных сняли досрочно, с помощника командира эсминца О. И. Рудакова — в июле 1943 года. А в 1944-м он вернулся в Полярный, продолжил службу помощником командира эсминца «Громкий», затем — командиром эсминца «Доблестный». В 50-е годы Рудаков стал контр-адмиралом…

Адмирал А. Г. Головко писал в своих мемуарах:

«История с Курилехом — единственный случай на Северном флоте…, поступок Курилеха больше, чем личная трусость; это преступление командира, презревшего свой долг — священный долг: думать не о себе, а прежде всего о корабле и людях. Немало горьких размышлений вызвала у меня, да и не только у меня, история с Курилехом. Как говорится, ведь не бывало таких у нас в роду. То есть не было на Северном флоте ничего подобного с первой минуты войны. Анекдотический случай с бывшим командиром одной из „малюток“ Лысенко, допустившим ошибки в счислении, вышедшем в подводном положении к скалистому берегу Териберской губы и полагавшим в панике, будто противник вытягивает лодку магнитами на поверхность, не может идти в сравнение с поступком Курилеха…»[67].

Полагаю, не очень корректно писать об анекдотичности этого случая, поскольку он был квалифицирован военными юристами как тяжкое преступление, а его виновник — командир подводной лодки М-172 старший лейтенант Д. М. Лысенко был осужден военным трибуналом Северного флота. О чем, естественно, А. Г. Головко умолчал. Кроме того, адмирал «забыл» рассказать еще об одной истории, связанной с командиром подлодки Щ-422.

Лодка М-172 под командованием Д. М. Лысенко 11 июля 1941 года вышла в поход из Полярного в направлении к северо-востоку от острова Кильдин. Это был первый боевой поход «Малютки», ставший для ее командира последним.

Тридцатилетний Д. М. Лысенко действительно оказался неопытным командиром, вел себя в походе неуверенно, не мог точно определить курс и местонахождение лодки. Когда пошла вторая неделя похода, подводная лодка именно по этим причинам напоролась на прибрежные камни в Териберской губе. Из-за неумелых действий Лысенко, скомандовавшего «Полный вперед!», положение еще ухудшилось. После очередного удара о камни, началась паника. По показаниям очевидцев Лысенко в этой ситуации окончательно растерялся и совсем потерял способность управлять кораблем. Команду на всплытие отдал уже его помощник. В результате аварии носовая часть лодки оказалась существенно повреждена.

По окончании похода старший лейтенант Д. М. Лысенко был арестован, а затем предан суду военного трибунала. 3 августа 1941 года состоялся суд. Военный трибунал Северного флота приговорил Лысенко по ст.193—17 п. «а» УК РСФСР на 7 лет исправительно-трудовых лагерей. Вероятно — с отсрочкой исполнения приговора. Более точных сведений у автора не имеется, поскольку не удалось обнаружить приговор по этому делу. В исторической литературе отмечалось, что Лысенко был приговорен к расстрелу. К сожалению, автор в первом издании книги «Война на весах Фемиды» также допустил эту ошибку. На самом деле, Д. М. Лысенко не расстреляли и в исправительно-трудовой лагерь не направляли. После списания с подплава он занимался охраной рейдов Йоканьгской военно-морской базы, а в 1942–1944 годах служил минным специалистом частей Волжской и Каспийской военных флотилий.

В июне 1942 года военный трибунал Северного флота приговорил к расстрелу командира подводной лодки Щ-422 капитана 3 ранга А. К. Малышева. Однако командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко не написал об этом в своих мемуарах.

3. Почему память подвела адмирала Головко?

В истории с А. К. Малышевым до сих пор не все ясно. Официально он числится погибшим в результате воздушного налета 4 сентября 1942 года и похороненным на воинском кладбище в гор. Полярном. По другим данным — расстрелян по приговору военного трибунала Северного флота…

В отличие от Лысенко, капитана 3 ранга Малышев был опытным подводником. Он открыл боевой счет на Северном флоте — добился первой официально подтвержденной победы над врагом, потопив 12 сентября 1941 года транспорт «Оттар Ярл»[68]. Это произошло в третьем боевом походе Щ-422, в районе Тана-фьорда. Торпеда была выпущена по команде Малышева с дистанции около 5 кабельтовых. В тот же день, ближе к вечеру, подлодка Малышева выпустила еще одну торпеду — по каботажному пароходу «Танахорн». Спустя много лет было точно установлено, что и эту цель Малышев поразил. Но торпеда по неизвестной причине не взорвалась.

После этого командира Щ-422 стала преследовать полоса неудач. Сначала ему пришлось досрочно возвращаться на базу, поскольку ударом незакрепленной переборочной двери раздробило во время шторма три пальца. В следующем походе Малышев безуспешно атаковал ряд транспортов противника и только 26 января 1942 года сумел расстрелять из 45-мм пушки норвежский мотобот «Морильд» и пленить его команду. Но на следующий день вновь промазал, не сумев поразить торпедой вражеское судно. А затем сам был атакован эсминцем Z-24 и вновь прервал поход, так как от удара глубинной бомбы оказались повреждены гирокомпас и балластная цистерна подлодки.

Историки обратили внимание, что в этом походе А. К. Малышева, видимо, не случайно сопровождал комдив капитан 2 ранга И. А. Колышкин, которому как раз в эти дни присвоили звание Героя советского Союза. Видимо, уже тогда что-то настораживало командование в поведении командира Щ-422. Правда, по возвращении из этого похода Малышева все же наградили орденом Ленина. Но подозрений с него не сняли. Они усилились, когда в двух последующих походах Щ-422 не провела ни одной удачной атаки и оба раза вновь досрочно возвращалась на базу.

Адмирал Колышкин писал в мемуарах по этому поводу:

«В июне, возвратившись из похода с Шуйским, я с изумлением узнал, что, пока мы были в море, Малышева отстранили от командования лодкой.

До сих пор мне нелегко отдать себе отчет, что случилось с этим командиром. В январском походе он, по моим наблюдениям, без опаски вел поиск и атаки, не проявлял растерянности, когда лодка камнем летела вниз под аккомпанемент взрывов глубинных бомб. Но после Малышев несколько раз выходил в море и возвращался с неизрасходованными торпедами, хотя, вероятно, израсходовать он их мог — «Щ-422» имела встречи с противником. Комиссар лодки старший политрук Дубик, превосходно знавший командира, не мог отрицать, что его действия при встречах с врагом носили печать чрезмерной, труднообъяснимой осторожности. В июне Малышев вышел в море с новым комиссаром — старшим политруком Табенкиным. Через несколько дней Табенкин дал радиограмму в базу с просьбой отозвать лодку. У командира явно ничего не клеилось. Как объяснить все случившееся? Возможно, январский поход с его свирепыми бомбежками, а затем гибель нескольких лодок морально надломили этого недостаточно твердого человека. Впечатление, которое произвели на подводников первые боевые потери, не следует преуменьшать. Однако подавляющее большинство командиров и краснофлотцев сумело овладеть своими чувствами, и неудивительно, что в крупном коллективе все же оказался человек, который так и не смог пережить потрясения»[69].

Итак, Колышкин считал, что Малышев надломился, стал осторожничать, не смог пережить потрясения…

Серьезное потрясение, перенесенное Малышевым еще до начала войны, было связано с другой подлодкой — Щ-424, на которой он служил тогда старпомом. 20 октября 1939 года на выходе из Кольского залива, у мыса Летинский, Щ-424, под командованием К. М. Шуйского, столкнулась с рыболовецким траулером РТ-43 «Рыбец». Удар в левый борт «щуки» был такой силы, что она буквально через несколько минут затонула на большой глубине. 32 моряка, находившиеся в лодке, погибли. Спастись удалось лишь нескольким подводникам[70] — тем кто был на мостике, в том числе К. М. Шуйскому и А. К. Малышеву. Последний в сложившейся критической ситуации предлагал командиру более безопасное расхождение правыми бортами, но, Шуйский продолжал действовать в соответствии с правилами судовождения. В результате, ситуация вышла из-под контроля, на лодке началась паника. Краснофлотцы перестали выполнять команды Шуйского и даже не доложили ему о пробоине.

Следствие пришло к выводу, что находившиеся на мостике командиры, в том числе Малышев, не приняли необходимых мер к удержанию лодки на плаву и спасению 32 моряков. К. М. Шуйскому и капитану траулера А. П. Дружинину предъявили обвинение в умышленном потоплении подлодки. Военный трибунал, рассматривавший это дело 7 декабря 1939 года, также пришел к выводу, что вина командира лодки и капитана траулера является обоюдной. Оба были приговорены к высшей мере наказания[71]. Военком политрук Кондаков был осужден на 10 лет лагерей, лоцман лейтенант Соколов — на 6 лет лагерей. Малышев же отделался дисциплинарным взысканием, наложенным на него командующим Северным флотом[72].

Эту трагедию Малышев, безусловно, помнил всегда. И старался действовать так, чтобы не повторить ее. Поэтому и осторожничал. Но только ли этим можно все объяснить? Вряд ли. Его поведение в последнем восьмом походе[73] во многом объясняется неприязненными отношениями, которые с самого начала сложились у него со старшим политруком А. Е. Табенкиным. Нормальные отношения с ним и не могли сложиться, поскольку Малышев понимал — для каких целей приставлен к нему представитель политотдела флота. Сам Табенкин тоже не скрывал, что его задача — пристально наблюдать за командиром.

В походе А. Е. Табенкин скрупулезно фиксировал, как Малышев отказался от проведения атаки по обнаруженной 31 мая немецкой субмарине, а 2 июня — по конвою противника. Малышев, в свою очередь, относился к инструктору политотдела с нескрываемой издевкой.

После похода Табенкин написал донесение, явившееся основанием для возбуждения уголовного дела и ареста Малышева. В нем он обвинил его в преднамеренном выводе гирокомпаса из строя и проявленной трусости.

Надо сказать, что на необоснованные обвинения в трусости подводники реагировали весьма болезненно. Один из них, командир подводной лодки С-15 капитан 3 ранга А. И. Мадиссон, по этой причине застрелился в Полярном 24 февраля 1944 года. В предсмертной записке он указал, что не может «перенести позорных кличек „трус“, „шкура“ и т. д., которыми забросали старшие товарищи при возвращении с моря»…

По документам, сохранившимся в Северном флотском военном суде (опись судебных производств военного трибунала Северного флота № 789386с), Алексей Кирьянович Малышев числится за номером 408, как приговоренный 28 июня 1942 года по статье 193—21 п. «б» УК РСФСР (самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений, при наличии особо отягчающих обстоятельств) к высшей мере наказания.

Других данных в суде нет. Уголовное дело в отношении А. К. Малышева на 33 листах в 1967 году было сдано в архив ВМФ СССР. Надзорное производство по этому делу уничтожено по истечении срока давности.

По некоторым сведениям, расстрельный приговор не был приведен в исполнение, поскольку осужденный А. К. Малышев погиб 4 сентября 1942 года при бомбардировке Полярного.

Командующий Северным флотом А. Головко, безусловно, знал о суде над Малышевым. Не мог не знать. Однако не написал об этой истории в своих мемуарах, поскольку, вероятно, понимал, что расстрельный приговор Малышеву был несправедливым. Такого мнения придерживались многие его сослуживцы и ветераны Северного флота: «Нелепым и несправедливым был приговор военного трибунала Северного флота — расстрел — по отношению к капитану 3 ранга Малышеву… Тяжело переживали в бригаде случившееся»[74].

Между тем, данными о реабилитации А. К. Малышева автор не располагает.

Капитан 3 ранга А. К. Малышев — не единственный из подводников, приговоренных военными трибуналами к расстрелу.

4. 8 августа 1941 года

Этот день в истории подводного флота — особый. Мрачный и тревожный.

8 августа 1941 года начальником Главного политического управления ВМФ армейским комиссаром 2 ранга Роговым была издана директива, предписывавшая решительно пресекать на флоте факты трусости и паникерства.

В директиве приводились примеры проявления трусости, в том числе среди подплава. Упоминался командир подводной лодки П. С. Дронин, расстрелянный по приговору военного трибунала. Это произошло на Черноморском флоте. А на Балтике в этот день был приведен в исполнение расстрельный приговор в отношении командира подлодки С-8 капитана 3 ранга М. С. Бойко.

В первом же боевом походе, 26 июня 1941 года, в непосредственной близости от С-8, шедшей в надводном положении, был замечен, по утверждению командира, перископ немецкой субмарины. М. С. Бойко не решился пойти на таран или произвести стрельбу, так как из-за короткой дистанции это было небезопасно. Под предлогом разрядки аккумуляторов он приказал возвращаться на базу в Усть-Двинск, где заявил, что в море больше не пойдет, так как к войне не подготовлен. Это стоило капитану 3 ранга жизни. М. С. Бойко был арестован и 8 августа 1941 года расстрелян по приговору военного трибунала. Его действия следствие, а затем и суд квалифицировали как трусость, проявленную в бою.

Кроме него на Балтийском флоте были осуждены к расстрелу капитан-лейтенанты А. Ф. Маркелов и В. В. Максимов.

В донесении политотдела бригады подводных лодок КБФ начальнику Главного политического управления ВМФ «О боевой деятельности бригады подлодок» от 28 октября 1941 года отмечалось:

«а) Командир ПЛ Щ-308 Маркелов и военком Орлов, переходя на ПЛ из Кронштадта в Ленинград, посадили лодку на мель, своими силами сняться с мели не могли и должных мер не приняли. Испугавшись обстрела ПЛ фашистской батареей, вызвали буксир, сняли с ПЛ команду и сами ушли, т. е. бросили боевой корабль, проявили беспримерную трусость. Оба исключены из ВКП (б) и судом Военного трибунала приговорены к расстрелу.

б) Командир ПЛ Щ-406 капитан-лейтенант Максимов во время бомбежки фашистской авиацией Кронштадта испугался, бросил ПЛ, самовольно уехал в Ленинград, где и пропадал около 2-х суток, т. е. по существу дезертировал. Свое преступление объяснил так: «Хотел последний раз повидаться со своей сестрой». Исключен из ВКП (б) и осужден Военным трибуналом к расстрелу»[75].

Суд над капитан-лейтенантом В. В. Максимовым, самовольно оставившим часть 22 сентября 1941 года, чтобы попрощаться с эвакуирующейся сестрой, состоялся 24 ноября 1941 года. Во исполнение приговора военного трибунала он был расстрелян. А вот А. Ф. Маркелову повезло. Его дело было пересмотрено и применена отсрочка исполнения приговора. С ноября 1941 года Маркелов продолжил службу военным комендантом транспорта «Аурания».

На Балтике попал под трибунал и командир легендарной подводной лодки Щ-307 капитан-лейтенант Н. И. Петров, открывший в годы войны боевой счет подводников-балтийцев. 10 августа 1941 года он первым на флоте потопил двухторпедным залпом немецкую субмарину U-144.

Рубка советской подлодки Щ-307 в настоящее время экспонируется в музее на Поклонной горе. На рубке написано имя командира — «капитан-лейтенант Петров Н. И. 1939–1941».

В действительности Николай Иванович Петров принял эту лодку под свое командование в январе 1941 года. А 22 октября того же года по приговору военного трибунала Ленинградского фронта он был осужден на десять лет лагерей за пораженческие настроения и систематическое пьянство. Находясь в заключении, Н. И. Петров скончался. По некоторым данным, он объявил голодовку и умер от голода.

17 января 1975 года приговор в отношении Н.И.Петрова был отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

На Черноморском флоте печальную участь М. С. Бойко разделил командир подводной лодки Щ-205 капитан-лейтенант П. С. Дронин. В упомянутой директиве И. В. Рогова от 8 августа 1941 года не раскрывалось содержание совершенного им преступления: «Командир подлодки „Щ-205“ ЧФ капитан-лейтенант Дронин проявил позорную трусость и не выполнил боевого приказа. Дронин расстрелян…».

В чем же выразилась трусость командира подводной лодки?

22 июня 1941 года П. С. Дронин вывел свою «Щуку» в первый боевой поход, с задачей занять боевую позицию в районе мыса Сфынтул-Георге (Олинька), недалеко от румынского городка Сулина, и при обнаружении противника уничтожить его. Однако Дронин указанный район так и не занял. Ему назначили другой район, но он нанес на карту только восточную его часть — наиболее удаленную от коммуникаций противника.

9 июля Щ-205 вернулась в Севастополь. Проверка штурманских прокладок и журнала боевых действий показала, что «Щука» не дошла до определенной командованием позиции. По некоторым данным, Дронин пытался заставить командира БЧ-1 подделать кальки похода. Но тот отказался это сделать.

П. С. Дронин был арестован, обвинен в трусости и невыполнении боевого приказа. Вскоре состоялось заседание военного трибунала, по приговору которого он был расстрелян. Судя по информации, отраженной в личном деле П. С. Дронина, это тоже произошло 8 августа 1941 года, то есть в тот же день, когда на Балтике был расстрелян М. С. Бойко и подписана И. В. Роговым суровая директива о пресечении трусости и паникерства.

5. Судьба лейтенанта Германа

Подавляющая часть советских войск, оборонявших в 1941 году Моондзунский архипелаг, погибла или попала в плен. Эвакуировать с Эзеля (Сааремаа), Даго (Хийумаа) и других островов удалось не более 700 человек. Тогда как в плену оказалось почти 13 тысяч чел. Кроме того, около 200 чел. добрались до Швеции и были там интернированы. В их числе — экипажи двух советских тральщиков, командиры которых, по версии следствия, в сентябре 1941 года составили заговор и преднамеренно ушли в Швецию до приказа об общей эвакуации[76]. Хотя еще была возможность прорваться на остров Ханко, путь до которого был в два раза короче, чем до шведского острова Готланд.

Следствие установило, что главными заговорщиками были исполняющий обязанности командира 8-го дивизиона тральщиков капитан-лейтенант И. П. Теплицкий, командир тральщика «ТЩ-82» старший лейтенант Г. В. Иванов и командир тральщика «ТЩ-89» лейтенант П. Н. Криволапов. Выступившие против побега политруки И. Ф. Акулов (с «ТЩ-89») и В. И. Яковлев (с «ТЩ-82») были убиты.

В декабре 1944 г. репатриированные шведскими властями бывшие военнослужащие Балтийского флота были арестованы управлением контрразведки «Смерш» НКВМФ, в том числе — «заговорщики».

20 сентября 1945 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила организаторов побега на основании статей 58—1 п. «б», 58—8 и 58–11 УК РСФСР[77] к расстрелу, остальных — к различным срокам лишения свободы[78].

Как уже сказано, большинство защитников Моондзунского архипелага оказалось в немецком плену. Мы расскажем об одном из них. Он был сметлив умом, жизнерадостен, физически крепок. Носил звучную, с налетом поэтической мистификации, фамилию Герман, которая могла свидетельствовать о принадлежности к аристократическому роду. Но был выходцем из крестьян белорусского Полесья. Он мог бы стать адмиралом. Но успел получить только первое и единственное в его жизни офицерское звание — лейтенант советского Военно-морского флота.

Севастопольское Военно-морское артиллерийское училище Матвей Герман окончил в июне 1941 года. Был откомандирован в распоряжение штаба Балтийского флота, где уже вовсю полыхало зарево войны.

Командир огневого взвода 317-й отдельной батареи 1-го Балтийского укрепрайона, расположенного на острове Эзель, лейтенант Герман с честью выполнил свое предназначение — храбро воевал, держал оборону острова. А когда фашисты ее прорвали и высадились на Эзеле, он взорвал орудия и вместе с матросами стал с боями прорываться из окружения. Однако был ранен и попал в плен…

В общем, обычная для того времени история, каких немало. Молодой моряк по существу даже не успел увидеть Балтийского моря, слиться с ним воедино, почувствовать себя неотделимой частицей морского сообщества. Вместо палубы и уютных кают-компаний, уже тогда в сентябре 1941-го, ему были уготованы на долгие годы тюремные нары и лагерные бараки. Сначала немецкие, а потом и наши.

В лагере военнопленных «Офлаг № 57», в который Матвей Герман попал, содержалось 12 тысяч человек. К весне осталось около 3 тысяч. Большинство погибло от нечеловеческих условий и голода. Матвей выжил. Постоянно вынашивал планы побега, но настолько ослаб и опух, что не прошел бы и километра. Лежа на нарах, он делился своими думали с товарищем — Андреем Труфановым.

— Иди писарем — посоветовал тот — в управление лагеря. Там кормят получше. Сил наберешься. Да и карту местности может быть удастся достать.

Герман так и сделал. В апреле 1942 года стал работать в лагерной управе писарем, а затем чертежником. Заполнял карточки на военнопленных и перечерчивал передаваемые ему немецким переводчиком черновики схем некоторых городов Советского Союза. Выбрав момент, он выкрал у переводчика из портфеля 7 топографических карт, выбрал по ним маршрут движения и в августе 1942 года совершил первый побег.

Задержали Германа в сентябре на территории Литвы. Одна из жительниц деревни выдала его немецкому пограничному наряду. Германа жестоко избили и поместили в карцер, а затем этапировали в лагерь Лангвассер.

В конце года его перевели в рабочую команду этого лагеря — в гор. Pooт. А в мае 1943 года он снова бежал вместе с пленными офицерами А. Холуяновым, С. Кольцовым и другими.

Поймали беглецов в Судетской области и на этот раз заточили в гестаповскую тюрьму гор. Нюрнберга. Здесь в камере смертников Германа свела судьба с известным ученым генерал-лейтенантом Д. Карбышевым, которого в концлагере Маутхаузен, в феврале 1945 года, фашисты подвергли изощренным пыткам и уничтожили. Германа же перевели в Флоссенбургский лагерь, откуда, весной того же года, его освободили американские войска.

Д. Карбышев был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза, а М. Герман после репатриации и многочисленных фильтраций оказался в руках «Смерша».

Осенью 1945 года его дело рассматривал в закрытом судебном заседании военный трибунал 1-й запасной стрелковой дивизии. Приговор был трафаретным — 25 лет лагерей за измену Родине, выразившуюся в сотрудничестве с германской военной разведкой…

Последующие пятьдесят лет жизни Матвея Ивановича Германа можно проследить по его жалобам, просьбам и заявлениям. Первое он написал в начале 50-х годов. Последнее не так давно, уже из другого государства Беларусь, — с просьбой объяснить, кто же ему должен выплачивать компенсацию, как необоснованно репрессированному…

Сложной и длительной оказалась борьба Германа за восстановление справедливости и своего честного имени.

Уже в одной из первых жалоб, которую он отправил из Воркутинского речлага «холодным летом 53-го года», М. И. Герман поставил перед председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР К. Ворошиловым вопрос, ответа на который добивался всю жизнь: «В чем же моя вина?». В той же жалобе он сам и ответил на этот вопрос: «А оказывается в том, что, находясь в немецко-фашистском плену Погенен (Тильзит), я якобы сотрудничал с немецко-фашистским командованием и добывал сведения шпионского характера о военно-экономической мощи Советского Союза, и что, якобы, я дал планы городов Ташкента, Свердловска и др., в которых я никогда не был»[79].

Писал Матвей Герман и о том, почему он был вынужден дать «признательные показания» в измене Родине — «следователь Дмитриев содержал меня, 24-х летнего юношу, испытавшего ужасы немецкого плена, вернувшегося из плена седым и лысым человеком, в течение 4-х суток в силосной яме 2,5 метра глубиной, наполненной водой, в которой плавали лягушки».

Офицеры Главной военной прокуратуры, изучив доводы жалобы, пришли тем не менее к выводу, что М. И. Герман осужден обоснованно.

Матвей Иванович продолжал писать. И весной 1955 года последовал все же протест военного прокурора, на основании которого приговор был изменен военным трибуналом Прибалтийского военного округа. Учли, что Герман дважды пытался бежать из плена, «но задерживался немцами и подвергался репрессиям, на иждивении имеет престарелую мать».

Наказание трибунал снизил до 10 лет, то есть до фактически отбытого Германом, но клеймо изменника не было снято.

В 1964 году, в День Победы, Матвей Иванович решился написать еще одну жалобу. Дело возбудили по вновь открывшимся обстоятельствам, но в итоге просьбу осужденного о пересмотре дела вновь оставили без удовлетворения.

В очередной раз вопрос о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам Главная военная прокуратура возбудила только в 1989 году. Хотя никаких новых обстоятельств Матвей Иванович в жалобе не излагал. Новым оказалось само время. Оно обязывало, заставило, наконец, всерьез обратиться к изучению трагической судьбы лейтенанта Германа. Но опять же — время теперь серьезно осложняло эту задачу. Объем работы предстоял громадный, о чем свидетельствует один лишь перечень вопросов, подлежащих выяснению: «В соответствующих органах и архивах установить, существовало ли в лагере Офлаг — 57 в местечке Погенен „Техническое бюро“… Установить других, кроме Германа, военнопленных, которые работали в бюро… Осмотреть архивные дела на Миронихина К. В., Холуянова А.Ф…».

Не будем далее утомлять читателя перечислением вопросов, изученных в ходе дополнительной проверки. Всего таких пунктов в постановлении Главной военной прокуратуры о возбуждении производства по вновь открывшимся обстоятельствам было двенадцать. И это только по одному делу. А в производстве каждого офицера отдела реабилитации таких материалов одновременно тогда находилось по несколько десятков.

И все же, по итогам сложной и кропотливой работы, длившейся полгода, Военная коллегия 5 сентября 1989 года пришла к однозначному решению, что никакой вины в действиях Германа нет и не было. Лейтенант Военно-морского Флота был, наконец, реабилитирован.

Глава 3. Искупление кровью

1. Исполнение приговора отсрочить, разжаловать в рядовые

Приток свежих сил для пополнения обессиленных и поредевших в боях частей в значительной степени осуществлялся за счет осужденных. С началом войны каждый пятый заключенный, а их находилось тогда в Гулаге около 2,3 млн. человек, был досрочно освобожден от отбывания наказания и направлен на фронт. Всего до конца 1941 года армия пополнилась 420 тысячами бывших заключенных. С учетом же постановлений ГКО об использовании спецконтингента за три года на фронт было направлено около 1 млн. ранее осужденных.[80]. Кроме того, в военное время очень широко применялся институт отсрочки исполнения приговоров. Так, во второй половине 1941 года трибуналы приговорили к лишению свободы около 66 % осужденных военнослужащих. Из них отсрочку предоставили 42 %. В 42-м году эти цифры составили, соответственно, 80 и 54 %, а в 43-м — 88 и 61 %[81]. Даже если судить по неполным данным Генерального штаба, то из 994,3 тыс. военнослужащих, осужденных трибуналами, к 422,7 тыс., то есть почти половине была применена отсрочка исполнения приговора с направлением осужденных в действующую армию[82].

Единственным, но обязательным условием применения отсрочки являлось осуждение военнослужащего без поражения его в правах. Но судьи иногда забывали об этом. Так, военным трибуналом одной из стрелковых дивизий Северо-Западного фронта красноармейцы Конов и Хусаинов были осуждены по закону от 7 августа 1932 года на 10 лет лишения свободы каждый, с применением отсрочки и направлением в действующую армию. Между тем, этот закон в обязательном порядке предусматривал для виновных поражение прав. Поэтому военный трибунал фронта определением от 26 апреля 1942 года исключил из приговора указание на применение к осужденным примечания 2 к ст. 28 УК РСФСР[83].

Надо сказать, что институт отсрочки исполнения приговоров, с направлением осужденных в действующую армию, оказался в годы войны весьма эффективным средством исправления осужденных. Большинство солдат и офицеров, нарушивших закон, но сохраненных таким образом для армии, как правило, самоотверженной службой в короткий срок искупали свою вину.

Осужденного трибуналом 25 августа 1941 года за преступную халатность командира эскадрильи И. П. Неустроева вместо 10 лет лагерей направили для исправления в свою часть, применив примечание 2 к ст. 28 УК РСФСР. И он с 26 августа по 15 сентября 1941 года в 18 воздушных боях сбил 5 самолетов противника лично и 6 — в группе с другими летчиками, а в конце года получил два боевых ордена[84]. В 1943 году Ивану Павловичу было присвоено звание Героя Советского Союза, а к концу войны он довел число своих побед до 23, сбив лично 17 и в группе — 6 самолётов противника.

Нередко вину искупали буквально в день суда. К примеру, военный трибунал 2-й дивизии народного ополчения Ленинградского фронта осудил с применением отсрочки двух солдат. Пока слушалось дело и объявлялся приговор, «судебный зал» (штаб батальона) был отрезан немцами от частей дивизии. Осужденным выдали оружие, и они вместе с конвоирами и судьями выбили группу немцев из населенного пункта, соединившись с основными силами. После боя трибунал снова открыл заседание: было решено освободить осужденных от наказания за мужество и находчивость, проявленные в схватке с врагом.

Сержант Толстых, осужденный с отсрочкой исполнения приговора, в июле 1942 года получил в бою ранение. В период нахождения на излечении в медсанбате он был досрочно освобожден от отбывания наказания и получил предписание следовать в тыловую часть. Узнав об этом, Толстых заявил:

— Если так, то я в тыл не пойду. Подлечусь здесь и снова пойду бить фашистских мерзавцев[85].

На первых порах осужденные с отсрочкой продолжали служить не в штрафных, а в обычных войсковых частях. Поскольку их конвоирование или охрана при отправке на фронт не предусматривались, нередко такие осужденные дезертировали и снова совершали преступления. Например, Афонин в 1942 году был осужден военным трибуналом Рязанского гарнизона за дезертирство к 5 годам лишения свободы с отправкой на фронт. В пути следования он дезертировал и в марте 1943 г. тем же трибуналом был осужден к 7 годам лишения свободы с отсрочкой. Следуя на фронт, Афонин снова дезертировал и в мае того же года был в очередной раз осужден на 10 лет лишения свободы. И опять с отсрочкой. Из воинской части Афонин дезертировал в четвертый раз и стал заниматься грабежами[86].

26 января 1944 года был издан совместный приказ НКО, НКВД, НКЮ и Прокурора Союза ССР № 004/0073/006/23сс, предписывавший отправлять осужденных с отсрочкой исполнения наказания вместе с сопровождающим в штрафные части. Этим же приказом предписывалось не применять отсрочку к осужденным за контрреволюционные преступления, бандитизм, разбой, грабежи, к ворам-рецидивистам, лицам, имевшим уже в прошлом судимость за перечисленные преступления, а также к неоднократно дезертировавшим из Красной Армии.

Отсрочку применяли как к рядовым бойцам, так и к офицерам и генералам. Последних при этом, как правило, лишали воинских званий и отправляли в окопы рядовыми. Так, командир 147-й стрелковой дивизии генерал-майор А. Вольхин был лишен судом генеральского звания и отправлен на фронт простым бойцом. Через несколько месяцев его участь разделил назначенный командиром все той же 147-й стрелковой дивизии генерал-майор Н. Москвин. Остатки дивизии Николай Афанасьевич принял под свое командование 21 сентября 1942 года. А 23 января 1943 года был осужден Военной коллегией к 10 годам лишения свободы с применением примечания 2 к ст. 28 УК РСФСР и лишением воинского звания за то, что, получив от командующего армией боевой приказ об овладении западной окраиной Синявино, проявил преступную бездеятельность и потерял управление дивизией[87]. В качестве простого солдата его также отправили в окопы.

Повоевать рядовыми довелось немало числу боевых генералов — и строевым командирам, и тыловикам. Например, 27 июня 1942 года заместителем наркома обороны был издан приказ № 0522, которым объявлялся приговор военного трибунала Западного фронта. В приказе говорилось, что в соответствии с приказом НКО от 9 мая 1942 года № 0362 были преданы суду и осуждены за срыв снабжения 50-й армии и неподготовленность армейских дорог к весенней распутице начальник тыла 50-й армии Западного фронта генерал-майор интендантской службы Сурков, военный комиссар управления тыла армии старший батальонный комиссар Нарышкин, начальник отдела продовольственного снабжения той же армии интендант I ранга Захарьев, начальник организационно-планового отдела управления тыла полковник Комлев, начальник автодорожного отдела военинженер 1 ранга Самошенков, начальник отдела ГСМ военинженер I ранга Лисицын и начальник отделения (по хлебопечению) продовольственного отдела военинженер 2 ранга Хохлов. Сурков, Нарышкин и Комлев были осуждены к расстрелу; Захарьев, Самошенков и Хохлов — на 10 лет лишения свободы каждый, с отсрочкой исполнения приговора до окончания военных действий. Кроме того, все осужденные были лишены военных званий.

Между тем, разжалованного генерала К. В. Суркова не расстреляли. К нему (а также к Нарышкину и Комлеву) Военная коллегия, изменив приговор военного трибунала Западного фронта, тоже применила примечание 2 к ст. 28 УК РСФСР и отправила осужденных в действующую армию[88].

Вскоре за К. В. Суркова похлопотал перед И. В. Сталиным командующий Донским фронтом К. К. Рокоссовский и Суркову вновь присвоили генеральское звание. Нашли и соответствующую этому званию должность — его назначили начальником тыла 2-й танковой армии.

Так же непросто сложилась на фронте судьба начальника тыла Северо-Западного фронта генерал-майора интендантской службы Н. А. Кузнецова. Он был арестован 13 января 1942 года. А 6 февраля военный трибунал фронта приговорил его и военного комиссара управления тыла фронта бригадного комиссара И. П. Лопухова к расстрелу за совершение преступлений, предусмотренных ст. ст. 193—17 п. «б» и 193—20 УК РСФСР. Им вменялось в вину, что в конце 1941 года по причине халатности и «элементов морально-бытового разложения» они не организовали должным образом работу тыловых органов. В силу этого, отмечалось в приговоре, в период подготовки войск фронта к наступлению Кузнецов и Лопухов «не приняли решительных мер к полному всестороннему обеспечению войск фронта продовольствием, фуражем и горючим», не подготовили «грунтовые дороги для передвижения автотранспорта», не организовали регулирование его движения на этих дорогах и не приняли мер к сохранности имущества в домах эвакуированных с Валдая граждан. Кузнецов, кроме того, был обвинен в том, что при отступлении в первые дни войны из Прибалтики не принял мер к «эвакуации или уничтожению разных военных складов», которые достались противнику, а 26 декабря 1941 года сбил на своем служебном автомобиле регулировщика, попавшего с травмами в госпиталь[89].

Ни Кузнецов, ни Лопухов вину в совершении этих преступлений не признали. Они заявили, что имевшиеся недостатки при подготовке наступательной операции были обусловлены объективными трудностями. В частности, Н. Кузнецов утверждал:

— Как для меня, так и для Военного совета, для начальника штаба было совершенно ясно, что запасов на проведение операции нет. Железнодорожные поставки могли производиться лишь по одной находившейся в распоряжении Генштаба ветке, по которой снабжался также соседний Калининский фронт и 52-я армия. Я неоднократно докладывал об этом Военному совету, говорил о том, что минимальная потребность в запасах на операцию составляет до 30 поездов и что мы скоро и текущую потребность войск будем не в состоянии обеспечить. Командующий войсками генерал Курочкин после моих докладов обычно заявлял: «Буду звонить Сталину, еще 2–3 дня и окончатся оперативные перевозки, а там нам сразу будет подано все».

Военный трибунал фронта не внял доводам обвиняемых и приговорил их к расстрелу. Когда приговор попал к уполномоченному Ставки Н. Булганину, тот наложил на нем следующую резолюцию: «1. Приговор в части лишения звания Кузнецова и Лопухова утвердить. 2. Расстрел заменить лишением свободы с направлением на фронт с предоставлением рядовой работы по решению Военного совета Северо-Западного фронта. Булганин»[90].

После этого, определением Военной коллегии от 25 февраля 1942 года Кузнецову и Лопухову расстрел был заменен 10 годами лишения свободы каждому, с отсрочкой исполнения приговора и направлением их в действующую армию.

Через несколько месяцев начальнику тыла РККА генералу А. В. Хрулеву удалось вернуть Кузнецову и звание и должность. По представлению Военного совета фронта судимость с него и Лопухова была снята. По воспоминаниям сослуживцев, он оказался хорошим организатором и очень хорошо проявил себя на фронте в дальнейшем[91]. Однако вопрос о прекращении этого дела за отсутствием в действиях Кузнецова и Лопухова был поставлен Генеральным прокурором СССР только в 1981 году. При проверке дела был тогда, в частности, допрошен генерал-лейтенант в отставке Сакович, сменивший Кузнецова на должности начальника тыла фронта после его ареста. Он утверждал, что Кузнецов честно и добросовестно выполнял свои обязанности и не его вина в том, что запасы для наступательной операции не были своевременно подвезены. Об этом хорошо было известно военному совету и Булганину, который после провала операции решил свалить всю вину на Кузнецова. Отсутствовала его вина и по всем другим предъявленным пунктам обвинения. Поэтому на Пленуме Верховного Суда СССР, состоявшемся 16 апреля того же года, протест Генерального прокурора был удовлетворен и дело в отношении Н. А. Кузнецова и И. П. Лопухова прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления.

2. Дисциплинарные, штурмовые, штрафные…

Долгое время какие-либо упоминания о штрафных батальонах можно было встретить только в художественной литературе. В известной песне В. Высоцкого о том, как в прорыв идут штрафные батальоны. Или в стихах В. Кондратьева — «Вместо „ура“ — и в бога и в мать! Это штрафной пошел наступать».

Документы стали доступны исследователям только в 90-е годы. Были опубликованы воспоминания штрафников и командиров штрафных рот[92]. Но до сих пор при освещении этой непростой темы допускаются неточности и искажения. К примеру, смешивают такие понятия как дисциплинарные, штрафные и штурмовые части. Между тем, их правовой статус существенно разнится.

Направление в дисциплинарный батальон всегда являлось одним из видов уголовного наказания, применяемого только к рядовых бойцам. Вскоре после начала войны большинство дисциплинарных батальонов расформировали, оставив лишь несколько частей на Дальнем Востоке.

В штурмовые батальоны, наоборот, направляли офицеров, содержавшихся в спецлагерях[93]. Причем, во внесудебном порядке.

Решение о создании таких батальонов было принято И. В. Сталиным 1 августа 1943 года. В этот день он подписал приказ народного комиссара обороны № 1348 «О формировании отдельных штурмовых стрелковых батальонов»[94], поручив командующим войсками Московского, Приволжского и Сталинградского военных округов сформировать к 25 августа из комначсостава, содержавшегося в спецлагерях НКВД[95] четыре штурмовых стрелковых батальона численностью 927 человек каждый[96].

Штурмовые части формировались в основном за счет вышедших из окружения или побывавших в плену командиров и политработников, то есть лиц, запятнавших этим, по мнению Сталина, свое имя.

Таким образом, Верховный главнокомандующий давал им шанс для искупления вины. Директива предписывала, что военнослужащие штурмовых частей при наличии хороших аттестаций могли быть назначены на соответствующие должности комначсостава, которые они занимали до того, как находились на территории, оккупированной врагом. Офицерских званий в штурмовых батальонах тоже не лишали. В красноармейских книжках делали запись — «красноармеец-лейтенант», или «красноармеец-майор».

В директиве подчеркивалось, что штурмовые батальоны должны использоваться на «наиболее активных участках фронта». И их бросали на штурм туда, где было труднее всего. Поэтому на местах такие батальоны иногда именовали в документах как штурмовые истребительные батальоны. Потери были огромными. Хрестоматийным является пример о том, как 12-й ОШСБ 3-го Прибалтийского фронта за несколько дней в ходе ожесточенных боёв 1944 года лишился 3/4 своего состава.

Это дает основания говорить, что штурмовые батальоны использовались командованием так же как и как штрафные батальоны.

В Уголовном кодексе РСФСР не было такого вида наказания, как направление в штрафные части. Военные трибуналы направляли туда лишь тех бойцов и командиров, которые были осуждены к лишению свободы с применением отсрочки исполнения приговора[97], о командование и Военные советы — вообще во внесудебном порядке[98].

Согласно статистическим данным этот порядок получил широкое распространение. Так, в первой половине 1944 года в штрафных частях 1-го Украинского фронта 45,7 % лиц были направлены туда властью командования, а остальные являлись осужденными военными трибуналами с отсрочкой исполнения приговора.

Штрафные батальоны (для офицеров) и штрафные роты (для рядовых) были сформированы вскоре после издания приказа НКО № 227 от 28 июля 1942 года. Причем, в этом приказе утверждалось, что гитлеровское верховное командование к началу 1942 года уже создало у себя аналогичные части — около 10 штрафных батальонов и более 100 штрафных рот, а также специальные отряды заграждения[99].

Причины, по которым такие же части вводились в Красной Армии, указывались в приказе:

«… Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину… Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! … Мы должны остановить, а затем разгромить и отбросить врага, чего бы это нам ни стоило…»[100].

Командующим и Военным советам фронтов предписывалось сформировать в пределах фронта от одного до трех штрафных батальонов (на 800 человек), куда направлять командиров и политработников, «провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины».

Командующие и Военные советы армий должны были сформировать с той же целью в пределах армии от пяти до десяти штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой) для «рядовых бойцов и младших командиров»[101].

Незавидный правовой статус «штрафников», а точнее — полное отсутствие такового, определялся специальными положениями об этих частях, утвержденными заместителем наркома обороны Г. К. Жукова и объявленными в приказе № 298 от 28 сентября 1942 года[102].

Право направлять военнослужащих в штрафные батальоны предоставлялось командирам дивизий и отдельных бригад. А в штрафные роты — командирам полков. Но это право использовали и военачальники более высокого ранга. Например, первый заместитель наркома обороны маршал Г. К. Жуков своим приказом № 0112 от 29 апреля 1944 года отправил в штрафбат командира 342-го гвардейского стрелкового полка гвардии подполковника Ф. А. Ячменева, который при обороне высоты 267.0 без приказа Военного совета армии оставил противнику занимаемый рубеж. Формулировка была такой: «За невыполнение приказа военного совета армии, за оставление противнику выгодных позиций и непринятие мер к восстановлению положения, за проявленную трусость, ложные доклады и отказ от выполнения поставленной боевой задачи командира 342-го гвардейского стрелкового полка гвардии подполковника Ячменева Федора Абрамовича для искупления своей вины перед Родиной направить в штрафной батальон сроком на два месяца»[103].

Заместитель наркома обороны генерал-полковник Е. Щаденко издал приказ № 47 от 30 января 1943 года, которым направил в штрафной батальон сроком на 3 месяца и разжаловал до рядового «младшего лейтенанта 1082-го стрелкового полка Карамалькина Семена Осиповича за критиканство, попытку оклеветать своих начальников и разложение дисциплины в своем подразделении». Из текста приказа видно, что Карамалькин направил в редакцию газеты «Красная Звезда» письмо, в котором просил вызвать его в Москву для сообщения «серьезных фактов, разоблачающих больших людей». Его вызвали, стали разбираться и пришли к выводу, что утверждения лейтенанта о том, что «многие командиры пробрались на командные должности только для того, чтобы пользоваться высоким авторитетом и спасать свою шкуру» являются голословными[104].

Срок пребывания в штрафных частях определялся от 1 до 3 месяцев. В приказах по полку он, как правило, конкретизировался: до трех месяцев либо до ранения в бою, совершения подвига, представления к награде. На время нахождения в штрафной части ранее полученные государственные награды у штрафников изымались и передавались на временное хранение в отделы кадров армии или фронта.

Перед направлением в штрафную часть штрафника ставили перед строем. После чего зачитывался соответствующий приказ командования или приговор военного трибунала и разъяснялась сущность противоправного деяния, за совершение которого виновный отправлялся в штрафную часть.

За неисполнение приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу командование штрафной части наделялось правом применять к таким лицам все меры воздействия вплоть до расстрела на месте.

Устоявшимся можно считать мнение, что «штрафников» бросали на самые сложные участки фронта. В целом это соответствует истине. Как показывают архивные документы, штрафные роты и батальоны действовали преимущественно в общих боевых порядках частей и соединений, но на наиболее опасных направлениях и самых трудных участках. Бывало, что и на минные поля их бросали, где выжить было практически невозможно. Такой прием использовал, например, на завершающем этапе войны генерал П. И. Батов. Подобные факты были единичными, но нередко они являются основанием для разного рода домыслов и преувеличений. К примеру, авторы нашумевшего в свое время фильма «Штрафники»[105] утверждали, что только благодаря штрафным частям была выиграна Сталинградская битва. Это не соответствует действительности.

Всего, по данным Генштаба, с 1942 по 1945 годы в штрафные батальоны и роты было направлено 427910 чел. Поскольку штрафники действовали на наиболее опасных направлениях, потери постоянного и переменного составов были очень высокими. Так, среднемесячные потери переменного состава за 1944 г. составили 10506 чел., постоянного 3685 чел. А общие потери личного состава всех штрафных частей за тот же год составили 170298 чел.[106].

Надо сказать, что наделение командования правом направлять военнослужащих во внесудебном порядке в штрафные части нередко приводило к разного рода злоупотреблениям предоставленной властью. Командиры порой сводили таким образом счеты с неугодными им подчиненными. Бесчинствовал и постоянный состав штрафных частей.

В обзоре военного трибунала Западного фронта о практике применения приказа НКО № 0413 за 1943 год отмечалось:

«Особенно безобразно выглядит случай расстрела 3-х красноармейцев 61-й штрафной роты. Эта рота не поднялась в атаку, через 4 дня после этого, когда рота была отведена в тыл, 3 первых попавшихся красноармейцев по приказу полковника Разумовского были расстреляны.

Командный состав этой роты не знал личный состав, учет его в роте отсутствовал. В середине октября несколько штрафников перешли на сторону немцев. Следствие до настоящего времени не смогло установить ни количества перешедших, ни их фамилий»[107].

Документы зафиксировали также неединичные случаи повального направления в штрафные части военнослужащих, совершивших малозначительные дисциплинарные проступки. В результате этого численность штрафных подразделений реально превышала определенную приказом № 227 в 2–3 раза. Исследовавший в свое время этот вопрос сотрудник Института военной истории А. Емелин утверждал, что «штрафники», отправленные в такие части командованием, не считались осужденными и их учет не велся. Поэтому по самым осторожным прикидкам Института военной истории за годы Великой Отечественной войны через штрафные части прошло около 1,5 миллиона человек[108].

Цифра огромная. Однако до сего времени мало что известно о судьбах этих людей. О многочисленных, порой массовых примерах доблести и героизма, проявленных «штрафниками». Мы расскажем лишь о некоторых из них.

3. В прорыв идут штрафные батальоны

Передо мной обобщенные сводки военных трибуналов, конкретные приговоры и решения о досрочном освобождении из штрафных частей. Безликие цифры. И живые люди. Потрясающие воображение примеры проявленной доблести и героизма.

Находившийся в штрафбате старший лейтенант Белоножко[109], будучи тяжелораненым — у него почти полностью оторвало ступню ноги, — сам отрезал ее и, не оставив поле боя, продолжал вести огонь по противнику. Освобожден досрочно.

Рядовой 244-й штрафной роты В. В. Санаев в бою за населенный пункт своим телом прикрыл амбразуру вражеского дзота, обеспечив выполнение ротой поставленной задачи. Аналогичный подвиг совершил на Синявинских высотах боец 14-го отдельного штрафного батальона Владимир Ермак, о котором рассказано ранее.

Можно привести сотни примеров массового героизма штрафников. А массовый героизм под дулом пулеметов невозможен. Подчеркну это особо, чтобы развеять еще один устоявшийся стереотип. В. Кондратьев писал, что штрафные части наступали лишь под прицелом «станкового пулемета заградотрядчиков, нацеленного на идущих в это обреченное наступление, в котором не остановиться, не отойти ни на шаг»[110].

Это утверждение писателя-фронтовика не соответствует действительности. «Штрафники» в абсолютном большинстве случаев наступали без стоявших непосредственно за ними заградительных отрядов, которые, если они и были на этом участке фронта, то находились на значительном удалении от передовой. И свои беспримерные подвиги эти люди совершали вовсе не из-за страха получить пулю в затылок.

А. В. Пыльцын, воевавший командиром взвода и роты в 8-м Отдельном штрафбате 1-го Белорусского фронта, в своей книге[111] писал о рейде штрафников по фашистским тылам: «Закончился этот действительно беспримерный рейд батальона штрафников в тыл противника. И никаких заградотрядов, о чем многие хулители нашей военной истории говорят и пишут, не было, а была вера в то, что эти бывшие офицеры, хотя и провинившиеся в чем-то перед Родиной, остались честными советскими людьми и готовы своей отвагой и героизмом искупить свою вину, которую, надо сказать, в основе своей они сознавали полностью».

По результатам этого рейда многие штрафники были награждены и освобождены от наказания.

О примерах массового героизма штрафников свидетельствуют многочисленные докладные записки военных трибуналов фронтов, которые автору довелось изучать в ведомственном архиве Управления военных трибуналов. Например, весь личный состав штрафной роты 118-й стрелковой дивизии приказом Военного Совета 31-й армии за отличное выполнение боевого задания был досрочно отчислен из этой роты и переведен в общевойсковые части, а штрафная рота — расформирована.

В другой докладной отмечалось:

«В 53-ю гвардейскую стрелковую дивизию прибыло 1200 штрафников, из которых было сформировано 3 роты, 1-я рота была придана 161 гвардейскому стрелковому полку. Полку была поставлена задача освободить деревни Веревкино и Козлово. Эту задачу полк выполнил, штрафники первыми ворвались в деревню. Один из штрафников первым вышел на горку и водрузил там Красный флаг, но тут же был ранен. Штрафники дрались самоотверженно и мужественно. Среди штрафников были большие потери убитыми и ранеными — около 60 % личного состава. Генерал Клешнин и командир штрафной роты Белозерцев дали хорошую оценку бойцам-штрафникам. Сразу после боя 50 чел. получили гвардейские значки. С 19 по 22.03 было удовлетворено 40 ходатайств командования об освобождении от наказания. В 53-ю армейскую штрафную роту в первых числах марта прибыло 520 штрафников. С 9 по 20 марта 1943 г. рота участвовала в боях за овладение дер. Борок и дер. Семушкина Горушка. За время боев ранено 369, убито 100 чел. В первые дни боев представлено к наградам 3 военнослужащих штрафной роты. К 22 марта поступило 100 ходатайств об освобождении от наказания, еще три красноармейца штрафной роты были представлены к государственным наградам. Кроме того, в ближайшее время поступит еще 60 ходатайств об освобождении от наказания»[112].

Ходатайств командования о досрочном снятии судимости было так много, что военные трибуналы рассматривали их прямо в расположении штрафных рот и батальонов, а нередко — в госпиталях и лазаретах, поскольку многие смывали судимость своей кровью. Надо сказать, что институт досрочного снятия судимости в военное время применялся очень широко. Указом от 14 декабря 1941 года такое право было предоставлено Военным советам фронтов[113], а Указом от 26 февраля 1943 года — военным трибуналам. Об интенсивности этого процесса могут свидетельствовать следующие цифры. Уже в марте 1943 года трибуналы Воронежского фронта сняли судимость с 2026 человек, в том числе с 767 «штрафников».

Прежде чем рассказать еще об одном удивительном случае досрочного освобождения, следует пояснить, что в штрафные части не направлялись военнослужащие старше 45 лет и лица, сверстники, которых не были призваны (мобилизованы) в армию. На сей счет Управление военных трибуналов и Главная военная прокуратура 19 октября 1942 года издали специальное указание. Что же касается женщин-военнослужащих, то запрета на их направление в штрафные части не было. Казалось, что это и так ясно, является само собой разумеющимся. Оказалось — нет. К примеру, военным трибуналом 164-й стрелковой дивизии была осуждена с отсрочкой и направлением в штрафную часть военнослужащая Кондратьева. Она храбро сражалась с врагом в составе штрафной роты, приданной 379-й стрелковой дивизии. Ей не только досрочно сняли судимость, но и в числе восьми штрафников этой роты за мужество и героизм, проявленные в бою 13 марта 1943 года, представили к государственной награде[114].

Случаев направления женщин в штрафные части было несколько. Поэтому соответствующий запрет был установлен в директиве начальника Главного управления военных трибуналов, направленной на места 5 октября 1943 года.

Штрафные части действовали на фронтах до конца войны и даже активно участвовали в штурме Берлина.

4. Заградотряды

Многие связывают появление заградительных отрядов с изданием приказа Наркомата Обороны № 227 от 28 июля 1942 года. На самом деле они начали действовать с первых дней войны, поскольку соответствующий опыт их использования был наработан командованием РККА давно — еще в годы гражданской, а затем и финской войн.

Уже 27 июня 1941 года в соответствии с директивой 3-го управления НКО СССР № 35523 создавались подвижные контрольно-заградительные отряды на дорогах, железнодорожных узлах и в других местах для задержания дезертиров и подозрительных элементов.

17 июля 1941 года бригадный комиссар Михайлов отмечал в своем донесении: «Только в одном 6 стрелковом корпусе за первые 10 дней войны задержано дезертиров и возвращено на фронт 5000 человек… Всего же по неполным данным заградотрядами задержано за период войны около 54 000 человек, потерявших свои части и отставших от них, в т. ч. 1300 человек начсостава. Задержанные переданы в пересыльные пункты, откуда направлены во вновь формируемые части. Из числа задержанных привлечено к ответственности за дезертирство 1147 человек, осуждено судом Военного трибунала фронта — 546 человек. 72 % осужденных приговорены к расстрелу»[115].

Заградительные функции возлагались и на другие органы. Так, из донесений начальника Можайского сектора охраны Московской зоны видно, что сектор выполнял задачу своеобразного заградительного отряда. В донесении на имя члена Военного совета Западного фронта Н. Булганина от 20 октября 1941 года говорилось, что «с 15 по 18.10.41 г. задержано 23 064 чел. военнослужащих Красной Армии. Из этого количества задержанных 2164 чел. являются лицами начальствующего состава»[116].

О деятельности заградотрядов немало упоминаний в мемуарной литературе. Так, в воспоминаниях генерала армии П. Н. Лащенко отмечается: «Заградительные отряды находились в удалении от передовой, прикрывали войска с тыла от диверсантов и вражеских десантов, задерживали дезертиров, которые, к сожалению, были, наводили порядок на переправах, направляли отбившихся от своих подразделений солдат на сборные пункты»[117]

Военный прокурор 43-й армии Б. И. Алексеев вспоминал, что осенью 1941 года по его инициативе штабом армии были созданы заградительные отряды для задержания «неорганизованно отходящих с линии фронта бойцов». Для работы в этих отрядах он выделил двоих военных следователей, проводивших одновременно следственные действия в запасных частях, в которые направлялись задержанные заградотрядами бойцы и командиры. Один из таких задержанных, являвшийся офицером батальона охраны, заявил следователю, что оставил поле боя только потому, что его подчиненные сдались в плен врагу. Военный следователь выехал для проверки его показаний на передовую, где обследовав окопы, установил, что в плен солдаты не сдавались, а самоотверженно сражались с врагом и погибли в том бою. После этого уголовное дело было передано в военный трибунал, который приговорил дезертира к расстрелу[118].

В первые месяцы войны деятельность заградотрядов не имела законодательного закрепления. Но уже в августе-сентябре 1941 года Ставка ВГК начала направлять командующим отдельных фронтов соответствующие директивы. Например, командующему войсками Брянского фронта А. Ерёменко было разрешено создать заградительные отряды в тех дивизиях, которые проявили себя «как неустойчивые», поставив перед этими отрядами задачу — не допускать самовольного отхода частей с занимаемых позиций, «а в случае бегства — остановить, применяя необходимое оружие». Тогда же, 12 сентября 1941 года И. Сталин лично набросал текст директивы, которая была направлена командующим и Военным советам всех фронтов. В ней говорилось:

«Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: «Нас окружили!» и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах…

1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отряд из надежных бойцов, численностью не более батальона.

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в установлении твердой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия…

Продиктовано лично тов. Сталиным. Б. Шапошников

12 сентября 1941 г. 23.50»[119].

Между тем, наибольшее распространение деятельность заградительных отрядов действительно получила после издания приказа № 227.

Этим приказом предписывалось «сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной».

Во исполнение приказа командованию отдельных фронтов были направлены дополнительные директивы. В частности, соответствующие указания командующему и члену военного совета Сталинградского фронта были изложены в директиве Ставки ВГК от 31 июля 1942 года № 170542.

Всего к октябрю 1942 года было сформировано 193 заградительных отряда, подчиненных Особым отделам. Наиболее активно они действовали на Сталинградском и Донском фронтах. В справке Особого отдела, направленной в октябре 1942 года в Управление особых отделов НКВД СССР о деятельности заградительных отрядов указывалось, что всего отрядами с начала их формирования (со 2 августа по 15 октября 1942 года) было задержано 140755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта: «Из числа задержанных арестовано 3980 человек, расстреляно 1189 человек, направлено в штрафные роты 2276 человек, штрафные батальоны — 185 человек, возвращены в свои части и на пересыльные пункты 131094 человека. Наибольшее число задержаний и арестов произведено заградительными отрядами Донского и Сталинградского фронтов…»[120]. В этой же справке приводились конкретные примеры деятельности заградительных отрядов. Например, отмечалось: «14 сентября с.г. противник предпринял наступление против частей 399 стрелковой дивизии 62 армии, несших оборону города Сталинграда. Бойцы и командиры 396 и 472 стрелковых полков в панике стали отходить, оставляя рубежи. Начальник заградотряда (мл. лейтенант госбезопасности Ельман) приказал своему отряду открыть огонь над головами отступающих. В результате личный состав этих полков был остановлен и через 2 часа полки заняли прежние рубежи своей обороны».

В итоге, заградительные отряды сыграли свою роль. Положительной ее язык не поворачивается назвать. Но факт остается фактом — с помощью этих чрезвычайных мер массовое бегство с поля боя было остановлено, а значительное число бойцов и командиров — возвращено на передовую. Тех, разумеется, кто не был расстрелян. А расстреливали немало. Но чаще стреляли все же не бойцы заградительных отрядов, как это принято считать.

В докладных записках начальников особых отделов, направляемых в центр из-под Сталинграда, приводились многочисленные случаи расстрелов военнослужащих за отход с занимаемых позиций уже после их ареста. Так, из докладной записки от 17 февраля 1943 года следовало, что за 4 месяца (с 1 октября 1942 года по 1 февраля 1943 года) Особыми отделами Донского фронта было арестовано 203 военнослужащих, бежавших с поля боя, из них:

«а) приговорено к ВМН и расстреляно перед строем 49 ч.

б) осуждено к различным срокам ИТЛ и направлено в штрафные роты и б-ны 139 ч.

Кроме того, расстреляно перед строем по постановлениям особорганов 120 трусов и паникеров»[121].

Когда положение на фронтах изменилось в лучшую сторону, приказом НКО № 349 от 29 октября 1944 года заградительные отряды были расформированы.

5. Штрафные эскадрильи

Проблема «авиаштрафников» до недавнего времени серьезно не исследовалась.

Среди фронтовиков бытовало мнение, что летчиков в годы войны в штрафные части не отправляли и вместо этого переводили в штурмовые авиаполки, где заставляли летать на Ил-2 в качестве стрелков-радистов. Размещались они в самолете «задом наперед», то есть сидели в своей незащищенной кабине лицом к хвосту и часто гибли.

Действительно, в годы войны существовала практика наказания провинившихся летчиков определенным числом «штрафных» вылетов в качестве стрелка. Так, летчик-истребитель Л. З. Маслов припомнил фронтовой эпизод, когда в воздушном бою 19 мая 1944 года погиб летчик 31-го истребительного авиаполка капитан Н. И. Горбунов, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза. Вину за это возложили на его ведомого лейтенанта В. Д. Мещерякова, не прикрывшего Горбунова в том бою. За это Мещеряков был осужден военным трибуналом с отсрочкой исполнения приговора и направлен стрелком на Ил-2[122].

Летчик 566-го штурмового авиаполка Ю. М. Хухриков рассказывал, что к ним в полк присылали провинившихся офицеров, в том числе не являвшихся летчиками, и «они выполняли 10 полетов в качестве воздушных стрелков». У Героя Советского Союза летчика 820-го штурмового полка Н. И. Пургина стрелком был штрафник — летчик-истребитель майор Шацкий, у летчика 672-го штурмового полка Г. Г. Черкашина — «старший лейтенант, штурман дальнебомбардировочной авиации, который в Кременчуге по пьяному делу застрелил милиционера»[123].

В архивных документах порой можно встретить записи, подобные следующей: летчик 11-го истребительного авиаполка Н.Н Исламов 21 января 1943 года осужден военным трибуналом на 8 лет, разжалован в рядовые и направлен на 3 месяца в штрафбат. Через два месяца за образцовое выполнение заданий командования и проявленное мужество судимость снята и Исламов восстановлен в звании[124].

Здесь надо отметить, что и фронтовики, и исследователи этой темы нередко путают разные понятия — «штрафники» и осужденные с отсрочкой исполнения приговора. Дело в том, что последних направляли по приговору суда как в штрафные, так и обычные части. Так вот, стрелками на Ил-2 чаще направляли тех, кто был осужден трибуналом с отсрочкой исполнения приговора и не являлся «штрафником». Например, инженер-капитана А. Л. Кадомцева, возглавившего после войны авиацию ПВО страны, военный трибунал приговорил на фронте к десяти годам лишения свободы за поврежденный при посадке Як-1. Самолет восстановили в течение полутора суток и исполнение приговора отсрочили до окончания военных действий, направив осужденного стрелком в 30-й бомбардировочный авиаполк.

Что касается «штрафников», то они «смывали вину кровью» и в сухопутных, и в «небесных» штрафбатах.

Во исполнение директивы Ставки ВГК № 170549 от 4 августа 1942 года было сформировано несколько специальных штрафных авиационных эскадрильей[125]. Но большинство осужденных трибуналами военных летчиков воевали все же в обычных штрафбатах.

Упомянутый нами А. В. Пыльцын написал об одном из них в своей книге:

«Среди штрафников большим усердием в овладении особенностями боевых действий пехоты отличался бывший капитан, летчик, тоже с необычной фамилией — Смешной. Это был высокий, спокойный, сравнительно молодой блондин. Смешной попал в штрафбат за то, что он, командир авиаэскадрильи, боевой летчик, имевший уже три ордена боевого Красного Знамени, перегоняя с группой летчиков по воздуху с авиазавода на фронт новенькие истребители, допустил авиакатастрофу. Один из его подчиненных, то ли решив испытать в полете машину в недозволенном режиме, то ли просто не справившись с ней в воздухе, разбил ее и погиб сам. Вот комэск и загремел в штрафбат».

Далее Пыльцын проникновенно написал о том, как Смешной совершил подвиг, подняв штрафников в атаку при форсировании реки Одер:

«Наш летчик Смешной, может еще с воды заметил немецкого фаустника и прямиком летел к его позиции. Тот, видимо, не ожидая такого неистового напора и не сумев поразить бегущего прямо на него бойца, выскочил из окопа и пустился наутек, но Смешной на ходу догнал его очередью своего автомата, и тот, сраженный, упал… Смешной, завладев арсеналом фаустника, подбил немецким гранатометом немецкий же танк. Замечательно! Не зря, выходит, этот смелый летчик на тренировках при подготовке роты к боям фактически изрешетил фаустами остов брошенного сгоревшего немецкого танка. Почти без заметной паузы еще два фауста попали во второй танк. Вначале заклинило его башню, он встал и вскоре тоже загорелся. Выскочившую из-за танков пехоту наши, успев перезарядить оружие, встретили из окопов плотным огнем, от которого многие фрицы попадали, а остальные повернули назад.

И тут как-то стихийно, почти одновременно и без моей команды штрафники поднялись из окопов и ринулись вперед. Немцы убегали. Многие из них бросали оружие, но никто не поднял рук, чтобы сдаться. Наверное поняли, что этим отчаянным русским сдаваться неразумно. И, в общем, конечно были правы. И вдруг как только наш герой-летчик пробежал мимо убитого им фаустника, тот, оказавшийся или просто раненым, или притворявшимся, чуть приподнялся, и на моих глазах разряжая рожок своего «шмайссера» прямо в спину Смешного, стал стрелять, пока я не прикончил его, послав в его рыжую голову длиннющую автоматную очередь. Подбежал к летчику, повернул его лицом вверх и увидел уже остановившиеся голубые глаза, в которых отражалось совсем посветлевшее небо — то небо, которое он так любил и которому посвятил всю свою армейскую жизнь».

Среди повоевавших в обычной штрафной части Герои Советского Союза Филипп Филиппович Герасимов и Георгий Дмитриевич Костылев.

Командир авиазвена в 6-м гвардейском истребительном авиаполку гвардии лейтенант Ф. Ф. Герасимов 14 июня 1942 года был удостоен Золотой Звезды за успешное выполнение задания разведотдела штаба Черноморского флота. Он посадил самолёт «У-2» в горах Крыма, доставив партизанам радиста и рации. А через год, 10 июля 1943 года, за «недисциплинированность и пьянство» был лишен офицерского звания и направлен в штрафбат. Отбыв наказание, Герасимов был восстановлен в звании старшего лейтенанта и продолжал воевать в 9-м истребительном авиаполку ВВС Черноморского флота[126].

Г. Д. Костылев один из немногих летчиков-истребителей, не закончивших военной авиационной школы. Однако, по воспоминаниям сослуживцев, был, тем не менее, истребителем от бога, имел свой, изящный и неповторимый летный почерк. В начальный период войны он летал на И-16. Немецкие самолеты превосходили наших «ишаков» по ряду технических параметров. Но Г. Костылев умудрялся и на них одерживать победы за счет своего мастерства. Только в июле 1941 года он сбил на своем И-16 семь немецких самолетов.

Число воздушных побед Костылева быстро росло. 22 октября 1942 года немцы под прикрытием большой группы самолетов пытались высадить на острове Сухо десант. Истребители под командованием Г. Костылева сорвали эту операцию, сбив в этот день 14 самолетов противника. А на следующий день был подписан Указ о награждении Костылева за мужество и героизм, проявленные в боях с врагом, званием Героя Советского Союза.

В феврале 1943 года капитан Костылев во время краткосрочного отпуска был приглашен в гости. Увидев там стол, ломившийся от изобилия яств и алкоголя, воздушный ас, насмотревшийся перед этим на умиравших от голода блокадников, высказал офицеру-тыловику все, что он о нем думает. А затем, как писал Н. Бодрихин, «разбил стоявшую перед ним посуду, стекла пузырившегося хрусталем серванта и опрокинул майора интендантской службы, пытавшегося прикрыть хрусталь своей грудью»[127].

Воздушный ас был лишен офицерского звания и красноармейцем направлен в штрафбат на Ораниенбаумский плацдарм.

После отбытия наказания в штрафной части Г. Д. Костылев воевал в 4-м истребительном авиационном полку Балтийского флота, где летал на Ла-5 в паре со своим другом В. Голубевым и продолжал сбивать вражеские самолеты.

Среди известных летчиков, воевавших в штрафбатах — Алексей Михайлович Решетов и Иван Дмитриевич Занин, удостоенные впоследствии звания Героев Советского Союза.

Командир эскадрильи 49-го истребительного авиационного полка Иван Занин в феврале 1944 года был осуждён военным трибуналом к направлению в штрафную часть. Наказание отбывал в 312-м штурмовом авиационном полку. Алексей Решетов, по его собственным словам, попал в штрафную часть за расстрел в воздухе самолета своего ведомого, неоднократно из-за трусости бросавшего ведущего в схватках с противником. По возвращении из штрафной авиагруппы он был назначен командиром эскадрильи 31-го гвардейского истребительного авиационного полка 8-й воздушной армии.

Командира штрафной авиагруппы Ивана Евграфовича Федорова некоторые историки считают самым результативным советским летчиком. А. Антонов-Овсеенко, например, писал, что И. Федоров сбил 28 самолетов в небе Испании и 95 — в годы Великой Отечественной войны[128]. В одной из авиационных энциклопедий, изданной в 1994 году, говорится о сбитых Федоровым лично 49-ти и в группе — 47-ми самолетах противника. Называются и более высокие показатели. Между тем, в книге Н. Бодрихина цифры побед Федорова на порядок ниже — «более 20 самолетов». В справках же о его летной работе документально подтверждены всего 2 победы в Испании и 11 — в годы Великой Отечественной войны.

Надо сказать, что о большинстве воздушных побед и многих других невероятных историях и дуэлях И. Е. Федорова, известно из рассказов самого Ивана Евграфовича. Относиться к ним надо с известной долей осторожности, поскольку воздушный ас любил, видимо, приукрасить события, имевшие место в действительности. Между тем, его рассказ о штрафной авиагруппе, которую он возглавлял, подтвердился. В личном деле И. Е. Федорова черным по белому записано — «командир группы летчиков-штрафников»[129]. Командовать «воздушными хулиганами» никто из асов 3-й воздушной армии не захотел. А Федоров сам считался хулиганом, имел прозвище «Анархист» и добровольно вызвался возглавить эту группу. В нее входили летчики-истребители Калугин, Минченко, Покровский и др.

По воспоминаниям И. Федорова трое летчиков попали к нему на исправление, поскольку, не дождавшись ужина, посадили повара в котел с горячей водой. Несколько других подвыпивших пилотов сбросили с балкона девушку за то, что она отказалась танцевать с одним из них. А летчик Чертов угодил в штрафники за то, что в порыве ревности выстрелил прямо в закрытую дверь землянки и убил свою подругу.

Авиагруппа штрафников дислоцировалась недалеко от Андреаполя (на аэродроме Башарово) и воевала довольно успешно. А в октябре того же года была преобразована в полк асов, о чем тоже имеется отметка в личном деле И. Е. Федорова.

Став заместителем командира 269-й авиадивизии, И. Е. Федоров, по его словам, вновь собрал специальную группу, состоящую из девяти летчиков, вместе с которыми продолжал заниматься «свободной охотой» за линией фронта. После проведенной воздушной разведки эта группа, как правило, к вечеру пролетала над одним из немецких аэродромов и сбрасывала банку с грузом и запиской внутри, в которой немецким летчикам предлагалось провести поединок, причем строго по числу самолетов, прилетевших с советской стороны. Немцы принимали вызов и начинались воздушные дуэли. По словам Федорова только в этих дуэлях он одержал 21 победу, а свой самый удачный бой провел в небе над Восточной Пруссией в конце 1944-го, сбив сразу 9 «мессеров». Но, опять же, никаких документальных подтверждений этому не имеется.

Глава 4. Изнанка войны

1. «Нальем по чарочке, по нашей фронтовой…»

На войне полагались фронтовые 100 граммов водки[130]. На сей счет Государственный комитет обороны принял 22 августа 1941 года соответствующее постановление[131]. С наступлением холодов водка стала жизненно необходимым «стратегическим» продуктом. За доведением положенной нормы довольствия до каждого бойца и командира строго следили и спрашивали. Например, распоряжение Военного Совета Западного фронта от 7 декабря 1941 года, подписанное Жуковым, Булганиным и Хохловым, обязывало членов военных советов армий лично и «немедленно взять в свои руки дело снабжения частей валенками и теплой одеждой, обеспечение другими видами довольствия, в особенности водкой и махоркой»[132].

Как правило, в фильмах, песнях и стихах упоминают о фронтовых ста граммах с теплотой и любовью. Помните: «Нальем, дружок, по чарочке, по нашей фронтовой…». Однако, и бед натворила эта чарочка немало. Архивные документы бесстрастно зафиксировали многочисленные факты произошедших на почве непомерного пьянства происшествий и преступлений, нередко отличавшихся особой изощренностью и жестокостью.

В обзоре судимости начальствующего состава (от среднего и выше) Красной Армии за 1942 год подчеркивалось, что в «1942 г. преобладающим видом преступности среди начсостава были самочинные расправы с оружием над подчиненными, наряду с преступлениями, связанными с пьянством…»[133].

Карали сурово, невзирая на звания и боевые заслуги.

Младший лейтенант Н. Ф. Соломахин (в наградных документах — Саломахин) был удостоен звания Героя Советского Союза в ноябре 1943 года за бои на Керченском полуострове. Злоупотребляя этим высоким званием, он начал пьянствовать, постоянно устраивал дебоши в общественных местах. 23 апреля 1944 года, гуляя в непотребном виде по одной из улиц города Днепропетровска, он беспричинно открыл стрельбу и застрелил пятилетнюю девочку. Замяли. Но в том же месяце в доме культуры он снова открыл стрельбу и сорвал танцевальный вечер. А в мае выстрелами в кинотеатре сорвал демонстрацию фильма.

29 мая 1944 года военный трибунал 8-й отдельной запасной стрелковой бригады осудил Соломахина к 10 годам лагерей, лишил его воинского звания и возбудил перед Президиумом Верховного Совета СССР ходатайство о лишении его звания Героя[134]. Позднее к отбывавшему наказание Соломахину была применена отсрочка исполнения наказания и его направили рядовым на фронт. Победу он встретил в Берлине. А в конце 1945 года был во второй раз осужден военным трибуналом 143-й стрелковой дивизии по ч. 2 статьи 153 УК РСФСР (изнасилование) на 6 лет исправительно-трудовых лагерей.

Аналогичная история произошла с Героем Советского Союза старшим сержантом Д. М. Штодой. В июле 1945 года, находясь в состоянии алкогольного опьянения, он оказал сопротивление патрулю комендатуры и при этом открыл стрельбу из пистолета. А в следующем месяце на рынке в Проскурове, также будучи пьяным, снова устроил стрельбу, убив женщину и инвалида войны. 15 сентября 1945 года состоялось судебное заседание военного трибунала Проскуровского гарнизона, который приговорил Д. М. Штоду к 10 годам лагерей…

Согласно секретной справке, составленной на Юго-Западном фронте батальонным комиссаром Мягких, с сентября 1941 года по 16 февраля 1942 года в городе Воронеже партийная комиссия рассмотрела 241 персональное дело. Причем большинство коммунистов было исключено из партии именно за пьянство. В этом документе, в частности, отмечалось:

«…Характерно, что военный комиссар дивизии Л. систематически пьянствовал и мало уделял внимания руководству. В результате чего ПК при ПУ ЮЗФ[135] исключено за дезертирство 10 человек из этой части, т. е. 60 % всех исключенных за служебные проступки… Характерен факт по командиру роты М., политруку У., которые при следовании по служебным делам в паровозной будке организовали пьянку и споили машиниста паровоза 3., а когда паровоз заглох, они его выбросили с паровоза и застрелили. Политрук Б., напившись пьяным, начал проверять работу кухни и за неизготовление 2-го блюда повел на расстрел дежурного по части сержанта В. Расстрел был предотвращен подоспевшим командиром части»[136].

Ответственный секретарь той же парткомиссии полковой комиссар Добряков докладывал 10 марта 1942 г. начальнику политуправления дивизионному комиссару Галаджеву:

«Наиболее характерным является дело на члена ВКП (б) X., военкома 564 стрелкового полка 195 СД 5 армии. X. скрыл от ПК то, что он вместе с командиром капитаном Р. систематически пьянствовал на командном пункте, открывал бесцельную стрельбу из автомата и дело дошло до того, что в сторону стрелявшего в пьяном виде из автомата военкома X. командир полка Р. бросил две гранаты, думая, что стреляют немцы. Кроме того, и военком X. и командир полка Р. не выполнили приказа командования по прикрытию полком отходящих частей и 4 дня отсутствовали в полку. Военком X. исключен из партии»[137].

Сейчас уже трудно установить, кто из этих лиц пошел под трибунал. А вот следующий пример приводится из вынесенного после суда приказа войскам 37-й армии от 17 мая 1944 года № 00191 «О мерах борьбы с чрезвычайными происшествиями и аморальными явлениями среди офицеров»

В приказе говорилось следующее. Командир 96-й отдельной разведроты 92-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии старший лейтенант Чунин 6 апреля 1944 года получил приказание выдвинуться с ротой на высоту 127,9 для уничтожения отходящей группы противника. Вместо этого он стал пьянствовать с гражданскими лицами и только 7 апреля в 2 часа дал соответствующую команду командиру взвода младшему лейтенанту Яковлеву. Яковлев был также пьян, довел бойцов до населенного пункта и отдал приказание остановиться там на отдых. Боевая задача не была выполнена.

Кроме того, благодаря попустительству Чунина и Яковлева, их подчиненные, в их присутствии «использовали в половом отношении хозяйку квартиры, предварительно напоив ее мужа»[138].

О масштабах распространения пьянства на флоте можно судить по следующим фактам, имеющим место в апреле-мае 1943 года, которые приведены в докладе начальника политотдела бригады подлодок Балтийского флота капитана 2 ранга Кабанова «О состоянии бригады подводных лодок КБФ»:

«а) Аморальные явления. Случаи пьянства:

1. Мыльников — капитан 3 ранга, командир ПЛ С-9, систематически пьянствует, проявляет грубость к старшим. В течение мая м [есяц] а не менее 5 раз замечен в нетрезвом виде, и даже во время выхода на погружение.

2. Гладилин — командир ПЛ М-102. капитан-лейтенант Маринеско — командир ПЛ С-13. так же систематически пьют и имеют самовольные отлучки. Командир Маринеско 29.05 ушел в город без разрешения.

После предупреждения Военного Совета КБФ от 30.05 случаев пьянства не замечалось.

3. Осипов — Герой Советского Союза, командир ПЛ Щ-406. капитан 3 ранга, вместе с Гладилиным — командиром ПЛ М-102 и с участием пропагандиста 5-го ДПЛ Молокина 4.05 распили спирт, который похитили (около 10 литров) в каюте помощника командира ПЛ Щ-З0З. сломали замок у каюты. Были в сильном опьянении.

4. Юнаков — капитан 2 ранга, бывший командир 1-го ДПЛ. неоднократно за последнее время был замечен в нетрезвом состоянии. Имеет ряд отрицательных настроений в связи со снятием его с должности и семейными обстоятельствами.

5. Муравьев — капитан-лейтенант, помощник командира ПБ «Иртыш», систематически пьянствует, изо дня в день, за что был списан в штрафную роту. По возвращении продолжает пьянствовать. Направлен материал в Военный Совет КБФ на предмет разжалования и отправки в штрафную роту»[139].

В отдельных случаях факты непомерного употребления спиртного квалифицировались в условиях военного времени как дискредитация воинского звания. Например. 20 февраля 1945 года Военная коллегия вынесла секретный приговор по делу начальника штаба отряда учебных кораблей военно-морских учебных заведений ВМФ контр-адмирала Д. Д. Вдовиченко. Он был осужден по ст. 113 УК РСФСР на два года лишения свободы условно, поскольку систематически пьянствовал и постоянно появлялся в общественных местах в состоянии сильного подпития, «дискредитируя звание контр-адмирала». Вдовиченко неоднократно снимали с различных должностей. Но пагубное пристрастие к зеленому змию не смог преодолеть. Так, например. 11 декабря 1944 года адмирал в состоянии сильного опьянения появился при полном параде на улицах Ленинграда. Но до дома так и не дошел. Свалился в одном из переулков и был подобран работниками милиции[140].

Это. пожалуй, самый безобидный факт из практики осуждения начальников высокого ранга за преступления, связанные с пьянством. Например, в том же архиве Военной коллегии мне довелось найти приговор от 17 февраля 1943 года, вынесенный в отношении командира 9-й горно-стрелковой дивизии полковника М. В. Евстигнеева (в приговоре — Евстегнеева) и его адъютанта старшего лейтенанта Г. Косенкова. В ночь на 25 февраля 1943 года, находясь в состоянии опьянения, комдив отдал своему адъютанту «преступное приказание о расстреле двух ни в чем не повинных граждан станицы Ново-Мышастовской». Косенков расстрелял их, а документы сжег[141].

В том же наряде хранится приговор в отношении командира 93-й стрелковой дивизии (2 формирования) полковника С. Е. Исаева. Он был приговорен военным трибуналом Калининского фронта по ст. 193—17 УК РСФСР к 8 годам лишения свободы. Но с применением отсрочки. В приговоре сказано, что. получив 25 ноября 1942 года боевой приказ об овладении Н-ским населенным пунктом, Исаев в силу сильного опьянения не смог дать сигнал к наступлению. И уж тем более руководить операцией. Однако, как сказано в приговоре, комдив поручил дать сигнал к атаке военфельдшеру Ф. Она же в дальнейшем, пока Исаев спал безмятежным сном, находилась все время на связи с командирами частей и принимала от них донесения. Возможно, все бы обошлось. Но через три дня, 28 ноября, когда вторично поступил приказ об овладении тем же населенным пунктом, Исаев вновь оказался, как говорят, в стельку. И дивизия, не выполнив поставленную задачу, понесла большие потери[142].

В архивах автору не раз доводилось встречать описания подобных историй. Причем, боевые подруги отдавали команды и руководили частями и соединениями не только в экстремальных ситуациях, когда любимый был не в состоянии что-либо сделать. Но и в повседневной жизни войск. Впрочем, женская тема на войне заслуживает отдельного разговора.

2. У войны не женское лицо

Принято говорить, что у войны не женское лицо. Смысл этой фразы понятен. Война — не косметический салон, а ожесточенное противостояние вооруженных людей. Оружие же всегда считалось атрибутом мужчин. Между тем, вряд ли кто будет отрицать тот факт, что вклад наших женщин в Победу — неоценим. И ковали они ее не только в тылу. Многие женщины геройски воевали — летчиками, врачами, радистками, зенитчицами, снайперами и т. д.

Всего в армию и на флот было призвано на должности военнослужащих около полумиллиона женщин. И еще столько же участвовали в войне в качестве санитарок, прачек, поварих, официанток и т. д.[143]. 87 женщин стали Героями Советского Союза. Более половины из них удостоены этого высокого звания посмертно. Среди Героев — женщин можно встретить представительниц практически всех родов войск. Больше всего летчиц — 29 человек. Немало страхов натерпелись фашисты от «ночных ведьм» 46-го гвардейского Таманского орденов Красного Знамени и Суворова III степени авиаполка, оснащенного легкими ночными бомбардировщиками По-2. Многие летчицы этого полка были удостоены Золотых Звезд. Среди них командир полка подполковник Е. Д. Бершанская и командир эскадрильи майор М. В. Смирнова Вторую по численности группу женщин-героев составили партизанки-подпольщицы — 24 человека.

Число погибших на фронте женщин а также небоевых потерь, в состав которых входили осужденные — неизвестны. Изучая же приговоры военных лет. нетрудно убедиться, что женщин тоже судили нередко. Были и женщины-штрафники, о чем практически никто не знает. В августе 1943 года Нарком юстиции СССР вынужден был даже издать специальную секретную директиву № 0837. в которой указывалось, что по имеющимся сведениям некоторые военные трибуналы направляют в штрафные части женщин. Такая практика была признана ошибочной.

Допускались ошибки и при рассмотрении конкретных дел. В том числе с вынесением расстрельных приговоров. После соответствующей «обработки» сотрудниками «Смерша». многие подсудимые признавали в суде свою вину, давали подробные показания по обстоятельствам «совершенных» преступлений. Иногда истина открывалась неожиданно.

Осенью 1942 года в военный трибунал 2-й резервной армии поступило дело по обвинению женщины-военфельдшера в измене Родине. Она обвинялась в том. что, попав под Харьковом в окружение, сдалась в плен и в октябре 1941 года была завербована немецкой разведкой для выполнения шпионско-диверсионного задания. Способ диверсии весьма оригинальный — вывод из строя командных кадров путем заражения венерической болезнью. Собственное признание медработницы подкреплялось свидетельствами потерпевших. Все указывали на нее как на единственный источник заражения. В течение двух часов «секс-диверсантка» подробно рассказывала об обстоятельствах ее пленения и вербовки, заражения и переброски через линию фронта. А в последнем слове просила ее строго не наказывать и направить в свою часть для прохождения дальнейшей службы.

Трибунал вынес суровый приговор — определил медработнице высшую меру наказания. Бедняга разрыдалась и заявила председателю суда Шадрину, что она не виновна и что ее убедили дать показания о диверсионной деятельности, пообещав, что трибунал будет милосерден. Шадрин был опытным судьей и честным человеком. Он начал задавать военфельдшеру уточняющие вопросы. И осужденная к расстрелу неожиданно привела ему факт, опровергавший все обвинение, — она только в декабре 1941 года была призвана в армию и поэтому никак не могла в октябре быть завербованной немецкой разведкой для выполнения шпионско-диверсионного задания. По указанию председателя трибунала срочно запросили шифровкой Ашхабадский горвоенкомат и получили подтверждение этим ее словам. Затем представили дело в Военную коллегию, которая также проверила дату призыва осужденной и отменила приговор. В адрес оперативного работника особого отдела НКВД армии Сидельникова было вынесено частное определение о привлечении его к уголовной ответственности за фальсификацию материалов[144].

В этой книге будут приведены и другие примеры, показывающие — за что именно женщины оказывались на скамье подсудимых. Но чаще все же «страдали» из-за женщин мужчины — как крупные военачальники, так и рядовые бойцы.

Даже маршалу Г. К. Жукову пришлось после войны оправдываться перед Политбюро ВКП (б) по этому поводу. В своей объяснительной записке на имя А. А. Жданова от 12 августа 1948 года он вынужден был признать факт «близкого отношения» с одной из женщин.

Не секрет, что многие командиры имели на фронте ППЖ (походно-полевых жен), и награждали их, как шутили фронтовики, не за боевые заслуги, а за боевые услуги.

В январе 1943 года теперь уже Г. К. Жукову докладывал главный инспектор кавалерии генерал-полковник О. И. Городовиков о результатах расследования, проведенного в 4-м гвардейском кавалерийском корпусе. Было установлено, что Кондрус, награжденная медалью «За боевые заслуги» в отражении нападения на штаб корпуса не участвовала, так как не было самого нападения. А Бражник, удостоенная «Ордена Ленина», раненых с поля боя не выносила и в госпитале не работала, хотя получала там зарплату. Зато обе женщины сожительствовали с генералами — командиром и начальником штаба корпуса.

Подобного рода факты нередко квалифицировались как бытовое разложение и заканчивались наложением на виновных дисциплинарных и партийных взысканий. Либо — проведением судов чести. Наиболее подробно и обстоятельно «женский вопрос» излагался в докладах и донесениях политработников. В качестве примера приведу выдержки из двух таких документов. дающих представление об исследуемом явлении во всех его многообразных проявлениях.

5 декабря 1941 г. инспектор политуправления Западного фронта старший батальонный комиссар Клышко докладывал начальнику политуправления фронта бригадному комиссару Макарову, что во исполнение его указаний, предписывавших провести чистку среди вольнонаемных лиц, было установлено следующее:

«Вот наиболее характерные факты, говорящие об отсутствии до последнего времени работы командования и политорганов по очищению частей и учреждений армии от женщин, не внушающих политического доверия:

а) К., 1917 года рождения, беспартийная, работала официанткой столовой № 2 по обслуживанию высшего начсостава. До войны проживала в г. Белостоке. Долгое время находилась на территории, занятой немцами. Со стороны последней отмечены факты морально-бытового разложения. Является подозрительной личностью, не внушающей никакого доверия.

б) К., 1915 года рождения, работала официанткой столовой № 2. Развращена в половом отношении и своим поведением вносила элементы бытового разложения в окружающую ее среду.

в) П… 1922 года рождения, машинистка интендантского отдела армии. В течение последних двух лет работала парикмахером в Москве. 20.Х1-41 г. привезена из Москвы в штаб армии и назначена на должность машинистки. П… своей половой распущенностью способствовала разложению комначсостава Управления тыла армии…

Все эти женщины и подобные им уволены.

В госпиталях процветает сожительство, причем в этом сожительстве активное участие принимают начальники госпиталей и комиссары (470. 105 и др. госпитали).

…Вывод — в частях 5 армии имеется значительное количество женщин, приставших к частям и учреждениям армии после их формирования и своим поведением разлагающих комначсостав. До последнего времени почти никакой работы по очищению армии от таких женщин не проводилось. Только с получением телеграммы развернута работа, которая еще окончательно не закончена»[145].

Аналогичная по содержанию справка была составлена в начале 1942 года председателем партийной комиссии при политическом управлении Юго-Западного фронта батальонным комиссаром Мягких. В ней указывалось, что с сентября 1941 г. по 16 февраля 1942 г. в гор. Воронеже парткомиссия рассмотрела 241 персональное дело коммунистов, исключив ряд из них из партии «за бытовое разложение» (пьянство, сожительство с подчиненными женщинами и др.).

Более сложные и драматичные коллизии, которые разворачивались в военное время в отношениях между мужчинами и женщинами, просматриваются в архивных документах военно-судебного ведомства.

Например, в докладе председателя военного трибунала Северного фронта приведен следующий пример. Командир 3-го взвода прожекторного батальона гвардии старший лейтенант Баранов, сожительствовавший с военнослужащей Ш. и. видимо, закативший ей сцену ревности, сопровождавшуюся избиением, обвинялся органами следствия по ст. ст. 74 ч. 2. 193— 17 п. «д» и 193—2 п. «г» УК РСФСР. Военный трибунал 82-й дивизии дело прекратил в подготовительном заседании, поскольку Баранов к этому времени вступил с Ш. в законный брак[146].

Значительно чаще драмы между мужчинами и женщинами разворачивались в тыловых округах. Порой кипели там просто шекспировские страсти. Доходило даже до убийств и самоубийств.

В докладе председателя военного трибунала Среднеазиатского военного округа приведено дело командира 482-й аэродромно-технической роты 45-го авиаполка старшего лейтенанта Силяева, который «находясь в нетрезвом состоянии, учинил ссору с сержантом В., с которой состоял в фактическом браке, а затем, на почве ревности, выстрелом из револьвера системы. Наган“ убил ее»[147]. А младший лейтенант 542-го отдельного зенитного артдивизиона Астахов, как видно из доклада председателя военного трибунала Забайкальского фронта, на почве ревности к своей сожительнице вольнонаемной М., «предполагая, что она у К., проживающего в другой комнате этой же землянки, взял револьвер и, обнаружив К. и М. спящими вместе, произвел в них 7 выстрелов, убив обоих»[148].

На передовой, как правило, было не до любви, не имелось для этого соответствующих условий. Но порой мужчины добивались своих целей с помощью насилия и обмана. В приказе войскам 4-й ударной армии 1-го Прибалтийского фронта от 26 августа 1944 года № 00184 отмечалось: «6 августа 1944 года командир ремонтного взвода 851 стрелкового полка 332 СД старший техник — лейтенант Шицевалов. напившись пьяным, пошел на хутор, где выдавая себя за военного врача, имеющего задачей мобилизацию женщин в действующую армию и осмотр их, предложил гражданке Н. раздеться, а затем вступил с ней в половую связь, без ее согласия. В тот же день Шицевалов произвел телесный осмотр девушки X., после чего заявил матери, что она может выкупить свою дочь от мобилизации. Мать в качестве выкупа дала Шицевалову кусок сала»[149].

Командир комендантского взвода 50-го гвардейского стрелкового полка 15-й горнострелковой дивизии старший лейтенант Остапчук тоже любил сало и женщин. Из приказа войскам 37 армии от 17 мая 1944 года № 00191 «О мерах борьбы с чрезвычайными происшествиями и аморальными явлениями среди офицеров» следует, что он «незаконно изъял у учительницы Ш. 3 кг. сала, меду 10 кг. и изнасиловал ее»[150].

Число такого рода преступных проявлений существенно возросло на заключительном этапе войны. Но насколько существенно? Объективный ответ на этот вопрос имеет принципиальное значение, поскольку в последние годы на Западе предпринимаются попытки реанимировать геббельсовский миф о русских, как орде диких кочевников-недочеловеков, изнасиловавших около 2 млн. европейских женщин. Поэтому более детально рассмотрим этот вопрос в заключительной главе книги — «В поверженном Берлине».

3. Мошенники в погонах

В отличие от простых грабителей или тыловиков-казнокрадов, разворовывавших вверенное им добро, мошенники делали свое черное дело с талантом и выдумкой, отличались изобретательностью и знанием человеческой психологии, артистизмом и умением входить в доверие к людям.

То. что Остап Бендер был среди военнослужащих популярным героем, факт общеизвестный. Книги о нем зачитывали буквально до дыр — в окопах и землянках, госпиталях и лазаретах. Но. оказывается, не для всех они стали средством от усталости и лекарством против ожесточения. Кое для кого книги эти явились практическим руководством. Ловкие проходимцы сообразили, что военная форма позволит без особого труда завладевать материальными ценностями. Расчет оказался точным — уважение к служивым людям в сочетании с традиционным российским хлебосольством и доверчивостью срабатывали безотказно. Им. не задумываясь. отдавали последнее, отрывали от себя без сожаления, радовались, что хоть чем-то смогли помочь.

Арсенал средств, с помощью которых аферисты и мошенники времен военного лихолетья входили к людям, был довольно разнообразным. Мы расскажем о двух типах мошенников.

Первые специализировались на особой «популярности» в народе репрессивных органов. Преступники этой категории тонко чувствовали уплотнившуюся перед войной до предела атмосферу страха в обществе. И играли на этом. Форма офицера госбезопасности действовала на людей гипнотизирующим образом. Бдительность притуплялась. Появлялся сотрудник «органов» в кожаной куртке, и человек терял самообладание, забывая о предостережениях. Впрочем, этот прием срабатывал не всегда. Если мошенники работали недостаточно профессионально, граждане, опомнившись от шока, вызванного обыском или актом реквизиции, начинали прокручивать в голове происшедшее и, заподозрив неладное, обращались в НКВД.

Судьба свела четырех молодых лейтенантов Квача, Лапшова. Рождественского и Юрке-ева в Одессе. Перелом в войне уже наступил. Войска начинали освобождение Европы. Подумали офицеры и решили, что добивать врага в его берлинском логове должны другие. Уклонившись от военной службы, они в течение нескольких месяцев бродили по населенным пунктам

Одесской области и занимались реквизициями. Квач выдавал себя за начальника «особого отдела» и руководил обысками у местных жителей. В первую очередь «смершевцев» интересовало содержимое винных погребов. Кого-то из потерпевших это обстоятельство, видимо, натолкнуло на подозрение. 12 августа 1944 года все четверо предстали перед военным трибуналом и понесли строгое наказание[151].

Аналогичный финал ожидал «военного прокурора» Шепилова. Он был задержан сотрудниками Управления НКВД по Орловской области в феврале 1944 года. По документам числился гвардии майором, помощником начальника штаба 125-го стрелкового корпуса по оперативной части. Имел при себе удостоверение и гербовую печать военного прокурора корпуса, многие другие фиктивные документы. А на деле оказался уголовником-рецидивистом, имевшим шесть судимостей[152].

Военными юристами представлялись также майор Остроух и лейтенант Попков. Первый выдавал себя за военного прокурора. Второй — за военного следователя. Для такого перевоплощения им достаточно было вдеть в петлицы юридические эмблемы с щитом и мечами и научиться оперировать в ходе «следственных действий» специфическими терминами. Видно, последнее они в достаточной степени не освоили, хотя и научились писать постановления о производстве обысков.

Во время одного из таких обысков в квартире гражданина Матюшенкова «военные юристы» изъяли у него 40 тысяч рублей, два кожаных пальто, ряд других вещей. Квалификация прокурора и следователя показалась Матюшенкову низкой, и он с кем-то поделился своими сомнениями. Вскоре мошенников взяли с поличным. Военный трибунал 1-й ударной армии осудил их к расстрелу[153].

Более профессионально действовала группа дезертиров в Саратовской области. Сколотил банду из 12 человек некий Гудков. Он был оригинален. Убедил всех, что самый лучший способ избежать ареста — самим заняться поиском военнослужащих, уклонявшихся от военной службы. Так появилась в Заволжье «оперативная группа войск НКВД». Летом 1944 года она в полном составе прибыла к военному комиссару Турковского района Саратовской области подполковнику Фадееву. Представившись ему и начальнику 1-й части военкомата подполковнику Зазнобину начальником опергруппы. Гудков был по-военному краток:

— В соответствии с секретной директивой наркома внутренних дел мы направлены к вам в район для поимки дезертиров. По нашим оперативным данным, их скопилось у вас немало. Руководство считает, что поисковая работа поставлена здесь слабо. Так что принимайте подмогу.

Произнося последнюю фразу, Гудков широко и по-доброму улыбнулся. У Фадеева сразу отлегло от сердца. Сначала подумалось подполковнику, что пришли «брать» его самого. Ни тени сомнения у офицеров военкомата в отношении «группы НКВД» не возникло. Боевой вид «энкавэдэшников» внушал полное доверие. Военком даже не удосужился потребовать у них документы. Рассудил здраво — не стоит подвергать работников солидного учреждения какой-то формальной и в чем-то даже унизительной для них процедуре. Это может вызвать неудовольствие старшего группы. А вид у него серьезный. Видать, мужик тертый. Поэтому Фадеев сразу приступил к проработке конкретных вопросов взаимодействия.

— Ну что ж. товарищи, вы. как всегда, вовремя. Надеюсь, что с вашей помощью мы быстро очистим область от предателей, шкурников и прочей контрреволюционной нечисти. В моем лице вы найдете полную поддержку. Думаю, совместными усилиями приказ наркома обороны № 664 будет выполнен.

Вскоре Гудков стал в военкомате своим человеком. Банду снабдили соответствующими документами — удостоверениями, аттестатами, справками на получение продовольственных талонов, командировочными предписаниями…

Где и на чем конкретно прокололась эта «оперативная группа войск НКВД», установить не удалось. Следы ее деятельности обнаружены лишь в материалах дела на облапошенных дезертирами офицеров военкомата. Они тоже были осуждены военным трибуналом за свою беспечность. Правда, с применением отсрочки и направлением в действующую армию[154].

Второй тип мошенников, о которых надо сказать, работал более тонко и филигранно — под крышей народных депутатов, орденоносцев и Героев. Здесь не требовалось осваивать специальные профессиональные навыки для вхождения в образ. Достаточно было раздобыть реквизиты и подделать необходимые документы. Появляясь среди людей с золотой Звездой на груди, мошенники вели себя скромно, неохотно рассказывали о совершенных подвигах, А затем стригли купоны, принимали щедрые дары и подношения, пользовались неподдельной заботой и горячей любовью окружавших их людей.

Известно, что звание «Герой Советского Союза» было учреждено за несколько лет до войны[155]. А вскоре появились и первые аферисты, которые незаконно использовали высшую в стране степень отличия для извлечения своих корыстных целей. Один из самых известных- В. П. Голубенко (он же Пургин), представший перед Военной коллегией Верховного Суда СССР в августе 1940 года. «Герой» проходил по шести статьям Уголовного кодекса. Среди них — подделка государственных ценных бумаг, незаконное ношение орденов, мошенничество, бандитизм. По совокупности преступлений обладатель «высшей степени отличия в СССР» получил «высшую меру социальной защиты» — расстрел. Его ходатайство о помиловании было отклонено.

В годы Великой Отечественной войны желающих погреть тем же способом руки появилось еще больше. Например, в спецсообщении Л. Берии от 30 декабря 1941 года указывалось, что в ГАБТУ РККА задержан, прибывший из 15-го запасного танкового полка для получения назначения некий Ульянов Анатолий Петрович, назвавший себя командиром танкового батальона и дважды Героем Советского Союза. Его личность вызвала сомнения. После ареста было установлено, что Ульянов в первые дни войны попал в окружение, а затем оказался в плену. Там он, по версии следствия, был завербован абвером, получил задание перейти линию фронта, убедить командование в том, что он вырвался из окружения, и, обзаведясь фиктивными документами, заняться сбором шпионских сведений. 12 августа Ульянов вернулся в свой полк, вскоре попал в госпиталь, где «зарегистрировался как командир батальона в звании капитана, о чем по выздоровлении получил справку и был направлен в г. Владимир в 15-й запасный танковый полк». В этой части лже-капитан сошелся на почве пьянства с начальником штаба капитаном Блиновым и с его помощью «получил удостоверение военнослужащего, в котором было указано, что он, Ульянов, является дважды Героем Советского Союза». Кроме того, Ульянов дал показания о том, что в 15-м полку есть еще один ненастоящий Герой Советского Союза — лейтенант Николай Щербинский, с которым они не раз выступали перед военнослужащими и работниками тыла, рассказывая им о своих «геройских подвигах». Об одной из таких встреч сообщалось в заметке, опубликованной в газете «Красный воин» Московского военного округа. Н. С. Щербинский был арестован[156]. А еще через несколько дней Управлением особых отделов НКВД СССР был произведен арест старшего лейтенанта С. А. Алавиридзе-Птицина. Его также обвинили в том, что он «мошенническим путем присвоил себе звание Героя Советского Союза и использовал это звание в корыстных целях».

13 февраля 1942 года трое мошенников были приговорены Особым совещанием при НКВД СССР к высшей мере наказания.

Другой пример. Ответственный секретарь парткомиссии при политическом управлении Юго-Западного фронта полковой комиссар Добряков докладывал 10 марта 1942 года из гор. Урюпинска начальнику политуправления дивизионному комиссару Галаджеву:

«…5. К. назвался политруком роты 465 стрелкового полка 167 стрелковой дивизии… Придя в резерв политсостава, назвал себя Героем Советского Союза и требовал особых себе привилегий. Когда стали интересоваться его прохождением службы в Красной Армии, он ответил, что в конце 1940 года служил в г. Шепетовка в 17 стрелковой дивизии. Тогда как на самом деле такой дивизии не только не было в г. Шепетовка, но и в КВО.

После проверки Указов Президиума Верховного Совета о награждении также установлено, что К. никогда не присваивалось звания Героя Советского Союза, что он является каким-то проходимцем и жуликом. К. арестован особым отделом НКВД»[157].

В сов. секретном обзоре о судимости начальствующего состава Красной Армии за тот же 1942 год отмечалось, что «младший лейтенант Швец, будучи направлен согласно приговору военного трибунала Казанского гарнизона в действующую армию, на место не явился, а. изготовив себе подложные документы, остановился в Москве. Швец проживал в гостинице. Гранд-Отель“, выдавал себя за Героя Советского Союза, мошенническим путем получал продукты у коменданта города и в разных учреждениях, часть полученных продуктов сбывал по спекулятивным ценам»[158].

Такой вот оригинальный способ «отбывания» уголовного наказания в одном из лучших отелей столицы, — придумал для себя изворотливый мошенник.

Не сошел с преступной тропы, после первой отсидки, и военный летчик капитан Крючков, о чем свидетельствует секретный приказ войскам Северо-Кавказского военного округа от 17 июля 1944 года № 26666[159]. Среди мошенников, работавших в годы войны под прикрытием золотых звезд, Крючков был, пожалуй, одной из наиболее ярких и колоритных фигур.

Он действительно был военным летчиком. Веселый и жизнерадостный балагур, умевший поднять настроение среди офицеров, неистощимый на выдумки. В ноябре 1941 года Крючков был ранен и доставлен в один из военных госпиталей города Кисловодска. Документов при нем не было и он с присущим ему юмором — то ли в шутку, то ли всерьез — представился дежурной медсестре Героем Советского Союза и депутатом Верховного Совета СССР. Она поверила и сделала со слов Крючкова соответствующие записи в медицинские документы. В тот же день лжегерой почувствовал, как резко изменилось к нему отношение, после чего решил играть свою роль до конца.

Паломничество в палату не прекращалось до позднего вечера. На живого героя приходили поглазеть санитарки и больные, врачи и местные жители. Администрация госпиталя оказалась на высоте, обеспечив Крючкову особые условия для лечения. Полный набор льгот, почестей и привилегий. Нашлись и красивые женщины для отдыха и развлечений.

При переводе для дальнейшего лечения в Тбилисский госпиталь Крючков решил, что пришло время поменять звезды на погонах и «присвоил» себе воинское звание «гвардии подполковник! Тогда же он получил по фиктивным документам на мелкие расходы 23 835 рублей.

В новом госпитале отдельной палатой обеспечили уже не только Крючкова, но и его новую «жену».

8 июля 1943 года он был все-таки разоблачен и осужден на 10 лет лишения свободы, с поражением в правах и лишением воинского звания «капитан».

Через несколько месяцев над мошенником сжалились. Однако сразу после досрочного освобождения из тюрьмы он принялся за старое. Сфабриковал фиктивное направление в Харьковский госпиталь и другие документы, по которым получил 7 550 рублей. В Харькове лжегерой долго не задержался. В сопровождении «адъютанта» старшего лейтенанта Боброва и хорошенькой медсестры он прибыл в Есентукский санаторий РККА, где получил еще 11 тысяч рублей.

В ходе этих вояжей запросы и аппетиты мошенника росли. Вскоре он сфабриковал выписку из приказа Наркома обороны о присвоении себе очередного звания и о награждении орденами Ленина и Красного Знамени. Крючков заимел свою собственную печать и специальные блокноты со штампами. «Депутат Верховного Совета Союза ССР» и «Герой Советского Союза». Он настолько сжился с этой ролью, что регулярно организовывал приемные дни, вникал, как «депутат», в нужды и заботы граждан, принимал от них заявления. Известный в Тбилиси художник написал его портрет, который был помещен в музее Героев Отечественной войны. Местный поэт сочинил о нем героическую балладу.

Военторг беспрепятственно предоставлял продукты и другие товары. Для прогулок выделялась легковая машина. Так и гастролировал Крючков в течение двух военных лет по лечебным здравницам Есентуков. Кисловодска. Тбилиси, Харькова. Пятигорска, Цхалтубо и др. Пока не был в феврале 1944 года разоблачен, как «матерый аферист и жулик». 12 июля 1944 года военный трибунал приговорил его к расстрелу.

4. По следам банды «Черная кошка»

Бандитских групп, подобных той. которая действовала в Саратовской области под видом «оперативной группы войск НКВД», в годы войны было немало. В 1942 году, например, как свидетельствуют оперативные документы НКВД, была обезврежена банда из пяти дезертировавших из части красноармейцев, возглавляемая неким Сушко по кличке «Борис». Банда совершила ряд дерзких ограблений на территории нескольких областей.

Такие банды буквально терроризировали население, совершая не только дерзкие налеты на квартиры, магазины и склады, но и жестокие убийства. Наиболее известная из них — «Черная кошка» — стала символом послевоенной организованной преступности.

Споры о том, существовала ли в реальности бандитская группировка, за которой охотились Г. Жеглов и В. Шарапов, главные герои знаменитого фильма С. Говорухина[160], не утихают до сих пор. Кто-то считает, что банды с таким названием в Москве не существовало вовсе. Другие утверждают, что «черных кошек» было несколько. По одним данным, возглавляли их подростки[161]. По другим — «Черная кошка» была «круче» современных «тамбовских», «казанских» и «солнцевских» группировок.

На самом деле в архивах МВД СССР зафиксированы следы около десятка бандитских групп с таким названием, орудовавших в разных городах страны в середине 40-х годов прошлого столетия. Символ нарисованной на месте совершения преступления «черной кошки» оказался привлекательным не только для малолеток, увлеченных блатной романтикой, но и для отпетых уголовников. Именно этот «фирменный знак», позаимствованный у беспризорников 20-х годов, и способствовал быстрому распространению в народе многочисленных слухов и домыслов о жестокости и неуловимости «Черной кошки». В некоторые из этих банд входили уклонившиеся от военной службы молодые люди, а также, дезертиры, убежавшие с фронта. Наиболее известные группировки действовали в Москве под руководством П. Будникова и в Одессе, главарем которой был Н. Марущак. Кроме того, «черная кошка» наследила в Новосибирске, Хабаровске, Ленинграде, Саратове и Алма-Ате. А на территории нынешней Калининградской области завелась в те годы даже банда «черных котов», в которую также входило несколько дезертиров.

Историки считают, что первая крупная группировка «кошатников» сформировалась накануне войны из числа образованных молодых людей, большинство из которых не имели отношения к преступному миру. По этой причине, сыщикам не удалось ее своевременно обезвредить, и в годы войны группировка набрала силу и криминальный опыт.

Один из исследователей деятельности банды «Черная кошка» А. Щербаков писал:

«К середине войны „Черная кошка“ представляла из себя весьма хорошо организованную структуру. Ее филиалы действовали в нескольких городах. Сфера деятельности „кошатников“ была очень широка: от ограблений банков до шулерства и подделки продовольственных карточек. Различные „звенья“ были относительно автономны, однако имелось общее руководство, общак и, что самое главное — разветвленная инфраструктура. К примеру, банда имела в своем составе опытных травильщиков, способных изготавливать практически любые печати и штампы. Имелись специалисты по „рисованию“ фальшивых документов и даже высококвалифицированные медики, способные оказать достаточно серьезную помощь пострадавшим бандитам. Чаще всего „кошатники“ прикрывались липовыми студенческими билетами. (Студенты многих вузов во время войны получали отсрочку от призыва.) Так было легче перемещаться по стране, обходя весьма серьезный тогдашний паспортный контроль»[162].

Ядро этой преступной группировки сыщики накрыли уже после войны в Казани, где бандиты успели похитить с Казанского завода около пяти тонн спирта. Приехали днем, в военной форме, предъявили поддельные документы, погрузили товар на «студебеккер» и бесследно исчезли. А попались случайно — при продаже на рынке вещей одного из убитых ими людей.

Всего в Казани было арестовано и осуждено тогда более шестидесяти человек. Основной судебный процесс начался 6 июня 1945 года и продолжался в течение месяца в Доме культуры Свердловского района. Перед Куйбышевским областным судом предстали 16 человек, в том числе 11 мужчин-налетчиков и 5 женщин — скупщиц краденого. Подсудимым вменялось в вину 25 преступных эпизодов — вооруженные налеты, убийства, кражи и др. Главарь банды Н. Теп-лов был приговорен к расстрелу, его подельники — к различным срокам лишения свободы.

Суды над «кошатниками» состоялись и в других городах. Например, громкий процесс над бандой «Черная кошка» проходил в 1945 году в городе Фрунзе в Верховном суде Киргизской ССР.

Приговоры фронтовых лет свидетельствуют — за четыре года войны через военные трибуналы прошли тысячи дел в отношении дезертиров, превратившихся в бандитов и убийц.

Всплеск грабежей местного населения наметился уже в первые месяцы войны. К ответственности удалось тогда привлечь немногих. Тех, кого задержали по горячим следам. Например, на Юго-Западном фронте в 1941 году было издано несколько директив и приказов о предотвращении случаев мародерства и грабежей в тылу армии и фронта. В распоряжении от 15 ноября отмечалось, что «в городе Новый Оскол четверо красноармейцев пытались отобрать у проезжавшей колхозницы лошадей с повозкой», а находившийся рядом лейтенант того же полка никаких мер к предотвращению этих незаконных действий не принял. В директиве от 3 декабря указывалось, что бойцы 12-й и 13-й танковых бригад в колхозе Большевик разграбили пасеки и птицеферму, в пекарне Писаревского совхоза ночью выставили окно и забрали 60 кг. хлеба, в колхозе им. Буденного увели 6 лошадей, в колхозе им. Чкалова на колхозном дворе открыли стрельбу, застрелив двух свиней и несколько гусей, забрали их с собой. В приказе по тылу № 079 от 18 ноября приводились случаи расхищения военного имущества и продовольствия на железнодорожном транспорте. На станции Латное было задержано 36 военнослужащих, вскрывавших цистерны и вагоны и расхищавших продукты. Среди них оказалось 24 дезертира[163].

Банды из числа дезертировавших с фронта военнослужащих представляли особую опасность. Наиболее детальное изложение состояния борьбы с бандитизмом изложено в секретном докладе начальника отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР А.М. Леонтьева от 30 августа 1944 года на имя заместителя наркома внутренних дел СССР С. Н. Круглова о результатах борьбы с бандитизмом, дезертирством и уклонением от службы в Красной Армии за три года Отечественной войны (с 01.07.41 по 01.07.44)[164].

В этом докладе говорилось: «За три года Великой Отечественной войны органами НКВД на территории Советского Союза ликвидировано: бандгрупп — 7161; участников — 54130… Кроме того, на территории западных областей Украины ликвидировано 34878 участников банд УПА и ОУН… Всего ликвидировано бандитов — 89008.

По Советскому Союзу изъято:

дезертиров из Красной Армии — 1210224;

уклонившихся от службы в Красной Армии — 456667…».

Далее в докладе раскрывались результаты борьбы с дезертирством по годам. Применительно ко 2-й половине 1941 года отмечалось: «Наибольшее число задержанных падает на 1941 год. Так, с начала Отечественной войны до конца 1941 г. территориальными, транспортными и особыми органами НКВД задержано 710755 дезертиров и 71541 уклонившихся от мобилизации в Красную Армию, всего — 782296 чел. Основная масса дезертиров (469887) задержана Особыми отделами НКВД во фронтовых районах. На железнодорожном и водном транспорте органами НКВД задержано дезертиров 32526 чел., уклонившихся от мобилизации 7497 чел. Территориальными органами НКВД задержано в 1941 г. 208342 дезертира и 64044 уклонившихся. По количеству задержанных дезертиров и уклонившихся более пораженными районами являлись следующие:

Ленинградская область — 83536;

Украинская ССР — 41119;

Московская область — 25522…».

Как видим, на начальном этапе войны Ленинградская область лидировала по числу задержанных дезертиров.

Приведем несколько выдержек из другого документа — сообщения заместителя начальника Управления НКВД по Ленинградской области майора госбезопасности Иванова «О недостаточном надзоре службы заграждения полевых частей и войск НКВД по охране войскового тыла Северо-Западного и Волховского фронтов и 7 отдельной армии». В этом документе, написанном 4 сентября 1942 года в городе Тихвине, говорилось:

«Ослабление внимания Особорганов полевых частей и штабов управления Войск НКВД по охране войскового тыла Северо-Западного, Волховского фронтов и 7-ой отдельной Армии к Службе заграждения за последнее время в тыловых районах Лен. области привело к увеличению дезертиров из фронтовых частей. Территориальными органами НКВД и милиции за 1942 год задержано дезертиров — 936… Из воинских частей дезертиры уходят с оружием. документами, лошадьми, даже угоняют автомашины. В лесах, на территории тыловых районов. дезертиры делают благоустроенные землянки, с расчетом продолжительного проживания в них. Они занимаются грабежами, проявляют бандитизм, а при обнаружении и задержании оказывают вооруженное сопротивление…

.. В июне месяце в дер. Морозове Молвотицкого района у себя в доме были обнаружены убитыми из боевой винтовки Шапин Иван 72 лет и его жена Шапина Мария 71 г. Установлено, что убийство произведено с целью хищения продуктов неизвестными, одетыми в военную форму…

… В июле месяце с/г. в Ефимовском районе была убита гр-ка Ларионова. В августе месяце с/г. на территории Вологодской обл. задержан дезертир А… 1910 г.р., который сознался, что убийство Ларионовой совершено им совместно с дезертиром Ф. с целью ограбления»[165].

В мае 1944 года в г. Ленинграде была обезврежена преступная группа, занимавшаяся квартирными кражами. В нее входили дезертировавшие офицеры — капитан Семенов, лейтенанты Феликсов и Дормачев.

Схожая ситуация была и в других местах[166].

В 1942 году были предприняты дополнительные меры по усилению борьбы с дезертирством. На основании постановления ГКО от 11 октября № 2401сс и приказа НКВД СССР от 14 октября № 002265 преступные деяния дезертиров, занимающихся бандитизмом, вооруженными грабежами и контрреволюционной повстанческой работой, предлагалось квалифицировались по ст. 58–16 УК РСФСР (измена родине). Лакие лица подлежали заочному осуждению, а их семьи выселению во внесудебном порядке[167].

30 мая 1944 года заместитель наркома обороны маршал Советского Союза А. М. Василевский вынужден был подписать еще один приказ за № 0150 в связи с творимыми в прифронтовой полосе «бесчинствами, вооруженными грабежами, кражами у гражданского населения и убийствами», в котором приводилось большое число таких фактов и было приказано в целях предотвращения подобных преступлений:

«…5. С целью вылавливания военнослужащих, укрывающихся от фронта, дезертиров, военнообязанных, уклоняющихся от призыва в Красную Армию, и других шляющихся проходимцев, чаще проводить тщательные проверки и облавы в населенных пунктах войсковых и армейских тылов. Повысить качество службы заградительных отрядов, дорожно-комендантских рот, контрольно-пропускных пунктов и комендантов.

6. Всех военнослужащих и граждан, переодетых в военную форму, не имеющих соответствующих документов, задерживать и направлять под конвоем: военнослужащих — в ближайшие пересыльные пункты и запасные части, а граждан и подозрительных — в органы НКВД и контрразведки «Смерш»[168].

5. Казнокрад из «Смерша» и другие

Сотрудники правоохранительных органов с первых дней войны оказались на передней линии фронта. Порой эта линия проходила глубоко в тылу действующей армии. Тем не менее, отдельные спецоперации, проводимые войсками НКВД, были масштабными и кровопролитными. Так, в 1942 году в г. Ташкент была откомандирована из Москвы бригада сотрудников НКВД СССР, которая ликвидировала действовавшую в этом городе дерзкую банду в составе 102 человек, совершившую более 100 тяжких преступлений. В конце апреля 1944 года в течение 7 суток в Кременецких лесах проводилась операция по ликвидации бандеровских банд. Примечательно, что последние разбойничали совместно с немцами. Из них 25 немецких преступников было убито. 65 — взято в плен. Среди изъятых трофеев — самолет У-2, 7 пушек, 15 минометов, несколько сотен автоматов и пулеметов, большое количество другого вооружения и техники.

Вклад сотрудников НКВД в победу над немецко-фашистскими захватчиками был значительным и разносторонним. Они обеспечивали безопасность оборонных объектов, промышленных предприятий, мостов, железнодорожных сооружений; охраняли общественный порядок и вели борьбу с преступностью, занимались пресечением деятельности фашистской агентуры и диверсантов. Не прекращалась работа по очищению собственных рядов.

Далее мы перевернем несколько страниц, рассказывающих о напряженной борьбе правоохранительных органов с преступлениями корыстной направленности…

Жулики встречались среди всех категорий граждан. В том числе и среди офицеров, запятнавших свою честь должностными злоупотреблениями, хищениями, мздоимством и казнокрадством.

Согласитесь, непривычно читать такое. Режет слух. И сразу возникает вопрос: стоит ли из-за нескольких мерзавцев ворошить прошлое?

Но нескольких ли?

Как следует из секретного обзора о судимости начальствующего состава (от среднего и выше), только за один 3-й квартал 1942 года военными трибуналами Красной Армии было осуждено 7191 человек. Среди них немногим больше 10 % проходило по «контрреволюционным» статьям. Остальные обвинялись в чисто уголовных преступлениях, многие — в разбазаривании материальных ценностей.

В связи с растратами и должностными злоупотреблениями назначались ревизии, издавались грозные приказы и директивы, проводились публичные судебные процессы над расхитителями социалистической собственности. И тем не менее, казнокрадство на фронте до сих пор остается одной из самых малоизученных страниц истории…

Разные обстоятельства побуждали людей в годы военного лихолетья становиться на преступную тропу. Делалось это не только под напором объективных трудностей, из-за нужды или голода. Появлялись преступники даже в тех органах, в которых по логике вещей, их никак не должно было быть — в силу тщательного отбора, партийного положения и безукоризненных анкетных данных. Но они были. Это факт. Хотя и неизвестный. Потому что судьи, оберегая престиж этих органов выносили приговоры с грифом «секретно» и даже — «сов. секретно».

Приведу небольшую выдержку из одного такого приговора, вынесенного 12 ноября 1945 года в отношении руководящего работника самого, пожалуй, грозного и таинственного в годы войны ведомства.

Начальник финансового отделения Управления контрразведки «Смерш» Наркомата Военно-Морского Флота подполковник интендантской службы Седельников был приговорен к 10 годам лишения свободы, с поражением в правах и конфискацией имущества за то. что «используя свое служебное положение, с мая 1944 года по апрель 1945 года систематически брал из кассы деньги на попойки в московских ресторанах». Всего подполковник прокутил с коллегами и друзьями около 284 тысяч рублей[169].

Проворовывались тыловики и финансисты и на более крупные суммы. Надо сказать, что диапазон корыстных проявлений был довольно широк, способы и размеры растраченного имущества и денежных средств существенно варьировались — от перерасхода средств, отпускаемых на организацию «чая-завтраков во время заседаний Военного Совета и при его поездках в специальном вагоне», на что указывал генерал-лейтенант интендантской службы Хрулев в своей директиве № 5830с от 26 августа 1941 года, до крупных хищений, совершаемых преступниками в течение длительного времени[170].

3 марта 1942 года И. Сталин подписал грозный приказ № 0169. в котором отмечалось:

«За последнее время на фронтах и в прифронтовых районах отмечаются безобразнейшие факты хищений и разбазаривания военного имущества. Народное добро часто воруют лица, непосредственно отвечающие за его сохранность и сбережение — сопровождающие грузы, складские работники, водители грузовых автомашин, повозочные. Много военного имущества расхищается также из безнадзорных хранилищ, транспортов и обозов. Примазавшиеся к Красной Армии разного рода враждебные элементы расхищают жизненно необходимое снабжение — мясо, консервы, сахар, горючее, обмундирование, обувь»[171].

Однако, несмотря на столь суровый приказ, предписывавший жестоко карать преступников. случаи казнокрадства не прекращались.

Заместителю наркома обороны по тылу генералу Хрулеву пришлось издать в годы войны еще не один десяток таких же приказов, в которых констатировалось, что указания Сталина в войсках не выполняются.

Так, из содержания его приказа за № 0215 от 25 марта 1942 года следовало, что по результатам проверки госконтролем расхода и учета денежных средств в соединениях, частях и учреждениях ряда военных округов установлены многочисленные случаи составления финансовыми и довольствующими органами завышенных заявок и получения излишних средств против фактической потребности, а также «многочисленные случаи незаконного расходования и прямого хищения денежных средств». Далее шел длинный перечень — в 123-й стрелковой дивизии Ленинградского фронта старший сержант Богачев украл 32 тысячи рублей, начальник финансовой части штаба 38-й армии Юго-Западного фронта Ермоленко присвоил 7,5 тысяч рублей, начальник финансовой части штаба 40-й армии того же фронта Прокопчук -5,9 тысячи рублей, начальник продовольственного отдела 18-й армии Южного фронта интендант I ранга Каменев незаконно израсходовал на дополнительное питание высшего начсостава и заготовку продуктов, не входящих в паек. 116 тысяч рублей. Последнего предписывалось «за незаконное расходование государственных средств предать суду военного трибунала[172].

В следующем приказе Хрулева № 0541 от 6 июля 1942 года говорилось, что военной прокуратурой Ярославской железной дороги вскрыто систематическое хищение продуктов военным комендантом Его отделения этой дороги майором Бородиным М. И., его заместителем интендантом 3 ранга Гостевым А. С. и начальником агитпункта политруком Колесниковым А. М… которые «умышленно не учитывали выдаваемые продуктовые талоны, выписывали и получали по фиктивным документам из палатки воен но-продовольственного пункта наиболее дефицитные продукты в неограниченном количестве», а также присвоили 24 посылки с подарками бойцам действующей армии общим весом 946 кг. 25 мая 1942 года Бородин. Гостев и Колесников были осуждены военным трибуналом к высшей мере наказания.

Та же участь постигла военного коменданта станции Тамбов капитана Гусарова В. П. и его заместителей, приговоренных к расстрелу 20 июня 1942 года военным трибуналом Ленинской железной дороги[173].

В приказах другого заместителя наркома обороны маршала Василевского № 066 от 17 марта 1944 года и № 0128 от 14 мая того же года приводились многочисленные факты казнокрадства, выявленные в 203-м армейском запасном полку и в 63-й армии. Тыловики этой армии только за 10 дней февраля 1944 года умудрились израсходовать на устройство банкетов и раздать генералам и офицерам «721 кг. мясных изделий, более 280 кг. шоколада. сахара и конфет, свыше 220 кг. масла и сала, 358 литров водки, 17 тыс. штук папирос и много других продуктов»[174]. С размахом действовали преступники в 203-м запасном полку. Помощник командира полка по хозяйственной части капитан Журавлев и начальник продовольственно-фуражного снабжения старший лейтенант Лушников, — в корыстных целях фабриковали подложные документы и «систематически недодавали положенных норм по красноармейскому и офицерскому пайкам личному составу полка, мотивируя это отсутствием на складе некоторых продуктов». А в действительности эти продукты они украли. Всего — более 50 тонн «на сумму 1 млн. 300 тысяч рублей, из них незаконных расходов на руководящий состав полка — 325 тысяч рублей».

Далее в приказе Василевского говорилось: «Разврат, пьянки и попойки в полку стали обычным явлением. Все это происходило на глазах командира полка и политического аппарата… Желая скрыть преступную деятельность хозяйственной части полка, командир полка полковник Харченко для проверки продовольственной службы полка создавал комиссии из лиц, не умеющих разобраться в деле, которые задабривались продуктами и водкой и подписывали акты, заранее подготовленные хозяйственным аппаратом полка, констатируя благополучие».

В этой связи было приказано: «Военному совету Западного фронта полковника Харченко, подполковника Литвинова и подполковника Черепанова отстранить от ныне занимаемых ими должностей и предать суду военного трибунала»[175].

Встречались среди корыстных преступников и генералы.

Вот одно из таких дел. В 1944 году в Управление бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта прибыло около 2 вагонов подарков с продовольствием и вещевым имуществом от братского монгольского народа. Вместо того, чтобы оприходовать их, заместитель командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта генерал-майор Петров и помощник командующего генерал-майор Орловский распорядились поделить подарки (более 100 пудов) между высшими чинами управления, а остальное отправить в Москву. От Орловского не отставал и его подчиненный Тарасенко. Из записки, приобщенной к материалам дела, видно, как он распорядился остатками: «Из последних четырех скотин — 1 барана и 1 джейрана передай семье Орловского, 1 джейрана жене Захарова (от меня), 1 барана семье Каца (тоже от меня)». По сохранившимся и изъятым документам было установлено, что таким образом генералами и офицерами управления бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта было в общей сложности разбазарено 15 123 кг. мяса, 1959 кг. колбасы, 3000 кг. масла сливочного, 2100 кг. печенья и другое имущество.

В приказе заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза А. Василевского и начальника тыла Красной Армии генерала армии А. Хрулева № 0168 от 17 июня 1944 года говорилось, что «эти безобразнейшие факты свидетельствуют о потере чувства ответственности перед государством за сохранность народного достояния у отдельных руководящих работников…, забывших о том, что подарки Красной Армии от населения предназначаются прежде всего для выдачи бойцам и командирам, особенно отличившимся в боях с противником на фронте Отечественной войны». А военному прокурору 1-го Украинского фронта предписывалось расследовать приведенные факты разбазаривания подарочного фонда и привлечь генерала Орловского и еще несколько человек «к судебной ответственности в соответствии с Постановлением ГОКО № 1768с от 18 мая 1942 г.»[176]. Генерал-майор Петров, судя по тексту приказа, отделался всего лишь выговором.

Нам же остается добавить, что мы привели лишь несколько примеров, описанных в приказах наркома обороны и его заместителей. Между тем. командиры и начальники рангом пониже тоже издавали такие приказы. И довольно часто. Например. 2 июня 1944 года состоялся приказ № 0167. который подписали начальника тыла 4-го Украинского фронта генерал-лейтенант Логинов и председатель военного трибунала фронта генерал-майор юстиции Мясников. Этим приказом был объявлен приговор трибунала фронта в отношении офицеров, разбазаривших подсобное хозяйство, ранее принадлежавшее Ростовскому артиллерийскому училищу. Начальник хозяйства капитан Коваль и начальник АХО Управления тыла фронта майор Гавриш в течение года расхитили большое количество неоприходованных продуктов — мяса, колбас. яиц. круп и др. Умудрились даже организовать незаконную продажу овощей на рынке. Причиненный ими ущерб составил 436 193 руб. 15 коп. Военный трибунал 4-го Украинского фронта 23 мая 1944 года приговорил Гавриша и Коваля по закону от 7 августа 1932 года к лишению свободы сроком на десять лет каждого, со взысканием с них суммы причиненного ущерба, а также лишил их воинских званий[177].

В тыловых учреждениях среди преступлений корыстной направленности было распространено взяточничество.

Так. Управлением НКВД по Новосибирской области в июне 1944 года был арестован дезертир Прозоров. В ходе следствия выяснилось, что он приобрел у начальника ВУС 1 отделения милиции гор. Томска Ивановой за 3000 рублей военный билет с отметкой о негодности к строевой службе.

Военный трибунал Томского гарнизона приговорил Прозорова к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. Иванову — к 7 годам ИТЛ.

Многие сотрудники военкоматов, особенно в среднеазиатских и кавказских республиках СССР, на протяжении длительного времени за взятки выдавали военнообязанным, уклонившимся от призыва и мобилизации, а также дезертирам фиктивные документы об освобождении от военной службы.

Так. начальник административно-хозяйственной части Шахринауского РВК Трубицин и начальник 1-й части Октябрьского РВК (Таджикская ССР) Коломиец систематически расхищали бланки воинских документов и сбывали их дезертирам за крупные взятки. Сотрудники Ханларского РВК (Азербайджанская ССР) Багдасаров и Нерсесов выдавали дезертирам фиктивные документы о прохождении фильтрации в спецлагере НКВД, после чего их снимали с военного учета.

Управлением НКВД Ставропольского края в ноябре 1943 года был арестован инструктор Александровского райвоенкомата Калмыков, который систематически сбывал дезертирам похищенные им бланки свидетельств об освобождении от военной службы и командировочных удостоверений.

Управлением НКВД Курской области за аналогичные преступления были арестованы военный комиссар Горшеченского РВК капитан Пурахин и ряд других руководящих работников военкомата[178].

Нередко фиктивные заключения о болезни с целью освобождения от военной службы выдавались за деньги врачами военно-врачебных комиссий военкоматов, госпиталей, других гражданских лечебных учреждений. Так. НКВД Татарской АССР в 1943 году была арестована группа преступников в количестве 14 человек, из числа медицинских работников лечебнотуберкулезных учреждений гор. Казани.

Участники этой группы, возглавляемой главным врачом Золотухиной, выдавали за взятки лицам, уклонявшимся от мобилизации, фиктивные документы о наличии у них активной формы туберкулеза. Всего по этим документам уклонились от мобилизации около 50 человек. Трибунал приговорил Золотухину к расстрелу, остальных участников преступной группы — к длительным срокам лишения свободы.

6. В осажденной Москве

Как известно, сразу после принятия решения об эвакуации в Москве началась большая паника, резко возросло число грабежей, разбоев и других тяжких преступлений. Активизировался преступный элемент, отбившиеся от своих частей военнослужащие, дезертиры, скрывавшиеся от фронта под видом эвакуированных. Оставленные в спешке квартиры москвичей подвергались ограблениям не только уголовниками, но и работниками ЖЭКов…

Между тем. поддерживать общественный порядок в городе по существу было некому. Значительная часть московской милиции оказалась на фронте, либо была задействована для охраны эвакуируемых ценностей и дипломатического корпуса. Работники городских и районных прокуратур и судов уехали в тыл или ушли в народное ополчение. Руководители Верховного суда. Прокуратуры РСФСР и Наркомата юстиции Союза ССР после отъезда вообще не оставили в опустевших зданиях никого из уполномоченных лиц и даже не сдали их под охрану. Достаточно сказать, что нарком юстиции СССР М. Рычков «так торопился покинуть город, что забыл ключи от своего личного сейфа, а в нем ряд секретных бумаг»[179].

Аналогичное сообщение направил 21 октября 1941 года В. Меркулову заместитель начальника 1-го отдела НКВД старший майор госбезопасности Д. Шадрин. В нем говорилось, что после эвакуации аппарата ЦК ВКП (б) в кабинетах ЦК «царил полный хаос», а «в кабинете товарища Жданова обнаружены пять совершенно секретных пакетов.

Столичный военный трибунал эвакуировался в г. Горький. На Арбате, 37. осталась лишь оперативная группа во главе с председателем трибунала диввоенюристом С. П. Романовским. По решению Государственного Комитета Обороны все гражданские суды Москвы были преобразованы в военные трибуналы.

Вскоре информация о судебных процессах над преступниками стала появляться в газетах. Так. в газете «Известия» от 22 октября 1941 года сообщалось, что военный трибунал Московского военного округа рассмотрел дело в отношении грабителей Абдрухманова, Славского, Лавягина и других, которые «занимались во время эвакуации растаскиванием с грузовиков личных вещей эвакуированных».

Более детально криминальная обстановка в столице в критические дни — 16 и 17 октября 1941 года — описана в Справке начальника Управления НКВД по г. Москве и Московской области М. И. Журавлева.

Из этой справки и других документов того времени[180] мы, например, узнаем, что 16 октября 1941 года рабочие завода «Точизмеритель» им. Молотова, увидев машины, груженные личными вещами подготовившихся к эвакуации работников Наркомата авиационной промышленности, окружили эти машины и стали растаскивать вещи. Директор, главный инженер и заведующая столовой бежали от расправы. В тот же день рабочие колбасного завода Московского мясокомбината им. Микояна, уходя из цехов, растащили до 5 тонн колбасных изделий, а рабочие обувной фабрики «Буревестник», выражая недовольство задержкой зарплаты, снесли ворота и. ворвавшись на территорию фабрики, стали расхищать обувь.

Подобного рода факты имели место и на следующий день. Так, на заводе № 69 Наркомата вооружения во время погрузки спирта для отправки в гор. Свердловск «группа рабочих силой изъяла бочку со спиртом и организовала пьянку».

Особое возмущение вызывали многочисленные факты преступного поведения руководителей целого ряда предприятий и учреждений, которые, покидая в спешке свои служебные кресла, зачастую прихватывали с собой из казенной кассы крупные суммы денег. По неполным данным Московской военной комендатуры из 438 предприятий сбежало 779 руководящих работников. Ими было похищено 1 миллион 484 тысячи рублей, угнано около 100 легковых и грузовых автомобилей.

Например, из Нго Московского мединститута бежали, захватив с собой 76 тысяч рублей государственных денег, директор института Парин. его заместители Вишневецкий, Линецкий и другие руководители.

Решением исполкома Моссовета от 17 октября 1941 года были объявлены дезертирами бежавшие из столицы председатель Мосгорпромсовета Пасечников и начальник Управления по делам искусств Фрумкин, «которые бросили свои предприятия на произвол судьбы». Далее предписывалось Московскому управлению НКВД немедленно вернуть их в Москву и предать суду военного трибунала.

Начальник Управления по торговле продтоварами в г. Москве П. Филиппов в своем приказе № 172 от 21 октября 1941 года также квалифицировал действия своих подчиненных как дезертирство: «Некоторые ответственные работники системы Управления продторгами в момент нависшей угрозы над Москвой дезертировали со своих постов, оставив на произвол вверенные им участки работы по организации обслуживания населения. Директор Первомайского райпищеторга Коротченко и его заместители Свердлов и Мысин захватили принадлежащую торгу автомашину и дезертировали 16.Х — с. г. Директор Краснопресненского райпищеторга Краснощеков, его заместитель Власов и главный бухгалтер Григулевич с группой работников захватили две грузовые автомашины, принадлежащие торгу, захватили крупную сумму денег и на большую сумму продуктов и дезертировали 17.Х-С. г. Директор Мосминвод-торга Гриншпун. его заместитель Голубов и главный бухгалтер Чепурной дезертировали 16.Х-с. г. Директор Мосфуражторга Кузнецов и его заместитель Елоев дезертировали 16.Х-С. г.»[181]. Приказом все эти лица снимались с работы за дезертирство, а материалы на них передавались следственным органам.

В общей сложности за проявленную трусость, разворовывание государственного имущества и уничтожение партийных билетов партийная комиссия при Московском комитете ВКП (б) за период с 25 октября по 9 декабря 1941 года исключила из рядов КПСС около 950 человек, в основном — партийных чиновников и руководителей предприятий. Часть из них была осуждена военными трибуналами.

Уже на следующий день после опубликования в «Правде» постановления ГКО от 19 октября 1941 года «О введении в Москве и прилегающих к городу районах осадного положения» в секретной сводке военной комендатуры на имя наркома внутренних дел СССР сообщалось о том. что за истекшие сутки задержано 14 провокаторов. 26 дезертиров, 15 нарушителей порядка. И далее: «Осуждено: к тюремному заключению на разные сроки — 7 человек, к высшей мере наказания — 12 человек».

О напряженной работе правоохранительных органов и военных трибуналов в те дни можно судить по сводным статистическим данным. В обзоре военной комендатуры от 14 декабря 1941 года «О происшествиях по городу Москве и мерах борьбы с правонарушителями за время с 20.10. по 13.12.1941 г.» говорилось, что менее чем за два месяца «по городу Москве было задержано по разным причинам 121 955 человек». Из них было «осуждено к тюремному заключению — 4741, освобождено по выяснению дела — 23 927, расстреляно по приговорам военных трибуналов — 357, расстреляно на месте — 15»[182].

Главный военный прокурор Н. Афанасьев вспоминал: «Это были дела о мародерах, обворовывавших квартиры москвичей, уехавших в эвакуацию, паникерах-дезертирах, которые, захватив государственное имущество и ценности, пытались бежать из Москвы, просто уголовниках, наживавшихся за счет отсутствия порядка и охраны города, и прочее. Наиболее злостных расхитителей и рецидивистов трибуналы приговаривали к смерти, но ряду лиц этот приговор заменяли отправкой в штрафные батальоны на фронт»[183].

В 1942–1943 годах Московский уголовный розыск ликвидировал более десяти воровских шаек, которые обворовывали пустующие квартиры эвакуированных москвичей и горожан, призванных в армию. Так, в 1942 году была обезврежена «специализировавшаяся» на такого рода преступлениях шайка из 10 человек, возглавляемая вором-«домушником» по кличке Цыган.

В эти годы к числу наиболее распространенных преступлений относились хищения продовольственных карточек и продуктов питания, а также убийства и покушения на убийства с целью овладения такими карточками или продуктами.

Работа сотрудников столичной милиции по защите государственной и личной собственности от расхитителей и спекулянтов была активизирована после принятия постановления Государственного Комитета Обороны от 22 января 1943 года «Об усилении борьбы с расхитителями и разбазариванием продовольственных и промышленных товаров».

Так, за 11 месяцев 1943 года отдел милиции Сокольнического района привлек к ответственности 99 человек, работавших на мельничном комбинате им. А. Цюрупы, 27 из них были арестованы за хищения.

На кондитерской фабрике «Рот Фронт» сотрудники ОБХСС городского Управления милиции разоблачили преступную группу из 12 человек, похитившую свыше 2 тонн сахара и других продуктов. В ходе обысков у них было изъято 25 тысяч рублей и большое количество продуктов питания.

В столице расплодилось много валютчиков-спекулянтов. Поскольку война обесценила деньги, преступники стремились переводить их в золото и драгоценности. Цена царского золотого червонца выросла на черном рынке более чем в 10 раз. С другой стороны, нуждающиеся в продуктах люди, в основном беженцы, вынуждены были продавать принадлежавшие им ценности намного дешевле их реальной стоимости. Спекуляция золотом принимала угрожающие размеры. В 1944 году только у трех спекулянтов — Бершадера, Гениса и Петрикова — было изъято 2 655 560 рублей наличными, 120 золотых рублей царской чеканки, 627 американских долларов, 61 бриллиант, значительное количество золотых изделий и другие ценности на сумму 454 165 рублей[184].

Еще более тревожная криминальная картина наблюдалась в годы войны в блокадном Ленинграде.

7. «Ленинград стал местом смерти»

Эта фраза из листовки, нелегально распространявшейся в блокадном Ленинграде, точно отражает положение дел в северной столице зимой 1941–1942 года. Текст этой листовки с призывом о проведении «голодной демонстрации» был приведен в одном из спецдоиесе-ний управления НКВД по Ленинградской области и гор. Ленинграду, которые регулярно направлялись в Центр. В донесениях скрупулезно и бесстрастно фиксировались настроения блокадников, приводились выдержки из отсортированных цензурой писем «антисоветского содержания», отмечались случаи организованных выступлений возмущенных граждан, анализировались наиболее типичные правонарушения.

Эти документы с секретными грифами, обнародованные лишь недавно[185], подтверждают, что первопричиной практически все противоправных действий и проявлений, происходивших в Ленинграде в дни блокады, был страшный Голод.

Голод испытывали все. И большинство рядовых работников НКВД, прокуратур и трибуналов не были исключением. Хотя, безусловно, они находились в лучшем положении, чем простые граждане.

Председатель военного трибунала Ленинградского фронта генерал-майор юстиции И. Исаенков вспоминал:

«Трибунал фронта размещался вместе со штабом фронта в центре города — на улице Герцена, в доме № 1. Личный состав находился на казарменном положении, работали и спали в тех же помещениях. Температура зимой в комнатах доходила до минус 4–8 градусов. Некоторых работников зимой 1941/1942 года из-за истощения приходилось освобождать от работы для восстановления сил. помещать в госпиталь, часть из них стали жертвами голода… В декабре 1941 года были случаи, когда и обвиняемые и конвоиры, обессиленные голодом, падали по дороге и их приходилось вместе отправлять в госпиталь…»[186].

Начальник Управления НКВД по Ленинградской области и гор. Ленинграду комиссар государственной безопасности 3 ранга Кубаткин докладывал в феврале 1942 года начальнику войск НКВД СССР генерал-майору Аполлонову о том. что бойцы 72-й бригады войск НКВД, охранявшие особо важные предприятия города, умирают от голода и истощения — «на 1 февраля 1942 года батальоны имеют умерших на почве истощения 152 чел.»[187].

Правда о масштабах голода и обусловленного им криминала потрясает. Военной цензурой и агентами НКВД зафиксировано, что ленинградцы стали называть свой город не только местом смерти, но и моргом, кладбищем покойников, городом мертвецов.

Вот лишь несколько выдержек из их писем своим родным и близким:

«Ленинград, когда-то город-красавец, сейчас превратился в помойную яму, а мы живущие здесь, превратились в стаю голодных зверей».

«Мы вероятно больше не увидимся. Нет у меня надежды на жизнь. Уже едят человеческое мясо, которое выменивают на рынке.

При чтении таких строк вырисовывается страшная картина обреченности, безысходности, безразличия, стремления быстрее умереть: «завидую мертвым…». «надо набраться мужества и покончить с собой. «мы живем наполовину, как загробные тени…»[188].

И, естественно, многие блокадники обсуждали причины сложившегося положения, возмущались и негодовали.

Доцент политехнического института Шмидт:

«Я обвиняю руководителей правительства за то. что они обрекли население Ленинграда на голодную смерть».

Рабочий 2 ГЭС Аверченко:

«Терпение рабочих скоро лопнет. Рабочий класс должен восстать».

Такого рода высказывания не просто фиксировались. Из разряда «отрицательных настроений» они сразу трансформировались в контрреволюционную статью 58–10 УК РСФСР.

Надо сказать, что весь «контрреволюционный элемент» с началом войны в административном порядке был изъят из города — в августе выслали более 2 тысяч человек, а к началу весны в общей сложности около 40 тысяч, в том числе 35 тысяч финнов и немцев. Однако, несмотря на эти и другие предпринимаемые органами госбезопасности меры, военная цензура всю зиму продолжала фиксировать рост отрицательных настроений среди ленинградцев. Например, в проверенных цензурой письмах такие настроения выросли к концу года с 3 до 20 и более процентов. Соответственно, возросло и число дел о контрреволюционной агитации и пропаганде, удельный вес которых в общем числе расследуемых контрреволюционных преступлений превысил 90 процентов (!).

Если обратиться к обзору о состоянии следствия по таким делам за июль-октябрь 1942 года, подготовленному военным прокурором Ленинграда бригвоенюристом А. Панфи-ленко, то можно увидеть, что из 396 контрреволюционных дел, поступивших в это время в военный трибунал, 365 — были дела о контрреволюционной пропаганде и агитации.

В том же обзоре приводились наиболее характерные примеры, с указанием мотивов преступления. Чаще всего — недовольство действиями руководителей страны и Ленинграда, а также ожидание прихода немцев в город.

Среди других контрреволюционных преступлений — дела о терактах, вредительстве и шпионаже, большинство из которых также были шиты белыми нитками. Возьмем дело Александра Никитина. Он фотографировал город сразу после вражеских артобстрелов. Работники НКВД изъяли у него при обыске негативы, на которых были запечатлены разрушенные здания и улицы. Учитывая, что фотосъемка в блокадном Ленинграде без специального разрешения была запрещена, действия Никитина тут же были квалифицированы по контрреволюционной статье, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В период с ноября 1941 года по апрель 1942 года были арестованы и осуждены по контрреволюционным статьям к высшей мере наказания свыше 30 ленинградских научных работников. в том числе член-корреспондент Академии наук СССР Н. С. Кошляков, профессора А. М. Журавский, Б. И. Извеков. Н. В. Розе и другие. Они проходили по делу «Союза старой русской интеллигенции». Всем предъявили надуманные обвинения, сводившиеся к созданию антисоветской организации, ожидавшей прихода немцев с целью восстановления в стране капитализма.

25 апреля 1942 года военный трибунал войск НКВД под председательством военюриста 2 ранга Лапшова приговорил 12 подсудимых к высшей мере наказания — расстрелу[189]. Через месяц Президиум Верховного Совета СССР постановил заменить им высшую меру наказания десятью годами лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях. К 1954 году, когда дело пересматривалось на предмет реабилитации. 8 осужденных из 12 — умерли в заключении, в том числе упомянутые Н. В. Розе и Б. И. Извеков.

Помимо контрреволюционных проявлений, в практике работы военных трибуналов доминировали две взаимосвязанные категории дел.

Первая — мародерство, спекуляция продовольствием и ценностями, грабежи, разбои и бандитские налеты на продовольственные склады, магазины и квартиры граждан с целью завладения продуктами и продовольственными карточками.

Вторая — убийства людей, в том числе близких родственников, с целью употребления их мяса в пищу, многочисленные случаи людоедства и «трупоедения».

Всего в блокадном Ленинграде было задержано более 5 тысяч мародеров, расхитителей продовольствия и спекулянтов. У последних только за 9 военных месяцев изъяли 28.8 кг золота, золотых монет царской чеканки, 870 золотых часов, 1260 бриллиантов, более 5 млн. рублей наличных денег, облигаций государственных займов на 2 млн. рублей, а также большое количество продуктов питания.

О расхитителях нередко сообщали местные газеты. Например, в «Ленинградской правде» от 17 июня 1942 года была опубликована заметка «За хищение продуктов — расстрел», в которой говорилось:

«Работавшие на 12-м хлебозаводе кладовщик-весовщик Дорофеев и экспедитор Вейц систематически похищали хлеб, поступавший для отправки в магазины. Их соучастники — агент Левашовского отделения Военторга Петрова, грузчица Акимова и другие перепродавали его по спекулятивным ценам.

Инспектор Смольнинского бюро учета и выдачи продкарточек Синякова присваивала продовольственные карточки, которые сдавались гражданами, эвакуировавшимися из Ленинграда. По этим карточкам ее отец Синяков и некая Садовская приобретали в магазинах продукты и сбывали их по мародерским ценам.

Вырученные от продажи хлеба и продуктов деньги делились между участниками хищений. Милиция раскрыла обе шайки и предала преступников суду.

Военный трибунал приговорил Петрову и Синякову к высшей мере наказания — расстрелу. Вейц. Синякова и Садовскую — к 10 годам лишения свободы, остальных обвиняемых к тюремному заключению на разные сроки».

Такого рода преступных «шаек» было немало. Например, аналогичная хищническая группа в количестве 8 человек действовала на 9-м хлебозаводе. Все преступники также были преданы суду военного трибунала.

В 1942 году было ликвидировано несколько преступных групп, возглавляемых директорами магазинов и райпищеторгов. группа работников Фрунзенского райжилуправления, включавшая умерших граждан в списки на получение продкарточек; группа расхитителей во главе с директором дома инвалидов № 4 Ленгорсобеса, которые с целью сокрытия совершенных хищений продовольствия уменьшали и без того скудные нормы питания больных.

Нельзя без содрогания читать строки расстрельных приговоров военных трибуналов по делам о каннибализме. Число таких дел возростало по мере ухудшения положения с продовольствием.

«Безработная К. 21 года, беспартийная, убила своего новорожденного ребенка и труп употребляла в пищу. К. арестована, в преступлении созналась».

«Санитарка Военно-медицинской академии Ш., 20 лет, беспартийная, с целью похищения продкарточек. убила топором свою мать и соседку. Убийца скрылась, но была разыскана и арестована, в преступлении созналась»[190].

Таких примеров в спецсообщениях Управления НКВД сотни. Велась и соответствующая статистика, достигшая пиковых цифр к концу зимы.

В донесении Управления НКВД № 10198 от 10 февраля 1942 г. говорилось: «Только за 10 дней февраля в городе Ленинграде и пригородных районах арестовано за людоедство 311 чел… Всего за эти преступления арестовано 724 человека. Из числа арестованных умерло в тюрьме 45 человек, главным образом лица, употреблявшие в пишу трупы. Дела на 178 человек следствием закончены и направлены на рассмотрение Военного Трибунала, 89 чел уже расстреляны». А в следующем донесении от 23 февраля отмечалось, что «дела на 554 человека следствием закончены и переданы на рассмотрение Военного Трибунала, 329 человек уже расстреляны, 53 человека приговорены к 10 годам лишения свободы»[191].

Число осужденных за каннибализм продолжало расти до начала лета — в донесении за № 10734, подписанном Кубаткиным 2 июня 1942 года, констатировалось: «Всего за употребление человеческого мяса арестовано 1965 чел. Следствие по делам на 1913 чел. закончено. Военным трибуналом приговорено к ВМН — 586 чел., осуждено к разным срокам лишения свободы — 668 чел.»[192].

Две тысячи людоедов! Некоторые, судя по донесениям и приговорам, для этих целей объединялись в устойчивые преступные группы. Одна из них действовала на станции Разлив. В документах она фигурировала как «банда людоедов». Эта преступная группа включала 6 человек, трое из которых работали на Финляндской линии Октябрьской железной дороги. Преступники, как правило, намечали очередную жертву в хлебных магазинах и заманивали ее на квартиру, якобы, для обмена продуктов на вещи. Затем совершали убийство, вещи и продукты делили между собой, а труп употребляли в пищу. Всего за первые три месяца 1942 года было убито таким образом 13 человек. Все члены преступной группы были приговорены военным трибуналом к расстрелу.

Глава 5. Фронт за линией фронта

1. Версия для кино

В этой главе речь, в основном, пойдет о людях, которые в годы войны не служили в строевых частях Красной армии и Военно-морского флота. Они не сидели в окопах, не ходили в штыковые атаки, многие вообще не держали в руках оружия. Между тем. вклад этих людей в разгром врага трудно переоценить. Передовая линия фронта находилась для них. по образному выражению авторов одноименного фильма, за линией фронта.

На таких фильмах о бесстрашных партизанах, подпольщиках и разведчиках, действовавших в годы войны в тылу врага, воспитано не одно поколение советских людей Мы считали эти фильмы приключенческими, не зная, что многие из них основаны на реальных событиях. Среди них — фильмы, снятые по книгам С. Цвигуна[193]. писателя Ю. Семенова[194]. В. Ардаматского[195] и многих других авторов.

Причина, по которой реальные имена героев этих книг и фильмов неизвестны, объясняется не только спецификой их деятельности. Некоторые были вычеркнуты из истории, поскольку побывали в фильтрационных и исправительно-трудовых лагерях, после чего сам факт совершения ими подвига ставился под сомнение.

Известно, что большинство руководителей советской разведки и многие сотрудники разведорганов были расстреляны еще до войны. И это обстоятельство существенно отразилось на объеме и качестве поставляемой Центру накануне немецкого вторжения разведывательной информации. В последнее время немало написано о том. что вновь назначенным руководителям не хватало как профессионализма при анализе поступавших из заграничных резидентур разведданных, так и желания объективно и убедительно довести их до высшего руководства страны.

Не было доверия донесениям Анатолия Гуревича. Леопольда Треппера, Шандора Радо, оказавшихся после войны в подвалах Лубянки. Та же участь, наверняка, постигла бы и Рихарда Зорге, которого считали «невозвращенцем». Он ушел из жизни, так и не узнав, что его русская жена Е. А. Максимова в «благодарность» за его неоценимую помощь, оказанную Советскому Союзу, испытала на себе все методы работы сталинской юстиции. Ее арестовали 4 сентября

1942 года, вскоре после того, как Р. Зорге признался в японской тюрьме, что является сотрудником советской разведки. На основании постановления Особого совещания от 13 марта

1943 года при НКВД СССР она была отправлена в ссылку сроком на 5 лет, где и скончалась.

С началом войны в коридорах разведупра РККА продолжали царить нервозность и неуверенность. Процесс выкорчевывания «замаскировавшихся» врагов не был остановлен.

Например, арестованного еще до войны помощника начальника разведывательного управления РККА бригадного комиссара Василия Васильевича Давыдова расстреляли 16 октября 1941 года. А корпусного комиссара Стефана Иосифовича Мрочковского, возвратившегося в конце 1942 года по указанию Центра из США. подвергли аресту 18 января 1943 года.

С. И. Мрочковский возглавлял сеть коммерческих предприятий Разведывательного управления Красной Армии за границей, был директором одного из таких предприятий — «Востваг».

Показания о его шпионской деятельности в пользу немецкой и французской разведок были выбиты еще до войны у осужденных к расстрелу руководителей Разведупра Красной Армии Берзина. Никонова, бывшего руководителя отделения фирмы «Востваг» в Монголии Дайнлундера и других.

Суть обвинений сводилась к тому, что Мрочковский расшифровал сеть наших коммерческих предприятий за границей перед иностранными разведками, а возглавляемая им фирма «Востваг» оказалась «засорена шпионами». Обвинение было основано на предположениях и бездоказательных общих фразах. В обвинительном заключении, например, отмечалось, что бывшие руководители Разведывательного управления активно использовали возглавляемую Мрочковским сеть коммерческих предприятий в своих вражеских целях, что Мрочковского. арестованного в 1939 году в Париже, выпустили из концлагеря при обстоятельствах, вызывающих подозрение и т. п.

Кроме того. Мрочковский был обвинен в антисоветской пропаганде и агитации, которую он, по версии следствия, проводил не только за границей, но и после ареста, среди своих сокамерников, продолжая клеветать на руководителей государства и советскую действительность[196].

Ни на следствии, ни в суде Мрочковский не признал себя виновным. Тем не менее 26 августа 1952 года, то есть спустя девять лет после ареста, он предстал перед судьями Военной коллегии по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58— 1 п. «б» и 58–10 ч. 2 УК РСФСР. Был допрошен и его сокамерник И. Л. Гвоздь, на показаниях которого базировалась значительная часть обвинительных пунктов. Гвоздь, в частности, заявил в суде, что Мрочковский высказывал недовольство своим арестом, говорил об отсутствии демократии в СССР, утверждал, что в Америке люди живут значительно лучше, чем в СССР. Кроме того, по словам сокамерника. Мрочковский считал, что Ежов был назначен наркомом внутренних дел для того, чтобы уничтожать простых людей, а М. В. Фрунзе был фактически умерщвлен на операционном столе.

Этого оказалось достаточным для признания Мрочковского виновным в контрреволюционной агитации, за проведение которой суд определил ему 15 лет лишения свободы, с конфискацией имущества[197]. Обвинение же в измене Родине Военная коллегия сочла недоказанным…

21 августа 1945 года заместитель начальника отдела «Ф» НКВД СССР Запевалин направил на имя начальника управления войск НКВД по охране тыла Северной группы советских войск Рогатина разъяснение, в котором указывалось, что репатрианты — «бывшие оперативные работники наших органов, агенты и резиденты, заброшенные в тыл противника Разведотделами Красной Армии, и участники подпольных организаций во вражеском тылу должны направляться в проверочно-фильтрационные лагерия НКВД»[198].

Через лагеря прошло немало бойцов невидимого фронта, попавших в немецкий плен.

Так. прототип главного героя упомянутой кинотрилогии о «Сатурне» Александр Иванович Козлов стал советским военным (зафронтовым) разведчиком при следующих обстоятельствах.

В июне 1942 года Козлов, оказавшись в плену, вынужден был пойти на сотрудничество с немцами, направившими его в Катынско-Борисовскую разведшколу («Абвергруппа-103»).

— С одной стороны, я понимал, что, дав согласие, фактически иду на измену Родине, — вспоминал А. И. Козлов, — а с другой — предоставлялся шанс бороться с врагом, попытаться перехитрить его. И я решил проникнуть в абвер, пройти его школу, собрать сведения о разведцентре и, используя заброску за линию фронта, вернуться к своим[199].

Через год, в июне 1943 года, немцы направили Козлова в тыл Красной Армии для связи с агентами-радистами. В районе Тулы его сбросили на парашюте — в форме советского капитана и с поддельными документами. Козлов сразу же явился с повинной в отдел контрразведки, где все правдиво рассказал о себе и стал работать на советскую разведку под псевдонимом «Байкал-60», был переброшен в тыл германской армии под видом выполнившего задание германского агента[200]. После успешно пройденной проверки его назначили на должность преподавателя Борисовской разведшколы, за время работы в которой, обладая сметкой, незаурядным умом и хорошей памятью, он собрал большое количество ценной информации, в том числе данные на 29 сотрудников и 57 агентов. Всего с его помощью было обезврежено более ста немецких агентов и перевербовано на нашу сторону из числа агентуры 7 человек.

Когда началось отступление немцев, Козлов вместе с сотрудниками разведшколы был эвакуирован в германский город Бисмарк, где в марте 1945 года сдался американским солдатам. заявив, что является советским разведчиком. Американцы передали его в советскую военную миссию в Париже и в апреле 1945 года он был переправлен в Москву. В феврале следующего года Козлов был уволен из армии «за невозможностью дальнейшего использования», а в июне 1949 года органы МГБ СССР его арестовали.

Военный трибунал признал А. И. Козлова виновным в пособничестве американцам, которым он «разгласил сведения, не подлежащие разглашению» и осудил на три года лишения свободы. Из карагандинского лагеря Козлов вышел в 1952 году, а в 1993 году был полностью реабилитирован.

За три года работы в Абвере А. И. Козлов дорос до капитана, был удостоен пяти фашистских наград. К сожалению, долгие годы это были единственные его награды…

Столь же нелегкой оказалась судьба у одного из прототипов главного героя фильма «Майор Вихрь» — руководителя разведгруппы «Голос» капитана Евгения Степановича Березняка.

В августе 1944 года его группа десантировалась недалеко от Кракова. В тех местах действовали и другие разведывательно-диверсионные группы[201]. И ни одной из них не ставилась задача спасти от уничтожения заминированный город. Группе Березняка было поручено выяснять дислокацию штабов, узлов связи, аэродромов и других объектов врага. Но вскоре после выброски спавшего в лесу разведчика обнаружили жандармы и, обыскав его. обнаружили в портфеле оружие, батареи для рации и большую сумму денег.

Отпираться было бессмысленно и в гестапо, куда доставили Березняка, он выбрал единственно правильную в тех условиях линию поведения — затеял игру с немцами, «признавшись», что является советским связным (марш-агентом) и что ему поручено передать резиденту деньги и батареи для рации. Встреча, по версии Березняка, намечалась на краковском рынке, где он должен был находиться в период с 24 по 27 августа под видом продавца карманных часов «Омега».

Гестаповцы клюнули на эту уловку и в сопровождении дюжины переодетых агентов отвезли разведчика к месту встречи. К счастью, в это время на рынке жандармы начали проводить облаву, и Березняк, воспользовавшись паникой, бежал от гестаповцев. После этого он развернул в городе разведывательно-диверсионную работу. Немало ценных сведений дали захваченный разведчиками инженер Курт Пеккель. отвечавший за строительство оборонительных укреплений в районе Кракова и начальник 3-го отделения абвера Курт Гартман, передавший Березняку план минирования и рассказавший о форте, в котором находился главный рубильник[202].

До завершения операции Березняк никому не говорил о том, что побывал в гестапо. Но после возвращения подал об этом рапорт по команде. Его направили в Подольский фильтрационный лагерь № 174, где стали проводить допросы с пристрастием. «Вытащить» Березняка из лагеря удалось его преподавателю по разведшколе В. Евенко. Но подвиг легендарного разведчика и его разведгруппы на два десятилетия был предан забвению. Лишь в 1965 году в «Комсомольской правде» был опубликован очерк о нем и издан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденом Отечественной войны I степени. Впоследствии Е. С. Березняк получил еще много других орденов и медалей, в том числе медаль «За спасение Кракова». А в августе 2001 года Президент Украины Л. Кучма наградил разведчика Золотой звездой Героя Украины.

Козлов и Березняк — разведчики известные. Большинство же разведчиков, прошедших через фильтрационные и исправительно-трудовые лагеря были рядовыми бойцами невидимого фронта.

Т. С. Осипова 9 августа 1942 года во время выполнения в тылу врага задания разведотдела 3-й ударной армии была задержана немцами. В ходе допросов она созналась в принадлежности к разведорганам и «частично рассказала о полученном задании». Через год Осипова бежала из лагеря, связалась с партизанами, а в октябре 1943 года «добровольно возвратилась на сторону частей Красной армии», где вскоре была арестована.

Военный трибунал l-ro Прибалтийского фронта рассматривал это дело 27 июня 1944 года. Осипова рассказала суду, что по причине сильного избиения вынуждена была сообщить немцам фамилию офицера, поручившего ей выполнение специального задания, а также название и дислокацию армейского разведотдела. За измену Родине трибунал осудил разведчицу по ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР на 10 лет лишения свободы.

Это дело было пересмотрено только в 1964 году. В ходе проведенного дополнительного расследования офицеры Главной военной прокуратуры установили, что многочисленные провалы советских разведчиков в районе действий 3-й ударной армии Калининского фронта[203]были обусловлены недостаточной подготовкой офицеров разведотдела, отсутствием опыта агентурной работы и халатным отношением к вопросам подготовки и легендирования направляемых в тыл врага разведчиков. Например, допрошенные после войны бывшие разведчицы Калинина. Кузьмина и другие заявили, что при направлении их на задание в разведотделе 3-й армии им выдавались одинаковые «легенды» и пропуска, в связи с чем немцы их сразу «вычисляли». вылавливали и на допросах сами называли им фамилии советских офицеров, которые направляли их в немецкий тыл.

Определением от 5 марта 1964 года Военная коллегия прекратила дело Осиповой за отсутствием в ее действиях состава преступления.

Об одном интересном случае из своей судейской практики рассказал А. Белов, в годы войны член трибунала 58-й армии. В городе Ейске в трибунал поступило дело гражданки СССР, немки по национальности, которая во время оккупации работала переводчицей у железнодорожного коменданта. Не отрицая этого, обвиняемая утверждала, что действовала по заданию командира партизанского отряда, поддерживала с ним связь и сообщала о передвижениях немецких воинских эшелонов. Отдел контрразведки «Смерш» ее объяснений не проверил, поскольку командира в живых не было, а кого-либо еще из партизан она не знала. Военный трибунал неоднократно откладывал судебное разбирательство, разыскивая участников партизанского движения. Наконец удалось найти комиссара отряда, который подтвердил в суде показания переводчицы. Она была полностью оправдана[204].

А вот пример другого рода — дело Кривенко, по которому юристы в послевоенные годы сломали немало перьев. Он был оставлен на территории оккупированной фашистами Курской области для проведения подрывной работы. Но. как показывают материалы дела, «являясь бойцом партизанского отряда, борьбы с оккупантами не вел, уклонялся от выполнения поручений командования, вел пораженческие разговоры, самовольно отлучался домой, чем разлагал дисциплину»[205]. Комиссар отряда Андреев неоднократно выступал против этих действий Кривенко и обсуждал с командиром отряда Донцовым вопрос о применении к нему суровых мер воздействия. Но Кривенко опередил комиссара. Вместе с братьями Фейгиным и Степаненко он обманным путем заманил Андреева в лесную чащу и расстрелял его в сентябре 1942 года.

Военный трибунал Курского гарнизона 19 ноября 1945 года осудил Кривенко к расстрелу по ст. 58—1 и. «б» УК РСФСР, то есть за измену родине. Через месяц, когда дело дошло до высшей военно-судебной инстанции, она квалифицировала содеянное Кривенко как террористический акт, применив ст. 58—8 того же кодекса. А в 1957 году Военная коллегия вновь изменила приговор суда и свое же определение, переквалифицировав указанные преступные действия на ч. 1 ст. 136 УК РСФСР (умышленное убийство). Но с этим не согласилась теперь прокуратура. Генеральный прокурор СССР внес протест на рассмотрение Пленума Верховного суда СССР, который поставил последнюю точку в этом затянувшемся споре — убийство комиссара партизанского отряда в связи с его деятельностью по поддержанию дисциплины в отряде следует рассматривать как деяние, направленное на подрыв или ослабление советской власти, то есть террористический акт…

2. Партизанское правосудие Бориса Лунина

Чем больше вчитываешься в архивные следственно-судебные документы, тем больше убеждаешься в том, что деятельность партизанских отрядов в действительности имела мало общего с тем, что нам показывают в фильмах. Версия для кино и реальная жизнь существенно разнятся. Да, были дерзкие рейды по тылам, беспримерные подвиги и акты самопожертвования. Но было и другое — приписки, грабежи, изнасилования, убийства безвинных людей…

Подробно о «партизанском беспределе» можно прочесть в книге М. Н. Пинчука[206]и в документальных очерках Е. Анкудо, опубликованных в 2002 году в «Белорусской газете». Мы же расскажем о партизанском правосудии, которое в ряде случаев тоже являлось «беспределом».

Известно, что в партизанских отрядах создавались свои суды и трибуналы. Назывались они по разному — революционные трибуналы, партизанские суды и даже чрезвычайные тройки. В тылу врага было не до единообразия и соблюдения правил судопроизводства. Проводил «судебное заседание», как правило, кто-то из командиров. Он формулировал обвинение, опрашивал обвиняемых, а также свидетелей, если, разумеется, они были. Затем оглашал приговор. Иногда это было предупреждение или условное осуждение, изредка обвиняемых даже оправдывали «за недостатком доказательств». Но чаще всего применялся расстрел.

Например, военный трибунал партизанской бригады «Железняк» 22 марта 1943 года приговорил бойца артиллерийской батареи Ивана Спирягина к расстрелу как «случайного элемента». Вместо выполнения боевого задания Спирягин «напился пьяный», после чего «учинил расправу над гражданином деревни Заборье Столяровым И.», расстреляв его только за то, что «гражданин Столяров не мог вовремя доставить Спирягина к месту попойки»[207].

В этом случае приговор был справедливым. Но нередко партизанские командиры прикрывались приговорами с целью сокрытия собственных преступлений. Примеры, когда справедливое возмездие все же их настигало, единичны. Мы расскажем об одном таком деле.

Имя командира партизанской бригады «Штурмовая» Героя Советского Союза Бориса Лунина после войны было хорошо известным. В 1941 году он оказался в немецком плену, из которого бежал в марте 1942 года в составе группы военнопленных из 8 человек. На базе этой группы Лунин организовал партизанский отряд в лесах Заславского района Минской области. Через полгода численность отряда составляла уже несколько сот человек. А в декабре отряд «Штурм» был переименован в бригаду «Штурмовая».

Бригада действовала удачно. На ее счету несколько десятков спущенных под откос вражеских эшелонов, два десятка разгромленных немецких гарнизонов, большое число уничтоженной техники и живой силы противника.

В этих боях многие бойцы сложили свои головы и были захоронены на кладбище, расположенном в чащах Руднянского леса Белоруссии. Но в тех местах есть немало других захоронений, на которых нет ни крестов, ни оградок, поскольку покоятся в этих безымянных могилах жертвы партизанского «правосудия».

Выяснилось это в начале 50-х годов, когда Министерство внутренних дел Белоруссии начало проводить проверку материалов о преступной деятельности Бориса Лунина и бывшего начальника особого отдела той же партизанской бригады Ивана Белика, которые «в 1943 году без оснований расстреляли подчиненного им командира партизанского отряда Гурко Г. Т., а также занимались необоснованным расстрелом других советских граждан»[208].

По результатам работы, проделанной сотрудниками белорусского МВД и подключившихся к ним чекистов, в ноябре 1953 года министр внутренних дел БССР направил в столичное министерство справку с подробным описанием преступлений, совершенных Луниным и Беликом. Но никаких указаний в этой связи не последовало и дело около двух лет пролежало без движения…

Когда же материалы дела в трех томах поступили, наконец, в Главную военную прокуратуру, многое повидавшие на своей работе прокуроры с трудом сдерживали эмоции. От прочитанного волосы вставали дыбом. Всего по указанию Лунина и Белика было расстреляно 28 безвинных людей Среди них — два семидесятилетних старика и трое малолетних детей в возрасте от 1 до 6 лет.

В следственных материалах отмечалось: «Наряду с успешной боевой деятельностью партизанской бригады против немецких оккупантов, где Лунин проявил личную смелость, он злоупотреблял спиртными напитками, сожительствовал с многими женщинами и, отличаясь властолюбием, жестоко расправлялся с неугодными ему лицами, особенно прибывшими из-за линии фронта»[209]

15 октября 1955 года в связи с этими фактами было подготовлено постановление о возбуждении уголовного дела. Но тут выяснилось, что срок давности уголовного преследования уже истек. Поэтому в июне следующего года Главный военный прокурор Е. Барский направил в Президиум Верховного Совета Белорусской ССР ходатайство — не применять в данном случае, в виде исключения, срок давности. И этот орган принял беспрецедентное решение. Из него следовало, что к преступлениям, совершенным Луниным и Беликом, срок давности уголовного преследования не подлежит применению.

После этого. 27 октября 1956 года был арестован Белик, а 7 марта 1957 года — Лунин. После завершения следствия состоялся суд. Это необычное во всех отношениях дело военный трибунал Белорусского военного округа рассматривал с 3 по 22 июля 1957 года. Подсудимым вменялось в вину по две статьи — 180 п. «б» и 214 ч,2 УК Белорусской ССР.

Военный трибунал констатировал, что «Лунин, как командир партизанской бригады, и его подчиненный Белик, как начальник особого отдела этой бригады, при особо отягчающих обстоятельствах, а именно в обстановке войны в тылу врага, злоупотребляя своим служебным положением и из-за личной заинтересованности, незаконно расстреливали и убивали многих советских людей, а Белик, в том числе, и малолетних детей. Действия Лунина и Белика вызывали возмущение партизан и местного населения и наносили вред партизанскому движению в Белоруссии».

Лунин и Белик активно защищались в суде, пытаясь доказать, что по существу действовали правильно, в соответствии со складывавшейся тогда обстановкой.

Все расстрелы они облекали в некое подобие «правовой» формы. Так, приказом № 0038 от 26 апреля 1943 года при партизанской бригаде «Штурмовая» был создан «военнореволюционный трибунал». Белик, именовавший себя начальником Особого отдела НКВД партизанской бригады, составлял обвинительные заключения, постановления и акты о расстрелах.

На первый взгляд эти их действия соответствовали практике партизанского «правосудия». сложившейся в других отрядах, и не противоречили директивным указаниям подпольного партийного обкома. Но в действительности, в бригаде Лунина сначала производились расстрелы, а затем, задним числом, производилось их документальное оформление. А главное, что поводы и основания для таких расстрелов, указанные в сфабрикованных актах, не соответствовали реальным причинам, побуждавших Лунина и Белика к убийствам безвинных людей. Выяснению этих причин следствие и суд уделили самое пристальное внимание. И вот что удалось выяснить.

Луниным и Беликом безосновательно были расстреляны члены заброшенной в тыл врага и присоединившейся в связи с угрозой провала к бригаде Лунина разведывательно-диверсионной группы, возглавляемой С. К. Вишневским (псевдоним «Владимиров»),

Вначале между Вишневским и Луниным установились хорошие взаимоотношения. Но вскоре ситуация изменилась Бывший комиссар бригады И. М. Федоров на допросе 16 мая 1953 года показал:

— Владимиров однажды меня предупредил, что за Луниным нужно присмотреть и сдерживать его. так как после удачной операции по разгрому Логойского гарнизона, он целую неделю пьянствовал. Владимиров говорил, что бригада начала хорошо действовать и, чтобы в дальнейшем она была боевой, нужно прекратить начавшийся разгул… Лунин же изменил свое отношение к Владимирову, стал в нем видеть своего соперника, боясь, что он в конце концов может возглавить бригаду.

Допросив многих очевидцев, которые также положительно характеризовали Вишневского. суд в итоге пришел к обоснованному выводу, что «после того, как Вишневский стал высказывать критические замечания в адрес Лунина, последний свое отношение к Вишневскому и всей группе разведчиков резко изменил».

После очередного столкновения с Вишневским, произошедшего в ночь под новый 1943 год. пьяный Лунин, несмотря на возражения комиссара бригады Федорова, приказал Белику арестовать и расстрелять разведчиков. Белик в ту же ночь, без предъявления каких-либо обвинений, выполнил это указание и расстрелял со своими подчиненными Вишневского. Мельникова. Бортника и супругов Загорских.

На другой день Лунин приказал начальнику штаба И. Фогелю, не взирая на его несогласие, расстрелять остальных людей из разведывательной группы — Барсуковского. Кухто и Володько-Лисецкую.

В этом расстреле Лунин участвовал лично. Позже, в целях оправдания расправы над группой Вишневского, он дал указание Белику составить обвинительное заключение, которое сам и утвердил. В нем говорилось что возглавляемая Вишневским группа, якобы, является немецкой агентурой.

Вот что рассказал на допросе И. Фогель, которому Лунин приказал на «добить остатки шпионской группы»:

— Прибыв в штаб, я доложил Лунину, что радистов не расстрелял, так как не считаю их виновными. Лунин в это время лежал на кровати и был пьян. После моего доклада Лунин встал, обругал и обвинил в том. что у меня дрогнула рука, после этого приказал: «Поехали». Когда прибыли на место Лунин сам из пистолета около колхозного гумна выстрелил сперва в Алексея, затем в Люсю. Алексей был убит сразу же. а Люся застонала. Тогда Лунин разрядил в голову Люси всю обойму пистолета.

Одним из тех, кто квалифицировал совершенный Луниным в январе 1943 года «самосуд», как расправу над неугодными ему лицами, был командир партизанского отряда «Грозный» старший лейтенант Чугуй[210], над которым Лунин и Белик также учинили расправу в августе того же года.

Белик по указанию Лунина арестовал Чугуя и в тот же день убил его выстрелом в голову. Позже составил аналогичные оправдательные документы — приказ по бригаде об аресте и расстреле и обвинительное заключение.

Следующей жертвой партизанского «правосудия» стал командир партизанского отряда Г. Т. Гурко[211], также убитый Беликом.

Военный трибунал в ходе судебного следствия установил, что Гурко пользовался среди партизан авторитетом, был опытным кадровым офицером и подмять его под себя Лунину не удалось. О его недостойном поведении Гурко проинформировал Центр. Лунин же. воспользовавшись некоторыми незначительными упущениями Гурко по службе, издал приказ о его отстранении от должности командира отряда с понижением до командира роты в госпитальном отряде и арестовал его на 7 суток.

В штабе бригады Белик зачитал этот приказ Гурко и потребовал сдать оружие. Гурко отказался:

— Не Вы дали мне оружие, и я могу разговаривать при оружии.

Тогда Лунин сказал Белику:

— Если не подчиняется, то не возитесь и стреляйте.

Белик тут же выстрелил в Гурко, ранив его в грудь, а вторым выстрелом добил его.

В суде Лунин безуспешно пытался доказать, что основанием для ареста Гурко и понижения его в должности послужило ослабление дисциплины в отряде, а применение Беликом оружия было для него неожиданностью.

Однако свидетельскими показаниями его версия произошедшего была опровергнута.

Еще сложнее в судебном заседании Лунину было как-то оправдать убийства своих сожительниц.

Одна из них, В., была беременна от Лунина и после того он ее бросил, открыто выражала свое недовольство в его адрес. Вскоре он нашел повод расправиться с ней. Белик составил обвинительное заключение, в котором указал о связи В. с немецкой полицией и разглашении ею партизанской тайны, а затем осуществил ее расстрел. «Овобождать» своего начальника от надоевших тому сожительниц Белику приходилось не впервой. Незадолго до этого он уже расправился с партизанкой Ш. Было на его счету к тому времени и немало других убийств, в том числе малолетних детей. В июле 1942–1943 гг. по ложному обвинению в пособничестве фашистам Беликом были незаконно расстреляны Шейбак. жители деревни Новый Двор Войтович и Кабанов, семья жителя дер. Плещаны Жуковского — сам глава семьи, его жена, трое детей и внучка. В дер. Дашки расстреляли семью Гирлятовича — его жену, четверых малолетних детей, а также проживавших в доме граждан Рулькевича и Амильяновича…

Надо сказать, что если в целях оправдания убийства членов разведгруппы, Гурко и Чугуя все же составлялись фиктивные акты, то после расправы над местными жителями Белик не утруждал себя даже в этом В архивных документах бригады вообще не обнаружено никаких актов или приказов в обоснование расстрела Войтовича. Кабановой, семей Жуковского и Гирлятовича. В связи с убийством 10 июля 1943 года Шейбака и Войтуса акт составили только 18 июля, уазав надуманную причину.

При определении подсудимым наказания военный трибунал учел «давность совершения Луниным и Беликом преступлений, сложность обстановки, в которой они находились, их молодость в то время, заслуги в борьбе с немецкими захватчиками, полученные ими ранения и контузии». Поэтому нашел возможным применить наказание ниже низшего предела, определив по 7 лет лишения свободы каждому. Суд вошел также с ходатайством в Президиум Верховного Совета СССР о лишении Лунина звания Героя Советского Союза. Соответствующее решение состоялось 26 ноября 1957 года.

Лунин написал кассационную жалобу, которая была рассмотрена в судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР 21 сентября 1957 года. Высшая судебная инстанция оставила приговор военного трибунала в силе, а жалобу — без удовлетворения.

Сразу после вступления приговора в законную силу генерал-майор юстиции В. Жабин направил на имя начальника разведывательного управления Генерального штаба письмо, в котором говорилось:

«Вишневский. Барсуковский и другие расстрелянные с ними разведчики являлись патриотами Родины и честно выполняли данное им специальное задание…. прошу Вас принять необходимые меры, вытекающие из реабилитации погибших разведчиков.

Аналогичное письмо военный прокурор отправил начальнику управления кадров Сухопутных войск МО СССР:

«…Гурко и Чугуй были расстреляны необоснованно и незаконно. Гурко был одним из лучших и безупречных командиров партизанских отрядов…. прошу Вас принять необходимые меры, вытекающие из реабилитации погибших офицеров Советской армии Гурко Г. Т. и Чугуя И.Д……

Находясь в колонии и после отбытия наказания, Лунин неоднократно обращался в различные инстанции с просьбой о реабилитации, утверждая, что уголовное дело в отношении его сфабриковано, а лица, в отношении которых им были применены репрессии, являлись врагами Родины и заслуживали смертной казни. Были и коллективные письма партизан бригады в защиту своего командира. Но на все заявления и жалобы ответ был один — осужден обоснованно и реабилитации не подлежит[212].

3. Авиаконструкторы из «шарашки»

В глубоком тылу был свой фронт. Трудовой. Победа была бы невозможна без тех стариков, инвалидов, женщин и подростков, которые обеспечивали армию и флот оружием и боеприпасами. А еще Победу ковала в тылу целая армия конструкторов и инженеров, создававших новые образцы этого оружия.

Причем, многие создавали его, будучи заключенными. Правда, привилегированными. Они трудились в «шарашках — особых конструкторских бюро (ОКБ) тюремного типа, подчиненных НКВД СССР. Заключенных обеспечивали вполне сносным пайком и условиями проживания. А по окончании работ — не только освободили из заключения, но некоторых даже наградили.

Идея о том, что интеллектуальные силы страны можно эффективно, то есть быстро и дешево, использовать в качестве подневольного труда, была реализована ОГПУ еще в конце 20-х годов. В Бутырке создали тогда первое в стране Особое конструкторское бюро, поручив арестованным «вредителям», известным авиаконструкторам Д. П. Григоровичу и Н. Н. Поликарпову разработать новый самолет. И те в кратчайшие сроки создали в неволе превосходный по своим летным качествам истребитель И—5.

В середине 1934 года все ОКБ ОГПУ СССР были расформированы, но спустя четыре года «шарашки» снова начали расти как грибы. Так, осужденные конструкторы ОТБ-196 в Ленинграде В.Л Бжезинский, П. Г. Гойнкис, В. С. Дмитриевский и др. в 1939–1945 годах разработали и реализовали проекты нескольких подводных лодок и торпедных катеров. В том же Ленинграде (с 1941 г. — в Перми) успешно работало несколько бригад ОТБ-172 над усовершенствованием артиллерийских орудий, снарядов и взрывателей. Руководство этими бригадами осуществляли Е. П. Иконников, М. Ю. Цирульников, С. И. Лодкин и другие.

Конструкторы ракетно-космической техники В. П. Глушко и С. П. Королев, «зеки» с 1938 года, в годы войны работали в «Казанской шарашке». В 1944 году, после успешного завершения работы над РД-1 они были освобождены из заключения в числе 35 особо отличившихся заключённых сотрудников ОКБ-16.

Вместе с группой авиационных специалистов трудился в «Тушинской шарашке» (ОТБ-82) над разработкой авиационного дизеля крупный ученый в области металловедения профессор И. И. Сидорин. Главным конструктором шарашки был А. Д. Чаромский, его заместителем — Б. С. Стечкин.

С началом войны «шарашку» перевели в Казань. В 1942 году, по завершении работ, восемь сотрудников Чаромского, внёсших решающий вклад в разработку авиадизеля, в том числе И. И. Сидорин, были освобождены из заключения. Еще раньше освободили конструкторов «туполевской шарашки», именуемой ЦКБ-29.

Надо сказать, что в конце 30-х годов прошлого столетия, после того как многие оборонные НИИ и конструкторские бюро в ходе репрессий опустели, центр советского авиастроения по существу сконцентрировался в конструкторских бюро «4-го спецотдела НКВД». Возглавлял этот отдел генерал-майор В. Кравченко. Приведем лишь две выдержки из составленного им «Краткого отчёта о работах 4-го спецотдела НКВД с 1939 по 1944 гг.», который нагляднее всего свидетельствуют о достижениях наших Героев[213]:

— Пикирующий бомбардировщик Петлякова «100» — «под названием Пе-2 был принят на вооружение ВВС и является в настоящее время основным типом советского пикирующего бомбардировщика, принимающего участие в боевых операциях на всех фронтах Отечественной войны…».

— Фронтовой пикирующий бомбардировщик Туполева «ЮЗУ» — «по решению ГОКО самолет под названием Ту-2 принят на вооружение для выполнения особо важных боевых операций на фронтах Отечественной войны….

Список этот можно продолжать еще очень долго: первый советский высотный бомбардировщик дальнего действия с герметическими кабинами В. М. Мясищева, первый авиационный реактивный двигатель РД-1 В. Глушко, установленный и прошедший испытания на самолёте Пе-2…

Осужденных авиационных специалистов собирали в небольшом сортировочном лагере под Москвой, рядом с поселком Болшево и направляли в основном на завод № 156 на ул. Радио в г. Москве, где прежде находились ОКБ и производственная база А. Н. Туполева. Заключенные именовали это заведение «обезьянником», а НКВД — Центральным конструкторским бюро № 29. В ЦКБ-29 работало около 200 «врагов народа». Бюро состояло из 4 отделов под общим руководством полковника НКВД Г. Я. Кутепова. Отделы В. Петлякова, В. Мясищева и А. Туполева именовались в целях секретности, соответственно. — шифром «100», «102» и «103», по мере прибытия конструкторских групп.

Туполев был доставлен в Москву в апреле 1939 года, несколько позже многих своих учеников, известных теперь всему миру авиационных конструкторов и учёных, поэтому его разработка и числилась под № 103. Соответственно, отдел и будущий Пе-2 именовали «100». А отдел, возглавляемый В. М. Мясищевым, работавшим над проектом дальнего высотного бомбардировщика — «102».

К этому времени Туполев уже полтора года находился в заключении. Его арестовали вечером 21 октября 1937 года, в рабочем кабинете на площади Ногина. Перечень обвинений был длинным: организация «русско-фашистской партии», связь с эмигрантами-кадетами из числа ученых, «вредительство при подготовке рекордных перелетов Громова, внедрение в работу порочной американской технологии, срыв перелета Леваневского в Америку» и т. п.

По мере продвижения следствия к завершению на первый план вышло обвинение в том. что конструктор с 1934 года «возглавлял вредительскую антисоветскую организацию», являлся «агентом французской разведки» и передавал шпионские сведения французскому министру авиации Денену.

Обвинительное заключение было подготовлено еще в апреле 1938 года, но дело еще долго лежало без движения «до разрешения вопроса об использовании Туполева на работе в Особом конструкторском бюро».

Осенью 1938 года конструктор начал со своими помощниками[214] работать в «шарашке» над сверхсекретным заданием — созданием четырехмоторного пикирующего бомбардировщика.

С одной стороны, конструкторы понимали, что создание пикирующего четырехмоторного самолета — дело нереальное. Но с другой, — над ними висел дамоклов меч НКВД. Поэтому для Л. Берии подготовили докладную, обосновав в ней не только проблемы, возникшие при выполнении поставленного задания, но и целесообразность создания вместо четырехмоторного монстра — более легкого двухмоторного фронтового пикирующего бомбардировщика.

Туполев рисковал, но Л. Берия быстро вникнул в суть преимуществ нового проекта и сменил гнев на милость. Даже распорядился кормить конструкторов как в ресторане. По воспоминаниям одного из них А. П. Алимова, когда начальник «шарашки» узнал об этом, он спросил Туполева:

— Ну и где я для вас возьму такого повара?

На что тот ответил:

— Ваша власть, арестуйте лучшего из «Националя» — и сюда.

В апреле 1939 года, после переезда в Москву, к Туполеву в отдел «103» перебрались многие его талантливые сподвижники.

Об этих людях и о себе Туполев позже скажет фразу, ставшую знаменитой: «Мы любили Родину не меньше, а больше тех, кто собрал нас. поэтому мы. стиснув зубы, должны были сделать первоклассные самолеты».

Соратники Андрея Николаевича вспоминали, что, когда ему поручили работу по проекту «103», он составил список нужных специалистов, включив в него талантливых ученых и инженеров, находившихся в лагерях Гулага. Причем, не только тех, которые занимались самолетостроением. Из тюрем и лагерей, невзирая на «формулы обвинения», в ЦКБ-29 привезли С. П. Королева, главного конструктора завода № 1 Д. С. Маркова, находившегося в то время на этапе из Саратовского централа на Колыму, главного инженера Горьковского автозавода А. С. Иванова, специалиста в области неметаллических материалов А. С. Файнштейна, члена-корреспондента АН СССР Ю. А. Круткова и многих других. Несколько позже в ЦКБ-29 доставили Д. Л. Томашевича. Поскольку последний приступил к проектированию одноместного истребителя позже, его отдел и проект стали именоваться «110». А 103-й отдел продолжил разработку будущего Ту-2.

28 мая 1940 года дело по обвинению А. Н. Туполева было рассмотрено в судебном заседании Военной коллегии без вызова обвиняемого. Знаменитый конструктор был фактически заочно осужден по контрреволюционным статьям на 15 лет лагерей, с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества.

К октябрю 1940 года первый самолет «103» был готов, а в январе 41-го уже испытывался в небе. Достигнутые скорость 635 км/час и высота 8000 м, показали, что ему нет равных в мире и что он практически недосягаем для истребителей.

Подвиг авиаконструкторов оценили и на основании протокола № 9 от 19 июля 1941 года Президиум Верховного Совета СССР снял судимость и освободил А. Н. Туполева и его помощников из заключения Однако в Омск, к месту эвакуации конструкторского бюро, Н. Базенкова, К. Минкнера. С. Егера, Д. Маркова, Н. Соколова, Г. Озерова и других обитателей «шарашки», на всякий случай, доставили все-таки под конвоем.

Людей, оборудование, материалы и всю документацию по Ту-2 разгрузили под открытым небом и поставили боевую задачу — в предельно сжатые сроки наладить в недостроенных корпусах, не предназначенных для производства самолетов, выпуск новейшего бомбардировщика. И через год. благодаря титаническим усилиям коллектива и его руководителя, «туполевцы» совершили чудо — Ту-2 пошел в серию.

Два Владимира Михайловича — Петляков и Мясищев — пожалуй, самые известные соратники А. Н. Туполева. Вместе трудились они и в ЦАГИ, и в «шарашке».

Петляков был ведущим и главным конструктором многих самолетов А. Н. Туполева, более десяти лет возглавлял бригаду, которая проектировала крылья туполевских самолетов.

В соответствии со специальным постановлением правительства Петляков должен был в течение двух месяцев переделать свою «сотку» в пикирующий бомбардировщик. Делали его в Казани, куда из-под Москвы эвакуировали авиационный завод № 22. Завод этот разместили на производственных площадях казанского авиазавода № 124.

Конструктор Л. Селяков вспоминал: «В Казани нас никто не ждал. Завод не был подготовлен к такой огромной массе прибывшего народа. Жить было негде. На заводе не было воды и канализации. Стояли сильные морозы. Жили сначала на лыжной базе — простом дощатом сарае. Постепенно всех расселили по квартирам, уплотнив основных жильцов. Делать было нечего — война! Руководство серийным заводом принимает опытно-конструкторский отдел, как совершенно инородное тело. Никакого внимания и заботы. Конструкторы ОКО влачат совершенно жалкое существование..»[215].

И все же, работая в такой тяжелейшей обстановке, выпуск Пе-2 был налажен. Но столь жесткие сроки не могли не отразиться на качестве выпускаемой техники. Самолеты выпускались с большим количеством дефектов. По этой причине аварийность «пешек» была высокой.

В. М. Петляков был одним из самых талантливых авиаконструкторов того времени, но он все время оставался в тени своего учителя, и не удостоен даже звания Героя. 12 января 1942 года В. М. Петляков погиб. Самолет, на котором он летел в Москву, загорелся и разбился у деревни Мамешево. неподалеку от Сергача.

Место Петлякова занял В. М. Мясищев, который до этого работал в его отделе начальником бригады крыла. Вскоре Мясищева назначили главным конструктором завода, на котором выпускались Пе-2 и он многое сделал для усовершенствования и массового выпуска этих машин для фронта. Занимался Владимир Михайлович и созданием своей машины — высотного бомбардировщика ДВБ-102. вобравшего в себя все самое передовое, что было на то время в мировой авиации. С использованием новейших технологий были сконструированы герметические кабины экипажа, трехколесные шасси с носовой опорой. Самолет отличала высокая степень электроавтоматики, стрелково-пушечное оборонительное вооружение было дистанционно управляемым, заливка топлива производилась непосредственно в кессонную часть крыла.

В. М. Мясищев на несколько месяцев опередил конструкторов американской фирмы «Боинг», создавшей бомбардировщик Боинг В-29 «Суперфортресс» (В-29 Superfortress — «Сверхкрепость»). Первый полет самолета ДВБ-102 был совершен 17 февраля 1942 года, а «летающая крепость» В-29 поднялась в небо только 21 сентября. После завершения государственных испытаний ДВБ-102 был оценен достаточно высоко. В. М. Мясищева наградили орденом Суворова II степени. Однако поставить на серийное производство этот самолет в годы войны так и не удалось.

4. Кто создал «Катюшу»?

О легендарной реактивной системе залпового огня по имени «Катюша» — знают все. А вот по поводу авторства этой установки (как юридического, так и фактического) споры не затихают до сих пор. Неоднократно этим вопросом занимались различные комиссии, прокуратура, суды. Внесли свою «лепту» и военные трибуналы, подвергшие репрессиям инженеров-конструкторов. участвовавших в разработке «Катюши».

Известно, что ее создали незадолго до начала войны в цехах Реактивного института, а 14 июля 1941 года батарея первых «Катюш» под командованием Ивана Флерова в районе Орши нанесла удар по железнодорожному узлу, уничтожив его за 8 секунд. Фашисты, ставшие очевидцами этого огненного кошмара, долгое время не могли оправиться от шока и в последующем не раз предпринимали попытки захватить секретное оружие русских — «адские мясорубки». как они называли наши реактивные установки. Известно и многое другое. Кажется, что историки проследили в деталях весь путь их создания и участия в боевых действиях. Проследили и расписали по минутам. И даже по секундам, если говорить об обстреле Орши. Между тем, вопрос об авторстве этого грозного оружия еще не закрыт.

Юридически авторами «Катюши» считаются Андрей Костиков, Иван Гвай и Василий Аборенков. Первые двое подали заявку о выдаче им авторского свидетельства в марте 1939 г., а через полгода попросили включить в число соавторов Аборенкова, будущего командующего гвардейских миномётных частей. Свидетельство на изобретение ими «механизированной установки для стрельбы ракетными снарядами различных калибров» было внесено в реестр изобретений в феврале 1940 года. А в июле 1941 года последовали награждения. Звание Героя Социалистического Труда присвоили одному лишь Костикову. Ему вручили Золотую Звезду за № 13. Этим несчастливым числом отмечены и другие изделия и события, связанные с «Катюшей». Снаряды именовались М-13, первые боевые машины — БМ-13. То же число проявилось в общем количестве награжденных, упомянутых в двух Указах Президиума Верховного Совета СССР от 28 июля 1941 года. Кроме Костикова, ордена за «Катюшу» получили еще 12 человек, в том числе орденом Ленина наградили В. Аборенкова, И. Гвая и В. Галковского.

Но на этом процесс награждения не закончился. Он затянулся на полвека, в течение которого продолжалось выяснение и уточнение соавторов столь известного и любимого в народе оружия. И, наконец, в 1991 году звание Героя Социалистического Труда (посмертно) за создание «Катюши» присвоили еще шестерым: Ивану Клейменову, Георгию Лангемаку, Василию Лужину, Борису Петропавловскому, Борису Слонимеру, Николаю Тихомирову.

Однако и сегодня высказываются мнения, что еще не всем авторам легендарного оружия воздали по заслугам и пока рано говорить о полном восстановлении исторической справедливости. Не до конца ясна и реальная роль А. Г. Костикова в создании «Катюши».

В Большой советской энциклопедии, изданной в 50-е годы, он назван ее создателем. Однако в той же энциклопедии последнего издания, или. например, в книге «Оружие победы»[216], в которой целая глава посвящена разработчикам реактивной артиллерии, о нем нет ни слова.

В мемуарах Д. Ф. Устинова, который перед войной стал наркомом вооружений, авторами «Катюши» названы Ю. А. Победоносцев, И. И. Гвай. Л. Э. Шварц. В. А. Артемьев и другие конструкторы, удостоенные за это Сталинской премии.

В ряде публикаций к числу лиц, внесших значительный вклад в создание реактивной установки, давно относят И. П. Граве, Д. А. Вентцеля. А. П. Павленко, А.С.Попова. И. И. Кулагина. Ф. Н. Пойду и др.

Между тем, недавно предпринята очередная попытка пересмотра устоявшегося списка авторов «Катюши». Известный писатель М. Веллер заявил, что фактическими ее создателями были Ф. Р. Гантмахер, Л. М. Левин и И. И. Слезингер. т. к. лишь благодаря им боевая установка превратилась в грозное оружие. На самом деле эти ученые всего лишь приняли участие в ее усовершенствовании, увеличении кучности снарядов (в 1942–1944 гг.).

Почему же возникла такая неопределенность с авторством «Катюши»? И кто входил в первую шеренгу ее создателей?

Сложность в том, что «Катюша» была создана трудом нескольких коллективов ученых, конструкторов, инженеров-ракетчиков. И в вопросе о реальном вкладе каждого из них мнения расходятся даже среди самых авторитетных специалистов.

Представляется, что список лиц, участвовавших в создании реактивной установки, неоднократно корректировался по целому ряду причин. Весьма условно их можно разделить на технические и правовые.

«Катюша» состояла из двух основных изделий: пусковой установки на шасси автомобиля и комплекта реактивных снарядов. Часть конструкторов занималась установкой, другие — снарядами. Вопрос в том, что считать более важным и приоритетным?

Одни полагают, что это пусковая установка. Другие считают, что главное — реактивный снаряд. При этом ссылаются на утверждения самого Костикова, что «стрельба ракетными снарядами… не требует сложного пускового устройства». Но есть еще «идея залпового огня», приоритет которой, по мнению сотрудников Исследовательского Центра имени М. В. Келдыша, тоже принадлежит Костикову.

Сыграли свою роль и правовые аспекты проблемы. Хотя правовыми их можно назвать с большой натяжкой. Многих инженеров-конструкторов, благодаря трудам которых появилась в итоге «Катюша», подвергли в разные годы необоснованным репрессиям, и их вклад по этой причине не был оценен Советской властью в полной мере.

Человек, имя которого надо назвать первым в этом ряду — профессор И. П. Граве, один из основателей разработки реактивных снарядов на бездымном порохе. Он еще до революции, в 1916 г., а затем и при Советской власти получил соответствующие патенты. Но эта власть не была к нему благосклонна. Его репрессировали четыре раза.

В. А. Артемьев, разрабатывавший в ленинградской лаборатории под руководством Н. Н. Тихомирова ракеты на бездымном порохе, а потом немало сделавший для доведения реактивных снарядов до сдачи на вооружение, еще в начале 20-х годов «запятнал» себя пребыванием на Соловках за шпионаж. Тогда же подвергли репрессиям инженеров ГДЛ О. Г. Филиппова и С. А. Серикова, занимавшихся рецептурами бездымного пороха. Сам Тихомиров под каток репрессий не попал, он умер в 1930 году.

И. Клейменов, возглавивший Реактивный институт в 1936 году, проходил по сфабрикованному НКВД делу руководителем антисоветской организации, установившим «контрреволюционную связь» с Г. Лангемаком (оба расстреляны), и уже от последнего узнавшего, что в его организацию входят В. Глушко, С. Королев (приговорены к длительным срокам лагерей), а также Ю. Победоносцев и Л. Шварц. Двое последних хотя и избежали репрессий, но в число неблагонадежных попали. Шварц погиб в 1945 году в авиационной катастрофе.

В. Н. Лужин, ведущий разработчик снаряда для «Катюши», в 1940 году разбил висевший в фойе ресторана портрет И. В. Сталина и тоже был осужден по контрреволюционной статье. Свой срок он отсидел полностью, вышел из заключения морально надломленным.

В 1991 г. из числа лиц, подвергшимся репрессиям, посмертно удостоили звания Героев лишь троих — Клейменова, Лангемака и Лужина. Н. И. Тихомиров и Б. С. Петропавловский репрессий избежали, т. к. умерли в начале 30-х годов. Шестой из этого списка, Б. Слонимер, был организатором производства, а не конструктором — в 1937–1939 гг. возглавлял Реактивный институт. Вот некоторые ветераны-ракетчики и продолжают до сих пор задаваться вопросами: а почему не наградили Золотой Звездой И. И. Гвая? Или, например, Л. Э. Шварца, которые тоже этой Звезды заслуживали?

Стоит обратить внимание и на то, что большинство награжденных в разные годы орденами и званиями имели отношение только к разработке реактивных снарядов. Но первую и единственную в 1941 г. Золотую Звезду Костикову дали за пусковую установку. И это при том. что весомый вклад в ее создание, кроме него, внесли И. И. Гвай, А. П. Павленко, А. С. Попов, В. Н. Галковский. Последний, например, предложил новую схему многозарядной пусковой установки с продольным расположением направляющих. А. С. Попов утверждал в этой связи, что «пусковая установка с поперечным расположением направляющих, за которую Костиков (вместе с Гваем и Аборенковым) получил авторское свидетельство, заказчиком не была принята» и что «пусковая установка с продольными направляющими, принятая на вооружение, имела принципиальное отличие от первой».

В общем, вопросов остается много. Попробуем ответить хотя бы на один из них: являлся ли А. Г. Костиков соавтором «Катюши»? Или же он — Лжеотец «Катюши» (так Я. Голованов назвал свой очерк, опубликованный в «Огоньке» в 1988 г.)?

Чтобы разобраться в этом, надо обратиться к событиям, произошедшим накануне войны в недрах секретного Реактивного НИИ[217].

В этом институте собрались одаренные ученые, цвет советской конструкторской мысли. Каждый из них шел своим путем. Путем непроторенным, тернистым, требовавшим напряжения всех сил и энергии. В стенах института круглосуточно шли научные дискуссии, перераставшие подчас в ожесточенные споры. Были и затяжные конфликты. Некоторые из них ученые новой пролетарской волны перевели в политическую плоскость. В числе таковых называют А. Костикова, человека, безусловно, талантливого, и в то же время наделенного, судя по всему, большими карьеристскими амбициями и отменным политическим чутьем. От слесаря-водопроводчика он дорос до члена-корреспондента Академии наук. В самом этом факте ничего не было бы предосудительного, если бы не одно «но». По воспоминаниям некоторых сотрудников института, Костиков, видя как набирает скорость маховик репрессий, воспользовался этим обстоятельством для своего карьерного роста и поспособствовал репрессиям в отношении руководящего ядра Реактивного НИИ. А в результате — к сентябрю 1938 года сам сел в кресло главного инженера института.

В ходе проведенной Прокуратурой СССР в 1989 году проверки была установлена причастность А. Г. Костикова» к необоснованным обвинениям сотрудников и руководителей института в контрреволюционном вредительстве. В частности, к делу В. П. Глушко были приобщены два его заявления в партком института. Имеются свидетельства того, что Костиков, оказал содействие следователям НКВД. 20 июня 1938 г. он возглавил экспертную комиссию, подготовившую для НКВД заключение. В это время еще продолжались аресты, и следствие набирало обороты (Королев был арестован 27 июня 1938 г., первый суд состоялся 27 сентября; Глушко был арестован 23 марта 1938 г., репрессирован Особым совещанием 15 августа 1939 года). Так вот в этом заключении недвусмысленно утверждалось о вредительской деятельности С. И. Королева и В. И. Глушко. Позже они узнали, «благодаря» кому оказались в заключении и были убеждены, что таким же образом Костиков, по сути, монополизировал честь изобретения реактивной установки. Некоторые полагают, что он хотел позаимствовать и некоторые идеи самого Королева.

В одной из жалоб на имя прокурора СССР Сергей Павлович писал: «.. Работы над ракетными самолетами в СССР были впервые организованы и велись мною. Аналогичных работ более не велось нигде…»[218]. Костиков же, сам решил взяться за разработку ракетного истребителя-перехватчика. Купаясь в лучах обрушившейся на него славы, он переоценил свои силы и возможности возглавляемого им института, обескровленного репрессиями, что и привело к срыву задания.

Известно, что Костиков сам проявил инициативу в вопросе о разработке истребителя-перехватчика с жидкостным реактивным двигателем (проект «302»), Но не оправдал высокого доверия. 16 марта 1944 года А. Г. Костиков был арестован, так как «занимался обманом и очковтирательством, представлял в директивные инстанции не соответствующие действительности, преувеличенные данные о результатах работ по созданию опытного образца самолета-перехватчика».

До суда, правда, дело не дошло. Попытки следователей обвинить А. Г. Костикова в шпионаже и вредительстве оказались безуспешными. Не нашел в ходе следствия подтверждение и вывод комиссии о том, что Костиков, взялся за фантастически нереальное и авантюристическое дело. Сыграло, видимо, свою роль то обстоятельство, что к этому времени на фронте появились первые немецкие реактивные истребители.

Костиков просидел в тюрьме менее года и. в отличие от Королева и Глушко, так и не был осужден по контрреволюционным статьям. В феврале 1945 г. Сталин простил его и дал указание выпустить на свободу…

Вывод о том, что А. Г. Костиков на волне репрессий присвоил себе авторство «Катюши», не раз служил основанием для различных разбирательств, и есть основания полагать, что это обстоятельство могло привести к умалению его реальной роли в разработке реактивной установки.

Впервые ведущий вклад Костикова в создание «Катюш» был поставлен под сомнение, когда еще не отгремели победные залпы. Экспертиза в рамках еще в годы войны. Из заключения комиссии от 19 апреля 1944 года под председательством профессора А. В. Чесалова, проведенной в рамках прокурорско-следственной проверки, следовало: «К разработке снарядов РС-82 и РС-132. представляющих собой оригинальную конструкцию, Костиков, Гвай и Або-ренков никакого отношения не имели.

Этот вывод соответствует действительности. Но они и не претендовали на авторство в изобретении реактивных снарядов, запатентовав только пусковое устройство залпового огня. Между тем. в заключении экспертов по этому поводу сказано, что о рациональности установки пусковых устройств на автомашины говорилось еще «в книге „Ракеты, их устройство и применение" (Лангемак Г. Э. и Глушко В. П., ОНТИ. 1935 г., с. 119)», поэтому «идея создания машинной установки для ведения массированного огня реактивными снарядами не может быть приписана Костикову, Гваю и Аборенкову».

Есть данные, что значительная часть тиража этой книги была уничтожена по указанию А. Г. Костикова. А ведь ее авторы еще в 1935 году обращали внимание на такую особенность ракетного орудия, которая позволяла «использовать его для установки на таких аппаратах, которые не могут выдержать отдачи, присущей обычным орудиям» в том числе на автомобилях. Трудно отрицать, что именно эта идея была Костиковым и Гваем конкретизирована, доработана. а затем и запатентована.

Между тем. сторонники Костикова утверждают, что все дело не в общеизвестной идее, а ее конкретном осуществлении. И с этим тоже можно согласиться. Роль Костикова и Гвая в решении этой задачи была весьма значительной. В ходе разработки химического реактивного снаряда и пускового станка для производства стрельбы у Костикова и Гвая возникла мысль разработать вместо пускового станка проект механизированной многозарядной установки, размещенной на автомобиле ЗИС-5, устраняя таким образом недостаток ракетных снарядов — их плохую кучность.

Чтобы уяснить принципиальную новизну и оригинальность этой идеи, приведем лишь два мнения, высказанных конструкторами, работавшими вместе с А. Г. Костиковым.

Так. в его следственном деле подшит текст выступления Л. Э. Шварца, на заседании научно-технического совета института в ноябре 1939 года. В этом выступлении есть такие слова о Костикове: «Он изобрел изумительную машину пуска реактивных снарядов. Свел, буквально. ракетные снаряды. с неба на землю“. До 1938 года на земле нас теснила классическая артиллерия. Произведенная А. Г. Костиковым работа сделала переворот в артиллерии».

Еще одно мнение принадлежит В. А. Штоколову, который в 1966 году, отвечая на поставленные комиссией вопросы, вначале написал о возможной субъективности своих оценок, поскольку его арестовали в 1943 г. не без участия Костикова. Тем не менее, он указал, что оригинальность идеи последнего заключалась в том, что ему удалось найти практическое решение «проблемы создания массированного огня с помощью простейших ракетных средств».

Есть, впрочем, мнение, что основным автором этой идеи надо считать не Костикова, а И. И. Гвая. Сегодня трудно однозначно сказать — кому из них первому она пришла в голову…

В 1989 г., после очередного резкого публичного выступления В. П. Глушко, была назначена новая серьезная комиссия. Действовала она под эгидой оборонного отдела ЦК КПСС, который подключил в работе сотрудников Прокуратуры и КГБ СССР. Были исследованы практически все архивные документы и свидетельские показания многих работников. Предварительные выводы комиссии однозначно свидетельствовали о правомерности авторства А. Г. Костикова. Но после того как подготовленный в 1989 г. документ был направлен на экспертизу (в Академию наук СССР, Миноборонпром СССР, Генеральный штаб Вооруженных Сил СССР и Комиссию Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам) ситуация изменилась. Его роль была сведена к тому, что он, как главный инженер НИИ-3, а В. В. Аборенков, как представитель ГАУ, «внесли вклад в разработку, испытания и совершенствование пусковой установки, в принятие ее на вооружение Красной Армии и внедрение в серийное производство».

Основные же разработчики «Катюши» указаны в приложении к совместной докладной записке в ЦК КПСС от 28 июня 1991 года. Разработчики реактивного снаряда: Н. И. Тихомиров, В. А. Артемьев. Б. С. Петропавловский, Г. Э. Лангемак, И. Т. Клейменов, Ю. А. Победоносцев. Л. Э. Шварц и др.; разработчики порохов для этих снарядов: В. А. Артемьев, С. А. Сериков, О. Г. Филиппов, А. С. Бакаев, В. С. Дерновой, Б. П. Фомин и др.

Что касается пусковой установки, представленной И. И. Гваем в 1938 г., то ее разработчиками названы также А. С. Попов и А. П. Павленко.

Все эти люди заложили фундамент нынешнего могущества российской ракетной техники. Каждого из них по праву можно назвать «отцом» легендарной «Катюши». В том числе и А. Г. Костикова. Вряд ли справедливо, что его фамилия отсутствует в приведенном списке авторов «Катюши». Он сумел обосновать и вместе с И. И. Гваем реально придать новое качество ракетным системам залпового огня. Другое дело, что в этой истории оказались невысокими его человеческие, а не профессиональные качества. Возможно, именно его косвенная причастность к описанным репрессиям привела и к умалению его реального вклада в разработку «Катюши».

Глава 6. За измену Родине

1. По подозрению в измене родине

По данным судебной статистики, в 1941 — 1945 годах каждый пятый-шестой человек был осужден военными трибуналами по контрреволюционной статье.

Параллельно военным судам продолжали действовать внесудебные органы, вклад которых в дело «укрепления государственной безопасности» также был довольно весомым.

Так, по данным Центрального архива ФСБ РФ Особым совещанием при НКВД СССР было рассмотрено в 1942 году — 77547 дел, к расстрелу приговорено — 26510 человек (каждый третий)[219]. Военными трибуналами в том же году было осуждено за контрреволюционные преступления — 112 973, в том числе за измену родине — 43 050[220].

Дела об измене Родине (статья 58—1 УК РСФСР)[221], поступавшие в трибуналы, составляли подчас половину, а в 1944 — 1945 годах — две трети от всех контрреволюционных преступлений.

Процент осужденных за контрреволюционные преступления, к которым была применена высшая мера наказания — 24,6 %. По статье 58—1 и. «б» Уголовного кодекса этот процент был значительно выше[222]. Например, в начальный период войны расстрел был применен к 85 % «изменников».

Кто же попадал под трибунал по статье «Измена родине»? Немало было красноармейцев и офицеров, добровольно перешедших на сторону врага, либо попавших в плен, а затем завербованных немецкими спецслужбами. Были пособники фашистов, служившие в полиции и участвовавшие в истязаниях и расстрелах мирных граждан. О некоторых из таких дел будет рассказано в этой и последующих главах. Но прежде отметим, что через трибуналы и Военную коллегию прошло в те годы немало «изменников», ставших таковыми по воле авторов многочисленных директивных указаний, а также по причине применения исполнителями таких указаний физического воздействия к обвиняемым.

Политические фантазии законодателя порой заходили слишком далеко. Сразу оговоримся, что сами по себе деяния, о которых пойдет речь, нередко являлись преступными и представляли общественную опасность. Другое дело, что им искусственно придавалось «контрреволюционное» обрамление. Соответственно, трибуналы судили виновных уже не по уголовной или воинской статьям, а как «врагов народа».

Так, еще до войны совместной директивой наркомов внутренних дел, юстиции и прокурора СССР от 28 апреля 1941 года[223] было предписано всех заключенных, совершивших побеги из лагерей, судить по «контрреволюционной» статье (58–14 УК РСФСР, контрреволюционный саботаж) и применять к ним «суровые судебные меры наказания, в отдельных случаях до высшей меры наказания включительно». Это указание действовало и в годы войны. Приказом наркома юстиции СССР № 6 от 26 января 1942 года по той же статье 58–14 УК предлагалось квалифицировать случаи злостного уклонения людей от сдачи трофейного имущества (огнестрельного и холодного оружия, боеприпасов и др.).

Сталинский приказ № 227 от 28 июля 1942 года тоже, как известно, устанавливал, что командиры и политработники, «отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины». Через три дня, 31 июля 1942 года Нарком юстиции СССР и Прокурор СССР спустили в трибуналы директиву № 1096, которая предписывала:

«1. Действия командиров, комиссаров и политработников, привлеченных к военному суду командующими и военными советами фронтов за самовольное отступление с боевой позиции без приказа вышестоящих командиров, квалифицировать по ст. 58—1 «б» УК (измена Родине, совершенная военнослужащим) Расследование по этим делам производить в срок 48 часов.

2. Действия лиц. преданных суду военного трибунала за пропаганду дальнейшего отступления частей Красной Армии, квалифицировать по ст. 58–10 ч. 2 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда и агитация в военной обстановке)»[224].

Директивой прокурора СССР № 13/18580с от 12 октября 1942 г. предписывалось «дезертиров из Красной армии, занимающихся бандитизмом, вооруженными грабежами и контрреволюционной повстанческой работой, заочно предавать суду военных трибуналов по ст. 58–16 как изменников Родины. Поскольку после этого практически всех дезертиров начали относить к «изменникам». Главный военный прокурор и начальник Главного управления военных трибуналов вынуждены были вскоре направить в прокуратуры и трибуналы разъяснение № 0145/1/04072 от 29 ноября того же года о том, что «постановление ГКО от 11 октября 1942 года не следует распространять буквально на всякого дезертира, унесшего с собой оружие»[225].

Из других подобных документов можно назвать постановление Пленума Верховного суда СССР от 23 марта 1944 года. В нем давалось указание «самовольный переход линии фронта» гражданскими лицами рассматривать как акт измены Родине, если он совершен «с целью оказания содействия врагу, либо, хотя бы и без прямо поставленной такой цели, но из враждебных побуждений к Советской власти». Когда же самовольный переход был лишен и этих расплывчатых признаков — действия подпадали под ту же статью 58—3 УК РСФСР[226].

Вот уж действительно — куда ни шагни, все равно окажешься затянутым в болото «контрреволюции».

Впрочем, «контрреволюционерами» тогда становились, даже не делая никаких шагов. Достаточно было родственной связи с «врагом народа». В постановлении ГКО от 24 июня 1942 года «О членах семей изменников Родины» говорилось, что применение репрессий в отношении членов семей, перечисленных в пп. 1 и 2 лиц (следует длинный перечень), «производится органами НКВД на основании судебного приговора судебных органов или решений Особого совещания при НКВД СССР»[227]. Иными словами, для применения репрессий к родственникам репрессированного лица не требовалось никаких дополнительных решений. Они перечислялись в том же постановлении: отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры[228].

Все это действия (или бездействие), которым контрреволюционная окраска придавалась Указами Президиума Верховного Совета СССР, приказами НКО. постановлениями ГКО или Верховного суда СССР. Но было немало и таких случаев, когда уголовные деяния облекало в контрреволюционные одежды воображение сотрудников НКВД.

Согласно официальным данным за годы Великой Отечественной войны органы военной контрразведки обезвредили 43 477 агентов гитлеровских спецслужб. Но вы нигде не найдете данных о том. кто из них в действительности был завербован Абвером, а кого «сделали» немецкими агентами следователи особых отделов и управлений контрразведки «Смерш». Процитируем выдержки из документа, который наглядно показывает о том, как фабриковались такого рода дела.

Начальник Главного политического управления А. С. Щербаков, проверявший по жалобе командующего 7-й отдельной армии генерал-лейтенанта А. Н. Крутикова деятельность особого отдела этой армии, в донесении на имя И. В. Сталина от 22 мая 1943 года писал:

«Красноармеец Ефимов 29 ноября 1942 года был вызван следователем Особого отдела на допрос в качестве свидетеля. Ефимов рассказал, что в 1941 году был в плену у немцев и оттуда бежал. Это вызвало подозрение и, по существу, явилось основанием для его задержания. 30 ноября Ефимов на допросе признался в шпионской деятельности.

Анализ следственных материалов показал, что следствие по делу Ефимова проведено крайне поверхностно и недобросовестно. Все обвинения построены только на признании самого подсудимого. Причем все эти признания пестрят противоречиями и неправдоподобностями.

Особый отдел имел полную возможность проверить личность Ефимова и собрать о нем более глубокий материал. Однако этого сделано не было. Единственным объективным доказательством виновности Ефимова является его сдача, будучи в окружении, в плен в сентябре месяце 1941 года и пребывание на территории, оккупированной немцами. В результате категорического отказа Ефимова на заседании Военного трибунала 30 апреля 1943 года от своих показаний и отсутствия в деле каких-либо других материалов, свидетельствующих о его виновности. Ефимов был оправдан.

Между тем по материалам следствия дело рисовалось таким образом, что Ефимов, проживая в Торопецком районе, якобы был близко связан с немцами, пьянствовал с ними в ресторане, выдал немцам жену политрука Никифорову Марию и вел среди населения антисоветскую агитацию.

Виновными в создании бездоказательного обвинения Ефимова в шпионаже являются старший следователь Особого отдела армии капитан Седогин и начальник следственной части, он же заместитель начальника Особого отдела армии подполковник Керзон»[229].

В донесении Щербакова приведено немало дел такого рода. Причем, многих «немецких агентов», в отличие от Ефимова, к тому времени уже успели расстрелять:

«Военный Трибунал 7-й армии и его председатель т. Севостьянов стали выражать сомнение в правильности проведения следствия в отношении ряда людей, которые уже прошли через трибунал и осуждены трибуналом за шпионаж… Пышнова и Лялина, Масленникова и Никитина, Стафеева. Провести надлежащее расследование по этим делам не представляется возможным, так как осужденные (кроме Лялина) расстреляны»[230].

Аналогичный пример приведен в воспоминаниях судебного секретаря военного трибунала М. Делаграмматика, который вел протокол суда над военной медсестрой Ольгой Сердюк, обвиняемой по ст. 58–16 УК РСФСР: «Составляя протокол, я не встретил в ее показаниях фактов шпионской деятельности. Она признала, что была завербована в лагере военнопленных, дала подписку сотрудничать с немецкой разведкой, — этим дело и ограничилось. Но для военного трибунала основополагающее значение имел сам факт вербовки, даже не сопровождаемый разведывательной деятельностью. Мало того, и о вербовке-то было известно лишь со слов подследственной, без всяких вещественных доказательств. И вот — обвинительный приговор и скорый расстрел. Старший секретарь военного трибунала Шарков однажды поделился со мной методикой выявления немецких шпионов. Начальник Особого отдела НКВД корпуса, высокий и плотный человек, заходил в камеру, где находились военнослужащие, подлежащие проверке (освобожденные или бежавшие из плена, бывшие в окружении, партизаны), выбирал и уводил какого-либо слабого или боязливого бойца, применял к нему свои огромные кулачищи и получал таким образом признание в шпионаже. Дальше несчастного ожидало мучительное следствие, трибунал и казнь»[231].

Факты фальсификации по делам об измене родине выявлялись и на других фронтах. Но это были редкие случаи. Большинство приговоров пересматривалось уже после войны. А ряд высокопоставленных арестантов, в основном генералов, как уже сказано, вообще содержали в заключении без суда и следствия. Среди них дела в отношении «изменников родины» бывшего начальника 2-го отдела Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления Красной Армии военного инженера 1-го ранга А. А. Гюннера и начальника артиллерии 58-й резервной армии комбрига Н. Ф. Гуськова, арестованных в годы войны по подозрению в измене родине, а осужденных лишь в конце 1950 года, да и то во внесудебном порядке, к лишению свободы сроком на 15 лет каждый.

Гюннер был арестован 19 сентября 1941 года. Непосредственным поводом для его задержания по подозрению в шпионской деятельности, также как и для генералов Вейса, Ширма-хера и других, стала его нерусская фамилия.

Как видно из приобщенной к личному делу автобиографии, Гюннер писал в ней о том, что родился он 22 мая 1899 года в Санкт-Петербурге, с 1913 по 1919 год был тесно связан с семьей подпольщика-большевика С. Я. Алиллуева, где осенью 1917 года познакомился с И. В. Сталиным, что за успешную работу по укреплению обороноспособности Союза ССР был награжден в 36-м орденом «Знак Почета», а в 40-м — орденом Красной Звезды[232]. Но контрразведчики интересовали совсем другие вехи его биографии. Родители — чехи, эмигрировали в Россию, российское подданство приняли в 1914 году, в 1912-м тринадцатилетний Артур зачем-то ездил с отцом на свою историческую родину. А в октябре 1939 года вообще побывал в фашистском логове вместе с арестованными позже за дезинформацию Советского правительства о состоянии вооружения германской армии Засосовым. Савченко, Герасименко и другими руководителями Главного артиллерийского управления Красной Армии. В Берлине Гюннер, как установило следствие, занимал в гостинице отдельный номер, а, значит, мог общаться с представителями германской разведки.

И все же, судя по всему, доказательств, изобличающих Гюннера в измене Родине, было собрано недостаточно. В этом случае, как всегда, следователи обратились к «безотказной» статье 58–10, предусматривавшей ответственность за проведение антисоветской агитации. 19 сентября 1950 года Гюннеру было предъявлено именно такое обвинение. «Преступление» выражалось в том, что он во время Отечественной войны среди сокамерников высказывал пораженческие взгляды и возводил клевету на советскую действительность[233].

Арестованному в феврале 1942 году начальнику артиллерии 58-й резервной армии комбригу Н. Ф. Гуськову Особое совещание при МГБ СССР, в отличие от Гюннера, проштамповало вмененную следствием ст. 58—1 «б» УК РСФСР. Хотя вряд ли кто из исследователей сможет понять — в чем же конкретно выразилась эта измена? Единственной зацепкой может стать запись в его личном деле о том, что в 1941 году комбриг Гуськов был исключен из партии «за неправильное определение немецкой культуры».

Нам остается только добавить, что и Гюннер, и Гуськов в 1953 году были полностью реабилитированы. Причем, Гуськов — постановлением все того же Особого совещания при МГБ СССР от 31 июля 1953 года, что по тем временам было большой редкостью.

2. Приглашение к самоубийству

8 января 1943 года советское командование предъявило командующему 6-й немецкой армии генерал-полковнику Ф. Паулюсу ультиматум о безоговорочной капитуляции всех немецких войск, окруженных в Сталинграде. Предложение это было отклонено и 10 января началась операция «Кольцо» с целью расчленения и разгрома по частям окруженной фашистской группировки. После этого Паулюс неоднократно запрашивал у Гитлера согласие на капитуляцию. Но тот неизменно отвечал отказом. Причем, в категорической форме. А 30 января — присвоил Паулюсу звание генерал-фельдмаршала.

Намек фюрера командующий понял правильно:

— Это. по всей видимости, приглашение к самоубийству. Но я не доставлю им этого удовольствия.

На следующее утро Паулюс отдал распоряжение поднять белый флаг. Предварительные переговоры с немцами провели офицеры 38-й бригады, а после доклада об этом командующему 64-й армией генерал-лейтенанту М. С. Шумилову, тот поручил возглавить миссию по проведению капитуляции своему начальнику штаба генерал-майору И. А. Ласкину

В 9.00 Иван Андреевич прибыл в штаб Паулюса, расположенный в подвале универмага. И сразу объявил:

— Всем поднять руки вверх! Вы пленены. Я. начальник штаба 64-й армии генерал Ласкин. Прибыл по поручению советского командования принять у Паулюса капитуляцию.

Гитлеровские генералы повскакивали со своих мест. Ласкин потребовал немедленно отдать приказ о прекращении огня, кратко изложил условия капитуляции. Потом спросил генералов:

— Где находится Паулюс?

Фельдмаршал был в соседней комнате. Его доставили в штаб Рокоссовского, а в начале февраля 1943 года — в подмосковный Красногорский лагерь для военнопленных.

8 августа 1944 года Фридрих Паулюс выступил по радио с антинацистским заявлением, в котором призвал немцев выступить против Гитлера. В тот же день гестапо арестовало всю его семью…

Впрочем, о дальнейшей судьбе Паулюса и об аресте его семьи сегодня хорошо известно. В то же время, мало кто знает, что главный герой нашего рассказа, отважный советский генерал И. А. Ласкин, предъявивший ультиматум немецкому фельдмаршалу, в конце 1943 года тоже был арестован…

Отвечая на естественный вопрос — за что? — надо прежде сказать о том, что в 1943 году сотрудники вновь образованного Главного Управления контрразведки «Смерш» активизировали свою деятельность. Были произведены аресты нескольких крупных военачальников. В мае. например, задержали заместителя командующего Юго-Западным направлением по автобронетанковым войскам генерал-лейтенанта В. С. Тамручи, в августе — заместителя командующего войсками Среднеазиатского военного округа генерал-майора Г. А. Буричен-кова…

Обвинялись все они в измене родине по статье 58–16 УК РСФСР. Руководитель «Смерша» В. Абакумов стремительно набирал политический вес, попытался даже оттеснить на второй план Л. Берию. А для этого нужны были новые громкие дела. Аббревиатура «Смерш» расшифровывалась как «Смерть шпионам». Поэтому дела, естественно, должны были быть о шпионаже и измене Родине. Соответствующие указания Абакумов отдал своим подчиненным, после чего кривая судебной статистики неуклонно поползла вверх.

Об этой тенденции ранее никто из военных историков не писал. Поэтому приведем несколько ранее засекреченных цифр. В 1941 году за измену родине военными трибуналами было осуждено 8 976 чел., в 42-м — 43 050, в 43-м — 52 757, в 44-м — 69 895. Всего же за годы войны военными трибуналами было осуждено за измену родине — 274 599 человек[234].

«Смершевцы» поработали на славу, изучили тысячи старых следственных дел, просветили биографии многих военачальников, начиная с дореволюционного времени. И кое-что накопали.

В частности, предположили, что генерал Буриченков в молодости был провокатором. В 1912 году его арестовали в гор. Владивостоке как участника нелегальных собраний рабочих-печатников. А вскоре, по версии следствия, начальник охранного отделения завербовал его и поручил следить за членами Владивостокской подпольной революционной организации. Новому агенту присвоили кличку «Максим». А за оказываемые услуги, якобы, обещали платить деньги.

На допросах генерал-майор Буриченков признался, что в 1912 году был завербован охранкой, выдал им несколько известных ему революционеров.

После этого воображение следователей связало шпионскую деятельность Буриченкова с германской и польской разведками. А также — с «Российским общевоинским союзом», по указаниям которого он проводил враждебную деятельность против Советского Союза.

Вместе с тем, учитывая хлипкость доказательственной базы, дело в суд сразу направить не решились. Обвинительное заключение было утверждено только 12 февраля 1952 года. А 27 марта состоялся суд.

Военная коллегия Верховного Суда СССР оправдала Буриченкова по ст. ст. 58—1 п. «б» и 58–11 УК РСФСР. Но факт сотрудничества с царской охранкой сочла установленным, квалифицировала эти действия пост. ст. 58–13 УК РСФСР и приговорила генерала к 15 годам лишения свободы.

В 1953 году Г. А. Буриченков был реабилитирован и по этой статье. Его дело военная коллегия прекратила 23 июля 1953 года. Но на свободе генералу пожить не довелось. 27 августа он скончался.

Заместитель командующего Юго-Западным направлением генерал-лейтенант В. С. Тамручи вообще не дожил до суда. Он умер в Бутырской тюрьме 28 октября 1950 года[235].

Сотрудники «Смерша» полагали, что Тамручи. как бывший штабс-капитан царской армии, не мог не стоять на антисоветских позициях. Так и оказалось. На допросах с применением мер физического воздействия его «раскололи». Тамручи признался, что в середине 20-х годов примыкал к троцкистской платформе, а в последующем проводил линию Троцкого в жизнь — во враждебном духе критиковал мероприятия, проводимые Советской властью и клеветнически отзывался о руководителях ВКП (б) и Советского правительства. Когда же началась война, стал утверждать, что руководители Советского правительства не подготовили страну и армию к войне, что отступление Красной Армии есть результат проведенных в 1937–1938 гг. арестов, из-за которых армия оказалась без опытных командных кадров.

За эти слова Тамручи забили до смерти.

Ну а теперь о деле И. А. Ласкина. Если для Паулюса присвоение фельдмаршальского звания явилось «приглашением к самоубийству», то для генерал-лейтенанта (с 9 октября 1943 года — авт.) Ласкина, незадолго до ареста награжденного орденом Кутузова I степени, обвинение в измене родине означало, что его в скором времени ждет пуля на основании расстрельного приговора. В ожидании такого приговора он просидел в тюрьме до сентября 1952 года. И. к счастью, остался жив.

Генерал Ласкин был арестован по подозрению в шпионских связях с германской военной разведкой вскоре после ликвидации Северо-Кавказского фронта, штаб которого он возглавлял, В «Смерш» поступила информация, что в августе 1941 года, в бытность Ласкина начальником штаба 15-й Сивашской мотострелковой дивизии, он побывал в плену у немцев и допрашивался ими. но скрыл это обстоятельство[236].

На допросах И. А. Ласкин подтвердил факт пленения и допроса. Но шпионскую связь с германской военной разведкой категорически отрицал.

Дивизия Ласкина попала в уманьский котел 6 августа 1941 года. Комдив генерал-майор Белов был убит. Ласкин принял на себя командование остатками дивизии — менее 400 бойцов, расчлененных немцами на несколько групп.

Группа генерала Ласкина, состоявшая из 40 человек, в бою 8 августа потеряла 12 бойцов. Боеприпасы закончились и было решено оружие и документы закопать, переодеться в гражданскую одежду и группами по 2–3 человека прорываться к своим.

Вместе с Ласкиным пошли на восток комиссар дивизии полковник П. Ф. Конобевцев и командир 14-го танкового полка полковник И. А. Фирсов. Вскоре их задержали немцы и подвергли допросам. Они назвались вымышленными именами, скрыв свою принадлежность к Красной Армии, и были отправлены в Днепропетровск, но по дороге бежали. А в сентябре 1941 года Ласкин с Конобевцевым вышли в расположение наших частей. По взаимной договоренности они действительно скрыли факт своего ареста немцами. Но одной лишь причине — с тем. чтобы избежать унизительных проверок и необоснованных подозрений в сотрудничестве с врагом…

После «разоблачения» и ареста И. А. Ласкин просидел в тюрьме в ожидании суда восемь с половиной лет. Перед судом Военной коллегии он предстал 5 июня 1952 года. Все обвинения категорически отверг, как надуманные, и со свойственной ему четкостью и решительностью убедил судей в своей невиновности. Дело было направлено на дополнительное расследование, которое оказалось недолгим. 2 сентября того же года в результате повторного рассмотрения дела судьи Военной коллегии без всяких на то оснований признали Ласкина виновным в совершении воинского должностного преступления, предусмотренного ст. 193—17. п. «а» УК РСФСР и назначили ему наказание в виде 10 лет лишения свободы. Но, поскольку на основании акта амнистии в связи с победой над фашистской Германией этот срок подлежал сокращению наполовину, И. А. Ласкин был освобожден из-под стражи. А еще через несколько месяцев Военная коллегия исправила и эту свою ошибку, прекратив дело генерал-лейтенанта за отсутствием в его действиях состава преступления.

Как мы выяснили, И. А. Ласкин, и ряд других генералов, арестованных в годы войны за измену Родине, ожидали суда по несколько лет. Между тем. совместным приказом НКГБ, НКВД и прокурора СССР от 28 июня 1942 года «О порядке привлечения к ответственности изменников родины и членов их семей» органам госбезопасности предписывалось «обеспечить проведение следствия по делам об изменниках Родины в кратчайшие сроки», а военным прокурорам «следить за тем, чтобы такие дела рассматривались военными трибуналами вне очереди»

Это указание было в полной мере выполнено по делу, о котором наш следующий рассказ.

3. За что расстреляли комдива Короткова?

Действия командиров частей, соединений и объединений, привлеченных в годы войны к судебной ответственности, независимо от статей Уголовного кодекса, которые им вменялись в вину, как правило, были связаны с поражениями в ходе неудачных оборонительных операций. Победа же все списывала. В том числе и большие потери по причине неумелого и бездарного руководства боевыми действиями своих частей. Но не всегда. Были и исключения.

Корсунь-Шевченковская операция вошла в историю как удачная наступательная операция. Между тем. в ходе ее проведения по приговору военного трибунала был расстрелян командир 38-й стрелковой дивизии (3-го формирования) полковник Коротков Андрей Данилович, а его начальник штаба подполковник Хамов Петр Филлипович — осужден на 10 лет лишения свободы, с отсрочкой исполнения приговора и направлением в штрафной батальон[237].

Приговор военного трибунала 1-го Украинского фронта от 29 января 1944 года в отношении Короткова был приведен в исполнение 3 февраля перед строем офицеров 38-й дивизии, представителей еще шести дивизий, а также группы офицеров чехословацкой бригады во главе с полковником Свободой.

Дивизия уже имела печальный опыт расстрела своего комдива. В начальный период войны дивизией с тем же номером (1-го формирования) тоже командовал «изменник родины» М. Г. Кириллов, расстрелянный в 1942 году по приговору военного трибунала.

Расстрелу А. Д. Короткова в 1944 году предшествовали следующие события. Старший помощник Главного военного прокурора полковник юстиции Розенблит связался по телеграфу с членом военного совета фронта генерал-майором К. В. Крайнюковым. Между ними состоялся следующий разговор:

— Непонятно, почему Военный совет фронта сам не утвердил приговор, имея согласие маршала Жукова.

— Приговор маршалу Жукову не докладывали. Можем доложить и по утверждении приговор приведем в исполнение.

— ГВП считает, что в подобных случаях промедление, связанное с получением санкции, нецелесообразно. Прошу приговор доложить Жукову, а затем вынести соответствующее решение в Военный совет[238].

Машина закрутилась. Военный прокурор фронта Б. Шавера и председатель военного трибунала Г. Подойницын тут же направили по команде просьбу об утверждении приговора, поддержанную Н. Ватутиным и К. Крайнюковым. А в день казни командующим фронтом генералом армии Ватутиным был подписан приказ войскам 1-го Украинского фронта № 0023, в котором говорилось:

«…Командир 38 СД полковник Коротков, преступно отнесясь к выполнению святого долга, в момент атак противника на участке дивизии, устранился от руководства боем и оставив НП дивизии, не дав никаких указаний командирам полков, ушел в штаб дивизии, где бездействовал…, оторвавшись от штаба, бесцельно болтался между отходящими группами… предложил штабу «выходить из окружения», в то время как фактически никакого окружения не было…

Полковника Короткова, предавшего интересы родины, преступно нарушившего приказ НКО № 227—1942 г. и допустившего самовольный отход дивизии с занимаемых рубежей, военный трибунал фронта, как изменника Родины, приговорил к расстрелу…»[239].

Казнь комдива, по воспоминаниям очевидцев, происходила при следующих обстоятельствах:

«У села Голодьки Тетиевского района Киевской области в роще на поляне заранее была отрыта яма и недалеко поставлен раскладной походный столик, накрытый красным «революционным» материалом. Прибывавшие офицерские колонны выстраивались в каре. Не освободили от этой церемонии даже женщин-медичек, если они имели на погонах хотя бы одну крохотную звездочку. Сначала прибыли члены Военного трибунала со «свадебным» генералом, видимо, членом Военного совета армии. Потом подъехала крытая машина с охраной и через заднюю дверь вывели осужденного бывшего командира дивизии Короткова, который, видимо, уже знал о приговоре, вынесенном ему Военным трибуналом, так как руки его были связаны за спиной, а рот был завязан, чтобы он не смог разговаривать… Поставлен он был перед столом. Председатель Военного трибунала 1-го Украинского фронта объявил приговор от 29-го января 1944 года и закончил словами: «Коменданту трибунала привести приговор в исполнение!» Комендант подтолкнул приговоренного к яме. Коротков все время пытался что-то сказать, но повязка закрывала рот. Комендант подал команду: «Лейтенант, командуйте людьми».. Тремя очередями из автоматов обреченный был весь изрешечен пулями и упал в приготовленную ему саперами яму. Но и на этом не закончилась церемония. К яме подошел комендант капитан Рыкалов и сделал три контрольных выстрела в конвульсирующее тело. После этого генерал-майор подытожил: «Собаке — собачья смерть!» По рядам строя прокатился негромкий ропот, и генерал скомандовал: «Командирам частей развести офицеров по местам расположения!»[240].

После этого яма с расстрелянным полковником была засыпана и выровнена с поверхностью земли. Никакого холмика не оставили и о месте захоронения всем исполнителям казни предложили забыть.

За что же осудили и расстреляли командира дивизии полковника Короткова? В чем выразилась его измена родине?

В январе 1944 года немецкая группировка, окруженная нашими войсками в районе Корсунь-Шевченковского, предприняла попытку вырваться из котла. С внешней его стороны по позициям 38-й дивизии нанесли удар немецкие части, с тем чтобы оказать помощь группе прорыва. Этот маневр немцев оказался для советского командования неожиданным. Около села Босовка 38-я дивизия потерпела сокрушительное поражение.

По воспоминаниям фронтовиков, воевавших в составе дивизии, в том числе начальника оперативного отделения штаба этой дивизии майора В. И. Петрова, ставшего после войны маршалом и Главкомом Сухопутных войск. 14 января 1944 года на позиции обескровленной в предыдущих боях дивизии начали наступать немецкие танки и самоходки. Поскольку сил и средств для отражения этой атаки противника было явно недостаточно, Коротков обратился по телефону к командиру корпуса генерал-майору С. П. Меркулову с просьбой о переподчинении ему корпусного противотанкового резерва. На что комкор ответил:

— Еще не начался бой, а ты уже резервы просишь.

Через несколько часов дивизия была разгромлена, остатки ее в беспорядке отступили с занимаемых позиций. Комдив был в отчаянии. Он накачался спиртным и в пьяном виде «расстрелял без необходимости несколько офицеров и солдат». Точное число погибших в документах не указано. По воспоминаниям ветеранов дивизии Коротков беспричинно застрелил капитана-артиллериста, а потом чуть было не убил командира разведроты лейтенанта А. Зайцева, ставшего впоследствии генерал-полковником. Кого еще успел застрелить пьяный Коротков. установить не удалось. 26 января он был арестован сотрудниками «Смерша» прямо в траншее 29-го полка.

В ходе следствия, кроме Зайцева, был допрошен и будущий маршал, а в то время просто майор Петров, который успел выбить пистолет из рук Короткова и спас тем самым Зайцева от неминуемой гибели. Петров заявил, что по приказанию Короткова направлял шифровку командиру корпуса о выдвижении резерва в полосу 38-й дивизии. Меркулов же отрицал факт ее получения. Когда же в «Смерше» «раскололи» корпусного шифровальщика, тот признался, что шифровку от Короткова получал, но сжег ее без акта по указанию командира корпуса. Маршал В. Петров считал, что это спасло его от суда военного трибунала[241]. Командир корпуса генерал Меркулов был снят с должности.

В приговоре военного трибунала 1-го Украинского фронта, определившего командиру дивизии А. Д. Короткову по ст. 16-58-1 «б» УК РСФСР расстрел, с конфискацией имущества и лишением воинского звания, говорилось, что Коротков, являясь командиром 38-й стрелковой дивизии, в период 14–16 января 1944 года при наступлении противника на занимаемый дивизией рубеж допустил самовольный отход частей и подразделений дивизии. В решающий момент уклонился от руководства боем: оставил НП, потерял управление частями и связь с ними, не принял мер к наведению порядка и организации отпора врагу, проявив полное бездействие. Напившись пьяным в период отхода частей, бесцельно расстреливал бойцов и офицеров. Среди личного состава сеял панику, вносил дезорганизацию[242].

Коротков безусловно был повинен в том, что от отчаяния и страха расстрелял в пьяном угаре своих подчиненных. Но обвинять его в измене родине не было никаких оснований. Сделали это военные юристы, как видим, не напрямую, а с помощью ст. 16, которую пристегнули к ст. 58–16 УК РСФСР. Статья 16 позволяла применять «сходные по роду преступления статьи» в тех случаях, когда совершенное преступное деяние прямо не было предусмотрено Уголовным кодексом. Но в данном случае такая статья имелась. Главный военный прокурор генерал-лейтенант юстиции В. И. Носов обоснованно отмечал в протесте от 20 марта 1944 года о необходимости переквалификации преступных действий комдива на ст. 193—17 п. «б» УК РСФСР. Но по неизвестной причине этот протест не был тогда рассмотрен Военной коллегией. Сделала она это лишь 8 марта 1958 года, удовлетворив протест Главного военного прокурора А. Г. Горного. Определением Военной коллегии приговор военного трибунала Его Украинского фронта от 29 января 1944 года был изменён — действия А. Д. Короткова переквалифицировали со ст. 16 и 58—1п. «б» УК РСФСР на ст. 193—17 п. «б» УК РСФСР, исключив из приговора указание на конфискацию имущества. В остальной части приговор был оставлен без изменения.

4. Герои — «изменники»

После того как началось освобождение от фашистов захваченной ими территории СССР, Красная армия стала пополнять свои ряды за счет молодых людей призывного возраста, побывавших в оккупации. Многие из них храбро воевали и были удостоены высших наград. А потом некоторые герои оказались под трибуналом — за измену родине…

Один из мобилизованных райвоенкоматом Ровненской области — Иван Сергеевич Килю-шик. В Красную армию его призвали в марте 1944-го года. А через четыре месяца за проявленный в бою героизм удостоили звания Героя Советского Союза.

Согласно наградным документам, при форсировании Западной Двины на подручных средствах, рядовой 801-го стрелкового полка 235-й стрелковой дивизии И. С. Килюшик убил немецкого офицера и внес замешательство в ряды укрепившегося на берегу противника.

Ивану вручили Золотую Звезду и отправили в месячный отпуск.

Ночью, 10 августа, в его родную хату в селе Остров Ровненской области ворвались боевики УПА, связали Героя и увели с собой.

Командир УПА, заявил Килюшику:

— Такие люди должны воевать с нами. И воевать, в первую очередь, против Советской власти, за самостийную Украину.

Килюшик промолчал — возразить не посмел. В банде он находился полгода, весной был задержан работниками НКВД на чердаке своего дома.

Судебное заседание военного трибунала 13-й армии проходило в Ровно уже после войны. 29 сентября 1945 года И. С. Килюшик был осужден по ст. ст. 54–16. 54–11 УК УССР к 10 годам лишения свободы, с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества.

Как видно из материалов архивного следственно-судебного дела, фабула обвинения сводилась к следующему: «10 августа 1944 года Килюшик бандитами был взят из дома и уведен в банду УПА «Дубового». В этой банде Килюшик был подробно допрошен, а затем зачислен в боевку «СБ» «Богдана». Дав свое согласие на пребывание в этой банде, он. Килюшик, под кличкой «Недалекий»[243] находился в ней до 14 марта 1945 года и проводил активную контрреволюционную деятельность против Советской власти.

В октябре 1944 года в составе бандбоевки «СБ» «Богдана» в селе Собищецы[244] принял участие в расстреле семьи партизана в составе 5 человек, среди которых было убито и двое малолетних детей.

В октябре месяце 1944 года Килюшик был назначен подрайонным проводником (руководителем) молодежной организации ОУН «Юнак».

Работая в этой должности. Килюшик занимался вербовкой молодежи в банду УПА и создавал в селах оуновские молодежные организации.

Находясь в банде, Килюшик на вооружении имел автомат. С этим автоматом он 14 марта 1945 года и был задержан на чердаке своего дома (л.д. 55–56)»[245].

В судебном заседании И. Килюшик свою вину в измене родине признал, но заявил, что после того как боевики УПА отобрали у него награды и увели с собой, он дал согласие на участие в банде только потому, что боялся расправы над своей семьей. Кроме того. Килюшик утверждал, что в боевке за ним все время следил бандит, специально приставленный к нему «Богданом».

По поводу расстрела семьи партизана в селе Собищецы Килюшик заявил в суде, что в этой операции он принимал косвенное участие — находился в окружении дома.

В 1959 году, в связи с поступившей от Килюшика жалобой, военная прокуратура Прикарпатского военного округа провела по этому делу дополнительное расследование.

В процессе проверки материалов дела было, в частности, установлено: «Родственники и соседи осужденного, допрошенные по делу, подтвердили, что Килюшик И. С. в банду УПА бандитами действительно был уведен насильно». Дополнительно был допрошен и сам Килюшик. который не отрицал, что «будучи рядовым бандитом, он вместе с другими членами УПА участвовал в налетах на села, в которых ими забирались продукты питания, а в селе Колодня участвовал в вооруженном столкновении с советскими бойцами истребительного батальона».

Поэтому прокуратура не нашла оснований для его реабилитации, считая виновность в измене родине доказанной.

В последующие годы И. Килюшик неоднократно обращался в различные инстанции, надеясь на то, что его все же оправдают.

В августе 1965 года в Главной военной прокуратуре был даже подготовлен соответствующий проект протеста, в котором предлагалось приговор по делу Килюшика отменить, а дело — прекратить.

Представляется, что некоторые основания для принятия такого решения в деле имелись. Однако с автором протеста не согласился заместитель Главного военного прокурора[246].

На этом история не закончилась. В 1971 году из отдела наград Президиума Верховного Совета СССР в Главную военную прокуратуру поступило заявление И. Килюшика, из которого следовало, что по приговору суда звания Героя его не лишали и он просил разыскать и возвратить ему награды. Тут то и выяснилось, что трибунал в сентябре 1945 года забыл возбудить соответствующее ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР.

В июне 1971 года Главный военный прокурор генерал-полковник А. Г. Горный направил в отдел наград Президиума ответ о том. что в ходе задержания Килюшика награды и документы у него не изымались, и что. по материалам дела, они были изъяты у него бандитами[247].

В том же году И. С. Килюшик был лишен звания Героя Советского Союза[248].

Похожая судьба у младшего сержанта Г. П. Вершинина. Он был удостоен звания Героя Советского Союза посмертно за бой в ночь на 3 июня 1942 года у села Волочек. Его отделение в составе парашютно-десантного батальона уничтожило несколько десятков немецких солдат и офицеров, захватило 22 танка. 2 БТР и 4 миномёта. Когда началась немецкая контратака, отделение Вершинина уничтожило мост через реку.

Вершинин считался погибшим при взрыве. Но он оказался в плену, где согласился служить во вспомогательном охранном батальоне. Затем служил в рабочем сапёрном батальоне, а летом 1944 года бежал к партизанам

6 июля 1945 года военный трибунал войск НКВД Мурманской области осудил Г. П. Вершинина по статье 58–16 УК РСФСР к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. А 30 декабря того же года он был исключён из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 31 марта 1943 года.

И. С. Килюшик и Г. П. Вершинин стали «изменникамим», уже будучи Героями Советского Союза. Но в годы войны были случаи, когда советские граждане, в период оккупации сотрудничавшие с врагом, после мобилизации в Красную армию совершали героические подвиги и удостаивались Золотых Звезд, что. впрочем, тоже не спасало их от трибунала.

В июне 1946 года из Глинского райвоенкомата Сумской области в Президиум Верховного Совета СССР поступило секретное письмо, из которого следовало, что Литвиненко Николай Владимирович сотрудничал с немцами в 1941–1943 годах на территории Сумской области.

Сотрудники МГБ СССР вскоре установили, что указанный человек к этому времени был уже Героем Советского Союза и являлся курсантом Рижского военного пехотного училища. В августе 1946 года его арестовали, а в ноябре того же года военный трибунал Южно-Уральского военного округа осудил Литвиненко в закрытом судебном заседании в г. Чкалове к 10 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, с последующим поражением в правах на 3 года.

В приговоре говорилось, что Н. В. Литвиненко, работая в 1941–1942 годах статистом сельскохозяйственной общины и секретарем сельской управы, участвовал в проведении обысков у местных жителей, задержании неизвестного советского гражданина, подозреваемого в том, что он советский партизан. В марте месяце 1942 года Литвиненко добровольно поступил на службу в немецкую полицию, на должность полицейского, и шесть раз принимал участие в боевых операциях против партизан в районах Сумской. Черниговской и Полтавской областей. Кроме того. Литвиненко один раз конвоировал в районный центр Глинск граждан, для отправки их на каторжные работы в Германию, нес вооруженную охрану населенных пунктов, здания полиции, немецкого коменданта и шефа жандармерии. За службу в полиции Литвиненко получал от немцев обмундирование, продовольственный паек. 60–70 марок ежемесячно.

Далее в приговоре отмечалось, что «в связи с наступлением частей Советской армии, в августе месяце 1943 года Литвиненко эвакуировался в тыл немецкой армии, в Винницкую область, где проживал до января 1944 года, т. е. до призыва его в ряды Советской армии»[249].

Воевал Николай Литвиненко храбро, за форсирование реки Вислы был удостоен звания Героя Советского Союза. Однако Золотая звезда и орден Ленина на груди не спасли его ни от кары советского правосудия, ни от бессонных ночей и угрызений совести. Все эти годы он ожидал ареста, и даже пытался уволиться из армии, заполучив справку о том, что болен туберкулезом. Не помогло…

К сожалению, перечень лиц сотрудничавших с немцами, а после мобилизации награжденных за совершенные подвиги высшей наградой страны можно продолжить. Кроме уже упомянутых И. Е. Добробабина, И. С. Килюшика, Г. П. Вершинина, Н. В. Литвиненко, были осуждены и лишены звания Героев Советского Союза за службу у немцев лейтенант П. К. Мес-нянкин (Мяснянкин) и красноармеец Э. В. Черногорюк (Э. Г. Шнекенбургер). Оба были осуждены после войны по ст. 58–16 УК РСФСР на 10 лет лагерей каждый. Также по указанному основанию были лишены Золотых звезд (не по представлению суда) красноармеец П. А. Куцый (Кусый). старшие сержанты Е. Е. Сидоренко и А. С. Лашко[250].

5. О тайных обществах и организациях

После того как И. Сталин дал в 1941 году указание председателю Военной коллегии В. Ульриху убрать из приговора по делу генерала армии Павлова высосанные следователем из пальца обвинения в «заговорщицкой деятельности», число действующих на фронте «контрреволюционных заговорщических организаций» пошло на убыль.

В довоенном прошлом остались крупные «антисоветские заговоры» с участием высшего командного и начальствующего состава. «Контрреволюционеры» помельчали, действовали, как правило, в пределах одной части или подразделения. Их преступные действия зачастую были связаны с переходом или подготовкой к переходу на сторону врага. В ряде случае изменнические преступные группы формировались по национальному признаку.

«Особым отделом 23 армии разоблачена группа изменников, состоящая из 27 человек, которые являлись уроженцами Западной Украины. Организаторы этой группы Колодниц-кий и Мациевич оказались связанными с „ОУН“ (организацией украинских националистов) и действовали по заданию этой контрреволюционной организации… Подрывная деятельность этими врагами велась чрезвычайно конспиративно, членам группы были присвоены клички, на выполнение специальных заданий давались пароли и отзывы и т. д. К сентябрю 1941 г. эта группа наметила организованный переход на сторону противника с оружием. Суду военного трибунала предано 23 участника группы и 18 человек приговорены к расстрелу»[251].

Еще один пример. В обзоре о судимости среднего и старшего командного и начальствующего состава Военно-морского флота, составленном в феврале 1943 года, отмечалось, что командир БЧ-5 танкера «Передовик» военный техник 2 ранга Усов вел среди военнослужащих контрреволюционную агитацию, а затем создал на танкере контрреволюционную группу в количестве 14 человек, которая готовилась к уводу корабля за границу и уничтожению при этом командного и политического состава[252].

Историки знают, что к исследованию подобного рода дел всегда надо подходить с большой осторожностью, поскольку не все написанное следователями на бумаге соответствовало действительности. Архивное дело по обвинению Усова и членов его группы, к сожалению, обнаружить не удалось. Поэтому сегодня трудно судить — предпринимались ли командой танкера реальные шаги по подготовке к переходу на сторону врага? А вот по другому аналогичному делу сомнения в реальности преступных намерений проходивших по нему красноармейцев возникли только в 1990 году.

Согласно приговору, в ноябре 1942 года военнослужащие 250-й отдельной стрелковой бригады Мавлютов и Швец, оба ранее судимые, организовали «изменническую группу для перехода на сторону врага». Помимо них, в нее вошли еще 9 красноармейцев. Они неоднократно собирались и обсуждали план такого перехода, который предполагали осуществить сразу по прибытии на передовую линию фронта. Договорились, что сигналом для перехода к врагу станет зеленая ракета, запущенная Швецом.

7 февраля Мавлютов был арестован Особым отделом. Выяснилось, что еще летом 1942 года он попал на Воронежском фронте в плен к противнику, был завербован немецкой разведкой и переброшен на советскую территорию. Судя по документам, выполняя задание немцев. Мавлютов и привлеченный им для контрреволюционной работы Швец проводили среди военнослужащих антисоветскую агитацию — восхваляли немецкую армию, убеждали бойцов в лояльном отношении немцев к пленным красноармейцам и склоняли их к переходу на сторону врага.

Группу обезвредили и 20 марта 1943 года перед судом военного трибунала 55-й армии предстали 11 красноармейцев-заговорщиков во главе с Мавлютовым и Швецом. Все обвинялись по нескольким контрреволюционным статьям.

Мавлютова и Швеца суд приговорил к расстрелу. Остальных — к лишению свободы в исправительно-трудовых лагерях сроком на десять лет каждого.

Сомнения в справедливости и законности этого приговора в то время не возникли ни у бойцов, ни у командиров. Появились они лишь спустя многие годы у военного прокурора Ленинградского военного округа, который предлагал в своем протесте дело в отношении Мавлютова прекратить за недоказанностью обвинения, в отношении остальных осужденных — за отсутствием в их действиях состава преступления.

Доводы, которые привел в своем протесте прокурор, сводились к следующему. Обвинение Мавлютова в измене Родине основано только на его противоречивых показаниях. Действительно, на допросе 8 февраля 1943 года он показывал, что бежал из плена и был ранен во время побега. На допросе 10 февраля того же года, который длился всю ночь, с 23 часов до 6 часов утра. Мавлютов впервые заявил следователю, что в плену был завербован немецким офицером и специально переброшен в расположение Красной Армии для проведения антисоветской работы. Аналогичные показания дал он и в судебном заседании, где подтвердил, что вовлек для перехода на сторону немцев других военнослужащих, рассказывая им о своем нахождении в плену и о доброжелательном отношении немцев к русским военнопленным и к населению.

Из показаний Мавлютова, Швеца, Грязнова и других осужденных по этому делу усматривалось, что между ними действительно велись разговоры о переходе на сторону противника. Однако, по мнению прокурора, никаких конкретных действий по осуществлению такого перехода никем из них предпринято не было. Поэтому все разговоры осужденных о переходе на сторону противника в протесте предлагалось расценивать «лишь как обнаружение умысла, что само по себе не может служить доказательством покушения на измену Родине и создания группы для совершения этого преступления»[253].

Что касается обвинения Мавлютова и Швеца в антисоветской агитации, то как видно из материалов дела, высказывания этих лиц не содержали призывов к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений, предусмотренных ст. ст. 58—2 и 58—9 УК РСФСР, а потому состава преступления, предусмотренного ст. 58–10 ч,2 УК РСФСР не образуют.

Рассмотрев материалы дела и согласившись с доводами протеста, военный трибунал округа прекратил это дело.

Думаю, что у некоторых читателей зародились сомнения в правильности такого решения, хотя этот типичный для времен войны пример вовсе не сложен с юридической точки зрения. В последующих главах мы расскажем о военнослужащих, которые не на словах, а реально сотрудничали с врагом. Однако и по таким делам, когда состав преступления, предусмотренного ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР, был налицо, не всегда применимы резкие и однозначные оценки.

Надо сказать, что в числе «лидеров» по количеству выявленных и обезвреженных антисоветских групп был блокадный Ленинград. Об одной из таких групп, именуемой «Союз старой русской интеллигенции» и объединявшей научных работников, мы уже рассказали. Анализ обнародованных документов подталкивает к мысли, что и некоторые другие антисоветские группы могли быть созданы чекистами искусственно.

Так, в спецсообщении Управления НКВД по Ленинградской области и городу Ленинграду № 9746 от 6 ноября 1941 года говорилось:

«.. По вскрытым за последнее время контрреволюционным формированиям также получены сигналы о готовящемся перевороте и стремлении враждебных элементов оказывать практическую помощь войскам.

1. Контрреволюционная группа из бывших людей, возглавляемая б. бароном Штакельбергом, готовится к приходу немцев и в этом направлении проводит антисоветскую работу. Один из участников группы художник Афанасиу нашему агенту сообщил, что он является сторонником поражения СССР и готовится принять участие в терроре против коммунистов. Для этой цели изыскивает оружие. Афанасиу рассказал агенту, что в октябре в поселке Ольгино он встретился с командиром воинской части, который сообщил ему об отрицательных настроениях в армии и возможном военном перевороте к 24-й годовщине Октябрьской Революции.

Афанасиу арестован. Производим аресты остальных участников группы.

2. Родственники белоэмигрантов Зайцевых — Бочагова и ее муж Соколов (сын б. директора царскосельской гимназии, в данное время командир взвода 26 полка связи) группируют вокруг себя б. офицеров царской армии и командиров Красной Армии. Участники группы устраивают сборища и обсуждают, вопросы, связанные с приходом в Ленинград немецких войск. В конце октября Бочагова сообщила нашему агенту, что к Октябрьским праздникам готовится вооруженное выступление военных и открытие фронта немцам. Участники группы Соколов и Невский (командир взвода отд. ж.д. батальона) готовятся перейти на сторону врага.

Бочагова и Соколов арестованы. Следствие форсируем.

3. Контрреволюционная группа, возглавляемая художником Быковым, ставила перед собой задачу создания повстанческой фашистской организации «Нацист». Организация должна была оказывать вооруженную помощь немецко-фашистским войскам для захвата Ленинграда.

Осуществлению вражеских замыслов помешал их арест…»[254].

В обобщенном донесении, которое Л. Берия направил 20 августа 1941 года руководителям Государственного комитета обороны, отмечалось, что с начала войны и до 1 августа 1942 года в Красной армии было обезврежено 20794 чел., изменивших или пытавшихся изменить Родине, в том числе 550 изменнических групп[255]. В эти группы входило более 2,5 военнослужащих.

В этом донесении приведено немало примеров осуждения трибуналами руководителей и членов заговорщических групп, но ни одного крупного военачальника среди них нет.

Действовали такие группы не только на фронте. Например, в отчете руководства ГУЛАГа отмечалось: «В течение 1941–1944 гг. в лагерях и колониях вскрыто и ликвидировано 603 повстанческих организаций и групп, активными участниками которых являлись 4640 человек». Большинство таких организаций были мифическими. Но в отдельных колониях действительно были созданы подпольные организации. Например, «Железная гвардия», «Русское общество мщения большевикам» и др[256].

Одно из отличий «заговорщических групп», действовавших в годы войны, от довоенных антисоветских военных организаций заключалось в том, что нередко это были не мифические. сфабрикованные по сценарию НКВД организации, а реально действовавшие общества и группы. Правда, не все из них преследовали контрреволюционные цели. Поэтому в отдельных случаях действия «заговорщиков» квалифицировали по другим статьям.

Например, летом 1944 года в 268-м батальоне авиационного обслуживания сотрудниками «Смерша» была выявлена созданная молодыми офицерами еще в апреле «хулиганская организация «Союз холостяков авиационных военных лейтенантов».

Этот «Союз» учредили десять лейтенантов. Их сборища, по докладу начальника Особого отдела 2-го Белорусского фронта «сопровождались коллективными пьянками, нецензурной бранью и другими хулиганскими действиями». В числе основных пунктов обвинения фигурировал и такой — «участниками этой организации была составлена хулиганская песенка на мотив Государственного гимна СССР»[257]. Особисты по этому поводу сокрушались:

— В 37-м за это всех бы к стенке поставили. А теперь приходится мелочевку вменять.

Мелочевкой была часть 2 ст. 74 УК РСФСР, предусматривавшая наказание за буйное хулиганство до 5 лет лишения свободы. Главные инициаторы созданного «Союза холостяков» лейтенанты Воронов и Исаков были преданы суду по этой статье, а остальных разжаловали в рядовые и направили исправлять вину на передовую.

В том же докладе председателя военного трибунала 2-го Белорусского фронта о судимости офицеров за 1944 год было приведено еще одно аналогичное дело. Разница лишь в том, что этому делу все же удалось придать контрреволюционную окраску.

Инженер-дорожник 104-го ОДЭБ капитан Бородкин и офицер того же батальона Шапиро создали тайную организацию, которая называлась «Общество оболтусов с высшим образованием». В нее вошло 9 офицеров. Было установлено, что «общество развивало существующие в офицерской среде нездоровые настроения — недовольство службой, неправильным использованием специалистов». Выяснилось и то, что Шапиро ранее уже был осужден за антисоветскую деятельность. Этого оказалось достаточным для того, чтобы действия всех членов «Общества оболтусов», проводивших «в течение года контрреволюционную агитацию», квалифицировать по ст. 58–10 УК РСФСР. Досталось и партийным органам. В донесении председателя трибунала фронта отмечалось: «Парторганизация не знала о существовании общества и в апреле 1944 года предложила Бородкину вступить в партию. Он ответил контрреволюционным клеветническим выпадом против партии и ее руководителей, заявив, что в партию вступать не желает[258].

Глава 7. Плата за предательство

1. Плен равносилен предательству

Высказываются разные мнения по поводу того, заявляли или нет руководители советского государства о том, что в СССР не существует понятия «военнопленные» — есть лишь «дезертиры, предатели Родины и враги народа». Но то, что фактически действовала формула — плен равносилен предательству — фронтовики знали хорошо. И это была одна из основных причин, по которой многие военнопленные стали сотрудничать с врагом. Подсчитать точное их число практически невозможно. По разным оценкам, на стороне немцев воевало или оказывало им различную помощь от 800 тысяч до 1 миллиона человек. Значительную их часть составляли «хиви»[259], включая тех, кто служил во вспомогательной полиции, охранных командах и восточных батальонах, а также — «власовцы» и военнослужащие казачьих, национальных и некоторых других формирований[260]. В свою очередь, большинство из них были набрано немцами на службу из числа граждан оккупированных областей и военнопленных. Как принудительно. так и добровольно. История сохранила примеры, когда в начальный период войны убегали целыми подразделениями. Так, в августе 1941 года на сторону врага перешел командир 436-го полка Красной армии майор И. Н. Кононов вместе с большой группой военнослужащих этого полка, включая заместителя командира по политчасти батальонного комиссара Д. Панченко. Кононов записал в своем дневнике: «22 августа 1941 года 436-й стрелковый полк, 155-й стрелковой дивизии, под командованием майора И. Н. Кононова, вступил в открытую борьбу против советской власти, перейдя на сторону немцев»[261].

Войска Комитета освобождения народов России (КОНР), именуемые также Русской освободительной армией (РОА) генерала А. А. Власова — наиболее известный пример организованного сотрудничества бывших военнослужащих Красной армии с фашистами.

О РОА и ее командирах написано достаточно много. Поэтому мы остановимся лишь на основных причинах, породивших это явление, которые нашли отражение в материалах архивных следственно-судебных дел.

Известно, что большинство предателей было осуждено военными трибуналами за измену родине в послевоенные годы.

1 августа 1946 года Военная коллегия Верховного суда СССР провозгласила приговор по наиболее громкому делу в отношении так называемого «власовского ядра». На скамье подсудимых оказалось тогда двенадцать наиболее одиозных предателей, изменивших своей Родине. Пятеро из них являлись генералами Красной армии. Доказательства их преступной деятельности были собраны следствием в 29-ти томах. К смертной казни через повешение были приговорены: А. А. Власов. В. Ф. Малышкин. Г. Н. Жиленков, Ф. И. Трухин. Д. Е. Закутный. И. А. Благовещенский, М. А. Меандров, В. И. Мальцев, С. К. Буняченко, Г. А. Зверев. В. Д. Корбуков и Н. С. Шатов.

Всего, по данным историка К. М. Александрова, общая численность офицерских кадров Русской освободительной армии А. А. Власова в апреле 1945 года превысила 4 тысячи человек. более 300 являлись представителями командно-начальствующего состава Красной армии, флота и органов госбезопасности СССР. Среди них — «генерал-лейтенант, 5 генерал-майоров, комбриг, бригадный комиссар, 28 полковников, капитан I ранга…»[262].

В своем поведении и поступках эти люди, большинство из которых были военнопленными. «руководствовались разными и противоречивыми мотивами»[263].

Военный историк Д. А. Волкогонов писал об этих мотивах и причинах, подталкивавших советских военнослужащих на путь предательства: «Еще были живы обиженные Советской властью. Многих заставлял идти на путь сотрудничества с захватчиками страх, стремление приспособиться, выжить. Некоторые, особенно в 1941 году, считали, что немцы пришли надолго, если не навсегда. Ну и. наконец, во все времена были и. наверное, будут слабые, безвольные, а то и просто мерзкие люди, способные на подлость, предательство, измену»[264].

Анализ изученных архивных дел показывает, что действительно для большинства военнослужащих, согласившимся сотрудничать с немцами, доминирующим мотивом был страх за свою жизнь и стремление любым путем выжить. Поэтому многие из них при первой же возможности переходили к своим. Иногда целыми подразделениями, как это было в октябре 1942 года, когда в расположение наших войск перешли военнослужащие туркестанского и грузинского легионов.

В плену многим военнослужащих РККА пришлось делать нелегкий выбор между жизнью и смертью. Причем, смертью не столько от голода и холода, сколько от пули, которая поджидала их на родине, на основании приговора военного трибунала. Они сами признавались в этом на допросах. Например, начальник политуправления Воронежского фронта генерал С. С. Шатилов в июне 1943 г. отмечал в одном из донесений, что стойкость войск РОА на фронте будет обусловливаться тем страхом, который испытывают солдаты перед наказанием за измену Родине.

Не так давно обнародован текст выступления маршала Г. К. Жукова, которое полководец предполагал озвучить в 1956 году на несостоявшемся Пленуме ЦК. Там, в частности, сказано: «Некоторая часть военнослужащих, попав в плен и зная о неизбежности для них репрессий на Родине, естественно не проявляла стремления к тому, чтобы бежать из плена»[265].

В этой связи надо заметить, что немалое число командиров власовской армии не понаслышке знали о методах работы НКВД и военной юстиции. Заместитель А. А. Власова генерал-майор РККА В. Ф. Малышкин. находясь в 1938 году на должности начальника штаба Сибирского военного округа, был арестован в связи в делом о военно-фашистском заговоре и 14 месяцев провел в заключении. Командующий ВВС того же округа полковник В. И. Мальцев, возглавивший авиацию РОА. 11 марта 1938 года был арестован в том же году без всяких на то оснований и находился в заточении полтора года.

Командир 1-й пехотной дивизии вооруженных сил КОНР С. К. Буняченко, бывший полковник Красной армии, возглавлявший в 1942 году 389-ю стрелковую дивизию, был приговорен в сентябре 1942 года военным трибуналом Северной группы войск Закавказского фронта по ст. 193—20 п. «б» УК РСФСР к расстрелу, замененному 10 годами лишения свободы, с отсрочкой исполнения приговора. После этого, его назначили командиром 59-й отдельной стрелковой бригады. А в октябре того же года из-за нераспорядительности Буняченко эта бригада понесла существенные потери. «Опасаясь быть арестованным вторично — заявил он на следствии — 17 декабря 1942 года я перешел на сторону врага»[266].

Возглавивший находившуюся в стадии формирования 2-ю дивизию вооруженных сил КОНР полковник Г. А. Зверев с 1938 года находился в оперативной разработке НКВД как «заговорщик». С началом войны дважды побывал в плену. В 1941 году Зверев оказался вместе со своей 190-й стрелковой дивизией в котле под Уманью. Но сумел вырваться из плена и перейти линию фронта, после чего с трудом прошел двухмесячную проверку в фильтрационном лагере НКВД. А в 1943 году 350-я стрелковая дивизия, которой он тогда командовал, была разбита немцами под Харьковом. Попав в плен во второй раз. Зверев решил, что на этот раз его не пощадят и сломался.

Командир 3-й дивизии вооруженных сил КОНР полковник М. М. Шаповалов, служивший в довоенные годы в одном из дальневосточных укрепрайонов, тоже был необоснованно арестован по контрреволюционной статье и восемь месяцев провел в заключении.

Всего же среди «власовцев» из числа «представителей высшего и старшего комначсо-става РККА и ВМФ (113 человек) доля пострадавших от НКВД в 1936–1942 гг. составила 13 % (15 человек)»[267].

Надо признать, что аресты по надуманным обвинениям, сопровождавшиеся применением к подследственным физических методов воздействия, существенно подорвали их веру в справедливость Советской власти, породили у необоснованно репрессированных командиров чувства горечи, разочарования и обиды. И, безусловно, повлияли на их выбор перейти на сторону врага.

Генерал А. А. Власов в отличие от своих подчиненных не сидел и не арестовывался. Его карьера складывалась блестяще. В юности он закончил духовное училище, затем учился в духовной семинарии, готовясь принять священный сан. Но стал кадровым офицером Красной Армии, причем, если судить по документам, одним из лучших командиров. Неоднократно части и подразделения, которыми он командовал, признавались передовыми и «показательными» в масштабах военного округа, а 99-я стрелковая дивизия, которую Власов возглавлял перед войной, вообще была признана одной из лучших в Красной армии. Войну он встретил во Львове, во главе 4-го механизированного корпуса. Неплохо проявил себя под Перемыш-лем, при обороне Киева и в период контрнаступления под Москвой. Но «чертова отметина»[268]со временем все же проявилась. Когда Власов принимал роковое для себя решение предать Родину, он вряд ли руководствовался идейными соображениями. Чашу весов перевесили, скорее всего, его тщеславие, трусость, обида и неудовлетворенные амбиции. Поэтому многочисленные попытки представить «власовское движение» как альтернативу большевизму, по мнению автора, мало на чем основаны. Далее рассмотрим этот вопрос более детально.

2. Кто же он — генерал Власов?

Накал дискуссий вокруг фигуры генерала А. А. Власова не снижается уже много лет. В 2016 году неоднозначную реакцию в обществе вызвала докторская диссертация К. М. Александрова. Выводы историка резко контрастировали с уже опубликованными к этому времени документами в сборнике «Генерал Власов: история предательства». Составитель этого издания Т. Царевская-Дякина отмечала: «Даже если будут найдены какие-то новые документы или чьи-то письма и мемуары, общей картины они не изменят. Останется неизменным и главный вывод: Власов был предателем и марионеткой в руках врагов, с которыми воевал не только Советский Союз, но и другие страны антигитлеровской коалиции»[269].

Между тем. К. М. Александров придерживается иного мнения. В его диссертации генерал Власов ни разу не назван предателем. И даже — коллаборационистом.

Так кто же он — генерал Власов?

Отвечая на этот вопрос, обратимся к трагическим судьбам 80-ти советских генералов, оказавшихся в годы войны в плену и поразмышляем над той зыбкой гранью, которая отделяет предателей от героев.

Около 30-ти побывавших в плену генералов после войны были осуждены трибуналами за измену Родине и другие контрреволюционные преступления.

Все ли они действительно предали родину? Оказалось, что нет. Из 30 человек к настоящему времени половина реабилитирована. Тогда как генералу Власову в реабилитации было отказано[270].

Архивные дела в отношении этих генералов наглядно свидетельствуют, что грань между предателями и теми, кто оступился, проявил слабость, действительно очень тонка. А анализ доказательственной базы, положенной в обоснование степени их вины — весьма сложен. Прежде всего, это касается мотивов и целей, которые они ставили перед собой, когда шли на сотрудничество с врагом.

Поясню эту мысль на примере двух генералов — А. А. Власова и М. Ф. Лукина. Оба хорошо себя зарекомендовали в начальный период войны. Оба оказались в плену, в ранге командующих армиями. Оба, согласно архивным документам, пошли на сотрудничество с немцами. Но в историческом формуляре Великой Отечественной войны они по разные стороны баррикад: Власов — предатель[271]. Лукин — Герой России. Хотя и он долгие годы жил «в обстановке политического недоверия» (слова из письма М. А. Шолохова в Главную военную прокуратуру) и был удостоен геройского звания только в 1993 году.

В чем же разница между ними?

Первое — обстоятельства пленения.

Второе — обстоятельства сотрудничества с немцами.

Генерал Власов при задержании не оказывал сопротивления, не скрывал, кем является на самом деле, на допросах давал подробные показания по всем задаваемым ему вопросам. А главное — вскоре после пленения сам проявил инициативу в сотрудничестве с врагом, направив немецкому командованию «Обращение бывшего командующего 2-й Ударной армией генерал-лейтенанта А.А.Власова… к Верховному командованию ОКХ об организации центра формирования русской армии для борьбы со сталинским режимом»[272].

Все это ставит под сомнение утверждения «адвокатов» Власова о том, что он руководствовался патриотическими чувствами и остался верным своей родине.

Что касается генерала М. Ф. Лукина, то он попал в плен тяжело раненым, находясь в бессознательном состоянии. В плену ему ампутировали ногу. Сотрудничать с врагом генерал Лукин отказался. Хотя историк Б. Соколов одним из первых, ссылаясь на ранее неизвестные архивные источники, стал намекать на предательство генерала. Якобы, он «передал немцам предложение создать альтернативное русское правительство, которое доказало бы народу и армии, что можно. бороться против ненавистной большевистской системы“, не выступая при этом против интересов своей родины»[273].

Основной документ, которым оперировал Б. Соколов — протокол допроса генерала Лукина от 14 декабря 1941 года. На самом деле это не протокол допроса, а отчет о «непринужденной беседе» с генералом Лукиным, составленный через два дня после этой беседы[274]. Но даже, если называть это показаниями Μ. Ф. Лукина и исходить из их подлинности, то при аутентичном переводе[275] вы не найдете там слов о его желании сотрудничать с немцами.

Что есть в этом отчете (сообщении)? Критика большевистского строя. Неверие В ТО, что Гитлер несет освобождение народам России, в т. ч. от большевизма. Мнение о нежизнеспособности идеи о создании при участии немцев альтернативного правительства. Возможно, Μ. Ф. Лукин говорил, что «большевизм чужд русскому народу», и что большевики «слишком много крови пролили». Однако в этом отчете нет и намека на его желание принять участие в создании альтернативного русского правительства. Зато записаны слова генерала о том. что «вторгнувшийся враг — это агрессор, и с ним надо бороться» либо (в другой редакции перевода) — «в народе повсеместно живо сознание отпора иностранному агрессору»[276].

Где же тогда Б. Соколов откопал информацию о «сотрудничестве» генерала Лукина с немцами?

Вариантов немного — в сочинениях немецкого историка Й. Хоффманна об истории власовской армии, в статьях А. Н. Артемова, лидера «НТС» (Народно-трудового союза) или в воспоминаниях допрашивавшего Лукина капитана В. К. Штрик-Штрикфельдта. Последний, правда, не раз подчеркивал, что Лукин хотя и готов был. «невзирая на свою инвалидность, стать во главе пусть роты, пусть армии — для борьбы за свободу, но ни в коем случае не против своей родины».

Написал Штрик-Штрикфельдт и о встречах Власова с Лукиным. Последний заявил Власову: «Из моего опыта в немецком плену, я не верю, что у немцев есть хоть малейшее желание освободить русский народ. Я не верю, что они изменят свою политику. А отсюда, Власов, всякое сотрудничество с немцами будет служить на пользу Германии, а не нашей родине»[277].

Сам Власов, как видно из протокола его допроса от 25 мая 1945 года, подтвердил, что встречался с Лукиным в лагере, находившемся под Берлином, и тот действительно сказал ему. что «немцам не верит, служить у них не будет, и мое предложение не принял»[278].

Теперь о позиции историка К. Μ. Александрова. Признавая, что Власов совершил государственную измену, он добавляет, что генерал изменил нехорошему государству, «систематически истреблявшему миллионы собственных граждан». В своих публикациях Александров акцентирует внимание на том. что жизненные риски генерала Власова резко возросли после того как он пошел на сотрудничество с немцами. По мнению историка, он «прекрасно понимал. что меняет лагерный барак… не на «комфортный особняк», а на петлю во дворе Бутырской тюрьмы». В подтверждение этого тезиса К. Александров приводит «малоизвестные слова генерал-лейтенанта М.Ф.Лукина. которыми бывший командующий 19-й армией отчасти мотивировал собственное нежелание участвовать во власовском движении: «Я знаю, что меня ждёт на Родине: пенсия и скромный домик, где я как калека мог бы дожить свою жизнь». А затем (противопоставляя Власова Лукину) резюмирует: «И как бы к Власову и его поступку ни относиться, нельзя не признать очевидного: вполне благополучный, успешный советский генерал, обласканный Системой и вождём, сознательно отказался «от пенсии и скромного домика» во имя призрачной, почти неосуществимой возможности стать во главе антисталинского движения»[279].

Вопрос о том. насколько этот выбор генерала Власова был сознательным, далеко не прост. И не столь очевиден, как это кажется К. М. Александрову. Он был бы очевиден лишь в одном случае — если бы Власов не верил в победу фашистов и верил, что РККА разгромит Вермахт. Но его действия скорее свидетельствуют об обратном. Доминирующим мотивом в поведении Власова было спасение своей жизни. А цель, которую он выбрал для реализации этого мотива, является вторичной.

В этой связи важно заметить, что историк К. М. Александров, точно очерчивая детали этой истории, подробно описывая положительные качества и поступки генерала Власова, упускает (или умышленно затушевывает) главное — сам факт предательства. Нет необходимости подробно об этом говорить, поскольку на это обстоятельство уже обратили внимание оппоненты историка. Так. в отзыве Б. П. Белозёрова прямо сказано, что соискатель «умышленно спрятал истинную проблему задуманной темы — предательство Власова и его последствия». По мнению доктора исторических наук М. И. Фролова, утверждение исследователя о том, что власовское движение представляло собой опыт социального протеста против советского государства «вытекает из принципиального ошибочного определения характера войны СССР и нацистской Германии», как противоборства «двух симметричных тоталитарных режимов»[280].

Теперь о «пенсии и скромном домике», от которых отказался генерал Власов и не отказался генерал Лукин.

Убежден — не об этом думал генерал Лукин, когда отказывался от предложений предателя Власова. Хотя, вероятно, он не раз вспоминал в плену отчий дом в деревне Полухтино Тверской губернии, который у него ассоциировался с родным Отечеством.

Даже в случае, если бы Лукин и говорил немцам о возможности своего личного выступления против правящего в России режима, это не давало бы нам оснований причислить его к предателям и изменникам Родины. Во-первых, говорить, это еще не значит действовать. Во-вторых, выступление против правящего режима не есть выступление против своего Отечества, своей земли, своего народа! В-третьих, речь в этом случае могла идти о выступлении не вместе с немцами и не в их рядах. А тем более — не в их форме. Власов же пошел на это. Он не предал «нехорошее» государство. Он изменил своей Родине.

Представляется, что именно здесь пролегает искомая нами грань. И это хорошо понимали практически все плененные немцами советские генералы. Кстати, из их показаний также следует, что М. Ф. Лукин остался верен своему солдатскому долгу и категорически отвергал сотрудничество с врагом. Ничего не «нарыли» на генерала в «Смерше». Кроме, «антисоветских разговоров». Но по этому поводу надо сказать, что, то не только Лукин, но и многие другие генералы, оказавшиеся в плену, негативно отзывались о Сталине и проводимой им политике.

Между тем. вряд ли есть необходимость убеждать кого-то в том, что отношение к Сталину, и отношение к Родине — это совершенно разные вещи. Именно здесь проходит водораздел между предательством и преданностью интересам Родины. Генерал Власов перешел этот Рубикон. Генерал Лукин остался чист как перед своей совестью, так и перед своим народом.

3. «Соколы» генерала Власова

Долгие годы о власовских «соколах» в нашей стране ничего не знали. Тема была абсолютно закрытой. Помню, как уже в середине восьмидесятых годов прошлого века, один из ветеранов военной юстиции чуть ли не шепотом рассказывал мне о двух летчиках, Героях Советского Союза, которые сразу после войны были расстреляны по приговорам военного трибунала за то. что служили у Власова. А через несколько лет об этом подробно написал немецкий историк Й. Хоффманн (Гофман)[281].

Командовал авиацией вооруженных сил КОНР бывший полковник Красной армии В. И. Мальцев. Он заявлял:

— Пощады нам не будет. Да мы и не собираемся просить пощады, потому что мы — не изменники своей страны, мы — борцы за освобождение русского народа от сталинской тирании.

Нечто подобное заявлял и генерал Власов. Но. если по поводу причин, побудивших его перейти на сторону немцев, споры продолжаются до сих пор, то в отношении Мальцева, все сходятся во мнении, что он действительно был идейным антисоветчиком.

Мальцев сам изъявил желание сотрудничать с немцами как только Крым оккупировали германские войска. Побудительным мотивом, подтолкнувшим его к принятию такого решения, явились, как уже сказано, необоснованные репрессии, совершенные в отношении него в 1938 году.

Рвение Мальцева фашисты оценили по достоинству и назначили его бургомистром Ялты. Он не раз выступал перед местным населением с призывами о необходимости активной борьбы с большевизмом, лично сформировал в этих целях несколько подразделений, в том числе карательный батальон. А в 1943 году Мальцев активно поддержал идею немецкого подполковника Г. Холтерса о создании русской добровольческой авиагруппы, которую и возглавил. Он без устали мотался по лагерям, подбирая и обрабатывая плененных советских летчиков. Их переправляли в учебный лагерь в польском городе Сувалки. Там «добровольцы» подвергались всесторонней проверке и дальнейшей психологической обработке, обучались, приносили присягу, а затем отправлялись в Восточную Пруссию, где в лагере Морицфельде формировалась авиагруппа, получившая в исторической литературе название — группа Холтерса — Мальцева…

В сетях Мальцева вскоре оказалось несколько попавших в плен советских асов. Среди них — майор И. И. Теников. сбивший тараном в сталинградском небе немецкий истребитель Ме-110. Герои Советского Союза капитан С. Т. Бычков и старший лейтенант Б. Р. Антилев-ский.

Для летчика-истребителя Бычкова 1943 год складывался удачно. Он храбро воевал. Сбил в воздушных боях более 10 немецких самолетов, получил два ордена Красного Знамени. О его судимости уже не вспоминали[282]. Бычков стал заместителем командира 482-го истребительного полка, 2 сентября 1943 года его наградили Золотой Звездой Героя Советского Союза. Удача изменила Семену Бычкову 10 декабря 1943 года. Огнем зенитной артиллерии его истребитель был сбит. Осколки ранили и летчика. Он выпрыгнул с парашютом, а после приземления был захвачен в плен.

Капитана Бычкова поместили в лагерь для пленных летчиков в Сувалках. А затем перевели в Морицфельде, где он вступил в авиационную группу Холтерса — Мальцева.

Было ли это решение добровольным? Однозначного ответа на этот вопрос нет и сегодня. В судебном заседании Военной коллегии по делу Власова и других руководителей РОА С. Т. Бычков был допрошен в качестве свидетеля. Он заявил суду, что в конце января 1945 года Мальцев предложил ему перейти на службу в «авиацию РОА» и после его отказа был им сильно избит, после чего оказался в лазарете. Но Мальцев и там не оставил его в покое, продолжая запугивать тем. что на родине его все равно расстреляют, и что выбора у него нет.

Между тем. в своей книге Й. Хоффман привел ряд доводов, указывавших на то, что это был спектакль, режиссерами которого выступили специалисты из НКВД. Но если даже немецкий историк прав, из этого вовсе не вытекает, что после пленения Бычков, да и другие летчики, не подвергались мощнейшей психологической обработке. Мальцев в ходе следствия подтвердил, что капитана Бычкова «длительное время обрабатывал в антисоветском духе»[283].

Сегодня известно, что многие летчики, оказавшись в плену, пошли на сотрудничество с немцами, рассчитывая при первом удобном случае переметнуться к своим.

Почему этого не сделали Бычков и Антилевский? Ведь у них. безусловно, такая возможность была. Вероятно, как раз по названной причине. Вначале их. молодых двадцатипятилетних ребят, подвергли мастерской психологической обработке, убеждая, что на Родину у них пути нет. что им уже вынесены заочные приговоры… А потом было поздно.

Впрочем, все это предположения. Установленным же фактом является то, что оба Героя не только согласились сотрудничать, но и стали активными помощниками Мальцева.

В следственно-судебных документах по делу Б. Р. Антилевского указано: «В конце 1943 года добровольно поступил в. Русскую освободительную армию" (РОА), был назначен командиром авиаэскадрильи и занимался перегонкой самолетов с немецких авиазаводов к линии фронта, а также обучал летчиков „РОА“ технике пилотирования на немецких истребителях. За указанную службу поощрен двумя медалями, именными часами и присвоением воинского звания. капитан“. Кроме того, подписал „воззвание" к советским военнопленным и советским гражданам, в котором возводилась клевета на советскую действительность и руководителей государства. Его портреты, с текстом „воззвания" немцами распространялись как в Германии, так и на оккупированной территории Советского Союза. Также неоднократно выступал по радио и в печати с призывами к советским гражданам вести борьбу против Советской власти и переходить на сторону немецко-фашистских войск»[284]

Повоевать в полную силу «соколы» генерала Власова не успели. Достоверно известно, что в бой с частями Красной армии бомбардировочная эскадрилья Антилевского вступила только 13 апреля 1945 года, поддержав огнем наступление 1-й дивизии РОА на один из советских плацдармов. 20 апреля авиационные части Мальцева перебрались в г. Нейерн. а еще через неделю капитулировали в районе Лангдорфа[285].

Офицерскую группу, численностью около двухсот человек, в которой оказался и С. Т. Бычков, направили в лагерь для военнопленных в окрестностях французского города Шербура. Туда же был доставлен и В. И. Мальцев. Он дважды пытался покончить с собой. Но избежать расплаты за предательство ему не удалось. На специально прилетевшем за ним «Дугласе» Мальцев в последний раз поднялся в воздух и был доставлен в Москву, где 1 августа 1946 года приговорен к смертной казни и вскоре повешен вместе с Власовым и другими руководителями РОА. Мальцев был единственный из них, кто не просил о пощаде и помиловании. Он лишь напомнил судьям Военной коллегии в последнем слове о своем необоснованном осуждении в 38-м году, подорвавшем его веру в Советскую власть. С. Т. Бычкова «приберегли» для этого процесса в качестве свидетеля. Вероятно, обещали, что, в случае дачи им нужных показаний, сохранят жизнь. Но вскоре, 24 августа того же года, военный трибунал Московского военного округа осудил его к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 4 ноября того же года.

Что касается Б. Р. Антилевского, то большинство исследователей утверждают, что ему удалось избежать выдачи советским властям, скрывшись в Испании, и что он был осужден к расстрелу заочно. Между тем. материалы уголовного дела в отношении Б. Р. Антилевского не дают оснований для подобного рода утверждений.

Трудно сказать, откуда берет свое начало «испанский след» Б. Антилевского. Возможно, по той причине, что его самолет Fi-156 «Шторх» был подготовлен для вылета в Испанию, а в числе офицеров, плененных американцами, его не оказалось. По материалам же дела, после капитуляции Германии он находился в Чехословакии, где вступил в «лжепартизанский» отряд «Красная искра» и получил документы участника антифашистского движения на имя Березовского. Имея на руках эту справку, он. при попытке пробраться на территорию СССР, был арестован сотрудниками НКВД 12 июня 1945 года[286]. Антилевского-Березовского неоднократно допрашивали, полностью изобличили в измене Родине и 25 июля 1946 года осудили военным трибуналом Московского военного округа по ст. 58—1 п. «б» УК РСФСР к высшей мере наказания — расстрелу, с конфискацией лично принадлежащего имущества. Данных о приведении приговора в исполнение в деле нет.

По странной иронии судьбы, согласно справке, изъятой у Антилевского при обыске, члена партизанского отряда «Красная искра» Березовского тоже звали Борисом.

В 2001 году Главная военная прокуратура по результатам пересмотра дела Б. Р. Антилевского пришла к заключению, что он не подлежит реабилитации[287].

К сказанному остается лишь добавить, что даже на примерах трагических судеб Бычкова и Антилевского, совершивших геройские подвиги во имя своей Родины, а затем скатившихся до ее предательства, вряд ли уместно давать резкие и однозначные оценки по поводу причин, толкнувших их на сотрудничество с немцами. Еще сложнее это делать в тех случаях. когда следственные органы искусственно подтягивали имевшие место в действительности противоправные поступки попавших в плен людей к контрреволюционной статье 58–16 Уголовного кодекса, а оправдывавшие обвиняемых факты и обстоятельства опускали и замалчивали. Между тем, материалы архивных дел свидетельствуют, что «сотрудничество» с немцами нередко было вынужденным и преследовало цель избежать смерти в лагере и добраться до своих[288].

4. Задолго до Нюрнберга

1 октября 1946 года в Нюрнберге был провозглашен приговор Международного военного трибунала, осудивший главных военных преступников. Об этом знают все. Меньше известно, что первые судебные процессы над гитлеровскими палачами и их пособниками провели советские военные трибуналы еще в 1943 году. Материалы некоторых из этих дел были представлены в Нюрнберге в качестве доказательств.

Уже в первые месяцы войны стало ясно, что, вопреки нормам международного права, немецко-фашистские захватчики на оккупированных территориях не только грабят, разрушают города, села и памятники культуры, но и ведут кровавую войну с мирными людьми. Нюрнбергский трибунал установил, что их массовое уничтожение было санкционировано нацистской верхушкой и готовилось задолго до войны. Это подтверждают многие документы. И прежде всего — план «ОСТ»[289].

Страшные свидетельства того, насколько фашисты преуспели в выполнении этого плана, впервые были зафиксированы в материалах судебных процессов военных трибуналов над нацистскими преступниками и их пособниками.

Проведение таких судов выдвинуло в повестку дня вопрос о создании правовой базы для применения репрессий в отношении иностранных граждан. В этой связи был разработан и утвержден Президиумом Верховного Совета СССР специальный Указ от 19 апреля 1943 г. «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и их пособников»»[290] который предусматривал применение к «немецким, итальянским, румынским, венгерским, финским фашистским злодеям» и их пособникам смертной казни через повешение.

Первоначально рассмотрение дел в отношении карателей и их пособников возлагалось на учрежденные в этих целях военно-полевые суды. Однако Указами от 8 сентября 1943 года и 24 мая 1944 года право рассматривать дела о преступлениях, предусмотренных Указом от 19 апреля 1943 года, было предоставлено военным трибуналам.

Один из первых таких процессов был проведен в Краснодаре. Он получил большой общественный резонанс и международную огласку.

Военный трибунал Северо-Кавказского фронта заседал в кинотеатре «Вулкан» с 14 по 18 июля 1943 года. И каждый день зал был забит до отказа. Люди стояли в проходах, в коридорах, на улице.

Трибунал установил, что по приказу генерал-полковника Руофа гестаповцы под руководством полковника Кристмана, нескольких офицеров и врачей — фашистов Герца и Шустера[291]в течение более полугода систематически истребляли мирное население Краснодарского края. Активно помогали им в этом находившиеся на скамье подсудимых пособники фашистов Тищенко. Речкалов, Ластовин. Пушкарев и другие палачи, предавшие Родину. Они участвовали в расстрелах и удушении отравляющими газами, которые вырабатывали специально оборудованные автомашины, так называемые «душегубки», около 7000 тысяч ни в чем не повинных советских людей.

Возмездие было суровым. Восемь преступников трибунал приговорил к смертной казни через повешение, троих — к каторжным работам сроком на 20 лет каждый[292]. Приговор приводился в исполнение публично — на городской площади Краснодара. По материалам процесса был снят кинофильм «Приговор народа». В этом документальном фильме отражен весь ход судебного разбирательства и исполнение приговора. Кроме того, на русском, английском и немецком языках были выпущены специальные брошюры, освещавшие процесс военного трибунала фронта.

В тот же году состоялся судебный процесс в Харькове. Один из комментаторов американской радиокомпании «Колумбия» назвал его «первым настоящим судом над военными преступниками во всей истории»[293]. Заседание военного трибунала 4-го Украинского фронта проходило с 15 по 18 декабря 1943 года в уцелевшем здании театра имени Шевченко. Вел судебное разбирательство председатель трибунала фронта генерал-майор юстиции А. Н. Мясников. Кроме многочисленных аккредитованных зарубежных журналистов на этом процессе присутствовали известные советские писатели и публицисты А. Толстой. Л. Леонов, И. Эренбург, П. Тычина и другие.

Примечательно, что один из подсудимых — заместитель командира роты СС при харьковской зондеркоманде СД унтерштурмфюрер СС Ганс Риц — имел высшее юридическое образование и знал, как международное право квалифицирует совершенные им преступления. Вместе с Рицем на скамье подсудимых оказались: офицер военной контрразведки германской армии капитан Рецлав и их пособник Буланов. Все они принимали активное участие в расстрелах и зверствах над военнопленными и мирными жителями. Хотя и являлись второстепенными фигурами. Но основные действующие лица, устроившие геноцид на харьковской земле, на процессе также были названы поименно. А их злодеяния зафиксированы в судебных материалах.

Как видно из приговора, «в период временной оккупации города Харькова и Харьковской области немецко-фашистскими захватчиками расстреляно и повешено, заживо сожжено и удушено посредством окиси углерода свыше 30 000 мирных, ни в чем не повинных граждан, в том числе женщин, стариков и детей». Все четверо лиц, представших перед военным трибуналом, были признаны виновными в совершении преступлений, предусмотренных частью первой Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, и приговорены к смертной казни через повешение.

На харьковском процессе было установлено, что вместе с осужденными чудовищные преступления на нашей земле творили офицеры и солдаты дивизий СС «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова». Свой кровавый след они оставили не только на Харьковщине. В ходе разбирательства на судебном процессе военного трибунала Киевского военного округа, состоявшемся в ноябре 1947 года, было установлено, что только в Полтавской области было убито и замучено 221 895 человек, в том числе 58 369 женщин и 11 256 детей. В Полтаве на скамье подсудимых оказались 22 фашистских карателя из танковой дивизии СС «Мертвая голова». В их числе были бригаденфюрер СС Беккер и генерал-лейтенант гитлеровской армии Шартов.

В те дни, когда в Нюрнберге заседал международный военный трибунал (20 ноября 1945 года- 1 октября 1946 года), состоялось несколько крупных судебных процессов в СССР — в Смоленске. Киеве. Минске, Николаеве, в Прибалтике и других местах. В основном, они проходили в декабре 1945 года — январе 1946 года.

Так. в декабре 1945 года состоялся суд в Смоленске. Председательствовал на нем генерал-майор юстиции А. Д. Горячев. Государственным обвинителем выступил старший советник юстиции Л. Н. Смирнов[294].

На скамье подсудимых находились 10 человек, участвовавших в карательных операциях и расстрелах мирных жителей Смоленской и Псковской областей: Р. Киршфельд. переводчик, Р. Модиш. лекарский помощник. Э. Эверет, командир отделения 490-го охранного батальона, И. Райшман. старший солдат 350-го пехотного полка, а также 6 военнослужащих 335-го охранного батальона.

Л. Н. Смирнов вспоминал: «В ходе предварительного расследования перед самим процессом лишь в восьмидесяти ямах-могилах, разрытых и обследованных судебно-медицинскими экспертами в Смоленске и пригородных районах, было обнаружено свыше 135 тысяч трупов женщин, детей, мужчин, расстрелянных или лишенных жизни в «душегубках»[295].

Далее Л. Н. Смирнов отметил, что в суде над нацистскими палачами в Смоленске впервые были юридически доказаны обвинения против врачей-нацистов, которые производили бесче-

ловечные опыты над живыми людьми. Один из подсудимых — лекарский помощник Модиш — после таких опытов над пленными офицерами и солдатами умерщвлял их путем инъекций строфантина и мышьяка.

20 декабря 1945 года при большом стечении народа на Заднепровской площади г. Смоленска семерых преступников повесили на основании Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года[296].

28 декабря 1945 года военный трибунал Ленинградского военного округа под председательством генерал-майора юстиции И. Ф. Исаенкова приступил к рассмотрению дела 11 военнослужащих Вермахта, обвиняемых в массовых убийствах советских граждан, их угоне в немецкое рабство, в уничтожении городов и сел и других злодеяниях, совершенных на территории Ленинградской области[297]. Перед судом предстали: генерал-майор Г. Ремлингер, капитан К. Штрюфинг, старший лейтенант Ф. Визе и другие военнослужащие батальона «особого назначения».

Наиболее заметная фигура среди подсудимых — генерал Ремлинген. Являясь в 1943–1944 годах военным комендантом г. Пскова, он организовал более 10 карательных экспедиций, в ходе которых фашисты из батальона «особого назначения» уничтожили более семи тысяч человек, в основном женщин и детей, и сожгли деревни и села, в которых эти люди проживали.

Восемь осужденных, в том числе генерал Ремлингер, были публично казнены 5 января 1946 года на площади Калинина у кинотеатра «Гигант». Это была единственная на невских берегах публичная казнь за весь XX век.

С 17 по 28 января 1946 г. в Киевском доме офицеров заседал военный трибунал Киевского военного округа под председательством полковника юстиции Т. Л. Сытенко. Государственное обвинение поддерживал генерал-майор юстиции А. А. Чепцов.

На скамье подсудимых находились 15 военнослужащих германской армии, чинивших злодеяния на территории Украины. Среди них — бывший начальник охранной полиции и жандармерии Киевской и Полтавской областей генерал-лейтенант полиции П. Шеер, бывший комендант тыла 6-й армии на территории Сталинской и Днепропетровской областей генерал-лейтенант полиции К. Буркхардт, бывший командир 213-й охранной дивизии генерал-майор Г. Фон-Чаммер унд Остен Эккардт, бывший гебитскомиссар Мелитопольского округа обер-штурмфюрер СС Г. Хейниш и другие немецкие военнослужащие.

29 января 1946 года на площади им. Калинина (ныне — Майдан Незалежности) состоялась казнь 12-ти осужденных фашистов, трое были приговорены к каторжным работам.

На следующий день был приведен в исполнение приговор военного трибунала, вынесенный на судебном процессе в Минске. 1 февраля — в Великих Луках, 3 февраля — в Риге. На последнем из этих процессов к смертной казни через повешение были приговорены и казнены семь преступников[298]: бывший верховный руководитель СС и полиции на территории Прибалтики обергруппенфюрер СС генерал полиции Ф. Еккельн. бывший военный комендант Риги генерал-лейтенант 3. Руфф, бывший комендант крепости Либава, генерал-лейтенант А. Дежон фон Монтетон и др.

Это, вероятно, была последняя публичная казнь, произведенная в СССР. Между тем, судебные процессы над карателями продолжались и после Нюрнберга[299]. Одно из последних таких дел слушалось военным трибуналом Московского военного округа в мае 1989 года. На скамье подсудимых находился Зыков — бывший командир взвода группы Шмидта. За активное участие в карательных операциях на территории Смоленской, Брянской, Орловской и других областей он был награжден несколькими медалями вермахта, имел звание лейтенанта немецкой армии. Таких отличий удостаивались только наиболее жестокие каратели. Зыков лично уничтожил немало мирных советских людей, в том числе женщин и детей. По закону к лицам, совершившим такие зверства, срок давности не применяется. Палач был приговорен к смертной казни.

Следующий наш рассказ еще об одном деле, также завершившемся публичной казнью. Оно слушалось в августе 1943 года в городе Краснодоне военным трибуналом войск НКВД Луганской области под председательством полковника юстиции Кабаненко. Обычное по тем временам дело. На скамье подсудимых — М. Е. Кулешов. В. Г. Громов, Г. П. Почепцов и И. Т. Чернышев. Они обвинялись в измене Родине по ст. 54—1 п. «а» УК УССР. Трое были приговорены к смертной казни и согласно решению Военного Совета Юго-Западного фронта 19 сентября того же года публично казнены[300]. Однако, через несколько лет, когда о подвиге молодогвардейцев заговорит вся страна, материалы этого и других судебных процессов над полицейскими, принимавшими участие в арестах, истязаниях и убийствах молодых подпольщиков Краснодона и другими лицами, обвиненными в предательстве «Молодой гвардии», приобретут совсем другую окраску и значимость…

5. Кто предал «Молодую гвардию»?

В течение пяти месяцев 1942 года в небольшом шахтерском городке Краснодоне, с населением немногим более двадцати тысяч, подпольная молодежная организация, насчитывавшая около ста человек, вела настоящую войну с оккупантами и их пособниками. Несмотря на молодость, молодогвардейцы хорошо понимали, что играют не в детские игры, а ведут смертельную схватку с злобным и коварным врагом. Действовала подпольная организация отважно и решительно. На счету подпольщиков не только распространение листовок и водружение красного знамени на зданиях города, но и несколько нападений на гитлеровские обозы, два пущенных под откос вражеских эшелона, взорванный мост, четыре повешенных предателя, несколько десятков уничтоженных фашистов и пожар на бирже труда, в результате которого были уничтожены списки людей, подлежащих угону в Германию.

В это трудно поверить, но в течение всего этого времени фашистские ищейки во главе с начальником полиции Соликовским не могли напасть на след молодежной организации. Начальник краснодонской жандармерии Отто Шен утверждал на следствии:

— Было ясно, что в городе действует организованный подпольный партизанский отряд, но выявить его нам долго не удавалось. Я каждодневно требовал от начальника полиции Соли-ковского и его заместителей усиления борьбы с советским патриотическим движением. Мы сбились с ног, но не могли найти следов подпольщиков.

Полицаи уже отчаялись в безуспешных поисках организации. И только после задержания подростка, торговавшего на базаре «экспроприированными» у немцев новогодними подарками и последовавшего затем предательского доноса подпольщики были разгромлены.

Аресты членов «Молодой гвардии» были проведены в начале января 1943 года. Схватили около пятидесяти человек. Их жестоко пытали — избивали до потери сознания, отрубали пальцы, ломали ребра, выкалывали глаза. А когда Красная Армия подходила к Краснодону, сбросили живыми в пятидесятиметровый шурф шахты и забросали его камнями и вагонетками.

Трагедия эта потрясла весь город. А затем, когда появился знаменитый роман А. Фадеева — всю страну. Именно благодаря писателю организация «Молодая гвардия» приобрела всенародную известность, а его талантливое произведение долгие годы оставалось непревзойденным по силе эмоционального воздействия на молодых людей. К сожалению, в 90-е годы книгу убрали из школьных программ и современная молодежь имеет весьма смутное представление о подвиге молодогвардейцев[301]

Впрочем, и наше поколение лишили возможности узнать о нем всю правду. Ведь А. Фадеев создал не документальное, а художественное произведение, в котором не все написанное соответствовало реальным событиям. Партийные же идеологи строго придерживались фадеевской трактовки этих событий и пресекали многочисленные попытки выяснить истину о структуре, кадровом составе и настоящих руководителях краснодонского подполья [302].

По этой причине подлинная история «Молодой гвардии» хранит немало загадок и тайн. В некоторых из них помогают разобраться архивные материалы проведенных в разное время судебных процессов, а также публикации, основанные на этих документах. В частности, очерк полковника юстиции Г. Глазунова «Судебный процесс над предателями «Молодой гвардии»[303]монография А. Гордеева «Подвиг во имя жизни»[304] и другие материалы[305].

Следственно-судебные документы позволяют, в частности, установить, как в действительности называлась подпольная организация, кто ею руководил и кто предал. Но не снимают всех вопросов, поскольку, как показал на допросе в 1946 году бывший следователь краснодонской полиции Т. Усачев «все следственные дела, в том числе и дело по «Молодой гвардии», были им сожжены недалеко от города Ровеньки.

Начнем с того, что на собрании в начале октября 1942 года подпольщики назвали свой антифашистский партизанский отряд «Молотом». А «Молодой гвардией» он, вероятно, стал по воле А. Фадеева. Не соответствуют истине и его утверждения о том, что создавалась и действовала организация под руководством партии, а ее лидером-комиссаром был Олег Кошевой. В действительности молодежь Краснодона по собственной инициативе встала на защиту Родины, создав подпольный отряд. Партийные руководители никакого участия в этом деле не принимали. Более того, партийное подполье к тому времени было провалено и практически разгромлено. Одной из причин провала исследователи считают предательство А. И. Боброва, помощника секретаря Ворошиловградского городского комитета партии, оставленного на оккупированной территории для подпольной работы[306].

В романе есть и другие неточности. Например, матери Сергея Тюленева после войны пришлось даже поменять паспорт в этой связи, поскольку Фадеев ошибочно назвал ее сына Тюле-ниным. Но самая большая ошибка известного писателя, сломавшая и исковеркавшая не одну судьбу, в том, что он изобразил О. Кошевого в романе единственным лидером организации. А роль ее реальных руководителей — Ивана Туркенича и Виктора Третьякевича — исказил, невольно закрепив за последним из них клеймо предателя. В силу этого обстоятельства А. Фадеев после издания романа так и не решился еще раз побывать в Краснодоне и до последних своих дней всячески избегал встреч с родителями молодогвардейцев. Понимая, что допустил ошибку и. оправдываясь, писатель не раз утверждал, что его роман является художественным произведением, в котором он имел право на вымысел. Но все персонажи романа были реальными лицами. И. все знавшие Третьякевича, без труда идентифицировали его в романе с образом предателя молодогвардейцев Стаховича. Совпадали даже детали — Стахович тоже являлся членом Ворошиловградского партизанского отряда, был администратором и конферансье, и его подвергли аресту в первый день нового 1943 года вместе с Е. Мошковым и И. Земнуховым.

Кто же создал и возглавлял подпольную организацию в действительности? В этом вопросе до сего времени имеются разночтения. В числе организаторов упоминаются И. Зем-нухов, Е. Мошков. В. Третъякевич, И. Туркенич, С. Тюленев.

Вначале в Краснодоне действовали разрозненные подпольные группы, у каждой из которых был свой руководитель. А в первых числах октября 1942 года на их совместном заседании было принято решение:

«1. Объединить все действующие группы в один партизанский отряд «Молот» под командованием И. Земнухова и В. Третьякевича;

2. Утвердить штаб в составе И. Земнухова, В. Третьякевича, И. Туркенича, В. Левашова, А Попова, Ст. Сафонова. Н. Сумского, руководителей пятерок: связных отряда и групп (пятерок);

3. Сформировать боевую группу отряда во главе с лейтенантом Советской Армии И. Туркеничем…»[307].

Между тем, в процессе практической деятельности отряда «Молот» его фактическим командиром стал наиболее опытный И. Туркенич. И. Земнухов выполнял обязанности начальника штаба, а В. Третьякевич — комиссара. Что касается О. Кошевого, то он одно время был начальником разведки, а незадолго до провала подпольной организации был избран ее секретарем и членом штаба. По этой причине сотрудники музея «Молодой гвардии» пришли к обоснованному выводу о том, что у подпольной организации было два комиссара — сначала Виктор Третьякевич, а затем Олег Кошевой, взявший на себя бразды правления сразу после распространившегося слуха о предательстве Третьякевича.

Обвинение последнего в предательстве основывалось не только на слухах. Показания об этом дал юрисконсультант Краснодонской полиции по криминальным делам М.Е.Кулешов. который проводил следственные действия после арестов молодогвардейцев, но после того, как сам оказался в статусе подследственного, стал упорно это отрицать. Так вот, Кулешов в ходе следствия и на допросе в суде военного трибунала, утверждал что Третьякевич не выдержал пыток и выдал членов штаба подпольной организации. Аналогичные показания давал вначале и Геннадий Почепцов. На вопрос следователя о том. что побудило его предать членов партизанского отряда «Молот», он сослался на И. Земнухова. заявив, что тот еще 18 декабря 1942 г. сообщил ему о предательстве В. Третьякевича и что именно это обстоятельство подтолкнуло его, Почепцова. к написанию заявления в краснодонскую полицию.

Между тем, анализ архивных материалов позволяет утверждать, что причины провала были следующими.

Приняв решение продолжать борьбу с врагом в составе партизанского отряда, молодогвардейцы решили запастись продуктами и с этой целью устроили налет на немецкую машину с новогодними подарками. А через несколько дней на рынке был задержан М. Пузырев, торговавший «конфискованными» у фашистов сигаретами. Подростка жестоко избили и он назвал фамилии Е. Мошкова и В. Третьякевича, передавших ему сигареты для продажи. А 1 января 1943 года они были арестованы. Задержали также И. Земнухова, который пошел в полицию выручать товарищей.

Г. Почепцов видел, как полицейские арестовали проживавшего с ним по соседству Евгения Мошкова. И возможно, именно это обстоятельство подтолкнуло его к предательству. Он обратился к отчиму В. Громову за советом. И тот предложил Почепцову немедленно сообщить о подпольной организации в полицию. Заявление пасынок написал на имя главного инженера шахты № 1 — бис Д. М. Жукова, который пользовался большим доверием немцев.

В судебном заседании военного трибунала Г. Почепцов заявил:

— Я решил подать заявление через Жукова, думая, что он заявление не передаст в полицию или передаст позже, и когда я буду арестован, то буду иметь оправдание, что я подавал заявление.

3 января 1943 года Почепцова допросил начальник полиции Соликовский, а затем за работу взялись следователи Ди дык и Кулешов. Последний после ареста показал на допросе 15 марта 1943 года: «Почепцов рассказал, что он действительно состоит членом подпольной комсомольской организации, существующей в Краснодоне и его окрестностях. Он назвал руководителей этой организации, вернее, городского штаба, а именно: Третьякевича, Лукашова, Земнухова, Сафонова, Кошевого. Руководителем общегородской организации Почепцов назвал Третьякевича».

Бывший заместитель начальника краснодонской полиции Подтынный, арестованный в 1959 году также показал в суде, что именно по доносам Г. Почепцова было арестовано подпольное ядро молодогвардейцев. Это же подтвердили на допросах следователь Усачев, полицейский Черенков и другие.

Установлено, что Почепцов действовал как провокатор. Его специально подсаживали в камеру к арестованным молодогвардейцам, а затем он доносил об услышанном Кулешову и Соликовскому.

Под давлением улик Почепцов вынужден был признать на завершающем этапе следствия свою причастность к гибели подпольщиков[308]. При этом он заявил следователю:

— Ни о каком предательстве Третьякевича мне не было известно.

Судя по показаниям В. Подтынного, а также бывших полицейских Ф. Лукьянова и И. Мельникова, Третьякевич так и не дал признательных показаний следователям полиции. Ответа на вопрос о том. почему сам Кулешов продолжал в суде говорить о предательстве Третьякевича, нет до сих пор. Некоторые историки считают, что связано это было с его личными неприязненными отношениями с семьей Третьякевичей. Утверждают также, что Кулешов умышленно, с целью ослабить волю молодогвардейцев и разъединить их, пустил среди арестованных слух о том. что Третьякевич не выдержал побоев и дал признательные показания. А затем уже придерживался этой версии до конца. Поддержал ее и следователь Усачев на допросе 6 ноября 1947 года.

Между тем, в этой связи уместен другой вопрос — если Третьякевич действительно встал на путь предательства, то почему его продолжали пытать? Причем наиболее изощренно и жестоко.

Более недели Виктора избивали плетьми с металлическими наконечниками, дважды подвешивали за шею, пускали по телу электрический ток. вводили в организм препарат, ослабляющий силу воли, использовали металлический «козел», подогреваемый до высокой температуры, а затем, так и не добившись своего, выкололи глаза и казнили. По свидетельству привлеченного к уголовной ответственности участника казни подпольщиков полицейского Давиденко, Третьякевич держался мужественно, схватил Захарова, заместителя Соликовского. и пытался прыгнуть в шурф шахты вместе с ним. но тот с трудом освободился из рук комиссара молодогвардейцев.

Между тем, партийные и комсомольские комиссии, расследовавшие вскоре после трагедии обстоятельства провала краснодонской подпольной организации, продублировали в своих заключениях клевету Кулешова, указав, что Третьякевич проявил малодушие и трусость, не выдержал пыток и, «стремясь спасти себя», выдал фамилии молодогвардейцев. После этого имя героя вычеркнули из истории, а писатель А. Фадеев вывел его в романе под фамилией предателя Стаховича:

Спустя годы, работники ЦК ВЛКСМ все же разобрались в том, что Третьякевич не был предателем и решили в целях реабилитации наградить его орденом Отечественной войны I степени (посмертно). Указ состоялся 13 декабря 1960 года. Сделали это по тихому, не решившись переписывать историю организации.

Образ И. Туркенича в романе тоже нарисован Фадеевым довольно блекло. Связано это с тем, что и в его биографии оказались «темные пятна». До «Молодой гвардии» Туркенич воевал на фронте, побывал в окружении и немецком плену, из которого бежал и спустя некоторое время оказался в Краснодоне. После провала подпольной организации он скрылся от полицаев и сумел перейти линию фронта. Его допрашивали в «Смерше» и, возможно, посадили бы. Но 13 сентября 1943 года состоялся Указ Президиума Верховного совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза (посмертно) наиболее активным участникам подпольной антифашистской организации «Молодая гвардия» комиссару Олегу Кошевому и членам организации — Ивану Земнухову, Ульяне Громовой, Любови Шевцовой и Сергею Тюленину.

Между тем, их командир Иван Туркенич был награжден всего лишь орденом Красного Знамени, что вызвало немало кривотолков. Ведь в представлении Военного совета Юго-Западного фронта о награждении основного ядра молодогвардейцев к званиям Героев Советского Союза Туркенич числился первым. Но был вычеркнут. Второй раз капитана И. Туркенича представляли к этому высокому званию вскоре после его гибели в бою за польский город Гон-гув. И вновь неудачно. Справедливость восторжествовала лишь спустя сорок шесть лет…

Пять месяцев существовала подпольная организация. И ровно столько же длилось следствие по делу предателей «Молодой гвардии». Представ перед судом и присутствовавшими на процессе родственниками погибших подпольщиков и несколькими оставшимися в живых членами организации, Кулешов, Громов и Почепцов всячески изворачивались, перекладывая вину друг на друга. Кулешов, например, отрицал свое участие в проведении следствия по делу «Молодой гвардии», но был изобличен Почепцовым и другими свидетелями. Громов же заявил, что не подстрекал пасынка писать заявление.

— Это ложь! — вскочил Почепцов. — Когда об арестах молодогвардейцев узнал отчим, он спросил меня: «Твоих ли товарищей арестовала полиция?» — «Да». - ответил я. — после чего он посоветовал мне подать заявление в полицию на членов молодежной организации и тем самым спасти себя и семью от ареста.

В качестве свидетелей были допрошены родители погибших подпольщиков — А. Г. Лукашов, М. Ф. Фомина, М. Т. Андросов. Т. П. Попова и другие.

Член «Молодой гвардии» Ольга Иванцова показала:

— Я присутствовала, когда из шахты был извлечен семьдесят один труп советских патриотов. Среди них было более сорока замученных молодогвардейцев. На теле каждого юноши и девушки были видны следы жестоких пыток. Некоторые трупы были без головы, с перебитыми руками и ногами, у других были отрезаны языки, уши…

Военный трибунал признал предателей виновными в измене Родине, т. е. в совершении преступления, предусмотренного ст. 54—1 п. «а» УК УССР и приговорил их к расстрелу с конфискацией личного имущества. 9 сентября того же года приговор был утвержден Военным советом Юго-Западного фронта. Ходатайства Громова и Почепцова о помиловании были отклонены Президиумом Верховного Совета СССР и 19 сентября 1943 года предателей повесили на площади в присутствии более 5 тыс. жителей Краснодона[309].

Это не единственное дело, связанное с деятельностью «Молодой гвардии». Так, в сентябре 1943 года были арестованы, а в следующем году осуждены начальник шахты Д. М. Жуков[310] и мать Почепцова — М. А. Громова[311].

Значительное число лиц было привлечено к судебной ответственности уже после Великой Отечественной войны. В частности, во внесудебном порядке были осуждены к различным срокам лишения свободы немецкие военнослужащие, причастные к казни подпольщиков — начальник жандармерии Краснодонского округа капитан Эрнст-Эмиль Ренатус[312], жандармы Отто Шен. Отто Древиц, Гидо Штрупперт, Эрих Шредер, Якоб Шульц. В тот же день, 29 октября 1949 года. Особым совещанием при МГБ СССР были осуждены бургомистр Краснодона В. И. Стаценко (Стаценков), начальник Ровеньковской полиции И. А. Орлов, полицаи и следователи Краснодонской полиции Т. В. Усачёв, И. Н. Черенков, В. И. Давыденко. Д. П. Бауткин, переводчик Т. И. Гейст. Каждый из них был приговорен к 25 годам лишения свободы (Стаценков и Орлов — с отбыванием наказания в тюрьме).

Не удалось разыскать и предать суду коменданта и начальника полиции Краснодона В. А. Соликовского и его заместителя В. С. Захарова (Шульгу). В. П. Подтынный после бегства из Краснодона изменил свои биографические данные и лейтенантом продолжил службу в частях Красной армии, был ранен, награжден советскими орденами и медалями. Его опознали только в 1959 году, арестовали и осудили 15 июля в закрытом судебном заседании Сталинского областного суда к 15 годам лишения свободы. Но этот приговор был опротестован «за мягкостью меры наказания» председателем Верховного Суда УССР и Подтынного вновь привезли из мордовского лагеря в места его преступной деятельности. При новом судебном разбирательстве 24 февраля 1960 года Верховный Суд УССР приговорил Подтынного к расстрелу.

Полицейский краснодонской полиции И. И. Мельников, принимавший участие в обысках, облавах и арестах молодогвардейцев, сбежав из Краснодона, в августе 1942 года устроился на службу в 304-ю пехотную дивизию Вермахта. Осенью 1944 года его задержали в Молдавии, но он скрыл свое прошлое и был мобилизован в 596-й стрелковый полк. В последние дни войны получил ранение в голову, был награжден медалью «За отвагу».

Арестовали Мельникова 14 мая 1965 года. А 16 декабря того же года он был осужден Луганским областным судом по ст. 56 ч. 1 УК УССР к расстрелу с конфискацией личного имущества. Дело слушалось во Дворце культуры имени «Молодой гвардии» в Краснодоне.

Надо также сказать, что после войны по постановлениям Особого совещания при МГБ СССР попали в лагеря и долгие годы необоснованно считались предателями «молодогвардейцев» их сверстники Ольга Лядская, Зинаида Вырикова, Георгий Стаценко (сын бургомистра) и однофамилец писателя Гурий Фадеев. В 1990 году Лядская и Вырикова были полностью реабилитированы военным трибуналом Московского военного округа.

Дело в отношении Г. Стаценко и Г. Фадеева, приговоренных 6 марта 1948 года Особым совещанием при МГБ СССР за предательство[313], соответственно, к 15 и 25 годам лагерей, также пересматривалось в 1954 году Главной военной прокуратурой. При этом, по сути, была установлена их непричастность к предательству подпольщиков, хотя прокуратура и не нашла оснований для реабилитации. Стаценко наказание было снижено до 10 лет в связи с отсутствием доказательств того, что он предал «молодогвардейцев», но вина в «измене Родине» была подтверждена, поскольку он «разделял антисоветские взгляды своего отца». Г. Фадеева тоже освободили досрочно, он отсидел в лагерях 10 лет.

6. Неизвестные военно-полевые суды

Как уже сказано, 19 апреля 1943 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников»[314].

Этот закон предусматривал в качестве основного наказания смертную казнь через повешение. Чтобы, как говорилось в документах того времени, «такими мероприятиями наглядно удовлетворялось справедливое чувство мести со стороны населения к немецко-фашистским злодеям и их прислужникам»[315]. Применять эту чрезвычайную меру в соответствии с Указом могли только чрезвычайные органы — специально учрежденные военно-полевые суды. В нашем сознании деятельность этих органов ассоциируется с временами П. А. Столыпина. А о военно-полевых судах 1943 — 1945 годов практически ничего неизвестно. Между тем. они действовали при дивизиях и корпусах Красной Армии. А Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 августа 1943 года, который в печати не публиковался, было предписано образовать военно-полевые суды также при кавалерийских, танковых и механизированных корпусах.

В их состав входили председатель военного трибунала, начальники политического отдела и отдела контрразведки «Смерш». Утверждались приговоры командирами соединений. Военно-полевые суды должны были рассматривать дела немедленно после освобождения занятой противником территории.

Первое дело, которое рассмотрел И мая 1943 года военно-полевой суд 100-й стрелковой дивизии под председательством майора юстиции Веремчука. вряд ли подпадало под Указ от 19 апреля 1943 года. По приговору суда был осужден и повешен рядовой 472-го стрелкового полка Гузенко, задержанный 7 мая при попытке перейти на сторону немцев с фашисткой листовкой — пропуском[316]. Лишь после рассмотрения нескольких подобных дел Главное управление военных трибуналов подготовило указание о том, что Указ от 19 апреля не подлежит расширительному толкованию и военно-полевые суды должны рассматривать дела, непосредственно связанные с немецко-фашистскими злодеяниями над мирным населением и пленными красноармейцами.

Об одном таком деле в отношении бывшего начальника полиции Супрягинской волости Почепского района Орловской области (в настоящее время — Брянская обл.). Н. Конохова, рассмотренном военно-полевым судом суда 18-й гвардейской стрелковой дивизии, рассказал Ф. Дунаев[317].

В сентябре 1943 года, после того как части 53-го гвардейского стрелкового корпуса освободили Почепский район, начальнику отдела контрразведки «Смерш» подполковнику Царькову доложили, что в деревне Шиячи задержан Николай Конохов, работавший при немцах начальником волостной полиции.

На допросе 23 сентября 1943 года задержанный показал: «В начале января 1942 года в деревню приехал начальник полиции Супрягинской волости Куриленко и предложил мне поступить в полицию. Недолго думая, я согласился. И с этого времени до августа 1943 года работал в волости полицейским. Моя деятельность заключалась в борьбе с хулиганством, выполнении заданий старшины волости, а также установленных немцами заданий по сбору с населения деревень налогов — мяса, хлеба, картофеля и других продуктов для поставки немецкой армии. Больше я ничего не делал. Каждый месяц мне платили 24 немецкие марки, а последние четыре месяца я, как начальник волостной полиции, получал 60 марок».

Конохов о многом умолчал, пытаясь уйти от ответственности. Когда же допросили односельчан, те подробно рассказали, как он избивал и издевался над людьми, как реквизировал скот и продукты питания. Причем, не только для немцев, но и для себя лично.

25 сентября 1943 года на обвинительном заключении, составленном в «Смерше» и утвержденном его начальником и прокурором, командир дивизии генерал-майор Заводовский наложил резолюцию: «Конохова Николая Васильевича предать военно-полевому суду».

В тот же день, в присутствии селян, было проведено судебное заседание военно-полевого суда 18-й гвардейской ордена Красного Знамени стрелковой дивизии под председательством гвардии капитана юстиции Чупракова.

Николай Конохов в суде признал вину в содеянном и рассказал о том, о чем умолчал на первом допросе: «.. силой оружия заставлял местных жителей выполнять необходимые для немцев работы и поставки. А когда крестьяне оказывали сопротивление и не отдавали скот и хлеб, я иногда толкал их и бил. Более того. тех. кто оказывал сопротивление, доставлял в волость, где с ними расправлялось гестапо…»

После допроса предателя о совершенных им преступлениях рассказали свидетели и потерпевшие. А затем был оглашен приговор: «Конохова Николая Васильевича на основании части I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года подвергнуть смертной казни через повешение с конфискацией всего имущества. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит»[318].

Интересные воспоминания о том. в какой обстановке проходили процессы военно-полевого суда, рассказал в своих воспоминаниях известный юрист профессор 3. Черниловский, который в годы войны был помощником военного прокурора 43-й армии. Он писал:

«Запомнился мне судебный процесс в Демидове, что в Смоленской области. Здесь были схвачены и арестованы не успевшие ретироваться гестаповские агенты.

Клубное здание, предназначенное для суда над ними, было заполнено до отказа. За наспех сколоченной загородкой сидели двое, один лет 25–30, другой совсем еще мальчишка. Оба «наши».

По недавнему указу суд над ними проходил по упрощенной процедуре, и назывался он «военно-полевым». Обвинение возлагалось на военную прокуратуру. Защиты не полагалось. Равно как и обжалования. Но конфирмация приговора о смертной казни сохранялась: соответствующей компетенцией наделялся командующий армией.

Мерой наказания служила смертная казнь через повешение. Публичная. На главной площади.

Оба обвиняемых, уже прошедшие через следственный механизм тех лет. давали свои показания с потрясающей откровенностью: доносили, участвовали в облавах, расстреливали…

Свидетели, главным образом женщины, робко и стараясь не глядеть на палачей, загубивших близких им людей, сообщали суду и затаившемуся залу страшные подробности. Волнение мешало им, и они замолкали на полуслове…»[319].

В архивах центральных органов военной юстиции сохранились и другие обнаруженные автором материалы, в том числе обобщающего характера, которые позволяют приподнять завесу секретности, долгие годы покрывавшие деятельность военно-полевых судов.

Изучение докладов председателей военных трибуналов фронтов позволяет сделать вывод, что наибольшее число дел слушалось военно-полевыми судами, сформированными в составе 1-го Украинского фронта. Они рассмотрели за 2 года (с мая 1943 по май 1945 г.) 221 дело на 348 человек[320]. Причем, наибольшее число дел было рассмотрено военно-полевыми судами этого фронта в конце 1943 — начале 1944 годов, то есть в период освободительных боев на Украине.

Первое по войскам фронта дело слушалось 16 октября 1943 года в селе Рудня военно-полевым судом 3-го гвардейского танкового корпуса. Перед судом предстали тогда обер-лейтенант Лейпель. лейтенант Вайс, обер-ефрейтор Цилмерман и ефрейтор Кайпер, разоблаченные в поджоге сел Сумской и Черниговской областей.

Военно-полевой суд 237-й стрелковой дивизии приговорил к смертной казни через повешение полицейского, бывшего военнослужащего Красной Армии Ювганова. Суд 280-й стрелковой дивизии вынес аналогичное решение в отношении руководителя районной управы Каме-нец-Подольской области Киндзерского. Военно-полевой суд 226-й стрелковой дивизии осудил немецких сельскохозяйственных комендантов — лейтенантов Рюшера и Бормана, а также старосту Лифера, которые занимались грабежами, угоном людей в Германию и руководили поджогами 5 деревень Сумской области[321].

Всего же военно-полевые суды фронта рассмотрели дела в отношении 43-х немецких военнослужащих, из них 5 человек было осуждено во время боев в Германии. Остальные осужденные — изменники Родины и пособники фашистов из числа советских граждан.

Военно-полевые суды рассматривали также дела в отношении членов националистических организаций, которые вместе с фашистами активно участвовали в массовом уничтожении мирных граждан и военнопленных на территории Западной Украины, Белоруссии и Прибалтики. В эти регионы по инициативе Л. Берии были направлены две специальные выездные сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР, которым Президиум Верховного Совета СССР 5 декабря 1944 года предоставил права военно-полевого суда. Выездные сессии, кроме того, рассматривали в порядке судебного надзора дела на лиц, осужденных к расстрелу военными трибуналами войск НКВД. К примеру, на Украине они осудили в течение месяца 311 человек. Приговоры о расстреле 199 человек были утверждены, в отношении 105 человек расстрел был заменен каторжными работами либо лишением свободы, а в отношении 7 осужденных приговоры были отменены[322].

Вместе с тем. документы свидетельствуют, что на многих фронтах деятельность военно-полевых судов не получила широкого распространения. Так, председатель военного трибунала Ленинградского фронта генерал-майор юстиции И. Ф. Исаенков писал: «Судебная практика военно-полевых судов в условиях Ленинградского фронта не получила своего развития. Больше всего дел рассмотрено в период наступательных боев войск фронта — в январе-феврале 1944 года. В это время военно-полевые суды рассмотрели 26 дел в отношении захваченных при наступлении фашистских интервентов из числа немцев и их пособников. По этим делам военно-полевыми судами осуждено 45 человек, из них 6 немцев… По характеру преступлений: 44 чел. осуждены за зверства и насилия в отношении советских людей и 1 чел. — за зверства и насилия в отношении пленных красноармейцев. Из 45 осужденных 27 были приговорены к смертной казни через повешение и 18 — к каторжным работам. Характерно, что из 6 осужденных немцев лишь один частично признал свою вину»[323].

При освобождении советскими войсками европейских стран практика работы военно-полевых судов также не получила распространения [324]. Хотя предполагалось, что именно на территории Германии военно-полевые суды будут работать с максимальной нагрузкой.

Генерал-майор юстиции Подойницын вспоминал: «Приближаясь с боями к территории Германии, мы рассчитывали, что предстоит большая работа для военно-полевых судов. Однако, как показывает статистика, этой работы военно-полевые суды не развернули. Вступая на территорию немецкой Силезии и Бранденбурга войскам фронта пришлось столкнуться с полной эвакуацией населения из городов. Эвакуация эта проводилась немецким командованием и ей способствовала геббельсовская пропаганда о большевистских зверствах»[325].

Можно назвать и другие причины ограниченного применения военно-полевыми судами Указа от 19 апреля 1943 года. Мы уже сказали, что военно-полевые суды могли создаваться только в дивизиях. Между тем, «не каждый председатель трибунала дивизии мог надлежащим образом провести военно-полевой суд в силу недостаточного опыта и кругозора»[326]. Кроме того, в период форсированного наступления все части дивизии или корпуса находились постоянно на колесах. За день проходили десятки километров. Генерал-майор юстиции Подойницын считал, что «если бы командование армии (фронта) располагало правом на образование военно-полевых судов, этот недостаток был бы устранен».

Реально рассматривать в такой быстроменяющейся остановке можно было лишь дела карателей и их пособников, задержанных, что называется, с поличным, когда их преступные действия были столь очевидны, что не нуждались в специальном расследовании. Между тем, по таким делам, как правило, для изобличения преступников требовалось проводить более или менее основательное расследование. Поэтому те же дела передавались в военные трибуналы.

Глава 8. Фемида в поверженном Берлине

1. По Закону № 10 Контрольного Совета

Вскоре после Победы, 29 мая 1945 года, на базе Его, 2-го Белорусского и Его Украинского фронтов была сформирована Группа советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ). А 6 июня того же года постановлением СНК создана Советская военная администрация по управлению советской зоной оккупации в Германии (СВАГ).

Главноначальствующим администрацией был назначен Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, членом Военного совета — генерал-лейтенант К. Ф. Телегин. Важную роль играл также заместитель Главноначальствующего по делам гражданской администрации и уполномоченный НКВД СССР по ГСОВГ комиссар госбезопасности 2 ранга (с 9 июля — генерал-полковник) И. А. Серов. Оба являлись друзьями Г. К. Жукова.

Тогда же были образованы военная прокуратура ГСОВГ во главе с генерал-майором Л. И. Ячениным и военный трибунал ГСОВГ, председателем которого был назначен генерал-майор юстиции А. Д. Стельмахович (до 17 сентября 1945 года). Его сменил генерал-майор юстиции Ф. Ф. Каравайков, который в 1946 году станет одним из судей в процессе по делу генерала Власова и его приближенных.

Под контролем СВАГ оказалось восемь германских земель, на которых действовали различные трибуналы: дивизий и армий, войск МВД. охраны тыла, на железнодорожном транспорте и др. Их неоднократно переподчиняли и подвергали различным реорганизациям. Так, в мае 1947 года в подчинение военного трибунала СВАГ были переданы 5 трибуналов гарнизонов. трибуналы земель/провинций и советского сектора Берлина, а также постоянные сессии на транспорте[327].

Надо отметить, что после победных залпов в деятельности военной юстиции наметилось несколько новых ключевых направлений: рассмотрение дел в отношении немцев, подпадавших под действие Закона № 1 °Cоюзного Контрольного Совета и советских граждан, которые в годы войны сражались на стороне противника; в отношении военнопленных, освобожденных из концлагерей, но не прошедших фильтрацию, а также пресечение многочисленных фактов насилия и грабежей со стороны военнослужащих в отношении местного населения и их имущества.

Применительно к некоторым из этих действительно болевых точек позднее появились мифы — о «разнузданном мародерстве», «первобытном изнасиловании целой нации» и других «зверствах» советских войск.

Начнем наш рассказ с деятельности трибуналов по рассмотрению дел в отношении иностранных граждан.

Известно, что с ноября 1945 года по октябрь 1946 года в Нюрнберге действовал Международный военный трибунал, осудивший главных нацистских преступников (высшие чины нацистской партии, СС. Вермахта и др.)[328]. В то же время, многие члены нацистских организаций и их соучастники были в те годы привлечены к ответственности советскими военными трибуналами. Они действовали в соответствии с Законом № 10 Контрольного Совета «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и против человечности». Закон был подписан сторонами-союзниками, в том числе Г. К. Жуковым. 20 декабря 1945 года. Его целью являлось «создание единой законодательной базы на территории Германии для обвинения военных преступников и других подобных правонарушителей, на которых не распространяется действие положений Международного Военного Трибунала».

Приказом СВАГ № 0128 от 29 декабря 1945 года «О проведении в жизнь Закона № 10 Контрольного Совета» организация судебных процессов в отношении лиц. указанных в этом законе, была возложена на военные трибуналы, действующие в советской зоне оккупации. Эта их деятельность являлась составной частью процесса денацификации, которая, в свою очередь, представляла часть плана «5 Д». согласованного на Потсдамской конференции.

Опергруппы и подразделения войск НКВД, подчинявшиеся И. А. Серову, регулярно «прочесывали» города, поселки и лесные массивы. «Улов» был практически после каждой операции. Так, сотрудниками оперативного сектора НКВД провинции Тюрингия был задержан бывший адъютант коменданта города Остров Псковской области Шотте. При обыске у него были изъяты фотоснимки, уличавшие Шотте в зверствах над советскими гражданами, после чего он признался, что лично участвовал в казнях[329].

В сентябре 1945 года Л. П. Берия докладывал И. В. Сталину, что оперативными группами НКВД на территории Германии арестовано 16 078 человек, из них: «шпионско-диверсионной агентуры противника — 483, руководящих и активных членов фашистской партии — 10 306. официальных сотрудников гестапо, СД и других немецких карательных органов — 1 313…»[330].

Среди них — бывший начальник карательного отряда Эмиль Геде, полицмейстер Альфред Майер, каратель Вальтер Гюнте и другие лица, преданные суду военного трибунала[331].

В мемуарах военного прокурора 5-й ударной армии Н. М. Котляра можно прочесть, как были задержаны в Берлине и изобличены в чинимых ими зверствах руководители и охранники нескольких концлагерей: комендант концлагеря Заксенхаузен Кайдль. второй начальник лагеря Август, третий начальник лагеря Кернер, начальник тюрьмы Эккариус и др., начальник охраны лагеря в Больших Борах Герман, старший охранник женского лагеря Гайден и др. По запросам из СССР были даны санкции на арест 239 карателей из 9-го немецкого батальона, осужденных военным трибуналом СВАГ летом 1947 года[332].

Выявленные в ходе денацификации бывшие члены и функционеры НСДАП помещались в спецлагеря НКВД, образованные на территории бывших нацистских лагерей и тюрем. Соответствующие документы опубликованы[333]. Всего действовало 10 спецлагерей. заключённые которых делились на «осуждённых» трибуналами и «интернированных». По разным оценкам, их общее количество в советской зоне оккупации составляло от 100 до 190 тыс. человек.

По нашим данным, обнародованным в 1990 году, всего было задержано 122 671 чел… 42 889 из них умерли (в первую очередь от голода или болезней). 756 были приговорены к смерти и казнены. 45 261 — освобождены, 12 770 — депортированы в Советский Союз для принудительных работ, статус 6 680 был изменён на военнопленных и 14 202 были переданы властям ГДР[334].

Приказом Главноначальствующего СВАГ № 35 от 26 февраля 1948 года комиссии по денацификации упразднялись, а рассмотрение дел на бывших нацистов и военных преступников передавалось новым немецким судам. Отдельные дела и ранее передавались в ведение немецкой юрисдикции, но лишь по ходатайствам немецкой стороны. При этом, приговоры утверждались руководством советской военной администрации.

Так. еще в октябре 1945 года И. А. Серов докладывал Л. П. Берии об аресте опер-сектором НКВД Саксонии унтершарфюрера СС Генриха Фрингса, фельдфебеля Рудольфа Шеленца и еще трех сотрудников Радебергского лагеря политзаключенных, принимавших участие в избиениях и расстрелах заключенных. А далее сообщалось: «По ходатайству областного комитета компартии Германии Федеральной земли Саксония, законченное следствием дело было передано на рассмотрение в Верховный суд Федеральной земли Саксония. Судебный процесс вызвал большой интерес и удовлетворение у местного населения города Дрезден. В процессе судебного следствия все обвиняемые признали свою вину, дав обстоятельные показания о зверствах и истреблении политзаключенных в лагере. Приговором суда обвиняемые Шеленц и Фрингс осуждены к смертной казни через повешение. Эппинг к пожизненному заключению. Герик к 6 годам тюремного заключения. Тайх к 3-м годам лишения свободы. Приговор в отношении Шеленц и Фрингс, после утверждения начальником Советской администрации, приведен в исполнение»[335].

Надо также сказать, что по свидетельствам архивных документов, по делам интернированных лиц методы работы некоторых советских следователей мало чем отличались от тех, которые они освоили на родине. Так, 30 мая 1946 года в ходе проводимой военным прокурором 5-й ударной армии проверки на территории тюрьмы опергруппы НКВД Гюстровского округа была обнаружена камера «строгого режима», с ледяной водой на цементном полу. В нее помещали тех арестованных, которые отказывались подписывать протоколы своих допросов. На момент проверки в этой камере был обнаружен подследственный Р. Шлейзе, простоявший в воде свыше 7 часов[336].

Бывало, что и военные судьи «взбрыкивали». В архиве Военной коллегии автор обнаружил интересный документ — представление члена военного трибунала земли Тюрингия майора Фетисова, который возбудил перед Военной коллегией вопрос о проверке в порядке надзора дела в отношении группы немецких граждан (Гериш, Кайль, Ситтич и др.). По Закону № 1 °Cоюзного Контрольного Совета они были осуждены к 20 годам каторжных работ каждый за участие в составе специальных карательных отрядов в массовых уничтожениях советских граждан, сожжении населенных пунктов и других преступлениях.

Военный трибунал СВАТ отменил этот вынесенный судьей Фетисовым приговор за мягкостью назначенного наказания и повторно указанные лица были осуждены другим трибуналом к пожизненному заключению. Однако Фетисов «стал на ту точку зрения, что отмена приговора по данному делу за мягкостью наказания не вызывалась необходимостью и в качестве смягчающего обстоятельства привел то, что они злодеяния в отношении советских людей совершали по приказу своих командиров».

Военная коллегия отвергла представление Фетисова, указав, что судом допущено «недопонимание существа рассматриваемого конкретного дела и недооценка его значения»[337].

Случаев, когда приговоры отменялись за «мягкостью», было немало.

Например, военный трибунал земли Саксония осудил руководителей лагеря при немецкой фирме «Бергман» Курта Фишера и Альфреда Рудольфа, избивавших заключенных, на 8 лет лишения свободы каждого. Приговор был опротестован, поскольку трибунал назначил осужденным наказание «по своей мягкости резко не соответствовавшее содеянному» [338].

Согласно справке заведующего 3-м Европейским отделом МИД. представленной В. М. Молотову 17 октября 1947 года, с начала оккупации и по 1 января 1947 года в местах заключения в советской зоне находились 14 820 человек, виновных в военных преступлениях. преступлениях против мира и человечности. Советские военные трибуналы привлекли к ответственности 14 240 человек, из них осуждено к смертной казни 138 человек, к другим мерам наказания — 13 960 человек и оправдано — 142 человека[339].

Всего же в ходе денацификации советскими военными трибуналами было осуждено около 17 тысяч человек.

2. Невозвращенцы и перебежчики

В числе задержанных в зоне советской оккупации, помимо военнопленных, освобожденных из концлагерей, было немало и других граждан СССР. Обратим внимание на две категории: тех. кто служил у немцев и пытался это скрыть и тех, кто, проходя в военное время службу в РККА, стал после Победы «перебежчиком».

В первой группе задержанных было немало «власовцев». Например, бывший подполковник РККА И. Ф. Руденко, командир 696-го полка 383-й стрелковой дивизии, в июне 1945 года был задержан американским патрулем и передан в советскую оккупационную зону. Военный трибунал ГСОВГ осудил И. Ф. Руденко к 10 годам лагерей, с последующим поражением в правах на 5 лет[340].

Бывший полковник Красной армии Е. Е. Афанасович. начальник артиллерии 193-й стрелковой дивизии, оказавшись в плену, пошел на сотрудничество с врагом, вступил в «Союз борьбы против большевизма», был назначен заведующим отделом пропаганды этого союза. В связи с наступлением Красной Армии сбежал в Германию, на момент вступления Красной Армии в гор. Хемниц работал переводчиком военного коменданта города[341].

К этой же категории задержанных можно отнести пытавшихся избежать возмездия карателей, полицейских, охранников лагерей и др. Например, в марте 1945 года освобожденные советскими танкистами военнопленные из лагеря Штутгоф. которых перегоняли на запад, сообщили, что в одном из домов охранники переодеваются в гражданскую одежду. Так были задержаны и позже осуждены военным трибуналом 1-й гвардейской танковой армии по ст. 58 —1 «б» УК РСФСР вахманы СС Василенко. Чернявский. Сидоренко. Терехов, Витольс. Лелкерис, Круклис. Новицкий (Новицкие)[342].

В немецком гор. Лойце сотрудниками опергруппы НКВД СССР была арестована бывшая директор школы М. А. Еремеева, которая в период оккупации Ростовской области выдала гестапо за вознаграждение 13 советских и партийных работников[343].

Этот перечень можно продолжать и дальше. А теперь о другом перечне. В него вошли военнослужащие РККА, дошедшие с боями до Берлина, а потом ставшие «невозвращенцами» и «перебежчиками».

До сего времени это одна из неизученных страниц истории, опубликована лишь малая часть архивных материалов, свидетельствующих о перебежчиках. Причины, толкавшие этих людей к побегам, были разными. Но в большинстве случаев присутствовал мотив, связанный с личными впечатлениями о том, как живут побежденные.

Ряд перебежчиков стали известными в связи с освещением обстоятельств их побегов в газетах или изданием ими лишенных (как правило) объективности книжонок. Это инженер-подполковник Г. А. Токаев, капитан В. Ф. Южаков (писал под псевдонимом подполковник Сабик Вогулов), старший лейтенант Б. Н. Ольшанский, младший лейтенант Г. П. Климов (И. Б. Калмыков) и другие.

В абсолютном большинстве случаев деяния «перебежчиков» следствие квалифицировало по ст. 58–16 УК РСФСР.

В Обзоре о состоянии судимости военнослужащих Сухопутных войск за 4 месяца 1946 года отмечалось: «Среди осужденных за измену родине встречаются военнослужащие, намеревавшиеся остаться проживать в иностранных государствах (Польше, Венгрии, Чехословакии. Австрии) и пытавшиеся получить иностранное подданство… Так. например. ВТ Центральной группы войск в 1 квартале 1946 года было осуждено 80 военнослужащих и 6 чел. — за покушение на совершение этих преступлений»[344].

Анализ последующих обзоров о судимости свидетельствует, что число таких преступлений постоянно возрастало.

В обзоре судимости военнослужащих Вооруженных сил СССР за 1947 и 1 квартал 1948 года отмечалось: «Всего за измену родине, совершенную после окончания Великой Отечественной войны осуждено в 1947 году 622 чел. и в 1 квартале 1948 года — 90 чел.». А далее говорилось, что «измена родине в этот период в основном заключалась в побеге военнослужащих за пределы СССР..»[345]. В Обзоре Главной военной прокуратуры о состоянии преступности в Вооруженных силах во втором полугодии 1948 года вновь подчеркивалось, что «наиболее распространенными формами измены являлись: переход в английскую и американскую зоны оккупации и также оседание на постоянное жительство за границей после демобилизации» [346].

Поскольку кардинально решить проблему перебежчиков не удавалось, советские военноюридические органы стали шире привлекать к ответственности иностранных граждан-пособников. Но с квалификацией таких действий возникла проблема.

Распоряжением Главного управления военных трибуналов № 003430 от 26 ноября 1947 года председателю военного трибунала СВАГ было дано указание о том. что преступления немцев, заключающиеся в оказании с их стороны пособничества советским гражданам в нелегальном переходе последних в зоны оккупации английской, американской и французской армий, а также за границу, следует квалифицировать по ст. ст. 16-59-10 УК РСФСР (способствование незаконному переходу границы), а не по ст. ст. 17-58-1 а и 17-58-16 УК РСФСР (пособничество в измене родине)[347].

Побеги за границу продолжались и в последующие годы. Один из перебежчиков — Герой Советского Союза майор Г. С. Антонов. Он прошел всю войну, храбро воевал, в марте 45-го стал Героем. После войны служил в составе советских оккупационных войсках в Австрии, где сошелся с австрийской подданной Ф. Нестервал. В связи с «моральным разложением» командование приняло решение отправить майора в СССР. Но Антонов, как свидетельствуют материалы дела, «не захотел возвращаться в Советский Союз и решил бежать вместе с Франциской на сторону американцев»[348]. 26 мая 1949 года он вместе с возлюбленной выехал на такси в г. Вену.

По результатам проведенного расследования несколько командиров были понижены в воинском звании и назначены на нижестоящие должности. Австриец Ф. Шролленберг, который советовал сожительнице Антонова, как лучше проехать в Вену, был арестован и осужден военным трибуналом на 25 лет лишения свободы[349].

7 сентября 1949 года состоялось заседание военного трибунала и по делу самого Антонова. Правда, судили его заочно. Кроме Шролленберга. в суде допросили в качестве свидетеля Дурнова, который ранее был осужден за измену Родине, но бежал из лагеря и в Вене стал сотрудничать с американской разведкой. По его словам, Антонов находился под опекой американцев и даже подарил одному из сотрудников разведорганов США свою звезду Героя Советского Союза.

Военный трибунал заочно осудил Антонова по ст. 58–16 УК РСФСР на 25 лет исправительно-трудовых лагерей, с поражением в правах и конфискацией имущества.

В том же году сбежал в американскую зону оккупации Германии оперуполномоченный отдела контрразведки войсковой части 22214 лейтенант Бондарев, где «установил связь с американской разведкой, на допросе которой сообщил известные ему данные о советских войсках, находящихся на территории Германии» [350].

Приговоры по таким делам — трафаретные. В них не содержится даже перечень доказательств. на которых суд основывал свои выводы. Но практически в каждом есть фраза о моральном разложении, пьянстве и посещении изменниками Родины ресторанов и других увеселительных заведений. Все названные офицеры были осуждены заочно, приговорены к расстрелу, с лишением воинских званий, орденов и медалей, а также конфискацией имущества. Во всех приговорах указано, что они являются окончательными и обжалованию не подлежат[351].

Надо также заметить, что. уголовные дела в отношении тех, кто бежал за «железный занавес» в конце 40-х годов, возбуждались не всегда. Нередко солдаты, офицеры или служащие вообще бесследно исчезали и сотрудники контрразведки долго ломали голову над тем. как квалифицировать тот или иной случай.

3. «До особых указаний высшей инстанции»

Массовая фильтрация советских военнопленных в победном 1945 году — явление в истории уникальное. Весь трагизм происходившего тогда заключался в том, что миллионы наших людей[352], испытавших в концлагерях все ужасы немецкого плена, советская сторона тоже стала помещать в фильтрационно-проверочные лагеря, а потом, по результатам фильтрации, многих отправила в исправительно-трудовые лагеря Гулага.

Известно, что число проверяемого после войны спецконтингента превысило 1,8 млн. человек. Из них около 1 миллиона успешно прошли проверку, 600 тыс. человек принудительно направили в составе батальонов для работы в промышленности. 339 тыс., то есть каждого шестого, осудили и поместили в советские лагеря. Сопоставив эту цифру с другой — общим количеством людей, привлеченных в 1945 году к судебной ответственности (357 тыс. чел.) — несложно предположить, что дела в отношении военнопленных преобладали тогда в практике работы военных трибуналов.

Исследование архивных следственно-судебных дел. позволяет говорить, что предатели и перебежчики составляли среди военнопленных всего несколько процентов. Остальные, даже в тех случаях, когда их судили по контрреволюционным статьям, были скорее жертвами войны, жертвами сложившихся обстоятельств.

Возьмем плененных немцами советских генералов. Среди них процент зачисленных в когорту предателей заметно выше[353]. Вместе с тем. из 32 человек, осужденных трибуналами, к сегодняшнему дню половина реабилитирована. Остальные признаны не подлежащими реабилитации и продолжают числиться предателями. Но все ли из них действительно предали родину?

Вопрос непростой. Возьмем для примера лишь два архивных дела. Они наглядно показывают — насколько зыбкой была грань между предателями и теми, кто оступился, проявил слабость, насколько сложен анализ доказательственной базы, положенной в обоснование степени их вины. Прежде всего, мотивов и целей, которые ставили перед собой эти люди, когда шли на сотрудничество с врагом.

Среди генералов, которые по результатам проведенной «Смершем» проверки «вели себя предательски и проводили антисоветскую деятельность», упомянуты бывший командир 27-го стрелкового корпуса генерал-майор П. Д. Артеменко, и бывший командир 171-й стрелковой дивизии, входивший в состав этого корпуса, генерал-майор А. Е. Будыхо.

В сентябре 1941 года эти генералы вместе с подчиненными частями оказались в киевском котле, где попали в плен.

Схожие биографии. Схожие судьбы. Оба расстреляны по приговору суда. Но сегодня лишь А. Е. Будыхо числится преступником. Хотя в плен он попал, будучи дважды раненым, а в 1943 году из плена бежал. П. Д. Артеменко, наоборот, судя по протоколу его допроса немцами, сдался в плен добровольно и освобожден был американцами только в 1945 году.

Обоснованность осуждения П. Д. Артеменко была подтверждена заключением Главной военной прокуратуры от 9 февраля 2001 года. Однако 16 декабря 2004 года, когда рукопись книги «Война на весах Фемиды» автор уже сдал в издательство, той же Главной военной прокуратурой генерал был полностью реабилитирован.

Вот такие метания современной военной Фемиды!

Проанализируем эти дела детальнее.

П. Д. Артеменко дважды приговаривали к расстрелу.

10 апреля 1942 года военный трибунал Юго-Западного фронта осудил его за измену Родине заочно. В основу обвинения была положена докладная записка начальника отдела боевой подготовки 40-й армии полковника Н. А. Никитина от 28 февраля 1942 года, в которой указывалась следующая причина его сдачи в плен — «бесполезность жертвовать собой и терпеть лишения, т. к. положение безвыходное».

После освобождения в 1945 году из лагеря П. Д. Артеменко до конца года проходил спецпроверку. По ее результатам был восстановлен в рядах Советской армии. В 1946 году ему вручили награды (орден Ленина и орден Красного Знамени), а потом снова арестовали.

Четыре тюремных года в статусе подследственного завершились вынесением Военной коллегией определения от 2 августа 1950 года. Этим судебным актом приговор Военного трибунала Юго-Западного фронта был отменен, и дело направлено на новое расследование. Однако через три недели, 26 августа 1950 года. Военная коллегия вновь приступила к рассмотрению этого дела. Обвинялся Артеменко в том, что не обеспечил руководство подчиненными ему войсками, в результате чего они в первый же месяц войны попали в окружение войск противника и были разгромлены, а сам Артеменко 27 сентября 1941 года сдался противнику в плен, не оказав при этом врагу никакого сопротивления. Находясь в плену, он выдал немцам известные ему данные о войсках Красной Армии, сведения о новых видах вооружения, написал обращение к солдатам и офицерам РККА о переходе к немцам, поддерживал связь с гестапо и, кроме того, клеветал на советское правительство и военнослужащих Красной Армии, а также заявлял о неизбежном поражении СССР в войне с Германией.

Военная коллегия приговорила Артеменко к расстрелу по той же 58-й статье. И приговор был приведен в исполнение.

Дело генерала А. Будыхо Главная военная прокуратура пересматривала трижды — в 1956, 1982 и 2001 годах. И каждый раз констатировала, что он осужден за измену Родине обоснованно и реабилитации не подлежит.

Архивные материалы свидетельствуют, что в Хаммельсбургском лагере Будыхо встретился со своим сослуживцем генералом И. Г. Бессоновым. Тот активно сотрудничал с немцами, основав в городе Веймаре «Политический центр борьбы с большевизмом» (ПЦБ). Будыхо принял предложение Бессонова и стал одним из его заместителей. Но. судя по всему, не оправдал высокого доверия. Во всяком случае. Бессонов признал в ходе следствия, что Будыхо, «являясь моим заместителем и одновременно начальником службы контрразведки, которая именовалась „управлением революционной безопасности", в силу своего физически-болезненного состояния и личных данных не проявил себя в полной мере».

Сам Будыхо причины своего недостаточно ревностного отношения к службе у немцев излагал в суде иначе:

— Перед тем. как вступить в отряд Бессонова, я имел беседу с последним и он при предложении мне о вступлении в его группу бросил такую фразу, что есть возможность вырвать хороших генералов из немецкого плена. Это запало мне в душу. Я думал, что таким путем, перейдя на территорию СССР, я немедленно пойду с повинной к Советской власти…

Далее Будыхо поведал суду о том. как. после расформирования ПЦБ. он был направлен в штаб 16-й немецкой армии, откуда совершил побег:

— 12 октября 1943 года я договорился со своим денщиком, бывшим партизаном Хижин-ским Александром совершить переход на сторону партизан. В этот же день вечером я с ним ушел из РОА и направился в сторону города Ново-Ржева. 19 октября 1943 года мы встретили группу партизан, к которым и примкнули»[354].

Из показаний Хижинского также следовало, что он «12 октября 1943 года по предложению Будыхо бежал с ним из расположения немецких войск».

Согласно немецким донесениям «в ночь с 12 на 13 октября 1943 года отлучился без разрешения и до сих пор не вернулся русский генерал-майор Будыхо Александр, направленный генерал-инспектором восточных войск в штаб командира 710-й восточной части особого назначения в качестве. туземного" штаб-офицера». Немцы обоснованно предположили, что «Будыхо перебежал к партизанам» [355].

Через неделю беглецы вышли в расположение 1-й Ленинградской партизанской бригады. Последовали допросы с пристрастием и 24 октября на основании постановления оперуполномоченного особого отдела бригады Хижинский за измену родине был приговорен к расстрелу. А Будыхо. как преступник особой важности. — переправлен на большую землю и вскоре арестован.

Арест санкционировали 10 ноября 1943 года начальник управления контрразведки «Смерш» Абакумов и Главный военный прокурор Носов.

В документах следствия бездоказательно утверждалось, что «не исключена возможность перехода Будыхо на сторону партизан по заданию немцев». Через несколько месяцев следствие было практически закончено. Но дело в суд не передали. В совершенно секретной справке. составленной 20 декабря 1944 года военным прокурором ГВП майором юстиции Лозицким, отмечалось: «Следствие по делу фактически завершено… дело ожидает особых указаний высшей инстанции»[356].

От кого конкретно и каких именно указаний ждал военный прокурор сказать трудно. Д. Волкогонову удалось установить, что Л. Берия показывал протокол допроса А. Будыхо Верховному главнокомандующему. Генерал в ходе этого допроса дал довольно подробные и точные характеристики многим советским генералам, находившимся в немецком плену, описал их настроения и отношение к созданию РОА. Но эта информация, видимо, не заинтересовала Сталина.

До марта 1950 года генерал Будыхо находился в заключении, ожидая своей участи. 15 марта было утверждено обвинительное заключение, а через четыре дня состоялось закрытое заседание Военной коллегии, на котором Будыхо был приговорен за измену Родине к расстрелу.

В обвинительном заключении утверждалось, что Будыхо, как заместитель Бессонова по ПЦБ. «действуя по заданию германской разведки под кличкой „Успенский", принимал участие в подготовке диверсионно-повстанческих кадров», которые должны были десантироваться в глубоком тылу СССР с целью захвата лагерей и организации совместно с заключенными антисоветских выступлений, а в июне 1943 года, после ликвидации ПЦБ, перешел на службу в РОА и являлся представителем этого формирования при штабе 16-й немецкой армии. О побеге генерала в этом документе ничего не говорилось. Следующая фраза обвинения гласила: «19 октября 1943 года Будыхо был задержан в тылу у немцев советскими партизанами и передан в распоряжение следственных органов»[357]. О том же. что он бежал и сам пришел к партизанам, не было сказано ни слова. Правда, когда дело Будыхо проверялось в Главной военной прокуратуре, этот вопрос не обошли вниманием.

В постановлении об отказе в пересмотре его дела от 11 сентября 1956 года есть такая фраза: «Объяснение Будыхо в судебном заседании о том. что он стал сотрудничать с немцами с целью побега из плена в Советский Союз голословно: явка Будыхо с повинной в 1943 году, когда на фронтах немецкие войска начали терпеть поражение от Советской Армии, не могла служить основанием для освобождения его от уголовной ответственности за совершенное преступление».

Согласитесь, весьма спорное утверждение. Тем более, что по другим делам в аналогичных ситуациях ГВП в те годы выносила и иные решения. Например, по делу батальонного комиссара Я. А. Чугунова. Как активный участник того же ПЦБ, он в 1944 году был осужден Особым совещанием при НКВД СССР к 10 годам лишения свободы, а в 1961 году полностью реабилитирован, поскольку «вступил в ПЦБ в январе 1943 года с целью изыскания возможности для перехода на сторону Красной армии»[358].

Из архивных материалов видно, что вынесению постановления об отказе в пересмотре дела Будыхо предшествовало следующее. За несколько дней до принятия решения дело было доложено заместителю Главного военного прокурора полковнику юстиции Д. П. Терехову, который волевым решением рассеял все сомнения прокурора отдела подполковника Соломко:

— Будыхо осужден правильно. Пишите постановление об отказе в пересмотре дела.

В 1982 году, когда это дело в очередной раз изучалось в Главной военной прокуратуре на предмет его пересмотра, военные прокуроры все же пришли к выводу, что в силу противоречивости доказательственной базы надо выносить постановление о возбуждении производства по вновь открывшимся обстоятельствам.

Следственный комитет КГБ СССР провел дополнительное расследование, после чего его начальник генерал-лейтенант юстиции А. Ф. Волков сообщил помощнику Главного военного прокурора — «изученные материалы свидетельствуют об обоснованности осуждения Будыхо». И производство по вновь открывшимся обстоятельствам было прекращено.

В третий раз дело генерала Будыхо было истребовано в ГВП для проверки в январе 2001 года. И хотя результат оказался таким же — осужден обоснованно — сомнения до сих пор остаются. Нельзя исключить, что последняя точка в этом деле еще не поставлена.

4. «Трофейное дело»

Взятие военных трофеев — право победителей. Как писал А. И. Солженицын, война и трофеи — неотделимы. То есть, само по себе — дело это оправданное. Тем более, что наша страна была оккупантами основательно разрушена и разграблена.

С 1943 года в соответствии с постановлением ГКО «О сборе и вывозе трофейного имущества и обеспечении его хранения» и соответствующими приказами наркомата обороны начали действовать трофейные роты, батальоны и бригады, собиравшие трофеи (от музейных экспонатов до целых заводов) и отправлявшие их в СССР. Там они распределялась по музеям, запасникам, архивам…

В 1944 году было узаконено отправление на родину одной посылки в месяц: солдату — весом 5 кг., офицеру — 10 кг., генералу — 16 кг.[359]. В основном, отправляли предметы первой необходимости из специального «посылочного фонда».

После окончания войны постановлением ГКО № 90360 от 9 июня 1945 года было предписано «выдать всем генералам в собственность, безвозмездно, из числа трофейных по одной легковой машине» (офицерскому составу — мотоциклы и велосипеды), а также предоставить возможность приобрести за наличный расчет пианино, охотничьи ружья, сервизы, ковры, фотоаппараты, часы и др. Кроме того, постановлением ГКО № 9054-С от 23 июня 1945 года предлагалось разрешить Военным Советам фронтов и армий «бесплатную выдачу из трофейного имущества в качестве подарков увольняемым по демобилизации красноармейцам, сержантам и офицерам, хорошо исполнявшим службу, некоторых предметов бытового пользования, а также организовать для них через хозяйственные аппараты войсковых частей и соединений продажу за наличный расчет трофейных товаров и предметов широкого потребления по утвержденной на одного человека норме»[360].

Между тем. установленный порядок зачастую нарушался. Многих военнослужащих поразил вирус наживы. Так. в донесении начальника политотдела 8-й гвардейской армии от 29 апреля 1945 года № 0713 сообщалось, что при задержании рядового 350-го легкоартиллерийского штурмового полка М. Ф. Попова в его карманах и в голенищах сапог было обнаружено: «четыре бумажника, игральные карты. 4000 оккупационных марок, 300 польских злотых, 2 пистолета, машинка для стрижки волос. 4 ножа, двое ручных и одни карманные часы, две лупы, одна золотая монета достоинством в 10000 марок, две русские золотые монеты (николаевские) по 10 рублей, 3 браслета. 11 золотых и простых колец». А далее констатировалось: «Безусловно, Попов с целью грабежа ходил по квартирам, забирал ценные вещи и забыл о своих обязанностях воина, превратился в бандита. Попов арестован, ведется следствие на предмет отдачи его под суд военного трибунала»[361].

Таких «барахольщиков» и «мародеров» осудили немало. И все же, до поры до времени, командование не относило эту проблему к числу наиболее острых. В приказах и донесениях лишь отмечалось, что такие факты разлагающе действуют на солдат и офицеров.

Ситуация кардинально изменилась после того, как в Кремле решили увязать присвоение больших объемов трофейного имущества с личностью Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Так появилось несколько оперативно-следственных, а затем и судебных дел, получивших условное обобщенное название — «трофейное дело».

Анализ архивных документов дает основания полагать, что возникновению этого дела способствовало следующее.

Сразу после Победы началась еще одна война. Точнее — две войны. Одна — холодная. о которой все знают. Другая — скрытая, тайная, о которой мы узнали лишь спустя десятилетия. Это была война против фронтовиков-победителей. Новая репрессивная волна намного перекрыла волны «большого террора» второй половины 30-х годов. Судите сами. В 1937 и в 1947 годах число заключенных в лагерях ГУЛАГа было приблизительно одинаковым — около 800 тыс. чел. Разница лишь в том, что в 1937 году удельный вес лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, составлял всего 12,8 % (около 105 тыс. чел). А в 1947 году — более 50 % (около 440 тыс. чел).

Одной из основных причин нарастания репрессий в послевоенный период стало резкое усиление критического настроя и брожений среди фронтовиков. Они прошли всю Европу и, возвращаясь, сравнивали «социалистический рай» с тем. как живут побежденные.

Руководство страны опасалось, что резкий всплеск инакомыслия может перерасти в бунт со стороны военных. А объединить и повести их за собой мог самый авторитетный в войсках маршал Г. К. Жуков. Поэтому острие удара направили против маршала Победы.

Начало кампании по дискредитации Г. К. Жукова положило заседание Высшего Военного Совета, состоявшееся в Кремле 1 июня 1946 года. А через неделю Сталиным был подписан приказ № 009 об освобождении маршала от занимаемых постов, так как он «пытался группировать вокруг себя недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников и брал их под свою защиту, противопоставляя себя тем самым Правительству и Верховному Главнокомандованию»[362].

По сути, это было готовое обвинительное заключение против Г. К. Жукова. Основной вектор намеченного МГБ плана просматривался отчетливо — доказать существование широкой и разветвленной сети военного заговора во главе с Жуковым, якобы, пытавшимся узурпировать власть.

Однако методика очернения прославленного военачальника с помощью коронных приемов 37-го года могла не сработать. Поэтому родилась идея представить окружение маршала, а потом и его самого, в качестве уголовных преступников. К тому времени уже начала складываться судебная практика, когда при осуждении офицеров и генералов их преступные действия квалифицировали по закону от 7 августа 1932 года как хищение трофейного имущества (или по другой уголовной статье) в неразрывной связке с контрреволюционной статьей. Как правило — 58–10 УК РСФСР.

Характерным в этом отношении является дело командира 21-й запасной стрелковой дивизии гвардии генерал-майора А. Е. Овсиенко. Согласно совершенно секретному приговору Военной коллегии от 12 июня 1946 года он сообщал в анкетах ложные сведения о прохождении службы, получив незаконно за выслугу лет орден «Красной звезды», а в 1944–1945 годах допустил ряд злоупотреблений по службе. В частности, согласно приговору Овсиенко присвоил ценное трофейное имущество. Одновременно генералу вменили в вину, что в 1943 году, будучи командиром 53-й стрелковой дивизии, он допускал в разговорах с подчиненными офицерами «антисоветские и антисемитские выражения и пытался дискредитировать одного из руководителей партии и правительства»[363]

В злоупотреблениях по службе генерал Овсиенко признал себя виновным частично. Что касается обвинений в антисоветской агитации, то и на следствии, и в суде он их категорически отрицал. Судьи Военной коллегии, понимая шаткость доказательств, на этот раз проявили мягкосердечность. За антисоветскую и антисемитскую агитацию ему определили всего три года лагерей, поглотив более мягкие наказания по другим статьям, и в итоге освободили Овсиенко от отбывания наказания по амнистии[364].

По другому сценарию развивалась ситуация по делу генералов, приближенных к маршалу Жукову.

23 августа 1946 года первый заместитель министра Вооружённых Сил СССР Н. А. Булганин сообщил И. В. Сталину о задержании на таможне 7 вагонов с мебелью и другим трофейным имуществом, принадлежавшем Г. К. Жукову.

После этого, состоялось несколько судебных процессов, свидетельствовавших о неблагополучном положении дел в ГСОВГ. Так, в ноябре того же года под трибунал попали три офицера оперсектора МТБ в Тюрингии — майор 3. Габдракипов, старший лейтенант А. Камалян и гвардии капитан С. Мкртычев. Согласно приговору, они в корыстных целях производили у арестованных и задержанных лиц изъятие имущества и ценностей, которые присваивали. Потом дело дошло до их начальников.

29 ноября 1947 года министр МТБ СССР В. С. Абакумов направил И. В. Сталину докладную записку о многочисленных фактах злостного разворовывания трофеев высшим начсоставом ГСОВГ. В декабре 1947 года были арестованы подчиненные И. А. Серова генерал-майоры С. А. Клепов (начальник оперсектора НКВД по Саксонии), Г. А. Бежанов (Бежанян) (начальник оперсектора НКВД по Тюрингии) и А. М. Сиднев (начальник оперсектора в Берлине)[365]. У последнего, например, в ходе обыска было изъято около сотни золотых и платиновых изделий, полсотни дорогостоящих ковров и целый вагон другого ценного имущества. У арестованных офицеров и генералов, в том числе у адъютанта Жукова подполковника Семочкина, были получены показания о присвоении трофейного имущества И. А. Серовым и Г. К. Жуковым.

В начале 1948 года были проведены обыски в московской и одесской квартирах маршала, а также на его подмосковной даче. Искали чемодан и шкатулку с золотом и другими ценностями. Не нашли. Зато изъяли много мебели, тканей, шкурок пушных зверей, 44 ковра и гобелена, 55 картин. 7 ящиков с хрусталем и фарфором, 2 ящика серебряных гарнитуров, 20 ружей. Золотых изделий было немного — 13 кулонов и брошей, 9 часов, 16 колец, 2 пары сережек…

В постановлении Политбюро от 20 января 1948 года говорилось: «Тов. Жуков, в бытность главнокомом группы советских оккупационных войск в Германии… встал на путь мародерства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей»[366].

Маршала освободили от должности командующего Одесским военным округом и обязали «немедленно сдать в госфонд все незаконно присвоенные им драгоценности и вещи».

Тогда же. в январе, был арестован бывший член Военного совета ГСОВГ генерал-лейтенант К. Ф. Телегин. При обыске у него изъяли 16 кг. изделий из серебра, около 250 отрезов шерстяных и шелковых тканей, 18 охотничьих ружей, много других ценных антикварных изделий.

Дело К. Ф. Телегина Военная коллегия рассматривала 3 ноября 1951 года. Когда подсудимый рассказал, что на одном из банкетов Жуков обещал дать офицерам «три дня воли после овладения Берлином», председательствующий генерал-майор юстиции Зарянов сразу же за это зацепился:

— Значит, была дана команда грабить и убивать?

Телегин на это ответил:

— Нет. нами велась строжайшая борьба с мародерством[367].

Впрочем, тема трофейного имущества на этом процессе оставалась на втором плане. Главное внимание судьи уделили исследованию вопроса об узурпации Жуковым власти, но добытые следователями-костоломами доказательства об антисоветской агитации оказались недостаточными. Дело было направлено на дополнительное расследование. При новом судебном разбирательстве, которое состоялось 20 марта 1952 года, обвинение К. Ф. Телегина по статье 58–10 УК РСФСР вновь не нашло своего подтверждения. Эта статья была исключена. По двум другим — 58–12 (не донес об антисоветских беседах с братом) и закону от 7 августа 1932 года — Военная коллегия определила К. Ф. Телегину наказание в виде 25 лет лагерей, с лишением генеральского звания и поражением в правах.

В сентябре 1948 года был арестован Герой Советского Союза генерал-лейтенант В. В. Крюков. А потом и его жена — известная певица Лидия Русланова. Обвинялись они в присвоении большого количества антикварной мебели, драгоценностей и др. Согласно материалам архивно-следственных дел № 0046 и № 1762. в ходе обысков у них были изъяты: 4 автомобиля. 132 картины русских художников. 35 старинных ковров, гобелены, антикварные сервизы и другое имущество.

28 октября 1949 года Лидия Русланова была приговорена ОСО при МГБ СССР к 10 годам лагерей, с конфискацией имущества. В. В. Крюкова Военная коллегия осудила 2 ноября 1951 года по статье 58–10 УК РСФСР и закону от 7 августа 1932 года на 25 лет лишения свободы, с лишением генеральского звания и поражением в правах.

На основании постановления Президиума ЦК КПСС от 13 июля 1953 года были реабилитированы и восстановлены в наградах и званиях генерал-лейтенанты К. Ф. Телегин, В. В. Крюков и другие генералы, репрессированные в связи с «трофейным делом» и несуществующим заговором во главе с Г. К. Жуковым[368]. Тогда же освободили и Лидию Русланову.

Характерно, что по всем этим делам председатель Военной коллегии генерал-лейтенант юстиции А. А. Чепцов еще за неделю до их пересмотра вынес постановления об освобождении заключенных генералов из-под стражи. Как бы давая понять, что и без судебной процедуры ясна их невиновность.

5. Миф о «двух миллионах изнасилований»

Одним из основных направлений современной информационной войны является целенаправленное искажение истории другой войны — Второй мировой. Усиленно стирается память о советском солдате-освободителе Европы от фашизма. Слово «освобождение» заменяется «оккупацией». Вместо «освободителей» предпринимаются попытки навязать термин «захватчики». Активно внедряется миф о «зверствах» Красной армии в поверженной Германии (бесчинства, мародерство, грабежи, массовые изнасилования и т. п.).

Цифры и расчеты, перекочевывавшие из публикации в публикацию, практически ничем объективно не подтверждаются. Нередко приводимые статистические данные на самом деле таковыми не являются. Другими словами — большинство выводов о характере и масштабах проблемы высасываются из пальца или, если хотите, берутся с потолка.

В таких сочинениях бездоказательно утверждается, что большинство советских военнослужащих, чинивших насилие, не понесли за это никакой ответственности. А число женщин, подвергшихся изнасилованию, постоянно возрастает. К настоящему времени оно достигло фантастической цифры — два миллиона человек.

Между тем, до развала СССР эти цифры были на несколько порядков ниже — они варьировались в диапазоне от 20 до 100 тысяч. Но в 90-е годы прошлого века обозначился резкий скачок. Он не был связан не с какими-то новыми, впервые обнаруженными в архивах документами. Скорее, скачок этот был обусловлен новой политической ситуацией в Европе. Да и в целом — в мире. Проще говоря, кому-то очень захотелось реанимировать геббельсовский миф о русских, как орде диких кочевников-недочеловеков, не знающих жалости и снисхождения.

Этот миф начали внедрять в сознание европейцев сразу после Победы. Русский мыслитель И. Л. Солоневич писал по поводу книжонки ранее упомянутого Сабика Вогулова (В побежденной Германии, 1947) что. изобразив русскую армию в «невероятных условиях отстоявшую свой народ от превращения его в навоз для удобрения полей высшей расы, как «орду». Сабик Вогулов покорно выполнил «социальный заказ». А далее добавил, что автор книги и ему подобные писаки «за иностранные деньги обливают вонючей грязью весь русский народ»[369].

В 1992 году в роли «реаниматоров» геббельсовского мифа выступили две женщины — X. Зандер и Б. Йор. В своей книге «Освободители и освобожденные. Война, насилия, дети»[370] они стали утверждать, что число женщин в Берлине, подвергшихся изнасилованию, существенно превышает 100 тысяч. А в целом по Германии может составлять 1,9 миллиона человек.

Каким же образом Зандер и Йор вывели эти фантастические цифры?

Свою «методику» они назвали экстраполяцией. Под этим термином обычно понимают распространение каких-то частных выводов, выборочных данных, полученных из наблюдения над одной частью явления, на другую его часть, и прогнозирование таким образом неизвестных значений и цифр. Но в данном случае «экстраполяция» была весьма специфической. Взяв за основу 12 детей, рожденных в 1945 году в одной берлинской клинике, чьими отцами матери назвали русских, они путем сомнительных манипуляций довели эту цифру до 131 100 чел. Это только в Берлине.

А сколько же тогда во всей Восточной Германии?

Если продолжить «экстраполяцию» путем привязки полученных данных к общему количеству женского населения, оказавшегося тогда в советской зоне оккупации, то с трудом можно подобраться к 1 млн. чел. Однако для мифотворцев и эта фантастическая цифра недостаточна. Они предприняли еще ряд малопонятных манипуляций, в частности, включили, видимо, в систему своего учета всех немок в возрасте «от 8 до 80 лет». Б. Йор, понимая, уязвимость своих выводов и расчетов, попыталась придать им наукообразность путем использования сведений из таблицы, составленной неким сотрудником баварского статистического управления Г. Райхлингом. Во второй половине 80-х годов прошлого века вышел его двухтомник «Немецкие беженцы в цифрах», где как раз и приведены цифра — 2 млн. изнасилованных. Однако, на чем она основана никто не знает, поскольку Райхлингом не приведено никаких доказательств, не указано ни одного источника и нет даже методики его расчетов.

Любому понятно, что такого рода «экстраполированием» можно довести до абсурда все что угодно. Когда оперируешь миллионами, сотни тысяч — это уже из области мелких погрешностей.

Поэтому все изложенное нельзя именовать экстраполяцией. Это числовая эквилибристика и недобросовестное манипулирование цифрами, осуществляемое по лекалам Геббельса. Иного пути для преобразования 12 младенцев в 2 млн. изнасилованных не имеется.

Такого рода манипуляции давно вскрыты и раскритикованы. Например, о недобросовестности Б. Йор и некорректности ее «методики» неоднократно писал И. Петров[371].

В Берлинской операции 1945 года, в ее пиковый период, участвовало около 1,9 млн. солдат и офицеров Красной армии. До полумиллиона — это погибшие, раненые, заболевшие, откомандированные. арестованные и т. д. Остается 1,4 млн. боевых штыков. И примерно столько же немецких девушек и женщин в Берлине. На каждого бойца — по одной! А каждый боец — зверюга-азиат.

Чем не метод? Можно пойти и другим путем. В 1945–1948 годах в Германии делалось по 2 млн. абортов в год. Так, может быть, все эти аборты без исключения сделаны по причине..? Ну. Вы поняли…

Вышеизложенное можно было бы расценить как шутку над мифотворцами. Но американский историк Джонсон, отталкиваясь от указанного количества абортов, додумался увеличить число изнасилованных советскими солдатами немок до 6 млн.![372]

Выходит, что историк Г. Бордюгов недалек от истины, полагая, что «отдельные факты преступлений, поданные с эмоциональным посылом, использовались для репрезентации ситуации в целом — каждый советский солдат, реально или потенциально, является насильником»[373]. Британский историк Макс Гастинг так и квалифицировал (в своей книге и интервью по случаю ее издания) деяния военослужащих РККА — «первобытное изнасилование целой нации»[374]. А английский историк Энтони Бивор — как «величайшее массовое изнасилование в истории»[375]. В книге последнего «Падение Берлина. 1945», изданной и в России[376], без зазрения совести ретранслируются «расчеты» Зандер и Йор: «Представляется, что всего было изнасиловано порядка двух миллионов немецких женщин, многие из которых (если не большинство) перенесли это унижение по нескольку раз» (Цит. по: Sander and Johr. — Р. 54, 59»[377].

Фантастические цифры Э. Бивор растиражировал в нескольких газетных публикациях: «Они изнасиловали всех немок в возрасте от 8 до 80 лет»[378].

Откуда взяты эти возрастные параметры — от 8 до 80 (в другом варианте — от 10 до 80) лет, переплюнув самого Й. Геббельса, у которого потолок ограничивался 70-тью годами[379]? Э. Бивор вынес их в заголовок своей статьи, сославшись на высказывание детской писательницы Н. В. Гессе. В годы войны она была военным корреспондентом, а потом вместе с А. Д. Сахаровым участвовала в диссидентском движении. И где-то кому-то. возможно, поведала о том, во что сама уверилась: советские солдаты насиловали всех без исключения немок в возрасте от 8 до 80 лет, а потому Красная армия — это «армия насильников».

Очевидно, что Н. Гессе по каким-то субъективным причинам, мягко говоря, не испытывала симпатий к военнослужащим Красной армии. Поэтому в целях соблюдения некоего баланса, предполагающего всестороннюю и непредвзятую оценку того или иного события, приведем еще одно мнение.

Лев Копелев, тоже фронтовик. Причем, пострадавший в 1945 году от военной Фемиды за критические отзывы о насилии над гражданским населением Германии. И к тому же. Л. Копелев — тоже правозащитник и друг А. Д. Сахарова. Вот что он писал на ту же тему: «Я не знаю статистики: сколько там было среди наших солдат негодяев, мародеров, насильников, не знаю. Я уверен, что они составляли ничтожное меньшинство. Однако именно они и произвели, так сказать, неизгладимое впечатление»[380].

Сказано честно и непредвзято. Причем, сказано человеком, который сам был очевидцем гнуснейших изнасилований, а затем был осужден по контрреволюционной статье на 10 лет заключения на основании доноса сослуживца о том. что Копелев «плакал от жалости к немцам»[381].

Ну, а в противовес книге Энтони Бивора (для баланса и всесторонней оценки) можно порекомендовать книгу Осмара Уайта «Дорога Победителя».

Книга вышла на немецком языке в 2005 году, но была написана Уайтом сразу после войны. По горячим следам. Он тоже был в Германии военным корреспондентом в составе американских войск. И тоже не испытывал симпатий к Советскому Союзу. Но писал честно — о том, что сам наблюдал и чему сам был очевидцем: «В Красной Армии господствует суровая дисциплина. Грабежей, изнасилований и издевательств здесь не больше, чем в любой другой зоне оккупации»[382].

Надо заметить, что в последние годы миф о массовом и безнаказанном насилии советских солдат над немецкими женщинами стал активно продвигаться в публикациях российских авторов. Пересказывая на свой лад тезисы из старых лекций по акушерству, они пытаются их актуализировать, придать им весомость, привнести в свои сочинения что-то новое. Но, несмотря на эти потуги, методы остаются прежними — высасывание из пальца или притягивание за уши.

Приведу пример. Историк М. Солонин в статье «Весна победы. Забытое преступление Сталина» разворачивает перед читателем «калейдоскоп чудовищных событий, отображенных в собранных И. Гофманом документах из немецких архивов»[383], перемежая и усиливая их тремя эпизодами из книги фронтовика Л. Рабичева[384]. Что характерно, практически все приведенные М. Солониным примеры тяжких преступлений, совершенных советскими военнослужащими, остались безнаказанными.

Складывается впечатление, что так и было в действительности. Но это неправда, как и следующий вывод М. Солонина: «Я уже не говорю про массовые, в ряде мест поголовные, изнасилования, жертвами которых становились даже девочки 10–12 лет. Было убито огромное количество немцев. Речь идет не о жертвах обстрелов и бомбежек. Зверским образом, „вручную“, при активном участии поляков и чехов, были убиты десятки тысяч человек. Это минимальнейшая оценка»[385]

Подобного рода пассажи о поголовном изнасиловании и полной безнаказанности не являются правдивыми. Это можно утверждать вполне определенно. Достаточно обратиться к документам — приговорам военных судов, донесениям и приказам советского командования.

6. Невзирая на звания и заслуги

В период боевых действий и в послевоенные годы командованием советских частей, дислоцированных в Германии и других европейских странах, было издано немало приказов, предписывавших строго карать военнослужащих, виновных в насилии над местным населением, а также приказов, которыми объявлялись соответствующие приговоры военных трибуналов. О таких фактах можно прочесть в архивных документах, значительный объем которых сегодня выложен в открытом доступе в интернете. Необходимо лишь желание и время. И тогда миф о безнаказанности насильников быстро улетучится, а представление о масштабах проблемы кардинально поменяется.

Так, из ежемесячных донесений председателей военных трибуналов, отсканированных в ОБД «Мемориал», можно узнать об осуждении в феврале 1945 года: рядового Д. И. Клюева — к 7 годам лагерей «за изнасилование 13-летней девочки» и рядового И. Ф. Пучкова — к высшей мере наказания (расстрелу) «за изнасилование и убийство». Или. например — ряд характерных примеров об осуждении насильников военными трибуналами приведен в докладе военного прокурора 1-го Белорусского фронта генерал-майора юстиции Л. И. Яченина Военному совету фронта о выполнении директив Ставки Верховного Главнокомандования и Военного совета фронта об изменении отношения к немецкому населению от 2 мая 1945 года[386].

Конечно, на изложенные в подобных приказах и донесениях свидетельства можно найти немало контр-свидетельств. Обратим внимание — лишь в половине приведенных в последней книге В. О. Богомолова[387] случаев упомянуто об осуждении виновных за совершенное над женщинами насилие. Командиры действительно не всегда реагировали на такие факты должным образом. Вот два типичных в этом отношении примера из воспоминаний ветеранов, опубликованных А. Драбкиным на сайте «Я помню».

Рядовой М. Д. Шарфман: «Были случаи, что насиловали молодых немок. Одна немка пришла жаловаться к командиру бригады Горбенко… Перевожу — «Товарищ комбриг, немка говорит, что ее наши бойцы изнасиловали». Горбенко — «Скажи ей. чтобы пошла к чертовой матери!».

Старшина С. Р. Цванг: «15 мая 1945 года собрали всю бригаду на стадионе и на наших глазах за изнасилование женщин и надругательство над целой семьей были расстреляны трое ребят, все орденоносцы, прошедшие вместе с бригадой долгий боевой путь».

Понятно, что приводимые во многих публикациях конкретные случаи безнаказанности за совершенные преступления не дают объективного представления о картине в целом. Можно лишь констатировать, что такие случаи были. Чаще они проявлялись непосредственно в ходе и после окончания боевых действий по освобождению немецких городов и поселков. Комендатуры еще не были учреждены. Грозные приказы командования еще не доведены до личного состава. Красноармейцы не понаслышке знали об огромных жертвах советского народа. Поэтому чувства ожесточения, ненависти и жажды мести нередко выплескивались наружу. К тому же, бойцы подолгу жили без женщин и воспринимали их в Германии как законные трофеи. Обострению низменных чувств способствовало спиртное, которое было оставлено на складах, расположенных на путях наступающей Красной Армии.

Можно приводить и другие причины, но итоговый вывод заключается в том, что правопорядок в советской зоне оккупации был наведен довольно быстро и решительно и, как отмечал О. А. Ржешевский, «лавина ответной мести не захлестнула Германию»[388]. В значительной степени этому способствовала не только проводимая командованием разъяснительная работа, но и жесткая, бескомпромиссная позиция Ставки и органов военной юстиции.

Важно заметить, что на освобожденной от фашистов территории продолжали действовать законы военного времени. А это в большинстве случаев означало применение трибуналами самих строгих мер наказания, вплоть до расстрела. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 27 ноября 1945 г. № 13/14/у «Об ответственности военнослужащих за преступления. совершенные ими за границей» прямо отмечалось: «Ввиду особых условий, в которых находятся советские войска за границей, военнослужащие этих войск за совершенные ими преступления несут ответственность по законам военного времени»[389].

Все вышесказанное подкрепляется статистическими данными и конкретными приговорами трибуналов, что и дает основания называть не соответствующими действительности заявления о полной безнаказанности военнослужащих РККА, совершивших насильственные действия против местного населения. Такие заявления делаются либо по незнанию предмета исследования либо по причине умышленного искажения реальных событий.

Мне по роду военной службы довелось просмотреть не одну сотню приговоров советских военных трибуналов об осуждении в 1945–1946 годах насильников из числа советских военнослужащих. А потому смею утверждать: их судили, невзирая на звания и заслуги.

Один из самых растиражированных примеров о безнаказанности за совершенное изнасилование связан с именем командира 331-й стрелковой дивизии Героя Советского Союза генерал-майора П. Ф. Берестова. Источник все тот же — книга И. Гофмана. Он писал, что 2 февраля 1945 года Берестов в Петерсхагене «с одним из сопровождающих его офицеров изнасиловал дочь крестьянки, которую он заставил себе прислуживать, а также польскую девушку»[390].

Пример этот, как и другие «зверства», приписываемые бойцам 331-й дивизии, у многих вызывают обоснованные сомнения, поскольку практически все приведенные Гофманом «факты» почерпнуты им из архива Отдела иностранных армий Восточного фронта (архив Геллена). А это в основном записи свидетельских показаний, сделанные немецкими офицерами[391].

У меня приведенный пример тоже вызывает сомнения. И не только потому, что отсутствует ссылка на конкретный источник. Просто мне хорошо известны примеры другого рода. Причем, документально подтвержденные. Они свидетельствуют не о безнаказанности, а о том, что военная юстиция того времени (к слову сказать, в отличие от нынешнего избирательного правосудия) ни для кого не делала скидок — ни для тех, кто носил генеральские погоны, ни для тех, кто имел особые заслуги перед страной.

Достаточно сказать, что в 1945–1947 годах военными трибуналами были осуждены более десяти (!) Героев Советского Союза за совершение ими преступлений в отношении иностранных граждан в тех странах, где дислоцировались после Победы наши части и подразделения. В основном это были грабежи, изнасилования и разбойные нападения.

Так, в декабре 1946 года военным трибуналом 3-й гвардейской танковой дивизии были осуждены сразу два Героя Советского Союза — гвардии лейтенант Н. Г. Антонов и гвардии младший сержант Н. И. Локтионов (Лактионов), которые ограбили немецкого мельника и изнасиловали его дочь. Антонова приговорили к 8 годам лишения свободы, Лактионова — к 6 годам. А затем Президиум Верховного Совета СССР лишил их Золотых Звезд[392].

Аналогичная история произошла на другом конце земли с командиром авиаэскадрильи 537-го штурмового авиационного полка Героем Советского Союза старшим лейтенантом А. Синьковым. Военный трибунал 9-й воздушной армии в декабре 1945 года осудил его к 7 годам лишения свободы за то, что в Корее «в нетрезвом состоянии под угрозой оружия изнасиловал 19-летнюю девушку И. в присутствии ее родителей»[393].

Можно привести несколько примеров из практики работы военного трибунала Будапештского гарнизона, который в послевоенные годы осудил за насильственные преступления несколько Героев Советского Союза.

Гвардии лейтенант М. Я. Лелякин. удостоенный в 1943 году Золотой звезды Героя за форсирование Днепра, 17 сентября 1945 года был осужден военным трибуналом Будапештского гарнизона за вооруженный разбой по статье 167—3 УК РСФСР к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Герой Советского Союза гвардии красноармеец И. Ф. Мироненко был осужден 13 мая 1947 года тем же трибуналом, по той же статье и на тот же срок[394]. Мироненко и четверо его сослуживцев самовольно оставили часть в Венгрии, завладели такси, убив водителя, и угнали автомобиль в Будапешт, намереваясь его продать, но были задержаны.

Герой Советского Союза старший лейтенант Еген Акопович Пилосьян (Гегам Акопович Пилосян) тоже оказался большим любителем автомобилей. 18 июля 1946 года он был осужден на 4 года лишения свободы сразу по пяти статьям уголовного кодекса[395].

В первый раз Пилосьяна судили за то. что в ноябре 1945 г. в г. Вене похитил у командующего французскими оккупационными войсками в Австрии легковую автомашину «Ситроен», угнал ее в г. Будапешт и пытался там продать. В феврале 1946 г. Пилосьян дезертировал из армии и на присвоенной им трофейной автомашине «Опель-Олимпия» вновь приехал в Будапешт. После того как машину у него изъяла военная комендатура. Пилосян, угрожая оружием, отобрал у венгерского гражданина П. Режю автомашину той же марки и продал ее в Вене за 12 тыс. шиллингов[396].

Можно привести пример и с генералом. Приговором военного трибунала Группы советских оккупационных войск в Германии от 27 января 1948 года осужден генерал-майор Н. Ложкин вместе с шестью его подчиненными. Суть обвинения сводилась к тому, что генерал, являясь начальником отдела снабжения горючим Группы советских войск, давал подчиненным санкцию на расхищение ГСМ, после чего по его инициативе устраивались кутежи, к которым привлекались специально содержавшиеся в штате складов немецкие женщины и русские-репатриантки, а в Берлине содержалась для «кутежей и разврата конспиративная квартира» [397]. Наказание суд определил генералу в виде 25 лет лишения свободы, с поражением в правах и лишением генеральского звания.

Если же оперировать не конкретными примерами, а статистическими показателями, то надо заметить, что советская военно-судебная статистика (также как и американская или немецкая) не отражает в полной мере реальное положение дел. По причине высокого уровня латентности. И все же судебная статистика (в отличие от количества произведенных абортов) позволяет увидеть при желании и профессиональном отношении более объективную криминогенную картину. В любом случае, она дает возможность более точно очертить границы, определяющие масштабы проблемы, именуемой «преступления РККА против местного населения» и ответить на главный вопрос: эти преступления составляли «ничтожное меньшинство» (по Копелеву), или это было «первобытное изнасилование целой нации» (по Гастингу)?

Уверен, что прав был Л. Копелев. Во всяком случае, анализ статистических и других показателей, проведенный автором, позволил ему прийти к следующему выводу: Границы (минимальная и максимальная), очерченные в целях поиска вероятного количества военнослужащих РККА, находившихся в 1945 году в Германии и осужденных военными трибуналами за изнасилование, составили — от 200 чел. до нескольких тысяч человек[398].

Приложения

К главе 1

Приложение № 1

Утверждаю

Главный военный прокурор

генерал-майор юстиции

А. Ф. Катусев

17 августа 1989 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по архивному уголовному делу в отношении Добробабина (Добробаба) И.Е.

14 августа 1989 г. гор. Москва

Старший военный прокурор отдела Глазной военной прокуратуры полковник юстиции Филимонов А. И., рассмотрев архивное уголовное дело в отношении Добробабина (Добробаба) И.Е., жалобы Добробабина И. Е. и Юрковой А. С., —

установил:

8—9 июня 1948 г. военным трибуналом Киевского военного округа на основании ст.54 —1 «б» УК УССР осужден к 15 годам лишения свободы в ИТЛ, с поражением прав сроком на 5 лет. конфискацией имущества и лишением медалей «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Вены» и «За взятие Будапешта»

Добробабин (Добробаба) Иван Евстафьевич, 1913 года рождения, уроженец с. Перекоп Банковского района Харьковской области, украинец, беспартийный, с образованием 4 класса, призванный в СА в июле 1941 г. Токмакским РВК Фрунзенской области и повторно в марте 1944 г. полевым РВК.

Определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 30 марта 1955 г. приговор изменен: мера наказания Добробабину снижена до 7 лет лишения свободы в ИТЛ, без поражения прав. В остальной части приговор оставлен без изменения.

Добробабин признан виновным в измене Родине при следующих обстоятельствах.

В начале войны командир отделения сержант Добробабин проходил службу в 316 стрелковой дивизии, впоследствии переименованной в 8 гвардейскую стрелковую дивизию имени генерал-майора Панфилова.

16 ноября 1941 г. Добробабин, находясь в составе боевого охранения под командованием политрука Клочкова, у разъезда Дубосеково Московской области во время танковой атаки противника был засыпан землей в окопе и считался погибшим. По представлению командования ему в числе 28 героев-панфиловцев за участие в этом бою Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 июля 1942 г. посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Оказавшись в тылу противника, Добробабин был пленен немецко-фашистскими войсками и помещен в Можайский лагерь военнопленных, из которого совершил побег. В начале марта 1942 г. он прибыл на родину в с. Перекоп Валковского района Харьковской области, оккупированное немецкими захватчиками.

В июне 1942 г. Добробабин добровольно поступил в полицию и до ноября того же года служил полицейским на станции Ковяги. где нес охрану железнодорожной линии, обеспечивая

движение фашистских эшелонов. Затем он был переведен в полицию с. Перекоп, где до марта 1943 г. служил полицейским и начальником караульной смены.

В начале марта 1943 г. при освобождении села советскими войсками Добробабин с другими полицейскими арестован Особым отделом, но в связи с создавшейся обстановкой был освобожден. Не использовав возможности присоединиться к отходящим советским войскам, он остался в с. Перекоп и после вторичного занятия этого села фашистами продолжал служить в полиции и был назначен заместителем начальника, а в июне 1943 г. — начальником сельской полиции.

За время службы в Перекопской полиции Добробабин участвовал в отправке советских граждан на принудительные работы в Германию, производил обыски, задерживал лиц. нарушавших оккупационный режим, и участвовал в допросах задержанных.

Так, в конце апреля 1943 г, во время массовой отправки молодежи в Германию Добробабин с подчиненными ему полицейскими конвоировал 40–50 человек из с. Перекоп в г. Валки. Ввиду массового уклонения молодежи от угона в Германию, он поручил полицейским арестовать их родителей: Дуброва Марию, Гакову Елизавету, Половика Платона и других, всего 13 человек.

В конце марта 1943 г. Добробабин произвел обыск на усадьбе гр-ки Подлесной, изъял спрятанное попавшим в окружение советским офицером оружие и обмундирование. В июле того же года подчиненными ему полицейскими задержан и сдан в лагерь бывший советский военнослужащий Семенов.

За появление на улице после 21 часа Добробабиным задержаны и оштрафованы Денисенко Сергей, Добробаба Тимофей и Еременко Иван. В ноябре 1942 г. он с начальником полиции допрашивал гр-на Довгаля и требовал указать коммунистов и комсомольцев села.

При отступлении фашистов в августе 1943 г. Добробабин бежал в Одесскую область и при освобождении советскими войсками оккупированной территории, скрыв службу в полиции, был призван в армию.

На предварительном следствии, в судебном заседании и при дополнительном расследовании, проведенном в 1988–1989 гг., Добробабин виновным себя в измене Родине признал и показал, что с начала марта 1942 г. проживал в оккупированном фашистскими войсками селе Перекоп. В июне того же года по предложению старосты добровольно поступил в полицию и служил полицейским в с. Перекоп и ст. Ковяги. Был вооружен винтовкой, носил нарукавную повязку и ежемесячно получал по 150–200 рублей. Он собирал жителей на сходы, где объявлялись указания фашистских властей, нес караульную службу по охране складов, патрулировал вдоль железнодорожного полотна, охраняя от возможной диверсии партизан.

В сентябре 1942 г. он переведен в кустовую полицию вначале на должность полицейского, а затем — старшего полицейского. Имел на вооружении карабин с боевыми патронами и револьвер.

В марте 1943 г. при отходе немцев из с. Перекоп арестован сотрудниками Особого отдела, но вскоре освобожден в связи с повторной оккупацией села. Через неделю вновь поступил в полицию и исполнял должности старшего полицейского, заместителя начальника и начальника кустовой полиции. Он организовал патрульную службу, направлял жителей села на расчистку дорог, проверял документы у советских граждан, отвечал за соблюдение оккупационного режима. По приказанию старосты за нарушение комендантского часа задержал и доставил в полицию Денисенко, Еременко и Добробабу. С другими полицейскими производил обыск на усадьбе Дуброва (Подлесной) и изъял обнаруженные в колодце военное обмундирование и немецкое оружие. Производил обход домов жителей села и конвоировал молодежь для отправки в Германию.

В начале сентября 1943 г. накануне освобождения района советскими войсками, боясь расстрела за совершенное преступление, эвакуировался из села, длительное время проживал у знакомых в Кировоградской (Одесской) области, после чего полевым военкоматом призван в армию и участвовал в боях против немцев.

Добробабин также пояснил, что корову у несовершеннолетнего Клименко не изымал и его к старосте не доставлял, а красноармейца Семенова не арестовывал.

Изучением дела установлено, что виновность Добробабина, кроме его личного признания, доказана совокупностью собранных по делу доказательств.

О добровольном поступлении Добробабина на службу в Перекопскую полицию показали Бражник В.Г, Халина А. Д… Погорелый В. И., Дереза Ф. Р… Дубров Н. А. и Ахтырский А. А.

Осмотром архивного уголовного дела в отношении заместителя начальника кустовой полиции Подлесного Д. 3. установлено, что обвиняемый, давая показания об организации полиции, назвал «Добробабу». который! при немцах работал полицейским в Перекопской полиции и аккуратно выполнял все распоряжения начальников и обязанности полицейского!.

О повышении Добробабина в должности и назначении заместителем начальника, а затем начальником полиции заявили свидетели Дереза Ф. Р… Денисенко С. Л. и многие другие. Дереза пояснил об организации Добробабиным патрульной службы в селе, инструктаже полицейских, добросовестном исполнении служебных обязанностей; Погорелый — о направлении жителей на расчистку дорог и т. д.

По обстоятельствам задержания Добробабиным за появление на улице села жителей Денисенко. Еременко и Добробабы Т., содержания их в холодном помещении полиции и примененном наказании — рубке дров, показал на допросе 9 ноября 1988 г. свидетель Денисенко С. Л. Аналогичные показания дали на предварительном следствии Добробаба Т. Г. и Еременко И. М., а последний — и в судебном заседании. (Допросить Добробабу и Еременко в 1988–1989 гг. не представилось возможным в связи с их смертью).

Свидетели Дуброва (Подлесная) М. М„Дуброва Н.А. и Дереза Ф. Р. рассказали об участии Добробабина в производстве обыска на усадьбе жительницы села Дуброва (Подлесной).

Подтвердили показания Добробабина об организации им конвоя и конвоировании группы молодежи для отправки в Германию свидетели Денисенко С. Д., Костенко В. А., Половик И. П… Половик (Столяр) П.А. и многие другие.

Хотя Добробабин отрицает изъятие коровы у несовершеннолетнего Клименко и доставку последнего к старосте, однако это обстоятельство подтверждается показаниями свидетелей:

— Клименко Д. И. - о применении к нему насилия Добробабиным при изъятии коровы и доставке к старосте. Эти показания он подтвердил 29 декабря 1988 г. на очной ставке с Добробабиным;

— Борисенко В. Н. и Клименко А. А. подтвердили показания Клименко Д.И.;

— Гаховой Л. И. - об изъятии полицейскими коровы, принадлежащей семье Клименко.

Добробабин также отрицал арест красноармейца Семенова подчиненными ему полицейскими. Вместе с тем этот эпизод подтверждается показаниями свидетелей:

— Семенова Т. С., что он, будучи раненым и проживая в доме Косенко, был арестован немецким офицером и полицейскими, в т. ч. Добробабиным, доставлен в полицию и отправлен в лагерь для военнопленных. Аналогичные по содержанию показания дал Косенко Е. Н.:

— Матвеевой С. В„что в 1943 г. она видела в лагере военнопленных Семенова. Со слов матери известно об участии Добробабина в аресте этого военнопленного.

Кроме того, следует отметить, что Добробабин действительно предупреждал некоторых своих близких и знакомых о предстоящих отправках жителей на работу в Германию. Летом 1943 г. он возвратил паспорт Зинченко и предупредил о намерении старосты отправить ее в Германию. По просьбе работника сельуправы Шевченко освободил задержанного жителя села Дудниченко. Однако лояльное отношение Добробабина к отдельным жителям села и предупреждение их о грозящей опасности не могут служить основаниями к его реабилитации. Эти обстоятельства являются смягчающими ответственность.

При определении наказания суд учитывал участие Добробабина в войне как до совершения преступления, так и после него. При наличии обстоятельств, смягчающих ответственность. Военная коллегия Верховного Суда СССР своим определением от 30 марта 1955 г. снизила ему срок наказания до 7 лет лишения свободы в ИТЛ и исключила из приговора поражение прав. За отбытием наказания он из-под стражи освобожден.

Не нашли подтверждения доводы Добробабина, изложенные в его жалобе, о том. что он предупреждал Буля об угоне в Германию и оказании помощи Погорелой сохранить корову и телку от изъятия для нужд немецкой армии. Допрошенные при дополнительном расследовании Буля В. И. и Погорелая А. Г. не подтвердили заявление Добробабина в этой части, после чего последний на допросах также отказался от своих доводов.

Опровергается заявление Добробабина о применении к нему в ходе следствия мер физического воздействия, угроз и запугиваний свидетелей.

Так, бывший следователь военной прокуратуры Харьковского гарнизона Бабушкин З.М. пояснил, что в 1947–1948 гг. он проводил расследование преступления, совершенного Добробабиным. Нарушений законности при проведении следственных действий не допускал. В связи с тем, что обвиняемый в числе 28 героев-панфиловцев принимал участие в бою у разъезда Дубосеково, расследование уголовного дела находилось на контроле ВП Киевского военного округа и Главной военной прокуратуры.

Свидетели Дуброва Μ. И., Денисенко С. П… Кульгавый И. А., Половики Н.П. и П.А. заявили, что на допросах они давали объективные показания о службе Добробабина в полиции. Никаких угроз и запугиваний не допускалось.

На допросах 12 ноября и 29 декабря 1988 г. Добробабин показал, что следователь Бабушкин ему не угрожал и физических воздействий не применял. В основном допросы велись спокойно. Одновременно следователь «обещал, что если я буду говорить неправду, то срок наказания будет увеличен».

Следует обратить внимание, что в отдельных публикациях прессы не «совсем точно» отражена деятельность Добробабина на временно оккупированной немцами территории.

Так, надопросахв 1988 г. Добробабин пояснил, что заявление о реабилитации от 21 июля 1988 г. написано с его слов профессором Куманевым, с которым знаком с 1967 г. С этим заявлением ознакомился «бегло», поэтому отдельные моменты, связанные со службой в полиции отражены неверно. В статье Куманева, опубликованной 18 ноября 1988 г. в газете «Правда» под названием «Судьба Ивана Добробабина — одного из 28 героев-панфиловцев», допущены существенные неточности:

— «В статье указано, что я по предложению старосты Зинченко вынужден был поступить в полицию, причем первоначально якобы не знал, кем буду работать. Это не так… Староста сказал, что может предложить мне службу в полиции. Я согласился… То есть сразу знал куда иду на службу».

— «В статье указано, что в селе располагался сельский пост полиции. Это не совсем точно. В селе Перекоп была организована кустовая сельская полиция».

— «В статье указано, что я только сутки находился в марте 1943 г. под арестом в органах „СМЕРШ". Не пишется и об обстоятельствах, при которых я остался на оккупированной территории. О том, как это происходило, я рассказал и Куманеву. Дал подробные показания и на допросах в этом году. Оказавшись на оккупированной территории вторично, я добровольно вновь поступил на службу в полицию».

— «В статье указано, что в августе 1943 г. я попал в колонну людей, которую гнали эсэсовцы, используя сторожевых собак, открывая огонь по каждому, кто пытался выбраться из нее. Это не так. Я действительно шел в колонне, уходя из мест, где меня знали. Я боялся, что как полицейский буду расстрелян передовыми частями Красной Армии. Колонна, в которой я шел, некоторое время не охранялась. Никакого конвоя из эсэсовцев, никаких сторожевых собак не было».

— «В статье пишется, что следствие по моему делу было ускоренное. Это не так. Следствие по моему делу проводилось около 6 месяцев. Помню, что было допрошено много моих односельчан. Проводились очные ставки».

— «Автор статьи пишет, что легенда о моем преступлении состряпана. Это не так. Я действительно служил в полиции, понимаю, что совершил преступление перед Родиной».

— «В статье Куманева не указано, что во время службы в полиции я занимал посты старшего полицейского, заместителя начальника и начальника кустовой сельской полиции. Имел на вооружении карабин с боевыми патронами к нему, наган. Об, этом я говорил во время беседы с Куманевым. Почему это не отражено в газете, мне неизвестно».

На этом же допросе Добробабин в частности показал: «Кроме того, в. Московской правде“ за 25 октября 1988 г. в статье „Один из двадцати восьми“ автор Игорь Мясников допустил также ряд неточностей. Так. он пишет, что я якобы дал возможность скрыться раненому красноармейцу Семенову. Семенова я не знаю и скрываться ему не помогал… С корреспондентом Мясниковым я встречался в этом году. Он подробно меня расспрашивал о моей судьбе. Видимо он что-то не так понял из нашей беседы, поэтому в его статье и появились неточности. В статье ошибочно указано, что мне якобы удалось оторваться от полевой жандармерии и уйти в колонне советских граждан, гнавшихся оккупантами. Это не так. Я по своей инициативе ушел вместе с отступающими немцами из тех мест, где меня хорошо знали».

Не соответствуют обстоятельствам дела сообщения газетных публикаций и заявления Добробабина с Юрковой о том. что у Добробабина не имелось реальных возможностей перейти на сторону советских войск или уйти в партизанский отряд.

Следствием установлено, что советские войска с 25 февраля по 8 марта 1943 г. находились в с. Перекоп. Согласно сообщений архивных органов на территории Харьковской области в 1941–1943 гг. действовало более 40 партизанских отрядов. По территории Банковского района 29–31 мая 1942 г. проходили партизанские отряды под командованием Дыбы и Героя Советского Союза Коленкина. Сведений о патриотической деятельности Добробабина в документах подполья и партизанского движения не имеется.

Секретарь исполкома Перекопского сельского совета Причина 3. П. показала, что о Доб-робабине впервые услышала от приехавшей в 1981 г. незнакомой писательницы. В 1988 г. в село по этому же поводу приезжал журналист Мясников и интересовался службой Добробабина в полиции. Жители высказывали о нем разные мнения. В ее присутствии Харченко и Прилуцкая говорили, что Добробабин являлся полицейским и поддерживал установленный фашистами порядок, однако были случаи, когда он предупреждал некоторых односельчан об облавах. Клименко также рассказывал, что Добробабин конфисковал единственную в их хозяйстве корону и ударил его. По просьбе Мясникова она написала заявление, что плохого о Добробабине не слышала.

Дудниченко А. Г. пояснил, что в 1966 и 1988 годах в с. Перекоп приезжали журналисты, которые интересовались судьбой Добробабина и у жителей отбирались записки, с содержанием которых он не согласен, поскольку в них описана «чересчур» положительная роль полицейского Добробабина.

Погорелая А. Г. заявила, что журналист Мясников в августе 1988 г. ее рассказ о Добробабине исказил.

Таким образом, анализируя собранные, по делу доказательства, следует прийти к выводу, что Добробабин за измену Родине осужден законно и обоснованно.

На основании изложенного, руководствуясь ч. 2 ст. 387 УПК РСФСР. —

ПОЛАГАЛ БЫ:

1. Оснований для постановки вопроса о принесении протеста на приговор военного трибунала Киевского военного округа от 8–9 июня 1948 г. и определение Военной коллегии Верховного Суда СССР от 30 марта 1955 г. в отношении Добробабина (Добробабы) Ивана Евстафьевича не имеется.

2. Жалобы Добробабина И. Е. И Юрковой А. С. оставить без удовлетворения.

СТАРШИЙ ВОЕННЫЙ ПРОКУРОР ОТДЕЛА ГВП

полковник юстиции

А. Филимонов

Надзорное производство ГВП в отношении Добробабина И. Е.

Приложение № 2

ПРИКАЗ СТАВКИ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ ОБ УНИЧТОЖЕНИИ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ В ПРИФРОНТОВОЙ ПОЛОСЕ

17 ноября 1941 г.

№ 0428

Секретно

Опыт последнего месяца войны показал, что германская армия плохо приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет теплого одеяния и, испытывая огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в населенных пунктах. Самонадеянный до наглости противник собирался зимовать в теплых домах Москвы и Ленинграда, но этому воспрепятствовали действия наших войск. На обширных участках фронта немецкие войска, встретив упорное сопротивление наших частей, вынужденно перешли к обороне и расположились в населенных пунктах вдоль дорог на 20–30 км по обе стороны. Немецкие солдаты живут, как правило, в городах, в местечках, в деревнях в крестьянских избах, сараях, ригах, банях близ фронта, а штабы германских частей размещаются в более крупных населенных пунктах и городах, прячутся в подвальных помещениях, используя их в качестве укрытия от нашей авиации и артиллерии. Советское население этих пунктов обычно выселяют и выбрасывают вон немецкие захватчики.

Лишить германскую армию возможности располагаться в селах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом — такова неотложная задача, от решения которой во многом зависит ускорение разгрома врага и разложение его армии.

Ставка Верховного Главного Командования приказывает:

1. Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог.

Для уничтожения населенных пунктов в указанном радиусе действия бросить немедленно авиацию, широко использовать артиллерийский и минометный огонь, команды разведчиков, лыжников и партизанские диверсионные группы, снабженные бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными средствами.

2. В каждом полку создать команды охотников по 20–30 человек каждая для взрыва и сжигания населенных пунктов, в которых располагаются войска противника. В команды охотников подбирать наиболее отважных и крепких в политико-моральном отношении бойцов. командиров и политработников, тщательно разъясняя им задачи и значение этого мероприятия для разгрома германской армии. Выдающихся смельчаков за отважные действия по уничтожению населенных пунктов, в которых расположены немецкие войска, представлять к правительственной награде.

3. При вынужденном отходе наших частей на том или другом участке уводить с собой советское население и обязательно уничтожать все без исключения населенные пункты, чтобы противник не мог их использовать. В первую очередь для этой цели использовать выделенные в полках команды охотников.

4. Военным советам фронтов и отдельных армий систематически проверять, как выполняются задания по уничтожению населенных пунктов в указанном выше радиусе от линии фронта. Ставке через каждые 3 дня отдельной сводкой доносить, сколько и какие населенные пункты уничтожены за прошедшие дни и какими средствами достигнуты эти результаты.

Ставка Верховного Главного Командования

И. Сталин Б. Шапошников

РГВА. Ф. 4. Оп. 11. Д. 66, Л. 221–222 (цит. по сборнику документов — Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. -1942 г. Т. 13 (2–2). М. ТЕРРА. 1997. с. 119–120)

Приложение № 3

ПРИКАЗ О ПРИСВОЕНИИ 254-му ГВАРДЕЙСКОМУ СТРЕЛКОВОМУ ПОЛКУ ИМЕНИ АЛЕКСАНДРА МАТРОСОВА И ЗАЧИСЛЕНИИ АЛЕКСАНДРА МАТРОСОВА НАВЕЧНО В СПИСКИ ПОЛКА

№ 269 8 сентября 1943 г.

23 февраля 1943 года гвардии рядовой 254-го гвардейского стрелкового полка 56-й гвардейской стрелковой дивизии Александр Матвеевич Матросов в решающую минуту боя с немецко-фашистскими захватчиками за дер. Чернушки, прорвавшись к вражескому ДЗОТу, закрыл своим телом амбразуру, пожертвовал собой и тем обеспечил успех наступающего подразделения.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 июня 1943 года гвардии рядовому тов. Матросову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной Армии.

Для увековечения памяти Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова приказываю:

1. 254-му гвардейскому стрелковому полку 56-й гвардейской стрелковой дивизии присвоить наименование:

«254-й гвардейский стрелковый полк имени Александра Матросова».

2. Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно в списки 1-й роты 254-го гвардейского полка имени Александра Матросова.

Приказ прочесть во всех ротах, батареях и эскадронах.

Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза И. СТАЛИН

РГВА. Ф. 4. Оп. 12. Д. 108. Л. 408.

Приложение № 4

Политдонесение № 53 сс «О боевом походе ПЛ С-13 БПЛ КБФ и проведенной партийно-политической работе»

Перед выходом в боевой поход состояние дисциплины на ПЛ С-13 было низкое, краснофлотцы — Ревякин. Припутень и Коробейник имели самовольные отлучки. Сам командир ПЛ капитан 3 ранга Маринеско — член ВКП (б), дважды без разрешения командира дивизиона ходил в город Ханко, где пьянствовал и имел связь с финскими женщинами, за что предавался суду Военного Трибунала.

Учитывая боевую работу Маринеско и выход ПЛ С-13 в море, командующий КБФ разрешил Маринеско идти в боевой поход с тем. чтобы дело о нем разбирать после боевого похода. Такое положение диктовало необходимость выхода на ПЛ политработника. Мною было решено послать в боевой поход на ПЛ С-13 пропагандиста политотдела капитан-лейтенанта Крылова Бориса Сергеевича.

Боевая деятельность ПЛ С-13

В боевом походе ПЛ С-13 находилась с 9 января по 15 февраля 1945 года- всего 36 суток, на боевой позиции 31 сутки.

Во вторник в 21 час. 10 мин. 30.01.45 г., в Ш = 55°02′2 Д = 18°11′5 командир обнаружил идущий курсом 280° в районе южного побережья Балтийского моря лайнер, водоизмещением считал 18–20 тыс. тонн. В 23 час. 08 мин. атаковал и потопил трехторпедным залпом. Попадание всех трех торпед и потопление лайнера наблюдал визуально.

19 и 20 февраля в финской газете «Турку-санолита» было помещено сообщение, что согласно шведского радио: «Во вторник (даты нет) вышедший из Данцига лайнер „Вильгельм Густиев" (так в документе. — сост.), водоизмещением в 25 тыс. тонн был потоплен торпедой. На борту лайнера находилось 3700 обученных специалистов-подводников, следовавших для участия в операциях Германского флота, и 5000 эвакуированных из Восточной Пруссии. Спаслось всего 998 человек».

После попадания торпед лайнер повалился на борт и через 5 мин. скрылся под водой.

В той же газете за 20/П с/г № 13434 помещен снимок потопленного лайнера. Силуэт и характер гибели полностью совпадают с показанием командира ПЛ и офицеров. В справочнике корабельного состава военно-морского флота иностранных государств в 1943 году издания РУ ГМШ ВМФ стр. 270 есть данные этого корабля.

9 февраля в 22 час. 15 мин. был обнаружен шум двухвинтового большого корабля. Умело используя акустику, командир ПЛ определил сторону движения противника и на большом ходу сблизился с ним. Сблизившись, визуально четко установил, что идет легкий крейсер типа «Эмден» в охранении 3 миноносцев в ночном ордере.

В 02 час. 50 мин. 10 февраля атаковал двумя торпедами кормовых торпедных аппаратов. попадание торпед наблюдал: первой в районе мостика, видел взрыв с пламенем, второй в районе позади второй трубы, взрыв — черный столб дыма. После торпедирования не погружался. отрывался большим ходом в надводном положении, на отходе наблюдал, что миноносцы включили ходовые огни и прожектора и все три пошли к крейсеру. Через несколько минут на крейсере произошло еще три последовательных взрыва с пламенем, которое дало зарево, постепенно опавшее.

Крейсер получил попадание двух торпед, причем одна из них попала в район погреба боезапаса и вызвала его детонацию, последующие взрывы, по-видимому, были взрывами котлов.

На позиции командир действовал смело, спокойно и решительно, противника искал активно и грамотно. Личный состав действовал отлично. Общая оценка боевой операции — ОТЛИЧНАЯ (выделено в документе. — сост.).

Партийно-политическая работа

Парторг и лейтенант мед/службы Степаненко молодой член партии и малоопытный партийный работник. Кроме того, в течение всего боевого похода нес дополнительную вахту в надводном положении вместе с вахтенным офицером. Естественно, что центр тяжести в организации проведения всей партийно-политической работы переместился на политработника — капитан-лейтенанта Крылова. Однако тов. Крылов правильно поступил, строя всю свою работу таким образом, чтобы не подменить в руководстве всей партийно-политической работой командира ПЛ как единоначальника, а равно и парторга, а оказать им практическую помощь в овладении руководством и организацией партийно-политической работы. Поднять уровень внутрипартийной и воспитательной работы, используя боевой порыв личного состава — укрепить воинскую дисциплину и обеспечить хорошее и отличное выполнение боевой операции…

Возвращение ПЛ С-13 в базу

При возвращении ПЛ в базу была организована торжественная встреча и поздравление с боевым успехом. Устроили торжественный обед, лично беседовал с личным составом по всем вопросам и особенно по вопросам дисциплины, с чем было неблагополучно на ПЛ перед выходом на боевой поход. За период пребывания личного состава на базе воинская дисциплина на ПЛ С-13 значительно улучшилась. Личный состав успешно взялся за ремонт ПЛ и подготовку к следующему боевому походу.

ВЫВОДЫ:

1. Решение о предоставлении возможности выхода в море капитана 3 ранга Маринеско до разбора его дела в суде, как показывают результаты боевого похода — себя оправдало. Командир ПЛ на позиции действовал смело, спокойно и решительно, противника искал активно и грамотно.

2. Принятое решение о высылке на ПЛ в боевой поход политработника себя оправдало. Капитан-лейтенант Крылов Б. С. способствовал боевому успеху, вел себя мужественно, активно, обеспечил высокое политико-моральное состояние и укрепление дисциплины личного состава, со своей задачей справился.

3. Проведенная партийной организацией и т. Крыловым партийно-политическая работа обеспечила боевой успех. Делом доказали свою авангардную роль и всем личным составом заслужили отличную оценку своей боевой деятельности.

4. Задача политотдела — боевой порыв, высокое политико-моральное состояние и дисциплина. достигнутые в боевом походе — закрепить. Возросшую боевую активность командира и всего личного состава направить на скорейшее проведение необходимого ремонта и подготовку к следующему походу.

6.03.1945 г.

Начальник политотдела БПЛ КБФ капитан 2 ранга Жамкочьян

ОЦВМА. Ф. 18. Д. 27811. Л. 80–84.

(цит. по книге — Морозов М. Э., Свисюк А. Г… Иващенко В. Н. Подводник № 1 Александр Маринеско. Документальный портрет. 1941–1945. Центрполиграф. М. 2015. Документ № 6.15).

К Главе 2

Приложение № 1

ЦК КПСС

10 ноября 1969

Отдел административных органов

1Н-05618/56

По просьбе тов. Аболенцева В. А. сообщаю:

Командир миноносца «Ленин» капитан-лейтенант АФАНАСЬЕВ Юрий Михайлович был осужден 19 июля 1941 г. военным трибуналом Краснознаменного Балтийского флота по ст. 193—20 и. «б» УК РСФСР к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 29 июля 1941 года.

Афанасьев был признан виновным в том. что 23 июня 1941 года, поддавшись панике, приказал взорвать миноносец «Ленин», находившийся на ремонте на заводе «Лосмаре» в гор. Либаве, хотя имел возможность вывести его в море.

Утром 23 июня 1941 года с приближением немецких войск к Либаве, Афанасьев получил приказание подготовить корабль к выходу в море. К 14 часам было получено горючее, подняты пары в двух котлах и еще две машины прогревались, имелся необходимый запас боеприпасов (кроме торпед), подготовлены к действию три орудия.

Поздно вечером того же числа Афанасьев, поверив сообщениям бегущих с фронта красноармейцев, будто неприятельские танки подходят к заводу, доложил об этом командиру базы. Получив приказание действовать по обстановке. Афанасьев, посоветовавшись с командирами стоявших рядом подводных лодок, взорвал миноносец. В действительности немецкие войска вышли к заводу не 23 июня, а 27 июня 1941 года.

В 1956 году Главной военной прокуратурой была проведена дополнительная проверка, в результате которой было установлено, что решение Афанасьева уничтожить корабль во избежание захвата его противником было правильным.

Как указано в заключении Главного штаба Военно-Морского флота от 2 февраля 1956 года. Либавская база с первого же дня войны подвергалась нападению авиации, механизированные части немцев стремительно продвигались на север, угрожая захватом базы с суши, в море действовали авиация, подводные лодки и торпедные катера противника. Выходы из порта были заминированы. В связи с этим командующий Краснознаменным Балтийским флотом приказал командиру Либавской базы эвакуировать корабли, а самим отступать вместе с армией.

В тот же день все исправные корабли ушли в Усть-Двинск и Пярну, а в Либаве остались лишь находившийся в ремонте миноносец «Ленин» и шесть подводных лодок.

Афанасьев указаний о выходе в море не получал. Ему было разрешено закончить ремонт двигателей, а на случай угрозы захвата корабля противником подготовить корабль к уничтожению.

Миноносец «Ленин» практически был небоеспособен. На нем отсутствовала зенитная артиллерия, были в строю лишь три 102 мм. орудия, однако прибор управления огнем был неисправен. Вспомогательные механизмы работали ненадежно и не обеспечивали работу навигационных приборов и освещение на боевых постах, средства связи отсутствовали.

По заключению Главного штаба обстановка в указанное время была критическая, отход миноносца «Ленин» без помощи извне был невозможен, поэтому решение Афанасьева об уничтожении корабля следует признать правильным.

Определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 19 мая 1956 года приговор в отношении Афанасьева отменен и дело производством прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

В суде по этому делу председательствовал бывший председатель военного трибунала КБФ диввоенюрист Колпаков. В сентябре 1955 года он был уволен в запас и, находясь в запасе, умер.

Сведениями о месте захоронения Афанасьева Ю. М. военно-судебные органы не располагают и возможности установить его не имеют.

ВРИО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ

ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ЮСТИЦИИ

Д. ТЕРЕХОВ

Надзорное производство ГВП № 8549—55 по делу Афанасьева Ю. М„с.22–24.

Приложение № 2

ДИРЕКТИВА ГЛАВПУ РКВМФ ЧЛЕНАМ ВОЕННЫХ СОВЕТОВ И НАЧАЛЬНИКАМ ПОЛИТУПРАВЛЕНИЙ ФЛОТОВ, ВОЕНКОМАМ И НАЧАЛЬНИКАМ ПОЛИТОТДЕЛОВ ФЛОТИЛИЙ, СОЕДИНЕНИЙ, УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ И СПЕЦУЧРЕЖДЕНИЙ О ПОВЫШЕНИИ ПЕРЕДОВОЙ РОЛИ КОММУНИСТОВ И КОМСОМОЛЬЦЕВ В БОЯХ С ВРАГОМ И УСИЛЕНИИ БОРЬБЫ ПРОТИВ ТРУСОВ И ПАНИКЕРОВ

№ 51 сс 8 августа 1941 г.

Истекшие полтора месяца боев кораблей и частей Рабоче-Крестьянского Военно-Морского флота с фашистскими захватчиками показали, что абсолютное большинство командиров, политработников и краснофлотцев мужественно, храбро и стойко сражаются с заклятым врагом и, преодолевая трудности и лишения, самоотверженно, не щадя своих сил и самой жизни, бьются за каждую пядь советской земли и ее морских границ. Ширятся и становятся подлинно массовыми образцы героизма и боевых подвигов командиров, политработников и краснофлотцев во славу Советской Родины.

Однако наряду с этим имели, а на некоторых кораблях и в частях продолжают иметь место позорные случаи оставления своих боевых постов, трусости, панического бегства с корабля и со своих позиций отдельных командиров, политработников и краснофлотцев, в том числе коммунистов и комсомольцев, забывших свой долг перед Родиной, данную ими перед лицом народа Советского Союза священную клятву — военную присягу.

Бывший командир Либавской ВМБ контр-адмирал Трайнин. бывший начальник штаба Либавской ВМБ капитан 1 ранга Клевенский и командир Виндавского укрепсектора полковник Герасимов проявили позорящую звание командира трусость и паникерство, преступное бездействие власти, допустили развал управления частями базы. Трайнин. Клевенский и Герасимов отданы под суд военного трибунала.

Бывший начальник Пинского морского гарнизона, командир порта капитан Королев и старший политработник гарнизона батальонный комиссар Ершов с начала военных действий проявили позорную трусость, отсутствие распорядительности, допустили поспешное уничтожение важнейших документов штаба и политотдела и ценного военного имущества, часть которого осталась врагу, и самовольную эвакуацию, паническое бегство. Королев расстрелян. Ершов отдан под суд военного трибунала.

Командир подлодки «Щ-205» ЧФ капитан-лейтенант Дронин проявил позорную трусость и не выполнил боевого приказа. Дронин расстрелян.

Уже после исторического выступления по радио товарища Сталина в некоторых соединениях продолжают иметь место позорные случаи трусости и паникерства.

Командир дивизиона подлодок КБФ капитан 2 ранга Федотов, член партии, неоднократно проявлял трусость и растерянность. Недавно был даже такой случай: возвращаясь ночью с позиции и увидев подлодку противника в момент ее погружения. Федотов вместо того, чтобы атаковать или таранить подлодку врага, скомандовал к погружению. Федотов отдан под суд военного трибунала.

Летчик Его авиаполка КБФ лейтенант Русаков, проявляя трусость, систематически уклонялся от боевых вылетов или возвращался, не доходя до цели, якобы по неисправности матчасти. сбрасывал боезапас в свои озера. Русаков отдан под суд военного трибунала.

16 июля с. г. командир эсминца «Энгельс» КБФ капитан 3 ранга Васильев, сопровождая эсминец «Страшный», нарушил из-за трусости правила плавания по фарватеру. Когда вследствие этого «Страшный» подорвался на мине, Васильев ушел от него, не оказав помощи. Васильев отдан под суд военного трибунала.

26 июля с. г. командир десантного батальона ЛВФ подполковник Петров и военком батальонный комиссар Гуральник во время десантной операции по белофинскому острову проявили трусость и преступное бездействие, позорно бросили на занятом острове свой батальон, в результате чего батальон был дезорганизован и понес тяжелые потери в личном составе, оружии и материальной части. Петров и Гуральник отданы под суд военного трибунала.

За трусость в подобных же условиях и за паническое бегство расстреляны командир батальона морской пехоты КБФ Илкатин и военком Шкинчик.

Трусы и паникеры с партийным или комсомольским билетами — самые худшие враги, изменники Родины и делу Коммунистической партии.

Беспощадная борьба и расправа со всякими дезорганизаторами — с паникерами, трусами, дезертирами и распространителями слухов и восстановление железной воинской дисциплины — священный долг политорганов и военных комиссаров, каждого командира, политработника и краснофлотца, каждого коммуниста и комсомольца.

Приказываю:

1. Начальникам политуправлений флотов и военным комиссарам соединений проверить, что сделано политотделами, военкомами кораблей и частей, партийными и комсомольскими организациями в целях повышения передовой роли коммунистов и комсомольцев в борьбе с врагом, как они борются с теми, кто не оправдывает высокого звания коммуниста и комсомольца в боевой обстановке.

2. Потребовать от всех политорганов, военкомов кораблей и частей, партийных и комсомольских организаций особой ответственности за состояние и боеспособность корабля, части. Добиться, чтобы все коммунисты и комсомольцы были бесстрашными в бою. свободными от всякого подобия паники, всегда, и особенно в сложной обстановке, выступали организующей силой, своим личным примером цементировали бойцов и увлекали их на выполнение боевых задач.

3. Каждый корабль, часть и соединение, весь Военно-Морской флот и вся Советская страна должны знать героев Отечественной войны. В боевой агитации и пропаганде, устной и печатной, широко использовать примеры героизма и боевых подвигов бойцов Великой Отечественной войны: повседневно разъяснять, что в момент серьезной опасности, когда решается вопрос о жизни и смерти нашей Родины, коммунисты и комсомольцы, все непартийные большевики должны биться с врагом, не щадя ни своих сил, ни самой жизни; воодушевлять и ободрять личный состав, всемерно укреплять в нем уверенность, что враг будет разбит, победа будет за нами.

4. Политорганам, военным комиссарам, политработникам, партийным и комсомольским организациям вести беспощадную борьбу с паникерами, трусами, шкурниками и пораженцами невзирая на лица. На каждом корабле, в части, в каждом их подразделении создать совершенно нетерпимые условия для всех тех, кто своим паникерством и трусостью, шкурничеством и легким отношением к провокационным слухам мешает делу укрепления боеспособности корабля, части.

Паникеров, трусов, шкурников, дезертиров и пораженцев немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала.

5. С настоящей директивой ознакомить весь начальствующий состав, всех коммунистов и комсомольцев.

Начальникам политуправлений флотов командировать на корабли и в части лучших политработников для оказания помощи и проверки выполнения настоящей директивы.

6. О ходе работы и достигнутых результатах докладывать мне в очередных политдонесениях.

Первое донесение выслать к 25 августа.

Начальник Главного политического управления РКВМФ армейский комиссар 2 ранга РОГОВ

ЦВМА. Ф. 11. Оп. 2. Д. 61. Л. 231–235.

К главе 3

Приложение № 1

ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 00111478—11480

ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР

в составе: председательствующего — армвоенюриста Ульрих и членов: диввоенюриста Кандыбина и бригвоенюриста Буканова рассмотрела в заседании от 30.6.42 года протест Председателя Верховного Суда Союза ССР на приговор Военного Трибунала Западного фронта от 6–9 июня 1942 г. по делу осужденных по ст. 193—17 п. «б» УК РСФСР:

1. СУРКОВА Константина Вениаминовича

2. НАРЫШКИНА Алексея Григорьевича

3. КОМЛЕВА Павла Ильича

всех к РАССТРЕЛУ

и заслушав доклад тов. БУКАНОВА и заключение Зам. Главного Военного Прокурора тов. ГАВРИЛОВА, полагавшего протест удовлетворить, —

ОПРЕДЕЛИЛИ

Соглашаясь с доводами протеста и не усматривая по обстоятельствам дела необходимости в применении ВМН к осужденным СУРКОВУ, НАРЫШКИНУ и КОМЛЕВУ, заменив им РАССТРЕЛ ДЕСЯТЬЮ (10) годами лишения свободы в ИТЛ каждому, без поражения в правах, но с понижением их в воинских званиях и в силу ст. 28 УК исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий, направив их в действующую армию, освободив из под стражи.

Разъяснить осужденным, что если они проявят себя в составе действующей армии стойкими защитниками СССР, то по ходатайству командования могут быть освобождены от назначенной меры наказания.

Под. подп.:

Пом. нач. УСО Военной Коллегии Верхсуда СССР

(ФИЛИППОВ)

Архив военной коллегии

Приложение № 2

Приказ народного комиссара обороны №ОРГ/2/1348 командующим войсками Московского, Приволжского и Сталинградского военных округов о формировании отдельных штурмовых стрелковых батальонов

1 августа 1943 г.

Копии: народному комиссару внутренних дел, начальнику Главного политического управления Красной Армии, начальнику Главного управления кадров Красной Армии, командующему артиллерией Красной Армии, начальнику тыла Красной Армии, начальнику Главного артиллерийского управления Красной Армии, начальнику финансового управления Красной Армии, начальнику организационно-учётного управления Красной Армии.

В целях предоставления возможности командно-начальствующего составу, находившемуся длительное время на территории, оккупированной противником, и не принимавшему участия в партизанских отрядах, с оружием в руках доказать свою преданность Родине приказываю:

1. Сформировать к 25 августа с.г. из контингентов командно-начальствующего состава, содержащегося в специальных лагерях НКВД:

1-й и 2-й отдельные штурмовые стр [елковые] батальоны — в Московском военном округе.

3- й отдельный штурмовой стрелковый батальон — в Приволжском военном округе,

4- й отдельный штурмовой стрелковый батальон — в Сталинградском военном округе.

Формирование батальонов произвести по штату № 04/331, численностью 927 человек каждый.

Батальоны предназначаются для использования на наиболее активных участках фронта.

2. Укомплектование формируемых штурмовых батальонов произвести:

а) должностей командиров батальонов, зам. командиров батальонов по политической части, начальников штабов, командиров рот — за счёт лучшего, тщательно отобранного и хорошо подготовленного начальствующего состава, имеющего боевой опыт;

б) рядового, младшего начальствующего и остального начальствующего состава — за счёт среднего и старшего начальствующего состава спецконтингентов, находящихся в Люберецком. Подольском, Рязанском и Угольном спецлагерях НКВД, — для батальонов, формируемых в МВО; Калачёвском и Котлубанском спецлагерях НКВД — для батальона, формируемого в ПриВО; Сталинградском. Белокалитвенском. Георгиевском спецлагерях НКВД — для батальона. формируемого в Сталинградском военном округе.

Недостающий состав для штурмового стрелкового батальона, формируемого в ПриВО, выделить из Ханларского спецлагеря НКВД по заявке штаба округа в оргуправление Генерального штаба КА.

Назначение на должности начальствующего состава как младшего, так и среднего произвести после тщательного отбора командиров из спецконтингентов;

в) повозочных, кузнецов ковочных, портных, сапожников, поваров, шофёров — за счёт спецконтингентов. находящихся в Люберецком, Подольском и Рязанском спецлагерях НКВД. - для батальонов, формируемых в МВО: Калачёвском и Котлубанском спецлагерях НКВД — для батальона, формируемого в ПриВО. и Сталинградском, Белокалитвенском, Георгиевском спецлагерях НКВД — для батальона, формируемого в Сталинградском военном округе.

3. Срок пребывания личного состава в отдельных штурмовых стрелковых батальонах установить два месяца участия в боях, либо до награждения орденом за проявленную доблесть в бою или до первого ранения, после чего личный состав при наличии хороших аттестаций может быть назначен в полевые войска на соответствующие должности командно-начальствующего состава.

4. Всему личному составу, назначенному из спецлагерей НКВД, установить форму одежды соответственно занимаемым ими должностями в штурмовом батальоне.

5. Личному составу батальонов установить оклады содержания по занимаемым в батальоне должностям.

6. Семьям личного состава, назначенного в батальоны из спецлагерей НКВД, предоставить все права и преимущества, определённые законом для семей начальствующего состава.

7. Начальникам главных управлений НКО к 5.8.1943 г. обеспечить формируемые батальоны необходимыми кадрами, материальной частью, вооружением, имуществом и транспорто