Book: Очищение



Очищение
Очищение

Очищение

Очищение












Харольд А. Ковингтон

ОЧИЩЕНИЕ

Очищение

Эта книга посвящена памяти Дэвида Лейна, настоящего героя, ныне вознесшегося в Валгаллу, и всем его товарищам, живым и мёртвым.

День святого Криспиана

Сегодня день святого Криспиана;

Кто невредим домой вернётся, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом

При имени святого Криспиана.

Кто, битву пережив, увидит старость,

Тот каждый год, собрав друзей,

Им скажет: «Завтра праздник Криспиана»,

Рукав засучит и покажет шрамы:

«Я получил их в Криспианов день».

Хоть старики забывчивы, но этот

Не позабудет подвиги свои

В тот день; и будут наши имена

На языке его средь слов привычных:

Король наш Гарри, Бедфорд, Эксетер,

Граф Уорик, Толбот, Солсбери и Глостер

Под звон стаканов будут поминаться.

Старик о них расскажет повесть сыну,

И Криспианов день забыт не будет

Отныне до скончания веков;

С ним сохранится память и о нас —

О нас, о горсточке счастливцев, братьев.

Тот, кто сегодня кровь со мной прольёт,

Мне станет братом: как бы ни был низок,

Его облагородит этот день;

И проклянут английские дворяне свой рок,

Что в этот день не с нами, а в кровати,

Язык прикусят, лишь заговорит

Соратник наш в бою в Криспинов день.

Король Генрих V — Акт IV, Сцена 3

«Хватит с меня этих извращений!»

Истекай же кровью,

Мой бедный край!

Тиранство, торжествуй,

Тебя не смеет обуздать закон,

Владей похищенным, оно — твоё.

Макбет — Акт IV, Сцена 3

— Я это сделаю, — сказал Зак Хэтфилд.

— Что сделаешь? — спросил своего друга Чарли Вошберн.

— Убью их, — ответил Хэтфилд. — Я собираюсь убить обеих сук.

Двое из них сидели на пластиковых мягких креслах в запущенной гостиной дешёвой меблированной квартиры Зака в Астории, что в штате Орегон. Хэтфилд был высоким и стройным блондином возрастом под тридцать лет. Бросалась в глаза его жилистая фигура и обычно хмурое лицо, изрезанное преждевременными морщинами от работы на улице в холод и ветер — от любой временной работы, которую ему удавалось найти в своём родном городе, и которую ещё не прибрали мексиканцы.

Вошберн — крупный мужчина с выбритым до синевы подбородком, уже проигравший битву с животом и начавший проигрывать бой с залысинами, был на несколько лет старше Хэтфилда.

Третий мужчина сидел на старом диване со сломанными пружинами. Этому мужчине по имени Леннарт Экстрем — владельцу местного хозяйственного магазина было около шестидесяти. Лицо худое, с тонкими чертами, усы и грива волос с проседью, но густая. Вошберн и Экстрем смотрели на Хэтфилда в долгом молчании. Им не приходилось сомневаться в значении его слов. Они знали его всю жизнь и были знакомы с его военным прошлым в Ираке. Только ранний зимний дождь стучал в окна в непроглядной темноте снаружи.

— Боже, — тихо проговорил Чарли.

— Я сделаю это сам, раз так нужно, но не откажусь и от помощи, — продолжил Хэтфилд. — Если вы со мной, тогда обсудим это. Если нет, то, по-моему, вам лучше всего смотаться прямо сейчас, и тогда мы некоторое время не должны встречаться. Когда всё произойдёт, никто никогда после не заговорит об этом. Ни слова. Ничего.

— Неужели нет другого выхода, Зак? — медленно выговорил Экстрем.

Это был пустой вопрос. Все трое знали, что другого выхода не существовало.

* * *

Ещё раньше в тот же день Зак Хэтфилд побывал в комнате свиданий тюрьмы округа Клэтсоп. Не в открытой комнате со столами и стульями для семейных свиданий, а в огороженном стенками помещении с кабинками, разделёнными оргстеклом и оборудованными телефонами для связи, в то время как тюремный полицейский настороженно маячил за заключённым и следил за его поведением. Преступление Стивена Кинга было одним из самых серьёзных как по законам штата Орегон, так и по федеральным законам, и Кинг, в соответствии с нормами права в штате был подвергнут жёсткой мере пресечения и находился под арестом.

Кинг, сидящий за оргстеклом лицом к Хэтфилду, выглядел ужасно. Бывший управляющий крупного сетевого продовольственного магазина в районе Сисайд был одет не в оранжевый комбинезон американского позора, а в рваную арестантскую одёжку со старомодными чёрно-белыми полосами, которая почему-то никогда не выходила из употребления в округе Клэтсоп. Телефон для переговоров он вяло держал дрожащей рукой.

Лицо Кинга, когда-то красивое и мужественное, теперь побелело как рыбье брюхо и вытянулось как у лошади, а остатки двойного подбородка и когда-то пухлых щёк свисали с черепа мясистыми складками кожи. Каштановые волосы на голове обвисли крысиными хвостами, и в них показались новые белые пряди, которых не было пару недель назад. Роговые очки Кинга на шарнире с правой стороны лица были скреплены огромным куском скотча.

Хэтфилд решил не спрашивать Кинга, как сломались очки, а его друг сам об этом не распространялся. Хэтфилд, в общем, догадывался, что произошло, но не видел необходимости выслушивать ещё один рассказ на жуткую американскую тему о белом человеке из среднего класса, внезапно брошенном в кошмарный мир тюрьмы. Кроме того, Кинг был настолько погружён в своё личное несчастье, что избиение его каким-то мексиканцем или наркоманом, казалось, даже не отразилось в его сознании. Он будто отключился от своего тела, ощущая лишь бесконечное страдание в сердце и в душе. Всё, что он мог сделать, это продолжать возвращаться к той же теме, снова и снова, как животное в капкане отчаянно пытается отгрызть собственную ногу, чтобы убежать.

— Как она могла так поступить со мной? — стонал Кинг. — Я любил её! Я люблю её до сих пор, несмотря ни на что! Я дал ей всё, что мог, всё, что имел. Лидди и девочки были для меня всем в целом мире! Я перевернул бы небо и землю, чтобы сделать её счастливой. Не понимаю. Что я сделал не так?

— Ты не единственный, кто поступил неправильно, Стив, — ответил Зак. — Но ты хочешь сказать мне, только честно, что никогда не замечал к чему это идёт? Я видел, и Чарли и Лен и почти все кругом. Ладно, может это не настолько ужасно, как сейчас, но мы все знали, что Лидди в какой-то момент подложит тебе большую свинью. Все видели признаки близкой беды. Она всегда была такой психованной, затевала ссоры, всегда со странным пугающим прищуром в глазах.

Каждый раз, когда я бывал у тебя дома, или мы где-нибудь встречались, Лидди, как какой-то загородной Джейн Фонде, удавалось перевести разговор на какое-нибудь политкорректное феминистское или пропидорское дерьмо. Вечные колкие замечания, постоянные попытки поставить в неловкое положение перед людьми, старания вызвать стычки с тобой, даже в присутствии других. Заумное важничанье, цитаты из Сартра, Сильвии Плат и древних греков, и хоть бы Лидди знала, о чём говорит, а я достаточно прочитал, чтобы понимать, что она в этом не разбирается. Она была всем недовольна. Её так называемая общественная деятельность всегда оказывалась помощью кому угодно, но не нашим местным людям. И ты говоришь, что никогда не замечал этих знаков?

— Ну, она всегда вела себя так, с тех пор как вернулась из университета, — пожал плечами Кинг. — Я имею в виду, а чего другого ты ожидал от Орегонского университета? Мне просто казалось, что она восстала против своего религиозного воспитания, когда училась в колледже, стараясь быть модной и современной, а потом просто никогда не повзрослела. Я действительно привык думать, что это привлекательно, какой-то её способ сохранения молодости.

— Ну да, детёныши-тарантулы вырастают в больших чертовски ядовитых пауков, — напомнил Хэтфилд.

Но Кинг опять затянул старую песню.

— Но за что, Зак? Я просто не понимаю. За что? — заунывно тянул он.

— Потому что от неё этого ждали, — сказал Хэтфилд.

— Что-что?

— Тони рассказал мне, что Мэри Кампизи задала Лидди тот же вопрос, «Почему?» — продолжил Хэтфилд. — Та ответила, что ей уже за тридцать, и пришло время для первого развода.

— Она планирует их ещё? — потрясённо спросил Кинг.

— Ну да, видимо, сейчас это важное дело, судя по всем феминистским книгам по взаимопомощи и психологии. Это называется у них планированием жизни или похожим дерьмом, — объяснил Хэтфилд. — Первый брак ради детей, которых она, конечно, всегда забирает с собой после развода, когда высосет из муженька номер один всё до гроша.

Видимо, лесбиянство также предполагает, что каждая по-настоящему освобождённая женщина сегодня должна вставить развод в свои планы. По крайней мере, одну серьёзную лесбийскую связь в жизни, или она — не настоящая феминистка. Я думаю, что индеанка Покахонтас[1], спасшая белого, была бы от этого в шоке.

По правде говоря, я посмотрел это дерьмо в интернете, и после её лесбиянского загула, если Лидди решит, что предпочитает мужчин, она должна попытаться подцепить пожилого и очень богатого, который, скорее всего, отбросит коньки ко времени, когда ей будет сорок пять, и оставит её устроенной на всю жизнь. Или богатую старую лесбиянку, если Лидди решит, что хочет продолжать «жевать ковёр». Я думаю, всё, что есть у госпожи Праудфут кроме имени, это социальное пособие и благородное происхождение из дерьмовых индейских феминисток.

— Фе-мен? — переспросил Кинг.

Хэтфилд кивнул.

— Так они пишут. Думаю, так это произносится. Это одно этих политкорректных словечек, которые СМИ и интеллигенция пытаются ввести в язык и превратить в привычный, а затем обязательный термин, как «Миз»[2].

Джордж Оруэлл писал об этом в романе «1984». Новояз. Контроль мыслей, управление сознанием. Так же как мы должны говорить, афро-американец, а не негр. Когда тоталитарное общество контролирует язык, управляет словами, которые люди используют в речи, и наказывает их за использование любого слова или термина, кроме предписанных. Со временем всё население будет так запугано, что все начнут даже мыслить в политкорректных терминах, чтобы наверняка не ляпнуть какое-нибудь слово, из-за которого можно потерять работу или попасть под арест за «язык ненависти». Такое состояние ведёт к контролю не только за поведением и речью, но и формирует сами мысли и управляет ими. Какое-либо сомнение в политкорректной «вере» становится буквально немыслимо, потому что мы не будем знать, как это делать. Для этого у нас не будет слов. Соединённые Штаты стремятся к этому в течение многих лет. В любом случае, твоя жизнь должна быть разрушена, потому что это, видимо, вписывается в жизненные планы Лидди. Конечно, в этом её суть. Ты — отработанный материал, и теперь она тебя выбрасывает.

— Но если она хочет развод, она не должна делать… этого!

Кинг обвёл рукой окружающие стены и оргстекло.

— Зачем это?

— Чтобы быть совершенно уверенной, что Кэйтлин и Джуди останутся с ней, — терпеливо объяснил Хэтфилд.

Он и раньше несколько раз объяснял ситуацию Кингу, как и его адвокат, назначенный судом, но было ясно, что у Кинга пока просто не укладывалось в голове всё, что с ним происходит. В соответствии и с федеральными законами о преступлениях ненависти и с законом штата Орегон о многообразии и толерантности, любое осуждение за преступление ненависти или язык ненависти автоматически лишало осуждённого родительских прав. Если осуждены оба родителя, то вмешивается ювенальная служба «Всем миром», забирает детей и продаёт их. Но в данном случае, так как Лидди может показать, что она состоит, по её заявлению, в стабильных лесбийских отношениях, то она, как только тебя осудят, пойдёт в суд по семейным делам и выйдет через 10 минут, получив в подарок от судьи Кэйтлин и Джуди в упаковке с бантиком.

— Всего за одно-единственное слово? — в ужасе вскричал Кинг. У него мутилось в голове, и он явно начинал сходить с ума. — Только за то, что я сказал «лесбиянка»?

— Эй, приятель, остынь! — рявкнул охранник позади него. — Ты и так в беде! Я довольно спокойный человек, но моя работа, следить, чтобы ты больше не произносил слов ненависти. Если кто-нибудь тебя услышит, то меня пропустят через мясорубку, а тебе залепят ещё одно обвинение!

Он быстро забрал телефон у Кинга и сказал Хэтфилду: «Сэр, у вас осталось пять минут».

Хэтфилд не обратил внимания на охранника, и, когда Кинг снова приложил трубку к уху, продолжил.

— Марта Праудфут заявляет, что с тобой она чувствовала себя в опасности из-за её пола, сексуальной ориентации и расы. Я думаю, она утверждает, что на самом деле ты назвал её лесбиянкой-скво. Тебе повезло, что прокурор округа решал это в суде штата, и поэтому тебе светит только пять лет за язык. Если бы с этим случаем они пошли в федеральный суд, то могли бы утверждать, что чувство опасности у женщины по фамилии Праудфут было следствием акта насилия, мотивированного ненавистью, что по закону возможно. А затем обвинить тебя в реальном преступлении на почве ненависти, за которое обязательно пожизненное заключение. И, может быть, без права досрочного освобождения, если бы судья счёл, что ты в самом деле намеревался её ударить.

— Ударить её? — Кинг горько рассмеялся. — Бог мой, ты видел это существо? Она здоровенная как бульдозер. Я просто вышел из себя, когда вошёл в свою гостиную и обнаружил, чем они занимались, Боже милостивый, что они творили, я даже говорить не могу об этом!

— «Шоколадный ритуал», — подсказал Хэтфилд. — Я знаю. Считается, что это для связи между любовницами-женщинами. Большинство людей понятия не имеют о том, чем на самом деле занимаются гомосексуалисты. Тебе не повезло, и ты прошёл ускоренный курс.

— Наверху были девочки! — в ужасе прошептал Кинг. — Они были наверху, Зак! Как могла Лидди заниматься этим, когда Кэйти и Джуди были наверху? Не говоря уже о том, что они должны были знать, что я с минуты на минуту вернусь домой?

— Да знали они, — мотнул головой Зак в подтверждение своих слов. — Думаю, что они хотели вызвать именно такой скандал, что произошёл, чтобы повесить на тебя этот приговор за язык ненависти, и тем самым Лидди достались ваши дочери, дом и всё твоё имущество.

Никакой возни с алиментами, выплатами на воспитание детей или постоянными поездками в суд и обратно. Тебя признают ненавистником. Один удар молотка судьи, и мадам получит весь набор и барахло. Интересно, какой кусок получит женщина Праудфут за эту работу в ночное время? Стив, ты знаешь, что в ФБР есть какой-то детский психолог и пара агентов, и на другой день они мурыжили девочек четыре или пять часов?

— Да, Приткин, мой адвокат, сказал мне об этом. Кэйтлин шесть лет! Джуди — четыре! Бог мой, что они рассчитывали узнать у детей? — удивился Кинг.

— Всё, что Лидди подучила их говорить. Но я слышал кое-что интересное. Конечно, никаких имён.

Зак рассчитывал, Кинг догадается, что он имеет в виду Кристину, дочь Лена Экстрема, которая работала диспетчером полиции в Центре юстиции, но не думал, что стоит где-нибудь упоминать о ней, потому что её сослуживцы могли услышать её имя в связи с делом о языке ненависти.

— Они расспрашивали девочек, не говорил ли ты когда-нибудь плохие слова о чёрных, латиносах, геях и тому подобном дерьме. От одного дела в Айдахо в прошлом месяце у них действительно крыша поехала, они сейчас параноики в высшей степени. Морпехи недавно отбили Кёр-д'Ален, всего несколько дней назад, и сейчас федералы видят под каждой кроватью повстанцев — сторонников превосходства белых. Они спрашивали твоих девчушек, не видели ли они когда-нибудь в твоём доме каких-нибудь флагов. Зелёно-бело-синих.

— Это безумие! — ахнул поражённый Кинг.

— На случай, если ты ещё не заметил, люди, которые правят нами, безумные. Между прочим.

Охранник за Кингом поднял вверх два пальца.

— Двухминутное предупреждение.

— Моя жизнь кончена, потому что я произнёс со злости единственное слово, — пробормотал Кинг, всё ещё не в состоянии постичь глубину своего падения.

— Теперь твоя жизнь кончена, потому что ты произнёс единственное слово со злости, — подтвердил Кинг.

— Никто в мире мне не поможет, — стонал Кинг.

Хэтфилд глянул на охранника позади сломленного человека в оранжевой робе, сомневаясь, как хорошо смог расслышать охранник его последние слова.

— Никто в мире тебе не поможет, — громко повторил Хэтфилд. Но перед тем, как охранник увёл Стивена, Зак поймал взгляд друга и подмигнул ему.

На улице, за стенами тюрьмы шёл дождь, тихий, затяжной, и уже темнело. Зак вынул мобильный телефон, набрал номер и быстро впечатал текст: «ВЫ ЖИВЫ?» Перед отправкой он подумал и решил, что этот вопрос может быть перехвачен и отмечен какой-нибудь правительственной службой слежки, и поэтому изменил сообщение просто на»?????». Затем нажал кнопку отправки и долгие минуты ждал ответа под дождём в свете уличного фонаря. Наконец маленький экран телефона засветился, и Зак увидел ответ.

«Я — ДУХ ПРОШЛОГО РОЖДЕСТВА».

Хэтфилд сделал глубокий вдох и после секунды нерешительности, последней, которую он когда-либо испытывал в своей жизни, отправил в ответ сообщение: «Я ХОЧУ ВСТУПИТЬ. ПОЗВОНИ МНЕ». Потом он закрыл мобильный телефон и пошёл под дождём к своей побитой, десятилетней «тоёте».



* * *

— Конечно, есть и другой путь, — подчёркнуто небрежно согласился Зак в ответ на вопрос Экстрема. Он сделал глоток из банки дешёвой диетической кока-колы из супермаркета, потому что не мог позволить себе даже фирменного пойла.

— Мы можем просто стоять в сторонке и заламывать руки, что жизнь Стива Кинга разрушена, а жизни двух маленьких девочек отравляются и уродуются извращенками и политически корректной брехнёй, пока они не вырастут в таких же мерзких поганок, как и их мать. О, пожалуй, мы можем немного попищать в знак протеста, но не слишком громко. Мы можем сделать то, что в наше время делают бессильные белые, чтобы выпустить пар. Написать письмо в редакцию, или, может, напиться и позвонить в правую радиопередачу, хотя гораздо лучше не говорить того, что мы действительно думаем, или нас тоже обвинят в словах ненависти.

А когда мы протрезвеем, то потом несколько дней будем обливаться холодным потом, надеясь, что не слишком много наболтали, и что ФБР с местными ищейками политкорректности не слышали нас, или что они слишком заняты на этой неделе, чтобы взять нас на прицел, прийти и порвать в клочья наши жизни, потому что мы осмелились раздражать наших господ и хозяев даже этим единственным слабым писком. Мы можем так поступить, Лен.

Думаю, что Стив даже будет очень благодарен за это. Конечно, это не помешает отправить Стива в сущий ад, за то, что он посмел громко произнести слово «лесбиянка». И не помешает Лидди Кинг с этой проклятой индеанкой или как там её, чёрт побери, забрать всё, что Стив сумел накопить за свою жизнь, и жить припеваючи, в то время как он будет страдать от адских мук. Но это не спасет Кэйтлин и Джуди Кинг от воспитания в ненависти ко всем мужчинам своей расы, и внушения им, что правильно и естественно проделывать отвратительные вещи с шоколадными батончиками, когда они вырастут. Или, может быть, до того, как они вырастут.

— Предположим, что мы все сбросимся и постараемся нанять достойного адвоката для Стива? — предложил Экстрем.

— Нет такого понятия, как приличный адвокат, но даже если бы они и существовали, у них нет ни единого шанса в наших судах по делу о словах ненависти, — ответил Зак. — Ни один юрист с достаточным влиянием, чтобы выиграть дело о словах ненависти, не займётся этим делом из-за последствий для своей карьеры в случае своей победы. Это как обвинение в колдовстве или ереси в Средние века. Защиты здесь просто нет. Она не допускается, и вы должны помнить, что в соответствии с законом адвокат на самом деле никогда не представляет своего клиента. Он — прежде всего судебный чиновник и не будет выступать против системы, которая позволяет ему ежемесячно платить за «Порше». Любой тёмный жулик, которого мы наймём, просто возьмёт наши деньги и принудит Стива к признанию вины и сделке со следствием за уменьшение срока, как и сейчас этот назначенный судом еврей.

Мы выбросим наши деньги, давая этим грязным судам возможность изображать, что там осталась какая-то справедливость и правосудие, а они исчезли задолго до того, как мы родились. Стив Кинг, белый, мужчина, и он любит женщин, хотя выбрал для любви не ту. У него нет ни единого шанса, и мы все это знаем. Или мы поможем ему, или бросим его, потому что до смерти боимся сделать то, что должно быть сделано, и позволим ему скатиться в ад. Даже если он выживет в тюрьме, как, по-вашему, он будет жить после всего этого? Стиву придётся носить клеймо преступника-ненавистника. А это значит, что он будет счастлив готовить гамбургеры или менять масло в машинах богатых на станциях быстрого обслуживания, если сможет найти такую работу, не занятую мексиканцами. Если мы собираемся помочь ему, это надо сделать сейчас, и мы должны на деле помочь. Есть только один выход. Эти две суки должны исчезнуть, чтобы они не встали на свидетельской трибуне и не погубили жизнь Стива.

— Речь не только о Стиве, — уныло произнёс Вошберн. — Но и о Кэйтлин с Джуди.

— И даже не о них, Чарли, в конечном-то счёте, — покачал головой Хэтфилд. — Речь о нас. О том, люди мы или собаки, скулящие и пресмыкающиеся перед этой тиранией зла, поджав хвосты и мочась на пол в страхе перед громилами-полицейскими с мускулами, накаченными стероидами, палачами из ФБР в блестящих костюмах и подлецами-судьями в чёрных мантиях. Стив — наш общий друг уже двадцать лет. С ним поступают несправедливо, а с меня достаточно несправедливостей! Хватит!

Зак вдруг сжал кулаки и громко взревел, в ярости на всю свою жизнь и унижения, в презрении к окружающему миру, и этот крик поднялся из сердца, самого нутра и мозга и вырвался из его тела как взрыв.

Вошберн посмотрел на двух других мужчин.

— Я тоже. Я с вами. Лен, думаю, Зак прав. Тебе лучше быстро смотаться. Зак неженатый, и я разведённый, у нас обоих паршивая работа, и нам нечего терять. А у тебя семья и бизнес, и ты всё можешь потерять. Я не был десантником как Зак, а просто водитель грузовика, но помню достаточно с военной службы, чтобы стрелять. Я уверен, что мы вдвоем сможем это сделать. Тебе не надо в этом участвовать.

— Стив приходил в магазин, лет с десяти, покупал маленькие детали и инструменты, винты для своего карта, — чуть не плача от гнева, проговорил Экстрем с искажённым лицом. — Стив был славным, умным мальчиком, дружелюбным, не злым и не себялюбивым по натуре, да таким и остался. Его отец был хорошим человеком и верным другом. И его две девочки такие красивые, такие милые и замечательные. Я вижу их, когда Стив приводит их в магазин. И я должен стоять в стороне, когда с ними происходят эти страшные вещи, просто потому, что боюсь? Я не могу так поступить. Бог меня накажет, если я это сделаю.

Я с вами, ребята. Меня просто достало. На этот раз у них не пройдёт. Они не смогут. Должна же быть какая-то справедливость, или весь мир превратится в ад. А я устал жить в аду. Никогда не думал, что я в своём уме буду готов убить кого-нибудь. Но я готов. Нужно же когда-нибудь прекратить это безумие и жестокость. Для меня это значит прекратить несправедливость со Стивом. Они не получат его. Нет.

— Вот это дело, всё верно, — вздохнул Зак и улыбнулся. — Сколько лет нам понадобилось, чтобы прийти к этому? Иногда мне казалось, что белые уже никогда ничего не смогут.

— Мы смогли, — сказал Чарли. — Ладно, Зак, ты — бывший десантник-рейнджер. Ты должен знать, как спланировать двойное убийство. С чего нам начать? И что делать нам с Леном?

— Я займусь подготовкой и самим убийством. Нужно, чтобы вы вдвоём обеспечили мне алиби, ничего больше, — ответил Зак.

— Думаю, что смогу начать ежегодную инвентаризацию в конце года немного раньше, — сказал Экстрем. — Ты ведь состоишь в агентстве временного найма «Рука помощи»?

— Я состою во всех этих агентствах, — кивнул Хэтфилд. — На всё подходящее для меня. В удачную неделю я работаю дня три.

— Я знаю там Бренду, — сказал Экстрем. Иногда я нанимаю её людей, когда ко мне приходит грузовик с тяжёлым грузом, и у меня с ней негласная договорённость не присылать мне никаких мексиканцев, так что, по крайней мере, мои деньги пойдут одному из моих соседей, который действительно в них нуждается. Не думаю, что будет очень необычно, если я ей позвоню и попрошу её прислать тебя, просто как о доброй услуге другу.

— Это должно быть ночью, когда в магазине никого нет, — уточнил Хэтфилд. — Я появлюсь к закрытию, и пусть твои последние покупатели увидят, как я таскаю коробки. Чарли придёт как раз перед закрытием, задержится поболтать вечерком со своими добрыми приятелями Леном и Заком и поможет тебе посчитать винты для листового металла. Я выжду, пока движение на дорогах станет потише. Выскользну через чёрный ход и направлюсь в Сисайд. Выполняю работу, избавляюсь от пистолета, всей одежды и снаряжения, возвращаюсь, когда всё закончу, и проскальзываю обратно. Ты подписываешь мой талон на восемь часов, как документальное доказательство того, что я был у тебя всю ночь. Возможно, за эту бумажку ты можешь провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Лен, ты, правда, готов к этому?

— Я готов, — кивнул Экстрем, и Хэтфилд верил, что это так.

— Я могу сделать тебе ключ от дома Стива на Сисайд, — продолжил старший мужчина. — Стив привык делать все свои ключи в моём магазине и недавно заказал несколько дополнительных комплектов. Немногие знают, что министерство внутренней безопасности требует у изготовителей ключей сохранять информацию обо всех сделанных ключах с именами и адресами на случай, если ФБР или министерству это для чего-нибудь понадобится. У меня в компьютере станка для ключей всё ещё хранятся образцы ключей от дома Стива.

— Мы можем поймать этих ублюдков в их собственную ловушку законов о слежке, — засмеялся Вошберн.

— Так тебе нужна пушка? — спросил Экстрем. — Я могу дать тебе почти всё, что хочешь, из моей коллекции, и патроны тоже.

Экстрем был оружейным мастером с патентом, что оказалось для него единственным способом зарабатывать средства на жизнь и сохранить свой маленький магазин бытовой техники конкурентоспособным с сетями «Майти Март», «Хаус Депо» и другими большими магазинами. Он владел одним из последних сохранившихся настоящих магазинов на Комершел-стрит в Астории. А на большинстве фасадов других бывших магазинов теперь красовались вывески баров с гашишем и марихуаной для яппи, киосков дешёвого антиквариата, «причудливых» закусочных всех сортов и офисов активистов левых организаций.

— Нет, у меня есть своя, — ответил Хэтфилд. — Конечно, потом я собираюсь всё выбросить, но не хочется рисковать быть пойманным с чем-то, что может вывести на тебя. Если дела пойдут плохо, ты просто скажешь полицейским, что я вышел поужинать и не вернулся, и ты понятия не имел, что я задумал совершить такой ужасный отвратительный поступок. Не хочется утащить вас с собой, ребята.

— Когда нам нужно это сделать? — спросил Вошберн.

— Надо побыстрее, — сказал Хэтфилд. — Я знаю от Стива, что дети с неделю побудут у матери Лидди, а ковырялка Праудфут переехала в дом Стива. Так что они с Лидди могут предаваться своим оргиям, не опасаясь, что девочки на них наткнутся, что я считаю очень милым с их стороны, если уже не поздно. Они, вероятно, будут соблюдать приличия, чтобы хорошо выглядеть в суде. Это значит, что они будут в доме одни.

Я много лет бывал дома у Стива и знаю, что к чему, так что не нужна никакая предварительная разведка или слежка. Лидди сглупила и со злости сдала собаку Стива в Американское общество защиты животных, поэтому меня не беспокоит Спадс и необходимость заставлять его замолчать. Это, безусловно, сняло груз с моей души. Спадс — славная собачка, и мне, правда, не хотелось бы сделать ему больно. Я тихонько открою дом ключом, шлёпну обоих, и обратно.

— Туда и обратно, — сказал Вошберн. — Хороший простой план.

— Ну да, но первое, что узнаёшь на войне, то, что ни один план никогда не переживает первого дня боёв, — скривился Хэтфилд. — Простейшие планы самые лучшие, но даже тогда всегда найдутся сотни обстоятельств, из-за которых всё может пойти не так.

— Ты представляешь, какая вонь поднимется, когда будут убиты две лесбиянки в ожидании рассмотрения дела о языке ненависти, возбуждённого против белого мужчины? — спросил Чарли. — И понимаешь, что первая дверь, в которую постучит шериф Тэд Лир, будет твоя? Он знает, что ты и Стив дружите ещё со школы, да вдобавок ты посещал его в тюрьме.

— Да, верно, поэтому вы двое и нужны мне, как моё алиби, — усмехнулся Хэтфилд. — Но у меня тоже есть один туз в рукаве, чтобы адски замутить воду. Я возьму с собой маркер и напишу на стене «ДОБРАРМИЯ». Может, их кровью.

— Боже, Зак, тогда сюда обязательно заявится ФБР! — охнул Вошберн. — После того, что случилось в Кёр-д‘Ален, они налетели на Северо-Запад, как рой разъярённых пчёл!

— Как пчёлы? Или они бегают вокруг, как курицы с отрубленными головами? — усомнился Хэтфилд. — Чарли, не забывай, что я видел во всей красе действия федерального правительства США в Ираке. Ты не представляешь, какие это неумехи и круглые идиоты. Тысяч двадцать оборванных, босых, смуглых человечков с одними «АК-47» и парой РПГ побили могучую армию США и морпехов. Просто стёрли в порошок, когда я был там, и всё ещё проделывают это по всему Ближнему Востоку.

Уже почти целое поколение сменилось, но эти идиоты в Вашингтоне до сих пор ещё ничего не поняли! Всё, что они умеют, это прыгать так высоко и бежать так далеко, как укажут им Израиль и евреи. Мне кажется, что, написав «ДОБРАРМИЯ» на стене, я могу устроить, что это дело из рук Тэда Лира заберут наверх на федеральный уровень, где оно просто затеряется. Тэд умный. Он может догадаться, хотя вряд ли что докажет, а может и не захочет. Тэд тоже друг Кинга. Я предпочёл бы безмозглого следователя-фэбээровца, а не любого местного полицейского с парой извилин в голове, который знает обстановку и всех причастных людей. Мы видим по всем каналам «Си-Эн-Эн» и «Фокс Ньюс», что восстание в Кёр-д‘Ален разгромлено, и всё кончено. Не верю я в это. Мне кажется, что остатки настоящей Добрармии будут продолжать борьбу и бить этих ублюдков, и очень скоро дело об этих убийствах будет закрыто и отправится лежать в корзину «висяков» главного спецагента, с кучей дел о сотнях других нападений Добрармии.

— И когда мы должны это сделать? — повторил Чарли.

— Лен, позвони завтра утром в агентство «Рука помощи», — решил Хэтфилд. — Я шлёпну этих лесбиянок завтра вечером.

* * *

Большой двухэтажный дом Стива Кинга в стиле ранчо стоял на широком ландшафтном газоне и был отделан снаружи панелями красного дерева и лепниной, с кирпичной площадкой и отделкой из кирпича, а сам дом с участком располагался на склоне в районе к югу от прибрежного городка Сисайд. Заку не слишком нравилось вести машину по самому городу по пути туда, так как одним из основных недостатков его плана была его собственная машина. Единственной машиной, которую он мог использовать для этой операции, была его собственная, что было и опасно и безрассудно, но он не мог с чистой совестью просить у своих друзей одолжить ему машину или грузовик, рискуя, что их свяжут с убийствами. В тот вечер, перед тем как отправиться в путь, Зак взял несколько коротких полосок чёрной клейкой ленты, проверил, что передний и задний номерные знаки штата Орегон сухие, чтобы лента приклеилась, и тщательно изменил в номерах «I» на «T» и «5» на похожую «8». Полученный номерной знак вызовет подозрение, если полицейский проверит его по компьютеру Отдела транспортных средств, но заметить ленту можно только с очень близкого расстояния, а издали номер годился.

Переехав большой мост через залив Янгс, Хэтфилд двинулся по заранее тщательно продуманному маршруту, свернув налево от шоссе 101 сразу при въезде в Джэрхарт, и объехал по просёлочным дорогам ярко сверкающие под дождем улицы Джэрхарта и Сисайд, надеясь, что никто не запомнит его машину. Это заняло лишние полчаса, и он должен был вернуться по тому же маршруту. Машина долгое время находилась на дороге, но с этим ничего нельзя было поделать. Перед поездкой Хэтфилд проверил, что бак полон, почистил топливные форсунки, проверил аккумулятор и на всякий случай заменил стартёр. Он хотел быть совершенно уверен, что двигатель заведётся, когда нужно.

И вот Хэтфилд остановился на улице около дома, готовясь войти. Стоял безлунный вечер, было около 22:30, моросило, что идеально подходило Хэтфилду. Депутаты округа Клэтсоп оставили местным правоохранительным органам во многих малых городках округа небольшие муниципальные силы. Хэтфилд вспомнил, что Тэд Лир однажды случайно упомянул, что в Сисайд пересменка полиции (всего четыре машины) проходит в 11 часов вечера. Поэтому сейчас патрульные полицейские автомобили с одним полицейским и персонал полицейского участка должны были направляться в участок, чтобы сдать своё снаряжение и документы и как можно быстрее уйти с дежурства около 11, прежде чем отправиться домой. Или в «Таверну Рэя», у которой было специальное разрешение на продажу спиртного ночью для снабжения господ в синей форме.

В тёмном вечернем воздухе чувствовался слабый солёный привкус с близкого берега, всего в паре кварталов, и доносился низкий и мягкий шум тихоокеанского прибоя. Участки и газоны в районе были большие, и между домом Кинга и соседними домами с обеих сторон было почти по 50 метров. Хэтфилд рассчитывал на это расстояние и надеялся, что звуки телевизоров, домашних развлекательных центров и компьютеров в домах соседей Кинга помешают услышать звуки выстрелов.

Он оставил свою машину на узкой, но мощёной обочине перед домом соседа справа, чтобы не оставлять отпечатков шин, хотя на мокром от моросящего дождя асфальте это было маловероятно. К тому же пока Зак шёл только по бетонной дорожке и держался подальше от травы и грязного кустарника, ему можно было не бояться оставить какие-нибудь следы. Несмотря на это, он надел на туфли больничные бахилы, от которых потом надо было избавиться. Машина стояла почти посередине между двумя фонарями. Это значило, что придётся идти дольше, но этим Зак страховался от возможности, что кого-нибудь заметит его «тоёту» перед домом Кинга. Он натянул латексные хирургические перчатки и капюшон дешёвой куртки, которая досталась ему в прошлом году на складе «Армии спасения». Что было также хорошо: мало кто видел его в этой одежде, и никто не должен её помнить.



Он спокойно прошёл по пустой улице и свернул на подъездную дорожку к дому Кинга. Внутри под куртку за пояс он засунул обрез двустволки 12-го калибра. Перед выходом из хозмагазина Экстрема в Астории Зак вставил в тиски старый «Ремингтон» своего отца и ножовкой с маслом осторожно укоротил двойной ствол старого ружья до полуметра, а также отрезал ложе до цевья. Обрезки лежали в полиэтиленовом пакете в багажнике машины Зака вместе с самим стволом, курткой и другой мелочью, от которых потом нужно было избавиться.

Обрез был заряжен двумя патронами с 8-мм картечью, а в карманах куртки Зака лежало ещё полдюжины патронов. Зак также взял с собой короткоствольный револьвер «Смит-Вессон» калибра 9 мм в пристёгивающейся внутренней кобуре на поясе. В доме было темно, когда он шагал по дорожке, и только в передней внизу в гостиной был виден свет. Зак заглянул в окно гаража и увидел стоящие внутри внедорожник Стива и «лексус» Лидди. На дорожке стоял покоцаный «хаммер», списанный из армии, с несколькими феминистскими наклейками на бампере, Марты Праудфут, как он понял. И никаких других машин у дома, что было добрым знаком. Зак поднялся по ступенькам к входной двери и вынул из заднего кармана ключ, который сделал для него Лен.

Стоя у входной двери, Зак подумал о своём сообщении «Духу прошлого Рождества». «Вполне возможно скоро мне придётся снова проделать что-то подобное», — мелькнуло у него в голове. «Тогда я должен гораздо лучше готовить такие операции, намного лучше. Эта делалась в спешке».

И вот он стоял перед бесповоротным шагом, и мог, если бы захотел, просто повернуться и уйти. Возможно, так и следовало поступить. Несколько моментов могли обернуться плохо, если он войдёт в дом. Во-первых, ключ может не подойти, и, чтобы войти внутрь, ему, возможно, придётся идти к заднему входу, использовать нож для проникновения через решётку, а затем выбивать или выламывать дверной замок, что насторожит тех, кто внутри.

Во-вторых, он никак не мог знать, достаточно ли была напугана Лидди Кинг или эта Праудфут, чтобы установить сигнализацию. Стив Кинг никогда не устанавливал в доме сигнализацию, так как в этой части Северо-Запада был ещё достаточно низкая преступность, и в сигнализации не было необходимости, ведь в случае проникновения домашний терьер Спадс поднял бы тревогу. Но средства массовой информации несли такой истерический бред о террористических заговорах злобных расистов после октябрьского восстания в штате Айдахо, что две лесбиянки, возможно, занервничали.

В-третьих, у него не было возможности узнать с абсолютной уверенностью, что в доме только два человека, несмотря на отсутствие неизвестных машин в гараже и на подъездной дорожке. Лидди могла привезти маленьких девочек домой.

И, наконец, Зак не мог знать, не заметили ли его уже, или как-нибудь обнаружат при входе и позвонят в полицию. Лидди, как настоящая либералка, никогда не разрешала Стиву держать в доме ружья или пистолеты. На что муж согласился из опасения, что девочки доберутся до оружия, и произойдёт трагедия, но всё могло измениться вместе с сексуальной ориентацией Лидди. Действительно, эта операция проводилась в спешке, может быть, слишком второпях.

Зак откинул капюшон куртки, а затем натянул тёмно-синюю лыжную маску, закрыв лицо. Вставил ключ в дверь, открыл замок и осторожно повернул ручку. На мгновение она заела, но затем механизм мягко щёлкнул. Зак толкнул дверь. Цепочка была снята, так что кусачки в его левом заднем кармане не понадобились.

«Это удача», — подумал Зак. «Они неосторожны. Неосторожны и самонадеянны. Уверен, им просто в голову не пришло, что, несмотря на то, что они творят, кто-то посмеет шевельнуться, чтобы их остановить. Почему с ними что-то могло случиться? Ещё несколько недель назад никто никогда не дал бы им отпор».

Зак открыл дверь и вошёл. В передней было темно. Он молча подошёл к двери в гостиную и заглянул в комнату. В ней было пусто, и горела только настольная лампа. Зак медленно поднялся по покрытой ковром лестнице, держась близко к стене, чтобы ни одна из досок не скрипнула. Он знал, где находилась спальня, осквернённая спальня, где Стив и Лидди спали как муж с женой. Дверь в комнату девочек была открыта, и он заглянул внутрь: в очень тусклом свете, проникавшем через окно, он увидел, что кроватки пусты.

«Слава Богу», — подумал Зак про себя. «По крайней мере, после этой ночи у Кэйти и Джуди не будет кошмаров от страшных звуков и чудовищ в масках. Интересно, смогут ли они, когда вырастут, понять, почему это произошло? Если я доживу, и мы победим, мне придётся сказать им в один прекрасный день, что я убил их мать. Я не могу избежать этого. Проклятье! Лучше сейчас об этом не думать».

Теперь Хэтфилд стоял за дверью спальни хозяина. Внутри слышались тихие, сонные женские голоса, звучащие мягко и беззаботно. И никаких признаков тревоги; Зак был тих, как могила. Вытащил из кармана две резиновые беруши, поднял маску и вставил их в уши, чтобы шум и давление от стрельбы из тяжёлого ружья в закрытом помещении не повредили уши, и барабанные перепонки не лопнули. Вытянул бескурковый дробовик и снял его с предохранителя. Теперь он был готов к стрельбе. Сделал долгий глубокий вдох, вспоминая Ирак и восстанавливая необходимый боевой настрой. Сейчас это было другое, он понимал. На индейскую суку Заку было плевать, но Лидди была женщиной его расы, женщиной, которую он знал со школьных лет по школе Астория Хай. У них никогда не было много общего, так как даже в средней школе Зак был из простых рабочих с правыми взглядами, а она — богатая, по меркам Астории, более высокого полёта, и всю жизнь сторонница модной левизны. Но Лидди была женой Стива, и поэтому они несколько лет были, по крайней мере, вежливыми и наполовину дружелюбными друг с другом. Зак ничего не имел против Лидди, пока она не сошла с ума и не бросилась, как бешеная собака, на его друга. Сможет ли он? «Если я не смогу, гораздо лучше понять это до встречи с людьми Рэда», — сказал себе Зак.

Хэтфилд распахнул дверь, вошёл в комнату, и обнаружил в ней только врагов, которых надо уничтожить. Он хотел этого и сделал, что должно. По дороге в Асторию от дома с убитыми Зак ещё раз убедился, что был прав, отослав тогда то сообщение.

Он поехал к знакомому месту вблизи Хаммонда, в самом устье могучей реки, где она впадает в океан, к отвесной скале, и зашвырнул обрез и патроны в глубину. Куртку, бахилы и перчатки, сложенные в чёрный пластиковый мешок для мусора, надо было изрезать на полоски и сжечь до утра.

Обратно в магазин Зак вошёл точно в 12 часов.

— Как ужин? — спросил Экстрем, подняв взгляд от стола в конторке, где он строчил какие-то учётные документы.

Вошберн, сидя в углу, потягивал из большой пластиковой кружки покупной латте из ночного эспрессо-автомата.

— Кстати, я взял тебе большой бутер из целой булки с мясом, сыром и помидорами, пока «Дели» Ларисы не закрылось, — показал Вошберн на завёрнутый в бумагу бутерброд и вторую кружку кофе рядом с коричневым бумажным пакетом.

— Спасибо, — поблагодарил Зак и почувствовал голод. Развернул бутерброд и вгрызся в него.

— Дело сделано, — проговорил он с набитым ртом.

— Обеих? — спросил Вошберн.

— Обеих.

— Были трудности? — спросил Экстрем.

— Никаких.

— Ты написал слово на стене? — продолжал расспрашивать Экстрем.

— Написал. Не знаю, когда они найдут тела, но когда найдут, клянусь, что вы услышите крик ужаса «Дейли Асториан» отсюда до Кус-Бэй.

— Ну, ничего не поделаешь, — вздохнул Вошберн.

— Не совсем так, — возразил Хэтфилд. — Я думаю несколько раз всё повторить на бис.

— Что-что? — переспросил Экстрем.

— Чарли, ты помнишь, в прошлом году летом я просил тебя пойти на одну встречу? — напомнил Хэтфилд. — Ну, ту, когда что-то вдруг случилось, и ты отказался?

— Ну да, — осторожно ответил Вошберн. — Я сейчас точно не помню, что произошло.

— У тебя, наверно, внезапно прорезался здравый смысл. Ладно, забудь об этом, — пожал плечами Зак. — Это было прошлым летом. Теперь всё изменилось. Последнее я хочу кое-что сказать о сегодняшнем вечере, а потом, если вы, ребята, захотите уйти, не будет никаких обид, и кто знает, не окажетесь ли вы чертовски умнее меня? Я никогда не повторю этого снова, а сейчас просто выслушайте меня. Вы оба знаете, что я знаком кое с кем, и вы всегда избегали заводить разговор на эту тему. Я очень ценю ваш такт, и сам никогда не настаивал на разговоре, потому что считал, что раз вы знаете, то это ваш выбор, или вы не хотите говорить на эту тему. Но то, что произошло в Кёр-д'Ален, меняет дело. Теперь мы знаем, чего можно добиться. Мы потерпели неудачу в Кёр-д'Ален, но партия не была уничтожена. Я знаю, потому что связан с людьми, которые бежали из Кёр-д'Ален и всё ещё сражаются, ведя партизанскую войну, чтобы создать нашу собственную белую страну здесь, на Северо-Западе. Это будет долгий, кровавый и страшный путь, но мы верим в победу.

— Почему ты так считаешь? — с любопытством спросил Вошберн.

— Короткий ответ? Бог на нашей стороне, — просто ответил Зак.

— О-о-о-о'кэ-э-эй…., - протянул Вошберн. — И откуда ты это знаешь?

— По тому, что произошло в Кёр-д'Ален, и что случилось со мной сегодня вечером, — пояснил Зак. — Это — Божий знак для нас. Неважно, победим мы или проиграем, или я где-то лоханулся и завтра вечером в это же время попаду в тюрьму по обвинению в двойном убийстве. Не это главное.

Главное то, что это совершилось. Что мы это сделали. Бог вернул Белому человеку мужество. Мужество восстать и бросить вызов законам наших угнетателей. Мужество сопротивляться с оружием в руках, а не за клавиатурой компьютера. Мужество снова быть мужчинами, настоящее мужество, что идёт из сердца, а не от банки дешёвого пива или бутылки виски. Раньше у нас никогда не хватало мужества, до сегодняшнего дня, и именно поэтому белые всегда проигрывали. Нам было стыдно от того, что мы такие. Мы стыдились быть теми, кто мы есть.

Хватит! Парни вроде меня, и Старик и многие другие провели всю свою жизнь на коленях, моля Бога сделать для нас только одно — вернуть нам мужество, мужество наших предков. Пусть даже лишь на одно последнее славное сражение, чтобы мы могли умереть стоя, а не жить на коленях и сойти с исторической сцены с высоко поднятой головой. Бог внял нашим молитвам. Теперь у нас снова есть мужество. Я не знаю, как это произошло, но мы получили его обратно. Мы вернули своё, когда сделали это дело сегодня, потому что, хотя я нажимал на курок, вы, ребята, так же, как и я, взяли на себя ответственность. Когда я добрался до того дома, то там меня не поджидали полицейские. А когда вернулся вечером, то вы вдвоём всё ещё были здесь, на своём посту, а не прятались дома под кроватью, проглотив ящик пива или бутылку виски, чтобы заглушить свой страх, и вы показали себя точно так же, как и я. Бог тоже вернул вам мужество, ребята, и любой из вас, если бы пришлось, смог бы сделать, что и я, сегодня вечером.

Зак передохнул, ещё раз откусил от бутерброда, прожевал и проглотил.

— В любом случае, я намерен поговорить с кое-какими людьми о вступлении в Добровольческую армию Северо-Запада и создании здесь её подразделения. Ребята, вы со мной?

— Да, — спокойно и без колебаний ответил Экстрем.

— Да, — кивнул Вошберн.

— Добро пожаловать в ряды фанатиков-экстремистов, ребята, — поздравил их Хэтфилд.

Тревожная тройка

О, боги, вы даёте слабым силу И учите, как побеждать тиранов:

Ни камни башен, ни стальные стены,

Ни душные темницы, ни оковы Не могут силу духа превозмочь;

А человек, коль жизнь невыносима,

Всегда земные узы может сбросить.

Я это знаю, пусть весь мир узнает,

Что рабства груз, гнетущий жизнь мою,

Могу я по желанию отбросить.

Юлий Цезарь — Акт I, Сцена 3

Трое друзей вновь встретились в дождливых серых сумерках декабрьского дня, в старом домике на пляже «Киванис Клаб», что на вашингтонской стороне реки Колумбия, примерно в полукилометре от гигантского моста по шоссе 401. В сборном домике с бетонным полом было холодно, как в холодильной камере, так что будущие повстанцы не снимали своих толстых зимних курток и шапок, хотя здание защищало от ветра и сквозняков, и в нём было электричество. В домике стояли столы для пикников и несколько пластиковых стульев, стол для пинг-понга, прислонённый к стене, который можно было раскладывать на столах для пикников, если кто-нибудь хотел поиграть, имелась раковина, обшарпанный старый холодильник и несколько шкафов. Соседний пляж был просто узкой полоской гальки вместо песка, но в летнее время служил сносным местом для рыбалки и весёлых пикников. В наступающей темноте стали проступать зелёные, красные и белые рождественские огни, мерцавшие в Астории за рекой и игравшие в воде.

— Я включу обогрев, — занялся газовой плитой в углу Чарли Вошберн и зажёг все горелки. Он нашёл в одном из шкафов большую кастрюлю, наполнил её водой из раковины и поставил на одну из горелок.

— Растворимый кофе на всех, так сказать. Эти чашки выглядят более-менее чистыми, и я вижу, что для нас со Дня труда осталось ещё немного сахара и сливок. Ладно, Зак, ты снова задаёшь нам пирушку сегодня вечером?

— Мы ждём человека по имени Мистер Чипс, которого послали из Олимпии, — объяснил Хэтфилд. — Само собой, он в розыске, и если только нас заметят в его компании, мы все окажемся мечеными.

— Как будто мы уже не меченые, а? — хмыкнул Вошберн. — Думаю, что Лир прекрасно знает, кто уделал Лидди Кинг и эту лесбо-страшилу Праудфут. Он с усмешкой посмотрел на меня, когда мы говорили о твоей ночной оплачиваемой работе в магазине. Все знают, что мы самые близкие друзья Стива, а военное прошлое Зака уж точно не секрет.

— Ну да, со мной то же самое. Думаю, Тэд всё знает. Просто не может ничего доказать, — добавил Экстрем.

— Не думаю, что он хочет что-то доказывать, — возразил Хэтфилд. — Он знает Стива столько же, сколько и мы. Род Берри сказал мне, что Тэд чуть не плакал, когда ему пришлось идти брать Стива и вести его в тюрьму по этому долбаному ордеру, когда те две суки заявили на него. Он знает, как было дело, и что сотворили Лидди и эта лесбиянка со Стивом и девочками. Не думаю, что Тэд слишком расстроился, когда ему пришлось выпустить Стива из тюрьмы, и что он будет искать убийц усерднее, чем требует от него здешнее политкорректное начальство.

Хэтфилд махнул рукой в сторону огней Астории.

— Я не понимаю одного: почему не слышно ФБР? Почему нет никаких упоминаний в СМИ о слове ДОБРАРМИЯ, которое я нацарапал на стене спальни кровью лесбиянки-скво? Тем более, что они полностью в ответе за первоначальное дело Стива и его детей о словах ненависти?

Вошберн снова заговорил.

— Я понял из новостей, что у Бюро сегодня полно новых неотложных задач. Зак, похоже, ты был прав, что Добрармия продолжает сражаться. Я слышал по здешнему шофёрскому радио, что они шлёпнули ещё пару мексиканцев в Даллесе и бросили бомбу в патрульную машину портлендского бюро полиции на перекрестке, а негритос-полицейский до сих пор торчит внутри.

— Стив уже вышел, вернулся к детям, и теперь сможет наладить нормальную жизнь, свою и девочек. Это главное, — добавил Экстрем. — Всё сработало.

— Думаю, мистер Чипс сможет быстро довести до нас, что происходит на СевероЗападе, — сказал Хэтфилд.

— А кто этот мистер Чипс? — спросил Вошберн.

— Он — представитель Партии, а теперь, по-моему, и Добрармии, — ответил Хэтфилд. — У него действительно нет звания. Мало у кого они есть. Партия всегда избегала раздавать клички вроде «шеф-повар» и «мойщик бутылок», как в старые времена делали некоторые расовые группировки. Это вроде как мафия. Пусть федералы гадают, кто и чем занимается. Чипс это своего рода общее доверенное лицо. Он называет себя Джонни Яблочное зёрнышко, который бродит по Тихоокеанскому Северо-Западу и сеет семена ненависти, надеясь, что они вырастут в большие цветущие сады. Я встречался с ним раньше, когда Партия ещё была легальной, и был на нескольких собраниях в районе Олимпии, а также в Данди и Сентралии в штате Вашингтон. Он — один из самых знающих и умных людей, которых я когда-нибудь встречал. Когда он говорит, мы слушаем. Если мы хотим революции, то он — тот человек, который может нас направить.

Из темноты снаружи послышался звук приближающейся машины, хруст гальки под шинами на пляже и шум работающего двигателя.

— Это они, — сказал Хэтфилд, глядя в окно. — Точно вовремя. Хороший знак для революционера. Первое дело, ребята, если мы действительно попадём в перестрелку. Время назначено, значит, назначено, и точка. Одного человека не будет на месте в самый неподходящий момент, и мы все можем погибнуть. Можете считать это своим первым уроком по боевой подготовке.

Гость, которого они ждали, прибыл на потрёпанном и невзрачном спортивном внедорожнике «субару». В сгущающейся темноте Хэтфилд не мог разобрать, была ли машина чёрного, тёмно-синего или зелёного цвета. Мистер Чипс вышел через заднюю дверь. Его сопровождал молодой человек в джинсовой куртке и бейсболке и высокая молодая девушка с простыми, но выразительными чертами лица и длинными рыжеватыми волосами, завязанными на затылке в хвостик. И парню и девушке, похоже, было лет по восемнадцать. Хэтфилд встречался с ними раньше в Данди. Хэтфилд открыл дверь и впустил молодых.

— Привет, Шон, — сказал он.

— Привет, мистер Эйч. Как дела?

Молодой доброволец вошёл и быстро осмотрелся. Орегонские мужчины заметили приклад автомата «Tec-9», торчащего из наплечной кобуры под его джинсовой курткой. Девушка в отделанной мехом дублёнке стала в дверях, и под распахнутой шубкой виднелся короткий ствол пистолета-пулемёта «Узи», деликатно направленный в пол.

— Привет, Руни, сказал Хэтфилд.

— Привет, — ответила девушка.

Парень подошёл к двери, сделал знак, и в комнату вошёл человек среднего возраста с седыми усами и в очках. Снял пальто. И оказался в зелёном пуловере с вырезом и светложёлтой рубашке с галстуком. Из кармана рубашки торчал пластиковый чехол с ручками. Он был похож на учителя или компьютерного фаната.

— Как движение на мосту? — спросил Хэтфилд.

— Мы ехали живописной дорогой, от Илвако, — ответил новоприбывший. — Министерство внутренней безопасности начало ставить телекамеры на мостах и в туннелях, чтобы отслеживать движение, поэтому я решил, что нам лучше встретиться здесь на вашингтонской стороне, а не пересекать реку. Этих чёртовых штуковин не всегда можно избежать, но нет необходимости оставлять им след из хлебных крошек. Шон и Руни останутся снаружи на страже. Молодая пара в стоящей машине не вызовет подозрений у прохожих. Кстати, я надеюсь, вы вооружены и готовы применить оружие, и должен предупредить вас, что если на нас нападут, придётся пробиваться с боем.

Парень с девушкой повернулись и, молча, вышли, а Хэтфилд закрыл дверь.

— А кто эти господа?

— Это — Чарли Вошберн, а это — Леннарт Экстрем, — представил друзей Хэтфилд. Все обменялись краткими рукопожатиями.

— Они — достойные люди. Я уже доверял им свою жизнь.

— Теперь вы знаете наши имена, но мы знаем только, что вас называют мистер Чипс, — начал Чарли. — Мы тоже получим клички?

— Конечно, со временем у каждого из вас будет целый набор собственных кличек, — улыбнулся посланец Партии. — Мистер Чипс не столько кличка, сколько прозвище. Раньше я был школьным учителем в Данди и преподавал своего рода неофициальный курс истории нескольким отобранным белым ученикам после школы, строго вне уроков. Федералы знают, кто я, так почему не узнать вам. Моё имя — Генри Морхаус, но с тех дней, когда у меня было больше волос, меня называют Рэд.

— Зак за вас ручается, — сказал Вошберн. — Этого достаточно. Думаю, тогда нам лучше закончить с этим. Он сказал, что нам нужно от вас?

— Да, и кое-что общее. Вы удивитесь, насколько часто повторяется ваша история, господа.

Морхаус сел и взял предложенную чашку горячего растворимого чёрного кофе, но отказался от предложенных пакетиков со сливками и сахаром.

— Говорят, что вся политика делается на местах. Очевидно и притеснения тоже. Требуется, чтобы человек лично пострадал от тирании, перед своей входной дверью, прежде чем начать действовать. Но иногда даже не в тот же момент. Вы, ребята, действовали самостоятельно, и это нас впечатлило. Зак сказал мне о случае, который произошёл здесь с женщиной Кинга и её животным для развлечений.

— А нам придётся принести какую-нибудь клятву кровью или ещё как-то? — спросил Экстрем.

— Нет, не в этот раз, — покачал головой Морхаус. — Позже Добрармия может счесть целесообразным установить такой порядок. Сейчас, если вы хорошие и честные люди, то присяга не требуется, а если это не так, то никакая клятва вас не исправит. Если я скажу, что вы приняты, значит, приняты.

Морхаус замолчал и отхлебнул кофе.

— Первый вопрос, который я должен задать, очевиден. Вы все готовы к этому? Вы полностью осознаёте, на что, чёрт возьми, идёте? Это не игра и не кино по телевизору. Это серьёзно. Вы же видите, что происходит на Северо-Западе, каждый раз, когда включаете канал «Си-Эн-Эн». Люди погибают, и на этот раз не только белые. «Зверь» в слепой ярости. Ему бросили вызов, он ранен и бросается на всех подряд. Господа, вы понимаете, что если пойдёте с нами, то, скорее всего, или погибнете, или проведёте остаток жизни в федеральной тюрьме в условиях, которые даже не можете себе представить?

— Мистер, они в СМИ так вопят о расизме и внутреннем терроризме, что если бы нас поймали просто сидящими здесь с вами, мы бы сели в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, — сказал Экстрем. — Мы понимаем это, но всё-таки пришли сюда.

— Да, официальная паранойя неистовствует, всё верно, — усмехнулся Морхаус. — Они начинают понимать, что не уничтожили всех нас, когда ворвались в Кёр-д'Ален в прошлом месяце, и некоторые из нас всё ещё сражаются. И славно. Но прежде чем мы приступим к делу, я бы хотел, чтобы каждый из вас рассказал своими словами, что привело вас сюда сегодня вечером.

— Думаю, начну я, — сказал Хэтфилд. — Конечно, у меня было некоторое представление о том, что Партия делала тайно, о подготовке. Кое о чём сказали мне вы, Рэд, а кое-что я понял сам. И начал размышлять, захочется ли мне присоединиться к вам, когда придёт время взяться за оружие. Я знал, что это время должно настать, если кто-то из нас в стране ещё хранит в себе искру храбрости.

Всё остальное мы перепробовали — мрачно продолжил Хэтфилд. — Из поколения в поколение мы покорно, как бараны, толпами голосовали на выборах, где у нас не было серьёзного выбора, и ни один кандидат или партия не представляли расовые интересы белого человека. Ничто не менялось, кроме того, что политики становились всё более и более непристойными и продажными, циничными мерзавцами. Почти сто лет нас предавали на каждом шагу те, кого мы выбирали во власть, мы были разорены и обескровлены чуждыми тварями, что называются евреями.

Мы перепробовали все мирные возможности, использовали все до единого ненасильственные способы, какие только могли придумать, чтобы попытаться изменить мир, и заставить этих сговорившихся мерзавцев прекратить творить свои делишки. Ничего из этого не сработало. Мы кричали и кричали ««НЕТ!» что есть мочи, но нами пренебрегали, плевали на нас и называли ненавистниками за нашу тревогу. Мы взялись за Интернет и годами колотили по клавишам, потому что прониклись мыслью, будто дело в «образовании», и если мы сможем просто донести до людей правду, то всё изменится. Что ж, образование без дел не стоит ведра плевков. Мы донесли правду до людей, всё отлично, но оказалось, что это только шум, на который просто не обращают внимания, потому что Интернет как был, так и остался. Все только и делали, что стучали по клавишам. И для хозяев это было лучше некуда. Стук по клавишам им ничем не грозил, а мы просто выпускали пар, и ничего не менялось. Сейчас любому белому с двумя извилинами в башке совершенно ясно, что единственная вещь, которая заставит этих собак у власти услышать слово «НЕТ», это гром выстрелов.

Но я не решился окончательно, пока не наступил тот вечер, когда я покончил с бедой Стива Кинга, — сурово продолжил Хэтфилд. — До этих пор я не понимал, как чертовски хорошо себя чувствуешь, когда наносишь ответный удар! Это совсем не похоже на Ирак. Я ненавидел тамошних чурок, потому что они убивали и ранили моих друзей и старались сделать то же самое со мной, но в душе понимал, что нам нечего там делать, и они пытались убить меня, потому что я старался отобрать у них их клочок земли и нефть под ним. Я был вором, который влез в их дом, чтобы отнять у них землю, имущество и достоинство, поэтому они имели полное право стрелять и взрывать меня. Честно говоря, иракцы делали то, чем я гордился бы, если бы американцы так поступили в случае вторжения и оккупации. Конечно, мы никогда не говорили об этом, и большинство из нас даже прогоняли такие мысли, потому что понимали, как они опасны, но все мы знали, что были там парнями в чёрных шляпах[3].

Я вернулся домой и почувствовал, как никогда раньше, что мы — оккупированный народ. Оккупированы нашим собственным правительством, теми же треклятыми жидами, политиками и бизнесменами, которые послали меня в Ирак, чтобы украсть то немногое, что было у этих бедных людей. Потом случилась история со Стивом и Лидди Кинг, когда я обратил то, чему меня научил ЗОГ, на пользу моему другу и его детям, моему собственному народу, а не за месячную зарплату от жидов. Я почувствовал себя правым. И обнаружил, что мне нравится ощущение белой шляпы на голове, и пусть она там останется. Всё довольно путано, Рэд, но лучше я сейчас сказать не могу.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — улыбнулся Чарли Вошберн. — На этот раз, всего один раз, плохие люди не выиграли. А мне просто опротивели плохие, которые всё время побеждают. Но не в этот раз. На этот раз, только один раз, победила настоящая справедливость, и хороший человек и двое его хороших деток теперь получили какой-то шанс в жизни. Ужасное злодеяние, совершённое безнравственными извращенками, было предотвращено. Весы чуть-чуть отклонились назад в правильном направлении. Я тоже так чувствую, но это трудно выразить словами.

Но моё чувство больше, — продолжил он, подбирая слова. — Вы же знаете, что американцы смотрят много фильмов и телевизионных шоу, где какой-нибудь обычный Джо, вроде меня, так сказать, принимает на себя удар. И становится в некотором роде героем, воюя, как правило, против арабов, сербов, французов, злобных белых расистов или тех, кто в данный момент у жидов главный враг. Большинство этих фильмов — просто дешёвка, но в последние несколько месяцев, после Кёр-д'Ален, я чувствовал что-то похожее. Для меня это как зов судьбы, как ни напыщенно и нескромно это ни звучит. Я не мог сделать это в одиночку, но Кёр-д'Ален во мне всё перевернул. Сейчас я знаю, что есть и другие, те, кто смотрит на события и понимает их точно так же, кто думает и чувствует, как я, и кто понимает, что родиться белым это действительно чудный божий дар. Я видел, что произошло в Кёр-д'Ален по «Си-Эн-Эн», но не хочу смотреть по телевизору продолжение этого великого события. Мой долг быть здесь сегодня вечером, мистер Морхаус. Я должен принять участие. И не думаю, что смог бы уйти, если бы даже хотел.

— Всё должно измениться, — медленно произнёс Леннарт Экстрем. — Все белые мужчины и женщины в Америке в глубине души это понимают. Это больше не Америка, это «Шоу ужасов Рокки Хоррора», которое продолжается и продолжается. Где-нибудь, когда-нибудь этот бардак надо прекратить, по крайней мере, в какой-то части страны, и здесь на Северо-Западе для этого лучшее место. Как только признаешь в своей душе, что всё должно измениться, то не будешь сидеть и размышлять, заниматься самокопанием и мучиться из-за всего этого. Ты просто обязан делать то, что должно.

— Именно это, мистер Экстрем, белая раса сто лет жаждала услышать от таких людей, как вы, — уважительно кивнув, проговорил Морхаус. — Вы знаете, что мы были в очень похожей ситуации ещё до основания Партии? Сам Старик вернулся на Родину в 2002 году, но много лет просто сидел в полном одиночестве в разных квартирках, домах-прицепах или пансионатах и долбил на компьютере, который тоже старел и глючил. Много лет Старик ждал тех, кто с номерными знаками других штатов приедет из-за холмов. Умолял на коленях своих белых соплеменников стать на его сторону и помочь ему, но шли годы, и никто не приходил. Он звал всего сотню неиспорченных мужчин и женщин. Сто человек, которые были готовы поставить будущее своей крови и своей цивилизации выше своего личного благополучия. И так, год за годом, никто не шёл.

— А что случилось потом? — спросил Экстрем.

— Потом они пришли, — просто ответил Морхаус. — Между собой мы называем это событие Пробуждением, и сами его ещё полностью не осознали. Поймите меня правильно, когда я так выражаюсь, потому что мы не религиозное движение, скорее, наоборот. Но лучший и самый понятный способ выразить это — сказать, что, видимо, произошло какое-то божественное вмешательство. Бог решил дать своим самым замечательным, хотя и своенравным детям ещё одну, последнюю попытку, прежде чем выбросить белую расу на свалку истории. Он проник в сердца ста человек и подвиг их, изменил так, что пелена спала с их очей. И они осознали, что должны поставить что-то выше собственного благополучия и жить для чего-то кроме работы, зарплаты и покупок в магазинах. Однажды это просто как-то началась, и сотня человек перестала беспокоиться о себе, они вышли и стали паковать вещи в машины. У Старика появилась первая сотня, и она стала ядром Партии, которая была основана, когда люди прибыли на Родину и оказались на месте.

Без этой первой сотни людей не было бы никакой Партии, потому что именно они создали условия и сеть безопасности, чтобы остальная часть переселенцев что-то имела по Возвращении Домой.

— Сейчас нам нужно больше ста человек, — мрачно сказал Вошберн.

— Они придут, — сказал Морхаус со спокойной уверенностью. — Они уже пришли. Чертовски поздно, но пришли. Ну, хорошо. Давайте покончим с этим.

Он допил кофе, поставил кружку и наклонился вперёд, чтобы кое-что сказать.

— Здесь мы делаем историю, господа. Мы здесь для того, чтобы подготовить и поднять первое с 1861 года организованное вооружённое восстание против Соединённых Штатов Америки. Мы намерены завершить то, что начали в Кёр д'Ален два месяца назад. СМИ сейчас каркают, что так называемая расистская республика мертва. Это неправда. СевероЗападная Американская Республика жива. Она жива, потому что мы так считаем и готовы проливать кровь других и отдавать собственные жизни в подтверждение своих слов. Так рождаются в мире государства, господа. Я представитель этой республики, её Временного правительства в нынешней форме Совета Армии, пока нам не удастся создать государство в соответствии с проектом конституции, который так долго лежал в наших столах. В этом качестве я прошу вас вступить в ряды вооружённых сил нашей республики и вести освободительную войну против жестокой и безнравственной тирании. Вы согласны?

— Согласен, — ответил Хэтфилд.

— Согласен, — ответил Вошберн.

— И я, — подтвердил Экстрем.

— Господа, вы только что поклялись кровью. Будьте верны своей клятве до конца жизни, — тихо сказал Рэд.

— Я оглядываюсь на всё дерьмо, которое наш народ вытерпел за последние сто лет, и до сих пор удивляюсь, что мы ни разу не брались за оружие раньше, — с печалью проговорил Вошберн. — Почему, чёрт возьми, белый человек никогда не сражался?

— Бог мой, — вздохнул Морхаус. — Некоторые из нас провели всю жизнь, изучая этот единственный простой вопрос, Чарли, и я должен признать, что мы не приблизились к ответу. Конечно, есть несколько готовых ответов. До последних нескольких десятилетий большинству белых просто слишком хорошо жилось. Жизнь была просто чертовски сладкой, и вся мерзость, вызванная либеральной демократией и политкорректностью, не представлялась действительно опасной для жизни, только всё больше и больше раздражала, а время бежало. Когда людей что-нибудь просто раздражает, они пишут письма в редакцию, звонят на радиопередачу или ноют и ворчат спьяну в баре о том, как мир катится в ад. Они не хватаются за винтовки и не начинают делать бомбы в подвалах своих домов. И, конечно, лет двадцать назад, если там, где жили эти люди, всё становилось слишком плохо, они могли просто собраться и переехать в пригород, или в другой штат немного побелее. Так к нам и переехали сотни тысяч стихийных переселенцев, сюда, на Северо-Запад.

— Ну, по-моему, у нас в округе Клэтсоп теперь точно живёт половина Калифорнии, — согласился Вошберн. — Большинство этих же людей голосует за демократов, и они скорее отрежут себе бубенчики, чем признают, что перебрались сюда в поисках более белого и безопасного окружения.

— Ну да, — протянул Морхаус с усмешкой. — Либералы всегда первыми бегут от безобразий, которые сами и натворили. Обычно только они и могут себе это позволить. Во всяком случае, либерализм и политкорректность давно вышли за пределы простого раздражения. Дела у белых шли всё хуже и хуже с тех пор, как при втором Буше экономика накрылась медным тазом и уже не оправилась, когда закрылись программы социальной защиты и медицинского страхования, и когда неоконсерваторы, наконец, вернули призыв в армию.

Мир нельзя подчинить без огромной армии, а все их высокотехнологичные игрушки, умные бомбы с компьютерами и оружие массового уничтожения просто бесполезны. Если мы намерены продолжать качать ископаемое топливо, Ближний Восток должен быть на самом деле оккупирован, и теперь каждая американская семья, где есть мальчик, знает, что, когда их сыну исполнится 18 лет, то его, по всей вероятности, затащат в пустыню и там убьют. У всех есть, по крайней мере, один знакомый молодой парень, вернувшийся из Ирака или Саудовской Аравии раненым или искалеченным, без руки или ноги, слепым или ненормальным. И, конечно, недостатки нашей замечательной демократии стали совершенно очевидными для тех из нас, кто обнаружил, что живёт в самой северной провинции Мексики. Больше невозможно замести все проблемы под ковёр. Проблемы эти слишком заметны и очевидны, и ни у кого нет денег, чтобы уехать в пригороды.

— Но это пока не привело ни к чему, кроме армии белых, орущих во время радиопередач, а затем в день выборов голосующих толпой за республиканцев, — пожаловался Экстрем. — Мы голосовали за некоторых белых с причёсками, уложенными феном, с сияющими улыбками и в костюмах за тысячу долларов, но они предавали нас, как только попадали в Вашингтон. А у нас появлялось всё больше мексиканцев, больше преступности, больше налогов и меньше работы, все наши сбережения уходили на счета врачам, потому что ни у кого больше нет страховок, и всё больше детей возвращались в гробах, которые нельзя фотографировать. Ну разве мы — не идиоты? Это произошло не в один миг, а продолжается уже 50 лет. В чём, чёрт возьми, мы ошиблись ещё в 60-х и 70-х годах? Или ещё раньше? Почему мы не боролись?

— Возможно, более уместно спросить, Лен, почему мы сражаемся теперь? — заметил Морхаус. — Что касается нашей неспособности до сих пор противостоять геноциду силой оружия, то, конечно, заманчиво, объяснить это простой трусостью, а её всегда хватало у тех, кто прошёл через движение сопротивления белых. У чересчур многих. Не говоря уж о том, что большинство наших самозванных вождей немногим отличалось от мошенников, у которых нет дыхалки, чтобы стать телепроповедниками. Но дело обстоит сложнее. Я уверен — у белых американцев ещё есть личная храбрость. Они доказывают это каждый день на поле боя. Каждую неделю можно увидеть по ящику историю про белого полицейского, который нагнал страху на банду насильников, или белого пожарника, вынесшего детей из горящего здания. Не говоря уже о чудаках-спортсменах, прыгающих с самолёта со сноубордами и пытающихся съехать вниз с Эвереста, или плавающих голыми с маской и трубкой в стае акул и творящих тому подобные глупости.

— Бог свидетель, каждый день в Ираке я видел достаточно арийского героизма, — сказал Хэтфилд. — Белые по-прежнему будут биться храбро как львы, но только за евреев или за их деньги, Рэд. А когда надо встать и бороться за себя, против евреев и правительства, которые нас тиранят, мы вдруг оказываемся слабаками.

— Да-а-а, вот где сложность, Зак, — задумчиво сказал Рэд, вынимая из кармана потёртую старую трубку и набивая её табаком. — Верно, белый человек всё ещё может проявлять личное мужество. Многие могут. Ген смелости, безусловно, ещё остался в нашем характере. Но то, чего, похоже, мы не можем, так это быть храбрыми для нас самих, в наших собственных интересах, без одобрения еврейской печати и телевидения. У нас сложилась губительная связь с системой. Система нуждается в нас, а она психологически нужна нам. Сегодня белым мужчинам требуется общественное одобрение. Оно нужно нам, как наркоману — его доза. Этакая группа поддержки сверстников вокруг нас должна кричать «Молодцы!» Мы можем быть храбрыми в организованном окружении до тех пор, если это официально одобренная форма мужества. Потому что потом можно побежать в бар, нести пьяную чепуху с ребятами и получать одобрительные хлопки по спине, а затем вернуться домой к маленькой женщине и удобному образу жизни среднего класса, от которого мы рискнули ненадолго оторваться.

— Белый может смело смотреть в лицо опасности, но не выносит одиночества, — продолжил Морхаус, раскуривая трубку спичкой из бумажной пачки. — Он не может держаться отдельно от подбадривающей стаи. Он больше не может быть впереди. Он там теряется. Пионерский дух почти мёртв: вы должны были бы, как я, пережить те мрачные времена начала 2000-х, прежде чем эти первые сто человек Вернулись Домой и основали Партию, чтобы понять, как редки стали среди нас истинные пионеры, первопроходцы, мужчины или женщины, вожди, которые могут пойти первыми.

Можно сказать, что евреям удалось «одомашнить» арийцев. Мы можем быть храбрыми и хорошими собаками, пока слышим подбадривающий голос хозяина и изредка получаем собачью награду из его рук, но мы больше не одинокие волки. Мы можем отправиться в лес и сражаться за наших хозяев, но больше не можем жить в тёмном лесу и сделать его нашим домом и царством, охотясь сами и оставляя себе всю добычу. Мы всегда должны возвращаться к тёплому костру хозяина, к его кормёжке, и, конечно, к ошейнику и поводку. Мы не дрались до сих пор, Чарли, потому что лет сто мы уже не волки, а собаки. Евреи приручили нас. Но теперь мы должны снова услышать Зов Предков. Нам нужно ещё раз найти в себе этот дух волка, и укусить руку, которая нас кормит. Наверное, мне лучше отказаться от этого сравнения, пока я не запутал его как узел. Но вы понимаете, к чему я клоню?

— Да, — вздохнул Зак. — И этот пагубный симбиоз между белыми мужчинами — американцами и системой ещё очень силён и глубоко въелся в нас. Сколько парней смогут вырваться из него? Это будут очень редкие птицы.

— Ну, может, не такие уж и редкие, — улыбнулся Рэд, пыхнув трубкой. — Как только первые сто шагнули вперёд, другим было не так уж трудно сделать это, потому что, когда их прибывает сюда всё больше и больше, то они видят толпу, в которой можно скрыться. А вот заставить первую сотню пойти первыми было настоящим подвигом. Сейчас нас много, много больше. Вот здесь нас шестеро. Мы четверо и двое чудесных молодых ребят в машине.

— Рэд, я не настолько глуп, чтобы спрашивать, как много человек в Добровольческой армии Северо-Запада… — начал Экстрем.

— А я не смогу ответить тебе, даже если бы ты спросил, — прервал его Морхаус. — Никто не знает, сколько в ней добровольцев, и сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь узнает.

— Всё же, как много человек, по-вашему, понадобится, чтобы сделать дело? — настаивал Экстрем. — Чтобы создать здесь наше собственное хорошо работающее государство? Чтобы изгнать федеральные власти?

— Гораздо меньше, чем ты думаешь, — ответил Морхаус. — Наша победа, господа, в конечном счёте, будет окончательной победой качества над количеством. Власть в Америке не является несокрушимой, вы же знаете. Мусульмане показали нам это в лучшем виде. Имейте в виду, господа, что нам противостоит противник, дело которого давным-давно проиграно. Крошка-лев против огромной змеи, но змеи старой, больной и умирающей, в тяжёлом похмелье. Мы стоим перед гнилой кучей продажности, неумения, бюрократии и лени, перед врагом, дрожащим от дряхлости, врагом, который уже держит армию почти в два миллиона человек по всему миру, пытаясь создать и поддержать империю со всеми мировыми запасами нефти. Американские солдаты пытаются сохранить эту шаткую империю от Венесуэлы до Тегерана, и лишь немногих из них, если вообще хоть кого-то, удастся вернуть сюда, чтобы воевать против нас.

— Движению всегда приходится бороться с таким пораженческим и параноидальным убеждением, что если мы когда-нибудь действительно попытаемся восстать, то мощь армии и морской пехоты просто раздавит нас, — сказал Хэтфилд. — Но я, зная военных изнутри, могу сказать вам, что армия и морская пехота не так сильны, как раньше.

Вы что, всерьёз считаете, что американцы бросят Ирак, Израиль, Саудовскую Аравию и Венесуэлу и отрежут себя от поставок нефти, чтобы бросить миллион солдат против нескольких партизан на Тихоокеанском Северо-Западе? И станут поддерживать такой же уровень оккупации в нашей части мира, которая для всех этих евреев и интеллигенции на восточном побережье и в Лос-Анджелесе всегда была такой же чужой стороной, как Ирак? Правящая элита всё ещё считает Северо-Запад мелкой тихой заводью.

— Если же вы думаете, что сохранение территориальной целостности Штатов будет главной заботой режима, то ошибаетесь, — согласился Морхаус. — С ростом нехватки топлива в мире, нефть, откровенно говоря, всё больше становится важнее территории. Ведь на Северо-Западе нет нефти, кроме как на Аляске, которая сама стала отдельной проблемой. Стратегическая оценка Совета Армии такова, что, по крайней мере, в первое время военные операции против нас окажутся незначительными, если они вообще будут проводиться. Они не будут воспринимать нас всерьёз. С их стороны это принятие желаемого за действительное: они отчаянно не захотят принимать нас всерьёз. Сама мысль, что белые мужчины могут действительно восстать против них, просто не укладывается в их головах. Режим не пошлёт «Б-52» бомбить Сиэтл или третью дивизию морской пехоты высаживаться в Астории. И с кем прикажете им воевать, с маленькими группами партизан, которые просто исчезнут перед лицом подавляющей мощи, а потом ударят в уязвимое место? Я думаю, что они, по крайней мере, чему-то научились в Ираке и Иране. Это будет другая война.

Нет, они сначала попытаются относиться к нам как преступникам, — продолжил Морхаус, а вся троица, подавшись вперёд, внимательно его слушала.

— Наши враги на земле будут состоять из мешанины местных полицейских, резервистов Национальной гвардии, ФБР, АТФ, сил министерства внутренней безопасности и других военизированных подразделений противника, и, наконец, возможно, некоторых специальных подразделений полиции и верных власти групп бдительности. Ну и, понятно, из чёрных и мексиканских бандитов в городах, которых могут привести к присяге как особых помощников полиции или кого-то в этом роде, когда дела вправду пойдут туго. Разумеется и средства массовой информации. Наши враги будут распылены и неорганизованы, с плохим взаимодействием из-за множества отделений и ведомств, и, как всегда у федералов, каждая контора будет ревностно отстаивать собственные права, силы и средства. Федералы не смогут хорошо сотрудничать, будут наступать друг другу на шнурки, и бороться с нами так же бездарно, как они воевали против иракцев и иранцев.

— Мне много лет пришлось работать с федеральными чиновниками в Департаменте лесного хозяйства, — сказал Вошберн. — Могу сказать вам, что чиновники, руководящие нами, — чёртовы идиоты. Они не смогли разработать единый план тушения лесных пожаров, а о ФЕМА[4] меня даже не спрашивайте. Только начни стрелять этих бюрократов, и всё развалится.

— Точно, — согласился Морхаус. — Реальность такова, что в течение первых нескольких месяцев и лет мы не будем нападать на тех, от кого не сможем отбиться в трудной ситуации. Надо, чтобы наши стрелки сохраняли хладнокровие, спокойствие и выдержку, держали инициативу в своих руках, атаковали сами, не позволяя врагам охотиться на нас, и доказали свою храбрость. Конечно, теоретически, никогда нельзя ввязываться в долгие перестрелки. Мы живём налегке, двигаемся быстро, бьём врагов, а потом исчезаем прежде, чем они подтянут свои превосходящие силы. Классика партизанской войны. Помните долгие войны в Ираке, Афганистане и на Ближнем Востоке? Многие из наших добровольцев — ветераны этих войн, которые побывали под огнем на другой стороне, и один на один они будут равны или лучше какого-нибудь пузатого полицейского из дорожного патруля или сучки из ФБР в феминистском деловом костюмчике, которая попала туда по квоте для нацменов.

— И как много людей, по-вашему, понадобится Добрармии, чтобы выполнить эту задачу? — опять спросил Экстрем.

Морхаус задумчиво пыхнул трубкой.

— Ну, ладно. Я сейчас изложу вам теорию, такую миленькую и чёткую. На деле, конечно, на этой войне не будет ничего милого и чёткого. Но мне хочется набросать хотя бы примерный сценарий нашего завоевания Северо-Западной Американской Республики, чтобы дать вам представление о такой возможности.

Допустим, у нас есть умное и решительное руководство. Предположим, мы смогли привлечь стойких и мужественных добровольцев. Допустим, мы смогли выработать чёткий план войны и тактику, а также добавили старой доброй удачи от великодушного Бога Битв. Добившись этого и помня, как, в сущности, ослаб и действительно прогнил враг, нам должно быть по силам по-настоящему лишить федеральное правительство контроля над тремя штатами Северо-Запада, а может и на большей территории, при условии, что мы сможем держать под ружьём отряды примерно в тысячу мужчин. И женщин в том числе, не забудем.

— Тысяча человек победит правительство Соединённых Штатов?! — недоверчиво воскликнул Вошберн. — Это же чушь!

— Я не говорю о свержении правительства Штатов, — поправил его Морхаус. — Я говорю о фактической потере управления и федеральной власти в трёх крупных штатах Северо-Запада, что не одно и то же.

— Но каким образом? — спросил Экстрем.

— Будем бить врага сильно и часто, группами от двух до пяти-шести человек, не более. Предположим, что в команде или группе в среднем будет по пять добровольцев. Наша боевая тысяча будет состоять из двухсот таких единиц. Допустим, половина из них обеспечивает поддержку, снабжение, разведку, медицину, пропаганду и много чего ещё. Остаётся сто боевых единиц по пять человек в каждой, которые и будут спускать курки и взрывать. Представьте, что каждая из этих групп будет уничтожать в среднем по одному врагу в день по всему Северо-Западу. И вспомните, что одна из главных причин, почему мы переехали и ограничили нашу кампанию этим уголком страны — это стремление свести задачу к разумным пределам. Предположим, что в среднем на атаку того или иного рода будет приходиться один убитый враг. То есть ежедневно мы будем ликвидировать по 100 человек на территории трёх штатов и наносить сопутствующей ущерб вражеской собственности, материально-технической базе, а также морали врага, его образу в общественном мнении, и тем самым — его способности управлять страной. Войска режима предназначены для «звёздных войн», но мы такую войну вести не будем. Мы будем сражаться в городах как Крёстный отец и в сельской местности как Джесси Джеймс[5]. Мы будем воевать против сложной военной техники с помощью простой, а простая техника — это то, с чем Соединённые Штаты никогда не могли сладить.

Морхаус выбил трубку о бетонный пол, а потом продолжил:

— Во Вьетнаме и в Ираке, в Иране и Афганистане у ЗОГ были все смертоносные игрушки, какие только смог придумать человек, с компьютерами, сверкающими огоньками. Но они так и не нашли способа победить маленького смуглого человека с «АК-47» и парой магазинов, босоногого, в лохмотьях, но с сердцем, которое никогда не сдавалось. Сердца и души людей могут победить их машины, господа. Могут победить их деньги. Их лживые СМИ. Наши сердца и наш дух могут победить их жестокость и предательство, их ложь, но только если нас поддерживает сила, гордость и вера в справедливость нашего дела. Наши добровольцы должны быть как солдаты Оливера Кромвеля, который сказал, что ему нужны простые люди труда и земли, которые знают, за что они воюют, и любят то, что знают. ЗОГ никогда не мог победить босоногого смуглого человека с «AK-47». И им не одолеть белого человека Северо-Запада с его грузовичком, в синих джинсах и бейсболке, с пистолетом за поясом и рюкзаком, полным «Семтекса», на дождливых улицах Сиэтла или в лесной глуши штата Айдахо.

— Но только если мы сможем найти тех политически-сознательных бойцов, необходимых для такой войны, — напомнил Хэтфилд. — Парней с холодной головой и железными нервами, с ледяной водой в жилах, которые смогут спустить курок или нажать радиодетонатор и потом не думать об этом. Парней, которые смогут идти по этому пути год за годом, долгие кровавые годы. Парней с бездонным запасом мужества.

— Ты совершенно прав, — кивнул Морхаус. — Я могу набросать для вас схему революционных вооружённых сил, которые будут действовать против врага. Могу рассказать о стратегии создания нашей собственной страны и описать тактику, которая позволит нам выжить, остаться на свободе и сражаться, постоянно гробя врагов и их приспешников. Но чего я не могу, так это вдохнуть в вас отвагу. Я не могу снова превратить просто белых лиц «мужеска пола» в белых мужчин, мужчин, которых уважали бы наши предки. Мы должны каким-то образом изменить себя сами, то есть найти в себе последнюю умирающую искру гордости, чести и мужества, что всегда отличали нас тысячи лет. Искра всё ещё там, внутри нас, соратники, и каждый наш мужчина, каждая женщина, которые хотят изменить мир, должны искать её в своих сердцах и душах. Они должны найти эту искру и раздувать, питать и лелеять, пока из неё снова не возгорится пламя.

— Вы думаете, что эти ублюдки сдадутся независимо от того, сколько людей мы уничтожим? — спросил Вошберн. — Ирак и Афганистан очень далеко, это что-то такое, о чём люди читали за своим утренним кофе или смотрели по «Си-Эн-Эн». Мы будем бить по самой сути этой власти, прямо здесь, по тому, что они считают своей собственной землёй. Могут ли они психологически заставить себя признать поражение, даже если мы их победим?

— Это ещё одна причина, почему мы не такие дураки, чтобы пытаться проделать это во всех 50 штатах. Чарли, мы собираемся вести классическую колониальную войну, — ответил Морхаус. — Есть правила, как вести и выиграть колониальную войну, и они срабатывали десятки раз за последние сто лет, от Ирландии до Африки. Мы не пытаемся отобрать у ЗОГ всё целиком. Конечно, они будут сопротивляться этому насмерть. Такая партизанская война по всей Америке будет длиться несколько поколений, и всё, что нам удалось бы сохранить после такой резни, скорее всего, и не стоило бы такой жизни. К тому же мы можем не победить.

Во-первых, нам надо «забить» больше ста миллионов небелых или изгнать их обратно, на юг от Рио-Гранде, подняв самую большую волну беженцев в истории, что с нашими силами, даже с учётом их роста просто не представляется возможным. Если единственным вариантом продолжения восстания будет полное уничтожение собственной империи ЗОГ, враги просто поглотят всё, что мы приготовили, и будут держаться за обломки, как тонущие крысы. Огромная страна вроде Соединённых Штатов Америки может выдержать такое кровопускание, как я описал, каким бы болезненным оно ни было, если его размазать от Флориды и Мэна до Сан-Франциско. Ведь каждый день на дорогах гибнет больше людей. Но правящая верхушка никогда не согласится на передачу нам власти над всей страной, то есть на личное и политическое самоубийство. Этого просто не произойдёт. Больной не потрошит себя, что вылечиться от боли в животе или даже ради удаления опухоли. Но, если то, что мы сделаем, будет, так сказать, гангреной только одной ноги ниже колена, и если пациент знает, что он может отрезать эту часть больной конечности и по-прежнему ходить на костылях и жить, тогда, как только ему станет достаточно больно, его можно убедить согласиться на отсечение.

С нашей тысячей или около того бойцов, а, кстати, почти наверняка добровольцев будет больше с ростом нашего восстания, в любом случае, в наших силах сделать эти три штата — Вашингтон, Орегон и Айдахо и, возможно, часть Монтаны и Северной Калифорнии — полностью неуправляемыми. Мы можем прекратить получение правительством Штатов прибыли или доходов с этой территории, и превратить её в одну гигантскую чёрную дыру, засасывающую людей, ресурсы, время, силы и, прежде всего, деньги.

Господа, я хочу запечатлеть в ваших умах истину о борьбе и успехе в колониальной войне, потому что это ключ к нашей победе. В колониальной войне генералы никогда не сдаются! Капитулируют бухгалтеры! Нам надо сделать следующее: поставить Штаты в настолько плохое и унизительное положение, чтобы США позволили Северо-Западу и белым людям образовать собственное государство, а продолжение партизанской войны для Штатов стало бы уже невозможно.

Тогда мы можем выиграть, соратники, — решительно заключил Морхаус. — Мы можем побить всемогущие Соединённые Штаты Америки, выгнать их пинками в вонючие гнилые зады и забрать эту землю для себя и своих детей. Но только, если у нас на это хватит смелости.

Наступила долгая минута молчания.

— Давайте же начнём, — наконец сказал Хэтфилд.

— Верно, — сказал Морхаус, снова набивая трубку. — Ну, у вас здесь уже есть основа. Вас трое мужчин. Я всегда по привычке говорю «мужчины», но имейте в виду, что правильная женщина также хорошо справится с любым из дел, о которых я расскажу. В этой комнате вы уже образовали свою первую тревожную тройку.

— Что-что? — переспросил Чарли.

— Тройка — основная ячейка роты в Добрармии, — пояснил Морхаус. — Группа из трёх человек. Когда мы подробно всё это разрабатывали, изучали и анализировали, как действовали раньше удачные революционные движения в западной политической и социальной среде вроде нашей, то выдумали своего рода смесь: сочетание «ИРА» — Ирландской Республиканской Армии и «Коза Ностра», двух крайне удачных подрывных организаций, которые правительствам по сей день так и не удалось полностью подавить, несмотря на более чем сто лет попыток.

Тройка — простая, гибкая и эффективная. Даже если ячейка никогда не вырастет числом больше первых трёх человек, у вас всё же будет небольшая группа, способная наносить ущерб, несоразмерный своей численности, при условии вашего несгибаемого мужества. Вы будете поражены, какой кромешный ад могут устроить трое мужчин в таком сложном, расово разбавленном и неустойчивом обществе. Некоторое время кое-кто из нас называл эту ячейку из трёх человек «трио», но это звучало несколько чужестранно, так что мы, наконец, окрестили это подразделение «тревожной тройкой». Сейчас я продолжу и преподам вам теорию, но хочу заметить, что из практики уже начали вноситься некоторые изменения, по мере того, как мы вынуждены вырабатывать новшества в некоторых случаях буквально под огнём.

— Мы слушаем, — призвал его Хэтфилд.

Морхаус снова закурил трубку.

— Как я уже сказал, вы начинаете с трёх человек, и все они должны обладать необходимой смелостью, находчивостью, преданностью и одержимой верностью делу. Самое сложное — найти подходящих мужчин и женщин. Каждая из этих троек будет ядром роты. Я знаю, смешно называть ротой трёх человек, но вас будет больше, и мы хотим, чтобы эта структура сохранялась до самого конца, когда мы перейдём от партизанских отрядов к настоящей национальной армии. Во время начальных действий в подполье Добрармия — это не обычная армия, где части должны иметь какие-то силы, средства или выполнять определённые задачи. А мы как жидкость, как текущая лава, постоянно меняем форму и бьём везде. Каждая рота должна находиться в свободном движении и способна действовать самостоятельно и неопределённо долго, даже если она полностью отрезана от остального движения, а при необходимости — восстанавливаться и расти, делясь, как амёба.

— Каждая рота будет частью большего подразделения, называемого бригадой, — продолжил мистер Чипс. — Следующее за ротой подразделение, в большинстве армий на самом деле батальон, но их мы создавать не собираемся, пока нет необходимости, и пока мы не получим людей. Бригада будет основной оперативной боевой частью Добровольческой армии Северо-Запада, ответственной за борьбу против ЗОГ в некоторой определённой зоне действий, и она будет состоять из стольких рот, сколько потребуется. Мы подумывали о создании отдельных командований для каждого из штатов: Вашингтона и Орегона, Айдахо и Монтаны, но решили не усложнять. Нам нужна армия воюющих политически сознательных солдат, а не слои военизированных бюрократов. Каждая бригада будет подчиняться и руководиться Советом Армии в лице одного или нескольких офицеров по политическим вопросам.

— Выходит, фактически бригадой командует такой комиссар? — спросил Чарли.

— Нет, он только посредник, связник между командиром бригады и центральной организацией, хотя могут быть ситуации, когда ему придётся разъяснять политику и стратегию Совета Армии и использовать преимущество своего положения перед командиром бригады. Таких ситуаций ещё не возникало, и я надеюсь, что они будут редкими. Потом всё ещё не устаканилось. Бригадой фактически командует командир, но сейчас об этом не стоит беспокоиться.

Ваша забота — это рота, основная боевая единица. Сама рота в конечном итоге будет подразделяться на гибкие отряды, группы или экипажи из трёх — шести человек, по необходимости. При крайней нужде боевые группы Добрармии со своим оружием всегда должны быть в состоянии поместиться в одну машину. Хотя мы обнаружили, что лучше всего всегда использовать на задании две машины. Если вернуться к тревожной тройке, то один из трёх становится командиром роты. Он отвечает в роте за всё и ведёт своих людей в бой. Выбирает цели, начинает боевые действия и поддерживает боеготовность роты. Командиром роты должен быть самый опытный и крутой, со способностями вожака. В вашем случае, я хотел бы предложить на эту должность Зака Хэтфилда.

— И я, — сказал Экстрем.

— Абсолютно, — поддержал Чарли.

— Поздравляю, лейтенант Хэтфилд, — сказал Морхаус.

— Ого, быстро у вас, — удивился Зак. — Я три года отпахал в американской армии и получил только унтер-офицера.

— Да, у нас в Добрармии нет особо защищаемых меньшинств, — усмехнулся Морхаус. — И мы с удовольствием принимаем белых парней. Кстати, простите, ребята, на данный момент звание в Добрармии получает только командир роты. У нас до сих пор нет ни сержантов, ни прапорщиков, ни фельдмаршалов. Позже, когда появится побольше «индейцев», может, и «вождей» будет несколько, но сейчас есть только одна большая рыба в каждом из наших маленьких прудов. Это всё, что вам сейчас нужно. Мы ведём настоящую войну, а не разыгрываем итальянскую оперу.

— Ну-у…, в любом случае это более демократично, — протянул Чарли. — Хороший подход. Таким образом, парни не будут завидовать тому, что один старшина, а другой только ефрейтор, и тому подобное.

— И это тоже — кивнул Морхаус. — В любом случае в первых ротах Добрармии будет лишь горстка людей, может, не больше десятка, и вам действительно нужен лишь один признанный командир. Но Зак, тебе нужно создать порядок подчинённости и назначить одного из своих людей своим заместителем на случай твоего отсутствия или гибели. Дай нам знать, кого именно. Кроме того, нужно подбирать людей — руководителей групп по мере расширения твоей роты.

— Мы позаботимся об этом позже, — ответил Хэтфилд.

— Отлично, — дружелюбно согласился Морхаус. — В любом случае, вторым членом каждой тревожной тройки должен быть снабженец-интендант. Это жизненно важная работа. Интендант отвечает за приобретение, обслуживание и безопасность всех материальнотехнических средств, включая оружие и боеприпасы, взрывчатые вещества, если они есть, все виды снабжения от продуктов питания до медицины, и за транспортные средства всех видов, которые вам удастся достать, за конспиративные квартиры для жилья и обучения, и вообще за всё имущество. Он также ведёт учёт денежных средств роты, так как деньги — такое же военное имущество, как и боеприпасы.

— Лен, ты уже управляешь магазином, — сказал Зак. — Ты привык следить за запасами и денежными потоками и знаешь оружие лучше любого в округе. Я хотел бы тебя назначить интендантом.

— Хорошо, — кивнул Экстрем.

— Остался я, — вступил Чарли Вошберн.

— Похоже, по умолчанию, ты начальник штаба, — заметил ему Морхаус. — У начштаба две основных обязанности — разведка и планирование. Разведка жизненно важна. Хорошая разведка сохраняет вас в живых, а врага убивает. А плохая — наоборот. Планирование означает разведку мест засад, расчёт необходимой живой силы, техники и транспорта, учёт непредвиденных обстоятельств, подготовку операций с начала и до конца. Зак может научить вас многому из того, что нужно знать, из своего военного опыта.

— Понял, — сказал Чарли. — Я — работник государственного лесного хозяйства, у меня есть служебный грузовик, форма и удостоверение, так что мне можно появляться почти везде, и есть веские основания, что это не вызовет подозрений.

— Это идеально, — кивнув, одобрил Морхаус. — Теперь одной из ваших первоочередных задач будет набор как можно большего числа добровольцев. Каждый из вас должен работать с кандидатами, оценивая их характер и способности, пытаясь понять, в первую очередь, на что они способны из того, что должно быть сделано, и, во-вторых, будут ли они это делать. Очевидно, это будет самой опасной из всех ваших задач. Ошибка и попытка привлечь негодного человека поставит под угрозу всю роту. Ещё большая ошибка — это действительное привлечение неподходящего человека, и вы или умрёте, или проведёте остаток своей жизни с ниггерами, которые будут насиловать вас в тюремном душе. Нет худшей ошибки для революционной организации, чем принять в неё негодного человека или человека не того сорта. Это — целый отдельный раздел, к которому мы должны будем вернуться позже и подробнее, и мы уже начали разработку необходимого порядка отбора людей, так что вы не «полетите совершенно вслепую», но я не могу переоценить серьёзность вербовки. Нам нужно больше добровольцев, но они с самого начала должны иметь необходимые способности. Дело это очень нелёгкое.

— Кстати, — добавил он мимоходом, — Кто-нибудь из вас выпивает? Впрочем, неважно. Впредь вы не пьёте. У нас есть так называемый «Общий приказ номер десять», который запрещает всем добровольцам Северо-Запада употреблять спиртные напитки или наркотики любого вида. И точка! Не обсуждается. Нужно ли мне объяснять, почему это необходимо?

— Думаю, ясно, что невозможно совершить революцию с пьяницами, — сказал Экстрем.

— Чёрт, у меня в любом случае лишний вес, — сказал Чарли. — Да, наверное, как и многие белые, я заглядываю иногда в банку с пивом, чтобы попытаться заглушить боль.

Разве это по мне не видно? Но теперь я знаю, что есть надежда, и стану просто ничтожеством, чтобы променять будущее своей расы на шесть банок пива. Наверное, сегодня вечером я просто не заеду в мини-маркет по пути домой. И в следующие вечера, пока всё не кончится. Это малая плата за то, чтобы стать частью истории.

— Я слишком часто видел в Ираке, как из-за пьяниц и нарков всех званий и рас дела оборачивались плохо, — вставил Хэтфилд. — И не хочу оказаться на какой-нибудь дождливой улице ночью, с человеком, от которого зависит моя жизнь и успех задания, который в дым пьян, или его не будет в нужном месте, потому что он заскочил в какой-нибудь треклятый бар. Не говоря уж о том, что «выпивка развязывает языки и топит корабли».

— Хорошо, — одобрительно кивнул Морхаус.

— Итак, как только мы найдём ещё несколько парней, считая, что ни один из них не стукнет на нас, и мы все не окажемся в тюрьме, прежде чем выстрелить, что тогда? — спросил Хэтфилд.

— Ваш «Святой Грааль», господа, называется БГ. БОЕГОТОВНОСТЬ, — ответил Морхаус. — Это значит, что вы разложили всё по полочкам, достали достаточно оружия и набрали людей, желающих жать на спусковой крючок, подготовили небольшой парк автотранспорта, организовали явки, оборудование и деньги, и готовы начать стрельбу. Но это не значит, что вы просто выйдете на улицу и начнёте косить подряд всех чёрных и мексиканцев.

— Проклятье! — вырвалось у Вошберна.

— Вы должны приучить себя всегда видеть цель, — продолжил Морхаус. — Помните, что вы — часть армии, которая ведёт войну колонии за независимость. Вы стремитесь к политической цели, а не просто к наращиванию боевого счёта из чёрных и бобоедов. Любой гнусный бандит может стрелять людей. Мы пытаемся людей, наш народ, освободить. Со временем Совет Армии назначит политработников в небольшие боевые части Добрармии, задачей которых будет добиться, чтобы каждая проводимая операция в каком-то роде служила главной цели и вписывалась в общую картину.

— Я предполагаю, что рядом будут действовать и другие роты Добрармии, — вставил слово Хэтфилд.

— Конечно, — кивнул Морхаус. — Кстати, как только вы, ребята, добьётесь боеготовности, вас официально занесут в списки, как роту «Г» первой портлендской бригады Добровольческой армии Северо-Запада. Мы формируем по две бригады на каждый крупный город, в Сиэтле и Портленде, Спокане и Бойсе. Две совершенно отдельные структуры действуют независимо, для страховки, так что если федералы разобьют и сомнут одну, то другая сможет воевать дальше. Со временем их может быть больше, чем две. Мы должны посмотреть, во что всё это выльется. Вашей бригадой командует Томми Койл. Я получил «добро» назвать его имя, так как после Кёр-д'Ален он уже в списке десяти самых разыскиваемых «преступников». Зак, я свяжусь с тобой через пару дней, и мы назначим встречу. Думаю, вы понравитесь друг другу. Томми был в двух командировках в Ираке, рейнджером, как и ты.

Каждому из вас необходимо назначить одного человека из вашей группы, для связи с другими, так что если с тобой или с Томми что-нибудь случится, мы не потеряем связь. Кстати, если это когда-нибудь произойдёт, ты также знаешь Шона и Руни, и если кто-то из них выйдет на тебя, можешь считать всё, что они скажут, моими словами. Связь является ещё одним «мешком», который нам надо разобрать, так как мы будем пользоваться всем от интернета и мобильных телефонов до шифрованных личных объявлений в газетах супермаркетов. Конечно, это будет сложная задача, и вам придётся держать в голове всякие имена, номера и сведения, и ничего не записывать.

— Ладно, мы стали частью портлендской бригады. Как это будет работать? Что, собственно, вы от нас хотите? — спросил Чарли Вошберн.

— Рота «Г» будет отвечать за очень большой район, и вы, возможно, в конце концов вырастете в самую большую роту в бригаде, — пообещал Морхаус. — А со временем вы даже можете стать отдельной бригадой, но сейчас нам нужна от вас работа с людьми в Портленде. Городские ячейки обязательно должны быть меньше и специализированнее, так как большинство действий ведётся в городе, потому что там для нас всегда будет больше целей. Теоретически, вашим оперативным районом, ребята, будет всё, начиная от границ Портленда по шоссе 30 вдоль берега на юг от реки Колумбия, а вниз по побережью вдоль шоссе 101 примерно до Тилламука.

На практике, мы можем отправить вас в любую точку Родины, или на задание где-нибудь в Северной Америке, если там что-то нужно сделать, и мы посчитаем, что вы лучше всех подходите для этой работы. Вашей первой обязанностью, безусловно, будет зачистка этой области Северного берега от всех сил противника и небелых, но очень важная вторичная задача заключается в обеспечении резерва и поддержки других портлендских частей, предоставление при опасности убежищ для них, снабжение, места подготовки, надёжные тайники с оружием, оборудование всем необходимым лабораторий для взрывотехников, изготавливающих СВУ.

— СВУ? — спросил Вошберн.

— Самодельные взрывные устройства и подразделения доставки. Бомбометатели, — объяснил Морхаус.

— Обозначьте силы противника, — попросил Хэтфилд.

— Любой сотрудник федерального аппарата управления и принуждения, все те, кто содействует продолжению сионистской оккупации или оказывает помощь и поддержку режиму, — начал Морхаус. — Конечно, военнослужащие. Понятно, фэбээровцы и агенты министерства внутренней безопасности. Определённые местные полицейские, но не все. Этой особой проблемы я коснусь позже. Некоторые полицейские будут на нашей стороне, или, по крайней мере, готовы не вмешиваться и дать нам покончить со всем этим. Федеральные судьи, судьи штатов и все, кто связан с судебной системой, все адвокаты. Есть несколько хороших адвокатов, и они вошли в специальный список лиц, не подлежащих отстрелу, но им тоже придётся найти другой способ зарабатывать на жизнь. Судебная система врага прекращает работу, и точка. Любой работник тюремной системы: мы хотим заставить убрать к чёртовой матери с Родины всех этих черномазых бандитов и преступников-мексиканцев, потому что в трудную минуту можно выпустить тысячи гангстеров и наркоманской сволочи, чтобы те напали на белое население, начали беспорядки и создали неразбериху.

Есть ряд белых заключённых, которых мы хотим освободить и включить в свои силы. Но эта отдельная задача будет рассматриваться на более высоком уровне, чем ваш, если вашу роту нужно будет прямо задействовать в любой такой операции. Федеральные чиновники любого рода, но особенно те, кто связан с Внутренней налоговой службой или сбором средств. Одним из краеугольных камней нашей стратегии является то, что впредь ни единый цент не должен поступать с Тихоокеанского Северо-Запада в Вашингтон. Далее, лица в средствах массовой информации и граждане, которые активно поддерживают режим или пропагандируют его. И, конечно, любые существа с кожей цвета дерьма отныне являются на Северо-Западе нежелательными — «персона нон грата». Поверь, Зак, у вас не будет недостатка в мишенях. В общем, ваша задача добиться, чтобы от Бивертона вниз по реке до моря приказы ЗОГ больше не исполнялись.

— Это громадная территория, — нахмурившись, заметил Экстрем.

— Да, зато есть, где развернуться, — с улыбкой ответил Морхаус. — Я не знаю, осознаёте ли вы, ребята, что сидите прямо в сердце настоящего партизанского края. Огромные просторы, поросшие густыми лесами, горы и овраги, где можно спрятать целую армию, и, возможно, мы когда-нибудь так и сделаем. Городки, разбросанные далеко друг от друга, связанные только длинными, извилистыми дорогами, где за каждым поворотом можно спрятать засаду. Бесконечные просёлочные дороги и отдельные дома и жилые дома-прицепы, старые шахты и лесные посёлки, где можно собираться и тренироваться, или исчезать, когда станет жарко. Слабые, рассеянные и оторванные друг от друга силы противника на небольших заставах можно отрезать и уничтожить или вынудить убраться, а на весь этот захолустный район федералы не захотят тратить много усилий или выделять личный состав, потому что основные бои будут вестись в городах.

И всё же ваша небольшая группа добровольцев, вполне возможно, заставит правительство направить сюда десятки тысяч штыков и выделить десятки миллионов долларов, чтобы попытаться сдержать вас. Потому что у вас прямо под носом главная вражеская артерия снабжения, — продолжил Морхаус, показав в окно в сторону реки. — Огромные контейнерные порты в Портленде и Лонгвью, где ежегодно крутится товаров на миллиарды долларов. Представляете, какую экономическую удавку мы можем накинуть на Соединённые Штаты, если перекроем морские линии Колумбии по доставке товаров в азиатские страны тихоокеанского бассейна, а также Сиэтл и Такому? Повторю ещё раз, соратники, такую войну, как наша, прекращают не генералы. Это делают бухгалтеры!

В тени

И каждый должен силы приложить,

Чтоб это дело славное свершить.

Король Генрих V — Акт I, Сцена 2

Прошла не одна неделя, пока Морхаус смог подготовить встречу Хэтфилда и командира Первой бригады Томми Койла. Лен Экстрем через агентство «Рука помощи» устроил Хэтфилда на постоянную «работу» кладовщиком и рабочим для поручений в магазине, обеспечив ему прикрытие и дав время на организацию новой роты «Г». Потом Хэтфилд получил электронную почту от «генерала Океке Окези, бывшего начальника штаба нигерийской армии» на ломаном английском с просьбой о помощи и о номере банковского счёта Хэтфилда для перевода ему «много иностранной валюты» из Нигерии. Рэд Морхаус оставил Заку пароли, которые позволили ему расшифровать сообщение Добрармии, и на следующий день Зак поехал на автобусе в Портленд, который был остановлен на въезде в центр города и обыскан нервозными городскими полицейскими и полицией штата Орегон с собаками-ищейками. Хэтфилд был рад, что подчинился приказам Морхауса и приехал безоружным: такие случайные обыски становились в городах всё более частыми. На автобусной станции Хэтфилда встретил бедно одетый, небритый мужчина лет 50, подошёл к нему, хлопнул по плечу и спросил:

— Ты — Фред Джонсон?

— Нет, Фред — мой брат», — ответил Хэтфилд.

Потом он последовал за этим человеком по улице к потрёпанному грузовичку. Через пару минут они ехали мимо захудалых и ободранных магазинов по 82-ой авеню. Зак отметил, что теперь полицейские машины патрулируют улицы Портленда парами. Водитель молчал, и Хэтфилд решил с ним не заговаривать. Зак был удивлен, что молчун не пытался скрыть от него, куда они едут, пока они не остановились позади закусочной. Они вышли, водитель Зака подошёл к большому грязно-белому автофургону и открыл дверь. Хэтфилд вошёл внутрь и увидел двух мужчин, ждущих его за крошечным кухонным столом, Рэда Морхауса и большого широкоплечего мужчину в чёрном свитере, с коротко стрижеными каштановыми волосами, и лицом, будто высеченным из гранита, на котором как газовые горелки сверкали голубые глаза. У мужчины был с собой пистолет, 9-миллиметровый «Глок» в наплечной кобуре.

— Садитесь, лейтенант, — произнёс Морхаус официально. — Это командир Томми Койл.

Зак был сильным человеком с крепкой хваткой, но в ладони Койла размером с лопату его пальцы чуть не треснули.

— Рэд сказал, что ты — бывший рейнджер, — пробасил Койл. — Я тоже, из 75-го пехотного, группа активного вторжения.

— 75-й, боевая разведка, — ответил Хэтфилд. — Вы были вышибателями дверей. В какой-то момент время выживания у вас было три недели, а?

— В хороший месяц, — сказал Койл. — У меня стальная пластина в голове с того раза, как мы выбили плохую дверь в Рамади.

У него был говор янки. «Наверное, из Бостона или Нью-Йорка», — подумал Хэтфилд. Он услышал, как хлопнула входная дверь, и заработал двигатель. Оглянулся и увидел, как человек, который его подбросил сюда, сидит за рулём, и автофургон выезжает со стоянки.

— Рэд говорит, что ты хочешь «повеселиться» с добровольцами, — проговорил Койл, когда фургон выбрался на улицу. — Его ты убедил. Теперь убеди меня.

Хэтфилд не обиделся. Он понимал, что недоверие и осторожность необходимы, и что в движениях вроде Добрармии доверие и товарищеские отношения возникают не сразу. Они должны постепенно выковываться, а затем закаляться в огне боёв. Он охотно заговорил. Заку повезло, что детекторы лжи у Койла были отличные и ничего не обнаружили. Заку пришло в голову, что если бы Койл почувствовал неладное на его счёт, то ему не уже пришлось бы возвращаться на тот автовокзал. Но Койл составил о нём мнение и в какой-то момент одобрил. Разговор стал менее напряжённым и перешёл в деловое обсуждение между сослуживцами.

— Ну и как выглядит всё в целом? — спросил Зак через некоторое время.

— Многие задумывались над вопросом о том, как будет протекать революция на Северо-Западе, так сказать, во взаимоотношениях «город — село», — пояснил Морхаус. — Классическое изречение Мао гласит, что сначала завоёвывается деревня, а потом города. Это годится для Третьего мира, но работает не всегда. На исход дела влияют сотни других обстоятельств. Такая последовательность «деревня-город» годилась для Китая и Кубы, а потом Че Гевара попытался повторить его в Боливии, но сел в лужу. Иранская революция была почти полностью городской, сопротивление афганцев русским, а позднее американцам — почти целиком сельское, а иракское восстание — это удачное сочетание обоих подходов, хотя в Ираке сопротивление имеет массовую поддержку народа, какой у нас ещё нет, и у них большие силы, чем у нас, что, скорее всего, сохранится ещё надолго.

— На их стороне также широкая поддержка в мире и множество внешних баз подготовки и снабжения вдоль всех границ, — напомнил Зак. — Я вспомнил один из уроков по партизанской войне в школе рейнджеров Командования ВВС. Инструктором был умник-профессор из какого-то мозгового центра неоконсерваторов, который говорил нам, что всегда считал невозможным полностью независимое повстанческое движение внутри страны, без иностранных баз и внешнего снабжения.

— Возможно всё, — решительно возразил Койл. — Мы победим здесь, и точка. У нас должен быть такой настрой с самого начала.

— Безусловно, полезно иметь союзников и помощь из-за рубежа, — согласился Морхаус. — Но это не является совершенно необходимым. У большевиков в 1917 году их не было, а Временная Ирландская Республиканская Армия и Талибан обходились минимальной поддержкой. Конечно, со временем мы найдём какие-нибудь внешние источники. Множество людей во всём мире хотят увидеть падение США, и они помогут, если увидят, что у наших людей есть для этого нужные качества, и мы сможем серьёзно сковать американские силы, которые иначе будут использованы против их собственных стран.

Русские в особенности будут не против возврата в состояние сверхдержавы, пока мы гробим ЗОГ изнутри. Имейте в виду, что есть определённые преимущества в войне внутри «чрева Зверя». При всём начавшемся распаде и потерях на протяжении жизни последних трёх поколений, США по-прежнему самая богатая страна в мире. Всё, что нам нужно для борьбы и победы находится прямо здесь, и мы просто должны взять необходимое.

Койл кивнул.

— Ты прав, Рэд. Всё это ждет, когда мы соберёмся с духом и возьмёмся за дело. Нужно нам оружие и боеприпасы? Нам не нужны контрабандисты, торгующие оружием из-за границы. В стране полно оружия в частных руках, для начала, и мы можем выпросить, купить или просто отобрать стволы. А потом пойдёт. Мы сражаемся, убиваем врагов, а потом забираем их оружие и боеприпасы. Старик всегда повторял, что контроль над оружием никогда не был серьёзным препятствием. Нет смысла в праве на владение и ношение оружия, если никогда его не применять. Сколько лет мы все знаем правых чудиков с целыми комнатами, забитыми оружием, которое пылится и ржавеет и никогда не стреляло по настоящему расовому врагу?

— Да-да, я видел такие личные склады оружия в руках правых чудаков, что у нас всех слюнки потекли бы от зависти, — усмехнулся Морхаус. — Ржавеющее, пока владельцы стареют и дряхлеют, потом умирают, а после их либеральные идиоты-детки сдают его в полицию. Или оружие хранится сверхчистым и хорошо смазанным, но никогда не достаётся из шкафа, даже в крайних случаях. Старик всегда повторял, что «когда наши сердца станут железными, железо для наших рук найдётся».

— Нужны нам конспиративные дома, районы подготовки и сосредоточения? — продолжил Койл. — Тихоокеанский Северо-Запад огромен: федералам просто не хватит сил, чтобы поставить солдата за каждой ёлкой. Помнишь, как это было, Зак, когда мы пытались оккупировать Ирак всего с 140 тысячами? Чурки прятались за каждым окном, в каждой канаве, и мы никогда не знали, где они. А Северо-Западная Родина, по крайней мере, раза в три больше Ирака, и большей частью это густые леса и горы, а не голая пустыня. К чёрту помощь из-за границы. Здесь у нас всё есть, если нам хватит храбрости этим воспользоваться. Мы должны избавиться от мнения, что федералы в чём-то лучше или превосходят нас. Это не так. Они больше не хозяева на нашей земле. Хозяева — мы. Полиция и ФБР больше не самые крутые в нашем районе: Добрармия круче. Добрармия не обороняется. Обороняются они. Не они охотятся на нас. Мы на них охотимся. Мы можем спокойно достать всё оружие и боеприпасы, которые нам нужны, да и взрывчатку, не считая той, что можем сделать сами. А если чего-нибудь ещё не хватит, мы всегда можем просто немного подоить местный «Майти Март». Наши источники снабжения прямо под носом. У нас хватает места, чтобы порхать, как колибри, и жалить как пчелы. Это вопрос духа, а не материи. Всё, что нам нужно, это несгибаемые мужчины и женщины, готовые нажимать на спусковые крючки и жить такой жизнью.

— Размеры и местность нашей новой страны нам благоприятствуют, — подчеркнул Морхаус. — Полностью автономное восстание имеет мало шансов на успех в таких небольших и перенаселённых странах, как Англия или Бельгия, или в некоторых крошечных штатах США, вроде Вермонта или Нью-Гемпшира, где оккупационные силы могут контролировать практически всё и быстро вводить свои превосходящие силы в любую точку. Это проблема, перед которой всегда стояли палестинцы. Они сражаются на полоске земли размером с почтовую марку, заполненной, как сардинами, их собственным народом. Но здесь на Северо-Западе у нас есть пространство для манёвра.

— Какого, собственно, манёвра? — спросил Хэтфилд.

— Совет Армии, наконец, решил начать в городах серию как можно более шумных операций небольшими группами, чтобы удержать силы противника занятыми в основном в городских центрах, и ещё уменьшить число солдат и полицейских в обширной сельской местности и в малых городах, вроде Северного берега, где будет действовать твоя рота, Зак. Это должно сильно упростить твою работу в этой области, потому что враги, надо надеяться, будут так заняты защитой своих собственных заведений и людей в Портленде, что просто не смогут выделить много личного состава, чтобы преследовать тебя с ребятами по горам и долам на сотнях квадратных километров лесов, или выискивать вас на каждой отдельной ферме или в поселке лесорубов. В первый год, в дополнение к прямым операциям против всех федеральных властей и личного состава в целом, мы хотим, чтобы боевые группы нацелились на «четвёрки».

— На что? — удивлённо спросил Зак.

— Общий приказ по строевой части номер четыре, — ответил Койл. — ГО-4, принудительные действия. Четвёрки. Понял?

— Нет, напомни мне, — попросил Зак.

— Ну, ничего, ведь ты ещё не видел приказы по строевой части Добрармии, относящиеся к чрезвычайному положению, как мы официально называем наш маленький мятеж, — сказал Морхаус. — Они основаны на последнем объявлении временного правительства Северо-Западной Американской Республики из Кёр-д'Ален, официально на неопределённое время передавшего свои полномочия Совету Армии. Позднее эти события войдут в книги по истории как «Война за независимость Северо-Запада». Скоро я передам тебе экземпляр приказов, хотя мы стараемся держать их в малом числе. По новым инструкциям министерства внутренней безопасности владение этими книгами, а также «Протоколами сионских мудрецов» и некоторыми другими, теперь считается преступлением, караемым смертной казнью.

— Да, я слышал, что «Майн Кампф» сейчас изымают из общественных библиотек, и требуется зарегистрировать свои личные экземпляры, — с отвращением выговорил Зак.

— Страшно подумать, что любой из наших парней или девушек может получить укол цианида просто за кусок бумаги, — вздохнул Морхаус. — Американские подонки! В любом случае, приказ номер четыре требует, чтобы все цветные и гомосексуалисты покинули три основных штата Родины и все районы, где мы действуем. Впредь все цветные, особенно евреи, считаются законными военными целями и теоретически должны уничтожаться на месте. На практике вашей задачей не будет массовый забой негров и мексиканцев. Ваша задача — вытеснить их, если ты чувствуешь разницу. Неважно, мёртвые или ваманос[6], мы хотим, чтобы они исчезли.

— Ну, мы их заставим, — мрачно сказал Койл.

— Для нас жизненно важно сделать Северо-Запад белым, и быстро, — продолжил Морхаус. — Каждый цветной, каждый еврей, каждый педераст — возможный пособник врага, глаза и уши федералов, потенциальный солдат врага, ведь они по самой своей природе только и будут стараться причинить вред нам и нашему народу. Это вдобавок ко всем проблемам, которые они создают своей обычной преступностью, насилиями, наркотиками и обезьяньей музыкой. Сейчас федеральное правительство имеет огромный резерв из миллионов добровольных помощников, активистов и солдат, живущих прямо здесь, среди нас. Нам нужно осушить это болото.

Но ещё важнее, чтобы белые люди Северо-Запада увидели разницу, заметные улучшения в своей жизни. Особенно меньше мексиканцев. Им не придётся больше слушать болтовню на испанском или чин-лин-дин в местных универсамах. Они больше не будут вынуждены сталкиваться в бизнесе с угрюмыми чиновниками и обслуживающим персоналом, которые не знают английского. Не будут лишние двадцать минут стоять в очереди в кассу за бесконечными рядами Мамасита, Папасита с семью маленькими Бамбинос. Они должны заметить, что вдруг снова появились рабочие места. Смогут летним вечером открыть свои окна и не слышать вопли сальсы из магнитофонов или проезжающих машин. Должны обнаружить, что, оказывается, снова появились врачи, а в местной больнице опять доступны медицинские услуги, поэтому, когда маленький Тимми порежет себе руку или упадёт с велосипеда, врач сможет принять его, и не придётся четыре часа ждать в травмопункте, потому что он забит гастарбайтерами. Они должны без опаски ходить по улицам своих городов, а не чувствовать себя как в Гвадалахаре, Гонконге или Сомали. Белые могут не выступать открыто и поддерживать нас, но они заметят эти перемены и, подумав, поймут, кому этим обязаны, и будут нам благодарны.

— Они должны понимать, что с помощью ружей мы делаем то, что американские политики обещали уже 50 лет, но до сих пор не выполнили, — заключил Зак.

— Ей богу, по-моему, он всё понял! — радостно воскликнул Морхаус.

— И как именно мы можем это сделать? — спросил Зак.

— С чёрными просто, — пожал плечами Морхаус. — Пристрелишь нескольких, а остальным станет ясно, что оставаться на Северо-Западе опасно для здоровья. Дай им понять, что Хозяин вернулся, как сказал Старик в своём обращении к стране 22 октября. Ты увидишь тех негритосов, кто придёт на телевидение, где они будут надуваться и бить себя в грудь, как Кинг-Конг, пугать всех, какие они храбрецы, и что никакие беляки-расисты не заставят чёрных бежать, и тому подобную чушь. Их ты тоже пристрелишь. Они быстро поймут намёк. У негров есть своего рода расовый инстинкт на белых. Они чувствуют разницу между Хозяином и белым лопухом, и знают, кого могут запугать, а кого — нет. Негры знают, что однажды старый Масса вернётся, а они снова будут копаться на плантации. И педерасты тоже. Ни один педик в здравом уме не захочет здесь остаться, понимая, что рискует получить клизму из горячего свинца.

— С мексиканцами сложнее, — продолжил Морхаус. — Тут работает экономика. Мексиканцы здесь, потому что капиталисты их нанимают. Конечно, некоторые из этих работодателей — богатые белые люди, которые хотят, чтобы их бассейны чистили, газоны подстригали, за детьми ходили няньки, а сами они каждый день были одеты с иголочки, но в основном это крупные корпорации, которые ввезли всю эту грязь для выполнения ручных работ от расфасовки гамбургеров, складирования товаров и до работ на фермах.

— И это одна из причин, почему нынче белые такие бедные, — вставил Койл. — Для белых ребят больше нет никакой работы начального уровня, кроме как в армии, и я всегда подозревал, что это часть тайного замысла. Белые не имеют права на расовые квоты, так что если ты не один из немногих счастливчиков, чьи родители могут позволить себе отправить тебя в колледж, а ты сам достаточно умный, чтобы получить там какой-нибудь диплом технаря, то навсегда застрянешь в бедных рабочих или служащих.

Я смеюсь до упаду, видя этих феминисток — кукол Барби в аккуратных деловых костюмчиках с кейсами, которые много лет ходят в колледж, чтобы получить степень магистра управления или другую бесполезную бумажку, а потом работают временными машинистками, секретаршами или кассирами банков, пока им не стукнет 45. Они хотели сделать карьеру, но все, в конечном итоге, перебиваются случайной и при этом дерьмовой работой.

— Они, по крайней мере, могут получить какую-то работу в офисе, — добавил Морхаус. — А вот белый мужчина, который не попал в колледж и не стал технарём с дипломом, сейчас в глубокой заднице. Он получает степень в области бизнеса, гуманитарных наук или вроде того, а кончает водителем грузовичка с мороженым или развозит пиццу. Нам нужно положить конец этому свинству.

Ключ — работодатели. Чтобы избавиться от бобоедов, мы должны не просто косить их на каждом углу, хотя некоторых, конечно, придётся уложить, чтобы, так сказать, «заинтересовать» остальных. Мы выйдем на работодателей, без которых с самого начала эта проблема вообще не возникла бы. Нам нужно лишить капиталистов этого огромного резерва дешёвого труда из стран Третьего мира, который они везут в нашу страну, и заставить их снова начать вкладывать в имеющиеся человеческие ресурсы, нанимать десять белых с достойной зарплатой, обучать их, заинтересовывать и дорожить ими. А не просто нанимать сотни мексиканцев с улицы каждые два месяца или через агентства — временных работников на офисную тягомотину за минимальную плату. Мы должны снова открыть рынок труда для белых, чтобы они смогли, по крайней мере, как наши деды, получать путёвку в жизнь в какой-нибудь компании, даже если это всего лишь конвейер или склад, и далее прокладывать свой путь наверх.

— Большие шишки будут скулить и стонать, что в глобальной экономике они неконкурентоспособны, — усмехнулся Хэтфилд.

— К чёрту! — коротко бросил Рэд. — В отличие от капиталистического мифа, экономика — не какая-то неуправляемая сила природы, как погода, которая творит, что хочет. На самом деле экономику в некоторой степени можно планировать и управлять ею, при условии, что люди делают это головой, а не задом, и у них есть нравственное чувство гражданского долга.

Постоянная занятость белых со всеми выплатами и льготами прекрасно работала почти столетие, когда американские компании производили свою продукцию здесь, в Америке, для американского же рынка, и обращались со своими сотрудниками, по крайней мере, как с человеческими существами. А не выбрасывали, как изношенные вещи, и не заменяли на мексиканцев или работников со стороны. На свете нет никаких причин, почему эта система не может заработать снова, если для этого есть определённая политическая воля на самом верху, которая будет в республике, за образование которой мы сражаемся. Теперь мы можем сделать первый шаг и, так сказать, дать людям Северо-Запада «попробовать наш пудинг». Мы должны вновь открыть для белых начальные должности, потому что, когда они получат первую зарплату, то будут знать, кого за неё благодарить. Когда пройдёт слух, что на Северо-Западе есть рабочие места для белых, настоящая работа, то несмотря на все проблемы, связанные с восстанием, переселенцы начнут ехать к нам даже в разгар гражданской войны.

— А как мы сможем победить силы глобализации мирового рынка? — с любопытством спросил Хэтфилд.

Морхаус вытащил пистолет и поднял его. Это был револьвер «Сын Сэма Спешел» калибра 11 мм фирмы «Чартер Армз».

— Вот это очень убеждает, — с усмешкой сказал он. — Не думаю, что будет слишком трудно убедить некоторых руководителей компаний выслушать нашу точку зрения, когда они заглянут в дуло. Понятно, всё будет не так просто. Они попытаются использовать обычную чепуху, сторонний подряд и, наконец, будут закрывать свои компании и бежать с Северо-Запада в какую-нибудь Гватемалу, а не нанимать белых на зарплату, достаточную для жизни. Они надеются, что мы не сможем их найти и подсоединить кое-что к зажиганию их машин в Нью-Йорке, Сент-Луисе или там, где сидит их руководство. Скоро их ждёт разочарование.

— Я никогда не был в Нью-Йорке, — мечтательно протянул Хэтфилд.

— Ты ничего не потерял, — заметил Койл.

— Я и не планирую терять.

— Ну, это в будущем, — продолжил Морхаус. — А сейчас вам, ребята, на местах вот что нужно сделать — разобраться с непосредственным руководством. Вы просто идёте в то место, где работают мексиканцы, китайцы или не знаю, кто, сначала в лыжных масках, а потом они вам не понадобятся, потому что никто не посмеет вас остановить. И вежливо объясняете начальнику или управляющему, что будет лучше, чтобы с утра следующего понедельника в его заведении не было ни одного коричневого лица, иначе над его тушкой будут проделаны все виды физических опытов. Если он попытается переложить ответственность на головной офис и тому подобное, объясните ему, что головной офис не будет обрабатывать его голову бейсбольной битой, если он не сделает то, о чём его просят. А вы будете.

И не надо сжигать или взрывать фабрику или предприятие, если это не кажется действительно необходимым, чтобы настоять на своём. Помните, что эти рабочие места, которые высвободят нелегалы, нужны белым, и там могут оказаться какие-нибудь белые работники, а нам не надо, чтобы они обвиняли Добрармию в потере своей работы. Не нужно действовать слишком грубо. Мы уже забросали округу достаточным числом трупов, так что они должны понимать, что мы не шутим. Нет ничего сравнимого по убедительности с убийствами людей, чтобы побудить остальных чертовски внимательно прислушаться к твоим словам. Целых 50 лет нас никогда не принимали всерьёз. Над нами издевались, и все это знали, потому что у нас никогда не хватало мужества начать стрелять из этих штуковин, — сказал Морхаус, откладывая револьвер.

— Мы были не готовы проливать кровь или рисковать нашими собственными жизнями во имя того, во что, по нашим словам, мы верили, и все знали это. Нас презирали, и поделом. Теперь мы жмём на курки, и вдруг оказалось, что люди обращают на нас внимание.

* * *

На следующий день, уже в Астории Зак изложил эту часть разговора двум другим членам Тревожной тройки.

— Конечно, нам нужно иметь что-то в руках, чтобы привлечь общее внимание. Мы должны начать собирать арсенал побольше, чем у нас есть. Какие-нибудь мысли, интендант? — спросил он Лена.

— Есть и неплохая, — ответил Экстрем. — Думаю, надо повидать старого Берта Филдса.

— Самого «Мистера Вторая поправка» в Астории? Да, я помню, Берта с тех пор, когда ходил на оружейные выставки, и у меня ещё были деньги на покупки, — сказал Хэтфилд. — По-моему, у него целая коллекция.

— Да, у него есть все федеральные лицензии на огнестрельное оружие, какие только выдаёт Бюро БАТФЕ, а за некоторые из них он даже судился с Бюро, чтобы заставить их выдать, — добавил Лен. — Он достаточно богат, чтобы нанимать приличных юристов, и поэтому выиграл. Национальная стрелковая ассоциация всегда могла рассовать достаточно денег в Конгрессе, так что формально мы по-прежнему имеем право на хранение и ношение оружия. Просто федеральное правительство не желает, чтобы белые люди воспользовались этим правом, и поэтому ставит нам в этом деле все мыслимые препятствия, надеясь сделать его настолько дорогим и хлопотным, чтобы мы просто сказали себе, да чёрт с ним, и отказались от нашего оружия добровольно. Но Берт никогда не отказывался. Он насмерть бился с БАТФЕ в суде каждый раз, когда те пытались надуть его с чем-нибудь из его коллекции.

— Да, я помню некоторые тогдашние новости, — вмешался Вошберн. — Как в тот раз, когда он требовал права поставить гаубицу на лужайке перед своим домом.

— Тогда Филдс проиграл, но большинство других дел выиграл, — напомнил Экстрем. — Я был в его доме и работал с некоторыми стволами. Ты не поверишь, Зак. У него сборный ангар на заднем дворе, и внутри всё выглядит одновременно как музей и оружейный склад Национальной гвардии. Берт — настоящий коллекционер: он там собрал всё от автомата Калашникова до мушкета с фитильным замком, да ещё и патроны для всех этих стволов.

Должно быть, две — три сотни оружия разных видов, большинство из которых мы могли бы использовать только раз, а потом выбросить.

— А какая у него охранная система? — спросил Хэтфилд.

— Всё, что соответствует закону и двадцати тысячам федеральных требований, — ответил Экстрем. — Стальные сейфы с замками, каждый длинный ствол прикован к стойке через спусковую скобу, замки курков на всех пистолетах, и стопка документов БАТФЕ толщиной с километр на каждый ствол. Само здание имеет стальные сейфовые двери, укреплённые окна, датчики движения и сигнализацию, связанную с полицейским участком в центре города, и тому подобное.

— Похоже, трудновато будет его ограбить, — помрачнел Вошберн. — И как мы втроём сможем вывезти все эти пушки, когда попадём внутрь?

— Может нам и не придётся его обворовывать, — заметил Экстрем. — Я довольно хорошо знаю Берта много лет как ружейного фаната, вроде меня самого. Он всегда был довольно консервативным и правых взглядов.

— Может и так, но Добрармия не относится к правому крылу, — сказал Хэтфилд. — Мы — революционеры, а многие из нас откровенные нацисты, включая меня самого. Мы стремимся спасти нашу расу. А консерваторы хотят только сохранить свои деньги.

— Ээээ, возможно, — признал Экстрем. — Ну, я не знаю. Филдс пару раз так высказывался, что я подумал, не стоит ли потолковать с ним. Последние годы были настоящим откровением для Берта и многих ему подобных. Они начинали, веря всей крикливой пропаганде после теракта 11 сентября, размахивали флагами Амуррики, пялились как зомби на передачи «Фокс Ньюс» и глотали любоё дерьмо, состряпанное неоконами, топая и хлопая Бушу Ушастому, когда тот начал эту бесконечную войну на Ближнем Востоке.

Конечно, самое главное для большинства людей было, наконец, найти группу людей с тёмной шкурой, которых белым официально разрешили ненавидеть. Они переносили свою настоящую ненависть к ниггерам и мексиканцам на беднягу Апу[7] из магазина «На скорую руку». А потом война затянулась на годы, и некоторые из правых поумнее, вроде Берта, начали замечать противоречия, мелочи тут и там, которые не совсем вписывались в официальную версию событий.

— Вроде того факта, что каждое вторжение США для захвата нефти кончалось провалом? — спросил Хэтфилд.

— Это, конечно, но и другие события, — ответил Экстрем. — Думаю, одним из лучших непредвиденных последствий ближневосточного крестового похода оказалась невозможность для нашей верхушки как обычно спрятать уши Израиля за всем этим бедламом. Человечек за кулисами, наконец, был вынужден действовать в открытую. Я в самом деле слышал от Берта пару замечаний о сомнительной официальной версии теракта 11 сентября и намеков на то, что Израиль мог быть в этом замешан, чтобы затащить Америку на Ближний Восток. После той второй интифады в начале 2000-х годов, когда стало очевидно, что жиды теряют своё военное превосходство над арабами и не смогут вечно отбиваться от всего мусульманского мира.

Хэтфилд присвистнул.

— Усомнился в 11 сентября? Этого хватит, чтобы тут же загреметь в федеральную кутузку за слова ненависти. Как называется та статья закона? «Распространение вредоносных и беспочвенных теорий заговора в отношении правительства Соединённых Штатов или любого из их союзников»?

— Ну да, конечно, только мы все знаем, что имеется в виду один единственный союзник Штатов, — сказал Экстрем. — Слушай, давай я поговорю с Филдсом. Ему не обязательно знать о вас двоих. Мы с Бертом давно знакомы, и не думаю, что он на меня стукнет, но даже если это случится, то погорю я один. Надеюсь, что смогу убедить его отдать нам часть или всю его коллекцию, и нам не придётся планировать сложный и рискованный грабёж.

— Ладно, попробуй, — не очень охотно согласился Хэтфилд. — Только осторожно, зайди издалека, не дави, и если почувствуешь что-нибудь не то, сразу откажись. Помни, что нас пока только трое, и я не хочу искать другого интенданта.

В тот вечер Берт Филдс был удивлен неожиданному приходу своего старого приятеля по стрельбе и оружейного мастера Экстрема в свой просторный викторианский особняк с шестнадцатью комнатами, стоящий на высоком выступе длинного хребта с видом на Асторию.

— Заходи, Лен, — охотно пригласил он Экстрема в своё логово. — Присаживайся. Мэри Лу уехала к сестре. Последнее время у Анны нелады со здоровьем.

Филдсу с женой было хорошо за семьдесят. Раньше Филдс был директором компании по производству электронных плат в Портленде, которую продали и перевели в Индию, но ему выдали щедрый «золотой парашют», он переехал в Асторию и последние двадцать лет с успехом вкладывал эти деньги во всё, от недвижимости до золотых монет и европейских ценных бумаг. Несомненно, он был миллионером.

— Выпьешь? — предложил Филдс. — Коньяк? Бурбон? Выбирай себе отраву.

— Имбирную колу, если есть, — ответил Экстрем. — Я больше не пью.

— Да ну? Тогда у тебя больше ума, чем у меня, — усмехнулся старик, открывая маленький холодильник под барной стойкой, устроенной в его берлоге, и вытащил банку имбирной колы с пластиковым стаканчиком, в который бросил кусок льда. Потом передал напиток Экстрему, а себе плеснул изрядную дозу коньяка.

— Может, сигару? Есть доминиканские «Маканудо Супримес».

— Ты вряд ли будешь таким радушным, когда узнаешь, зачем я пришёл, Берт, — сказал Экстрем.

— Ого? — удивлённо воскликнул Филдс.

— Я перейду прямо к делу, хотя сначала это может так и не показаться, — продолжил Экстрем. — Просто немного меня послушай.

Он показал на снимок на каминной полке, на котором несколько молодых морских офицеров стояли на полётной палубе старого авианосца.

— Ты как-то говорил, что снимок сделан, когда ты служил на «Китти Хок», наносившем воздушные удары по Северному Вьетнаму, верно?

— Ага, — с грустью подтвердил Филдс. — Слева — я, справа Эл Вителли, а в центре Брет Холстед. Эл умер от рака несколько лет назад, а Брета убили в федеральной тюрьме Атланты. Он рассказал анекдот про ниггеров и получил пять лет за слова ненависти. И судья обошёлся с Бретом ещё мягко из-за его возраста. Ему было 64. В первый же день охранники просто выгнали Брета во двор, где банда чёрных забила его до смерти.

Голос Филдса был бесстрастным и ровным, как будто они говорили о погоде.

Экстрем не знал о смерти старого друга Филдса со времен службы на военно-морском флоте. Такая неожиданность облегчала его задачу.

— Это прямо относится к тому, о чём я хочу поговорить с тобой, — твёрдо сказал Экстрем. — Берт, Америки, которую мы когда-то знали, и где родились, Америки, за которую ты воевал во Вьетнаме, той Америки сегодня уже нет. Она больше не существует. Она ушла навсегда. И никогда не вернётся. Мне нужно знать, понимаешь ли ты это, согласен ли ты со всем этим? Потому что, если ты этого не понимаешь, мне нет никакого смысла продолжать разговор.

— Конечно, понимаю! — прорычал Филдс, залпом выпил свой коньяк и двинулся к бару за следующей стопкой. — И благодарю Бога каждый день, что я достаточно стар и богат, и мы с Мэри Лу сможем умереть с некоторыми удобствами, прежде чем эта мерзость придёт и разрушит всё на свете. Я благодарю Бога, что все наши дети — порядочные и любящие мужчины и женщины, и если их матери с отцом придётся лечь в больницу, они не сговорятся с каким-нибудь врачом-евреем незаметно сделать нам смертельный укол по закону об обращении со стариками, как с собаками. Извини, по закону о качестве жизни пожилых граждан, чтобы заполучить этот дом и наши деньги. Ты знаешь, так случилось с некоторыми из наших друзей, с тех пор как падальщики в Конгрессе США приняли тот проклятый закон. Каждое утро я включаю «Си-Эн-Эн», и это всё, что я могу сделать, чтобы не выблевать свой завтрак. Да, Лен, я понимаю, что Соединённые Штаты Америки превратились в вонючую выгребную яму, заполненную трупами, кровью и дерьмом. Так какого чёрта ты спрашиваешь?

— Потому что я хочу попросить тебя об одной любезности, — решил пойти ва-банк Экстрем. — Я хочу, чтобы ты, Мэри Лу и, возможно, Анна уехали куда-нибудь в небольшой отпуск на пару дней. Поездка за покупками на Рождество была бы хорошим предлогом. А перед отъездом ты дашь мне коды от системы охраны ворот на подъездной дороге в дом, и от дверей в твоём флигеле на заднем дворе. Когда вы вернётесь, то будете потрясены и расстроены, узнав, что стали жертвой кражи со взломом. Неизвестное лицо или группа лиц взломают твою пристройку, и все твои стволы и боеприпасы исчезнут.

— Бог мой, — тихо произнёс Филдс. — Ты теперь один из них, Лен?

— Да.

— А есть другие? Здесь, в Астории? — спросил Филдс.

— Да, но я не скажу тебе, кто они.

— Я и не собирался спрашивать, — ответил Филдс. Он подошёл к окну и вгляделся в зимний мрак на улице.

— Ты веришь в десницу Божию, Лен? Я имею в виду Божий знак, который проявляется в делах людей как раз в нужный момент?

— Да, по-моему, недавно я почувствовал что-то подобное в происходящем, — ответил Экстрем.

— Утром мне позвонил Пат Франклин, мой адвокат в Портленде, — продолжил Филдс. — У Пата приличные связи в федеральном суде, и там он узнал кое-что, что счёл обязанным передать мне. На следующей неделе БАТФЕ намерено заявиться у моего порога с большим грузовиком и клочком бумаги, где всё правильно и законно, с подписью федерального судьи в Портленде, о конфискации всего моего огнестрельного оружия в соответствии с каким-то мутным законом о внутренней безопасности, о котором я никогда не слышал. Или тайной статьёй, вставленной этими послушными пиявками в Конгрессе в законопроект об ассигнованиях, что-то в этом роде. У нас в стране тотальный контроль за оружием уже много лет, просто это бюро до сих пор не удосуживалось внедрить его. Тот факт, что этот их закон есть прямое нарушение Второй поправки к Конституции США, видимо, нигде не обсуждается. Второй поправки больше нет, разве только в виде нескольких ничего незначащих строк на старом пожелтевшем пергаменте внутри стеклянного ящика в каком-нибудь музее. И Билля о правах больше не существует.

Меня удивляет, что они так долго тянули, прежде чем разобраться со мной, после того, что произошло в Кёр-д'Ален. Они давно охотились за моей коллекцией. После разговора с Патом утром и до твоего прихода вечером, я уже смирился, что потрачу большую часть оставшейся жизни и состояния на астрономические гонорары адвокатам, чтобы побороться в суде с этим чудовищным нарушением моих прав и постараться вернуть моё оружие, прежде чем я умру. Это должно было стать последней целью, оставшейся у меня в жизни. Я уже боролся с мыслью, что скоро никогда больше не увижу ни одного ствола. А вечером приходишь ты и просишь об одной любезности. Всю жизнь я любил огнестрелы. Не знаю, почему. Думаю, некоторые люди просто рождаются с этим. Всю свою жизнь я собирал эту коллекцию, Лен. Начал со старого одноствольного дробовика, который отец подарил мне на 16 лет. За всё это время я ни разу, рассердившись, не выстрелил в другого человека. Даже на флоте, когда был в зоне боевых действий. И чувствую в душе, что не сделал бы этого, даже когда эти сучьи дети в блестящих костюмах пришли бы отбирать мои пушки. Я просто слишком старый пёс, чтобы учиться новым приёмам.

— Стволы пропали, Берт, — сказал Экстрем. — В любом случае, тебе не удастся больше держать их у себя. Так уж вышло. Ты стоишь перед выбором. Дать федеральным громилам украсть твоё добро и разорить себя и Мэри Лу, жалуясь в суде, умоляя и выпрашивая у этих тиранов право, принадлежащее тебе по рождению. Или ты можешь добровольно отдать пушки нам, и я знаю, что, в конечном счёте, они не будут просто лежать на полках или в витринах, а делать то, для чего они предназначены: стрелять в злодеев, защищая свободу и справедливость.

— Откуда ты знаешь, может, я соглашусь со всем, что ты сказал, а потом позвоню в ФБР, как только ты уйдёшь? — спросил Филдс.

— Я не знаю, — ответил Экстрем. — Мы собираемся изменить мир, Берт, а это нельзя сделать, ничем не рискуя. Я рискнул и если ошибся в тебе, то за это поплачусь.

Филдс вгляделся в ночную тьму за окном.

— Боже, как мне стыдно, просто тошнит от того, во что превратилась наша страна! Филдс подошёл к столу, достал блокнот, и, взяв ручку, что-то в нём нацарапал. Оторвал лист бумаги и передал Экстрему.

— Первый — это код открытия автоматических ворот на дороге. Второй код от главной двери в ангар, а третий — от сейфа внутри, в котором есть пара игрушек, полезных для тебя и твоих друзей. Сделайте, чтобы это выглядело как взлом, разбейте пульты и т. п. БАТФЕ будет подозревать меня в сговоре с вами, но пусть идут лесом. Они слишком часто меня прижимали. Я оставлю все замки в шкафах и стойках открытыми.

— Нет, мы срежем их кусачками, чтобы всё выглядело правдоподобно, — возразил Экстрем. — Я знаю расположение внутри, и где достать фургон. Нам потребуется пара часов, чтобы всё погрузить, но ангар с улицы не видно. Если мы сработаем быстро и тихо, не должно возникнуть никаких проблем.

— Раз уж у меня не будет стволов, я уверен, что ты отдашь их в хорошие руки и используешь во благо, Лен, — вздохнул Филдс. — Лен, будь я моложе хотя бы лет на двадцать, я умолял бы, чтобы вы меня приняли. Но я не могу. Я просто слишком старый и усталый. И не могу рисковать оставить Мэри Лу одну, пока мы живы, по крайней мере, не раньше, чем природа возьмёт своё. Но это я могу. Ты прав.

Пора этим пушкам сделать что-нибудь, а не лежать на полках и пылиться. Вам лучше действовать быстро. Точно неизвестно, когда здесь появятся эти громилы из БАТФЕ. Я устрою так, чтобы мы с Мэри Лу были в Портленде завтра вечером. Тогда и сделайте свой ход. Теперь тебе лучше уйти, Лен. Мне не хочется, чтобы Мэри Лу вернулась домой и увидела здесь тебя. Что она не знает, то и не проболтает. Кроме того, после твоего ухода я собираюсь на минутку взять эту бутылку коньяка и стакан на задний двор. Хочу проститься с моими детками.

И Экстрем заметил слезы, блеснувшие в глазах старика.

* * *

Лен Экстрем сумел получить разную полезную информацию из ключевого файла в своём магазине, и сделал набор ключей от небольшого склада на берегу, когда-то принадлежавшего отделению гонконгской компании в Портленде, которая свернула свой бизнес. Склад проходил по какому-то делу о банкротстве в соответствии с Главой 11, рассматривавшемуся где-то в отдалённом суде, и, похоже, все забыли, что он существует. Никто даже не потрудился отключить электричество. Склад стал одним из нескольких мест для встреч тревожной тройки роты «Г» и был выбран для приёма посетителей из других штатов наряду с пляжным домиком «Киванис Клаб» у реки на стороне штата Вашингтон. Тройка собралась там вечером после Рождества.

— Примерно в час к нам подъедет один из адъютантов бригады, сказал товарищам Хэтфилд, когда они расселись в небольшом офисе склада на раскладных металлических креслах вокруг складного столика в углу. Лен привёз из магазина кофеварку и старый обогреватель. Нагреватель урчал в углу, но едва прогревал промёрзшую комнатку.

— А кто это? — спросил Вошберн.

— У бригады действительно есть своего рода штаб, — пояснил Хэтфилд. — Этого парня среди добровольцев зовут Ларри Доннером. Я мельком познакомился с ним, когда был в Портленде, после нашей маленькой поездки вокруг города, когда они привезли меня обратно. Ларри будет нашим главным связным с командованием бригады. Понятия не имею, настоящее это его имя или нет. Наверное, нет. И, кстати, он не знает наших настоящих имен, да и не должен. Когда он будет здесь, обращаемся друг к другу по должности. Я — лейтенант, Лен — интендант, а Чарли — начштаба. Тогда, если его схватят, он не сможет сказать, кто мы на самом деле даже под нажимом.

Это одна из причин, почему я назначил встречу здесь, а не в твоём магазине, Лен. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь, даже наши собственные люди, связывали твоё имя с Добрармией, разве только им знать это необходимо. А когда мы должны обращаться друг к другу в общественных местах, по телефону или по электронной почте с кем-то в бригаде или друг с другом, то будем использовать клички. Они придумали для этой цели использовать идею из «Бешеных псов». Командир — Уайт, интендант — Блэк, и начштаба — Грин, а так как мы — это рота «Г», наши первые имена начинаются на «Г»[8]. Я — Дэн Уайт.

— Легче лёгкого, да, Дэн, — сказал Вошберн.

— Ну да, а я счастлив, что у меня кличка — имя знаменитого убийцы пидоров, — хмыкнул Хэтфилд. — Лен, ты Дэвид Блэк, а Чарли — Дональд Грин. Таким образом, когда у кого-то есть сообщение для Дэйва Блэка по телефону, это для интенданта роты «Г» и т. д. и т. п. Система простая, её легко запомнить, и пока она годится, но со временем федералы её раскроют. Будем менять закодированные имена не реже чем через несколько месяцев, так что сможем всё время помнить, кто мы есть, и ничего не перепутаем.

Бригадные адъютанты — связные, посыльные между ячейками. Ларри — своего рода странствующий священник. Он объезжает некоторые роты, но не все, и сообщает им, что следует, с уровня бригады и выше, а также передаёт в штаб бригады, что там хотят знать о каждой роте, достижениях, возможностях и текущих проблемах. Он будет одним из наших официальных связных с бригадой. У меня есть и другая связь, то есть с самим командиром. Жаль, что вы ещё не встречались с командиром: он — запоминающийся человек и внушает доверие, но опять же — при служебной необходимости. Привыкайте к этому. Вы много об этом услышите. Ларри прибывает сюда, чтобы оценить наши успехи в достижении боеготовности. Давайте посмотрим, о чём мы должны ему доложить. Во-первых, как наши дела с личным составом? Чарли, как у тебя с результатами на будущее?

— Я рискнул и прямо спросил Ли, — ответил Вошберн, имея в виду своего младшего брата. — Он с нами. Никаких колебаний, одно воодушевление. Ты знаешь, в школе он был влюблён в Салли Уитли.

— Девушку из группы поддержки, которую преследовал, изнасиловал и убил мексиканец? — спросил Лен. — Я помню эту историю.

— Да, один из её одноклассников-нацменов, — с отвращением подтвердил Вошберн. — Мы слышали, этот бобоед отсидел меньше 10 лет и в прошлом году был досрочно освобождён. В местной газете даже не посчитали нужным упомянуть об этом, а Ли услышал о том, что убийца на свободе, только от отца Салли, когда тот столкнулся с мекскрементом на улице. Ли такой парень, который держит подобное в себе, но могу сказать, что он потихоньку доходит до точки кипения, и если что-то пойдёт не так, то он скоро пойдёт в Макдональдс или куда-нибудь ещё с пушкой и начнёт валить подряд всех мексикашек, которые попадутся ему на глаза. Я могу поручиться за него как ни за какого другого человека, потому что знаю брата. Он принял решение, твёрдое как скала, и он с нами, до конца.

— Хорошо, — отметил Хэтфилд. — Это будет одной из наших тайных сильных сторон. Наступил момент, когда где-то в прошлом у каждого белого американца оказалась своя жертва Салли Уитли, которую он знал, или о ком заботился. Люди такое не забывают. Ладно, а как с Элом Уикером?

— Эл исполняет хороший расистский рэп и политически подкован, — ответил Вошберн. — Он знает евреев. Сильно обжёгся на республиканцах. У Эла раньше были политические планы, но он выступил слишком резко и был отброшен из-за политической некорректности и напрасного упоминания Израиля.

— Я помню, что у него были контакты с Партией, но мы никак не могли заставить его принять окончательное решение, — дополнил Зак. — Как думаешь, это была осторожность или безответственность? Ты знаешь его лучше меня.

— Ну, не уверен, а мы должны быть уверены. Честно говоря, Зак, по-моему, Эл в начале пути. Думаю, он будет с нами, но только если увидит, что мы побеждаем. К тому же, когда я говорил с ним у него в комнате, то пил диетическую кока-колу, и он тоже, но ещё и выпил почти полбутылки рома за вечер.

— Ты знаешь правила. Никаких выпивох, — сказал Зак. — Из-за одного пьяницы всех нас могут убить или похоронить заживо. Думаешь, он сможет отказаться выпивать и подождать на время революции?

— Я сказал бы, что его пока надо оставить про запас. У Эла отличный большой дом, и пока хорошая работа. Хотя в наши дни никогда не знаешь, как долго это будет продолжаться, но у него есть, что терять. Это меня беспокоит. Когда припрёт, ребята, которым есть что терять, начинают нервничать и задумываются о сделках и программе защиты свидетелей. Нам нужно начать с белых, которым нечего терять. Бог свидетель, что в наше время кругом их достаточно.

— О’кей, отложим Эла на будущее. Ты не намекал ему, что мы затеяли, а?

— Нет, просто обычное ворчание белых мужиков среднего возраста. Я позволил ему говорить почти что одному.

— Так и надо. Мы не можем позволить никому узнать, кто мы, и что делаем, пока не будем уверены в человеке, насколько это возможно, — сказал Зак. — Как насчёт Тони Кампизи?

— Работаю, — доложил Вошберн. — Думаю, что Тони будет с нами, но он большой семьянин и очень беспокоится о детях, что с ними будет. Можно сделать по-другому. Я поговорю об этом с Тони прямо, да или нет. Если да, он полностью с нами. А нет, так нет, но он нас не сдаст. Ручаюсь головой.

— Нашими головами, — сухо заметил Зак. — Лен? Твой зять идёт?

— А как, по-твоему, мы получили наш новый транспорт? — усмехнулся Лен.

— Ты ему всё рассказал?

— И не пришлось. Я просто пришёл в «Лундгаард Шевроле» и поговорил с ним в его кабинете. Сказал, что мне нужен доступ к как можно большему числу его подержанных машин старых моделей, днём и ночью. Предупредил, что некоторые из машин могут вернуться на его стоянку, а некоторые — нет, и он не должен задавать вопросов и был готов прикрыть эти машины документами. Если он не хочет, то не должен никогда не говорить о моей просьбе.

Зять посмотрел на меня и сказал: «Ладно, просто дай знать, что нужно». И добавил: «Только один вопрос, Лен. Ева знает?» Я подтвердил, но сказал, что не нужно это обсуждать. «Я и не буду», — ответил он. «Она будет слишком волноваться. Позвони, когда я понадоблюсь». Джерри — один из тех тихонь, которые ходят на работу, потом домой и живут своей жизнью, и который никогда слова не сказал о политике, но ему просто до смерти так опротивело всё происходящее, что он созрел. Мы можем на него положиться.

— Славно, — отметил Зак. — А теперь моё собственное достижение. Вчера вечером я поговорил с Локхартом Кошкин Глаз, и он — с нами.

— С нами доброволец Северо-Запада с медалью почёта[9]?! — воскликнул Вошберн.

— Вы не представляете, как много белых вернулись из Ирака с ненавистью к ублюдкам, которые нас туда послали, — пояснил Зак. — С нами человек, награждённый медалью почёта, который больше не может работать рыбаком, потому что его родовые воды теперь принадлежат племени индейцев — племени из дюжины алкоголиков-полукровок, никогда не касавшихся сетей и проводящих время, пропивая свои пособия. С нами человек, награждённый медалью почёта, который больше не может работать лесорубом. Потому половина лесов теперь превращена в парки для этих проклятых пятнистых сов, чтобы компания «Халлибертон» зарабатывала миллиарды на импорте сибирской целлюлозы для бумаги. С нами человек, награждённый медалью почёта, у которого после армии не было ни одного приличного заработка, ни какой-нибудь медицинской страховки, ни вообще будущего. С нами человек, чья жена с детьми сбежала в город с паршивым грязнокожим индусо-полинезийцем, который помахал толстой пачкой денег и большим мешком кокаина.

Человек, который вообще больше не сможет получить хоть какую-то работу, потому что надавал плюх своему бригадиру-мексиканцу и мудакам-боссам, и только его военные заслуги и сочувствующие полицейские с судьями уберегли его от тюрьмы по обвинению в преступлении ненависти. Он знает, что такая удача не навсегда, и готовился уйти в блеске славы. Пока не пришёл я и не доказал, что у него может быть вторая попытка начать новую жизнь, а если и нет, то его боевой счёт увеличится. Поэтому он с нами!

— Лучший американский снайпер в Ираке! — возликовал Вошберн.

— Ага. Подтверждённый боевой счёт Кота — 104. Не просто попаданий, — убитых. Он — оружие, которое нам нужно позарез. Мы заполучили очень опасного человека, ребята. Честно, я не знаю, полностью ли Кот нормальный, но уверен, что он так страшно хочет попасть в Добрармию, что готов попробовать. Меня немного беспокоило правило запрета выпивки, и я прямо дал ему это понять. Я сказал ему, что любой дурак может пить до смерти, но ему придётся выбрать между Добрармией и бутылкой. Кот сказал: «Я всегда трезвый на работе», и я ему верю. Поэтому нам надо найти ему работу и побыстрее. Лучше давайте сначала я сам с ним поработаю, пока он к вам не привыкнет. Мы были вместе в дерьмовой пустыне. Я говорю на его языке. Но как только мы пустим его на охоту с приличным оружием в руках, в Орегоне ни один федерал или небелый не будет в безопасности. Кот сам поведёт свой боевой счёт. И насчёт оружия, Лен, как у тебя с коллекцией старины Филдса?

— Поразительно, — покачал головой Экстрем. — Сотни стволов, собранные за 50 лет! Многие пушки я никогда раньше даже не видел!

— Бригада хотела бы получить часть оружия, — сообщил Хэтфилд.

— Отлично, у нас стволов больше, чем мы сможем использовать долгое время, — успокоил его Экстрем. — Единственная проблема — боеприпасы, особенно для некоторых старых образцов Филдса. Хотя я и не уверен, что некоторые пушки вообще можно будет использовать, например, из его подборки японского и итальянского оружия времён Второй мировой войны, большая часть которого уже была дерьмом, когда стволы впервые сошли с конвейера, и до сих пор им и остались.

Перебирая все эти пушки, я был на седьмом небе! Винчестеры, ремингтоны, винтовки калибра 5,6 мм, со скользящим затвором и полуавтоматы, маузеры модели 98, для которых ещё можно достать 8-мм патроны. По крайней мере, два десятка точных охотничьих ружей с прицелами, калибров 7,62 х 63 мм и 7,62 х 51 мм, 6,2 мм и 11,2 мм. Больше 40 дробовиков, 12-й калибр (канал ствола 18,5 мм), 16-калибр (16,8 мм), 20-калибр (15,6 мм), 410-е (10,3 мм), всё — от «Пардей» за двадцать тысяч долларов Его светлости лорда для охоты на куропаток в Шотландии, до полицейских моделей помповиков и сицилийских обрезов «лупара» с двумя стволами!

А уж пистолеты! Боже мой! Глоки и браунинги, почти все 9-мм, беретты и вальтеры, ругеры и чартеры, смиты и кольты всех наименований, калибры 11,4 мм, 9,6 мм и 11 мм, старые специальные пистолеты полиции, дерингеры, русские макаровы и наганы, даже не знаю, с чего начать!

— Полегче! — усмехнулся Зак. — Теперь о самом сладком. Что скажешь о его автоматах?

— Бог знает, как Филдс удержал БАТФЕ от захвата автоматов под каким-нибудь предлогом, через адвокатов или нет, — удивлённо покачал головой Экстрем. — Одна ежегодная плата за разрешение должна была стоить ему целого состояния. Каждый автомат лишь в одном экземпляре, но теперь мы можем гордиться, что имеем «Узи» с семью магазинами, автоматическую винтовку Браунинга «БАР» с четырьмя магазинами, «Томпсон» калибра 11,4 мм с одним диском на 100 патронов, одним диском на 50 патронов и тремя вставными магазинами, один «AK-47» с шестью магазинами и диском барабанного типа на сотню патронов, один «AK-74» также с шестью магазинам и диском, одну полностью автоматическую винтовку «M-16» военного образца с пятью магазинами, один чешский ручной пулемёт «РПК» с одним диском, израильский ручной пулемёт «Негев» калибра 5,56 мм без магазина, но я могу его сам сделать, один пистолет-пулемёт «MAC-10» с двумя магазинами и один автомат «Tec-9», также с двумя магазинами.

И последний, но не менее важный образец времён Второй мировой войны — один пулемёт Браунинга калибра 7,62 мм, с ленточным питанием и воздушным охлаждением, с треногой, выведенный из эксплуатации, но всего-то с припоем в стволе, который я могу высверлить в один миг. Патроны и ленты для Браунинга будут проблемой, он страшно тяжёлый и хорош только на постоянных позициях, которые, как я понимаю, мы не собираемся оборонять. Хотя это интересный музейный экспонат.

— Мы точно придумаем, что с ним делать, — сказал Хэтфилд. — Знаешь, странно, но одна вещь, которую мы обнаружили в Ираке, когда пришло время танцевать там в пыли с чурками, что чем старше было оружие, тем лучше оно работало, пушки с калибром 11,4 мм и пулемёты «М-60», ну и старая добрая «двушка» — браунинг калибра 12,7 мм. «Армалайты» с ночными прицелами и пластиковыми деталями хороши, но ничто не заменит старый добрый, мощный и надёжный пулемёт, который может стрелять целый день, делать тысячи выстрелов с постоянной скорострельностью без заклинивания и перегрева. И этот «Калашников» просто неубиваемый! Мы получали большой втык от «Зелёной зоны» Багдада за оставление наших «М-16» и за выход на патрулирование или выбивание дверей ногами с «АК» в руках, всякий раз, когда могли их достать, и к ним хватало патронов.

— Нам не нужны все эти новые модные баллистики и новинки стрелкового оружия на войне, которую мы ведём, — сказал Чарли. — Большинство наших операций будут больше похожи на убийства мафии или налёты бандитов Лос-Анджелеса и стрельбу с движущихся машин, чем на настоящие бои. Простой револьвер или винтовка со скользящим затвором прекрасно сработают, в девяти случаях из десяти, лишь бы мы попадали во что целились. Стреляем, потом удираем.

Идея состоит в том, чтобы Добрармия оставалась достаточно лёгкой и быстрой на ногу, а полицейские и федералы не успевали окружить нас и применить все их высокотехнологичные игрушки и супер-пушки, и добровольцы ускользали за их спинами и снова били их в уязвимые места, пока те гоняются за своими хвостами. Вроде как добивание больного гигантского броненосца. Они сверху твёрдые, но мягкие снизу и сзади. Мы будем бить в эти незащищённые места так часто, что ЗОГ умрёт под своей бронёй от потери крови.

— Верно, Чарли. А как у Филдса с патронами, Лен? — спросил Хэтфилд.

— Около 20 тысяч заводских патронов и почти столько же переснаряженных самим Филдсом. Самые разные, — ответил Экстрем. — В основном для пистолетов и, конечно, менее редких длинностволов. У нас достаточно 9-мм, 11,4-мм, 9,1-мм и 9,6-мм специальных патронов, чтобы продержаться некоторое время, а также изрядное количество 5,56-мм и 7,62-мм для винтовок и автоматов. Патроны 7,62 х 63 мм, 5,6 мм и 12 калибра можно доставать здесь, если не покупать слишком много за раз, и мы сможем подделывать документы, чтобы по ним нельзя было нас вычислить.

Зак, я считаю, что федералы попытаются очень скоро конфисковать стволы в какой-то форме, и сделают так, что оружие и боеприпасы будет вообще невозможно приобретать легально, но для начала у нас они уже есть. Надо сказать о нашем разговоре с Филдсом. Берт говорит, что БАТФЕ выходило на него дважды после подачи первоначального заявления о краже, и он предполагает, что его телефон прослушивается. Федералы прекрасно поняли, куда пошло всё его оружие, и явно недовольны.

— А как насчёт тайников? — спросил Хэтфилд. — Очень важно, чтобы это оружие, которое нами не используется, не хранилось в одном схроне, и не на одном большом складе оружия, на который враг может сделать налёт и одним махом захватить всё обратно. Я держу какое-то количество у себя и Чарли тоже, но нам нужно распределить стволы по паре десятков на каждый тайник. Там будет не больше, чем у нас есть сейчас, так как я уже говорил, Бригада ожидает от нас передачи значительной части этой техники вверх по команде.

— Зак, ты когда-нибудь решишь, какое личное оружие должно быть у добровольцев роты «Г»? — спросил Экстрем.

— Мне сказали, что это остаётся на усмотрение каждого командира роты, так как обстановка у каждого немного отличается, — сказал Хэтфилд. — Для наших ребят здесь, я хочу, чтобы каждый доброволец был готов сражаться до победы в любой ситуации, или, в крайнем случае, умереть, сражаясь. Если нет тактических причин, вроде необходимости проходить через металлоискатель, мы все должны быть при оружии. Ребята, не знаю, как вы, но я знаю, что меня ждёт, если я дам себя арестовать, и совершенно не намерен этого допустить. Я действительно скорее умру, чем буду гнить и сходить с ума в местах вроде Ливенворта или Марион.

Поэтому каждый доброволец должен иметь хотя бы один мощный пистолет калибра 9 мм или больше, достаточно мощный, 11,4 или 9 мм на выбор. Дополнительно у них также должен быть для обороны небольшой пистолет скрытого ношения, калибра 9 мм, короткоствольный или автоматический, как у полицейских. Оба полностью заряженные и, не меньше, чем с одной дополнительной обоймой. Конечно, это не всегда удобно на нашей работе, но мы всегда должны быть в состоянии быстро дотянуться до оружия. Каждому добровольцу должен быть выдан один личный длинноствол, что-то вроде винтовки «М-16» или автомата «АК», если мы сможем их достать. А если нет, то хорошее охотничье ружьё, и я хотел бы добавить один обрез или очень короткий дробовик 12-го калибра для непосредственной обороны в помещениях, если к вам ломятся в дверь.

— Что приводит нас к следующему пункту плана интенданта — помещениям, — сказал Экстрем. — У нас есть собственные дома и квартиры, но их по понятным причинам использовать нельзя.

Экстрем достал карту и развернул её.

— Кстати, я хочу сжечь карту, после того как вы с этим адъютантом её посмотрите. Нам придётся запомнить все эти места и держать их в головах. Чарли тут оказался незаменимым, так как очень хорошо знает леса и лесовозные дороги штата. Здесь разные дома-прицепы, хижины, старые и действующие объекты лесников в парках, строительные площадки, посёлки лесозаготовителей со сборными сооружениями, пожарные станции и много ещё чего в этих лесах. Это не сеть отелей «Хилтон», но они сгодятся. Я думаю о том, чтобы обеспечить каждого добровольца спальным мешком и чем-то вроде набора для выживания в лесу, с продовольствием и водой в бутылках. Хотя ЗОГ когда-нибудь привяжется ко всему этому и что-то заподозрит, если дом или машину обыщут и найдут набор. Но если мы попытаемся хранить в этих местах продукты, раскладушки и вещи, то кто-нибудь может их найти, украсть или стукнуть федералам, а те сообразят и устроят засаду на тех, кто появится.

— Пожалуй, да, — задумался Зак, потирая подбородок. — Мы должны хранить как можно меньше, и снабжаться всём, что у нас есть, из рассредоточенных по возможности запасов, так что это касается не только оружия и боеприпасов. Добровольцам нужно иметь с собой снаряжение, но не всё в одном наборе. Просто ребята могут быстро где-нибудь удобно разместить всё это вместе так, чтобы любому бандиту ЗОГ, кто обыскивает их, казалось, что они собираются в поход.

— Во всяком случае, некоторые из этих мест также можно использовать как тайники с оружием и запасами, — продолжил Экстрем. — Эти красные кресты — разные убежища в сельской местности, хижины и старые дома-прицепы на лесозаготовках и тому подобное.

Видите, они сплошь покрывают все округа Клэтсоп, Колумбия и Тилламук. По-моему, у нас больше убежищ, чем нужно.

— Нам всё равно нужно их как можно больше, — ответил на это Хэтфилд. — Чарли, пару следующих недель я хочу поездить с тобой и увидеть все эти места сам и проверить их, оценить, что к чему, посмотреть на возможные маршруты отхода, всё, что может в конечном итоге оказаться смертельной ловушкой для нас, и так далее. Я хочу знать заодно: кто, кроме нас, будет знать об этих местах? А так же, насколько они видны с воздуха или с разведспутников? Нам нужно найти как можно больше мест под большими деревьями, чтобы они не были заметны при воздушной или спутниковой разведке.

— Конечно, — согласился Вошберн. — Как ты знаешь, несколько лет назад Служба лесного хозяйства начала нанимать временных работников или подрядчиков, как они официально называются, чтобы больше не нанимать людей на постоянную работу с теми немногими дополнительными выплатами, что ещё остались у госслужащих. Лен говорил мне, что твой босс Бренда — крутая женщина, так что я поговорю с ней, и возьму тебя, скажем, временным помощником для изыскательских работ, начиная с понедельника. Мой босс пойдёт на это, поскольку ты не мексиканец. Он презирает бобоедов, потому что с ними у него вечно проблемы, с надзором за ними и с их поведением на работе, которое всегда ужасно. Чепуха, что они — трудяги, это городские сказки. Кстати, Макинтайр со временем может быть с нами, но пока я не хочу светиться на работе.

— Звучит неплохо, — отметил Хэтфилд. — Я отберу некоторые из этих мест в лесу для использования в качестве складов оружия, а потом мы должны быстро начать рассредоточение оружия и боеприпасов. Лен, а что это за синие кресты?

— Это постоянные или передвижные дома, которые мы сможем поочерёдно использовать, может быть, по паре дней. Владельцы зимой в них не живут, это летние дома, на случай отпуска, или они сдаются туристам и тому подобное. Я считаю, что мы будем укрывать там добровольцев из Портленда, которые нуждаются в этом на некоторое время, и, конечно, наших собственных людей. Они ведь захотят иметь кухню для приготовления пищи, душ, телевизор, чтобы быть в курсе новостей и своих любимых мыльных опер, то есть немного больше цивилизации, чем просто пустую избушку в лесу. Может это и упрощение, но слишком суровые условия жизни, да ещё долгое время, могут измотать людей. Как только мы получим добро, чтобы начать добывать деньги, то сможем использовать эти средства на аренду кой-каких местечек, хотя для заключения договоров нам будет нужен прилично одетый человек из города с хорошими бумагами.

— Мы с бригадой что-нибудь придумаем на сей счёт, — согласился Зак. — Нам нужно посмотреть, не сможем ли мы привлечь действительно нужных людей из тех, кто работает в бюро недвижимости, и, особенно, отдаёт дома на съём. Лучше всего подойдут владельцы мотелей. Одной из первых наших задач будет пустить в расход несколько этих Пателей и Сингхов, которые держат все мотели, выгнать остальных, и поставить в некоторых мотелях белых управляющих из наших. Теперь, что с транспортом?

— Сегодня я снова говорил с Джерри Лундгаардом, — доложил Экстрем. — Знаешь, у него также есть большая стоянка подержанных автомобилей, и если только мы дадим ему немного денег для баланса, чтобы его главная контора ничего не заподозрила, то сможем получать любую машину со всеми бумагами. Но он сделал собственное предложение. Где лучшее место на земле, чтобы спрятать разыскиваемый автомобиль? В середине стоянки подержанных машин! Джерри может постоянно держать для нас пару машин на своей стоянке, заправленных и полностью отлаженных, на ходу. Нам нужно будет достать номера, украсть их, если нет ничего другого, так как если мы проведём операцию на машине с номерами дилера, игра будет окончена. Мы приходим после работы и ставим свои номера, Джерри оставляет нам ключи в оговоренном месте, мы выезжаем, делаем своё дело, потом возвращаем машину и переставляем номера обратно, а он рано утром изменяет пробег, чтобы тот соответствовал бумагам. Чётко, да?

— Ну да, мысль хорошая, но я не хочу слишком часто пользоваться этим способом или зависеть от Джерри, — сказал Зак. — Некоторые машины могут вернуться с пулевыми отверстиями, получить другие повреждения в пути или даже попасть в полицию. Лен, пусть Джерри держит парочку для нас, как неприкосновенный запас, но в основном я хотел бы достать другие машины с регистрацией, которая выдержит проверку полицейских компьютеров. Такие машины должны быть спрятаны в разных местах, и нам нужно найти конспиративные дома и другие места с гаражами во дворах, чтобы машину нельзя было увидеть с улицы или с воздуха. Всегда помните о «глазах в небе». Вот начнём грабить, появятся деньги и на Джерри. Но нам также надо достать старую рухлядь, которую можно починить для спецопераций, с мощной подвеской и тому подобное.

— Что это за операции? — спросил Вошберн.

— Бомбы в автомобилях, — сурово ответил Хэтфилд. — Иракцы задолбали нас этими штуками, когда не мочили ими друг друга. Ладно, Лен, ты хорошо поработал. Теперь ты, Чарли. Как у нас ситуёвина с разведкой?

Экстрем свернул свою карту. А Вошберн достал собственный список.

— Мне тоже нужно сжечь его, как только мы всё запомним, — заметил Чарли. — Итак, дела у нас такие. На наш оперативный район, включающий округа Клэтсоп, Колумбию и Тилламук, приходится около 600 вооружённых полицейских, заместителей шерифов, патрульных полицейских штата Орегон и сотрудников исправительных учреждений. То есть без учета канцелярских и невооружённых сотрудников разных правоохранительных органов, а также без военной полиции и персонала станции Береговой охраны, или непостоянной национальной гвардии Орегона и полиции штата в Кэмп Рили, которые будут представлять собой отдельную проблему.

Кажется, как много полиции, но имейте в виду, что речь здесь идёт о трёх огромных округах, и более чем о десяти отдельных и иногда перекрывающихся департаментах и судебных органах. Я не смог получить какой-нибудь расовый расклад, но большинство полицейских всё ещё белые. Есть только несколько мексиканцев да с пяток чёрных. Также имейте в виду, что эти ребята работают посменно, и в любой момент времени большинство из них будут не на службе, а в суде, заниматься писаниной или чем-нибудь ещё. Я очень сомневаюсь, что в любой момент на дежурстве на деле окажется больше 150 полицейских на площадь в несколько тысяч квадратных километров, где мы будем действовать.

Вне городов и основных магистралей, наши шансы случайно нарваться на полицейского равны нулю. В сельских районах есть несколько лесников и смотрителей парков штатного и федерального подчинения с очень неясными полномочиями, которые могут на деле причинить нам больше проблем, чем полицейские, если наткнутся на наши укрытия и тайники с оружием. Морхаус был прав. Тихоокеанский Северо-Запад — идеальная партизанская страна. Когда этот огонь хорошо разгорится, ЗОГ никогда не сможет его затоптать.

— Некоторые из полицейских будут нам сочувствовать, — заметил Хэтфилд. — Я знаю, что наши группы в других местах начали ликвидировать некоторых полицейских, которые были известны как враги Партии и революции. Это их выбор, но огласка, которую эти события получили в СМИ, мне не нравится. Здесь не большой город вроде Сиэтла или Портленда. Многие из этих полицейских — местные, вроде Тэда Лира, люди, с которыми мы выросли, главы семей, с корнями в здешнем обществе. На данный момент я не хочу, чтобы мы били по любым местным полицейским за исключением небелых, которым уже было официально приказано покинуть Родину, и которые не имеют никакого права топтать нашу землю с оружием и нагрудными бляхами. Это будет одним из правил ведения боевых действий нашей роты «Г». Ни один белый полицейский не будет нашей целью без крайней необходимости, или пока мы точно не узнаем, что именно данный полицейский — наш непримиримый враг. Совет Армии говорит, что нам ещё предстоит понять, нельзя ли договориться с полицейскими о невмешательстве. Чтобы они, по крайней мере, не искали нас усердно, а федералы были вынуждены воевать с нами в одиночку. Я хочу попытаться. В какой-то момент я хочу сесть и поговорить с Тэдом, и разговор будет очень тяжёлым. Да, ещё одно. Нам срочно нужен свой человек в полиции.

— Крис, — тихо произнёс Экстрем.

— Я не хотел называть её, если бы ты сам не сказал, Лен, — вздохнул Хэтфилд. — Она — диспетчер, и именно там, где нам кто-нибудь нужен. Она также твоя дочь, и если ты замешиваешь её в наши дела, то, может быть, буквально приговариваешь своего ребёнка к смерти. Я не могу просить тебя об этом, и тем более приказывать, неважно, что я — лейтенант. По крайней мере, ты можешь поставить её в положение, совершенно невыносимое с нравственной точки зрения. И почём ты знаешь, что она нам сочувствует?

— Знаешь, почему Кристина вернулась из Портленда в прошлом году? — спросил Экстрем. — У неё был хороший диплом, и она только что пошла работать в приличном месте. Теперь она вернулась сюда и получает почти минимальную зарплату, каждую ночь сидя за полицейской рацией. Кристи сама хочет стать полицейским. Она всё время просит, чтобы я брал её на стрельбище. И всегда носит рубашки с длинными рукавами и платья или брюки, но никогда не надевает купальник или открытую одежду. Она порвала с Брэдом Гиббонсом и сейчас ни с кем не встречается. Ты никогда не задумывался, с чего бы всё это?

Однажды вечером в Портленде Крис вернулась домой, где её поджидали, вскрыв квартиру, двое негров-наркоманов. А когда закончили её насиловать, то попытались убить разбитой бутылкой от вина. Не убили, но не потому, что не старались. Каждый сантиметр тела Кристи выглядит, как будто она попала в косилку. Об этом никогда не упоминали ни в газетах, ни по телевидению из-за законов о цензуре прессы, которые Хиллари Клинтон протолкнула в свой первый год на посту президента, тех законов, что запрещают так называемое разжигание расовой ненависти, например, статистику преступлений чёрных против белых.

— Боже, Лен! — прошептал Вошберн.

— Почему, чёрт возьми, ты никогда не говорил нам об этом? — резко спросил Хэтфилд. — Почему ты молчал?

— Сначала было нечего говорить, — ответил Экстрем. — Потом сюда приехал Рэд Морхаус, и я сказал. ^азал: «Я с вами». Ночью, когда она просыпается, плачет и зовёт меня: «Папа, папа, спаси!» Теперь, когда я иду к ней, то знаю, что помогаю ей. Всё равно будет трудно, и честно говоря, я даже не знаю, как с Крис начать разговор. Но скоро она будет с нами. Ты был прав раньше, Зак. Сегодня у всех белых есть свои Салли Уитли, собственные Кристины где-то в нашем прошлом, в наших душах. Мы должны сделать так, чтобы эти призраки встали, показали свои кровавые раны и взывали к мести, пока мы снова не станем мужчинами, пройдём по нашей земле и изгоним этих тварей. Продолжай, Чарли. Мы должны делать наше дело.

— Ладно, — всё ещё потрясённо проговорил Вошберн.

— А как насчёт Кэмп Рили и станции Береговой охраны в Уоррентоне, Чарли? — спросил Хэтфилд.

— Это будет операционная база противника.

Хэтфилд кивнул.

— Рили была почти законсервирована много лет, и, если мне не изменяет память, там не так уж много постоянных кадров Национальной гвардии. Больше обслуживающего персонала. И не удивительно, ведь почти вся Национальная гвардия Орегона находится в Ираке или Иране со всем своим снаряжением. У них есть несколько летних лагерей подготовки, и полиция штата Орегон по-прежнему каждый год проводит там пару трёхмесячных базовых курсов, с проходящими боевую подготовку и инструкторами. Что интересно: склада оружия нет. Я слышал, что после Кёр д'Ален всё оружие оттуда вывезли.

Думаю, можно считать Рили кучей будущих мишеней, и одной из наших тактических задач станет оценка, сможем ли мы прижать этих козликов, или, ещё лучше, выгнать их оттуда, сделав слишком опасным и дорогим удовольствием держать там несколько человек в уязвимом положении. В случае успеха, это будет нашей большой психологической победой. Но ты прав, если враг решит, что необходима полная оккупация округа Клэтсоп, именно там разместится база оккупационной армии. Нам нужно осмотреть это место и наметить как можно больше неплановых целей, но мы должны понять, как пойдут дела в долгосрочной перспективе. Мне понадобятся все карты и любая информация, какие только можно достать, Чарли. Надо попытаться разыскать кого-нибудь из местных, кто работал или служил там, и поковыряться в их мозгах.

— Понял, — кивнул Вошберн. — Станция Береговой охраны в Уоррентоне — другое дело. Они — кадровые военные, но не боевая часть. Главным образом спасатели, воздушноморские спасательные операции и вертолётная скорая помощь в устье Колумбии, на «Кладбище кораблей в ^хом океане». Штатное расписание станции, конечно, официально засекречено, но, похоже, там около 150 человек постоянного личного состава, плюс временные работники, экипажи катеров и самолётов, стажёры и временно прикомандированные и так далее. Большая часть спасательных судов для спасателей этой службы расположена севернее по реке на побережье Вашингтона, так что формально это не наш район ответственности, но вертолёты и медицинский персонал размещены там, в Уоррентоне. Конечно, на станции есть ружейный склад, и, я уверен, со всеми видами игрушек, которые мы хотели бы заполучить. Но давайте смотреть правде в глаза, с нашей нынешней горсткой террористов-новичков, по-моему, атака нам пока не по силам.

Кроме медиков большая часть остальных это разный техперсонал, канцелярия, администрация, работники столовой и т. д. Есть небольшой отряд для патрулирования побережья, примерно двенадцать военных полицейских, в основном дорожных. Не думаю, что они доставят нам много хлопот, так как карательные акции против повстанцев не их задача. Хотя, по моим прикидкам, федералы намерены устроить там свой мозговой центр, за забором и колючей проволокой, и со всем этим спутниковым и электронным хозяйством, которое у них там находится. Есть вертолётная площадка, и они могут в любое время вызвать подразделение «Морских львов» и всё, что им понадобится. Конечно, если мы когда-нибудь достанем тяжёлое оружие, вроде миномётов и ракет, то сможем отправить им несколько «любовных записок». Скажем, разве те же палестинцы не устраивали самодельными ракетами настоящий ад?

— Русские «Катюши» лучше, если нам когда-нибудь удастся получить их, — заметил Хэтфилд. — А ещё лучше гаубицы. Меня в армии готовили работать и с ними. Но ты прав, до этого ещё далеко. А ФБР, БАТФЕ?

— На данный момент не ближе, чем в Портленде. Я предполагаю, что наши товарищи в городе будут их отслеживать. И те будут связаны. Хотя всё может измениться, когда мы станем проводить операции вдоль северного берега, то тут, то там. Конечно, я не встречался моими коллегами-разведчиками, так как ещё не знаю ни одного из них, но мне кажется, судя по телеку и газетам, что федералы ещё не разработали никакого совместного или единого плана по борьбе с нами. Федералы всё ещё считают каждое нападение Добрармии преступлением, собираются на месте его совершения, снимают отпечатки и так далее. Но крадутся на цыпочках, словно мыши, ворующие сыр, потому что наши ребята, где только могут, ставят мины-ловушки. Оккупанты принимают вооружённое восстание против их государства за ограбление винного магазина. Что у этих ребят вместо мозгов, дерьмо?

— Это долго не продлится, — мрачно успокоил его Хэтфилд. — То немногое, что ещё осталось от Конституции, будет выброшено на помойку, и скоро на нас опустится железная пята. Ладно, а сейчас моя любимая и самая ожидаемая часть вечера. Как поживает наша местная левая и антифашистская сволочь?

Вошберн ухмыльнулся и вытащил список.

— Это было легко, благодаря публичной библиотеке и прогулке по нашим четырём — пяти левацким книжным магазинам и кафешкам Астории. Вот имена пятидесяти пяти человечков. Почти все они из наших трёх округов, те, кто когда-нибудь писал антирасистские письма в редакцию, организовывал левые демонстрации или мероприятия, руководил группами леваков или работал в предвыборной кампании Хиллари Клинтон.

— Конечно, их больше, чем здесь, а? — спросил Экстрем. — В одной Астории за каждым камнем, поди, торчит либеральный дурачок.

— Я удалил повторения в разных списках, — сказал Вошберн. Он вытащил вторую бумагу. — Здесь пидоры и лесбиянки, сто двенадцать человек. Не скажу, что здесь все твари, но чертовски близко. И, наконец, «появляется третий список», сто девятнадцать евреев. Можно мне внести предложение? Мы не будем сжигать эти списки. Надо найти способ увеличить их до размера плаката, а потом, когда мы шлёпнем парочку красных, содомитов или жидков, то начнём развешивать плакаты по городу глухими ночами с вычеркнутыми соответствующими именами. Это психологическая война.

— Спорю, к тому времени как мы уберём десятка полтора этих типов, остальные разбегутся как курицы, — сказал Экстрем.

Тут раздался звук автомобиля, остановившегося снаружи, и свет фар блеснул через трещины в стенах здания склада из гофрированной стали. Зак вытащил свой мощный «Браунинг» калибра 10 мм из кобуры на поясе и снял его с предохранителя.

— Будем надеяться, что это адъютант Бригады. Иначе наша революция может быстро закончиться.

Приехал один Ларри Доннер, оживлённый мужчина лет 30, с рыжеватыми волосами, который был одет в пальто и элегантный костюм с галстуком. Сверкая улыбкой, он пожал руки всем трём мужчинам, и они заметили рукоятку автоматического пистолета в кобуре, пристёгнутой на поясе под пиджаком.

— Рад снова видеть тебя, мистер Уайт.

— Клёвая маскировка, — отметил Хэтфилд. — Ты выглядишь настоящим яппи[10].

— Это не маскировка, — ответил Доннер. — Я — страховой агент, что даёт мне право колесить по всему Орегону и Вашингтону в последней модели машины и находиться почти в любом месте и в любое время. На деле я трачу примерно половину своего времени на заполнение полисов, а половину — на дела армии. И пытаюсь убедить моего босса в компании, что теперь нам надо предлагать клиентам страховки от внутреннего терроризма.

— Это Дэйв Блэк, наш интендант, и Дон Грин — начштаба, — представил Хэтфилд своих товарищей.

Вошберн налил полную пластиковую чашку кофе для вновь прибывшего.

— Сливки или сахар?

— Два кусочка настоящего сахара, если есть, — ответил адъютант. — Вот увидите, в конце концов вы не сможете жить без сахара и кофе при таком роде занятий, и я имею в виду не страхование.

Все уселись в маленьком кабинете.

— Хорошо, лейтенант Уайт, что у тебя для меня?

Следующие полчаса тревожная тройка роты «Г» провела, перечисляя всё, что они только что обсуждали между собой. Может быть, подействовало личное обаяние продавца-агента, но они безоговорочно поверили Доннеру. Всем троим пришло в голову, что Доннер, должно быть, продаёт много страховок.

— Должен сказать, что я впечатлён, — сказал Доннер, когда они закончили. — Вы, ребята, сделали много за очень короткое время. Ладно, раз вы нашли этих потенциальных новобранцев и дали им указания как обученным и готовым действовать добровольцам, нам нужно обдумать ваши первые боевые операции в вашем районе.

— У нас есть некоторые мысли на этот счёт, — сказал Хэтфилд.

— Хорошо, мы сейчас поговорим о них, — сказал Доннер. — Но сначала мне нужно изложить вам политику Совета Армии по выбору целей. Я уверен, что Рэд и Томми уже говорили вам, что мы хотим не просто бегать и косить подряд всех темнолицых, и рассказывали о необходимости держать в уме основные политические цели, к которым мы все стремимся, и так далее, и тому подобное.

— Несколько раз, — кивнул Хэтфилд. — Мы всё поняли.

— Ладно. Как и было сказано, много вашей работы всё равно придётся на «четвёрки», соответственно с общим приказом номер четыре по принудительным действиям. Для посторонних это может выглядеть, будто мы просто наугад стреляем небелых, но на самом деле вопрос выбора целей очень сложный. Выбирать цели в первую очередь будет командир роты с помощью начштаба в качестве ответственного за сбор разведданных, но вражескую цель на рассмотрение командира может предложить любой доброволец. Каждая цель, которую мы уничтожаем, живая сила или материальные средства, должна представлять собой какую-то ясную и очевидную ценность для ЗОГ — сионистского оккупационного правительства[11].

Общественность должна быть способна понять, почему мы стреляли в того-то и так-то или взорвали то или это. Как только цель предложена, начштаба готовит техникоэкономическое обоснование, включая разведку цели, оценку местности и т. д. В идеале вы не должны начинать операцию, не проведя, во-первых, разведку местности, за исключением «поплавков» — атак с ходу, которых у нас будет немного. Если начштаба докладывает, что атака возможна с минимальным риском для добровольцев или, по крайней мере, с риском, приемлемым соответственно важности цели, то командир организует и проводит щекотку.

— «Щекотку»? — переспросил Вошберн.

— Похоже, это словечко придумали ребята для обозначения атак против ЗОГ, — пояснил Доннер. — Понятия не имею, когда так стали говорить, но «щекотка» уже вошла в словарь Добрармии. Теперь, прежде чем любая ячейка Добрармии будет считаться боеготовой, она должна иметь список целей в своём районе ответственности. Я вижу, у вас уже есть готовые списки, и должен сказать, что мне нравится ваша идея об их распространении или размещении на видных местах с перечёркнутыми именами устранённых врагов. Это хорошая мысль и хорошее психологическое оружие, которое будет служить цели удаления этих людей из вашего района ответственности с той же пользой, что и сами убийства.

Тактика Добрармии заключается в том, что в момент начала военных действий в любом районе, мы должны обрушиваться на эти цели, а не сидеть там, любуясь нашими аккуратными списками. Добрармия всегда должна бить, бить и бить! Мы должны держать федералов в растерянности и в неведении, где и когда мы ударим в следующий раз, но они должны понимать, что это будет чертовски скоро. Сейчас они ещё пытаются делать вид, что всё идёт как обычно, и что мы — обыкновенные преступники. Проводят полное изучение места преступления, экспертизу и составляют правовую документацию по каждому случаю нападения.

Мы должны обеспечить чиновников таким числом происшествий, которые до предела затянут обычные процедуры ведения уголовных дел и задержаний, а потом система лопнет от перегрузки, тем самым вынуждая их прибегнуть к грубой силе и государственному терроризму. Помните, что обычные правоохранительные органы в Америке уже настолько завалены обычными преступлениями, связанными с наркотиками, и тысячей и одной проблемой из-за огромного количества людей из Третьего мира, живущих в западном обществе, что во многих областях система едва способна действовать в таких обстоятельствах. Нам нужно, так сказать, наклонить чашу системы, чтобы дела перелились через край. Мы должны бить противника так сильно и часто, чтобы он не выдержал и мог только просто следовать за нами и собирать трупы, которые мы для него оставляем.

— Это мне по нраву, — прорычал Хэтфилд.

— Но всё же установлены некоторые руководящие правила. Несколько очень важных правил, — предостерёг Доннер. — Прежде всего — никаких детей! Красные и жёлтые, чёрные и белые, далеко не все они — ценны пред Господом в будущем. Тем не менее, никогда нельзя намеренно убивать детей, и надо стараться давать задний ход, чтобы случайно не навредить ребенку. Это относится к детям любого цвета.

— Даже к евреям? — спросил Хэтфилд.

— К сожалению, да. Убийцы детей — это худшее из возможных представлений, которое может о нас сложиться в общественном мнении. И одна из тех составляющих, которые могут изменить психологическое равновесие и привести к нашему военному поражению, — твёрдо сказал Доннер.

— А кого считать ребёнком у небелых? — спросил Вошберн.

— До подросткового возраста. Достаточно маленький, чтобы ещё быть привлекательным, — ответил Доннер.

— У гремучих змей детки тоже вырастают в больших змей, — сказал Экстрем. — Те два негра-наркомана, которые… которые кое-что сделали с членом моей семьи, тоже когда-то были милыми маленькими негритятами.

— Это мы с вами понимаем, интендант, — вздохнул Доннер. — Но подавляющее большинство этих бледнолицых дебилов, с разинутым ртом глотающих передачи «Фокс Ньюс», не в состоянии это осознать. И мы должны перевоспитать этих людей или, по крайней мере, нейтрализовать их, а не списывать со счетов и отталкивать. Они могут быть бесполезны сами по себе и для будущего нашей страны, но их гены нужны.

Небелые, как правило, начинают представлять собой угрозу для белого населения в возрасте тринадцати — четырнадцати лет, когда вступают в свою первую банду, выкуривают первую трубку крэка и совершают первую кражу. Если эти небелые достаточно взрослые, с жидкими усишками или заметной грудью, значит, они достаточно выросли, чтобы вредить белым людям, и тогда они — законная добыча. Хотя лично я советовал бы не рисковать, а сосредоточиться на взрослых.

Одним из очевидных исключений будут чёрные или мексиканцы в средней школе, которые не могут отказаться от домогательств к белым девочкам. Мы должны дать ясно понять: с этим дерьмом отныне покончено! Но тех, кто моложе, не трогайте. Вспомните 1963 год, когда Ку-клукс-клан взорвал негритянскую церковь в Бирмингеме, которая была политическим штабом и оперативным центром Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и евреев, заправлявших так называемым движением за гражданские права? И тех четырёх маленьких чёрных девчонок, которые оказались не в том месте и не в то время? Либералы по-прежнему играют на этом, и тот давний случай стал частью образа, который уничтожил Ку-клукс-клан как серьёзную силу на Юге а, возможно, и позволил всей этой мерзкой системе продержаться следующие три поколения. Мы должны добиться, чтобы у нас на Северо-Западе не случилось никаких бирмингемских церквей.

— Понятно, Ларри, а что с бомбами? — спросил Хэтфилд. — Помнится, одна вещь больше всего вредила Временной ИРА: их кажущаяся неспособность взорвать что-нибудь в Белфасте, не зацепив какую-нибудь несчастную мать с ребёнком в коляске.

— Ну да, эти тупые Пэдди[12] наворотили дерьма вроде расстрела отца на глазах его детей, убийств учителей в классах, полных детишек, и так далее и тому подобное, — с отвращением добавил Доннер. — Чем, ёлки-палки, они думали? Признаюсь, для нас самым жутким кошмаром будет, если какой-нибудь белый ребёнок окажется не в том месте не вовремя и погибнет во время одного из наших взрывов. Думаю, все мы можем представить, какое развлечение на крови устроят СМИ из чего-нибудь подобного.

Это одна из причин, почему в каждой бригаде скоро появится обученный и опытный офицер-взрывотехник с военным или техническим образованием, и специальное подразделение сапёров, занимающееся самодельными взрывными устройствами. И у тебя, Зак, рано или поздно будет своя группа по СВУ. И, если ты ещё будешь отвечать за выбор целей и операции, тебе придётся поддерживать очень тесную связь со своим офицером-взрывотехником и позволить ему и его команде отрабатывать всё в деталях. Применение бомб — это по-своему целая область полувоенных навыков.

— Беда в том, что в подобных случаях практически неизбежен так называемый «сопутствующий ущерб», — со вздохом продолжил Доннер. — Соединённые Штаты доказали в Ираке и Иране, да и повсюду, что им, на самом деле, плевать на этот ущерб. Белые, которых они случайно убьют, исчезнут. Любых свидетелей заставят замолчать, от их семей откупятся, а средства массовой информации уберут эти случаи со своих «радаров», как они это сделали в Ираке. Штаты могут позволить себе сопутствующий ущерб, а мы — нет.

Люди будут восхищаться и, в конце концов, поддержат людей, которых они считают смелыми повстанцами, выступающими против продажной тирании и защитниками обездоленных. Но они не будут восторгаться и поддерживать кучку маньяков, которые убивают детей. Ребята, мы создаём спецотдел пропаганды, который среди прочего разрабатывает планы для чрезвычайных обстоятельств и различных несчастных случаев, которые могут случиться в неразберихе войны, но убийства детей — единственное, что мы не можем объяснить или замять. Ради Христа, не устройте нам новый Бирмингем! Работайте головами, планируйте свои операции и не делайте ничего, что может подвергнуть детей опасности.

— Принято, — подтвердил Хэтфилд.

— Хорошо, второй запрет при выборе целей, — продолжил Доннер. — Христианские священники, служители церкви и, на данное время, сами церковные здания. Позже возможны изменения, в зависимости от того, насколько серьёзной угрозой станут для нас евангелисты и прочие. Евангелисты больше поколения, начиная с первых неоконсерваторов, доказывали, что могут быть мощной политической силой, так как они — единственные, кто до сих пор поддерживает эту безумную бесконечную войну за нефть и за Израиль. Это их продажные проповедники ловко и незаметно переключили внимание своих «овец» с абортов и содомии на великий и святой Девятый крестовый поход против ислама. Они — худшие в мире козлы, и вы, конечно, захотите их перестрелять, но сейчас с этим надо немного подождать. Опять же мы должны учитывать низкий уровень политической культуры и сознательности среднего белого америкоса. Мы не хотим создать у людей ощущение, что ведём войну с самим христианством, хотя некоторые наши соратники других убеждений, возможно, и хотели бы этого.

— Слушай, ты прекрасно знаешь, что каждый священник среднего класса и каждый напыщенный трясун-проповедник в трёх округах будут клеймить нас с амвона и на каждой христианской радиостанции, — запротестовал Хэтфилд. — Чёрт, да они уже проклинают нас! Я слушал сегодня «Радио Спасения» из Лонгвью, и какой-то крикун назвал нас учениками дьявола. И как быть с общим приказом номер семь, который запрещает подстрекательство против Республики или её вооружённых сил и публичное выражение сочувствия и поддержки врагу?

— Когда какой-нибудь проповедник действительно выйдет за рамки, нанесите ему визит и переломайте кости, — ответил Доннер. — При виде одного из своих собратьев, который сидит в инвалидной коляске в бинтах и ест через трубку, остальные сразу всё поймут. Так уже бывало в Айдахо и некоторых других местах, и ячейки оттуда докладывают, что действительно меняет поведение духовенства. Ребята в Кёр д'Ален уже заставили закрыться один христианский кабельный канал, и для этого им не пришлось никого убивать. Иногда бейсбольная бита говорит громче, чем ствол. Сейчас, если у вас действительно вопиющий случай, когда проповедник участвует в активной пропаганде или в чём-то подобном, и мы просто не можем позволить ему продолжать, сообщите о вашем случае в Бригаду и получите «добро», прежде чем напасть на него. Не забывайте, что для многих бедных белых церковь остаётся важной частью их жизни. И мы не хотим, чтобы они считали нас дьяволопоклонниками, которые собираются принести в жертву своих детей Молоху, и верили в тому подобное дерьмо. Помните, что мы должны добиться здесь молчаливой поддержки большинства белого населения, по крайней мере, в той степени, чтобы они не стучали на нас и добровольно не сотрудничали с оккупантами.

— Понятно, — подтвердил Хэтфилд.

Доннер продолжил:

— Теперь, третий запрет, и опять же он может измениться в будущем. На данный момент среди мишеней нет авиакомпаний, аэропортов и гражданских пассажирских самолётов. По этому вопросу в Совете Армии шли жаркие споры, и он время от времени будет рассматриваться снова. Даже с теми немногими людьми, что у нас есть, мы могли бы остановить гражданский воздушный транспорт страны и почти прикрыть всю лавочку, поэтому очень соблазнительно использовать этот способ как предпоследнее оружие, но на данный момент, мы не намерены этого делать. По трём основным причинам.

Доннер показал на пальцах.

— Во-первых, федералы понимают, как они уязвимы, и насколько сильно их империя зависит от авиаперевозок. Они сходят с ума, громоздя во всех крупных аэропортах страны всё более сложные системы безопасности, невиданные со времени после теракта 11 сентября, то есть безопасность стоит им многие миллионы долларов ежемесячно. Это и пропускание авиапассажиров через все проверки, с длинными очередями, навязчивыми обысками и задержками рейсов, и личный досмотр привлекательных белых женщин охранниками из стран третьего мира, и требование прибытия в аэропорт за пять часов до времени вылета из-за всей этой фигни, через которую должны пройти пассажиры, ну, вы поняли.

Пока наши ребята из отдела психологической войны считают, что народ винит в этом режим и его неуклюжих работников охраны, в большинстве небелых. Но не нас. Взорви мы несколько авиалайнеров в небе, и люди обвинят нас. А мы хотим, чтобы их бесили федеральные органы, отвечающие за безопасность, и их сотрудники-эмигранты служб в аэропортах, а не Добрармия. Все эти меры федералов уже поднимают своего рода экономические ударные волны, которые ведут к падению прибылей и потере работы теми белыми, у которых она ещё есть, лишают их надежд на будущее. Соединённые Штаты Америки уже находятся в плохом состоянии. И мы хотим, чтобы это состояние продолжало ухудшаться, но немного дольше и медленнее, чем в случае, если мы закроем все аэропорты и вызовем массовый обвал, в котором действительно могут обвинить нас.

Во-вторых, возможный сопутствующий ущерб и гибель невинных белых, если мы собьём авиалайнер, являются неприемлемыми, особенно если на взлёте из аэропорта Сиэтл-Такома самолёт врежется в школу или больницу, или натворит ещё каких-нибудь подобных ужасов. Мы не можем рисковать получить обратный эффект от такой пропаганды. Наконец, хотите верьте, хотите нет, но Совет Армии и Партия сохраняют некоторые надежды на иностранную помощь или хотя бы тихий сговор, в частности, на Россию, Францию и Японию, да и на мусульманский мир, хотя тут нужно сработать очень тонко. Все серьёзные правительства во всём мире опасаются связываться с теми, кто взрывает пассажирские самолёты. Все слишком уязвимы на этом фронте и имеют горький опыт отношений с чокнутыми угонщиками и фанатиками, которые творят такие дела. Это считается крупным международным промахом. Значит, в настоящее время вы держитесь подальше от аэропортов.

— А как насчёт военных самолётов? — спросил Хэтфилд.

— Самолёты и вертолёты военных и полиции или принадлежащие СМИ — законные цели, — ответил Доннер. — Любой самолёт с крупным политиком или действительным врагом на борту — законная добыча. Сбивайте этих козлов с неба или уничтожайте на земле, когда можете. Было бы хорошо сделать это, просто чтобы напомнить ЗОГ, на что мы способны, если нами движет боевой дух. Только ради Бога, не сбейте самолёт над жилым районом, где он может врезаться в вышеупомянутую школу или больницу.

— Так кого ж нам можно бить? — вопросил Вошберн. — Я имею в виду цели помимо общего приказа номер четыре, по «вывозу мусора»?

— Очевидные цели — расово смешанные пары и педерасты. Кончаем это дерьмо! И немедленно! Хватит! Узнавайте, где эти твари живут, стреляйте и выжигайте их, только убедитесь, что не убьёте каких-нибудь милых маленьких мулатиков.

— А они будут в 6-ти часовых новостях плакать по своим мамочке с папочкой, — угрюмо проворчал Экстрем.

— Да, первые несколько раз, но мы также тихо поговорим с телевизионщиками, и они после пары трещин в черепах, научатся не крутить эту ерунду, — ответил Доннер.

— И кто ещё в нашем хит-параде? — спросил Вошберн.

— По существу, мы валим всех, кто является неотъемлемой частью поддержания федеральной власти на Северо-Западе. Начните с адвокатов, судей и всех тех, кто связан с судами. Крайне важно, чтобы суд врага и его судебная система немедленно прекратили работу. Впредь суды не должны заседать, разве только за бетонными стенами Бремера, да и даже там недолго, пока мы до них как-нибудь не доберёмся. Эти суды не будут судить ни нас, ни кого-нибудь ещё.

Суды больше не являются законными, и правительство, которое они обслуживают, больше не правит на нашей земле. Мы — власть. Если кто-то в обществе действительно вызывает проблемы с наркотиками или плохо ведёт себя, им займётся Добрармия, а не американский закон и не американские суды. Все адвокаты считаются чиновниками суда, а суд является иностранным агентом оккупационной власти. Следовательно, все адвокаты — законные военные цели. Все судьи немедленно уходят в отставку и покидают Родину, или они будут уничтожены. Таким способом мы заставим врага отказаться от военных трибуналов или произвольного заключения в тюрьму без суда и следствия.

— Это будет сделано в любом случае, — заметил Хэтфилд. — Но я хочу побольше услышать о проклятых левацких СМИ.

— Персонал СМИ — гораздо более тонкое дело, — пояснил Доннер. — Мы должны не только обезвредить их как врагов, но и обязаны использовать в собственных целях, независимо от их нежелания. Мы можем добиться этого, наказав несколько их слишком рьяных коллег, но, позволив остальным продолжать работать до тех пор, пока они сохраняют непредвзятость в своих передачах или сообщениях. Например, они обязаны передавать пресс-релизы и заявления федерального правительства, что ж, прекрасно. Но они также передадут заявления Добрармии, дословно, и сделают это с обычным выражением лиц и без неподобающих замечаний.

Они предоставят нам такое же эфирное время и воздержатся от любых ехидных посторонних замечаний или манипуляций с новостями. Да, кстати, они не будут использовать выражение «террористы». Они могут называть нас Добрармией, добровольцами Северо-Запада, белыми сепаратистами или даже бунтовщиками, но «террорист» — слово, придуманное для нас ЗОГ, и средства массовой информации должны его избегать. Не за пределами возможностей и установление специальных отношений с некоторыми дамами и господами из «четвёртой власти». Надежда получить Пулитцеровскую премию за репортаж с передовой линии «войны с внутренним терроризмом» может очень заинтересовать этих существ.

— А что за «поплавки» ты упоминал? — спросил Хэтфилд.

— «Поплавки» — самые опасные из всех операций Добрармии, потому что они более-менее стихийные и неплановые, — объяснил Доннер. — Это — свободная охота, когда несколько ребят с оружием наизготовку грузятся на пару машин и ездят по району, пытаясь найти кого-нибудь, чтобы подстрелить. Недостатки «поплавков» очевидны: есть вероятность столкнуться с более сильным противником, застрять в пробке с полицейскими на хвосте и тому подобное. Но это ценный тактический приём по той же самой причине. Враг не знает, когда и где мы ударим. Когда вы, ребята, сделаете здесь несколько отметок на своём оружии, большая часть ваших целей, люди из этих списков сбегут из вашего района или залягут на дно, а у большинства неподвижных целей появится хорошая охрана и защита.

В таких районах, как ваш, большинство возможных целей находится в городе близко друг к другу. Их не так много, и противник может понять, кого и как мы собираемся шлёпнуть, а затем принять меры предосторожности и устроить неприятный сюрприз для любого появившегося добровольца. «Поплавки» вводят переменную, которую враг не может предсказать. Они будут особенно ценны для ваших усилий по выдворению лиц, подпадающих под общий приказ номер четыре. Как часто все мы ездили по улицам, видели расово смешанную пару и хотели уничтожить этих подонков? Ну, теперь у вас есть шанс.

— Для «поплавков» нет жёстко установленных правил, — продолжил Доннер. — У вас, ребята, здесь, в большом северном лесу будет более независимое командование, чем у наших городских ячеек, и вы сможете во многом «играть на слух». Основное правило действий в настоящее время состоит в том, что мы не должны позволять врагу делать вид, что всё идёт, как обычно, что они по-прежнему закон, а мы — какие-то преступники. С момента провозглашения Декларации независимости Северо-Запада в Кёр д'Ален, с того вечера, когда Старик зачитал по ТВ обращение к миру, мы — закон, и мы — законная власть. Это они — преступники и нарушители. Будьте хорошими полицейскими республики и вышибайте их, ребята. О’кей, лейтенант, ты сказал, что у вас есть некоторые мысли по вашей первой цели?

— Нам нужны деньги, и мы прокручиваем идею, начать работу с потрошения ночных магазинов с цветными владельцами, — начал Зак. — Входим, всаживаем пулю в косоглазого или пакистанца за прилавком, очищаем кассу и сваливаем. Но мне это не по душе. Деньги нужны, но ведь обычные люди будут смотреть на нас как на бешеных налётчиков, а не революционеров. Ты же знаешь старую поговорку, что первое впечатление самое важное.

— Хорошо, — одобрил Доннер. — Вы хорошо это продумываете.

— Потом оказалось, что у нас появилась прекрасная возможность, — сказал Хэтфилд, вытаскивая экземпляр «Дейли Асториан». И указал на статью под заголовком:

«РУКА ПОМОЩИ ПРОТИВ РАСОВОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ В СИСАЙД».

— Ты помнишь семью чёрных по фамилии Чамблис, которым наши ребята устроили поджог в Портленде с месяц назад? Сам Чамблис — это какой-то выдвинутый по разнарядке негр в шляпе и костюме с громким титулом и зарплатой в сто тысяч зелёных в год, который купил себе хороший большой особняк в одной богатенькой охраняемой общине белых.

— А, ну да, — сказал Доннер, взглянув на статью. — На самом деле, это была не сама Добрармия. Подожгли местные белые дети, которые использовали неустойчивую политическую ситуацию. Два подростка-павиана Чамблис плохо вели себя. Эти негритосы пытались ухаживать за сестрами белых ребят, давая им покурить травки, приводили своих дружков из шайки, которые чванились и толкались в бассейне клуба, включали свой ревущий хип-хоп в любое время, словом обычное дерьмо конгоидов. И маленькие белые дети нахватались вшей, играя с негритянскими отпрысками. После этого наши подростки подожгли дом этих чёрных придурков и написали «Добрармия» на соседней стене. Всё-таки мы были рады высокой оценке и связались с парнишкой, который был заводилой в разжигании костра. Он подаёт надежды.

— Ты знаешь, где эти толстогубые сейчас устроились: в прекрасном пляжном доме в Сисайд? Дышат чистым океанским воздухом и разгуливают в безмятежной, нерасистской атмосфере замечательно либерального округа Клэтсоп, который просто купается в терпимости, многообразии и братстве. И где все мы, беляки, просто любим их до смерти, отбиваем чечётку и расшаркиваемся перед ними? — с усмешкой спросил Зак.

— Мда, я знаю, — сухо сказал Доннер. — Я также вижу на этом снимке тот самый тип милой маленькой негритоски без переднего зуба и с лентами в косе, которых я только что просил вас временно оставить в покое. Представляю себе эту картинку жертвы злобного безжалостного расистского насилия, показанную всей стране и коллективное «Ой!», которое выкрикнут люди, в головах которых полная каша. Бирмингем, помните?

— Нет, ты не понял, я не предлагаю убивать самих этих негритосов, — сказал Хэтфилд. — Читай дальше.

— Хм…., - Доннер поджал губы. — Здесь говорится, что г-н Джейкоб Голдман и его супруга на неопределённое время предоставили свой личный пляжный дом этим бедным афро-америкосским беженцам от расистского фашистского террора, и г-жа Ирэн Голдман сказала нам, что, по её мнению, Орегон нуждается в ещё большем разнообразии перед лицом растущей угрозы со стороны нас, злобных белых. Парочка живёт где-то здесь?

— В большом викторианском особняке на холме в Астории, — подсказал Хэтфилд. — Голдман вышел на пенсию из какого-то торгового банка в Нью-Йорке, он — важная шишка в местной Демократической партии и известный активист «АДЛ»[13], а жена руководит самой престижной художественной галереей в городе.  Они — богатые жертвователи на все известные еврейские и либеральные благотворительные мероприятия, в том числе на проведение ежегодного ужина фонда «Еврейские облигации» в «Элиот Хаус». Голдманы в самом деле тесно связаны с местными евангелистами, и те, конечно, валяются у их ног и обожают как представителей богоизбранного народа. Я не могу придумать ничего для открытия хит-парада, что лучше, громче и яснее заявит о наших целях и намерениях. Что дни Голдманов и их сородичей на Северо-Западе сочтены.

Доннер посмотрел кругом, губы скривились в мрачной улыбке, он поднял руку и чиркнул пальцем по горлу.

— Будет сделано, — мрачно кивнул Хэтфилд.

— Когда? — спросил Доннер.

— Дайте нам ещё несколько недель. Я хочу особо поздравить Голдманов с днём святого Валентина, — усмехнулся Хэтфилд.

— О’кей, это очень хорошо вписывается в ещё кое-какое дело, — сказал Доннер. — У Бригады есть стратегическая цель, и нам нужна ваша помощь. Если вы следите за новостями, то я уверен, вы уже знаете, что и Первая и Вторая портлендские бригады начинают наносить регулярные удары. Мы уничтожили нескольких чёрных, косоглазых и мексиканцев, и город уже начинает заметно белеть. Кроме того, мы убрали несколько полицейских в Портленде, в основном чёрного и коричневого цвета, и взорвали пару целей, в основном корейские магазины, мемориал Холокоста и подобную мелочь.

Но одного мы ещё не смогли: шлёпнуть кого-нибудь из ФБР или министерства внутренней безопасности. Наши друзья в шёлковых костюмах стали из-за нас беспокойными и адски осторожными. Они знают, что на них охотятся. Укрепили федеральные здания на юго-западе Третьей-стрит и все офисы и объекты, которыми пользуются. Создали целую огромную зелёную зону в Центре юстиции, окружённую бетонными блоками — стенами Бремера, колючей проволокой и всеми электронными устройствами безопасности, известными человеку, а также целой армией полицейских и федеральной охраной. Теперь даже для того, чтобы подняться наверх, нужен тройной допуск безопасности. Большинство агентов ФБР отправили свои семьи из города, а в большинстве случаев — и вообще с СевероЗапада. Они заняли отель «Холидей Инн» в центре в основном для своих сотрудников, и возят их на работу и с работы в бронированных автобусах. Те, кто до сих пор живёт в собственных домах, теперь ездят в бронированных автомобилях, меняют маршруты поездок в офис и обратно и т. д. и т. п.

Думаю, эти придурки кой-чему научились в Ираке. Мы подобрались достаточно близко, чтобы дать по ним издали несколько очередей, но ни в кого не попали. Это дало говнюкам пищу для размышлений, и они стали ещё более нервными, но мы пока не смогли пристрелить кого-нибудь из них. Дело в том, что в городе их трудно обнаружить и выследить. Мы знаем некоторых из них, но не всех, а они начали везде менять своих агентов каждые два месяца, так что появилось много неизвестных нам людей. Наша цель — усилить давление на ФБР или федеральных маршалов, выманить некоторых из них и заставить поехать в один из наших небольших городков или на какую-нибудь сельскую дорогу, где они будут торчать, как памятники, и мы сможем спокойно их пристрелить.

— Убийство двух видных левых либералов-евреев в Астории, по-моему, наверняка тянет на преступление ненависти, — сказал Хэтфилд. — Фэбээровцы просто обязаны расследовать подобные случаи, разве не так? Разве синие[14] шишки, в особенности в нашем округе не завоют, как привидения, требуя немедленных действий?

— Я думаю, что ФБР должно понимать, что их отсутствие на сцене будет очень скверным знаком с политической точки зрения, особенно после того, как Бюро отбоярилось от вашего убийства этих двух сук-лесбиянок. Если фэбээровцев не будет на месте второго двойного убийства, то все поймут, что они нас боятся, — согласился Доннер. — Они, конечно, боятся, но не хотят, чтобы это было замечено. Ладно, после нападения вам нужен кто-то, чтобы следить за конторой местного шерифа, местом нападения и входом на станцию Береговой охраны, куда, видимо, они сбегут на ночь и, возможно, даже оборудуют свой центр управления, хотя могут и доверить отделу местного шерифа, чтобы действовать из его конторы. Идея состоит в том, чтобы узнать имена фэбээровцев, если это возможно, но особенно их описания и машины, на которые они ездят. Я думаю, что они слишком прогремели, чтобы остановиться в местном мотеле, но трудно сказать. Когда вы получите признание за первое устранение Голдманов, вам необходимо заявить, что вы — рота «Г» Первой портлендской бригады. Может быть, это достаточно собьёт с толку ФБР, и они подумают, что вы ушли из города, а в Добрармии нет никого из местных, кто их должен волновать.

— Думаю, когда у нас будет кое-кто в департаменте шерифа, он сообщит нам, что происходит, — заговорил Экстрем.

— Ты уверен? — спросил Доннер.

— Не совсем, но думаю, что да, — ответил отец Кристины.

— Мне не нужно знать, кто, — предупредил Доннер. — Особенно такой ценный человек. Просто надо быть очень, очень уверенным. Во всяком случае, когда вы получите наводку на них, это, вероятно, должно быть исполнено, как «поплавок». У вас не будет возможности заложить бомбу или мину-ловушку, вам придётся брать их на лету, сесть на хвост и пристрелить как на охоте. Как думаете, сможете справиться с этим? Хотите, я пришлю сюда пару парней из Портленда? У нас есть несколько первоклассных бойцов, знающих Город роз.

— По-моему, открывается хорошая возможность для Локхарта «Кошкин Глаз» впервые сработать на Добрармию, — сказал Хэтфилд. — Я сам буду его водителем и наводчиком.

— Согласен, — довольно кивнул Доннер. — Теперь, несколько слов о самой ликвидации Голдманов. Мы накопили достаточный опыт в Портленде и в других местах, поэтому я могу дать вам несколько советов. Во-первых, попытайтесь по возможности уложить их на улице. Помните, нам следует ожидать полной судебной экспертизы и остальных процедур, а при убийстве в помещении на месте происшествия всегда остаётся больше улик. Если вам придётся врываться в дом или ещё куда-то, надевайте перчатки, конечно, одноразовые резиновые, — интендант, их необходимо иметь в запасе, — но на месте преступления в закрытом помещении всегда больше вероятность как-нибудь оставить отпечатки пальцев. Всегда проверяйте, что перчатки после операции уничтожены, потому что можно снимать отпечатки пальцев с внутренней стороны перчаток. Каждый раз, заходя в помещение, вы всегда приносите что-то извне, достаточно грязи на обуви, чтобы оставить отпечаток и тому подобное. Теперь, мистер Блэк, вы упомянули, что среди всего этого оружия, что вы достали, есть несколько дешёвых пистолетов? С «субботних распродаж»? Калибры 7,65 мм, 5,6 мм, 9 мм с, 9 мм худшего качества, бразильские подделки и так далее?

— Десятки, — подтвердил Экстрем.

— Хорошо, в Бригаде просили меня взять у вас несколько штук. Вы не поверите, но нам нужно их больше, чем многих более серьёзных штуковин, по крайней мере, на некоторое время. Мы называем их «э-средства» — средства для экзекуции. Пистолеты ближнего боя для убийств и грязных мокрых дел на улице, которые можно выбросить после операции, не теряя действительно ценных мощных пушек, которые позднее могут понадобиться в перестрелках. Большая часть наших операций проводится как гангстерские убийства. Приблизиться, два в голову, для уверенности, что пациент мёртв. Убедитесь, что видите мозги, буквально, как я говорю. Потом делайте оттуда ноги и избавляйтесь от оружия.

— Пали и вали, — подсказал Вошберн.

— Совершенно точно.

Доннер подвинулся к присутствующим.

— Господа, я должен сказать вам ещё кое-что, и полагаю, что для этого самое время. В общем, то, о чём мы говорили сегодня вечером, звучит очень скверно и жестоко. И это действительно плохо и жестоко, но пусть будет совершенно ясно: это единственный способ, которым можно изменить общество и гнусный мир, в котором мы выросли.

Мы живём в системе, которая специально предназначена для недопущения изменений. ЗОГ превратил нашу страну в одну огромную стальную клетку, чтобы как скот держать в ней нас и наших детей всю жизнь, пока нас нельзя будет больше доить или стричь. А потом, когда мы постареем и больше не сможем приносить прибыль нашим хозяевам, нас выбросят, как пустые банки из-под пива.

Америка лишила белых людей всех надежд и украла у них будущее. Она отбирает наших сыновей, чтобы их убивали в Ираке и Иране. Умы наших детей отравляют и превращают их в тупых белых негров — виггеров, вырастающих толстыми и ленивыми на быстрой еде и компьютерных играх. Они становятся отребьем из-за наркотиков и хип-хопа, наши дочери дарят нам внуков-мулатов, а нашим старикам вводят яд и убивают их или просто оставляют умирать без помощи, потому что те стали экономически бесполезными.

Тирания, при которой мы живём, иногда ещё может действовать в бархатных перчатках, но на деле она невообразимо зла и жестока, и только ещё большее насилие и жестокость приведёт к её падению. Таким был выбор тиранов. Не мы, а они начали так действовать. Вы должны понять, что для того, чтобы завоевать свободу, мы — добровольцы Северо-Запада — вынуждены стать суровыми, очень суровыми людьми. Самыми суровыми из всех, кого когда-нибудь знала история, потому что твёрдость духа — один из немногих видов оружия, который мы можем обратить против невероятно могущественного врага, у которого на руках все козыри. Сострадание и милосердие прекрасны, но это роскошь, которая возможна только в мире, достойном в своей основе, а этот мир не таков.

Вы вступаете на путь, который станет безмерно страшным, но наши отцы и деды взвалили его на наши плечи. У нас нет права передать такой мир своим детям, потому что мы — последнее поколение, которое получило возможность сделать что-то со всем этим наследством. Сможете ли вы стать такими твёрдыми и жестокими людьми, какими вы должны быть для того, чтобы передать своим потомкам мир, на который они имеют право?

Леннарт Экстрем подумал об обезображенном теле дочери, её слезах и криках ужаса по ночам. И ответил:

— Это будет нетрудно, сэр».

Вечер святого Валентина

Я, Джессика, сегодня зван на ужин…

Но стоит ли идти? Зовёт не дружба — лесть.

Но я пойду из ненависти, и буду есть:

Пусть платит мот-христианин…

Да, лучше б не ходить мне.

Грозит несчастье моему покою:

Всю ночь мешки с дукатами мне снились.

Венецианский купец — Акт II, Сцена 5

Вечером 7 февраля весь личный состав роты «Г» собрался вместе в домике клуба «Киванис», за исключением Джерри Лундгаарда и Кристины Экстрем, которых Хэтфилд решил полностью держать в тени и насколько возможно засекретить. Кроме первоначальной тревожной тройки в пляжном домике присутствовали три новых добровольца. Тони Кампизи, невысокий коренастый мужчина лет тридцати пяти, водитель грузовика одной немногих местных лесозаготовительных фирм, которые ещё работали. Пришёл и Ли Вошберн, младший брат Чарли. Ли, более стройный и мрачный по сравнению с братом, как и Зак, был вынужден работать через агентства временного найма и брался за любую работу, которую мог найти, получая ужасающе низкую недельную зарплату. Пришёл и Джесси Локхарт «Кошкин Глаз», молодой мужчина лет тридцати, с длинными растрёпанными каштановыми волосами, худощавый и привлекательный, со слегка диковатым выражением небритого лица и налитыми кровью глазами, но трезвый и нетерпеливый. «Я капли в рот не взял после нашего разговора, Зак», — клялся он Хэтфилду, и тот ему верил.

— Кажется, мы ещё никогда не встречались в таком числе в одно время в одном месте, — сказал Зак. — Дело такое, что все вы должны быть здесь. Кот, держись у окна, слушай и смотри во все глаза за любым движением на улице или какими-нибудь признаками приближающейся машины. Ты вооружён?

Локхарт вытащил из из-под куртки револьвер «Магнум» калибра 9 мм.

— Хорошо, перейдём к делу.

Все, кроме Локхарта, сели за стол. Теперь пришла очередь Экстрема наливать всем обязательные чашки с растворимым кофе. Доннер оказался прав, и все они начали жить на кофе.

— Похоже, первое задание роты «Г» будет сногсшибательным, и нам дали неделю для проработки всех его деталей, — радостно объявил присутствующим Хэтфилд. — Мы хотим в течение 24 часов провести два крупных устранения, причём второе вытекает из первого. Это значит, что мы должны так спланировать и совершить убийство Голдманов, чтобы у нас появилась возможность ударить по фэбээровцам. Я думал об этом и считаю, что лучшим местом для удара по ФБР было бы то же самое место, где мы шлёпнем Джейка с Ирэн. Я основываю всё на предположении, что фэбээровцы, если они действительно появятся для расследования этого отвратительного и чудовищного преступления ненависти, будут вынуждены, по крайней мере, для вида показаться на самом месте преступления и изобразить из себя Шерлока Холмса, ищущего улики и собак, которые не залаяли ночью. Думаю, что лучше напасть на агентов в этом же месте, а не пытаться сделать что-нибудь на станции Береговой охраны, если они покажутся там, у здания суда или у офиса шерифа в центре города и тому подобное. Астория — город девятнадцатого века, приспособленный для лошадей и фургонов, а не для машин. Улицы узкие и заполнены народом. Бегство из этого замкнутого пространства было бы довольно рискованным делом, особенно в дневное время, и ещё я думаю, что атака у здания врага или его объекта пока всё же не в наших возможностях.

Я хочу «сделать» Голдманов лично и с близкого расстояния, из пистолетов, так чтобы ФБР и полиция не заподозрили, что на нашей стороне есть кто-то уровня добровольца Локхарта и с его авторитетом. Мы познакомим их с нашим мальчиком на более крупной дичи, чем пара евреев. Джесс, поэтому я против твоего участия в этом первом задании. Когда эти фибы[15] будут здесь, я не хочу, чтобы они заподозрили, что за ними следит снайпер, и, по крайней мере, не приняли дополнительных мер предосторожности.

Это значит, что мы должны заделать этих жидов на улице, на месте с множеством огневых позиций вокруг него, которое позднее станет ареной для отчаянной стрельбы Кота, скорее всего днём. Наши ребята пару раз стреляли по фибам с дальнего расстояния в Портленде, но, по возможности, я хочу, чтобы агенты думали, что здесь они в большей безопасности и немного ослабили бдительность.

— А почему не поставить блямбу Голдманам у их дома? — спросил Ли Вошберн.

— Да, это одна из возможностей, — согласился Зак. — Хотя это жилой район, поэтому нам придётся где-то ждать, а любопытные соседи всегда могут выглянуть в окна и увидеть, что не должны. К тому же, мы должны где-то оставить машины, и растёт вероятность, что их заметит и запомнит какая-нибудь старушонка с собачонкой и т. п. Я предполагаю, что давно женатые супруги в День святого Валентина, скорее всего, пойдут на ужин, поэтому мы должны выяснить, куда они собираются, и, по возможности, уложить их на этом месте. Эти модные бары яппи в центре затруднят отход. Если дело дойдёт до этого, даже ночью гонка по здешним узким улочкам, коротким кварталам и перекрёсткам с плохой видимостью будет сложной. В конечном счёте, мы будем работать в центре, поэтому надо придумать способ обойти эту полосу препятствий, но пока в этом нет нужды. Кажется, наш славный начштаба добился первого крупного успеха в разведке.

— И мы знаем, куда они пойдут? — взволнованно воскликнул Кампизи.

— В ресторанчик «Риголетто» на набережной, 39-я стрит, места заказаны на 14 февраля в 8 вечера, — ответил Хэтфилд. — Тебе слово, Чарли.

— Удивительно, как можно собирать сведения о других людях, просто сидя и внимательно слушая, — усмехнулся Чарли.

— Каждый из нас должен это проделывать, и постоянно, — вставил Хэтфилд.

— Нам чертовски повезло, и я ничего не собирал и не делал, а просто оказался в нужном месте в нужное время, держа ушки на макушке, — рассказал Чарли. — В последнюю пару месяцев меня перевели на склад «Трудового корпуса» в Танг Пойнт. Вместо того чтобы заниматься делом в Службе лесного хозяйства и находиться в лесах, помогая матери-природе, теперь моя задача в жизни попытаться познакомить «трудную» городскую молодёжь с жизнью в лесу. Рассказать им кое что о лесной промышленности, научить азам работы с деревом, сортировке, установке чокера и умению не отрезать цепной пилой собственную ногу.

Можете догадаться какие у меня так называемые ученики, включая милых молодых бандитов и насильников из Портленда, которых я тоже хочу предложить в качестве подходящих целей, если они пробудут здесь ещё пару недель. В моей группе, кажется, четверо белых ребят. Потом около десятка мекскрементов, которые не говорят по-английски. Они пролезли в программу благодаря любезности целлюлозно-бумажного концерна «Боуотер энд Каскейд Пейпа», которому нужно бесплатно обучать для себя дешёвую рабсилу. И ещё пара молодых ниггеров из Портленда, которые исчезают в лесу и почти всё время курят «травку». Конечно, всё оплачивается из налогов.

— Похоже, что наш список целей разрастается, — заметил Экстрем.

— Ну да, — уверенно кивнул Чарли. — В любом случае, штат также нанял за счёт налогоплательщиков несколько так называемых профессиональных консультантов, в основном юрких мексиканок, лезущих в яппи, из какого-то дешёвого колледжа в Портленде. Мексы появляются в деловых костюмчиках, юбках и блузках, с портфелями для документов, в которых нет ничего, кроме косметики и обеда, и выступают в качестве так называемых помощников в общении, а попросту — переводчиков с испанского. Мне пришлось немного выучить испанский в армии США после вторжения в Венесуэлу, но я никогда не говорил по-испански с этими женщинами или с так называемыми студентами, а они или не знают, что я «абламос эспанёль», или же им это по барабану. Одна из этих девушек, Кончита Рамос, видимо, знакома с Кайлом Вопнером, владельцем и управляющим ресторанчика «Риголетто».

— Я был там разок, — вспомнил Экстрем. — Взял туда мою Еву поужинать и, к несчастью, когда мы уже сели за столик, увидел цены в меню. Максимум, на что хватило денег на моей карточке «Виза», был салат и пара бутербродов.

— Это тре шик[16] «водопой» для нашей демократической элиты, понятно, — подтвердил Хэтфилд. — Одно из тех мест, где, если ты вынужден спрашивать цену чего-нибудь, значит, не можешь этого себе позволить.

— Ну да, — продолжил Чарли. — Вопнер формально не входит в наш список евреев, хотя его имя вызывает у меня подозрения, но он включён в список либеральной швали. Вопнер лебезит перед Голдманами и их соплеменниками, вероятно, потому, что зарабатывает на них. Я бы сказал, что он сам — будущий кандидат хит-парада как расовый смеситель, потому что он явно любит горячих «тамалес»[17]. Он забросил удочку Кончите и, видно, она клюнула. И хвасталась новыми часами и шикарными новыми тряпками, которые, похоже, он и купил ей, да и девки много хихикали и болтали по-испански.

Ладно, вернёмся к делу: на днях сижу я в комнате отдыха и обедаю, а Кончита с другими девушками — за другим столом. Для них я просто ещё один гринго средних лет с толстым брюхом, а нас теперь не замечают. Сомневаюсь, что они даже обратили на меня внимание, или им пришло в голову, что я могу понять, о чём они говорят. Я послушал и узнал кучу сплетен и новостей. Похоже, Вопнер не говорит по-испански, поэтому он попросил Кончиту изложить работникам своей кухни и обслуге свою вечернюю программу на праздник святого Валентина. Большая её часть была посвящена Голдманам. Парочке предоставляется отдельный зал, и, обратите внимание, что они не намерены заказывать блюда из обычного меню.

Голдман заказал специальный ужин на двоих из десяти кошерных блюд, который доставят самолётом, заметьте, из какого-то стильного ресторана в Иерусалиме. Эти особые блюда планируется доставить из Израиля чартерным самолётом «Лир джет» и далее вертолётом из Портленда в наш маленький аэропорт, а затем примчать на такси в ресторан. Здесь Вопнер быстро разогреет еду в своих печах и микроволновке, которые раввин по этому случаю сделал кошерными, и подаст угощение счастливым жидкам. Ну и все декорации, кошерное вино, закуски и много чего ещё, а весь зал уставят букетами роз.

Общая стоимость этого показушного вечера, включая кругленькую сумму самому Вопнеру за использование его ресторана и позволение не есть ту же пищу, что для богатых гоев, больше 60 тысяч долларов.

— Матерь Божья! — ахнул Кампизи.

— Слушай, ты когда-нибудь был на обряде бармицва у богатого еврея? — с брезгливым видом спросил Хэтфилд. — Среди хофюден[18] не редкость, когда они арендуют целые стадионы и тратят сотни тысяч на знаменитых комиков, экзотические угощения и напитки, и всякое странное дерьмо, вроде поездки мальчика, проходящего бармицву, на слонёнке. Евреи — мастера показухи.

— Я никогда в жизни не видел 60 тысяч долларов за раз, — зло произнёс Кампизи. — Моя семья может позволить себе мясо лишь дважды в неделю, и это притом, что мы с женой работаем. Мои мальчики никогда не переступят порог колледжа, потому что у них белая кожа, да и девочек мы не сможем туда послать. Мой отец умер в прошлом году, потому что мы не смогли собрать несколько тысяч долларов на оплату медицинских услуг, и грёбаная клиника нам отказала. Они сказали, что мы вдвоём зарабатываем слишком много, чтобы воспользоваться их программой для бедных. И мать скоро уйдёт к отцу, потому что мы не можем покупать ей лекарства. А если мы сдадим мать в государственный дом для престарелых, то какой-нибудь врач-пакистанец решит, что она живёт слишком долго и сделает ей смертельный укол по закону о качестве жизни пожилых граждан. И вот эти жидовские морды тратят шестьдесят штук баксов на один романтический вечер, ой-вей?! За одно это они заслуживают смерти!

— Хочешь быть вторым в этой операции? — спокойно спросил Хэтфилд. — Нам нужен второй стрелок.

— Я готов, — сказал Тони.

— Хорошо, — заметил Хэтфилд. — С такими новыми сведениями мы составим прекрасный план обоих нападений. Ресторан «Риголетто» расположен на старой площадке консервного завода над рекой в конце 39-й стрит. Я обошёл его днём, и с учётом кривизны подъезда к набережной намерил ровно двести метров от берега, и дополнительные десять по дорожке к реке. Мне нужна вторая машина, то есть Ли и Чарли подождут снаружи дома Голдманов и дадут нам знать, когда те выйдут. Для этого у нас нарочно есть несколько дешёвых мобильников. После окончания двойного «спектакля» телефоны вместе с «э-средствами», то есть использованными нами пистолетами, выбросим в реку. Нам нужна уверенность, что все материальные улики устранены, за исключением машин, которых у нас ещё недостаточно, чтобы их зарыть в землю.

— Джерри Лундгаард устроил, чтобы «юкон» перекрасили после операции, поставили настоящие номера и т. д., - сказал Экстрем. — Джерри привлечёт одного из своих механиков по имени Макенсон, с которым он советует поговорить о приёме в наши ряды. А пока Макенсон будет делать то, о чём его просят, не задавая вопросов. Затем нам нужно будет спрятать «юкон» в том месте, о котором я уже упоминал, но если он будет обнаружен, тогда мы постараемся, чтобы он исчез.

Чарли, ты с Ли возьмёшь старую «тоёту» со стоянки Джерри. Номера будут краденые, но вам они будут нужны только на пару часов в темноте, в городе, где по-прежнему очень мало полиции. Мы думаем, что риск приемлемый. Джерри отправит машину на следующий день по обмену в другое агентство в Сиэтл. Эти дилеры много продают и покупают для поддержки своих текущих запасов, и у одного здесь слишком много «тойот», а у других в Сиэтле и Калифорнии слишком много «ниссанов», вот они и подравниваются. Просто постарайтесь вернуть машину непростреленной.

— Если мы сделаем всё правильно, здесь не должно быть никакой стрельбы, мы проделаем дырки только в Джейке с Ирэн, — пошутил Хэтфилд. — Чарли, как только ты увидишь, что цели вышли из дома, звонишь нам и подаёшь сигнал. Затем Тони и я заводим «юкон» на площадку и на стоянку, занимаем позицию и ждём.

— Мы должны прикончить их до или после большой привозной кошерной пирушки, а? — спросил Тони.

— Перед банкетом, по пути в ресторан. Нам не придётся несколько часов ждать эту парочку с пистолетами в карманах. Кроме того, — мрачно продолжил Хэтфилд, — я не хочу, чтобы хоть одна кошерная крошка, за шестьдесят штук баксов, прилетевшая из Иерусалима, попала в глотки жидов. Я хочу, чтобы эта мерзкая пощечина моему народу осталась там, на столе, остывая и склеиваясь, а розы увяли, и их лепестки попадали на пол. Считайте это символическим действием. День Голдманов завершается во всех смыслах этого слова.

— Лейтенант, у тебя душа поэта! — усмехнулся Ли. — А что, если рядом окажутся люди, которые всё увидят?

— Что ж, тогда они всё увидят, — пожал плечами Зак. — Мы будем в масках, и я выверну освещение задних номеров «юкона», так что в темноте их будет трудно рассмотреть. Скорее всего, будет дождь, ведь сейчас февраль. Или, по крайней мере, будет облачно и очень темно. Одно мне во всём этом не нравится: путь на эту площадку и с неё, через набережную. Я прикидываю, что Голдман будет за рулем своего «линкольн таун кар», верно?

— Он мог бы поехать на ужин святого Валентина на своём внедорожнике, но, скорее всего, нет, по романтическим причинам, — сказал Вошберн.

— О’кей, пока они добираются до ресторана, вы, ребята, переезжаете на 39-ю стрит и ждёте. Прикрываете съезд с дороги на набережную на случай, если что-то пойдёт не так, или они сломаются, а, может, у нас появятся какие-нибудь проблемы, и нам понадобится помощь. Когда мы с Тони увидим «еврейское каноэ» Голдмана, пересекающее набережную к стоянке, то подъедем на «юконе» как раз к краю набережной в готовности к движению, — сказал Зак. — Двигатель не выключаем. Выходим из машины, закрываем её, но не хлопаем дверями, и не делаем ничего, что может их насторожить. Перехватываем цели по пути в ресторан, когда они пройдут мимо машин на стоянке, так что они не смогут пригнуться и за чем-нибудь спрятаться. Стреляем в обоих, трижды, первые пули в грудь, чтобы сбить с ног, и ещё по две в голову для завершения казни. Быстро уходим, но не бежим, возвращаемся к «юкону» и выезжаем на нормальной скорости с набережной, и потом встречаемся в «Шангри-Ла». «Шангри-ла» было кодовым названием одного дома-прицепа, арендуемого для отдыха, на живописном крутом берегу реки около близлежащего перекрестка в деревне «Кнаппа». Лену дали от него ключи, чтобы поставить новый бак для воды, и он сделал ещё одни.

— Звучит достаточно просто, — заметил Лен.

— Ага, но самый простой план может развалиться из-за малейшей упущенной мелочи или случайности, — заметил Хэтфилд. — Нам нужно выработать привычку рассматривать такие планы по многу раз, учитывая всё, что может вызвать заминку или пойти не так.

— Один вопрос, — подал голос Экстрем. — Ты больше не хочешь поставить бомбу-ловушку в голдмановский «линкольн», после того, вы отправите их на большой курорт Катскил на небе? Помнишь, нам предлагали устраивать мины-ловушки везде, где только можно. Я могу дать тебе бомбу в поливинилхлоридной трубе с шестью шашками динамита. Поливинилхлорид лёгкий и не разлагается, с вытяжным детонатором и липкой лентой для крепления трубы к днищу со стороны водителя. Для закрепления другого конца шнура детонатора к двери используется маленький магнит, и когда дверь открывается, шнур втягивает за ушко свинцовую фольгу между контактами батарейки, и — бабах!

— Я думал об этом, Лен, и считаю, что этот раз мы пропустим, — ответил Хэтфилд. — По трём причинам. Во-первых, мы не знаем наверняка, будет ли у нас время сделать это. Во-вторых, не заметит ли кто-нибудь, как мы ставим бомбу, и поднимет тревогу. Нет никакого смысла делать бомбу, которая не взорвётся, чтобы БАТФЕ мог обезвредить её, изучить и проанализировать как улику. И, в третьих, очень вероятно, что первым человеком, который откроет машину, будет местный полицейский, возможно, даже наш знакомый.

Надо помнить, что адъютант говорил о сопутствующем ущербе. Должен признаться, что мне всё ещё немного не по себе взрывать окружающих людей, зевак, белых полицейских и так далее. Кто знает, не обернётся ли всё достаточно противно и достаточно скоро. Но сделай эту шутиху и держи её под рукой. Неизвестно, когда она нам может понадобиться. Теперь об атаке номер два, той, что поместит роту «Г» на карту восстания. Мы обещали Бригаде трупы этих агентов из ФБР. Вот тут, Кот, вступаешь в игру ты.

— Ну, с ними много неясного, Зак, — покачал головой Чарли.

— Согласен, — нахмурился Хэтфилд. — Трудность в том, что здесь мяч больше на стороне противника. Мы предполагаем, что ФБР пошлёт кого-нибудь расследовать злостное убийство из ненависти двух видных граждан-евреев со связями наверху, но не знаем этого наверняка. Адъютант говорил нам, что фибы — психи и параноики, и могут почувствовать, что мы ловим их на приманку. Они даже могут попытаться в свою очередь устроить нам ловушку.

Мы предполагаем, что, если они действительно пришлют кого-нибудь, то, по крайней мере, приедут на место преступления, чтобы осмотреть его. Но точно мы не знаем, что и как произойдёт. Они могут не приехать. Нам, возможно, придётся прихлопнуть каких-нибудь федеральных полицаев, болванов из министерства внутренней безопасности или даже полицейских из уголовки штата, если это будет всё, что нам предложат. ФБР может появиться, но через неделю или даже позже. Я хочу объединить план, основанный на возможности, что ФБР пришлёт агентов и, возможно, группу судмедэкспертов 15-го февраля, но нам, вероятно, придётся ждать, пять раз менять план или даже попытаться провести «поплавок», просто догнав их где-нибудь на улице и расстрелять с ходу. Главное, нам узнать, когда они будут в городе, кто они, сколько их, и на каких они машинах. Я предполагаю, что они сначала отметятся у шерифа, хотя бы из вежливости. Лен, нам крайне нужна Кристина. Сможет ли она выйти в нужный день на дежурство?

Зак, Лен и сама Кристина много раз обсуждали, насколько широко должно быть известно в роте об её приёме в Добрармию. Очевидно, чем больше людей знали об этом, тем больше был риск. Зак решил ограничиться шестью людьми, находящимися в данный момент в комнате, потому что в этой первой операции было невозможно скрыть от членов группы, что у роты «Г» есть человек в полиции. А так как все они знали Кристину, и что она работает диспетчером, пытаться её секретить было бессмысленно. Решили, что если кто-нибудь из этих шести будет арестован, Кристина немедленно исчезнет и скроется в Портленде, Сиэтле или другом месте Родины, воюя в составе местной части Добрармии.

— Без проблем, — сказал Лен. — Одна из диспетчеров ушла в отпуск по беременности, и все расписания дежурств полетели к чертям, так что никто ничего не заметит. Их не волнует, пока коммутатор работает.

— Она твёрдо решила, Лен? Она понимает, что собирается помогать убивать людей? — с тревогой спросил Зак.

— Сотрудников той самой конторы, которая отказалась признать нападение на Крис преступлением ненависти и предупредила её, что, если она не замолчит, то сама будет обвинена в расизме? — уточнил Лен. — Да, она знает, и выглядит гораздо счастливее, чем обычно после того случая. Крис будет там работать на нас, лейтенант. Всё, что она узнает, и мы будем знать.

— Давайте вернёмся к части, где я должен шлёпнуть этих роботов из ФБР, — вставил Локхарт. — У меня до сих пор нет приличного оружия. Надеюсь, мне дадут выбрать из личных запасов мистера Филдса? Мне нравится русская винтовка Драгунова.

— Нет вопросов, если ты хочешь именно её, — улыбнулся Экстрем. — Но перед выбором, ты, возможно, захочешь испытать маленький подарок от командира Койла и парней из Портленда.

— Кот, в обмен на эти дерьмовые пистоли, которые мы послали интенданту Первой бригады, они передали нам кое-что для тебя.

Хэтфилд вышел к своему грузовику и вернулся с длинным ящиком, отделанным коричневым кожезаменителем. Положил ящик на один из столов для пикника и открыл его, показав красную бархатную внутреннюю отделку и несколько тёмных предметов внутри. Глаза Локхарта засверкали от восторга истинного любителя ружей, когда он вынул из ящика длинную, изящную винтовку с чёрным ореховым ложем и прикладом.

— Боже всемогущий! — воскликнул он. — Это же «M-21»!

— Снайперская винтовка на основе старой «М-14», полуавтоматическая, с полным набором для чистки и принадлежностями, — с гордостью сказал Экстрем.

— У нас был курс по ознакомлению с ними в снайперской школе в Форт-Беннинг, и я думаю, что помню его большую часть. Но я никогда даже не мечтал получить её для использования в деле! — проговорил Локхарт, уравновешивая и показывая винтовку. — Старослужащие в снайперской школе просто молились на них. Почти все они к тому времени, когда я проходил курс, были сняты с вооружения. Где, чёрт возьми, они достали эту красоту?

— Понятия не имею, да я и не спрашивал, — ответил Экстрем. — Командир сказал только, у лучшего снайпера нашей бригады должно быть наше лучшее оружие. Набор для чистки, ремень и другие материалы — в нижней части этого ящика.

Кот осмотрел ствол.

— Ух, замечательно! Знаете, я надеялся получить ствол калибра 12,7 мм, может быть винтовку «Барретт БМГ» или «АР-50», и наделать больших дырок в плохих людях, но эта ещё лучше. Малышка расточена под стандартный патрон калибра 9 мм, так что будет гораздо легче доставать к ней патроны. А если я смогу получать первым любые бронебойные патроны, она сравняется с ударной силой калибра 12,7 мм. Или я могу просто насечь свои пули.

Он вынул оптический прицел из гнезда.

— Встроенный инфракрасный ночной прицел. Знаете, в Беннинге нас обучали поражать цели до 800 метров из «М-24», но если я точно помню, некоторые ветераны Вьетнама утверждали, что они попадали из неё на тысячу метров.

— Они смогли прислать шесть магазинов, и мы можем снабдить тебя 9 мм патронами, — добавил Экстрем. — Так как эта винтовка полуавтоматическая, ты сможешь делать несколько выстрелов быстрее и точнее, чем если бы тебе пришлось досылать в патронник каждый патрон затвором, как в «М-24». Эта дополнительная огневая мощь пригодится, когда тебе нужно после первого выстрела срезать головы нескольких врагов.

— Ну да, — сказал Локхарт, поднимая и выравнивая винтовку и глядя через ствол. — В хорошем укрытии с достаточным количеством патронов я мог бы сдержать пехотную роту. Им пришлось бы вызывать вертушки или артиллерию.

— Ты не будешь никого сдерживать, Кот, — сказал Хэтфилд. — Запомни: пали и вали. Не рискуй. Если хоть что-нибудь покажется слишком опасным, я хочу, чтобы ты исчез. Помни общий приказ номер восемь.

— Ладно, есть одна вещь, о которой я хотел поговорить с тобой командир, — продолжил Локхарт. — Когда я был в Ираке, у всех нас были карты или какие-нибудь знаки, которые мы оставляли на врагах, убитых нами, или рядом с ними. Подписывали свою работу, чтобы чурки знали, кто у них на хвосте, как приём психологической войны. Я был «Валет бубен». Интересно, допустимо ли для меня делать то же самое здесь? Конечно, когда я смогу делать это безопасно? Может, оставлять карту на моей огневой позиции, чтобы её находили?

— Разве это не просто раскрытие твоей личности врагу? — усомнился Хэтфилд.

— Слушай, они же не идиоты. За мной уже целый хвост жуткого злобного расизма и мужского шовинизма, да и бог знает, чего ещё, — убеждал Локхарт. — Думаешь, почему, чёрт возьми, никто не берёт меня на работу? Когда вокруг начнут падать убитые, и станет ясно, что это дело рук человека, который знает, как обращаться с винтовкой и прицелом, они сообразят, что тут замешан я, и меня будут искать. Почему бы не заработать политический капитал на моей репутации и моей медали почёта? Я не гонюсь за славой, лейтенант, но думаю, что будет большой поддержкой нашему движению, если люди узнают, что не все мы — неудачники, преступники и невежественные вырожденцы, как нас сегодня изображают в новостях.

— Ты понимаешь, что это превратит тебя в одного из самых разыскиваемых людей на Тихоокеанском Северо-Западе? — задал ему вопрос Хэтфилд.

— Они уже лишили меня всего, — горько ответил Локхарт. — Это грязное общество лишило меня жены, детей, будущего, достоинства и надежды. Добрые честные пули изменят всё к лучшему.

— Тогда начнём с того, что каждый из нас купит по колоде карт «Байсикл» и отдаст тебе бубнового валета, только не забудьте надеть перчатки, когда возьмёте карты. Не стоит нарочно оставлять отпечатки пальцев для врага. Теперь, снова предположим, что фибы появляются у «Риголетто», что тогда с огневыми позициями? Кот, помнишь тот большой холм с видом на 39-ю стрит, поросший густым лесом?

— Ну да, — кивнул Локхарт.

— Как далеко, по-твоему, примерно от линии хребта этого холма до стоянки у яппивилля на набережной по 39-й стрит?

— Насколько я помню, где-то за семьсот, ближе к восьмиста метрам, — пожевал губами Локхарт. — Это в пределах дальности действия «М-21», командир, но, честно говоря, я хотел бы подобраться поближе. Должен признаться, что я всё ещё немного не в форме. Думаю, что смогу сделать это с вершины холма, но в таком важном деле нужно не думать, а знать, что смогу. Во-вторых, угол наклона будет довольно острый, может быть, даже до тридцати градусов в зависимости от выбранной мной огневой позиции. В-третьих, на этой реке часто случаются сильные порывы ветра, а чем больше дальность выстрела, тем больше вероятность, что пулю чуть снесёт. И мы получим не мёртвого фиба, а типа, который только наложит полные штаны. А как насчёт крыш тех домов по 39-й? Если отклонение будет больше пары сантиметров с 250 метров, я съем свою шляпу, да и угол-то будет всего семь — десять градусов.

— Даа…, вот тут в чём проблема, — забарабанил Хэтфилд пальцами по столу. — Это будет место преступления, скорее всего, день, и мы должны предполагать, что всё будет огорожено, и там соберутся как всякие штатные и местные полицейские, так и ФБР. Если мы будем так близко, отход может оказаться трудным. Нам надо не меньше полминуты, чтобы снять тебя с крыши после выстрелов, а, может, и больше, и потом мы должны попасть в машину и смыться. Они, конечно, попытаются выйти на огневую позицию, если смогут понять, откуда были сделаны выстрелы.

— А если один из нас прикроет твой отход хорошим градом пуль из «Узи» или «АК»? — предложил Ли, явно горя желанием выпустить этот град пуль.

— И кто потом прикроет твой отход? — остудил его Хэтфилд. — Нас могут начать преследовать, если заметят, что «юкон» или кто-то из нас скрывается с места преступления. Я знаю здешние дороги довольно хорошо и мог бы оторваться от погони, но если у них вертолёты в режиме готовности, то есть «глаза в небе», то уходить днём от погони на машине я бы не хотел и пытаться. Помните, что я говорил об убийстве белых полицейских: я знаю, что иногда это будет необходимо, но опять же я бы не хотел быть вынужденным пойти на это в данной ситуации. Я хочу, чтобы первая кровь роты «Г» была кровью наших расовых врагов, а не бывших друзей и соседей, и чертовски не хочу, чтобы белые полицейские убили нас.

— Вот что, командир, — сказал Локхарт, — У нас есть ещё неделя. Давай мы с тобой прогуляемся по всей этой площади, и посмотрим, что увидим. Знаешь, у меня есть мысль об использовании крыши самого «юкона» как огневой позиции. Мы должны найти какой-нибудь способ выполнить эту работу.

* * *

Вечером в день Святого Валентина Зак Хэтфилд и Тони Кампизи сидели в побитом старом «юконе», стоящем за погрузочной площадкой рядом с 39-й стрит. Вечер был тёмным и облачным, шёл лёгкий моросящий дождь — идеальная маскировка для добровольцев. Мобильный телефон на приборной панели зазвонил. Зак ответил.

— Алло?

— Это «Пицца Луиджи»? — спросил Чарли Вошберн на другом конце.

— Нет, извини, ты ошибся номером, — ответил Зак раздражённым тоном, на случай прослушки. И отключил мобильник.

— Всё в порядке, они вышли из дома. Чарли с Ли следуют за ними. Он даст нам знать, если обнаружит какие-нибудь задержки или изменения их движения, но нам нужно занять позицию.

Хэтфилд запустил двигатель «юкона», включил фары и через минуту выехал на длинную изогнутую набережную по 39-й стрит. Въехал на стоянку на площадке бывшего консервного завода и нашёл одно место, оставшееся свободным, на которое осторожно задним ходом подал машину. Ресторан был переполнен парочками, несомненно, отмечающими день Святого Валентина. Даже сквозь шум дождя оттуда доносились звуки, звон бокалов и голоса.

— Где, чёрт побери, Голдманы собираются поставить машину? — оглядываясь, спросил Тони. — Похоже, здесь всё забито.

— Конечно, мы любезно уступим наше место, — усмехнулся Зак. — Хорошо, у нас пара минут. Проверь своё оружие, один раз, а потом оставь его в покое, пока не придёт время стрелять.

Тони вынул свой 9-мм короткоствольный револьвер, открыл барабан и увидел пять специальных патронов «Чёрный Коготь» калибра 9 мм. И закрыл барабан. Зак проделал то же самое со своим старым полицейским «Смит-Вессоном Магнум» того же калибра. Они оба использовали револьверы, чтобы потом не ползать вокруг в поисках стреляных гильз. В дополнение к «э-средствам» Зак взял свой мощный «Браунинг» в наплечной кобуре под джинсовой курткой, а Тони — «Беретту» калибра 9 мм. В резервной машине у Чарли и Ли были «Калашников» с помповиком 12-го калибра и пистолеты.

— Как ты, Тони? — спросил Хэтфилд, заметив, что руки Кампизи немного дрожат.

Кампизи понял, что Зак имел ввиду.

— Это не страх, Зак. Это злость. Я волнуюсь, что могу всё испортить, не от страха или нервов, а из чисто слепой убийственной ярости. Боюсь, что после того, как я застрелю их, то просто прыгну на них и размозжу их головы рукояткой пистолета в кровавую кашу. Я никогда не рассказывал тебе, как мои родные оказались здесь?

Какие-то богатые евреи-застройщики скупали в Бенсонхерсте квартал за кварталом, чтобы изгнать итальянцев, превращая семейные дома в арендуемые помещения, которые сдавали мексиканцам и пуэрториканцам, а затем выселили и самих латиносов, чтобы построить большое закрытое поселение за стенами для богатых евреев, пидоров и либеральных засранцев яппи. Миллион долларов за участок, на котором обычно стояли четыре дома с владельцами из рабочего класса. Уже тогда с работой для нашего брата — белого было плохо, и единственный дом, который папа смог найти, был в Такоме, где мы и жили, пока там также стало невозможно находиться.

Когда начались нефтяные войны, Форт-Льюис затопил город солдатами-ниггерами, латиносами, шлюхами, наркоманами, притонами и бандитами. Но мы никогда не забывали, что именно евреи изгнали нас из наших домов. Потом я прочитал те запрещённые книги, которые вы с Чарли давали мне, и понял, почему я ненавижу их, и почему их нужно ненавидеть. Никогда не думал, что буду с нетерпением ожидать убийства вроде этого, так долго, чтобы увидеть их кровь и услышать, как они кричат от ужаса. Наверное, в моей крови всё ещё осталась вендетта, от моих предков. Я страшно хочу этого, Зак. Я знаю, что они сотворили только со мной и моей семьёй. А если умножить это на весь мир за три тысячи лет, то просто невозможно всё вообразить.

— У тебя всё прекрасно получится, — улыбнулся Зак. — Только помни, что ты дашь мне выстрелить первым. Я беру на себя старую кошёлку, а ты Джейка. Считай, что это психология. Я убивал женщин раньше, и здесь, и в Ираке, как и Кот, и мы это выдержим. Но считаю, что для собственной самооценки и психологической устойчивости каждого из добровольцев их первый убитый должен быть мужчиной и явным расовым врагом, евреем, ниггером или федералом определённого сорта. Бог знает, какие только страшные превратности войны ждут всех нас в будущем.

Мобильник зазвонил снова. Зак включил его. Дурацкий голос, похожий на детский, спросил: «Ваш холодильник работает?»

«Придурок», — ответил Зак и отключился.

— Они только что свернули на 39-ю стрит.

Зак завёл «юкон», но фары оставил выключенными.

— Револьвер в твоей левой руке, правой будь готов открыть дверь.

Кампизи вынул свой 9-миллиметровый и приготовился. Показались фары «линкольна», медленно катящего к ним по набережной.

— Я подожду, пока он не поедет по этой стороне, ища место на стоянке.

«Линкольн» въехал на площадку со скоростью около 10 километров в час, прокатился по соседнему с ними ряду, потом дважды свернул налево. Зак включил фары машины, и «юкон» освободил место, повернув налево по направлению к мосту.

— Ой, дорогой, смотри, тот славный человек оставляет нам своё место на стоянке! — передразнил Кампизи голоском как у девочки. «Линкольн» скользнул на освободившееся место, фары погасли. Зак включил дворники ветрового стекла: дождь шёл мелкий, но затяжной. Он остановил «юкон» на краю моста.

— Никого на подходе. Лучше и быть не может. Всё в порядке, идём. Маски.

Добровольцы натянули на головы тёмно-синие лыжные маски из шерсти и вышли из внедорожника. Ровным шагом они пошли к смутно видимой паре, идущей ко входу в ресторан, который оказался немного дальше от них, чем ожидал Зак. Им пришлось бы бежать, чтобы догнать пару, но мужчина остановился в хорошо освещённом дверном проёме, чтобы закрыть зонтик. Голдманы оказались идеальными мишенями.

«Боже, прошу тебя, не дай сейчас никому открыть эту дверь», — прошептал Зак беззвучную молитву.

Когда добровольцы оказались в полутора метрах за двумя дорого одетыми людьми, какой-то звук или чувство заставили обоих Голдманов обернуться. Голдманы увидели двух мужчин, появившихся из темноты почти рядом с морем приятного света и смеха, в масках, которые позволяли разглядеть только чёрные впадины глаз, с направленными на них револьверами. Двое мужчин молчали, но Джейкоб Голдман сдавленно выдохнул: «Вы!».

Но все четверо поняли, что Голдман сказал. Голдман не знал и не был знаком с этими людьми, которые собирались его казнить. Они всегда копошились далеко внизу, были частью пейзажа, который он видел из окон своего роскошного автомобиля или шикарного кабинета. Эти животные, которые только по капризу природы внешне напоминали богоизбранных людей, но по уверениям мудрецов Торы были бездушными скотами. И всё же он понял, кто были эти люди, и почему они оказались здесь.

Четыре тысячи лет расового инстинкта в одно мгновение сверкнули космическим ужасом узнавания и знания. Бесконечная драма разыгрывалась снова, древний долг нужно было оплатить ещё раз, и крови — опять пролиться в самой долгой войне в истории человечества. Люди перед Джейкобом Голдманом могли носить римские латы или кольчуги крестоносцев, казачью одежду из кожи и меха или чёрные мундиры СС. Сейчас они были в грубых джинсах и лыжных масках, но, о, ужас, он узнал их. И вот теперь он умрёт, потому что они также узнали его, и знали, за что его нужно убить.

У дощатого моста на берегу в «тоёте» Чарли и Ли Вошбернов стекла окон были опущены. Они услышали выстрелы и сквозь дождь разглядели вспышки дульного пламени. Минуту спустя, мимо них прокатил «юкон», и Зак приветливо махнул из окна поднятым вверх большим пальцем. Чарли развернулся и поехал за ним по 39-й стрит, и дальше по главной дороге, где Зак повернул налево, а сам Чарли — направо. Добровольцам следовало прибыть на «разбор полётов» разными путями.

Охота на охотников

Пёс адский, обернись!

Макбет — Акт V, Сцена 8

Утром 15 февраля Хэтфилд, Локхарт «Кошкин Глаз», Чарли и Ли Вошберны, Кампизи и Экстрем встретились в лесу в доме-прицепе, который в прошлом использовался их друзьями как охотничий домик. Две машины, которые прошлым вечером использовались для убийства, стояли за автоприцепом под деревьями для укрытия от наблюдения с воздуха. Вошберны прибыли в 8 часов и привезли из ночного магазина сэндвичи и хот-доги с томатным соусом в бумажных пакетах, которые тут же сунули в микроволновку.

— Я собирался заказать нам несколько завтраков «Ранняя пташка» в «Прибрежном обеде», чтобы взять сюда, но подумал, что могут заметить, что двое заказали шесть порций на вынос. Это просто такая мелочь, которую мог бы запомнить какой-нибудь ушлый мексиканский или белый доносчик, если полицейские приедут всё разнюхивать, — рассказал Чарли. — Я подозреваю, что наша революционная еда всегда будет довольно случайной.

— Ну да, нам придётся съесть намного больше дерьма, и не один раз, — буркнул Хэтфилд. — Тони, мне нужно, чтобы ты покараулил снаружи. С этого времени каждый раз, когда мы встречаемся в местах вроде этого, по крайней мере, один человек должен стоять на страже. Мы должны быть уверены, что нас никогда не застанут врасплох в закрытом помещении или в любом замкнутом месте, где нас может окружить спецназ и применить газы и тяжёлое вооружение, бронемашины и боевые вертолёты, да и все их хитрые игрушки.

Не дело, когда мы все собираемся здесь в одном месте, как сегодня, даже для таких же важных будущих операций, как эта, и при такой же необходимости, как сейчас. Мы делаем так слишком часто, и это опасно. С этого времени рота «Г» должна разделиться на группы, и мы — каждый из трёх членов тревожной тройки — подберём команду из трёхчетырёх добровольцев-помощников, а потом, когда людей будет побольше, разделимся на большее количество групп или команд, люди в них будут использовать клички, и тогда, я надеюсь, они не будут знать друг друга, как все мы. Сейчас, если один из нас провалится, федералы могут скрутить всю роту «Г», а нам нельзя этого допустить. Мы должны добиться, чтобы под одной крышей нас никогда не находилось больше, чем можно было выручить в случае чего, не больше трёх-четырёх одновременно, и всегда с выставленным часовым.

И он передал Тони винтовку «М-16» и радиотелефон.

— Спустись, следи за дорогой и дай знать, если увидишь, что кто-нибудь подходит или появится в лесу, и, прежде всего, если заметишь или услышишь вертолёт. Я помню, что эти машины закрыты ветками, но Лен, надо сделать для подобных случаев какую — нибудь старомодную маскировочную сеть, так чтобы полностью скрыть от воздушных наблюдателей автомобиль, грузовик или что-нибудь другое таких же размеров. Тони, если ты увидишь любого крадущегося, явного врага, сначала стреляй и убедись, что завалил, по крайней мере, одного, а потом мы все удираем отсюда поодиночке и постараемся встретиться снова в Пещере Аладдина.

— Где-где? — переспросил Ли.

— В другом автоприцепе в Наппа, но не в том, где мы были вчера вечером, — напомнил Хэтфилд. — У нас должно войти в привычку говорить и думать о наших укрытиях кодовыми словами. Стоит один раз проговориться по телефону, и все мы можем попасться. Тони, тут термос с кофе, и мы оставим тебе часть этого замечательного завтрака. Лен намерен поработать с тобой целый день, и позже введёт тебя в курс дела.

— Всё в норме, командир, я поел, перед тем как приехать, — сказал Кампизи.

Как и все, Тони знал Зака много лет, но у него вошло в привычку обращаться к нему как к «командиру» или «лейтенанту», и Зак не возражал, потому что понимал такую психологическую потребность.

— Мэри приготовила мне завтрак сегодня утром. Я сказал, что повезу груз в Клэтскани.

— А Мэри знает? — спросил Хэтфилд.

— Она очень умная. И чувствует, что я чем-то занимаюсь, — подтвердил Тони. — Я надеюсь только, что она не подумает, что я изменяю ей с другой женщиной. Я знаю, что ты неохотно привлекаешь женатых мужчин, потому что большинству белых женщин сегодня нельзя доверять, что они не предадут даже собственных мужей за деньги или чтобы сохранить свой уровень жизни. Не беспокойся. Не все они такие. Мэри из хороших жён.

— Я знаю, — кивнул Хэтфилд. — Да, я знаю, что они не все такие. Просто многих белых женщин жизнь в этом грязном обществе так испортила, что мы должны очень тщательно взвешивать каждый свой шаг. Это — большая проблема, и мы должны знать о ней. В любом случае мы намерены решить её, привести белых женщин в чувство и показать им, что их будущее с нами. И мы не сможем победить без привлечения на нашу сторону наших сестёр, господа.

После того, как Тони ушёл на пост, Чарли Вошберн вытащил две газеты.

— Наше маленькое убийство прошлым вечером в праздник святого Валентина заняло первые страницы и в «Дейли Асториан» и «Орегониан».

Хэтфилд взглянул на кричащие заголовки.

— Нда, я уверен, что если ты подсчитаешь длину колонок и минуты телевизионного времени, касающиеся этого дела, то увидишь, что Голдманам внимания уделено в пять раз больше, чем простым полицейским. Мёртвые евреи пользуются вниманием властей по высшему разряду. Ну, ладно, надеюсь, что сегодня или завтра мы сможем дать им ещё больше материала для трёпа. Хотя, похоже, это будет намного труднее, господа. Вчера вечером мы ликвидировали две невооружённые цели и попали Зверю в мягкое подбрюшье, как и предполагали. Но второе действие будет отличаться. Теперь мы должны атаковать вооружённых противников, которые умеют стрелять и будут вести ответный огонь. Нам нужно постараться напрячь для этого случая всю свою соображалку, и даже больше чем с Голдманами.

— А что слышно от нашей девочки в полицейском управлении? — спросил Вошберн.

— Сегодня она вышла на работу пораньше по просьбе Тэда Лира, из-за всего этого тарарама, — ответил Экстрем. — Крис сидит на диспетчерской связи и с шерифом округа Клэтсоп, и с полицейским управлением Астории, а также со скорой помощью и отделом пожарной охраны, так что она услышит всё, что нужно. Я сходил в операционный центр как раз перед тем, как ехать сюда, и принёс Кристи булочку с яйцом и печенье в пакете, как добрый старый папочка, беспокоящийся о своей маленькой девочке, ну, вы понимаете. Никто ничего не заподозрил: ведь я — просто старый Лен из хозмага с Комершел-стрит, который давно продаёт хорошим людям инструменты, стиральные машины и всякие приспособления.

Кристи рассказала мне об ужасном убийстве наших двух видных граждан, нужным потрясённым и испуганным тоном, прямо в комнате отдыха рядом с дюжиной полицейских и помощников шерифа, прохаживающихся снаружи. В полиции никого не подозревают во вчерашнем убийстве, но из того, что она слышала из разговоров, связанных с этим нападением вчера вечером, вместе с убийством лесбиянок в ноябре и таинственным исчезновением коллекции оружия Берта Филдса ясно, что все сигналы уходят в портлендский штаб ФБР, и определённо какие-то федералы уже на пути сюда. Кристи почти уверена, что они появятся сегодня.

— Ну и славно. Мы должны сделать это, — сказал Хэтфилд. — Мы с Крис говорили вчера и придумали шифрованные текстовые сообщения для наших разовых мобильных телефонов, которые позволят ей передавать нам довольно подробные донесения. Крис не должна звонить мне открыто, только в случае крайней необходимости, потому что я не хочу, чтобы кто-то из спецслужб на Родине, отслеживающих сотовую связь, услышал наши голоса, и особенно её.

Раздался звон микроволновки, и Чарли начал выкладывать бутерброды на бумажные тарелки и разливать кофе. Тут прозвучал другой звуковой сигнал, мобильного телефона Хэтфилда. Он взял мобильник и взглянул на маленькое зелёное окно, где высветились слова

«ВСТРЕТИМСЯ ЗА ОБЕДОМ?»

— Вот оно, — сказал Хэтфилд. — ФБР приезжает сегодня.

Он набрал в ответ:

«В КАКОЕ ВРЕМЯ?»

«ЕЩЁ НЕ ЗНАЮ, КОГДА СМОГУ ВЫЙТИ. ДАЙ МНЕ ПАРУ ЧАСОВ» — пришёл ответ.

— Отлично, это значит, что фибы будут в городе через несколько часов, так что давайте пробежим всё снова, — сказал Хэтфилд.

Пятеро мужчин присели у маленького стола «Муравей», глотая безвкусную еду из ночного магазина, перегретую в микроволновке.

Зак опять набрал текст:

«ТЫ КУДА ХОЧЕШЬ ПОЙТИ?»

Через некоторое время пришёл ответ:

«НЕ ЗНАЮ, ЛЮБОЕ МЕСТО ПОДХОДИТ».

— Всё в порядке, это значит, что полицейские пока не имеют никакого приличного описания нас или наших машин с прошлого вечера, по крайней мере, насколько ей известно, — сообщил Хэтфилд. — Никаких подозреваемых, никаких примет и ориентировок. Было темно, шёл дождь, и никто не должен был нас заметить, Если бы у них было описание или ориентировка на кого-нибудь, именно Крис передала бы их в эфир. Значит, мы можем рискнуть использовать те же самые машины, что и вчера вечером. Там достаточно богатый район, где внедорожники и другие «бензиновые обжоры» всё ещё довольно обычны, так что «юкон» не будет выделяться.

— Канал «Си-Эн-Эн» передал, что какие-то люди в ресторане случайно выглянули в окно и заметили двух мужчин в лыжных масках, которые потом скрылись вроде бы на внедорожнике, — сказал Вошберн.

— Мдаа, нам нужно ещё над этим поработать, — задумчиво произнёс Хэтфилд. — Никто ничего не должен был видеть. Все они должны были быть в туалете, когда началась стрельба. Нам нужно найти какой-нибудь способ дать понять это людям.

— Думаю, что ещё несколько трупов внесут полную ясность. Если это всё, что есть у полиции, то не проблема, — сказал Вошберн.

— Ну да, возможно ФБР удастся вытрясти что-то из этих людей в ресторане, что не смогла местная полиция. Следующее, что нам нужно знать — сколько их будет. Могут приехать от двух до дюжины агентов, в зависимости от того, решит ли Бюро заниматься этим делом Голдманов изо всех сил. Я хочу пристрелить хотя бы одного из этого стада, а ещё лучше двух, но если их целая свора, то нужно будет стрельнуть и бежать. Теперь мы должны вычислить самое вероятное место, где их подловить, чтобы Кот смог выстрелить.

Я считаю, что они обязаны показаться в одном из трёх мест: во-первых, это — центр города, в офисе местного шерифа или около него на Седьмой стрит или в здании суда на Комершел-стрит.

Во-вторых, аэродром Береговой охраны на 12-ой стрит в Уоррентоне, если они решат остаться на ночь. И в третьих — само место преступления. Наилучшим местом для нас был бы «Риголетто», потому что это прямо под открытым небом. Другие два объекта находятся в городе, и там соберётся большое число людей, плюс разные вооружённые враги, готовые открыть ответный огонь и преследовать нас.

— Я проехал по 39-й стрит по пути сюда, — сказал Вошберн. — Солнце только всходило, но везде было полно мигалок. Эти бедняги, должно быть, проторчали там всю ночь. Ёлки-палки, что они там делают?

— Видимо, они все кучкуются там, чтобы с восходом солнца прочесать район при дневном свете, — предположил Хэтфилд.

— Чарли притормозил, и я изучил эту толпу через видеокамеру с увеличением, пока мы ехали мимо, — сказал Ли. — Видеокамеры с телеобъективами хороши для наблюдения, так как бинокль слишком ясно показывает, что ты следишь за кем-то или чем-то. Но никто ничего не подумает, увидев каких-нибудь чудиков с видеокамерами, особенно снимающих место, где была стрельба, и вокруг бегает много полиции.

— Ну и славно. И что ты заметил? — спросил Хэтфилд.

— Они убрали с набережной все машины кроме полицейских, окружили площадку жёлтой лентой, а несколько полицейских и людей штатских ползали по земле на карачках. Думаю, искали улики, гильзы, следы шин или что-то в этом роде, — сказал Ли.

— Значит, они уже проводят судебную экспертизу, — сказал Хэтфилд. — Видимо, приехала группа полицейских экспертов-криминалистов из лаборатории штата, из Портленда или Сейлема. И, по всей вероятности, федералы не привезут с собой свою группу, что есть хорошо. Чем меньше фэбээровцев, тем больше шансов отбить парочку от полицейского стада, когда они пойдут за пиццой или ещё за чем-нибудь. Итак, вот моё учёное предположение. Два или более агентов ФБР собираются появиться на набережной 39-й стрит сегодня утром или сразу после полудня, даже если штатные и местные мальчики уже сделали свою работу. Фибы покрутятся в ресторане «Риголетто», только чтобы показаться и убедить местную левую верхушку, что они что-то делают. Вот там мы и должны их ждать, с Кошкиным Глазом, готовым к стрельбе.

— Командир, что вы с добровольцем Локхартом в конце концов решили с огневой позицией? — спросил Вошберн.

— Я хотел стрелять с того обрыва на южной стороне проезда Лейфа Эриксона, — сказал Локхарт. — Но это немного большая дальность выстрела, чем мне было бы удобно. А я хочу точно и надёжно попасть в одну или две мишени, на моём первом задании в Добрармии. И потом отход был бы хреновый: мне пришлось бы потратить первые секунды после выстрела или выстрелов, карабкаясь вверх-вниз по склону, чтобы добраться до тачки. Лейтенант одобрил лучший способ.

— Мы собираемся изобразить из себя ребят из доставки заказов и посмотреть, нельзя ли посадить Кота на крышу одного из домов «Проспекта Колумбии» на 39-ой стрит, — начал Хэтфилд. — Это снизит дальность выстрелов до 250–300 метров.

— Пустяк, — с уверенностью подтвердил Локхарт.

— Выйти из соприкосновения после выстрелов всё же будет немного рискованно, но само здание будет закрывать нас от наблюдения с набережной, и если мы рванём как черти по лестнице вниз на улицу, то сможем оказаться в нашей тачке и укатить секунд через тридцать, а то и быстрей, — сказал Хэтфилд. — Я походил там вчера в костюме и галстуке, спрашивая, нет ли у них каких-нибудь освобождающихся квартир, как будто я смогу когда-нибудь позволить себе жить у реки. Кстати, Лен, те фальшивые визитные карточки, которые ты получил для нас, пригодились.

— Они не фальшивые, — заметил Лен. — Я поставлял кое-какие детали водопроводчику, работающему в ресторане «Ше Шери», почти таком же дорогом, как «Риголетто». У них как раз проводилось одно из этих тупых соревнований вроде «Оставьте вашу визитную карточку в этой вазе и выиграйте бесплатный обед на двоих», так что, когда никто не смотрел, я разжился у них пачкой визиток. Хорошему интенданту нужно быть запасливым.

— Ты имеешь в виду, что действительно существует Мартин Винфри, который содержит ночной клуб «Мышеловка» в Сиэтле? — спросил Хэтфилд.

— По-моему, отдаёт пидорами, — хмыкнул Вошберн.

— Нда, если они свяжут моё посещение с сегодняшними событиями на набережной, мистеру Винфри придётся давать объяснение каким-нибудь сверхбдительным агентам ФБР, — улыбнулся Хэтфилд. — У них даже нет приёмной стойки при входе, а только небольшой офис продаж с девочкой, которая сидит за столом в день по четыре часа. Я уверен, что они по бедности не могут себе позволить секретаршу на полный рабочий день. Её там не будет, если мы придём до обеда. На передней двери есть наклейка «Системы охраны Стайнберга», но Чарли смог собрать об этой фирме немного больше данных. Похоже, он вполне освоился с обязанностями офицера разведки.

— Ну, в этом заслуга Лена, — пояснил Чарли. — Они пытались раскрутить его на небольшую сделку. Как можно догадаться по названию, «Системы охраны Стайнберга» — это отделение еврейской фирмы в Портленде с главной конторой в Евр-Йорке[19]. Эта фирма предположительно предлагает своим клиентам полные системы безопасности, патрулирование и тому подобное, но в основном фирма нацелена на корпорации или предприятия, от которых страховые компании требуют установки в их помещениях серьёзных охранных систем. Один из их продавцов старался «впарить» их Лену для хозмага, и я заглянул туда. За гораздо меньшую плату клиенту можно получить просто несколько наклеек обслуживания «Системы охраны Стайнберга» для своих дверей и окон или ограниченный набор услуг, например, ваши двери и окна могут охраняться только ночью или с десяти до шести утра или когда хотите.

— Но какая этим евреям выгода снижать цены на собственные услуги? — озадаченно спросил Локхарт.

— Есть много уловок. Клиент получает от «Стайнберга» поддельное свидетельство о том, что фирма установила систему охраны, которая полностью отвечает требованиям страховщика, так что фирма много экономит на страховании, не сильно раскошеливаясь, и делит «откат» с продавцом, отдавая ему, скажем, половину того, что выиграла на первом годовом взносе страховщику, — объяснил Вошберн. — Потом, если клиент захочет позже подстроить кражу или пожар, который уничтожит много переоценённого или несуществовавшего товара, у него будет прикрытие, а платить придётся страховой компании. Не забывайте, это жульничество сначала придумали в Нью-Йорке евреи и для евреев.

Кроме того, «Стайнберг» смог получить много государственных заказов для различных зданий складов хранения нерастаможенных товаров и административных зданий, части которых даже нет в природе, но на которые фирма годами получает ежемесячные выплаты в долларах налогоплательщиков. А также контракты с крупными застройщиками, вроде того еврейского консорциума, который застраивает «Проспект Колумбии». Одна кошерная рука всегда моет другую. Евреи всегда ведут дела только с другими евреями.

— Где ты всё это добыл? — спросил Хэтфилд.

— Да просто есть в Интернете, — засмеялся Чарли. — «Стайнберг» находился под следствием целую пропасть времени, на фирму бессчётное число раз подавали в суд, но они всё продолжают орудовать.

— Почему? — спросил Локхарт.

— Из-за крупных взносов на президентскую кампанию Хиллари Клинтон, — скривился Чарли.

— Я должен кое-что добавить, Чарли, — зло сказал Экстрем. — Считалось, что фирма «Системы охраны Стайнберга» обслуживает систему сигнализации того жилого дома в Портленде, где жила Кристина. Те двое черномазых, что изнасиловали и пытали её, запросто попали в дом. Никакого сигнала тревоги не было.

— Похоже, это была одна из их дешёвок, — мрачно процедил Вошберн. — Нельзя сказать точно, но, по-моему, вы наверняка запросто пройдёте и в «Проспект Колумбии». Жид, он и в Африке жид.

— Ладно, Кот, я хочу, чтобы мы заняли позицию в районе так, чтобы можно было попасть туда быстро, — сказал Хэтфилд. — Мы будем ждать в Приморском музее на Морском бульваре, где всегда полно оставленных машин, и любой проезжающий подумает, что мы — просто туристы, глазеющие на кораблики. Как только мы получим сигнал, что фибы в городе, выдвигаемся к «Проспекту Колумбии» и останавливаемся перед домами, как будто мы жильцы. Входим в здание через фойе с этими коробками, как я вам показывал, чтобы закрыть лица от камер наблюдения, на случай, если они работают. Все коробки протёрты?

— Со спиртом и жёсткой губкой, чистые, как слеза, — подтвердил Локхарт.

— Ну и славно. Больше не прикасайтесь к ним без перчаток. Мы собираемся бросить коробки, и я не хочу, чтобы фибы нашли хоть один отпечаток пальцев. Надеюсь, что ты действуешь отмычкой также хорошо, как говоришь.

— Когда никто не берёт тебя на работу, приходится как-то добывать пропитание, — пожал плечами Локхарт. — А я ещё никогда не голодал.

— Будем надеяться, что дверь на крышу не поставлена на сигнализацию, — продолжил Хэтфилд. — Я не смог попасть туда и сам проверить. Это должна быть хорошая огневая позиция, но если нет, придётся перейти к плану «Б».

— Что за план? — спросил Чарли.

— Если по какой-нибудь причине мы не сможем попасть на крышу жилого дома, или крыша не подойдёт, нам придётся вломиться в одну из квартир третьего этажа на северной стороне здания, с видом на реку, и стрелять из одного из окон, — пояснил Хэтфилд. — При этом возможно взятие заложников и их удержание, если кто-нибудь окажется дома. Я возьму сумку с липкой лентой и пластиковыми наручниками, которые мы использовали для связывания иракцев, а также этот маленький подарок от Лена.

Хэтфилд достал автоматический пистолет «Ругер» калибра 5,6 мм со спиленной мушкой и резьбой на дульном срезе ствола около 4 сантиметров, и длинным цилиндром, изготовленном из двух концентрических кусков водопроводных стальных труб, где во внутренней трубе были просверлены сквозные аккуратные отверстия, а пространство между двумя цилиндрами заполнено нарезкой из кухонной проволочной губки. Это был глушитель.

— Надеюсь, нам не придётся воспользоваться этими штуками. Мне было бы особенно жаль застрелить какого-нибудь бедолагу, который просто не поймёт, что нужно сесть и заткнуться. Я правда не хочу, чтобы мы начали революцию здесь, на Северном берегу, с убийств белых жителей.

— Всё это предполагает, что типы из ФБР точно появятся на 39-й стрит, — сказал Вошберн. — А что, если нет?

— Как только мы узнаем, что фибы в городе, и если они не покажутся на месте преступления до вечера в приемлемое время, придётся искать их, что-то придумывать и брать их где-нибудь на лету, — ответил Хэтфилд. — Вот почему я хочу, чтобы вы были в двух разных машинах.

— У нас есть транспорт с прошлого вечера, а у меня — старый синий пикап от Жюля Кормана, с поддельными номерами, — напомнил Экстрем.

— Хорошо, Лен, ты с Тони возьмёшь грузовик, — приказал Зак. — Вам нужно прокатиться в Уоррентон на случай, если фибы направятся на аэродром Береговой охраны, чтобы воспользоваться федеральной компьютерной системой, закрытой связью или остановиться в помещении для приезжих на ночь. Бригада сообщила нам, что агенты полностью отказались от остановок на ночь в мотелях, и всегда остаются на военных объектах, а в некоторых случаях в специальных защищённых квартирах, которые федералы оборудовали для этих целей.

Может, вы найдёте какой-нибудь предлог, чтобы быть поблизости от стоянки Уолгрин на 101-й, рядом с мостом через залив Янгс. Если они двинут на базу, то проедут точно мимо вас, и вы сможете их достать. Чарли, ты с Ли должен держаться в районе офиса шерифа, потому что мы надеемся, что там они покажутся в первую очередь. Сможете обнаружить их, отлично, дайте мне знать. Или ждите, пока я не свяжусь с вами. Мы все используем один код, но Кристина будет звонить мне и только мне: она даже не знает о вас. Я передам вам всё, что она скажет, на обе ваши машины. Основная инфа, которую мы надеемся получить от неё, это число голов фибов, хоть какие-то описания, и что у них за машины.

Теперь, по этому же вопросу, некоторые интересные сведения, которые передал мне адъютант бригады, когда я был в воскресенье в Портленде, — продолжил Хэтфилд. — Очевидно, после событий 22 октября был введён какой-то план действий в особых обстоятельствах, и первой заботой ФБР стала их собственная безопасность, что для них обычно. ФБР обзавелось целым флотом специальных бронированных автомобилей для своих агентов, а не одним на всех. Наши цели могут пожаловать на чём угодно от «лексуса» до внедорожника и недорогого «форда» или «шевроле», но их внешний вид обманчив. Эти федералы будут не с правительственными, а с обычными номерными знаками Орегона. Идея всего этого разнообразия — смешаться с потоком, а не выделяться, но федералы сделали одну идиотскую ошибку, и она всё угробила. Все окна этих машин тонированы, в нарушение закона, чтобы нельзя было заглянуть внутрь. Можно считать, что любой автомобиль с полностью тонированными окнами, который вы увидите, федеральный. И не спрашивайте меня, почему они так явно лоханулись.

— Потому что они — тупые, — высказался Экстрем.

— В точку, и это обнадёживает, — улыбнулся Хэтфилд. — У любого агентства, которое творит глупости вроде этой, не хватит ума поймать нас, ребята, верно? Теперь о броне. Мы ещё не смогли взглянуть на одну из этих штук вблизи, но думается, что у машины современное бронированное шасси из стали и алюминиевого сплава в оболочке из литой прочной пластмассы на нейлоновой основе, поэтому она не такая тяжёлая как из чистой стали. Окна и ветровое стекло из первоклассного пуленепробиваемого стекла, которое на самом деле вовсе не стекло. Это так называемый поликарбонат. Не спрашивайте меня, что это такое, но материал останавливает всё, что до сих пор мы бросали в него, и не только в Орегоне. Бензобак самозатягивающийся и будто бы может выдержать попадание зажигательной пули. Шины радиальные, из какой-то волшебной стали, и вроде бы, устойчивы к проволочным ежам и минам, а днище машины не стальное, а из этих покрытых нейлоном листов, так что они не магнитные. Усиленная подвеска для дополнительной грузоподъёмности, замкнутое кондиционирование со специальными фильтрами, которые не пропускают наружный воздух, любой слезоточивый газ или другие газы, ну, вы понимаете. Эти правительственные машины — не танки. Машины могут быть уничтожены самодельной бомбой на обочине дороги точно так же, как наши «хаммеры» в Ираке, и мне интересно посмотреть, что сделает с ними РПГ. Но главное — агенты ФБР в машине, видимо, будут защищены от одиночной винтовочной пули.

— У меня целый магазин армейских бронебойных патронов с вольфрамовым наконечником калибра 9 мм, если это поможет, — заметил Локхарт.

— Должно, — ответил Хэтфилд. — Часто это так называемое пуленепробиваемое стекло ведёт себя странно, и если стрелять в него под прямым углом и часто, оно бьётся, как мы много раз видели в Багдаде. Нет совершенно пуленепробиваемых материалов. Но это — не тот шанс, на который мы можем надеяться. Мы должны подловить их вне машины. В некоторых особых случаях мы должны быть в состоянии выкурить их. А, Лен?

Экстрем подтянул пластиковую спортивную сумку к своему месту и вынул два тёмных, цилиндрических предмета.

— Они грубые и не слишком мощные, но могут грохнуть. В конце концов я решил не использовать полихлорвинил, потому что нам, возможно, понадобится эффект шрапнели, так что это — железная труба с крышкой с одного конца, в каждой бомбе три шашки общего или садового динамита, другой конец с переходником, как видите здесь, а это — огнепроводный шнур, торчащий из устройства. Оба шнура дают задержку шесть — семь секунд до взрыва.

Хэтфилд кивнул.

— Моя идея в том, что в случае, когда мы на месте и готовы стрелять, а их машина неподвижна, надо закатить одну из этих бомб под бибику, фургон или что у них там будет. Она может не пробить взрывозащиту, но должна изрядно шмякнуть фибов, сбить с толку, поджечь машину или внушить, что она вот-вот взорвётся, в общем, достаточно напугать, чтобы они выскочили из машины. Чарли, ребята, возьмите одну из бомб, а Лен, ты с Тони — другую.

Дальше, оружие для этой операции: снова напоминаю, что мы сталкиваемся с вооружёнными противниками, которые откроют ответный огонь, если мы дадим им такую возможность. Каждому из нас нужен пистолет, и конечно, не «э-средство», а калибра 9 мм или больше, который можно использовать в перестрелке, если до неё дойдёт. У одного человека в машине должен быть дробовик. Лен принёс два дробовика 10-го калибра из филдовского запаса, дробь «два нуля» и пули на оба ствола. Кроме того, второй человек в каждой машине будет с автоматом.

— Чур, мой «Хеклер-Кох», — сказал Лен. — Чарли, я принёс тебе «Узи», ведь ты с ним отлично управлялся во время наших стрельб в карьере. И обоймы к нему.

— А мне? — спросил Зак с улыбкой.

— Ты получишь настоящий подарок из прошлого, из шкафа Берта Филдса, — сказал Лен с улыбкой, вынимая небольшой и круто выглядящий ствол. — Старый пистолетпулемёт «М-3». Я выбрал его, потому что у нас уйма патронов калибра 11 мм. Мне показалось, что он тебе понравился на стрельбах. И потом тебе нужно что-то достаточно небольшое, чтобы вошло в ту коробку, что ты предложил доставлять в эти дома.

Хэтфилд кивнул.

— Ну, хорошая мысль. Ладно, Чарли и Ли, если и когда Кристина или вы сами сможете засечь этих фибов, можете преследовать только одну машину и должны следовать за ними везде, что бы они ни делали, на приличном расстоянии, и дайте знать мне и Коту по связи, в какую сторону они двигаются. Понятно? Только одна машина. Если их будет десяток, и они поедут с сопровождением, придётся отступить, покружить около них некоторое время и посмотреть, нельзя ли от них отбить одну-две. Я не хочу браться за целую вражескую спецгруппу. Мы должны действовать как «Болотный лис», бить и убегать, чтоб завтра снова нападать.

Если они появятся на набережной 39-й стрит, Кот и я должны быть на позиции, и возьмём их там. Чарли, если они действительно появятся, я хочу, чтобы ты проехал дальше с милю по проезду Лейфа Эриксона и свернул налево на дорогу к Танг Пойнт, как будто ты двигаешь в «Трудовой корпус» или к тем контейнерным докам внизу холма. Там на боковой дороге ждите нашего сигнала и потом медленно двигайтесь в город. Вы должны встретить нас на полпути, где поворачиваете и следуете за нами в готовности встретить и уничтожить любых преследователей, возможно, тем фейерверком, который Лен только что дал тебе. Если всё пройдёт хорошо, сворачиваем на Джон Дей Роуд и едем обратно в Наппа.

— О'кей, старый бандит, — сказал Чарли.

— Да, это — при условии, что они направляются к набережной. В противном случае, если ФБР направится по мосту через залив Янгс в Уоррентон, ты сообщишь мне, а я передам Лену и Тони, которые должны пить кофе эспрессо или вроде того около Уолгринз. Кот и я бросаем нашу позицию и мчимся к вам. У них там нет никаких бетонных блоков, а только новая ограда из сетки, через которую всё видно. И мы будем кружить вокруг станции и выяснять, нельзя ли Коту пальнуть с крыши «юкона», если удастся. Тут мы будем действовать без подготовки и рисковать.

— А что, если они выкинут что-нибудь неожиданное вроде поездки в дом Голдманов, прогулки на завтрак «У Милашки» или ещё что-нибудь? — спросил Чарли.

— Рискните позвонить мне открыто. Ты можешь быть священником Грином, я буду дьяконом Уайтом, и позвонишь мне по церковным делам. Придумай какую-нибудь ерунду, но назови место, где они остановились. Кот и я двинем туда и попытаемся засечь их, а Кот может встать на крышу нашей машины и снять их через окно ресторана или как получится, — решил Хэтфилд.

— Ребята, наша малышка из центра говорит, что они вот-вот появятся. Пора двигаться и сделать их. Я не хочу таскаться за этими хмырями по всему городу целый день. Чем больше затягивается такая операция, тем больше шансов, что что-нибудь пойдёт не так. И последнее напоминание, господа, — мрачно добавил Хэтфилд. — Они — злодеи и натворили много гнусных дел. Я, например, думаю, что за ними всё ещё неоплаченный долг за Сэма и Вики Виверов.

Есть моменты, когда месть совершенно справедлива, и это один из них. Но это больше, чем месть, намного больше. Сегодня мы не просто даём урок ФБР, мы шлём весть «Джо Шесть-Банок»[20]. Джо должен понять, что эти люди больше не хозяйничают на Северо-Западе, и что, когда он видит, что ему не следует, или у него возникают какие-то проблемы с Добрармией, то звонок в полицию или ФБР — последнее дело. Потому что фибы не могут защитить даже самих себя, а тем более Джо и его семью. Речь об уничтожении надёжной монополии оккупационных вооружённых сил и убеждении «Джо Шесть-Банок и его Джейн» в том, что независимо от их выбора, звонок в ФБР для них не выход.

Запищал мобильник.

— С другой стороны, я должен ответить на этот звонок. Хэтфилд взял мобильник и увидел сообщение:

«ВРЕМЯ ОБЕДА ПОДТВЕРЖДАЮ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ».

— Фибы прибыли в офис шерифа. Чёрт, рановато они, — чертыхнулся Зак.

И набрал ответ:

«ТЫ ОЧЕНЬ ГОЛОДНАЯ?»

Через минуту пришёл ответ:

«ПИЦЦА НА ДВОИХ СОЙДЁТ».

«ПИЦЦА НАДОЕЛА. ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЁ, ПОЖАЛУЙСТА»,

— ответил Зак.

«ХОТ-ДОГ» ДЛЯ ТЕБЯ, КИТАЙСКОЕ — МНЕ»,

— пришло в ответ.

«ЧТО БУДЕМ ПИТЬ?»

— спросил Зак.

«ЗЕЛЁНОЕ ПИВО, СКОРО ДЕНЬ СВЯТОГО ПАТРИКА»,

— появились слова на маленьком экране.

«ПОНЯЛ, СООБЩИ МНЕ, КОГДА»,

— ответил Зак и закончил сеанс связи.

— Боже, — сказал он тихо, качая головой. — Удача с нами. Лучше быть не может.

Всего два агента ФБР, один белый и одна женщина-азиатка, на зелёном внедорожнике. Поехали, ребята!

* * *

Специальный агент ФБР Рабанг Миллер почти вломилась в комнату отдыха в офисе шерифа округа Клэтсоп. За десять лет службы в Бюро Миллер считала, что овладела сочетанием броской деловитости, железной уверенности и некоторого высокомерия. По её мнению это необходимо, чтобы показать толпе неотёсанных местных полицейских, что к чему, что теперь на сцену выходят настоящие игроки, и этим увальням и пожирателям пончиков лучше подчиняться. Миллер выросла среди американских военных и поэтому впитала много жаргона и беззаботного отношения к жизни, что сослужило ей хорошую службу на работе и всегда производило впечатление на начальство. Мнения низших форм жизни вроде местной полиции какой бы то ни было расы для неё не имели значения.

Рабанг Миллер была маленькой женщиной с кожей цвета апельсина, с длинными чёрными волосами, собранными в жёсткий пучок, в тёмно-зелёном брючном костюме и курткой в тон, чтобы прикрывать пистолет в пристёгивающейся сбоку кобуре — 9-мм «Глок» со специально изменённой рукояткой, чтобы она подходила агентам-женщинам с маленькими руками.

Миллер была филиппинкой, дочерью проститутки из бара в Субик-Бей. Отцом Миллер был неизвестный американский военный неопределённой национальности и расы, но, судя по её внешнему виду, скорее всего, какой-то латиноамериканец. Миллер, начав, как и её мать, в 14 лет работать проституткой, в конце концов, достигла конечной цели жизни, о которой мечтали все филиппинские профессионалки из баров. Она вовсю трахалась с тупым алкоголиком, неотёсанным белым сержантом из Северной Каролины, чтобы он женился на ней и увёз в Великий Золотой Рай — США.

Рабанг не ждала свою зелёную карту требуемых два года, и как только вышла из аэропорта, не стала терять время, чтобы её заполучить. Через три месяца после прибытия на квартиру для женатых в Форт-Брэгг, Миллер заплатила местному филиппинцу — мойщику посуды 50 долларов, чтобы он вывел её на задворки своего ресторана и избил до полусмерти. После избиения она побежала к местным полицейским, а оттуда к начальнику военной полиции базы, плачущая, в синяках и крови, с ужасной историей о пьяном сексуальном и физическом насилии со стороны жестокого мужа. Рабанг сразу же получила зелёную карту в соответствии со специальным положением закона иммиграции США, хорошо известному каждой шлюхе на Филиппинах, но почему-то неизвестному американским солдатам, думающим не мозгами, а половыми органами. Сержанту Миллеру впаяли пять лет, чтобы в Левенуэртской тюрьме он попытался протрезветь и понять, что же, чёрт возьми, с ним произошло. С тех пор эта сильная и отважная цветная женщина поднималась всё выше и выше.

Рабанг прошла все доступные программы позитивной дискриминации для цветных в Брэгге, университете Дьюка, получила юридическую степень, затем попала в офис федерального прокурора. Оттуда она проскользнула в ФБР в качестве платы за непредъявление официальных обвинений в сексуальных домогательствах федеральному судье, который был её боссом. Она сохранила фамилию Миллер, потому что все её изначальные иммиграционные документы были на это имя, а ей не хотелось, чтобы их официально рассматривали при перемене, что могло раскрыть определённые несоответствия вроде её возраста и того факта, что её брак с сержантом формально был половой связью с несовершеннолетней.

Теперь Рабанг была замужем за другим судьей в Портленде, и жила в двадцатикомнатном особняке колониального стиля, в богатом закрытом пригороде, с 13-летним сыном-мулатом, который уже сидел на кокаине, и положила глаз на своего начальника в Бюро, чтобы найти какой-нибудь способ замять эту историю. Миллер уже устраивала своему нынешнему начальнику двухчасовые спектакли в стиле Субик-Бей в ряде мотелей за городом, выискивая его слабые стороны, и всё, что она могла использовать, чтобы его сковырнуть. Но дополнительное удачное раскрытие парочки дел, конечно, не помешало бы её карьере. Раскрытие убийств Голдманов и поимка банды белых расистов — внутренних террористов были бы хорошей путёвкой наверх.

Партнером агента Миллер был специальный агент Брайан Пангборн. Пангборн являл собой тип агента, который далеко пошёл бы при старых порядках времён Дж. Эдгара Гувера. Это был высокий, худой человек с рыжеватыми волосами и голубыми глазами, привлекательный в своём свежевыглаженном костюме и сверкающих туфлях, с короткой причёской, защитник футбольной команды в средней школе, а позднее — звезда в Техасском политехническом университете, с юридической степенью, которую он получил после настоящей учёбы и тяжёлой работы.

Пангборн был женат на женщине, хорошенькой как кукла Барби, и жил с двумя детьми в пригородном двухуровневым доме — ранчо. Хотя Пангборн не был одним из мормонов, которых Гувер продвигал в первую очередь, он не пил, не курил и был постоянным прихожанином и активным членом религиозных организаций «Хранители Завета» и «Клуб 700».

Пангборн стал третьим партнером Рабанг Миллер за два года, с тех пор, как она пришла в офис в Портленде. Два её прежних партнёра подали рапорты о переводе, и он сам был готов сделать то же самое. Он вынужден был признаться самому себе, что ненавидит назойливую мелкую азиатку, присутствие которой походило на постоянный скрежет ногтей по стеклу. У Пангборна был один серьёзный недостаток для агента ФБР: он страдал от случающихся время от времени приступов собственных мыслей и инициатив. И он понимал, что в сочетании с его расой и полом этих недостатков характера достаточно, чтобы навсегда испортить его карьеру в Бюро. Пангборн уже решил забрать документы после двадцати лет работы и попробовать себя в федеральных или корпоративных службах безопасности, может быть, в НАСА или в одной из крупных нефтяных компаний Хьюстона.

Рабанг Миллер шагнула к ближайшему помощнику шерифа за письменным столом. И рявкнула: «Где шериф?» Отработанным жестом махнула своим значком и удостоверением: «Миллер и Пангборн, ФБР».

Рабанг никогда никому не представлялась без размахивания значком, и всегда у всех создавалось впечатление, что она сама ждёт, что вот-вот зазвучит её собственная музыкальная заставка.

На помощника это не произвело заметного впечатления: «Я узнаю, на месте ли он». И поднял трубку: «Тэд, тут эти люди из ФБР».

Другой помощник вошёл в комнату отдыха.

— Эй, кто здесь водитель зелёного «крайслера аспен» с запрещёнными тонированными стёклами, который стоит на моём месте в гараже? — крикнул он на всю комнату.

— Это наша машина, — отозвалась Рабанг. — А в чём дело?

— Ну, я просто выпишу тебе штраф на 250 долларов! — отчеканил помощник. — Тонирование незаконно, а также занятие моего места на стоянке, чёрт побери!

— Мы — агенты ФБР! — в ярости прошипела Рабанг.

— Так что вы не должны подчиняться законам как все? — спросил помощник. — Ой, простите мою глупость! Что за вопрос!

На одном конце комнаты отдыха находилась приподнятая площадка, огороженная тремя стенками, где размещались общие радиостанции правоохранительных органов и экстренных служб «911», диспетчерская рация, карты и щит со схемой подразделения. Никто не обращал внимание на стройную девушку-блондинку в кофточке с длинными рукавами и в брюках, сидящую за компьютером с надетой радиогарнитурой. Девушка спокойно наклонилась, посмотрела, а потом украдкой достала мобильный телефон и начала набирать текстовое сообщение.

Тэд Лир пришёл из своего кабинета и протянул руку. Это был на удивление молодой человек среднего роста, с тёмно-рыжими волосами, стройный и мускулистый.

— Привет, — сказал он, изображая вежливую улыбку и протягивая руку. — Тэд Лир, шериф округа Клэтсоп.

— Миллер и Пангборн, ФБР, — бросила Рабанг резким отрывистым голосом, как сержант-инструктор по строевой подготовке, и снова махнула удостоверением. Она «не заметила» протянутую руку шерифа, но Пангборн протянул ему свою и пожал его руку перед тем, как пренебрежение стало очевидным.

— Брайан Пангборн, — сказал он с искренней теплотой. — Рад познакомиться с вами, шериф.

— Похоже, здесь болтается очень много людей, а прошло уже четырнадцать часов после громкого убийства, — сказала Рабанг, неодобрительно оглядывая комнату отдыха. — Я вижу, шериф, что твой отдел не придаёт особой важности преступлениям ненависти. У тебя это второе двойное убийство за три месяца, и оба случая, несомненно, мотивированы ненавистью к сексуальной ориентации в первом случае и расовой ненавистью во втором. Почему все твои люди не отбивают ноги о тротуары, или ещё лучше, не выбивают из ваших местных расистских выродков ответ на вопрос о том, кто убил Джейка и Ирэн Голдман?

— Мы здесь немного старомодны, спецагент, эээ, Миллер, — спокойно ответил Лир. — Перед тем как начать бить людей, мы хотели бы задать им вопросы. Кстати, вы сказали, что убийства здесь вчера вечером произошли на расовой почве?

— Ясное дело! — взвизгнула Рабанг. — По нашей информации, фашиствующие террористы позвонили в местную газету и взяли на себя ответственность!

— Да, кто-то звонил редактору «Асториан», — подтвердил Лир тем же спокойным тоном. — Нет, мне интересно, почему вы использовали термин «на расовой почве»? Не думал, что евреи — это раса.

Миллер вдруг осеклась, поняв, что неосторожно сделала опасную ошибку в политкорректной терминологии, о которой не должно стать известно её начальству.

— Ну, ты понял, что я имела в виду, — запнувшись, пояснила она. — Лица иудейского вероисповедания относятся к одной из официально признанных и политически защищённых специальных категорий пострадавших. Все правонарушения против евреев в соответствии с законом являются преступлениями ненависти.

— Конечно, являются, — согласился Лир. — Не могли бы вы пройти в мой кабинет?

Оказавшись внутри кабинета Лира за закрытой дверью, Рабанг, как змея, набросилась на него снова.

— Ладно, кончай эту фигню, шериф! Ты чертовски хорошо знаешь, что у вас совершено четыре убийства на почве ненависти плюс исчезло большое количество частного огнестрельного оружия, а Добрармия взяла на себя ответственность за убийства прошлым вечером! Пора тебе проснуться и почувствовать запах кофе. Здесь, в вашем маленьком туристическом раю у тебя под носом орудует расистский эскадрон смерти, и мы прибыли, чтобы обеспечить его быстрое уничтожение!

Офис в Портленде не потерпит такой позорной проволочки, которая произошла после убийства Элизабет Кинг и Марты Праудфут. Если ты не добьёшься результатов за сорок восемь часов, прокурор США в Портленде в соответствии с Патриотическим законом возьмёт эти дела в своё ведение как относящиеся к внутреннему терроризму. Бюро полностью займётся ими, и скажу тебе прямо, что эти убийства и кража оружия не единственные вещи, которые мы будем расследовать!

Лир не обратил внимания на угрозу. Он сел за свой стол и ответил спокойно и вразумительно, как будто пытался что-то объяснить упрямому ребёнку.

— Как я уже неоднократно докладывал федеральному прокурору, генеральному прокурору штата Орегон и сотрудникам вашего собственного офиса, не было никаких проволочек с убийствами Лидди Кинг и Марты Праудфут, — терпеливо произнёс Лир. — Дело до сих пор не закрыто, и мной назначены следователи, продолжающие расследование. Причина, что мы никого не арестовали и не обвинили, простая. Мы понятия не имеем, кто это сделал. Это был не муж, потому что он сидел здесь в тюрьме по ордеру на задержание для профилактики потенциального насилия в семье, а также в ожидании обвинения за слова ненависти. Кто бы это ни был, он не оставил нам ни крошки, ни капли улик для судебных экспертиз. Верно, кто-то написал на стене «Добрармия», но это могло быть уловкой, чтобы направить нас по ложному следу.

— Ты прекрасно знаешь, что со времени теракта 11 сентября доказательства не нужны! — выкрикнула Миллер. — Патриотический закон даёт и местным и федеральным правоохранителям широкие полномочия для предотвращения как зарубежного, так и внутреннего терроризма, для защиты жизни, имущества и безопасности в Соединённых Штатах! Если у тебя в мозгах есть хоть пара извилин, то, как сотрудник правоохранительных органов, ты знаешь или должен чертовски хорошо знать каждого человека в твоём округе, кто смеет таить в себе расистские мысли!

— Должен согласиться, что ещё никогда и никого не арестовывал за его мысли, — признал Лир.

— Ну, блин, с двумя убитыми евреями на твоём пороге, не думаешь ли ты, что самое время начать? — завопила Рабанг вне себя от злобы. — Ты должен знать, кто эти люди! Это твоя работа — знать!

— Нет, мэм, я не знаю, — устало сказал Лир. — С кого начать? С кого-нибудь, кто выражал недовольство, что потерял работу из-за нелегала-иностранца или работника, взятого в соответствии с «позитивной дискриминацией»? С того, чьего сына когда-либо не приняли ни в один колледж, а потом загнали в армию и убили в Пидорстане? С любого, кого когда-нибудь посадили в тюрьму за неуважение к суду, потому что он не смог заплатить своей кредитной карточкой компании после того, как она подала на него в суд?

Или с кого-нибудь, у кого пожилой родственник в доме престарелых получил смертельный укол и был «законно» убит в соответствии с законом о качестве жизни пожилых граждан? С любого, у кого когда-нибудь ребёнок был изнасилован, убит или изувечен, или его мозги «испеклись» как яйцо от наркотиков здесь, в нашем Дивном Новом Мире. Или того, кто когда-нибудь шёл через общественный парк со своими детьми и увидел двух существ из стран третьего мира, совокупляющихся как собаки под деревом? С кого мне начать? Нет, я действительно хочу знать. Раз мы просто вытащим имена из шляпы, кого бы вы хотите, чтобы я арестовал для начала за неодобряемые мысли?

И Пангборн и Лир понимали, что это был крайне опасный разговор, и если Лир продолжит в том же духе, у него есть все шансы покинуть свой кабинет в наручниках по обвинению со стороны федеральных властей в речах ненависти, но тот никак не мог с собой совладать. Пангборн поймал взгляд Лира и покачал головой. Он вмешался до того, как Миллер успела взорваться.

— По правде говоря, шериф, нам довольно любопытен один человек, который, по нашему мнению, из тех типов, что могут быть склонны ввязаться в расистскую деятельность или внутренний терроризм, — сказал Пангборн, вытаскивая записную книжку. — Человек по имени Джесси Локхарт. Возраст 29 лет, ветеран войны, часто безработный, белый мужчина с давними психологическими проблемами и несколькими арестами за преступления на почве ненависти, но он, кажется, как-то ускользнул. Человек, который, похоже, не умеет контролировать свой язык или кулаки в присутствии меньшинств. Он соответствует профилю. Вы связывали Локхарта с этими убийствами?

— Да, связывали, — сказал Лир, радуясь возможности вернуться к делу с опасной дорожки свободомыслия. — Ты забыл упомянуть, что Локхарт Кошкин Глаз был награждён и медалью «Серебряная звезда» и медалью почёта Конгресса[21]. Он был одним из лучших снайперов в Ираке.

— Ну и что? — спросила Рабанг. — Ты приказал забрать его?

— Да, я намерен поговорить с ним, как только смогу его найти, — ответил Лир. — Два помощника ходили за ним к его дому-прицепу сегодня рано утром. Не было ни его самого, ни его грузовика.

— Ну, так вот тебе! — торжествующе воскликнула Рабанг.

— «Кошкин Глаз»? — с интересом спросил Пангборн.

— Рассказывали, что в Ираке он мог видеть в темноте, как кошка, без прибора ночного видения или инфракрасного прицела, — начал Лир. — Что Джесса не было дома, не доказательство, что он что-то натворил, и, честно говоря, это для него обычное дело. Он вполне мог просто напиться. Тем не менее, я не подозреваю его ни в одном из убийств. Почерк не тот. Прежде всего, проблемы Локхарта, похоже, не с лесбиянками или евреями. У него всегда были драки с мексиканцами или, кхм…людьми полинезийского происхождения, — сказал он, взглянув на Рабанг. — Во-вторых, Кот — стрелок, пожизненный охотник, меткий, каких я никогда не встречал. Эти убийства были совершены с близкого расстояния, Кинг и Праудфут — из дробовика, а супругов Голдман — из пистолетов, двумя нападавшими в масках, которых мельком видели несколько посетителей ресторана.

Наконец, Локхарт имеет бесспорное алиби в случае Кинг и Праудфут. В июле Локхарт находился на стационарном лечении от алкоголизма в реабилитационном центре Министерства по делам ветеранов в Лонгвью, и ночной дежурный клянётся, что тот оставался там всю ночь. Когда мы найдём его, я спрошу, где он был вчера вечером, скорее всего, на полу какого-нибудь бара, и если он не сможет вспомнить о своём местопребывании, тогда мы возьмёмся за него плотнее. Это называется должной полицейской процедурой, агент Миллер. Когда вы не стараетесь подогнать улики под вашего подозреваемого, а, наоборот, подозреваемый должен соответствовать имеющимся у вас уликам. Даже после теракта 11 сентября. По крайней мере, так мы здесь работаем.

Пангборн почувствовал, что настало время помешать новому столкновению между Рабанг и шерифом: она выглядела как бомба, готовая взорваться от политкорректного негодования.

— Теперь о том звонке в вашу местную газету, указавшем на убийц пары Голдманов прошлым вечером, шериф? — спросил он, готовя свой переносной компьютер.

— Звонили не в газету, а домой Стиву Фелпсу, редактору «Дейли Асториан», около 9 часов вечера. Звонивший представился неким капитаном О'Нилом из Добровольческой армии Северо-Запада. Как я понимаю, это имя принято у этих людей для использования в такого рода делах?

— Ну да, они украли его у Временной ИРА, это имя упоминалось в газетах и по ТВ, — ответила Рабанг. — Этим именем мог воспользоваться кто угодно.

— Вы правы, — любезно согласился Лир. — Он попросил Стива дословно записать своё сообщение. Вот оно.

Лир взял со стола лист, вырванный из блокнота, и прочёл: «В 8 часов вечера 14 февраля боевое подразделение роты «Г», Первой портлендской бригады, Добровольческой армии Северо-Запада провело операцию принуждения в соответствии с общим приказом номер четыре, отданным Советом Армии 24 ноября прошлого года, который предписывает всем небелым, в том числе евреям, покинуть территорию Северо-Западной Американской Республики. Соответственно Добрармией за неподчинение данному общему приказу были расстреляны Джейкоб и Ирэн Голдман. Со всеми евреями и небелыми, задержанными Добрармией, будут обращаться таким же образом».

Лир отложил лист.

— Это всё. Полагаю, что это очень похоже на их стиль? — спросил он.

— Да, это их расистский, фашистский, антисемитский жаргон, — прорычала Рабанг. — А ты всё ещё будешь отрицать, что у тебя в округе орудует одна из таких банд расистов-убийц, шериф?

— А я никогда и не отрицал, что есть, — запротестовал Лир. — Может быть, у нас, спаси Бог. Но заметьте, что они заявили о Портлендской бригаде. По-моему, очень вероятно, что стрелки приехали сюда оттуда, из вашей вотчины в городе.

Рабанг закипала всё больше и больше.

— Слушай, шериф, ты должен очень быстро выйти из своего периода отрицания, потому что я начинаю сомневаться в тебе.

— Мы проезжали мимо места преступления по пути сюда и видели там полицию. Команда судебных экспертов полиции штата Орегон уже здесь? — перебил её Пангборн.

Он привык постоянно сдерживать Рабанг, но это становилось всё труднее и неприятнее.

— Да, они сейчас там, и я сам только вернулся оттуда, когда вы прибыли, — ответил Лир. — Я был там всю ночь, если это хоть чуть улучшит ваше мнение о моём служебном рвении, агент Миллер, но найти ни черта не удалось. Дождь смыл все следы, и они, должно быть, использовали револьверы, потому что патронных гильз мы не нашли.

— Или если это были настоящие профи, и они подобрали свои медяшки, — заметил Пангборн.

— Возможно, — уступил Лир. — Предварительное заключение судебно-медицинского эксперта — пистолетные патроны средней мощности, 9 мм, с наконечниками, «девастейторы» или что-то подобное. Оба получили по одной пуле в грудь и по две — в голову. Судя по брызгам крови, контрольные выстрелы в голову были сделаны, когда они упали на землю. По-моему, это выглядит довольно профессиональной и чертовски хладнокровной работой. Похоже на дела, что мы видим в Портленде, Сиэтле или Спокане.

— Мы сами взглянем, — вставая, проворчала Рабанг.

— Развлекитесь до упаду, — весело сказал Лир, довольный, что отделался от них. — Агент Миллер, если вы, ребята, сможете там найти хоть что-нибудь, что я пропустил, то приглашаю вас на ужин, когда «Риголетто» снова откроется.

Рабанг отклонила его мирное предложение.

— Чушь, — ответила она. — Я тебя предупредила. Или ты наденешь наручники на этих расистских ублюдков в течение сорока восьми часов, или прокурор США заберёт это дело себе, а ты можешь рассчитывать на место охранника в «Майти Март».

И вышла с гордым видом, а Пангборн — за ней, и, обернувшись в двери кабинета, посмотрел на Лира, беспомощно пожав плечами. Лир дружески махнул ему, жестом признания беспомощного недовольства белых мужчин из всех слоёв общества, недовольства, которое на протяжении многих лет росло всё больше и больше. Когда дверь закрылась, Лир включил внутреннюю связь.

— Диспетчер, — ответил женский голос.

— Привет, Крисси, — устало произнёс Лир. — Крисси, можешь связаться с Лео Галли около «Риголетто» и сказать ему, чтобы он передал полицейским на месте и тем судмедэкспертам из штата, что их ждёт поучительный опыт от посещения двух обаятельных людей из ФБР? Они сейчас к ним подъедут.

— Конечно, шериф! — радостно чирикнула Кристина Экстрем. — Я сейчас же дам знать ребятам!

* * *

После получения от Кристины первого сигнала, Хэтфилд и Локхарт Кошкин Глаз поехали прямо к кооперативу «Проспект Колумбии», а остальные добровольцы направились каждый к своей позиции. Было утро рабочего дня, и на стоянке у кооперативных домов было довольно свободно. Хэтфилд осторожно завёл «юкон» задним ходом за дальнюю восточную сторону здания.

— После атаки мы спустимся по наружной лестнице, — сказал он Локхарту. — Будем надеяться, что те деревья и край здания скроют нас.

Они вышли из внедорожника. На обоих были джинсы, лёгкие брезентовые ветровки неопределённого цвета, но с глубокими карманами, свёрнутые лыжные маски на головах, похожие на бейсболки, и лёгкие спортивные кроссовки на ногах.

Зак с Котом находились менее чем в 400 метрах от площадки на набережной и всей полицейской суматохи, но жилой дом закрывал обзор. Хэтфилд осмотрел район. Похоже, поблизости никого не было.

— Теперь перчатки, прежде чем войдём, чтобы мы нигде не оставили ни единого отпечатка, — приказал Хэтфилд, и они надели хирургические перчатки. — И чтоб потом никто из нас не забыл их сжечь. Они могут снять отпечаток кончика пальца с внутренней части перчатки.

Потом они открыли заднюю часть внедорожника и вынули две картонных коробки из «Майти Март» в Лонгвью: большую квадратную с пометкой «карточный стол», с винтовкой Кота, прицелом и обоймами, и другую большую, но подозрительно лёгкую, надпись на которой гласила, что в ней находится переносной телевизор с экраном 32 сантиметра, а на самом деле — автомат «M-3» Хэтфилда, обоймы и принадлежности для взятия заложников.

— Никаких масок внутри здания на случай, если мы натолкнёмся на кого-нибудь в холле или в коридоре. Если это случится, подними свою коробку, чтобы закрыть лицо. Пошли. Нам нужно попасть туда и глянуть на эту крышу. Мы должны были сделать это раньше, но кругом всё время было слишком много народу, и я не хотел, чтобы заметили, как я лазаю по крыше. Я не хочу так рисковать. Думаю, что в следующий раз мне нужно всё спланировать получше.

— Э-э, лейтенант, ты же знаешь, что говорят, — весело ответил Локхарт. — Любой план рушится в первый же день боя.

— Да я и не стремлюсь сохранить план, мне хочется, чтобы выжили мы, — сказал Хэтфилд.

Держа коробки строго на высоте плеч и закрывая лица от камеры слежения в углу они вошли в холл. Хэтфилд выглянул и отметил, что в маленьком офисе темно. Ни там, ни в холле никого не было. Вызвали лифт, вошли и доехали до третьего этажа, снова подняв коробки, когда двери лифта открылись. Вышли. Коридор, покрытый коврами, был пуст, хотя из какой-то квартиры где-то дальше по коридору слышался звук включённого телевизора.

— Налево, — скомандовал Хэтфилд.

Они прошли в дальний конец холла и открыли дверь на лестничную клетку. Один лестничный пролёт, и они на крыше. Кот опустил свою коробку и попробовал открыть дверь. Она открылась.

— И даже не надо вскрывать замок! — возликовал он.

Зак подпёр открытую дверь своей коробкой, когда они вышли на крышу. Было холодное серое утро, и резкий ветер с реки шумел в ветвях деревьев вдоль Ривер Уок.

— Ложись, — приказал Зак. — Они могут заметить нас здесь, особенно в бинокль.

Вдвоём они подползли по крыше к низкому кирпичному парапету, украшенному декоративными железными перилами, примерно в полметра высотой, и Кот взглянул вниз.

— Ну, я не знаю, командир…, - неуверенно покачал он головой.

Зак понял, что тот имел в виду. С места, где лежали добровольцы, можно было видеть набережную на 39-й стрит, и площадку в конце её с рестораном для яппи и рядом магазинчиков. По крайней мере, восемь полицейских машин вытянулись вдоль набережной, мигая сине-красными фонарями. Рядом стоял большой служебный фургон, в котором должна была находиться группа судмедэкспертов. Полицейские стояли в кустах, курили и прихлёбывали кофе, или сидели в машинах, явно в ожидании чего-то. Несколько высоких вязов и клёнов вдоль Ривер Уок заслоняли видимость. Была зима, ветви деревьев обнажились, но трепетали и раскачивались от ветра.

— Можно попытаться выстрелить через эти ветки, но они адски портят вид в прицел, а если пуля попадёт в одну из веток, то отклонится. Но, похоже, места получше здесь нет, — заметил Локхарт.

Слева от добровольцев крыша имела уклон под большим углом и шла прямо вниз к кирпичной опоре, идущей вдоль всего здания. Для Локхарта было невозможно присесть под прикрытием небольшого кирпичного выступа нигде кроме как здесь, в восточном углу. И для того, чтобы избавиться от деревьев и сделать чистый выстрел ему пришлось бы сохранять равновесие на наклонной крыше, а его с винтовкой будет чётко видно с набережной любому, кто случайно взглянет вверх.

— Единственное, что я могу придумать, это подняться вверх по крыше и лечь, вытянувшись на другой её стороне, используя саму крышу как прикрытие, — продолжил Локхарт. Но я всё равно должен высунуть голову довольно далеко, чтобы увидеть, что происходит, и сделать выстрел.

— Тебя также легко увидит любой человек с другой стороны здания, — сказал Хэтфилд, недовольно качая головой. — И потом, во время отхода тебе придётся карабкаться по этой стороне крыши в пределах дальности их оружия, и ты сам станешь уязвимой целью. Чёрт побери, Кот, прости. Я должен был попасть сюда и проверить это место заранее. Пусть это будет уроком для меня. Нет, это не годится. Нам придётся использовать одно из окон. Возвращаемся.

Вернувшись в лестничный колодец, Хэтфилд сказал:

— Давай распакуем оружие, подготовимся и бросим коробки здесь, как задумали.

Вскрыв коробки руками в перчатках, они достали своё оружие, закрепили магазины и дослали патроны. Кот проверил держатель оптического прицела, который он оставил закреплённым на оружии, и быстро прицелился через открытую дверь в одно из деревьев, чтобы убедиться, что прицел не сбился. Хэтфилд переложил клейкую ленту и пластиковые наручники в карман куртки, сумку с магазинами для пистолета-пулемёта повесил через плечо на ремне, потом навернул глушитель для патронов калибра 5,6 мм и положил его в другой карман. Потом они спустились по лестнице на третий этаж.

— Маски, — приказал Хэтфилд, и они натянули на лица лыжные маски. Он выглянул в дверь. Коридор был по-прежнему пуст.

— Хорошо, всего двадцать четыре квартиры, восемь на этаж, четыре на одну сторону. Я бы сказал, что самой лучшей позицией для нас будет последнее окно отсюда вниз, справа от нас. Это будет квартира «3-Г». Приготовь свою отмычку.

Они стремительно проскочили с оружием наизготовку через холл в дальний конец коридора к квартире «3-Г». Когда они проходили мимо квартиры «3-В», то ясно услышали звук телевизора внутри.

— В этой кто-то есть, — прошептал Хэтфилд. — Нам надо вести себя тихо, как только попадём внутрь.

Они подошли к двери квартиры «3-Г». Кот прислонил винтовку к стене и достал небольшой складной инструмент, похожий на складной нож, с рядом тонких и необычных лезвий и игл, торчащих из него. Он уже собирался начать копаться в замке, когда что-то заметил.

— Чёрт! — выдохнул он и показал на верхний угол двери.

Хэтфилд увидел маленькую светящуюся красную лампочку и маленький щит с тремя крошечными звёздами на нём.

— Это система охранной сигнализации «ТриСтар», — пояснил Локхарт. — Она вполне действующая, могу сказать. Мы вскроем эту дверь, и она сработает. Тот, кто живет здесь, должно быть, включил сигнализацию, когда ушёл сегодня утром.

Хэтфилд взглянул на дверную табличку с надписью «Финкбон».

— Похоже на еврейскую, — сказал он. — Жид, скорее всего, узнал, что «Системы охраны Стайнберга» — халтура, и захотел иметь настоящую систему сигнализации в своей квартирке, поэтому установил собственную. Проклятье! Значит, нам придётся попасть в квартиру «3-В». Там кто-то есть, значит, никакая сигнализация не включена, но я очень надеялся, что нам не придётся брать заложников. Вот дерьмо! Ну, делать нечего. У нас кончается время. Эти фибы уже должны быть близко.

Они молча подошли к двери квартиры «3-В». На двери была табличка с фамилией «Энглхардт». Кот быстро и умело вставил в замок одно из своих странных лезвий, затем другое. Второе сделало своё дело: засов отскочил, дверь приоткрылась, и показалась золотая цепочка. Теперь мужчины ясно слышали звук телевизора. Это были новости «Си-Эн-Эн».

— Я её выбью, — шепнул Зак. Он отступил на шаг, сильным ударом ноги сорвал цепочку и распахнул дверь. Зак и Кот рванули в прихожую квартиры, а Локхарт пнул и захлопнул дверь. Они ворвались в гостиную.

Седой старичок сидел на диване и смотрел телевизор. Он был в костюме и галстуке, чисто выбрит, а на диване рядом с ним лежала алюминиевая инвалидная тросточка. Очевидно, он даже не слышал, что дверь выбили. Старичок с некоторым удивлением посмотрел на двух взломщиков, спокойно взял в руки пульт, приглушил звук телевизора и сказал:

— Тут нечего красть, мучачос. Не верите, так разбейте квартиру на куски, если хотите. Если разозлитесь, когда ничего не найдёте и убьёте меня, то чёрт с вами и вашими бобовыми мамаками, которые родили вас, трахаясь с козлом и ослом. Ну и как вам это нравится?

— Мы не мексиканцы, мистер Энглхардт, — ответил Хэтфилд. — Меня зовут Смит, а это мистер Джонс. Мы из Добровольческой армии Северо-Запада. Сэр, я прошу прощения, что мы так вломились к вам. Чертовски грубо с нашей стороны, я понимаю, но, к сожалению, нам необходимо воспользоваться вашими окнами. Мы уберёмся отсюда, как только сможем, я обещаю, но боюсь, что мне придётся связать вас для уверенности, что вы не наделаете глупостей.

Кот зашёл сначала в одну спальню, потом в другую. И покачал головой. Хэтфилд закинул автомат за спину и вытащил клейкую ленту.

— Говоришь, Добровольческая армия Северо-Запада? — строго сказал старик, сверля их глазами, как будто мог увидеть лица под масками. — Вы сегодня утром во всех новостях. Это всё, что я нынче смотрю. Новости и старые фильмы. Есть спутниковое телевидение, три сотни каналов, а смотреть нечего, одно дерьмо. Невозможно ничего смотреть после того, как Джон Уэйн умер. Вы, должно быть те же парни, что шлёпнули прошлым вечером там, на набережной двух ходоков по Красному морю?

— Вроде того, — ответил Хэтфилд.

— Чёрт, жаль, что я пропустил ваше выступление, — сказал старик. — Я как назло смотрел Поллианну. Конечно, я услышал выстрелы, но пока добирался до окна, вы, ребята, сделали дело и свалили, как я и сказал полицейским, которые постучали в дверь ни свет, ни заря. Но теперь вы вернулись, и, судя по «М-21», похоже, собираетесь пострелять ещё. Из моего окна. Ты собираешься стрелять в полицейских, сынок? — спросил старик Кота. — Это ведь жестоко, тебе не кажется? Они же просто обычные Джо как мы с тобой.

Кот взглянул на Хэтфилда, который заметил:

— Я надеюсь, что мы не попадём ни в кого из местных полицейских, сэр. Мы охотимся на крупную дичь. Сюда едут два агента ФБР, и мы ждём их.

— Ну, и черти! — крякнул старый Энглхардт. — Конечно, используйте моё окно! И свяжите меня, если нужно. Но должен предупредить тебя, сынок, что я недавно вырезал простату, и мой пузырь совершенно неуправляемый. Когда мне нужно, то нужно, так что не обижайтесь, если я наделаю в штаны. Можете бросить полотенца или ещё что-нибудь под мой стул.

Быстро подумав, Хэтфилд решил рискнуть.

— Сэр, мы действительно не хотим вас связывать, вставлять кляп или стеснять вас больше, чем уже были вынуждены, но у нас здесь дело, и мы не можем рисковать, что вы разозлитесь, попытаетесь позвонить по телефону или позвать на помощь в неподходящий момент.

Кошкин Глаз уже посмотрел из обоих окон. Выбрал правое, открыл его, быстро снял сетку и закрыл жалюзи, оставив небольшое отверстие сантиметров в сорок. Переставил столик под окно и придвинул кресло. Сел, прикрепил сошки к стволу винтовки в нескольких сантиметрах за дулом, навернул на левую руку ремень для дополнительной устойчивости и поводил стволом слева направо.

И доложил:

— Прекрасно!

— Мистер Энглхардт, можете дать слово, что ни в коем случае не будете пытаться мешать нам? — спросил Хэтфилд. — Если да, мы будем приглядывать за вами, но не свяжем.

— Слово, сынок, — сказал старик. — Но при одном условии. Когда придёт время, я хочу поглядеть на это из другого окна.

— Вы не любите федеральных агентов, мистер Энглхардт? — удивился Локхарт.

Старик нахмурился.

— Я не люблю всех, кто связан с правительством, которое украло мою пенсию, на которую я всю свою жизнь платил налоги, спустило всё на фондовом рынке, когда ввели те личные инвестиционные счета, как их называли, и оставили меня жить на 445 долларов в месяц компенсации, которые я получаю только потому, что успел выйти из пенсионной программы, когда она сдохла. Когда мои внуки доживут до моих лет, то не получат ни черта, но они всё равно обязаны платить отчисления на затыкание дырок в бюджете этих сволочей в Вашингтоне, которые продули фонд социального страхования, как пьяные матросы.

— Как можно прожить на 445 долларов в месяц? — удивился Хэтфилд. — Вы не против, если я спрошу, как вы можете позволить себе жить в этом месте?

— О, жиды, которые построили эти квартиры, получили навечно полные скидки на все налоги на имущество от продажных пиявок в правительстве штата и округа и не платят вообще никаких налогов, за воду или электроэнергию, пока оставляют по две квартиры для таких старикашек как я, так называемых заслуженных пожилых людей, — проворчал старик. — Я и старая мадам Хоскинз внизу, в квартире «2-Б» внизу, вытащили счастливые билеты. Я — ветеран Вьетнама. Поэтому и узнал этот автомат Джонси. Когда-то я сам таскал старую «М-14». Бетти Хоскинз попала сюда, заявив, что она — лесбиянка, хотя это довольно смешно для женщины в 75 лет, и ей самой стыдно до слёз, но что ещё, чёрт возьми, ей было делать? Если бы не эта квартира, нас обоих отправили бы в приют и, наверно, нам уже сделали бы смертельные уколы. И проклятые цветные врачи не могут убить нас, белых стариков, достаточно быстро после того, как личные страховки закончатся. Но я должен жить целый месяц не на все эти 445 зелёных, сынок. С меня ещё берут из них за эту квартиру 400 баксов в месяц.

— Значит, у вас остаётся 45 долларов, чтобы протянуть месяц. Как вы можете выжить на них? — поразился Хэтфилд.

— Я тебе покажу. Посмотри у меня на кухне, в шкафах за счётчиком.

Хэтфилд пошёл и открыл шкафы. И увидел длинные ряды банок.

— Собачий корм?! — ахнул поражённый Зак, в ужасе не веря своим глазам. — Вы живёте на корме для собак? Матерь Божья!

— К тому же на дешёвом, — фыркнул Энглхардт. — Да, я получаю кое-какую помощь в местном пункте раздачи еды для бедных, если успеваю попасть туда рано утром в понедельник, пока толпа мексиканцев не расхватала все приличные продукты. Обычно мне дают немного риса и бобов, а иногда сушёную картошку с луком, и я научился варить что-то вроде гуляша. Иногда можно получить острый луизианский соус или чеснок, чтобы отбить вкус, хотя большинство других сильных приправ расстраивают моё старое брюхо. Я готовлю всё это в одной кастрюле на плите и оставляю тухнуть. Она перед тобой.

Хэтфилд поднял крышку с кастрюли на плите и увидел клейкую массу, которая была похожа на рвоту.

— Боже милостивый! — простонал он.

Энглхардт пожал плечами.

— Мои двое внуков и внучка помогают мне, когда могут, хотя им самим трудно. Мой сын Адам, их отец, был убит в Ираке ещё в 2007 году. Сын должен был работать на компанию «Халлибертон», но оказалось, что на самом деле его наняли как субподрядчика, который подпадал под Главу 11 Кодекса. Поэтому компания не выплатила все пособия в связи со смертью, как обещала своим сотрудникам.

Мой внук Тодд был в Газе и перечислял мне часть своей зарплаты, но потом он вернулся без ноги, и его выгнали, так что денег не стало. Другой внук Джордж безработный уже несколько лет. Джордж рассказал анекдот про ниггеров, и какой-то белый придурок донёс на него, так что его внесли в чёрный список. Муж внучки Кэсси сейчас в Афганистане; он предложил мне помощь, но я попросил его сохранить деньги, ведь ему надо заботиться о своей семье.

В любом случае, большинство дел, на которые я хотел бы потратить деньги, мне уже делать поздно. И, в конце концов, в этой квартире действительно есть бесплатное ТВ, так что я могу следить за окружающим миром каждый день до упора. Скажите мне кое-что, ребята, — спросил старик. — Правда, что эти два жида вчера вечером собирались на импортный ужин ценой 60 тонн баксов, доставленный самолётом из Израиля?

— Где вы это слышали? — спросил Локхарт, по-прежнему глядя из окна.

— По «Си-Эн-Эн». Там один раввин из Портленда плакал навзрыд и давился слезами, как припадочный, говоря о том, как эти две замечательные и любящие еврейские птички собирались сесть за такую страшно дорогую еду, и что Джейки потратил уйму денег, чтобы выразить свою любовь к Ирэн. Чертовски много денег, хотел он подчеркнуть.

Вот как жид выказывает свою любовь: тратит огромные деньги. Они оценивают всё в деньгах, всё в мире видится им с прилепленным ценником. И когда я услышал это, то подумал о Тодде, потерявшем ногу защищая Израиль от несчастного народа, у которого жиды украли землю. И отстаивая право жидов жрать еду за шестьдесят штук баксов в трёхстах метрах от места, где я жую корм для собак.

Вон на стене висит медаль «Серебряная звезда» за Кхесань, а мой сын мёртв, мой внук на всю жизнь остался калекой, защищая этих тварей и их дерьмовую маленькую краденую страну. Тех, кого я скоро покину, не ждёт в будущем ничего, кроме глухой стены, а жиды с наглыми мордами сидят там, почти на моих глазах, пихая в себя еду за шестьдесят тысяч долларов. Будь они прокляты! Пусть сгорят в аду! Боже, как хочется есть…

И Хэтфилд увидел, как по щекам старика покатились слёзы.

Энглхардт поднял глаза и тихо сказал:

— Сынки, если это вы были там вчера вечером, вы поступили правильно. Вы сделали хорошее справедливое дело. Никогда не сомневайтесь в этом. Теперь я могу умереть более счастливым, потому что дожил, чтобы увидеть хоть каплю справедливости для меня и моих близких. Может, сегодня вы покажете мне ещё немного. Делайте, что должны, ребята, и не беспокойтесь обо мне.

Телефон Хэтфилда запищал. Он достал телефон и увидел на экране «Я МОГУ ПОПРОБОВАТЬ ЭТО ЗЕЛЁНОЕ ПИВО СЕЙЧАС».

— Они на подходе, — сказал он Коту.

Зак закрыл крышку телефона, но тот почти сразу же запищал снова. На этот раз он прочитал: «ДВЕ ДОСТАВКИ СКОРО БУДУТ ТАМ».

— Хорошо, мистер Грин ждите их. Зелёный внедорожник, полностью тонированные стекла, не забудь.

— Фибам придется выйти из машины, когда они попадут на эту набережную, — уверенно сказал Локхарт. — А когда уроды выйдут, я сброшу их в реку!

Рабанг Миллер в «крайслер аспене», наконец, закончила рвать квитанцию помощника шерифа на самые мелкие клочки, какие могла, опустила стекло и выбросила их. Пангборн, который был за рулем, посмотрел и резко бросил ей:

— Подними стекло! Ты знаешь порядок! Слышала, что сказал шериф? Один из этих людей может быть военным снайпером!

— Возможно, эти деревенщины захотят выписать мне ещё один штраф за мусор? — презрительно усмехнулась Рабанг. — Кроме того, я думаю, что шериф заодно с расистами.

— Да ну? — вежливо произнёс Пангборн и устало закатил глаза. — На чём ты основываешь этот блестящий вывод?

— Я — цветная женщина, — важно ответила она. — Это значит, что у меня нюх на расистов, шестое чувство.

Пангборн вздохнул.

— Слушай, Рабанг, я хочу тебе сказать кое-что, и, если захочешь, можешь доложить обо мне в офис многообразия и толерантности, но лучше послушай. Это для твоего же блага. Не все белые — расисты и участники тайного заговора с целью принизить женщин и цветных. Не все белые мужчины — твои враги, но если ты и тебе подобные не бросят вести себя как последние идиоты, ей Богу, в конце концов, мы ими станем!

— И что же, чёрт возьми, ты имеешь против мне подобных? — холодно процедила Рабанг.

«Вот дерьмо, на этот раз я прокололся!» — простонал про себя Пангборн. «Теперь мне точно светит Ном на Аляске». Он начал придумывать подходящее раболепное извинение, когда мобильный телефон Рабанг проиграл первые несколько тактов песенки «Я — женщина, слышишь, я рыдаю», и она открыла крышку аппарата. Пангборн молча вёл машину и повернул налево на 39-ю стрит, пока Рабанг была занята разговором с кем-то, очевидно, из дорогой частной средней школы её сына в Портленде.

«Видно, младшенький снова вляпался в дерьмо», — подумал Пангборн. «Может, это отвлечёт её от моего политически некорректного ляпа». Он поехал направо мимо Проспекта Колумбия, на набережную, в сторону полицейских машин и жёлтой ленты, окружающей место преступления на площадке.

— Вон они, — сказал Хэтфилд, глядя через щель в жалюзи.

Старик Энглхардт также осторожно выглянул из второго окна через жалюзи.

— Веду их, — ответил Локхарт, нацеливая винтовку и медленно сопровождая «крайслер».

Внутри внедорожника Рабанг раздражённо захлопнула крышку мобильника.

— Что на этот раз Хуан натворил? — спросил Пангборн, надеясь отвлечь её от предыдущего разговора.

— Как обычно, — бросила Рабанг. — На этот раз просто несколько доз в его шкафчике, но для одного раза это слишком много, и они говорят об отчислении. Если его выгонят из Академии Вествуд, это будет вторая школа за год! Я сказала директору, что буду на родительском собрании в час дня.

— Это будет довольно напряжённо, — сказал Пангборн, тормозя, чтобы остановиться у фургона судмедэкспертов из полиции штата. — Мы пробудем здесь, по крайней мере, полчаса, потом минимум два часа обратно в Портленд, где мы попадаем в толчею во время обеденного часа. Не думаю, что ты успеешь. Лучше перезвони ему и попробуй изменить время.

— Ни хрена, — отрезала Рабанг. — Я не собираюсь рисковать спустить в унитаз ещё восемь тысяч долларов, потому что этот маленький наркоман даже не может закончить семестр. Немедленно возвращаемся.

— Назад в Портленд? Сейчас? — Пангборн был ошеломлён.

Старший помощник шерифа округа Клэтсоп уже подходил к их машине.

— Разве мы не должны были расследовать двойное убийство?

— Забей, — отрезала Рабанг. — Ты слышал, я сказала «Клетусу»[22], что у него есть сорок восемь часов, чтобы поймать этих расистов, и так как я не сомневаюсь, что он может «простудиться», то через два дня мы вернёмся сюда с полномочиями, с нашей собственной командой и со списком имён из министерства внутренней безопасности. Мы потрясём каждое дерево в этом округе, соберём всех упавших обезьян и используем Протокол Дершовица, чтобы получить необходимую информацию, а также все нужные признания.

Помощник шерифа постучал в стекло. Пангборн опустил стекло вниз и на мгновение показал жетон.

— ФБР.

— Приветствую, — сказал помощник. — Шериф сообщил, что вы появитесь. Мы вас ждём.

— Можете дать нам минуту, помощник? — спросил Пангборн и снова поднял стекло.

— Я знаю, почему был введён протокол Дершовица и всё прочее, но должен признаться, что хотел бы иногда получать признания, не втыкая иголки под ногти людей, — раздражённо сказал он своей партнёрше.

— Это пустяки, — бросила Рабанг. — Разворачивайся, и едем обратно в Портленд. Официально я — мать со льготами, значит, могу взять себе отгул в любой момент по желанию, а если у тебя есть какие-нибудь вопросы по этому поводу, я буду рада пригласить босса Вайнштейна, чтобы он объяснил тебе всё коротко и ясно.

Для Пангборна это было решающим. Весь офис знал, что Эллиот Вайнштейн трахает Рабанг, и агенты — белые мужчины даже называли это «Ра-бангинг»[23] в кафе и баре клуба, обязательно оглянувшись по сторонам, не подслушивает ли кто. «Что за чёрт», — подумал он. «Я думал, что работаю агентом ФБР, а не водителем такси для этой суки, но раз плата одинакова, так почему бы и нет?»

Кроме того, Пангборна смущало ещё что-то, шестое чувство, сохранившееся со времени, когда он был в Ираке. Упоминание шерифа о мастерстве снайпера Локхарта беспокоило Пангборна где-то в глубине души, и теперь он оглянулся на жилой дом. Крыша, все эти окна. В Багдаде он и его люди никогда не остались бы около здания вроде этого, если оно не было зачищено и «умиротворено» артиллерией, ударом с воздуха, или же тупыми морскими пехотинцами — адреналиновыми наркоманами, играющими со смертью, которым ничего не нравилось больше пинков в двери, чтобы увидеть, не взорвётся ли что-нибудь. Внезапный отъезд отсюда показался не такой уж плохой мыслью. А если главный спецагент заворчит, он просто скажет, что Рабанг имеет статус матери со льготами, которой у неё действительно был, и для Бюро достаточно.

— Отлично, — сказал Пангборн, разворачивая внедорожник и медленно выезжая с набережной на 39-ю стрит. — Снова домой, снова домой, джиггити-джиг.

Позади них помощники шерифа изумлённо уставились друг на друга.

— Что за дьявольщина? Они уезжают! — присвистнул Хэтфилд.

— Их как-то предупредили, — подумал вслух Локхарт.

— Я не верю своим глазам!

— У нас отбой, командир? — спросил Локхарт.

Зак глубоко вздохнул.

— Чёрта с два отставить! Может быть, им дали совет, может, они просто испугались, а может, их отозвали, кто знает? Но я вижу их, и, чёрт возьми, они не уйдут прямо из под нашего носа! Неважно, в чём дело, но сегодня мы завалим этих ублюдков! Вперёд!

Хэтфилд быстро достал бумажник, вытащил из него все деньги и положил на стол.

— Мистер Энглхардт, это всё, что у меня есть. Я постараюсь иногда присылать побольше. Ешьте как следует и постарайтесь прожить достаточно долго, чтобы умереть в свободной, белой Северо-Западной республике. Держитесь, старина. В один прекрасный день конница прилетит из-за холма.

— Бейте их, сынки! — прокричал старик в радостном волнении, размахивая тростью в воздухе, пока добровольцы выбегали из квартиры.

Они бросились по коридору и вниз по лестнице наружу и за двадцать восемь секунд оказались на переднем сиденье «юкона», Кот с винтовкой между колен, а Зак успел завести двигатель. Зак выскочил на 39-ю стрит как раз вовремя, чтобы заметить зелёный внедорожник, сворачивающий налево на проезд Лейфа Эриксона.

— Похоже, они по какой-то причине возвращаются в Портленд, — заметил Хэтфилд.

— Или заманивают нас в ловушку, — предположил Локхарт.

— Если бы это была засада, они бы ударили по нам в этом доме или, по крайней мере, на улице на стоянке, — сказал Хэтфилд. — Федералы всегда стараются окружить и задержать. Они никогда не позволят своим объектам передвигаться, если могут этому помешать. Нет, эти двое почему-то занервничали и стремятся вернуться в своё гнёздышко. Сверни маску, — сказал он и выполнил собственный приказ. — После прошлого вечера я не хочу, чтобы люди увидели двух человек в масках, едущих по дороге.

Зак немного повысил скорость и теперь уже видел «крайслер». На извилистой дороге из Астории они шли с разрешённой скоростью в 60 километров в час. Между ними находилась другая машина. Зак достал телефон и набрал быстрый номер телефона Чарли Вошберна.

Чарли ответил на звонок.

— Хвала Иисусу! — воскликнул он.

— Простите за звонок, преподобный, — сказал Хэтфилд: — Но я не вижу никакого другого способа сделать это. Вы знаете, мы все собираемся у реки, красивой, чудесной реки, но здесь у нас пара грешников, которые отступили от веры и отвернулись от спасения. Они направляются в вашу сторону, расчётное время прибытия — около девяносто секунд, зелёный «крайслер аспен», с полностью тонированными стеклами, которым я не могу подобрать выражение по Священному Писанию. Не могли бы вы показать им ошибочность их пути и подождать нашего второго пришествия, чтобы мы могли поразить их жезлом железным?

— Истинно, мы удостоим их Святой ручной гранаты Антиоха.

— Эээ…, преподобный, это не Библия. Это Монти Питон, — раздражённо заметил Хэтфилд.

— Просто держитесь достаточно далеко, чтобы не получить свою божественную награду. И всегда смотри на светлую сторону жизни, сын мой.

Чарли отключился.

— Клянусь тебе, что если это было бы записано и воспроизведено в суде, мы могли бы заявить о своей невменяемости, — сказал Хэтфилд. — Они собираются использовать свою самодельную бомбу, чтобы подорвать федералов на дороге на Танг Пойнт. Как только автомобиль фибов остановится, берём их. Как получится.

— Я встану и выстрелю с крыши, — сказал Локхарт.

Странное чувство в глубине души Брайана Пангборна не исчезало. Рабанг снова взялась за его будто бы расистское замечание, и без умолку болтала о том, как она поражена, что такие пещерные взгляды, как у него, не искоренены в Бюро. Пангборн взглянул в зеркало заднего вида и увидел автомобиль позади него, сворачивающий с дороги. За этой машиной шёл разбитый внедорожник «юкон» защитного зелёного цвета.

На взгляд Пангборна машина шла с небольшим превышением скорости. Он прервал Рабанг.

— Свидетели в ресторане показали, что стрелками были двое мужчин, которые скрылись с места преступления в тёмном внедорожнике, верно?

— Да, — подтвердила Рабанг. — А что?

— Этот «юкон» за нами, — показал Пангборн. — Похоже, в нём двое мужчин.

Рабанг оглянулась и посмотрела назад.

— Это может быть кто угодно, — бросила она.

— Смотри, как он немного ускоряется, а потом тормозит? — отметил Пангборн. — «Юкон» пытается держать определённую дистанцию между нами, великоватую, как будто он отстаёт по какой-то причине. На этой извилистой дороге на скорости шестьдесят, если он местный йеху, то должен держаться ближе. Это просто ощущение, но мне оно не нравится.

Они прошли точку, где проезд Лейфа Эриксона переходил в шоссе 30, и разрешённая скорость увеличилась до 72 километров в час.

— Видишь? Я сейчас ускорился, и он тоже, но всё-таки держится примерно в семидесяти метрах от нас.

У Танг Пойнт Чарли Вошберн развернул чёрную «тоёту камри» и направил её на шоссе.

— Будем их таранить? — спросил Ли.

— Нет, если только не будем вынуждены, — ответил брат. — Мне хотелось бы вернуть эту машину Джерри Лундгаарду целой, так как он любезно разрешил нам взять её на время. Я собираюсь подъехать и посмотреть, не сможем ли мы сбросить их там с дороги в канаву. Ты сядешь на левое заднее сиденье, у меня за спиной, так что когда мы выскочим из машины, она окажется между нами обоими и пушками федералов. Я обстреляю их из «Узи», а ты готовься щёлкнуть зажигалкой, поджечь этот шнур и попробуй подорвать ось машины, не поставив под угрозу Зака и Кота, которые приближаются к ним сзади. Боже, надеюсь, движение останется таким же редким, и никто не появится на дороге прямо в этот момент! Маски!

В «крайслере» Рабанг Миллер достала пистолет и дослала патрон в патронник.

— Осторожнее с ним! — рявкнул Пангборн, ища место, где остановиться у края дороги, чтобы в зависимости от обстановки позволить или не позволить «юкону» проехать.

Пангборн заметил подходящее место для остановки прямо на пересечении дорог Танг Пойнт-Роуд и Эмералд Драйв, и поэтому на самом деле притормозил и стал прижиматься вправо. Внезапно «камри» с рёвом вылетела с Танг Пойнт-роуд и остановилась прямо под мигающим жёлтым сигналом светофора, висящего над перекрёстком. Пангборн заметил двух мужчин в лыжных масках, выскочивших из этой машины. И услышал похожий на заикание звук стрельбы из автомата «Узи» и увидел вспышки. Раздались хлопки, когда 9-мм пули врезались в лобовое стекло. Поликарбонат выдержал, но лобовое стекло перед Пангборном покрылось большими уродливыми белыми пятнами.

— Это они! — в ужасе завопила Рабанг. — Хрен с машиной за нами, мудак! Они перед нами!

Пангборн решил попытаться повернуть направо на Эмералд Драйв, но вдруг увидел чёрный цилиндр, летящий к нему по воздуху. Цилиндр ударился о лобовое стекло, отскочил, и как только он крикнул «Бомба!», самодельная бомба взорвалась в воздухе примерно в метре перед агентами ФБР со странным скрежещущим звуком, средним между хрустом и звоном. Броня «крайслера» всё ещё держалась, но передний бампер был разорван почти полностью и хлопнул по лобовому стеклу, сила взрыва смяла переднюю часть, где раздалось шипение, и пошёл пар от вытекающих жидкостей и коротких замыканий. Пангборн потерял управление, и «крайслер» сполз в канаву. Пули из «Узи» всё ещё стучали по бронированному корпусу.

«Юкон» остановился всего в 50 метрах за ними. Хэтфилд вышел из машины и, перегнувшись через капот «юкона», навёл на подбитый автомобиль ФБР свой пистолетпулемёт в ожидании появления цели. Локхарт Кошкин Глаз через другую дверь с ловкостью змеи скользнул на крышу, распластался ничком и нацелил винтовку.

— Если они не выйдут, я двинусь с нашей бомбой. Прикроешь меня! — выкрикнул Хэтфилд.

Пар, дым и запах гари от повреждённого двигателя через вентиляционные отверстия начали заполнять салон «крайслера».

— Мы горим! — взвизгнула спецагент Миллер. Она рванула дверь и вывалилась из машины.

— Нет, стой! — крикнул ей Пангборн.

Рабанг бросила свой пистолет и побежала вверх по насыпи, истерически вопя от ужаса. Её было прекрасно видно стрелку с «Узи», поэтому Пангборн распахнул свою дверь и выскочил, присев за ней с пистолетом наготове, думая использовать бронированные панели в качестве прикрытия, чтобы выстрелить в «тоёту» и в автоматчика с «Узи». Он хотел заставить налётчиков пригнуть головы, чтобы Рабанг успела упасть или убежать в лес. Агент был уверен, что те двое в «тоёте» и были убийцами Ирэн и Джейкоба Голдманов, но совершенно забыл о зелёном «юконе», который следовал за ними.

Собственно, времени вспомнить у Пангборна больше не осталось. Первая бронебойная пуля Локхарта вошла в основание черепа Пангборна сзади и обезглавила его, и фиб даже не услышал выстрела. Через мгновение второй выстрел Локхарта перебил позвоночник бегущей Рабанг Миллер, разорвал её сердце и грудину, и как кровавую крутящуюся тряпку бросил спецагентшу на землю, где она дрыгнула ногами, дёрнулась и затихла.

Кошкин Глаз спрыгнул с «юкона», подбежал к открытой двери водителя дымящегося «крайслера», наклонился и вложил валета бубен из колоды карт в мёртвую руку Пангборна. Потом подцепил пистолет Пангборна, засунул в его в свой задний карман и побежал вверх по холму, где лицом, повёрнутым к небу, лежала мёртвая Рабанг Миллер, и вставил второго валета ей в рот. Затем побежал обратно к «юкону». Хэтфилд махнул Вошбернам, которые сели в «тоёту» и свернули на шоссе 30 в сторону Джон Дей. «Юкон» последовал за ними. С момента, когда «тоёта» выскочила на дорогу, и до времени отъезда обеих машин Добрармии с места события, прошло тридцать четыре секунды.

Кошкин Глаз повернулся к Хэтфилду.

— И всё?! — удивлённо воскликнул он. — Это великое и ужасное ФБР? Жуткие, крутые агенты, которых мы все так боялись семьдесят лет? Боже, кролики, которых я стрелял, бились храбрее!

Хэтфилд усмехнулся.

— Я думаю, что они всегда этого боялись, — заметил он. — Боялись, что в один прекрасный день мы узнаем, как это просто.

Поздним вечером, когда шериф Тэд Лир, наконец, вернулся в свой кабинет, он сел за стол в кресло и закрыл лицо руками от утомления и глубокого уныния. Весь день творился сумасшедший дом: сначала убийство Голдманов, а теперь убийство двух агентов ФБР в его округе. Бюро прислало на вертолётах более 50 человек вооружённых до зубов спецназовцев, а также целые команды судмедэкспертов и множество мрачных, раздражённых и высокомерных мужчин и женщин в деловых костюмах, которые презрительно оттолкнули в сторону его самого и его людей и сновали во всех направлениях.

Лир даже не знал, как идёт расследование, а лишь то, что федеральные агенты кишат по всему округу Клэтсоп, и что будет только хуже. Но самым страшным из всего была его уверенность, что Рабанг Миллер оказалась права. Теперь безумие творилось здесь, в Астории, в Сисайд, в его мире. Чувство долга неумолимо твердило Лиру, что он должен что-то сделать с этим, и что, возможно, при этом он погибнет. Господи, что будет с женой и детьми, когда он умрёт?

Он вздохнул, взял телефон и начал набирать телефонные номера. По первым трём никто не ответил. Он разыскал старую адресную книгу в ящике стола и нашёл номер мобильного телефона, для последней попытки. На четвёртый звонок ответил голос Зака Хэтфилда.

— Надо поговорить, — без предисловий сказал Лир. — В полночь. Ты знаешь, где.

— Мы оба придём одни, — сказал Хэтфилд. — Если я почую кого-то ещё поблизости, конец будет не только мне. Я говорю серьёзно, Тэд.

— Ты не доверяешь мне? — спросил Лир.

— А должен? — спросил Хэтфилд.

— Я буду там в полночь. Один. Приходить или не приходить — твой выбор.

Лир отключился.

Дождь прекратился, к ночи прояснило, и звёзды высыпали к тому времени, когда Лир поставил свою личную машину без опознавательных знаков на стоянке около спортплощадки средней школы Астории. Лир переоделся в гражданскую одежду в раздевалке полицейского участка, проверив, что с ним служебный автоматический пистолет в наплечной кобуре и меньший запасной в кобуре на лодыжке.

«Интересно, мог бы он действительно убить меня?» — размышлял Лир. «Чёрт, это же Зак. Конечно, он убил бы».

Холод временно отступил, и по какому-то капризу тёплого океанского течения далеко от берега повеяло почти весенним теплом. Лир вышел из машины и подошёл к открытой трибуне. Траву до сих пор покрывали линии из извести, оставшиеся от прошлогоднего футбольного сезона, и стойки ворот до сих пор не убрали: смотрители ещё не нашли время для подготовки поля к весеннему футболу. Лир заметил движение в тени внизу под трибунами, на которое не стал реагировать. Он поднялся на верхнюю трибуну и сел.

— Ты подойдёшь сюда или будешь говорить снизу? — позвал Лир.

Хэтфилд поднялся снизу трибуны и сел в том же ряду, слева от Лира, хотя и не в пределах досягаемости. Лир увидел, что Хэтфилд в широкополой фетровой шляпе, что он смутно связал с партией революции, которая теперь была вне закона.

— Хорошая шляпа.

— Спасибо. Ты вооружён? — спросил Хэтфилд.

— Конечно, — ответил Лир. — Я имею дело с убийцей. А ты?

— Конечно, — подтвердил Хэтфилд. — Я был уверен, что ты имел в виду это место. Нашу первую общую светлую память.

— Я защищал честь моей сестры, — обиделся Лир.

— Ну да, ты ударил меня, а потом Джулия врезала тебе, — вспоминая, засмеялся Зак.

— Ты подумал, что я затащил её под трибуны силой. Что-нибудь слышно о Джулии?

— Да, раз в пару месяцев она звонит мне.

— Она всё ещё там, в городе мишуры работает со всеми звёздами кино? — спросил Хэтфилд.

— Да, по-прежнему в Бербанке.

— Она так и не вышла замуж за того актёра? — поинтересовался Хэтфилд.

— Почти, но она, в конце концов, вынуждена была поставить его перед выбором: она или кокаин. Кокаин победил, и она порвала с тем актёром, — рассказал Лир.

— Она очень здравомыслящая, — одобрительно сказал Хэтфилд. — И всегда была. Чёрт, у неё хватило здравого смысла, чтобы не выйти замуж за меня.

— В связи с последними событиями, я благодарю Бога за это, — сказал Лир. — Зак, ради Бога, что происходит? Ты совсем сошёл с ума? Какого хрена ты думаешь добиться всем этим?

— Я собираюсь изменить мир, или умереть, пытаясь это сделать, — спокойно ответил Хэтфилд. — Скорее всего, умереть в попытке, но я так хочу, Тэд.

— Ну да, и это как раз способ добиться этого! — бросил Лир.

— Ты это сделаешь?

— Боже, Зак, что ты, чёрт побери, о себе думаешь? — воскликнул Лир. — Чёрт побери, ты же понимаешь, что в следующий раз, когда мы встретимся, мне придётся задержать тебя.

— Тогда ты понимаешь, что я должен буду сделать, Тэд. Думаешь, что сможешь схватить меня? Ладно, это не охрененно трудно. Может быть, тебе удастся. Может быть, посмотрим. Честное предупреждение, вот всё, что я хотел сказать. Но так не обязательно должно быть.

— Ты пытаешься завербовать меня в свой маленький клуб террористов, Зак? — устало спросил Лир. — Ну, давай же, ты разбираешься в этом лучше меня!

— Нет, я не собираюсь, — успокоил его Хэтфилд. — Тэд, я собираюсь рассказать тебе, как пойдут дела здесь с этого момента.

— Ты мне собираешься рассказать? — скептически переспросил Лир.

— Именно, о том, как обстоят дела в настоящее время на Северо-Западе, — спокойно, но твёрдо ответил Хэтфилд. — Правительство Соединённых Штатов, правительство штата Орегон и треклятые судьи округа больше не правят на нашей земле. Мы здесь — власть. Северо-Западная Американская Республика появилась на свет 22 октября в Кёр д'Ален, и теперь законной властью является Совет Армии как временное правительство нашей республики в условиях чрезвычайного положения.

— Чушь собачья! — сплюнул Лир. — Вы — жалкая банда грабителей и психопатов, которые стреляют и взрывают подряд всех темнокожих!

— Да, так мы войдём в историю, если проиграем, — беззлобно согласился Хэтфилд. — Что касается наших убийств всех темнокожих, хотел бы я, чтобы всё было так просто. Просто убить энное количество цветных и бобоедов, а затем всем нам можно пойти домой и плюхнуться на диван перед телевизором. Но на самом деле всё не так. Наша цель не убивать людей, а освободить наш, белый народ от правительства и общества, которые стали совершенно невыносимы и не имеют нравственного оправдания, и построить на их месте нечто новое и лучшее.

Чем всё это обернётся, во что уже превращается — в гражданскую войну между белыми, может быть такую же жестокую, как в 1861 году. Но мы намерены победить. Не спрашивай меня, откуда я знаю это, но я знаю, Тэд. Я думаю, что Бог не позволил бы нам зайти так далеко, если Он предназначил белой расе исчезнуть с лица земли. Во всяком случае, я не буду спорить на эту тему. В конечном счёте, все законы, права и власть основаны на организованном насилии. Всё остальное — показуха. Я как раз думаю, что наша сторона окажется лучше в его организации, чем ваша, но — посмотрим.

— Да, посмотрим, — холодно сказал Лир.

— Я не буду спрашивать, с кем ты, Тэд. Я уже знаю. Но я здесь, чтобы сказать, что у тебя есть выбор. Ты и твои люди в правоохранительных органах в нашем округе могли бы остаться в стороне. Вы можете продолжать следить за порядком так хорошо, как сможете, хотя вокруг бушует гражданская война. Но настолько, насколько это в человеческих силах, вам нужно держаться подальше от неё. Добрармия окажет вам всю помощь, на какую мы способны. Мы пойдём вам навстречу. Это будет тяжкий выбор, страшно трудный. Я понимаю, что мы ставим тебя в положение, которое было бы совершенно невыносимым, если только иной выбор не был бы бесконечно хуже.

— И как ты предлагаешь нам отойти в сторону, в то время как вы, ребята, несётесь по Орегону, как ураган смерти, кося людей направо, налево и в середине? — горячо воскликнул Лир. — Как ты предлагаешь мне сделать это, ведь именно я буду иметь дело с федералами и политической верхушкой, всеми общественными группами действий, Торгово-промышленной палатой и бог знает с кем ещё? Господи, ведь я же шериф!

— Федералы, ну да, они будут проблемой, некоторое время, — признал Хэтфилд.

— Некоторое время? — недоверчиво переспросил Лир.

— Через некоторое время, Тэд, им придётся расхлёбывать так много проблем, что наш маленький сельский округ в Орегоне будет довольно мало значить в списке их первоочередных задач, — мрачно ответил Хэтфилд. — Эта свора фибов, которая рыщет по всему городу, сегодня вечером, как термиты, потянется обратно в Портленд, и намного быстрее, чем ты думаешь, потому что с этого момента, ежедневно они будут получать целую уйму новых дел для расследования, не говоря уж о большем числе похорон убитых агентов ФБР. Через год эти два мёртвых чучела по дороге на шоссе 30 едва заслужат упоминания.

Что касается местных леваков и неоконсерваторов и обычных придурков-америкосов, которые дёргают твою цепь с тех пор, как ты исполняешь свои обязанности, о них также не беспокойся. Комиссия по многообразию округа Клэтсоп? Мы собираемся «разнообразить» места для их задниц подальше отсюда. Латиноамериканская коалиция? Довольно скоро ты не услышишь и слова по-испански по всей Астории. Ассоциация открытых педиков? Все пидоры в округе или уберутся к чёрту или получат клизму калибром 9 мм.

Говорят, что вся политика делается на местах. Ну, одним из событий революции на Северо-Западе будет исчезновение всех этих местных политкорректных групп давления и особых интересов и ещё много чего, которые сделали несчастной жизнь нормальных людей и отравили дерьмом маленькие города, вроде нашего, потому что исчезнут сами люди, в них участвующие. Ничто не сравнится с пулей в голову, чтобы заставить людей заткнуться.

— И что моё управление должно делать, в то время как вы косите всех своих политических противников, как будто дело происходит в Израиле? — вежливо спросил Лир.

— Делайте всё, что должны делать, чтобы помочь выжить настоящему здешнему сообществу, людям, которые жили здесь раньше, пока нас не обнаружили треклятые бэби-бумеры на пенсии, толпа хиппи-диппи, перемазанных овсянкой, и пидоры, — ответил Хэтфилд. — Настоящим людям, белым, тем, кто делал здесь всю работу до того, как пришли мексиканцы. Просто пинай нас боковой частью ботинка, Тэд, а не носком. Мы сможем понять разницу и ответим взаимностью.

— Так, давай посмотрим: вы планируете убить или изгнать мексиканцев, негров, гомосексуалистов, всех, кто слева от центра, конечно, евреев, любого, кто поддерживает Хиллари, цветных и азиатов в придачу, — я никого не забыл?

— Ну, те, кто будет это выполнять, продолжат, — засмеялся Хэтфилд.

— Боже, ты серьёзно?! — ошеломлённо выдохнул Лир.

— О, да. Они все должны убраться, Тэд. И если ты попытаешься остановить нас, то умрёшь. Это не угроза. Бог свидетель, я не хочу делать ничего подобного ни с тобой, ни с твоей семьёй, и, конечно, не с Джулией. Но я просто объясняю тебе, как всё будет, и если вам повезёт и удастся убить меня, тогда ещё больше добровольцев шагнут вперёд, чтобы занять моё место. Всегда помни: ты имеешь дело не только со мной.

Через некоторое время, если ты будешь бороться с нами, поддержка, которую ты сможешь получить от федералов или государства, будет уменьшаться и сойдёт на нет, если они посчитают другие места гораздо более важными, чем почти незаселённый округ на северном побережье Орегона. Любые подкрепления, любые войска, которые можно оторвать от Ирака, Афганистана или Венесуэлы, правительство направит в Портленд, Спокан или Сиэтл. Не сюда. Под конец останешься ты с горсткой людей, и к тому времени вы столкнётесь с очень серьёзными и закалёнными людьми, с которыми ты очень, очень не захотел бы встретиться в тёмном переулке. Вот так, Тэд. Такова обстановка, в которой ты оказался. Мне чертовски жаль, но я не могу обещать тебе что-нибудь другое.

— Чудесно, — вздохнул Лир.

— Я не буду спрашивать о твоём решении, — сказал Хэтфилд, поднимаясь, чтобы уйти. — Я знаю, что ты будешь вынужден играть на слух. Будем надеяться, что для нас обоих игра сложится хорошо.

— И последний вопрос, Зак, — сказал Лир. — Может это звучит неуместно и, вероятно, глупо, но он связан кое с чем, что произошло с моей сестрой и тобой. Я имею в виду, Джули, ты понимаешь. Она ведь однажды спросит.

Хэтфилд вздохнул.

— Ты имеешь в виду, что если бы мы поженились, я смог найти настоящую работу, и мы с ней создали дом и семью, поступил бы я также? Наверное, нет, но не смей говорить ей это. Это не вина Джулии, и я не хочу, чтобы она себя обвиняла даже секунду. Она ни в чём не виновата. Я виноват в том, что родился белым, мужчиной и бедным, без всякой надежды на колледж, поэтому оставалась только армия. Это вина грёбаной армии США в продлении нахождения моего подразделения в Ираке раз за разом, год за годом, причём никому из нас даже не давали отпусков, из страха, что мы дезертируем. Я могу понять, как она устала ждать, Тэд. Честно говоря, к тому времени, когда я вернулся, то был такой зачуханный, что толком не был бы ни мужем для неё, ни шурином для тебя. Прош тебя передать Джули мою любовь в следующий раз, когда увидишь её, но не думаю, что это уместно в данных обстоятельствах.

— Да, неуместно, — согласился Лир. — Но я сделаю это в любом случае.

Мами и Обезьяна

Позволь ей, госпожа, сказать

И торжествуй при виде слез её,

Но сердце пусть им не поддастся,

Как кремень — дождю.

Тит Андроник — Акт II, Сцена 3

— Ты опять на игле, Кик?

— Нет, я не на игле! — огрызнулась Кристин Маги по кличке «Кики». — Я чиста, как стёклышко, и была чистой полгода!

Она сердито посмотрела на Ленни Джиллиса, мужчину, сидящего напротив неё в кабинке. Они встретились в захудалом баре и одновременно стриптиз-клубе на 82-й авеню Портленда под названием «Логово Юпитера» — предприятии Джиллиса. Притон ещё был закрыт для посетителей. Бармен возился с настройками стереодинамиков на сцене, и разговор Маги и Джиллиса перемежался то нарастающим, то затихающим рёвом Инди рока и бессмысленными барабанными ритмами, в то время как дневной менеджер проверял шесты танцовщиц и регулировал освещение рампы.

— Так почему ты пришла ко мне и хочешь снова встречаться с клиентами? — спросил Джиллис.

Это был маленький и костлявый человечек, высохший от метамфетамина, с прилизанными тёмными волосами и футбольными усиками по одиннадцать волосков с каждой стороны. Джиллис был одет в тёмную рваную футболку и бейсболку, повёрнутую назад на его преждевременно облысевшей голове.

— Потому что мне нужны чёртовы деньги! Для чего, думаешь? — спросила Кики.

Кики выглядела обманчиво скромной и мягкой девушкой с зелёно-карими глазами и медно-русыми волосами до плеч. Но стоило посмотреть ей в лицо, как любому становилось ясно, что её двадцать четыре года дались ей труднее иной сотни лет, и в глазах девушки не было ничего мягкого и женского. Она была одета в короткий топ, открывающий несколько татуировок, в виде обязательной колючей проволоки вокруг её левого бицепса, надкусанной клубники, переходящей на верхний изгиб её левой груди, шотландской девы или русалки с распущенными волосами на правом плече и древнеирландского филигранного рисунка из книги Келлс на спине. Между её большим пальцем правой руки и указательным пальцем была грубая ручная татуировка в виде «Х» в круге, что для тех, кто разбирается, означает предупреждение лесбиянкам женской тюрьмы, с обещанием жестокого отпора за попытку пристать.

— Мне перестали платить социальное пособие, потому что поймали за вождением такси. Я не знаю, кто меня сдал, наверно индус или кто он там, в чалме, новый диспетчер. Он обещал мне все поездки в аэропорт от озера Освего и Перл, если бы я приходила пораньше каждую смену и отсасывала ему в сортире. Я послала его потрахаться с самим собой, а на следующий день прихожу на работу и вижу суку-еврейку из социальной службы, сидящую у нас в долбаной конторе.

— Может, он подумал, что ты — шлюха? Чёртовски интересно, откуда у него сложилось такое впечатление? — сказал Ленни с лёгкой издёвкой. — И почему я должен давать тебе каких-то клиентов после того, как ты кинула меня в прошлый раз таким дерьмовым способом?

Ленни коснулся своей головы, на которой до сих пор был виден шрам под волосами, где Кики треснула его по черепу пивной бутылкой, когда последний раз уходила из его заведения.

— Потому что я заработаю для тебя деньги, — ответила Кики. — Я не хочу работать на улицах. Это чертовски опасно, там «спуки» стреляют народ.

— Ну, насколько я помню, ты всё ещё белая под всеми этими татушками, — хохотнул Джиллис. — Спуки[24] стреляют только наших «братьев» потемнее.

— Ну да, и они так взбесили всех латиносов, ниггеров и лаосских бандюков в Портленде, что те хотят отыграться на какой-нибудь белой рабочей девушке, сняв её на Сэнди-бульваре. И потом где-нибудь убивают долго и красиво, разыграв «Пятницу, тринадцатое», — раздраженно ответила Кики. — Это случалось с некоторыми уличными девушками. Включи голову, Ленни! Я не хочу идти на улицу. Мне нужно, чтобы ты отбирал мне клиентов, на тех же условиях, как и раньше, и никаких черномазых, латиносов, китаёз или других женщин. Для начала — просто моих старых клиентов. Ты знаешь, я была надёжной даже когда сидела на игле и никогда не пыталась зажать твою долю. Я заработаю. Ты всё ещё злишься, что я тебя ударила бутылкой, но ты не должен был без спросу сбрасывать на меня многорасовую групповуху, зная, что я откажусь.

— Ну ладно, и я думаю, что не должен был из-за тебя вызывать полицию. Похоже, это не было игрой, — пробормотал Ленни. — С другой стороны, может, если бы я захотел прижать тебя, то навесил бы на тебя преступление ненависти. Я знаю, тебе не нравится тёмное мясо, но это предрассудок, даже для шлюхи.

— Спасибо, но правильное название — секс-работница, — важно произнесла Кики. — И это не предрассудок, а предпочтение. Как работница, предоставляющая секс-услуги, я отношусь к политически защищаемой категории, и, во всяком случае, имею право на предпочтения. Запомни, «нет» — значит «нет». Даже для уличных проституток.

— Тогда зачем ты пришла ко мне? — снова спросил Ленни. — Ну ладно, у тебя отобрали социальное пособие. Большое дело. Ведь ты же ещё водишь такси, верно? А раз ты не против секс-услуг, как ты это назвала, то можешь заработать дополнительную зелень, сделав минет паре клиентов на заднем сиденье.

— Да, пока я ещё работаю таксистом, — подтвердила Кики. — Но Сингх хочет разобраться со мной и ждёт моей ошибки, потому что я отказалась полировать его шишку. Он ищет причину, чтобы меня уволить. Если я начну брать левые заказы, и он узнает, у него появится повод. Я хочу разделить две эти работы.

— А зачем тебе деньги, если ты завязала с крэком? — с подозрением спросил Ленни.

Кики вздохнула.

— Эти сволочи хотят отобрать у меня Элли, — устало объяснила она. — Ещё одна причина того, что у меня отобрали пособие — чтобы надавить на меня. Им по барабану, если Элли умирает с голоду или ходит босиком. Меня стараются заставить продать Элли ювеналке[25], но я не делаю этого. Так что теперь у меня отобрали пособие и завели дело как на плохую мать, чтобы можно было забрать её у меня, выбив однажды утром на рассвете дверь моего дома-прицепа и утащив её, как обычно они и делают. Мне нужно много денег, и быстро. Я должна смотать удочки и убраться из Орегона туда, где служба защиты детей не сможет нас найти. Может, в Сиэтл или куда-нибудь в Монтану. Я была в Мизула, один раз. Мне там понравилось. Страна Большого Неба.

— Почему бы тебе просто не продать свой лишний побочный продукт и покончить с этим? — спросил Ленни. — Боже, такую белокурую малышку? Ты легко можешь получить за неё пару сотен штук баксов, а может, и больше, и тебе даже не придётся иметь дело с ювеналкой. Это называется личным договором удочерения. Могу связать тебя с адвокатом-евреем, Фигенбаумом — моим знакомым. Это полностью законно, и ты должна получить достаточно денег, чтобы уехать куда угодно и делать всё, что захочешь.

— А какая будет твоя доля? — едко спросила Кики.

Ленни пожал плечами.

— Об этом не волнуйся. Я возьму её потом с Фигенбаума. Как ты насчёт этого?

— Нет, — сказала Кики твёрдо и явно не в первый раз.

— Почему нет? — спросил Ленни, искренне удивлённый тем, что она отказывается от целого состояния и в то же время упрашивает его позволить ей вернуться к занятию проституцией.

— Я даже не буду пытаться объяснять тебе, — вздохнула Кики.

— А если подумать об имплантатах? Ты могла бы заработать даже больше денег, танцуя здесь, если бы твои штучки были побольше, и не так много татуировок, — плотоядно зыркнул на неё Джиллис.

— Ну, не думаю, но посмотрим. Слушай, ты хочешь меня устроить? Да или нет? Делимся 50 на 50.

— Тридцать — твои, семьдесят — мне, — отрезал Джиллис. — И не говори мне, что не сможешь отжать дополнительные чаевые у клиента.

В то время как эти двое торговались, к «Логову Юпитера» подъехал невзрачный «форд эксплорер» старой модели. Был тёплый летний день, и окна внедорожника с двумя пассажирами были открыты. Водителем был высокий и мощный мужчина с лицом в шрамах как у боксера, с бритой головой и козлиной бородкой. Внешность профессионального борца не была личным выбором Большого Джима Макканна, квалифицированного электрика по профессии, но ему пришлось изменить свой внешний облик, поскольку его лицо недавно оказалось на слишком многих плакатах о розыске, веб-сайтах и телеэкранах. Макканн был интендантом Первой портлендской бригады Добрармии.

Его попутчик Джесси Локхарт по кличке «Кошкин Глаз» после долгих жарких споров между Томми Койлом и Заком Хэтфилдом был переведён из роты «Г» в роту «А» Первой бригады в качестве снайпера в большом городе. Как Заку ни хотелось оставить Локхарта, и, несмотря на нежелание самого Кота покидать своих старых друзей и товарищей по округу Клэтсоп, факт оставался фактом: у Кота кончились серьёзные цели в районе операций роты «Г». И он был слишком ценным достоянием, чтобы разбазаривать его в захолустье на пальбу по мексиканским рабочим на пристани и в местной торговой палате. За короткое время после появления Кота в Портленде, «Бубновый валет» успел прикончить члена совета города, полковника армии США, главу афро-американского демократического клуба, ещё одного агента ФБР и несколько полицейских. О его присутствии в городе стало известно, что вызвало истерику у местной политкорректной верхушки.

— Хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — спросил Локхарт.

— Нет, — ответил Макканн. Джиллис — малый нервный и может струсить, если увидит незнакомого. Мне просто нужно узнать у Джиллиса, где он припрятал груз, а также договориться о погрузке, чтобы мы могли получить приборы и заплатить ему. Потом нам нужно доставить тебя в отель «Мейфлауэр».

Коту пришло время сменить конспиративную квартиру, и Макканн оказался единственным, кто мог его подвезти. Телефон Макканна запищал. Он вынул мобильник из кармана и открыл его.

— Да?

Макканн послушал пару мгновений.

— Ладно.

И выключил мобильник.

— Это наша машина сопровождения. Ван Гелдер докладывает, что по Сэнди-бульвару движется патруль, два отделения и бронемашина. Без опознавательных знаков, видимо, портлендское подразделение быстрого реагирования, но, возможно, и БАТФЕ или ФБР. Двигаются медленно. По всему, похоже, что они собираются свернуть на 82-ю примерно через минуту.

— Не думаю, что морды ищут именно нас, — заметил Локхарт. — Недавно ими много чего было сделано: отряды мордоворотов остаются на улицах, как группы быстрого реагирования, и перемещаются по улицам, пытаясь перекрыть город, поэтому они могут выдвигаться быстрее и с большей огневой мощью после любой из наших шуток. Последний раз меня и Туза преследовала одна из таких групп.

— Ну, хорошо, я не хочу, чтобы они, проезжая мимо, заглянули сюда и узнали тебя, — решил Макканн. — Поэтому тебе лучше зайти внутрь. Просто поболтайся в баре, пока я говорю с Ленни, а потом мы выйдём, когда Ван доложит, что морды уже проехали.

— С машиной всё чисто и законно? — спросил Локхарт.

— Да, должно быть, ну а если она не в порядке, то это ещё одна причина, что тебе не надо сидеть в машине, когда патруль её заметит.

Локхарт не хотел оставлять в машине свою зачехлённую винтовку и снаряжение, но он понимал, что сказанное Макканном имеет смысл. Они вышли из машины. Кот проверил, что его 9-миллиметровая «Беретта» плотно сидит в пристёгивающейся внутренней кобуре на поясе под джинсовой курткой, и оба добровольца вошли в стриптиз-клуб. Внутри было довольно темно, поэтому, когда из открытой двери свет попал в здание, это заставило Джиллиса выглянуть из кабинки в дальнем конце.

— Подожди минутку, — сказал он Кики. — Надо решить одно дело.

Он вышел из кабинки.

Кики обернулась и увидела одного из мужчин, выглядевшего как борец или байкер, который прошёл вперёд поговорить с Джиллисом. Они встретились в конце бара, недалеко от места, где в кабинке сидела Кики.

Другой мужчина, молодой и довольно привлекательный, остался в дальнем конце бара рядом с дверью. Он спокойно, одним взглядом окинул помещение, заметил Кики, оценил её и продолжил осмотр, а потом повернулся к двери и стал наблюдать за ней. Понимание мужчин было жизненно важным навыком выживания при роде занятий Кики, как законном, так и не очень, и в этих двоих она сразу же почувствовала какую-то мощную силу.

Просто было что-то в том, как они держались, без уголовного чванства или бандитских манер байкеров, уверенные, быстрые, но без лишних движений. Двое мужчин были одеты в джинсы и куртки в летнее время, когда все в Портленде разделись до шорт и футболок, и Кики поспорила бы на свою ночную выручку от поездок, что под куртками было оружие. В молодом человеке в дальнем конце было что-то странное, что-то дразняще знакомое.

Она встала и пошла в дамскую комнату в небольшом коридоре рядом с баром. Приведя себя в порядок, Кики тихонько проскользнула к двери мужского туалета на другом конце короткого коридора и рассмотрела молодого человека в длинном зеркале за стойкой. Бармен принёс молодому человеку диетическую содовую в банке и пластиковый стакан, и когда тот повернулся, чтобы налить содовой, Кики ясно увидела его в фас и в профиль.

«Чёрт», — подумала она, — «Откудая его знаю». «Кто он такой?» Она пробежала в уме свой длинный список знакомых мужчин, в том числе по работе. Нет, ни один из них. Перебрала последние несколько лет своей беспорядочной жизни. Нет, ничего. Может, его показывали по телевизору? Внезапно её осенило. «Боже!» — присвистнула она про себя. «Это он! Тот самый снайпер, которого ищет каждый коп и фиб на Северо-Западе! Так, так! Похоже, Ленни добился успеха. Какие долбаные дела он ведёт со спуки? Уверена — это стволы».

Музыка из динамиков вдруг cмолкла, но перед тем, как двое мужчин в ближнем конце бара успели понизить голос, она услышала, как Ленни сказал:

— Семьдесят вторая и Прескотт, завтра вечером в девять.

— Я найду, — сказал борец.

Они понизили голоса, но с небольшим напряжением Кики всё же смогла разобрать, что они говорили.

— А почему не сегодня?

— Сегодня вечером я здесь развлекаю служителей закона, — ответил Ленни. — Я должен показать им, что веду жизнь добропорядочного гражданина, понимаешь, что я имею в виду? Серьёзно, мне нужно быть здесь и пообщаться с этими полицейскими, убедиться, что они должным образом выпили, пообедали и полежали, и поэтому не будут совать нос в мои маленькие делишки, включая твой вопрос.

Кики знала упомянутое место. Это была квартира в старом доме, которую Ленни использовал как офис и домашнее гнёздышко для многих сомнительных дел, когда хотел провернуть их подальше от клуба и лишних глаз. Девушки Ленни иногда там расплачивались с ним натурой или использовали квартиру для своих свиданий.

Кики прокралась обратно по коридору, вышла с конца дамской комнаты, вернулась в кабинку и села. Было темно, и через минуту, другую, она осмелилась повернуться. Ленни как раз шёл к ней обратно. Большой мужчина с козлиной бородкой убрал свой мобильный телефон. Потом кивнул своему спутнику, и оба вышли из здания. Когда Ленни снова сел, Кики ничего не спросила о его короткой встрече. Отсутствие любопытства было ещё одним правилом для выживания в мире Кики, и она понимала, что стоит сделать малейшее замечание или задать вопрос, и в голове у Джиллиса зазвенит колокол тревоги. Но себе Кики задавала вопрос, как использовать эту новую информацию, которая сама упала ей в руки.

Ещё немного поторговавшись, Ленни и Кики договорились о делении дохода шестьдесят на сорок, по которому ей можно снова работать от клуба, по крайней мере, на первых порах. Это был не чистый грабёж, как казалось, потому что Ленни откупался от полицейских, и его шестьдесят процентов за крышу гарантировали защиту от ареста. В тот же вечер Кики должна была выйти на работу в десять, откровенно одетая, и пока она не сможет работать по её старому списку клиентов. Ей придётся продаваться в зале клиентам клуба по её выбору и кувыркаться в одном из дешёвых мотелей на 82-й авеню, в данном случае в «Вейсайд Инн.», где у Ленни был специальный почасовой договор с менеджером-иранцем для своих девушек.

Кики вздохнула и смирилась с полугодом двенадцатичасовой смены в такси, пять дней в неделю, и двумя а, возможно, и тремя вечерними сменами работы от клуба. Её целью было собрать достаточно денег, чтобы убраться из Орегона к Рождеству. Она мучительно надеялась, что ювеналка за это время не сделает что-нибудь с Элли. Может быть, спуки пристрелят их до этого, подумала она с надеждой.

Кики вышла из клуба и вернулась в свой потрёпанный односекционный передвижной дом в ветхом парке домов-прицепов, расположенном примерно в двух километрах от заведения. У неё не было своего автомобиля, служба такси не разрешала ей брать такси домой, а автобусы были полны мексиканцев, которые всегда грязно обзывали её по-испански и лапали всю дорогу, так что она ходила пешком. У Кики так болела душа из-за происходящего с ней, что всё, что она смогла сделать, это вернуться домой и не выходить на уличную охоту из-за дозы кокаина. Но ей было ясно, что вернись она к наркотикам и к проституции, то через год погибнет или снова окажется в тюрьме, а ювеналка схватит её дочь, как барракуда глотает рыбёшку.

Представление о сношениях с пьяными и обычно грязными чужими мужиками, даже белыми, внушало Кики такое отвращение, что её тошнило даже при мысли об этом, но она понимала, что достигла момента в жизни, когда у неё, по сути, не стало и так-то ограниченного выбора. Кики знала, что в Америки есть одно-единственное правило, правило превыше всех остальных. '’Достань деньги». Не имеет значения, как ты этого добился, у тебя есть деньги, и точка. Иначе ты кончишь как те седые бездомные женщины со всеми их пожитками в тележках, которых Кики встречала на 82-й авеню и на Сэнди-бульваре. И никаких пособий, программ позитивных действий или разнообразия для бедных белых курочек. Несчастные белые бабёшки или воровали, или предлагали себя или о них забывали. Если у тебя белая кожа, ты либо достанешь деньги либо безвозвратно опустишься на дно.

Не бери в голову всё то дерьмо, что ты видишь по телевизору, про прекрасное многообразное, расово смешанное общество, где всё ещё существует средний класс и надёжное имущество, и всё мило и весело. Это телевидение. Это ненастоящее. Зато 82-я авеню была настоящей, бедность была настоящей, наркотики — настоящими, парни и иногда девушки, которых возвращали мёртвыми и искалеченными из Ирака, были настоящими, и жизнь белой матери-одиночки была сущим адом. Кики не знала, что хуже: возможность совершенно потерять свою красоту из-за наркотиков и бесконечной работы за самую низкую плату, или с возрастом и из-за обманутых надежд, или же ещё некоторое время остаться довольно привлекательной и сексуальной. У обоих выборов были свои недостатки и проблемы.

Кики открыла дверь дома-прицепа и увидела там свою мать-алкоголичку, сидящую на диване, глядя мыльную оперу по телевизору, с бутылкой пива в руке и ещё несколькими пустыми на кофейном столике перед ней.

— Привет, мам, — сказала она.

В ответ — ворчание. Мэй Маги был сутулой, расплывшейся женщиной за пятьдесят лет, небрежно одетой в бесформенное платье и выглядевшей на все семьдесят. Кики понимала, что ей невероятно повезло: мать ещё рядом и заботится об Элли. Они договорились с Мэй, что та присмотрит за ребёнком за упаковку в двенадцать банок дешёвого местного пива в день. И сверху дополнительное пиво, которое Мэй сможет достать сама на собственные случайные заработки и тощую военную пенсию по случаю потери кормильца, которую правительство США, хотя и с перерывами, по-прежнему ей выплачивало.

Это был единственный источник дохода, на который она вообще могла надеяться, так как несколько лет назад социальное обеспечение рухнуло. «Административные задержки» выплат этой военной пенсии становились всё длиннее и длиннее, как и всех остальных федеральных пособий, во всяком случае, тех, что касались белых. Кики не была замужем за отцом Элли, а в армии легко затерялось их совместное «Заявление о гражданском браке», которое в любом случае распространялось только на однополые пары, так что она никогда не получала от государства ни цента.

Мэй была неплохой женщиной, за исключением своего безнадёжного пьянства. Она не была опустившейся пьянчужкой, и больше склонялась к плаксивой жалости к себе, правда, не слишком часто. Мэй никогда не била и не ругала Элли, позволяла малышке смотреть с ней телевизор и слушала её лепет, не давала ей выходить из дома-прицепа на улицу, и всегда проверяла, чтобы девочка получила бумажную тарелку с какой-нибудь едой, хотя бы с макаронами, тунцом или, по крайней мере, тем, что было в доме. Прежде чем положить девочку в кроватку на ночь, Мэй проверяла, чистый ли у малышки подгузник, а потом садилась перед телевизором и пила до потери сознания. Кики росла точно также, и, во всяком случае, дожила до совершеннолетия.

— Мама, мне нужно, чтобы ты осталась сегодня на ночь, а потом, может быть, взяла Элли к себе на некоторое время, — обратилась Кики к Мэй. — Я собираюсь много работать с этого времени. Хочу уйти сегодня вечером и не вернусь до утра.

— Снова будешь блудить? — фыркнула старушка.

Кики не попыталась уйти от вопроса.

— Я иду, чтобы достать деньги, мама, — просто ответила она. — Мне нужно увезти Элли из Орегона, где её не достанет служба защиты детей. Иначе они отберут её и продадут каким-нибудь богатым ублюдкам. Я знаю, ей было бы лучше с ними…».

— Лучше, чем со мной, значит, — проворчала старушка.

— Лучше, чем с любой из нас, — спокойно ответила Кики. — Нет смысла отрицать правду, мам. Но этого не случится. Я не дам им отобрать её, да, из эгоизма. Элли моя. Эти богатые сволочи и суки забрали всё остальное, а что не взяли себе, отдали грёбаным ниггерам и мексиканцам, но они не получат Элли. Так я хочу. И для этого мне нужно достать денег.

— Только на этот раз не позволяй довести себя до крэка[26], ладно, голубка? — попросила старушка, со вздохом закрыв глаза.

— Я не сяду на иглу, мама, — сказала Кики, скрестив пальцы и надеясь, что сможет сдержать обещание, хотя будет тяжко.

— Мамуля! — закричала золотоволосая полуторагодовалая девочка с одним памперсом, которая прискакала в комнату из спальни и обняла ногу Кики.

— На ручки! — потребовала она. — Подними меня!

— Привет, малышка, — улыбнулась Кики, поднимая ребенка. — Ой, фу, малышка сделала бяку! Тебе нужна смена! Давай-ка, исправим это.

Кики зацепила другой памперс из надорванного пакета на треснувшем кухонном столике «Муравей» и пошла в ванную, стараясь не думать о том, чем ей скоро предстоит заняться.

Когда в тот вечер Кики входила в «Логово Юпитера», в кабаке ещё не наступило буйное веселье. Оно должно было начаться немного позже, примерно к часу ночи. Но бессмысленный ретро-рок 90-х годов ревел из огромных динамиков, и силиконовые стриптизёрши в одних стрингах крутились вокруг своих шестов. Пьяные болваны всех рас выкрикивали детские словечки и бросали на сцену деньги, а из бара рекой текло дорогое пиво и разбавленное виски. «Как в старые добрые времена», - кисло подумала Кики, входя в дверь.

На Кики были короткие, облегающие шорты и блестящие виниловые сапоги на платформе, топ с без лифчика с глубоким вырезом (она знала, что многие из её возможных клиентов находили её татуировки сексуальными), широкий кожаный пояс, а в дамской сумке через плечо — дополнительные упаковки презервативов и секс-игрушки. В специально вшитый кармашек на внешней стороне сумки, незаметный, но доступный, она также положила аэрозольный баллончик с перцем. У Ленни было твёрдое правило: его девушки не носили пистолеты или ножи, потому что решение правовых проблем, связанных с ножевыми или огнестрельными ранениями клиентов или других надоедливых людей, выходило за пределы его влияния на полицию. В любом случае большинство девушек дошли до точки, когда они предпочитали быть изнасилованными или ограбленными, чем связываться с законом. А возможность быть зарезанной или задушенной и выброшенной в канаву считалась просто издержками их «работы».

Перцовый аэрозоль был нужен, чтобы отбиться от неплательщиков-пьяниц и клиентов, которые ведут себя достаточно странно, чтобы быть опасными. Внутри сумки было собственное особое оружие Кики — длинный крепкий белый носок, в мыске которого был вставлен большой, тяжёлый висячий замок, завёрнутый в нейлон, чтобы не порвать носок. В результате получался грубый, но эффективный кистень, которым, умеючи, можно было даже убить. «Замок в носке» обычно использовался для разборок между сокамерницами в женской тюрьме, и Кики здорово им владела.

Кики огляделась в поисках Джиллиса, но в зале его нигде не было видно. Она толкнула дверь с надписью «Служебный вход», ведь теперь она была своего рода работником заведения, и заглянула в кабинет Джиллиса, который также оказался пуст. Кики подумала, что Ленни в туалете, и собралась вернуться в зал, когда посмотрела в коридор и заметила, что задняя дверь в глухой переулок открыта. Оттуда слышался шум. Кто-то кричал. Кики обычно избегала хотя бы отдаленно касаться чужих дел, но тут вспомнила о странном дневном посещении двух мужчин, которые, как она была уверена, были из запрещённой Добрармии. И ей очень захотелось узнать о них побольше, и что они делают с Джиллисом, чтобы извлечь из этого пользу, материальную или какую-нибудь другую. Она выскользнула наружу, в переулок.

Крики раздавались как раз с другой стороны мусорного бака. Кики подкралась и выглянула из-за бака. Большой негр в форме полиции Портленда с погонами сержанта прижимал Джиллиса к стене. Коп был гораздо больше и толще Ленни, который был мелким мужчиной. Ноги Ленни висели в воздухе. Перед ним стоял мужчина ещё больших размеров и ещё чернее, в штатском, хорошо сшитом костюме и галстуке, в туфлях, так сильно начищенных, что они блестели, как лакированные. У этого негра была короткая причёска «афро» и аккуратно подстриженная козлиная бородка и усы «лев Иудеи», а на пальцах в свете уличного фонаря сверкали золотые кольца с бриллиантами. «Дерьмо!» — ужаснулась Кики. «Это же «Обезьяна!»

Как и любая уличная девушка, она сразу же узнала сержанта Джамала Джарвиса из отдела по борьбе с экстремизмом и гражданским неповиновением[27] в бюро полиции Портленда — внушавшего всем ужас полицейского подразделения, которое представляло собой ударную силу ультралиберальной и политически корректной верхушки Портленда. До назначения с повышением в отдел по борьбе с экстремизмом Джарвис работал в отделе нравов и наркотиков, и за время своей службы там он оставил в местном преступном мире такую полосу террора и коррупции, что она стала легендарной даже по сомнительным понятиям Портленда. Каждая проститутка любого цвета кожи и каждый уличный торговец наркотиками, продавший пару косяков, знали Джарвиса, платили ему или оказывались в тюрьме с переломанными костями или с чем-нибудь похуже.

Кики всегда избегала Джарвиса, как чумы, и он был ещё одной причиной, что она порвала с Джиллисом полгода назад: кроме многорасового сюрприза Ленни, она заметила, что Джарвис крутится около «Логова Юпитера» и положил на неё глаз. Слухи на улицах были ясными и недвусмысленными: чёрные, мексиканские и азиатские проститутки платили Джарвису деньгами или иногда наркотиками, но белые девочки расплачивались телом. Кики была не единственной белой работающей девушкой, которая до сих пор сохранила некоторые следы порядочности и личных принципов, но судьба тех, кто отказался или уклонился от требований Джарвиса, была незавидной. Таких ночных дам — расисток, как правило, в конечном итоге ожидали ложные обвинения и многие годы тюрьмы, или они получали чашку кислоты в лицо, а в некоторых случаях их изуродованные трупы находили в реке Колумбия или застрявшими в канализационных трубах.

Никого особенно не заботили несколько мёртвых белых уродок, но, в конце концов, произошла такая вспышка подобных случаев, что даже в политкорректном бюро полиции Портленда осознали, что они должны сделать что-то, чтобы избежать неудобств. И Джарвиса перевели с близкой ему по духу работы по удержанию в узде проституток и торговцев наркотиками, на ещё более подходящее ему занятие по обуздыванию наглых белых парней.

Похоже, что Джарвис не оставил, по крайней мере, некоторые из его старых делишек. Продолжающийся разговор в переулке за мусорным баком, видимо, касался долга Джиллиса «крыше» или каких-то других доходов от его мелких махинаций.

— Ты дать мне тыфячу, долбанный козёл! — рычал негр в форме сержанта.

Джарвис избивал Ленни тяжёлой, плоской, кожаной дубинкой сантиметров в 30, известной в полицейских кругах как «блин». «Блин» был такой же тяжёлый и причинял такую же боль, как обычная дубинка, но его плоская поверхность оставляла меньше заметных синяков.

— Шо будешь делать, Ленни? — бубнил Джарвис, колотя Джиллиса по голове дубинкой с глухим тошнотворным звуком, и кровь брызгами летела от изуродованного и кровоточащего лица Джиллиса, его сломанного носа и залитых кровью глаз.

— Шо фобираться делать, Ленни? Отдай Рофко его деньги, грёбаный беляш, отдай Рофко деньги.

— У меня нет! — истерически кричал Ленни. — Я получу деньги в пятницу! Я получу их в пятницу! Господи!

— Пятница не сегодня, грёбаный мозг! — рычал Роско. — Гони мои бабки, ублюдок! Гони мою штуку!

— Шо будешь делать, Ленни, шо будешь делать, долбаный беляш, гони Рофко его бабки, — тянул Джарвис, молотя «блином» по голове Ленни. — Ты не дать Рофко бабки, Рофко не дать мне мои бабки. Меня дофтать, когда дерьмовые мелкие беляши не платить. Ты думать, что можешь наколоть братков, Ленни? Ты не наколоть братков. Ты — дохлый беляш не мочь наколоть даже своих пляти. Шо фобирашься делать, Ленни?

«Блин» поднимался и опускался в такт, беспощадно меся лицо и голову Ленни. Кики с ужасом поняла, что Джарвис был под кайфом, на наркотике и пускает кровь белому. На самом деле деньги его не заботили. Он просто любил бить белых. Она также осознала, что Ленни вдруг перестал кричать.

Как и Роско, который позволил безвольному телу Ленни соскользнуть в сидячее положение у мокрой стены переулка. Голова Джиллиса откинулась, болтаясь и поворачиваясь. На лице и глазах пузырилась кровь, и оно превратилось в тёмно-красную маску. Роско наклонился и нащупал горло Ленни в липкой массе, потом отдёрнул руку и вытер её о брюки Джиллиса. И проговорил с отвращением в голосе.

— Ё-кэ-лэ-мэ-нэ, Джамал, эта ублюдок сдох. Это что-ли заставит его заплатить, а?

— Похоже, фмерть была фовсем неожиданнофть для его задница! — сказал Джарвис, запрокидывая голову в бессмысленном гоготе. — Разве думать ты когда-нибудь умирать, а, беляк?

— Ой, дерьмо, Джамал, ты дурак! — сердито закричал Роско. — Мы брать штуку в месяц от этот белявый козёл!

— Нет проблема, чувак. Так мы возьмём штука в мефяц от другой козёл, который зафатить «Логово», — успокоил его Джарвис.

— Теперь я должен звонить этот вопрос, и мы расследовать и делать вид, что кому-то не насрать на этот белый мусор, — обиженно пробормотал Роско.

— Так мы находить другой белый мусор повесить это на него, — небрежно ответил Джарвис.

В своём тайнике за сложенными картонными коробками с мусором, Кики внезапно поняла, что она в смертельной опасности. Кики попыталась тихо уйти, и не стоит говорить, что она умудрилась задеть другую стопку сложенных коробок и свалить её, так что стекло с банками и хламом с грохотом повалилось на мостовую.

Джарвис и Роско были бессердечными и грубыми скотами, но их животные инстинкты были на высоте, и при необходимости они оба могли двигаться быстро. Они догнали Кики раньше, чем та могла пробежать три метра по переулку к двери. Джарвис поймал Кики и повалил на землю, а Роско дал ей пинок по рёбрам, и ей показалось, что всё её тело взорвалось и горит. Ей удалось выхватить из сумки её заряженный носок и хорошо врезать Роско по лодыжке, когда он двинулся к ней во второй раз. Тот закричал от боли. Джарвис прижал руки Кики коленями, когда она лежала под ним, и поднял «блин», чтобы проломить ей череп. Но Роско не был так ранен, чтобы не смочь перехватить руку Джарвиса.

— Нет, придурок, ты наделать достаточно дерьмо за один вечер! Ты не допёр? Ты задержать убийцу мистер Леонард Джиллис!

Роско взял носок с замком в нём.

— Тупая сука даже приготовить нам своё орудие убийства!

Роско подковылял к телу Ленни и изо всей силы ударил по разбитой голове, убедившись, что носок хорошо приложился и в крови.

— Поздравляю, сержанта! — смеясь, крикнул он. — Ты только что раскрыть убийство в рекордное время!

Роско вытащил рацию из-за пояса и быстро произнёс в неё на чётком английском:

— Диспетчер Два-Четыре, это Один Браво Девять. У нас «187», в переулке за «Логовом Юпитера», квартал 4400, 82-я авеню. Подозреваемый задержан.

— Принято, Один Браво Девять, — ответил женский голос по рации. — Подразделения и судмедэксперт оповещены. Нужна группа быстрого реагирования?

— Нет, инцидент не связан с внутренним терроризмом, — ответил Роско. — Просто сутенеру пробила череп одна из его проституток.

Кики закричала как зверь в смертельной муке и попыталась бороться, сбросить с себя огромного негра и сбежать. Он сжал кулак и ударил Кики в челюсть, вбив её голову в бетонный пол переулка, и она потеряла сознание.

* * *

Кики ещё была без сознания, когда они привезли её сюда. Она даже не знала наверняка, где находилась. Возможно, это было здание какого-то полицейского участка, но, скорее всего, она была где-то в недрах Центра юстиции на площади Пайонир Кортхаус в центре Портленда.

Центр юстиции, первоначально построенный как модный комплекс из кирпича, стекла и бетона для украшения политкорректной структуры власти, с фресками и скульптурами самых раскрученных художников Портленда, принял гораздо более мрачный и суровый облик и сменил назначение после того, как прошлой осенью в Кёр-д’Ален вспыхнуло восстание. Другие районы штата поздно осознали опасность, и соответственно здания судов и полицейских участков пострадали, были сожжены, взорваны или захвачены Добрармией, бойцы которой иногда сжигали большие кипы судебной документации и дел правоохранительных органов прямо на лужайках перед сельскими судами.

Но не Портленд. Сложный комплекс из нескольких зданий Центра юстиции, включавший залы судебных заседаний как суда штата, так и федерального суда, офисы и штаб-квартиры бюро полиции Портленда, сразу же с огромными затратами за счёт налогоплательщиков был перестроен в полностью укреплённую и охраняемую «Зелёную зону», на основе планов, составленных советниками из Израиля и Великобритании с прежним опытом строительства таких сооружений на Западном берегу и в Северной Ирландии, соответственно. Близлежащие здания и предприятия были конфискованы по специальным актам законодательной власти штата и городского совета, а затем разрушены бульдозерами и убраны, чтобы построить окружающий вал из бетонных блоков Бремера с колючей проволокой и камерами замкнутого видеонаблюдения. Бетонный периметр был расширен, чтобы включить здания федерального суда, суда штата и местных жителей, и теперь Центр юстиции как вздувшийся шрам торчал в самом центре города.

Вход и выход из «Зелёной зоны» строго контролировались посредством электронных ворот на контрольно-пропускных пунктах, укреплённых мешками с песком, все транспортные средства регистрировались и осматривались при въезде и выезде, а внутри комплекса все, кто не носил утверждённые именные значки, подлежали немедленному аресту или, на некоторых участках, — расстрелу на месте. И действительно произошло несколько трагических случаев с белыми сотрудниками, неудачно прикрепившими свои значки. Улицы вблизи Центра юстиции были перегорожены рулонами колючей проволоки и патрулировались полицейским спецназом в чёрной форме, до зубов увешанным автоматическим оружием, и со служебными собаками, в готовности встретить подрывников на автомобилях или какого-нибудь «бледнолицего», который не имел причин там находиться.

Но Центр стал местом, внушающим страх и ужас, не только из-за своего внешнего вида. Внутри него находились штаб-квартиры не только полиции, но и ФБР и министерства внутренней безопасности. Эти агентства посчитали свои офисы после восстания 22 октября слишком уязвимыми, поэтому заняли большую часть административных этажей федерального суда и изолировали их. Ходили слухи о секретных подземельях, вырытых специально привезёнными бригадами азиатских и мексиканских строителей, к тому же всё больше офисов, звуконепроницаемых камер для допросов и изоляторов зарывалось глубоко в землю под комплексом. Потом появились рассказы о пыточных застенках глубоко под землей или высоко в помещениях без окон и с обивкой, чтобы заглушать крики.

Бюро полиции Портленда иногда для вида печатало опровержения, что с белыми заключёнными, подозреваемыми в преступлениях, связанных с безопасностью или терроризмом, в Центре юстиции обращаются жестоко. С другой стороны, ФБР и министерство внутренней безопасности откровенно признавали. Они подчёркивали, что после принятия «Патриотического акта» пытки в федеральных тюрьмах законны, если соблюдаются Протоколы Дершовица, а жестокому обращению подвергаются только мусульмане или так называемые белые расисты.

Было известно, что в Центр юстиции попало больше белых заключённых, чем когда-нибудь вышло обратно. Что случилось с ними, не знал никто, но ходили слухи, что в одном из дворов комплекса, окружённых стенами, имелся секретный крематорий. Центр юстиции отбрасывал длинную тень на весь Портленд, как предупреждение всем, кто смел думать о мятеже против Соединённых Штатов. Но и как источник гнева и ненависти, который тайно пылал в глубине мужских душ и умов, и со временем разгорался всё ярче, когда всё больше и больше членов белых семей исчезали в «Зелёной зоне».

И теперь Кики сидела прикованная к креслу в одной из комнат для допросов. У неё уже забрали одежду и переодели в оранжевый комбинезон — метку позора и унижения в Америке. Она сознавала, что ей, наверное, никогда не придётся снова надеть обычную одежду. Кики не позволили обратиться к врачу. Голова и ребра всё ещё страшно болели там, где её били ногами и кулаками, а к опухшей грудной клетке было больно дотрагиваться. Но, похоже, ничего не было сломано, и ей хотя бы дали пачку бумажных салфеток и пустили в туалет промыть кровоточащую рану на затылке, когда Джарвис впечатал её в бетон. Кровотечение, наконец, прекратилось, и теперь волосы Кики покрылись жёсткой коркой засохшей крови.

Её бросили сюда, в эту комнату и приковали к железному рельсу вдоль пола, с обеими руками в наручниках впереди. Надзирательница-мексиканка просто показала на пластиковый горшок в углу с рулоном туалетной бумаги на полу рядом с ним и вышла за дверь. Прошло несколько часов. Часов там не было, так что Кики не знала, как долго находилась. Длинное зеркало занимало половину противоположной стены, а с одной из стен свисала телекамера наблюдения со светящейся маленькой красной лампочкой. Кики никак не могла узнать, был ли кто-нибудь за двусторонним зеркалом, или кто наблюдает за ней на экране телевизора. Она просто сидела за столом, уставившись в пространство, и физическая боль от избиения постепенно уступала место бездонному, чёрному ужасу, когда на её сознание навалилась вся тяжесть её положения.

Всё пропало. Кики была белой и бедной, и всё, что она знала с самого своего рождения подсказывало, что никто на свете и пальцем не пошевелит, чтобы ей помочь. Кики всегда держалась горького убеждения, что у неё нет ничего, но теперь, когда всё в жизни пропало, она поняла, сколько на самом деле ей принадлежало. Дом-прицеп, где она хотя бы могла приклонить голову на ночь в покое, если хотела. Мрачная пьяная женщина, которая родила её, но, по крайней мере, не бросила. А, главное, маленький золотоволосый ребёнок, которого она никогда снова не увидит, за исключением, может быть, дней свиданий, через стекло.

Этого не могло быть. Настоящий, подлинный кошмар, какой бывает в сновидениях. У неё они иногда случались. Конечно, сейчас она проснётся. Кики закрыла глаза и отчаянно попыталась проснуться, но когда снова открыла глаза, то оказалась в той же жуткой красновато-коричнево-зелёной комнате с приторным и всё подавляющим запахом свежей краски, от которого её тошнило. Кики наклонилась со стула, и вдруг её начало рвать снова и снова, неудержимо, в судорогах и впустую, потому что внутри у неё ничего не было, — истерическая рвота от ужаса и бессмысленного страдания.

Снаружи, за двухсторонним зеркалом, хотя Кики ничего не могла услышать через звуконепроницаемые стены, Джамал Джарвис оживлённо разговаривал со своей партнёршей, сержантом уголовной полиции Еленой Мартинес. Лэйни Мартинес и была «Мами»[28] — второй половиной группы детективов Портленда, известной как «Мами и Обезьяна». Мартинес была высокой стройной женщиной возрастом за 30, со светло-оливковой кожей, прямыми чёрными волосами, карими глазами и стройной фигурой, которая действительно прекрасно выглядела в купальнике. Головы многих мужчин, как и лесбиянок, поворачивались за Лэйни в крытом бассейне полицейского тренажёрного зала, где она занималась через день и потом проплывала 50 кругов.

За пределами спортзала Мартинес была главной модницей Бюро, и её деловые костюмы из юбки и жакета, как и её брючные костюмы для работы на местах, были неизменно дороги, элегантны и безупречно изящны. Туфли от Гуччи и часы нескольких моделей «Ролекс леди», подаренные несколькими высокопоставленными любовниками, в основном из правовой системы, но ни одного из полиции Портленда. Некоторые из любовников были женаты, но все без исключения — белые. Незамужняя Мартинес полностью посвятила себя профессии, работе и продвижению по службе. В отличие от Рабанг Миллер, бывшей коллеги Лэйни из ФБР, убитой и не слишком оплакиваемой, её в самом деле уважали, если и не любили и руководители и сослуживцы в бюро полиции за компетентность и иногда блестящую розыскную работу. Никто не помнил, чтобы Мартинес когда-нибудь улыбалась.

Она и теперь не улыбалась.

— Ой, ради бога, Джамал, сколько, по твоему, этих историй может тебе сойти с рук, пока у отдела служебных расследований, наконец, не лопнет терпение? — отрезала она.

— Ну, не моя вина, что фахарная задница этого белого мужика оказалась чертовски мягкой, и он не выдержал небольшой трёпки, — оправдывался Джарвис.

— Слушай, я знаю правила игры, — раздражённо бросила Мартинес. — Пока зарплата в полиции не станет соответствовать нашей работе и риску, тем более сейчас, когда куча психов-расистов охотится на нас, стоит нам выйти за дверь, каждый полицейский с маломальской инициативой будет иметь что-то на стороне.

И у меня есть своя маленькая подработка вроде продажи информации журналистам и частным сыщикам — сведений о некоторых бледнолицых болванах при трудоустройстве, когда наши данные показывают, он сходил на собрание «Арийских Наций» лет двадцать назад, и тому подобное мелкое дерьмо. У тебя своё. Но этот случай с Джиллисом из ряда вон. Если всё обернётся плохо, и отдел служебных расследований поймает тебя, или, что ещё хуже, история попадёт в СМИ, запачкают и меня. Можешь положить на собственную карьеру, если хочешь, но теперь ты подставляешь меня, чёрт возьми!

— Это не обернётся плофо! — возразил Джарвис. — Гаворю тебе, что мы с Рофко уже взяли эта белая шлюха. Чёрт, мы оба видели, как эта фука напал на бедный мифтер Джиллиф на нафых фобфтвенных глазах.

— Конечно, вы видели, — закатила глаза Лэйни.

Полицейский-мексиканец в форме подошёл к ним через зал, держа в руках большую коричневую папку и протянул её Джарвису.

— Эй, Джамал, вот дело на твоя пута бланка[29] с татуировками, — сказал он. — Выходит неплохо, человече. Кажется, Ленни Джиллис подавал нам жалобу несколько месяцев назад, когда она напала на него и ударила по голове пивной бутылкой. Он забрал заявление, но оно зарегистрировано. Раньше она уже привлекалась за приставание к мужчинам, задерживалась и отсидела четырнадцать месяцев в «Кофи Крик», разной степени тяжести, за воровство и хранение краденого.

— Только четырнадцать месяцев? — удивилась Лэйни.

— Она родила ребенка в тюрьме, и они с матерью постарались всех разжалобить, чтобы добиться условно-досрочного освобождения. Бедная простая девочка из дома-прицепа, рождение ребёнка, папа ребёнка убит в Ираке, брат убит в Ираке, заключённая — единственная опора престарелой матери, и всё такое. Тогда тюрьма была переполнена даже больше, чем обычно в этом месяце, поэтому её выпустили, — выбирая выражения, пояснил полицейский. Однажды он ошибся, легкомысленно бросив сержанту Мартинес по-испански «Hola, Mami» («Привет, Мами!»), и чуть не загремел в суд по обвинению в сексуальных домогательствах на рабочем месте.

Мартинес была совершенно американизирована и говорила по-испански только в случае служебной необходимости. Единственным её тайным изъяном, навязчивой идеей, в которой она не признавалась даже психиатру Бюро во время периодических обязательных проверок, было страстное желание стать белой. И не просто любой белой: Елена Мартинес воображала себя нордической женщиной с белоснежной кожей и золотистыми волосами. Как у девушки в комнате для допросов, только без татуировок. Это подсознательное желание давно переросло у неё в почти безумную ненависть к белым вообще, белым расистам в частности, и, особенно, к белым женщинам-блондинкам. Мартинес была достаточно умна, чтобы понимать необходимость управлять этим внутренним демоном, по крайней мере, на людях, и ей это почти всегда удавалось. До сих пор она спала только с белыми, и в жизни не ложилась ни с чёрным, ни с латиноамериканцем, ни с другой женщиной любой расы.

Джарвис также был достаточно сообразительным, чтобы понимать, что Мартинес умнее его, и чувствовал, что для него лучше держаться за неё, так что он вообще действовал как мускульная сила, а она была мозгом их команды. Это работало на удивление хорошо, поэтому, если выражаться бюрократически, высокий уровень раскрываемости и общее мнение о результативности в виде признаний от подозреваемых расистов и других мыслепреступников приносили пользу им обоим.

Но Джарвис чувствовал, что Лэйни была «кокосом», по выражению латиноамериканцев, то есть коричневой снаружи и белой внутри. Из сплетен Джарвис знал, что они оба одинаково отдавали предпочтение белым сексуальным партнерам противоположного пола, и что Мартинес слышала о нём то же самое. С грубым и порочным чувством юмора, он очень тонко сбил с Лэйни спесь, не попытавшись за всё время их знакомства трахнуть её. Этим Джарвис не только лишил Лэйни удовольствия отшить его, но и дал ей понять, что не считает её белой. Это было крайне оскорбительно и страшно её бесило.

— Мне нужно получить её показания, вот и фсё, — сказал Джарвис после того, как мексиканец-полицейский удалился. — Профто что-нибудь подшить в дело. Также было бы здорово быть чертофки уверенным, что она профто понимать, во что, чёрт возьми, вляпалась.

Лэйни просмотрела дело Кики.

— Ну, это должно быть не слишком трудно, — сказала она. — Здесь говорится, что её дочь — Мэри Эллен Маги в возрасте полтора года — находится в опасности и, следовательно, представляет интерес для ювенальной службы. Мы знаем, что ребенок любом случае рано или поздно окажется у них. А разрисованная шлюха вон там этого не понимает или, по крайней мере, не до конца, так что мы можем использовать ребёнка для давления на неё. Девочка-блондинка, представляешь?

— Фдоровая? — спросил Джарвис с пробудившимся интересом.

— Судя по этому делу, да. Родилась без СПИДа или эмбрионального алкогольного синдрома или какой-нибудь венерической болезни, ничего подобного, что можно было ожидать от мамки-дряни из дома-прицепа.

— Да ну, маленькая блондинка, за договор удочерения денег дадут до неба, — оживился Джарвис.

— Мне нужно получить номер медицинской карты и посмотреть, назначалась ли патронажная сестра, — размышляла вслух Лэйни. — Если сестры не было, я уверена, что мы сможем откатить не меньше двадцати процентов комиссионных, в зависимости от судьи. Судья также будет в доле, так что он отдаст ребенка претенденту, предложившему самую высокую цену, но если мы втроём не сможем получить за девчонку пол-лимона от какой-нибудь пары богатых яппи, нам всем лучше поискать другую работу.

— Двадцать процентов от полмильён? Этта фто штук, по 50 штук каждому. Не хило за прибитую дешёфку — беляша футенера, — довольно усмехнулся Джарвис. — Видишь, я гаварил тебе, что фсё будет клёво! Теперь разреши мне войти и получить её признание.

— Думаю, лучше нам пойти вдвоём, Джамал, — возразила Мартинес. — Просто чтобы убедиться, что ты удержался от своей привычки шалить с бледнолицыми женщинами-заключёнными. Думаю, это тот случай, когда кто-то должен следить, чтобы молния на твоей ширинке была застёгнута. Кроме того, я должна защитить свои инвестиции.

— Ладно, — пожав плечами, кивнул Джарвис. Он понимал, что ситуация может стать щекотливой, если девушку не удастся убедить держать рот на замке, о том, что она видела, подыграть и признать вину, чтобы смягчить приговор суда.

Кики подняла голову, когда дверь открылась, и два детектива вошли в комнату. Джарвис держал в руке толстое дело, как она поняла, заметив жёлтые листы. Она посмотрела на Лэйни, ухоженную и высокомерную, разодетую в пух и прах, в синей шерстяной юбке и пиджаке как какая-то модель в разделе «Элегантная женщина-полицейский» из журнала «Вог». Кики хорошо сознавала, что малейшая надежда выпутаться зависит от того, как она будет ползать и пресмыкаться, как побитая собака перед этими двумя типами, и всё же что-то в ней, чего она сама не понимала, похоже, упрямо сопротивлялось.

— О, я вижу Обезьяну, а, ты, должно быть, Мами, — прохрипела она.

Мартинес перегнулась через стол и молниеносно влепила Кики страшную пощёчину, чуть не сбив ту с кресла.

— Заключённым в нашем Центре юстиции запрещено использовать расовые или этнические оскорбления, унижающие кого-либо сравнения, связанные с расой, сексуальной ориентацией или национальностью, и другие слова ненависти, миссис Маги, — сказала она. — Это не только нарушение правил Центра, но и нарушение части Уголовного кодекса, относящейся к языку ненависти. Если ты сделаешь это снова, то будешь обвинена в уголовном преступлении за использование слов ненависти в дополнение к убийству первой степени. Советую тебе быть осторожнее. Ты и так в беде!

— Фильтруй базар, фука, — добавил Джарвис.

Мартинес взяла папку и швырнула её на стол перед Кики.

— У нас на тебя достаточно улик. Твоё предыдущее нападение на твоего сутенера с тупым предметом — это просто замечательно. Ты пропала, девочка. Предлагаю тебе одну возможность договориться. Единственную. Ты признаёшь себя виновной в умышленном убийстве Леонарда Джиллиса, а я могу поговорить с окружным прокурором, чтобы ты получила от двенадцати до двадцати. И ещё могу подсластить, так как сегодня утром я щедрая. Организовать для тебя отбытие срока в тюрьме с режимом средней строгости, так что тебе не придётся возвращаться в «Кофи Крик». Лучше быть не может, Кристин. Да или нет?

— Меня зовут Кики, — угрюмо поправила её девушка.

— Конечно, конечно, — вздохнула Мартинес.

— Я не получу адвоката? — спросила Кики.

— Формально, после 11 сентября государство больше не обязано предоставлять тебе адвоката, если мы захотим подать твой случай, как относящийся к вопросам безопасности согласно Патриотическому акту. Но в Портленде властям действительно нравится соблюдать формальности. Так что да, если хочешь, я могу предоставить тебе адвоката, — объяснила Лэйни. — Любой такой адвокат почти наверняка будет чернокожим, латиносом, евреем, геем, женщиной, или их сочетанием, и, вероятнее всего, он, также мало, как и я, сочувствует белым шлюхам-наркоманкам, отребью из домов-прицепов, таких как ты, и посоветует тебе принять моё предложение. Но если ты доставишь мне много хлопот и будешь тянуть, я могу ухудшить своё предложение до двадцати-двадцати пяти лет. Окружной прокурор не захочет возиться с таким мелким дерьмом, и она последует всем моим рекомендациям, а судья Файнстайн, в свою очередь, выполнит все её рекомендации. Кристин, ты знаешь так же, как и я, что тебя накололи. Давай поладим, и облегчи свою жизнь.

— Значит тот факт, что я не убивала Ленни, ни черта не значит? — горько спросила Кики.

— Нет, конечно, это не так, — вздохнула Лэйни второй раз.

— А как же справедливость?! — закричала Кики.

— Это юридический вопрос. Справедливость не имеет ничего общего с ним, — раздраженно объяснила Лэйни, которой надоело тупое упрямство девушки. — Я не могу поверить, что ты, которая столько времени провела на улицах, всё ещё не знаешь, как это делается.

— Да, я знаю, как это делается. Но, может, я могу вам кое-что сообщить, — неуверенно предложила Кики. — Я имею в виду, что знаю всё о мошенничестве Ленни и его делишках в «Логове».

— Мы тоже. И что же нам, по-твоему, с этим делать? — раздражённо воскликнула Лэйни. — Арестовать и обвинить мертвеца? И, в любом случае, разве кому-нибудь не плевать на проституцию и наркотики? Они — основа большей части нынешней городской экономики. Давай, Кристин. Да или нет? Учитывая, так сказать, особые обстоятельства этого случая, я могу организовать быстрое обвинение у судьи Файнстайна где-нибудь завтра. Может, даже сегодня вечером. Признай себя виновной, как хорошая девочка, согласись на срок от двенадцати до двадцати, и когда выйдешь, то всё ещё будешь довольно молодой, чтобы ещё пожить.

Самообладание, наконец, покинуло Кики.

— Нет! — закричала она в слепой ярости. — Пошла ты! Пошли вы оба! Я ничего не сделала, будьте вы прокляты! Ничего! Я не убивала Ленни, вот этот самый ниггер убил! И ты это знаешь! Я ничего не сделала!

Мартинес встала и ещё раз хлестнула Кики по лицу, но более-менее для порядка, без злобы и рвения.

— Как хочешь, тупая маленькая лгунья, — с отвращением произнесла она. — И никогда не говори, что я не пыталась помочь тебе. Это убийство первой степени и пожизненное заключение. Советую тебе придержать язык в суде с судьей Файнстайном. Он не поверит никаким диким россказням, которые ты придумала об уважаемом и отмеченном наградами полицейском, будто бы убившем твоего сутенёра. А если ты продолжишь использовать расовые оскорбления и попытаешься дать ложные показания против полицейского-афро-американца, то помни, что преступление ненависти карается пожизненным заключением без права досрочного освобождения.

Так что давай, прыгай в суде и ори своё тупое враньё, и действительно трахни себя навсегда. Чёрт, может, это и к лучшему. Богатые и достойные пары во всех штатах встанут в очередь за квартал за твоей маленькой девочкой. Может, ты и права, потому что постоянно садишься в лужу.

Она и Джарвис повернулись и открыли дверь, чтобы уйти.

Кики смотрела на них в ужасе. Она понимала, что дверь закрывает не только комнату для допросов. Она закрывается для неё, на всю жизнь, и для её дочери. Теперь они заберут Элли. Она пропала. Они отберут Элли.

Когда дверь закрылась, Кики вскочила и закричала во всё горло:

— Я сдам вам Добрармию! Грёбаная мекса, сука, ты меня слышишь? Я сдам тебе Добрармию! Я знаю, где они! Я сдам тебе этого снайпера, парня, которого зовут Кот! Я сдам вам Добрармию, сука и обезьян! Только отпустите меня! Умоляю, ради бога, я ничего не сделала, пожалуйста, отпустите меня, пожалуйста, не отбирайте мою крошку!

Она рухнула на стол, истерически рыдая.

И дверь открылась.

Глава VII

Та, кто их знает

Предчувствует душа, что волей звёзд,

Началом несказанных бедствий будет

Ночное это празднество. Оно

Конец ускорит ненавистной жизни, что

теплится в груди моей, послав

Мне страшную, безвременную смерть…

Ромео и Джульетта — Акт I, Сцена 4

Дверь открылась, а затем почти сразу же снова закрылась, когда Джарвис вытащил Мартинес обратно в коридор.

— Ну, пофли уже, Лэйни! — огромный черномазый встревожился, видя, как удобная «коза отпущения» за убийство Джиллиса ускользает из его рук. — Даже не говори мне, что ты веришь эта шлюха хоть одну грёбаную фекунду! Ты же понимаешь, шлюха профто врёт, чтобы фпафти фою жопу!

— Скорее всего, да, — согласилась Мартинес. — Но что, если она не врёт, Джамал?

Волнение отразилось в голосе Мартинес, она схватила Джарвиса за плечи и потрясла его.

— А что, если нет? Боже, парень, ты хоть понимаешь, что это за возможность, которую мы можем сейчас упустить? Уже почти год здесь, на Северо-Западе, расширяется вооружённый мятеж против Соединённых Штатов. Не бери в голову, что идиоты в Вашингтоне и наши собственные боссы — полные тупицы и не могут понять этого, или, что они слишком слепые и упрямые, чтобы признать факты, даже если те перед их носом! Ну и какие же, к чертям собачьим, данные есть у нас на этих людей? Я имею в виду настоящую внутреннюю информацию оттуда, собственные разведданные? Что есть у ФБР? У БАТФЕ? А у министерства внутренней безопасности? Божьей милостью, мы считаемся подразделением по борьбе с преступлениями на почве ненависти в бюро полиции Портленда, но что мы добыли методами обычной разведки по этой серии преступлений ненависти в нашем собственном городе? Ни хрена! Нуль! Нада[30]! Шиш!

— Было бы намного легче уфтанавливать этих беляшей, ефли бы они одевалиф, как нафыфкие штурмовики в 30-х годах и открыто бегали везде или приходили на все такие большие фобрания в парках, куда мы могли зайти, получить на них данные и арефтовать, — пожаловался Джарвис.

— Да-да, знаю, — согласилась Мартинес. — Потом этот жирный старый ублюдок, который сидел совсем один в разных ночлежках со своим компьютером, как-то смог убедить их начать шевелить мозгами и думать, прежде чем что-то делать. Бог знает, как он этого добился.

— Иф того, что я читал в наших разведфодках, не думаю, что он сам вообще понял, как этого добилфа, — прогнусавил Джарвис.

— Ну да. Они называют это «Пробуждением». В какой-то момент, после того как старик почти сорок лет бился головой об стену, его вдруг услышали. Я всё ещё не понимаю, что их привлекло сюда, — вздохнула Лэйни. — Но дело в том, что мы, правда, ни черта не знаем о Добровольческой армии. Ну, конечно, мы знаем кое-что о некоторых из этих долбаных убийц, после восстания в Кёр д'Ален, из старых дел до 22 октября и благодаря наглости некоторых их боевиков, которые любезно оставили нам свои визитки, как и в случае Локхарта. Мы даже думаем, что установили личности пары членов Совета Армии, таких как Генри Морхаус.

Но что мы действительно знаем о них? Не только кто они, и где их найти, но и как они организованы? Какова структура их командования? Кто есть кто, и какая у них иерархия? Как им удается избегать наблюдения и ареста, когда мы бросили против них всё, что у нас есть? Как они выбирают цели, как их выслеживают, и кто следующий в их расстрельном списке? Откуда они получают оружие, снабжение и деньги? Контакты за рубежом? Сочувствующие здесь, на Северо-Западе? Профессиональные контрабандисты, торгующие оружием, и преступники? Как они перебрасывают людей, оружие и средства с места на место? Кто и где делает им бомбы? Где они ночуют? Где они размещают своих раненых для оказания медицинской помощи? Кто их разведисточники, шпионы и агенты, причём с некоторыми из них мы оба знакомы обалденно хорошо, и они рядом с нами в этом самом здании?

Всё это мы должны знать, Джамал, чтобы быть на несколько шагов впереди и раздавить их, и почему мы этого не знаем? Потому что ни один правоохранительный орган никого не смог завербовать внутри Добрармии! Мы пытались, пыталось и ФБР, и военная разведка и ЦРУ. Нам досталось только несколько мёртвых тел в канавах с полиэтиленовыми пакетами на головах, когда кто-нибудь подбирался к Добрармии слишком близко. А когда мы пытались проследить за тем, куда эти агенты двигались, и что они делали, когда наткнулись на пули, то след совершенно остывал, и все улики и затронутые люди исчезали, как Гудини в облаке дыма!

Хорошо, я соглашусь с тобой, что эта сучка Маги, наверно, выдала это, чтобы избежать тюрьмы, и орала, думая, что мы захотим послушать её брехню. Я понимаю это, и после того как я её выслушаю и решу, что она несёт полное дерьмо, она — твоя. Но сначала мы должны её выслушать. Ты что, не допёр? Это же чистое золото для карьеры! Представь, что мы окажемся первой группой правоохранителей, которая заполучит агента внутри Добрармии, а? Подумай, что если мы сможем первыми получать разведданные от агента и закрепиться там? Предел — небо, парень!

Глаза Лэйни ярко сверкали, а её голос звенел от множества мыслей о воображаемых должностях в кабинете министров.

Видения, сменяющиеся в голове Джамала, касались больше зелёных бумажек, но и его проняло.

— Да, да, я понял, о чём ты толкуешь, — неохотно признал он. — Но как ф убийфтвом Джиллифа? Мне и Рофко чтобы быть яфно это.

— Не волнуйся, даже если у неё выгорит стать агентом, ты с Роско точно вне подозрений, — успокоила его Лэйни. — Пойми, что труп Джиллиса — наше средство давления на сучку, как и её ребёнок. Ну а если окажется, что она порвёт нашу цепь, мы можем вернуться к начальному плану. Девка уйдёт в хороший долгий отпуск в тюрьму, ювеналка заберёт её ребенка за полмиллиона, а мы получим своё вознаграждение как нашедшие девочку. Но сначала давай послушаем, что она скажет.

— Ладно, дафай делать эта дела! — согласился Джарвис, перед которым разворачивались действительно очень приятные виды.

Лэйни снова толчком открыла дверь, буквально ворвалась в комнату для допросов, обежала вокруг стола, схватила Кики левой рукой за волосы, а правой — за горло, и впечатала раненый затылок Кики в стену, заставив закричать от боли.

— Теперь слушай и слушай внимательно, шлюха! — злобно прошипела она на ухо Кики. — Не смей делать такие заявы мне и сержанту Джарвису, если не сможешь ответить за каждое грёбаное слово! Не смей даже думать вешать нам лапшу на уши, чтобы избежать справедливого наказания за убийство и водить нас за нос какой-то сказкой про Добрармию! И не смей заикаться о сделке и пытаться влиять на своё положение.

От тебя ничего не зависит, Кики. Ты — какашка и плаваешь в нашем толчке. Рассказывай мне всё, прямо сейчас! Никаких утаек и бреда! А потом сержант Джарвис и я примем решение, спустить тебя в канализацию или нет. Попытаешься плести небылицы или надуть нас, и я постараюсь, чтобы ты тянула свой срок в худшей дыре, какую только я смогу найти. С лесбиянками, которые обеспечат, чтобы ты отбывала свой долгий, долгий срок с ручкой швабры в своей пизде. Ты улавливаешь суть, девка? Ты действительно въехала?

— Да, я поняла, — всхлипнула Кики, в этот момент полностью потрясённая и раздавленная.

— Дам-ка я тебе пару фоветов, плять, — угрожающе навис над ней Джарвис. — Думаешь, я — ублюдок фуже нет? Фкажу тебе, чтобы ты даже не мечтала разозлить сержанта Мартинес. Я, по фравнению ф ней, Ребекка с грёбаной фермы «Фаннибрук».

— Теперь говори и не останавливайся, пока не расскажешь всё до конца, — приказала Лэйни.

Кики рассказала им всё, что знала. Это было не так много и заняло мало времени. Детективы вышли из комнаты с предупреждением Лэйни напоследок.

— Если здесь появится большая дама в оранжевом, со шваброй и с предвкушающей улыбкой, знай, что мы не купились, и советую тебе сделать то, что она скажет, тогда она тебя не изобьёт.

Снаружи в зале они остановились, убедившись, что дверь закрыта.

— Думаю, что она говорит правду, — взволнованно проговорила Мартинес.

— Ага, — медленно кивнул в знак согласия Джарвис. — И я так думаю. Она флишком напугана, чтобы врать. О’кей, значит, мы делаем фтавку на кабак Ленни и ждём, когда эти хмыри появятфа? Надеюф, и Локхарт ф ими, а?

— Ты всё ещё не догнал, Джамал, — покачала головой Мартинес. — Я не говорю только об одном хорошем аресте. Я задумала долгосрочный проект. Мы взяли эту сучку за сиськи на обвинении в убийстве и на маленькой дочке. Надо выжать из неё побольше. Мы отправим её под надёжным прикрытием так далеко, как сможем, и убедимся, что каждый её шаг на этом пути прослушивается. Известно, что у них есть женщины-доброволки.

Вот и посмотрим, можно ли на самом деле сделать так, чтобы Кики добровольно вступила в их террористическую армию. И добудем столько информации, сколько сможем, обо всей структуре Добрармии в нашем городе и в других местах, установим столько подонков, сколько удастся, выясним всё, что в наших силах, каждый конспиративный дом, каждую машину, каждый склад оружия, уясним общую обстановку. Потом проглотим всю энчиладу[31] сразу и сделаем Портленд единственным городом на Северо-Западе, на сто процентов чистым от расистов.

Как только мы это сделаем, то сможем выбрать всё, что душе угодно. Сможем перейти к федералам. ФБР на коленях станет умолять нас поделиться опытом. Когда мы уничтожим эту сволочь здесь, на Северо-Западе, то будем на коне. Ты никогда не хотел пожить в Вашингтоне, а, Джамал?

— Моя фемья ф фтолице, — хмыкнул Джарвис. — Но как мы работаем на фтрече фегодня вечером?

— Сегодня вечером мы ничего не делаем. Мы просто отправим туда нашу девушку и разрешим ей завести несколько новых друзей, — ответила Мартинес.

— Нам нужны люди для фтраховки и техники для обработки сфязи, и капитан Роулинфон захочет знать, что мы тут мутим.

— Забей на Роулинсона, — отрезала Мартинес. — Первое правило «Проекта Кики» — предельная секретность. Я знаю одного техно-фаната в отделе электронного наблюдения, Энди Маккаферти — спеца по всему, что нам нужно, как по определению места, так и по личной прослушке. Энди будет нужен, чтобы поставить все технические средства, сейчас и в будущем, и он должен молчать обо всём этом. Если уж на то пошло, я могу заставить Энди держать язык за зубами: дам ему пару раз. Сегодня вечером будем только мы вдвоём и он. И, понятно, Кики.

— И никакой поддержки? Но это кажетфа не флишком умно, — занервничал Джамал. — Не обижайфа, Лэйни, я знаю, ты — крутая тамале[32] и фсё такое. Но я не балдею от мыфли идти против этого ублюдка Кота а, может, ещё кого из его банды только ф тобой и каким-то придурком иф отдела профлушки. Ниггер как я не фтанет подфтафлять зад под пули ни за чью карьеру. Потом, хорошо, я понял, что мы не берём их фегодня и отпуфкаем «верёвку», но как после встречи мы сядем им на хвост без поддержки?

— А мы и не будем садиться, — повторила Мартинес. — Мы их отпустим. Повторяю, сегодня вечером цель — познакомить нашу девушку с ними и сделать так, чтобы они захотели её завербовать. Для этого им должно понравиться то, что они увидят, чтобы они начали доверять ей. Если пустить за ними хвост с места встречи, а они его засекут, это сорвёт всю игру. Они никогда не станут доверять девке и, может, сами попытаются сыграть с нами, если просто не шлёпнут её.

— А как фделать, чтобы она не выдала им наф? — спросил Джарвис. — Или профто не удрала, когда мы выпуфтим её за дверь?

Лэйни зловеще оскалилась.

— У нас будет её дочь, прямо здесь, в Центре юстиции, и с сегодняшнего дня мы повесим на неё жучок. Кики будет играть свою роль сегодня вечером и дальше, или же её ребёнок попадёт прямо в ювеналку.

— Хорофо, а пофле фегодняшнего вечера? — спросил Джарвис. — Мы вроде как фобиралиф работать втайне, но придётфа доложить об этом Роулинфону, и многие другие об этом узнают.

— Я понимаю, что нужны и другие, — сказала Мартинес, — Нам нужна целая рабочая группа. Но мы должны свести группу до минимума и ограничить доступ к информации, особенно к личным данным Маги. Я не доверяю Роулинсону. Он — белый и любит только женщин, а, значит, заведомо политически ненадёжен. Его определение состава преступлений ненависти на мой вкус всегда было слишком мягким, особенно когда дело касается языка ненависти. Он, кажется, не понимает, что язык ненависти полностью выдаёт мысли и отношения, которые ведут к преступлениям ненависти. И что, как только мы узнаём, что ненависть гнездится в мозгу белого мужика, то должны задавить его в зародыше, раньше, чем он что-то сможет натворить с такими мыслями. Это — единственный способ защитить женщин и меньшинства.

Я не хочу, чтобы Роулинсон знал об этом деле, и кто такая Кики. Мне также не хочется, чтобы Роско или твои дружки-взяточники знали, что происходит. Просто скажи Роско, что ты обо всём позаботился и оставь всё как есть, понял? Я собираюсь сейчас перевести Маги в конференц-зал наверху, и удалить документы по обвинению её в убийстве из компьютеров и из системы, пока это не слишком сложно.

— Ну а как нам начать большой концерт, ефли глава подразделения ничего об этом не знает? — спросил Джамал.

— Если сегодня вечером эта встреча пройдёт гладко, я доложу обо всём прямо Шефу, — ответила Лэйни. — Она сама страшно захочет этим заняться, вытянет нас из-под Роулинсона и даст нам всё, что нужно.

Несмотря на общее разложение, как в Соединённых Штатах, так и в их правоохранительных органах, в рамках системы всё ещё сохранились элементы и отдельные лица, способные, когда этого требовали обстоятельства, действовать быстро и с безжалостной деловитостью. И Кики Маги получила наглядный пример такой работы.

В течение часа её доставили к полицейскому врачу. Рана на голове была обеззаражена, на неё наложили швы и повязку, хотя по указанию Лэйни волосы не сбрили. Кики вкололи антибиотики и мягкое обезболивающее, а затем заперли в шикарном конференц-зале, сняли кандалы и наручники, но строго предупредили, что любая попытка побега будет жестоко пресечена. Пока всё это происходило, группа тайных агентов из Портленда быстро подъехала к дому-прицепу Маги. Они перетащили всё ещё пьяную и сонную Мэй Маги в свой фургон, взяли Мэри Эллен из её кроватки, и забрали из дома-прицепа ряд вещей по списку, после чего молча и незаметно исчезли. Вообще-то на стоянке домов-прицепов жил человек, ещё не полноправный доброволец, а кандидат, который действовал как наблюдатель от Добрармии. Но ему нужно было ехать на работу в шесть утра, и он пропустил кратковременную суету вокруг дома Кики.

Через два часа после того, как сержант уголовки Мартинес впечатала Кики головой в стену, в конференц-зал принесли её дочь. Кто-то сменил Элли памперс и одел в одну из её дешёвых хлопковых пижамок. Кики дали пластиковую тарелку фруктового салата из столовой, небольшую коробку хлопьев в пластиковой миске, пакет молока и пластмассовую ложку и разрешили покормить ребёнка. После завтрака Элли захотела поиграть, бегала по конференц-залу щебеча и крича, прыгала по креслам, разбрасывала карандаши и бумагу и веселилась от души, а мать впитывала каждый её звук и движение в муках любви и страха. Около десяти часов в комнату вошла Мартинес в сопровождении женщины в штатском, которая по догадке Кики была из службы защиты детей или другой государственной конторы. Эта женщина взяла Элли и сказала:

— Давай, милая, пойдём смотреть мультфильмы, ладно? Эта тётя хочет поговорить с твоей мамочкой.

Кики не пыталась сопротивляться или устраивать сцену, боясь испугать малышку.

— Иди, милая, — ласково сказала она дочурке. — Иди смотреть мультики.

— Ты иди тоже! — потребовала маленькая девочка. — Мутик со мной!

— Я не могу, солнышко. Иди, я приду потом, — сказала Кики.

Слёзы блеснули в её глазах, когда женщина вывела ребёнка из комнаты.

— Ты правда сможешь увидеть её позже, ты же знаешь, — намекнула Лэйни. — С этого момента, Кристин, всё зависит от тебя.

— Нет, не увижу, — полностью смирившись, вздохнула Кики. — Не после сегодняшнего вечера. Я не идиотка. Я знаю, что ты хочешь от меня. И знаю, что Добрармия делает со стукачами. Видела по телевизору. Меня свяжут, наденут на голову пластиковый пакет для мусора, а потом пустят пулю в мозги. Из-за пакета мозги и кровь не разлетаются, и для следователей остаётся больше улик на месте преступления. Спуки никогда не хоронят тела. Они хотят, чтобы тело нашли, и чтобы все знали, что ждёт стукача. А что случится с моей дочерью после моей смерти?

— Ты знаешь, что произойдёт, — прямо ответила Лэйни. — Её заберёт ювеналка, и она будет удочерена богатой семьёй, лояльной по отношению к США, возможно, с восточного побережья. Но, конечно, не с Северо-Запада, просто для верности, что она вырастет без любых дурных влияний на её жизнь, как у тебя.

— Семьёй пьячуг? — с горечью спросила Кики. — Я имею в виду буйных пьяниц, а не таких, как моя мама? Чокнутых, которых суды признали негодными приёмными родителями? Испорченных яппи или знаменитостей, которые захотят игрушку, устанут от неё и сбросят на руки какой-нибудь гватемальской горничной или няне на весь день. Так что её будет воспитывать телевизор, если ей повезёт, а, может она заразится какой-нибудь болезнью из страны третьего мира? А, может, и пара лесбиянок или пидоров? Или её просто заберёт любой, у кого хватит денег, верно? — горько сетовала Кики.

— Слушай, говорю тебе в последний раз, что не хочу больше слышать эти оскорбительные слова! — прикрикнула на неё Лэйни. — Больше никаких оскорблений других национальностей или унизительных замечаний о сексуальных предпочтениях людей! Ты и так по уши в дерьме!

— Да, я в беде! — выкрикнула Кики. — Двое ублюдков полицейских посылают меня на смерть и собираются продать мою дочь после того, как спуки[33] убьют меня! Вот это, по-моему, беда! И тебе лучше привыкнуть к оскорблениям, потому что, если я буду болтать с мятежниками, ты много их услышишь по своим проводам или что вы там придумали. Считай, я просто вживаюсь в роль!

— Ей богу, быть в твоей шкуре — невезуха, — равнодушно согласилась Лэйни.

У неё хватило достаточно здравого смысла понять, что настало время немного помягче поговорить с сидящей перед ней перепуганной молодой женщиной.

— Слушай, ты словила пару обломов за последние сутки, Кристин. Я согласна. Но ты же знаешь старое выражение: не можешь чего-то избежать, поддайся. Когда жизнь суёт тебе лимоны, делай из них лимонад. Если ты разыграешь свои карты правильно, сохранишь спокойствие и провернёшь это дело на сто десять процентов, то в большой чёрной туче может оказаться огромный просвет.

Не думаешь же ты, что мы просим тебя выполнять опасное задание без всякой оплаты? И плата будет соизмерима с риском. Обещаю тебе пятьсот долларов в неделю из секретного фонда. Это две тысячи долларов в месяц чистыми, да ещё мы обеспечим тебя вещами, машинами и всем, что захочешь. Если докажешь свою ценность для нас, как я думаю, то сможешь, получать и больше.

— В месяц? И как долго, по-твоему, я должна выступать в роли стукачки? — спросила потрясённая Кики.

— А почём я знаю? — успокаивающе ответила Лэйни. — От начала и до конца. Так долго, как получится.

— Это будет продолжаться, пока они не разберутся, что я — доносчица, а потом однажды ночью я сяду с ними в машину, и в конце буду валяться в лесу с мешком на голове, — отрешённо проговорила Кики. — Я не смогу это сделать, чёрт тебя побери! Я не подсадная утка и не смогу себя так вести! Они легко меня расколют. Наверно, мне даже не удастся ничего сделать сегодня вечером!

— Кики, слушай, мы с тобой знаем, где ты была и что делала, — сказала Лэйни. — Ты знаешь, как вести себя на улице и в тюрьме. Если бы ты вела себя неправильно, то не выжила бы и не была бы здесь. И тебе не надо ничего делать и высовываться, искать конкретных людей или вещи, хотя ясно, что мы очень заинтересованы в мистере Локхарте. Ты не должна задавать наводящие вопросы или быть слишком любопытной.

Просто плыви по течению и делай вид, что увлечена их великой расистской революцией. Мы будем записывать каждый твой шаг, а наши люди из разведки — всё анализировать и выяснять по сырым данным, которые ты принесёшь, где, чёрт возьми, их логово. Ты будешь просто мухой на стене, так сказать, наблюдательным постом. Делай всё, что они попросят, убеди их, что ты просто глупая проститутка, и, конечно, используй свой сексуальный опыт, который, я уверена, ты приобрела за время своей профессиональной жизни. Эти люди — скоты, точно, но, как все мужики, они просто тупые головорезы, думающие своими членами. И они не заподозрят аппетитную сучку с чёткими татушками, которая сделает им хороший минет.

— И это вы тоже будете записывать, я думаю? — спросила Кики, уткнувшись лицом в ладони. — А что ты собираешься делать с записями после моей смерти, продавать через Интернет?

— Ой, да ладно, не говори мне, что стесняешься? — раздраженно фыркнула Лэйни. — Ты же торговала своим телом, прости господи! Наверняка ты и групповухой занималась, и порно и давала смотреть некоторым своим клиентам, и всё такое, а?

— На самом деле, нет, — глухо пробормотала Кики. — Этим я занимаюсь иногда, когда вынуждена, потому что это единственный способ заработать деньги, чтобы заплатить за жильё и купить детские вещи, и потому что это единственное, по мнению Америки, на что я гожусь. Но мне это не нравится. Хотя тебе ведь плевать, что я чувствую.

— Честно говоря, да, — ответила Лэйни. — Слушай, ты действуешь или нет, Кики? Мне нужно знать сейчас. Это не китайская грамота. Ты с нами, или Америка выбросит тебя на помойку, всю целиком. Мы всё ещё можем спустить тебя обратно вниз и послать твою дочку прямым ходом в ювеналку, а для ровного счёта по закону о конфискации — отобрать твой дом-прицеп и прицеп твоей пьячужки-матери.

Я уже говорила, что твоя мать как раз сейчас внизу, в камере для пьяных? Наверно, орёт, чтобы ей дали первый за день пивчик. Если будешь со мной артачиться или испортишь всё сегодня вечером, завтра к этому времени ты будешь так далеко в системе, что никто не сможет вытащить тебя оттуда. Твоя дочь окажется на пути к её новым мамочке и папочке, или её новым мамочкам или новым папочкам в зависимости от обстоятельств. А твою мать мы засадим в приют Армии спасения для бездомных.

— Всё-всё, я поняла! — закричала Кики. — Просто скажи, чего ты от меня хочешь?!

Мартинес кивнула на большой и, похоже, удобный диван вдоль одной стены конференц-зала.

— Сейчас я хочу, чтобы ты легла и хорошо выспалась. У тебя трудная встреча в 9 часов сегодня вечером, и мне хочется, чтобы ты отдохнула и была наготове. Ты же не хочешь облажаться, потому что измучена.

Она встала и пошла к двери.

— Эта дверь останется запертой, и помни, даже если ты сможешь выйти из комнаты, у нас твоя девочка, а ты не знаешь, где она в этом здании. Пойми, Кристин. Ты сейчас наша сучка, и когда мы прикажем «сесть», ты сядешь. Говорим «ищи» — ты ищешь. Когда один из этих расистов-убийц скажет тебе повернуться на спину, ты повернёшься. Исходи из этого.

Действительно, Кики была совершенно измотана, и даже в таком раздёрганном состоянии заснула почти сразу, как только легла на мягкий диван. Женщина-полицейский разбудила её в 4 часа, дала ещё болеутоляющего и разрешила пойти в туалет и принять душ в раздевалке персонала, всё время не спуская с неё глаз. Потом Кики отвели обратно в конференц-зал, где она получила обед из кафетерия, который жадно проглотила. Ведь она целые сутки ничего не ела и проголодалась. Когда она покончила с едой, Мартинес принесла большую картонную коробку с вещами из прицепа Кики. Внутри была её одежда.

— Выбери что-нибудь на сегодняшний вечер, — приказала она Кики. — Обычную одежду, а не ту уличную сбрую, в которой тебя арестовали.

Кики выбрала джинсы, пару старых кроссовок, бюстгальтер и тёмно-бордовую вязаную кофточку с короткими рукавами.

— Ты собираешься прилепить коробку или что к моему пупку? — спросила она.

— Нет, теперь это гораздо сложнее, — засмеялась Лэйни.

Она подошла к двери конференц-зала и подала знак. Вошёл высокий, худощавый белый, с залысинами, в штатском, с нагрудным значком и пистолетом на поясе, и внёс металлический чемоданчик, который поставил на стол и открыл.

— Это детектив Маккаферти из нашего Отдела электронного наблюдения, — пояснила Мартинес. — Ты будешь часто видеть его.

Маккаферти подошёл к Кики и оглядел её.

— Уши проколоты? Хорошо, — сказал он. — У меня есть то, что надо.

Он подошёл к чемоданчику и выбрал пару небольших серёжек из жемчуга в зелёных листиках. Потом вставил их в уши Кики, вернулся к чемоданчику и вытащил наушники, которые надел на уши. И приказал:

— Скажи что-нибудь, чтобы я мог проверить уровни.

— Итси, глупый паучок, сунул голову в толчок, — сказала Кики.

Маккаферти повозился с какими-то шкалами на маленьком экране в своём чемодане.

— Ещё раз, пожалуйста.

— А что, если они проверят меня металлоискателем? — спросила его Кики.

— В них нет металла, схемы только на пластиковых волокнах, — успокоил её Маккаферти.

— Волоконная оптика? А там есть крошечные камеры, чтобы видеть и слышать? — полюбопытствовала Кики.

— Нет, только звук, хотя у нас будут кое-какие видеоприборы вроде этого, — ответил спец по «жучкам». — Теперь ты, сержант. Отойди от неё немного, скажем, на два метра, и что-нибудь скажи.

Мартинес отошла и сказала:

— Волоконная оптика появится позже. Мы хотим снять эти сукиных детей на видео, а также сделать цифровую звукозапись. Как там, Энди?

— Хорошо. Теперь я. Я как? Может быть, на четыре метра? Проверка, один, два, да, я в порядке. Пожалуйста, включи телевизор, для фильтра постороннего шума.

Лэйни включила телевизор, который стоял в углу комнаты. Шла программа сети «Си-Эн-Эн». Женщина-диктор читала с телесуфлёра: «Час пик в Сиэтле в настоящее время нарушен, и образовалась пробка в несколько миль от моста имени губернатора Росселини из — за горящей полицейской машины на 23-й авеню у въезда на шоссе 520. Полицейская штабная машина, в которой предположительно находился старший инспектор, была подорвана самодельным взрывным устройством, спрятанным сбоку от въезда. Инспектор и его водитель погибли. Имена погибших в настоящее время не оглашаются до уведомления их семей. В бюро «Си-Эн-Эн» в Сиэтле поступил звонок с использованием подтверждающего кодового слова, в котором ответственность за теракт во имя белой расы взяла на себя запрещённая Добровольческая армия Северо-Запада.

Сегодня были совершены новые теракты на всём Тихоокеанском Северо-Западе, в том числе, два латиноамериканца были застрелены в Якима, штат Вашингтон, взорваны бомбы в испаноязычном баре в Бойсе, Айдахо и в еврейском общинном центре в Юджине, штат Орегон, застрелен кореец, владелец удобного магазина в Чехалис, штат Вашингтон.

Кроме того, в Портленде, штат Орегон, среди бела дня в фешенебельном районе Перл был убит снайпером известный гей и активист антифашистского общества, Джеффри Уэллер, 32 лет. В полиции Портленда подтвердили, что игральная карта валет бубен, найденная недалеко от предполагаемого укрытия снайпера, указывает, что стрелял пресловутый Джесси Локхарт «Кошкин Глаз» из Добрармии. Денежное вознаграждение в один миллион долларов, назначенное за поимку Локхарта, до сих пор не принесло результатов».

— Фильтр постороннего шума в порядке, — кивнул Маккаферти. — Наши «уши» подключены.

Лэйни выключила телевизор.

— Один миллион долларов вознаграждения, Кики, — многозначительно ухмыльнулась она. — Я уверена, что ты могла бы потратить кое-что из этого миллиона, а? Не бойся, ты сделаешь это для нас, а мы с Джамалом выделим тебе равную долю. Даю слово.

— А можешь пообещать, что я останусь в живых, чтобы их потратить? — спросила Кики.

— Ты хочешь прицепить к ней датчик положения? — спросил Маккаферти Лэйни.

— Да-да, постоянный, — подтвердила Мартинес.

— Что это? — спросила Кики.

— Датчик спутниковой системы определения места, — ответил Маккаферти, копаясь в своём чемодане. — С ним мы в любое время будем точно знать, где ты находишься.

— Именно об этом я всегда мечтала, — мрачно заметила Кики.

— Это же для твоей защиты, как и нашей, ты же знаешь, — успокоила её Лэйни. — Если эти парни сегодня вечером захотят куда-нибудь пойти с тобой, иди с ними. Так мы сможем следить за тобой.

— А эти серьги достаточно чувствительны, чтобы услышать меня через полиэтиленовый пакет на голове? — спросила Кики. — Слушай, я иду на это, потому что у меня нет выбора. Не волнуйся, я сделаю это для тебя или, правда, умру, стараясь. Скорее всего, попытаюсь и умру. Но не считай меня полной дурой, делая вид, что тебе не наплевать на меня и мою безопасность, ладно? Тебя не волнует, если меня убьют, а важно только получить благодарность и маленькую золотую звезду на лбу за любую информацию о Добрармии, которую я добуду для тебя и Обезьяны. Не говори, что хочешь повесить на меня датчик слежения для моей защиты. Ты просто хочешь пометить меня, как рыбу или животное, выпустить меня из клетки в дикий мир. Посмотреть, сколько я проживу, пока медведи и волки не сожрут меня, как в каком-то больном реалити-шоу на природе.

— Ну, близко, но не совсем, — спокойно заметила Лэйни. — Ты должна понять, Кристин, что теперь из-за тебя бюро полиции Портленда будет затрачивать больше времени, усилий и средств. Когда мы начинаем просить деньги на подобные операции, наши боссы ждут результатов, а труп одной белой шлюхи, валяющийся на лесной дороге с полиэтиленовым пакетом на голове, как ты выразилась, результатом не считается. Ну да, во всём этом состраданию места нет. Но мы хотим защитить тебя как объект вложения средств. Чем более ценным объектом ты себя покажешь, тем больше мы будем стараться защитить тебя, поняла?

Желательно полное сотрудничество и участие с твоей стороны. Считай это сознательной заинтересованностью.

— Примерь это, — сказал Маккаферти, надевая кольцо с сапфиром на правую руку Кики.

— Ты начинаешь сегодня вечером вносить свой вклад в наш общий инвестиционный портфель, Кристин, — сказала Мартинес. — Ты сделаешь все правильные ходы, не облажаешься, и с этого момента это кольцо останется на твоём пальце всё время. Конечно, как только ты окажешься на улице, можешь снять кольцо и кинуть нас. Но хорошенько подумай перед этим, девушка. Потому что как только ты снимешь это кольцо, наш развод станет окончательным. Мы с Джамалом не только получим опеку над Мэри Эллен, но и поймаем тебя, а потом Джамал позабавится с тобой. И я лично пущу пулю в твою пустую блондинистую башку, которая убьёт тебя так же, как и пули Добрармии. Как только мы начнём, Кики, никогда, никогда не забывай, на чьей ты стороне, и на кого работаешь. И в один прекрасный день всё закончится, но решать, когда наступит этот день, будем мы, а не ты.

— Теперь я знаю, почему полюбил тебя, — вздохнул Маккаферти, печально глядя на Лэйни. У Кики мелькнуло ужасное подозрение о том, что тот имел в виду.

* * *

В тот же вечер ровно в девять Кики высадили за квартал от квартирки Ленни, на углу, который наверняка не был виден из окон квартиры. Тут Лэйни немного поспорила с Джамалом, стоит ли Кики прийти в квартиру пораньше и подождать людей Добрармии, но Лэйни эту идею отвергла.

— Они появятся и обнаружат, что в квартире уже есть кто-то, кого они не ждали, что сразу их насторожит, — пояснила она. — И заинтересуются, кто ещё там побывал до них, и что они там делали.

Когда Кики выходила из неприметного фургона «пэсифик пауэр», Лэйни спросила:

— А у тебя есть проездной билет на автобус? Запомни, если они спросят, как ты добралась, что ты приехала на 42-м.

— Он у меня, — ответила Кики, стараясь не дрожать от страха.

— Теперь иди. И не провали дело, — сказала Лэйни, закрывая дверь фургона.

«Лучше бы пожелала удачи, сука», — пробормотала Кики, надевая сумку на плечо.

По настоянию Кики детективы дали ей другой висячий замок, и она соорудила ещё один «кистень» из одного из своих носков.

— Поймите, они подумают, что это не в моём характере, если я не прихвачу с собой что-нибудь! — доказывала она.

И вот Кики вошла в здание и поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Она знала из прошлого, что лифт в этой многоэтажке был дрянной. Остановилась и заглянула под коврик наверху лестницы. Ключа Ленни, который он держал для своих девушек, когда использовал это место, как тайную «хату», уже не было. Видимо, они уже пришли. Кики постояла перед квартирой 24 и сделала глубокий вдох. Потом постучала в дверь.

Через мгновение дверь открыл мужчина с бритой головой и бородкой, похожий на борца, которого она видела накануне в «Логове Юпитера». Кики заметила, что он держал правую руку за дверью, и была уверена, что в ней пистолет. Она не дала ему возможности ничего сказать.

— Ленни Джиллис не придёт.

— Ну да? — сказал человек, оглядывая её с головы до пят. — А почему?

— Он умер. Двое ниггеров-полицейских забили его до смерти вчера вечером. Полиция, наверно, сейчас ищет тебя.

— Как всегда.

Большой Джим Макканн отошёл в сторону и мотнул головой, пропуская Кики вперёд, а потом закрыл дверь. В его правой руке действительно был чёрный, похожий на пластмассовый, автоматический пистолет, наверно, какой-то 9-мм, подумала Кики.

— Ты кто? — спросил он, глубоким, но не грубым голосом.

Кики почувствовала, что следующие шестьдесят секунд, видимо, решат, жить ей или нет.

— Я — Кики Маги, — ответила она. — Работаю, ну, работала на Ленни.

Она покорно ждала неизбежного следующего вопроса о характере работы, но его не последовало. Вместо этого у неё за спиной заговорил второй человек.

— Хорошие татушки.

Она обернулась, ожидая увидеть Кота Локхарта, но вместо него там оказался мужчина с тёмно-рыжей бородой и голубой банданой на голове. Второй доброволец был такого же роста, как и Макканн, мускулистый, но не такой массивный, в джинсовой куртке без рукавов, на которой в прошлом могла быть байкерская эмблема, и в футболке. Его руки и плечи были покрыты флагами Конфедерации, клансменами с огненными крестами на вздыбившихся лошадях, свастиками и валькириями в доспехах бикини. Руки мужчины были скрещены, и он держал в волосатой руке блестящий 9-мм «Магнум».

— Твои тоже очень клёвые, — признала она.

— Ты знаешь, кто мы? — спросил Макканн своим низким обманчиво спокойным голосом. — Ленни тебе рассказал?

Мартинес наказала ей держаться как можно ближе к правде и стараться избегать любого вранья, в котором позже её могли уличить.

— Да, я знаю, кто ты, но Ленни не говорил мне, — ответила Кики. — Ленни никогда не врёт мне. Вернее, никогда не врал. Я видела тебя, когда ты заходил вчера в «Логово», и узнала парня, который был с тобой, Кота. Боже, человек, которого все в Портленде уже должны знать в лицо. Это парень горячий, как сыр с пузырями. Не знаю, у кого больше храбрости, у него или у тебя, чтобы показываться с ним на людях.

— Мы хотели надеть ему на голову мешок, но это привлекло бы ещё больше внимания, — сказал мужчина сзади. У него был заметный южный а, может, и ковбойский акцент.

У Макканна была сбивающая с толку привычка сразу переходить к сути.

— Раз Ленни ничего не говорил тебе о нас, как так получилось, что мы видим тебя здесь в то самое время и в том месте, когда и где мы должны были видеть мистера Дж.?

— Я была в туалете и когда выходила, то услышала, как он назначил встречу с тобой здесь, — ответила она. — И подумала, что ты хотел бы знать, что он убит.

— Ты поняла верно, — согласился Макканн. — И как же это случилось?

— Вчера вечером к нему пришли двое ниггеров-полицейских, как я уже говорила, — стала рассказывать Кики. — Я была там, когда они вошли. Один из них был в форме сержанта, кажется, Роско. Другой — Джарвис из отдела преступлений ненависти и гражданского неповиновения. По кличке «Обезьяна».

— Да, мы знаем Обезьянку, — кивнул Макканн. — Продолжай.

В двух кварталах оттуда, в переулке стоял неприметный фургон «пэсифик пауэр», где трое детективов согнулись над металлическим ящиком Маккаферти, слушая разговор, отчётливый как звук колокола.

— Да, будь фпокоен, ты познакомишфа фо мной, белявый раздолбай! — прорычал Джарвис.

— Не могу поверить! Мы, наконец-то, получили этих парней в цифре! — в восторге воскликнул Маккаферти.

— Тихо! — прикрикнула Мартинес, вслушиваясь.

Кики в квартире начала излагать важнейшую часть своей легенды.

— Они пришли и немного поговорили с Ленни в одной из кабинок, — рассказывала она. — И вдруг ни с того ни с сего забрали его в подсобку. Не похоже, что ему очень хотелось идти с ними. У меня были дела примерно в это время, а когда я вернулась в «Логово», всё гудело от патрульных машин полиции, и мигали их синие огни.

Раздался электронный звуковой сигнал.

— Что за хрень?

Она обернулась и увидела прямо за своей спиной второго добровольца с ручным металлоискателем в руке: тот спокойно проверял её, пока она говорила.

— Что в сумке, Кики? — спросил Макканн.

Кики нахмурилась и протянула ему сумку. Макканн сунул пистолет в кобуру и порылся в сумке, потом вытащил носок с замком внутри него.

— Тебе должно быть попадаются грубые клиенты, — заметил он, поднимая носок и возвращая обратно в сумку, которую протянул ей обратно.

— Да, а где, чёрт возьми, по-твоему, я заработала это? — сказала Кики, опережая следующий очевидный вопрос и указывая на ещё заметные синяки на лице, которые Джарвис поставил ей прошлым вечером.

— В общем, позже я услышала, что Ленни нашли мёртвым в переулке с пробитой головой. Это, должно быть, были те полицаи. Я вспомнила, что видела вас, ребята, раньше в тот день, а Джарвис — из Преступлений ненависти, и связала одно с другим. Подумала, что они пытались выбить у него что-то про вас, и поэтому приехала сюда вместо него, чтобы дать вам знать.

— Почему? — спросил Макканн.

— Потому что я хочу помочь вам, — ответила Кики.

— И с чего бы это?

Кики показала на себя.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь. Любой дурак с глазами поймёт. Америка всегда трахала меня, и думаю, что пришло время вернуть должок.

— Что-то я не флышу длинной речи, как фемирный еврейфкий заговор сделал её шлюхой? — фыркнул Джарвис в фургоне в двух кварталах оттуда.

— Нет, нет, она играет точно! — возразила Мартинес. — Тихо!

— Ты — наркоманка? — спросил Макканн.

— Уже нет. Я завязала полгода назад и держусь, — ответила Кики.

— Как думаешь, Ленни сдал нас? — спросил второй.

Кики повела рукой вокруг.

— Ты слышишь сирены? Уверена, что не сдал.

— И почему мы теперь должны поверить твоему рассказу и доверять тебе? — вежливо спросил Макканн.

Она повторила жест.

— Я повторяю, вы слышите сирены? Слушай, я не жду, что вы посвятите меня во все ваши глубокие страшные тайны или что-нибудь подобное. Я в любом случае не хотела бы их знать. Но я готова помогать вам всем, чем могу.

Она вынула карточку «Логова Юпитера» из заднего кармана, одну из тех, что носила для клиентов.

— Мой мобильник на обороте. Я сделала то, зачем приехала сюда. Теперь я собираюсь уйти, а ты можешь позвонить мне в любое время, и я приду в любое место, которое ты назначишь, и сделаю всё, что скажешь. Или, если не веришь, то, давай, пристрели меня.

— Откуда ты знаешь, что мы просто не застрелим тебя? — спросил Макканн.

— Я не знаю, — сказала Кики. — Конечно, я думала об этом, но теперь мне всё равно. Если всё, что меня ожидает в Америке, это ещё 50 лет такого же дерьма, то лучше умереть сейчас и покончить с этим, прежде чем я в конце стану законченной старой больной пьянью, как моя мама, в 55 как в 75. Я решила, что стоит рискнуть.

Макканн посмотрел на второго мужчину.

— Она права, — сказал второй. — Не слышно никаких сирен, спецназ не бьёт ногами в дверь, а на ней нет жучков, насколько показывает прибор.

Макканн холодно улыбнулся.

— Ну, что бы ты там ни слышала, мисс, мы, в самом деле, не убиваем людей без причины, поэтому я думаю, мы оправдаем тебя за недостатком улик. Я — товарищ Смит. Уинстон Смит.

— Я не помню никакого Фмита в наших делах по Добрармии, — наморщив лоб, пробормотал Джарвис в двух кварталах в фургоне наблюдения.

— Я объясню тебе позже, — сказала Лэйни, закатывая глаза. — Но этот умник должен помнить, что в романе «1984» Большой Брат в конце поймал Уинстона Смита.

— 1984? Не, по голофу он не такой фтарый, чтобы иметь фудимость так давно, — решительно сказал Джарвис.

— Тихо! — снова рявкнула Лэйни.

В квартире Джим Макканн продолжил официальное представление.

— А это Ударник, — сказал он, указывая на рыжебородого.

— Понятно, твоя уличная кличка, — сказала Кики.

— В самом деле, это характер моей работы, — сказал Ударник с мальчишеской и лишь чуть сумасшедшей усмешкой.

Макканн продолжил:

— Теперь, так как ты хочешь выполнить свой патриотический долг перед СевероЗападной Республикой, помогая нам, я не думаю, что покойный мистер Джиллис говорил тебе что-нибудь о партии товара для нас, что у него была?

— Э-э, вроде оружия или взрывчатки? — спросила Кики. — Я догадываюсь, что это то, в чём вы заинтересованы, но я всегда считала Ленни неспособным влезть в такое опасное дерьмо. Но и тогда я всё равно никогда не приняла бы его за одного из вас, ребята, — заключила она.

— Он и не был одним из нас, — подтвердил Макканн. — Ленни Джиллис был тем, кем и казался, — мелким уголовником и не слишком удачливым. Но, к сожалению, революционерам иногда не приходится быть слишком разборчивыми с кем иметь дело. Нет, это не оружие или боеприпасы. Я уверен, что для тебя не будет сюрпризом, что Джиллис также вёл крупную торговлю краденым?

— Я отсидела четырнадцать месяцев в «Кофи Крик» после того как сорвалась одна из его мелких сделок с краденым, так что меня это совсем не удивляет, — сухо ответила Кики.

— Мы узнали из разных источников, что у Ленни оказалось кое-что из украденного на военном заводе в Сиэтле, — сказал Макканн. — И пришли сюда сегодня вечером, чтобы купить у него кое-какие вещи, но теперь у нас нет ни Ленни, ни товара, а конверт с деньгами прожигает дыру в кармане. Когда ты была рядом в его стрип-баре, ты не заметила какого-нибудь пакета или, может, коробки, конверта, чего-нибудь похожего? Меньше хлебницы, что можно засунуть в портфель, а?

Кики заметила, что за одним из заплесневелых и поломанных кресел в квартире стоял портфель.

— Нет, — покачала она головой. — Но я знаю, где здесь он прятал свой горячий товар. Говоришь, эта штука, что ты ищешь, маленькая, вроде наркотиков? Такого размера? Посмотри под телевизором.

Она показала на домашний развлекательный центр. Под центром был выдвижной ящичек с прорезями для ДВД-дисков. Второй мужчина вытащил его.

— Ничего, кроме порно, — заметил он брезгливо.

— Нет, он выдвигается дальше, — подсказала Кики. — Вытяни ящик полностью.

Ударник так и сделал.

— Теперь засунь руку обратно и посмотри, нет ли там чего-нибудь.

Ударник засунул руку подальше внутрь корпуса и вытащил большой, тяжёлый и мягкий почтовый конверт. Разорвал его и высыпал содержимое на журнальный столик. Кики увидела несколько маленьких, квадратных и прямоугольных чёрных предметов.

— Это то, что вы ищете? — спросила она.

— Вот именно, — сказал Макканн, держа в руках одну из этих штуковин, похожих на детали из конструктора «Лего».

— Слушай, ты не застрелишь меня, если я спрошу, что это такое? — не удержалась от вопроса Кики, но её сердце ушло в пятки от чувства опасности.

— Компьютерные схемы и микро-платы, — сказал Макканн, любуясь ими. — Очень специальные. Полностью пластиковые. Никаких металлических проводников, вообще без металлов в их составе. Я не скажу тебе, зачем они нам нужны, но достаточно того, что эти малышки могут проходить через металлоискатели.

— Ого, а и я не знала, что можно делать такие штуки, — сказала Кики, широко раскрыв глаза, и с выражением восхищения на лице.

— Чёрт! — сказал Маккаферти в фургоне наблюдения. — Сто процентов, это те Пятые и Шестнадцатые схемы, украденные на заводе «Боинга» в Сиэтле в прошлом месяце! Кремниевые микропроводники, кристаллы и платы, полный набор, самые совершенные! И ты допустишь, чтобы эти фашисты-психопаты ушли с ними, Лэйни? Если шеф не распнёт тебя, это сделает ФБР!

— Мы должны пойти на этот риск, Энди, — произнесла Мартинес ровным голосом, зная, что тот был прав, и если она не сможет убедить начальство в своей правоте, то станет собирать деньги на платной стоянке.

— Как ты не понимаешь? Эта маленькая татуированная тёлка уже узнала кое-что нам неизвестное. Она — золотая жила, и мы должны продолжать разрабатывать её всё глубже и глубже!

В квартире Макканн открыл свой портфель, положил конверт внутрь, и достал другой, поменьше. Вытащил из него несколько пачек стодолларовых купюр и передал ей.

— Я просто предполагаю, что, ты, видимо, наследница Ленни, — сказал он Кики. — Договор был на двадцать штук. Убедись, что здесь всё.

Кики криво усмехнулась и осторожно подвинула деньги обратно к нему.

— По-моему, это было испытание, — сказала она — Держи их. Я имею в виду, ну, товарищ Смит. Я действительно хочу помочь вам и, может, когда-нибудь буду жить в собственной стране, где смогу быть не только белой рванью.

— Превосходно! — выдохнула Лэйни с надетыми наушниками в фургоне.

— Ну, теперь я пойду, — сказала Кики. — Мне надо поймать автобус. Если я выйду из дома без пули в спину, то буду считать, что подхожу вам, ребята. Позвоните мне, а тот, кто позовёт меня, пусть назовётся мистер Смит, и я пойму, что он от вас.

— Не могу обещать, — ответил Макканн. — Это не ко мне. Ты понимаешь, что мы должны тебя проверить?

— Ну, хорошо, когда проверишь, то поймёшь, что я не подарок, — серьёзно произнесла она. — Я не стану пытаться скрыть или утаить что-нибудь. Моё прошлое довольно дерьмовое.

— Иди, и, может, твоё будущее будет лучше, сестра, — сказал Ударник.

И тут Кики сорвалась. Она забылась и фыркнула на него:

— Я тебе не сестра!

— Да-да, мэм, на самом деле, ты — сестра, — убеждённо сказал Ударник. — Ты просто ещё об этом не знаешь.

— Ну, я считаю себя расисткой, — призналась Кики. — Боже мой, ну как можно вырасти, там, где жила я, и не стать ею?

— И кто же такой, по-твоему, расист, мэм? — спросил Макканн.

— Э-э, белый человек, который ненавидит ниггеров? — предположила Кики.

— Нет, это распространённое заблуждение. Ненависть не имеет ничего общего с расизмом, — серьёзно проговорил Макканн. — Один из наших старых вождей, пастор Боб Майлз, много лет назад дал самое лучшее определение расизма. Расист — тот, кто знает, кто он.

— Я не могу честно сказать, что знаю, кто я, — призналась Кики.

— Тогда мы покажем тебе, — сказал Ударник. — Теперь разбегаемся. Ты с главного. А мы уйдём через чёрный ход. Жди звонка. Может пройти какое-то время, но ты жди.

Кики повернулась и вышла из квартиры. Вышла из дома и пошла к автобусной остановке, под уличным освещением, чтобы эти двое наверняка увидели её там. Через минуту или чуть позже, тёмный «форд» седан проскользнул мимо остановки, и она не заметила, были в нём двое мужчин или нет, но они там были.

Кики простояла там почти пять минут, пропустив один автобус, пока рядом с ней не остановился фургон модели «пэсифик пауэр», и не открылась боковая дверь. Потом Кики вошла внутрь и рухнула в истерике, её рвало от ужаса после близкой встречи со смертью. Мартинес непритворно попыталась утешить Кики и вытерла ей рот бумажным полотенцем. Теперь Кики стала ценным объектом.

Тёмный «форд» вёл доброволец Джимми Уинго, он же Ударник, а Макканн набрал номер мобильного телефона. Ответил мужской голос.

— «Авто Мак» и «Кузовной цех», — проговорил человек, который был одним из добровольцев, сидевших вдвоём за несколько кварталов сзади в машине сопровождения.

— Привет, Джоуи, те тормозные колодки к «тоёте», наконец, пришли, — сказал Макканн.

Доброволец Ван Гелдер, чьё имя было совсем не Джоуи, понял, что микросхемы у них.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Сможешь первым делом доставить их сюда с утра?

— Ну, не уверен: небольшая проблема с графиком на завтра, — сказал Макканн. — Сделаю всё, что смогу. Посматривай завтра утром, и они будут там, как получится, всё, что я могу тебе сказать.

— Хорошо, — сказал Ван Гелдер. — Приятного вечера.

— Тебе тоже.

Макканн только что сказал Ван Гелдеру, что кое-что пошло не так, и он должен держать ухо востро, поэтому две группы добрармейцев встретились в запасном конспиративном доме вместо первоначально запланированного. Им потребовалось два часа в объезд, чтобы добраться по загородной дороге до другого жилого квартала в округе Клакамас.

Там их ждал лейтенант Уэйн Хилл из Третьего отделения разведслужбы Добрармии. Он выбрал кличку «Оскар» с мрачным намёком на сионистскую книгу и фильм «Список Шиндлера». У Хилла тоже был список. Это был стройный и красивый мужчина лет тридцати со светло-пепельными волосами, голубыми глазами и классическим орлиным спокойствием северянина. Хилл был наследником одной из самых богатых семей старой финансовой аристократии Вирджинии, член общества «Фи-бета-каппа» как выпускник Джорджтаунского университета, абсолютно преданный и аскетичный национал-социалист, уже пользующийся репутацией одного из самых опытных террористов Добрармии. Он кочевал между бригадами, обучая бригадных офицеров разведки и устраняя сложные неприятности, а иногда резал и душил их. Всё связанное с супер-микросхемами относилось к его неотложным задачам.

Макканн вошёл в гостиную, держа в руках конверт.

— Я проверил их на компе со специальным Ю-Эс-Би переходником, пока мы ехали сюда, — сказал он Хиллу. — Это настоящие Маккои, всё в порядке. Неисправных нет. Мы получили, что хотели, и за них даже не пришлось платить.

Он бросил конверт с деньгами на стол.

— Но в точке доставки возникла некоторая проблема.

Джимми Уинго вошёл в комнату с двумя кружками кофе и протянул одну Макканну.

— Одна из проблем, как я могу сразу понять, то, что Ленни Джиллис был мёртв целые сутки, — сказал Хилл. — Мне сегодня доложили. Дело уже закрыто, и кто-то сделал полную очистку в компьютерах полиции. Никто из наших людей не может подобраться к этим файлам из-за слишком многих систем защиты. Так как же ты получил товар?

— Одна из проституток Ленни, белая девушка по имени Кики Маги, со множеством татуировок и многими делами на ней, появилась там и сказала пару слов о том, что хочет попасть в Добрармию, а потом привела нас прямо к товару. Мы могли бы найти его и сами, но это отняло бы у нас время.

И Макканн подробно изложил ход своей встречи с Кики.

— Это похоже на удачу, но иногда жизнь её подкидывает, — сказал Хилл. — А она излагала верно?

— Да, могло случиться именно так, как она рассказала, — подтвердил Макканн. — Я не обнаружил в том, что она сказала или сделала, ничего, что указывало бы на ложь. Говорила как обозлённая белая девушка, которую затрахала Аммуррика, во всех смыслах этого слова. Проверка металлоискателем ничего на ней не нашла, хотя, как мы знаем по этим схемам, это больше не значит ничего. Скажу только одно: я знаю, ЗОГ не хочет, чтобы у нас были эти схемы. Они понимают, что с ними мы можем делать электронику, которую не смогут обнаружить 90 процентов всех охранных сканеров в стране. Не могу себе представить, чтобы нам позволили уйти с этими схемами, если у них была возможность узнать, что приборы попали в наши руки.

— Ты не заметил хоть какой-нибудь признак хвоста, когда ехал сегодня со встречи? Хоть что-нибудь даже смутно подозрительное?

— Совершено ничего, — ответил Макканн. — Мы остерегались вертолётов, остановились в Грешаме, и я проверил детектором обе машины, чтобы найти возможные жучки или датчики положения, которые могли как-то на нас нацепить. Ничего.

— Джимми? — спросил Хилл.

— Ну, не спрашивай у меня мнение о женщине, — проворчал Уинго. — Последний раз я поверил женщине и оказался в «Ангола Фарм». Но я как Джим. Я не почувствовал, что она врёт. И если это два копа убили Джиллиса, то понятно, почему полицейское бюро закопало всё так глубоко.

— Ленни говорил мне на нашей последней встрече, что вечером ждёт в гости «крышу», — добавил Макканн. — Джарвис раньше работал в Отделе нравов, и я думаю, что речь шла не о нас, а они что-то выбивали у Джиллиса за старые делишки. Это похоже. Если бы мне пришлось решать, то я сказал бы, что девушка надёжная, и её нужно связать с вербовщиком.

— Нам нужен каждый доброволец, которого можно привлечь, — решил Хилл. — Как говорил Фрейд, иногда сигара это действительно просто сигара. Я просмотрю историю этой цыпочки под микроскопом и постараюсь раскопать что-нибудь подозрительное. Если не найду ничего, мы позвоним ей, но с немного большими, чем обычно, предосторожностями. Ты знаешь правило: «Никто не вступает в Добрармию, Добрармия сама находит тебя». Это счастливое знакомство кажется мне немного неестественным, но ты прав, всякое бывает в тумане войны. Я не хочу, чтобы в первое время она встречалась или узнала больше добровольцев, чем нужно. Ты слишком высоко, Джим. Она больше тебя не увидит. Для неё товарища Смита не больше не существует.

Ты знаешь, мы всегда стараемся сохранить первые контакты, поэтому мы сделаем её кандидатом в роту «А». Джимми, я поручу её разработку тебе. Твоё женоненавистничество тут на пользу. Сначала ты, и если она по-прежнему покажется искренней, мы попросим побеседовать с ней мамашу Уингфилд из Данди. Эта умная старушка может определить лживую женщину за милю. И ещё, Джимми, я хочу, чтобы ты был особенно бдительным в отношении любых признаков того, что она всё ещё на наркотиках, хотя это и отрицает. Федералы — большие спецы по использованию наркоманов как сексотов в обмен на снабжение дурью. Во-вторых, дай мне знать, если она сразу же попытается тебя закадрить.

— Доклад с подробностями, — хмыкнул Макканн.

— Отвали, командир, — ответил Уинго.

Ведение игры

Для чего бежать? Кому я причинила зло?

Однако живу я на земле, где часто хвалят

Дурное дело, а добро считают

Чудачеством опасным. Не спасусь я,

По-женски защищаясь и твердя,

Что не творила зла.

Макбет — Акт IV, Сцена 2

На следующее утро сержанты уголовной полиции Лэйни Мартинес и Джамал Джарвис сидели в шикарном, устланном коврами кабинете Линды Хирш, начальника бюро полиции Портленда. Джарвису хватило ума держать язык за зубами и позволить Мартинес вести игру, что она и проделала с хладнокровной результативностью.

Начальница полиции Хирш одновременно обладала тремя желанными свойствами для программ предоставления преимуществ при продвижении на госслужбе: она была женщиной, еврейкой и лесбиянкой. Эта огромная, квадратная женщина средних лет, массивная, но не казавшаяся ожиревшей, как каменный идол буквально вросла в кресло за огромным столом красного дерева. Она была посажена на свою должность влиятельной кликой либералов, левых, феминисток, геев и разных других «местных активистов». И такой порядок уже стал обыденным в «городе роз», так что уже никто не мог вспомнить, когда последний раз в Портленде начальником полиции был нормальный белый мужчина.

Перед своим последним назначением Хирш была начальником полиции в Сакраменто, что в Калифорнии, где она зубами и ногтями проложила себе путь наверх благодаря впечатляющему владению оружием внутриведомственных махинаций, шантажа, принуждения, сплетен и взяточничества. Когда Хирш оставила Сакраменто, главный прокурор Калифорнии начал в её бывшем отделе расследование несуществующих, но щедро оплачиваемых рабочих мест для разных «общественных активистов», включая ряд нелегалов-иностранцев, которые числились переводчиками с испанского и тагальского языка, но не говорили по-английски, и чёрного трансвестита-проститутку, который получал 75 тысяч долларов в год, как «посредник полиции с сообществом транссексуалов».

Хирш обладала обширными личными знаниями спорных сторон сексуальной дискриминации и сексуальных домогательств, так как сама подала полдюжины таких исков против своих начальников в полиции Сакраменто пока карабкалась наверх, и набрала три иска против себя самой в Сакраменто и пока лишь один здесь, в Портленде, от женщин-полицейских, от которых она, по слухам, требовала интимной близости в обмен на продвижение, выбор должностей и другие милости по службе.

Хищные привычки начальницы в этом отношении были настолько известны, что её помощницы по административной части, приходя утром, иногда находили на своих столах коробки с новыми поролоновыми наколенниками в подарочной упаковке и с надписью «Собственность Моники Левински». Начальница выделила детектива, чтобы выискать в бюро политически некорректного шутника. Сержанту Мартинес самой довелось отражать нетонкие намёки начальницы, что иногда было непросто, потому что Хирш проявляла особый интерес к деятельности отделения преступлений на почве ненависти и гражданского неповиновения. Хирш любила лично допрашивать подозрительных расистов, часто появляясь в камере для допросов со своим чёрным докторским чемоданчиком, набитым иглами и другими орудиями, которые разрешал протокол Дершовица.

На работе и даже не при исполнении Хирш всегда носила форму, с рядом наград, в большинстве поддельных. Ее чёрные как смоль волосы были невероятно курчавыми, а широкая физиономия со свисающими подбородками, мясистым носом и поросячьими глазками напоминала унылую верблюжью морду. Сейчас у неё было выражение недоверчивой и злой верблюдицы, но это ничего не значило: физиономия Линды оставалась брезгливой и злобной с тех пор, как она научилась ходить.

Мартинес изложила полную официальную версию случая Кики Маги, не упоминая Джарвиса и Роско, а заменив их Кики как убийцей Ленни Джиллиса. Она знала, что начальница не дура, и, видимо, уже знала по сплетням в бюро, что на самом деле произошло в переулке за «Логовом Юпитера», но никто из них не коснулся этого факта. Сутенёры — белые отбросы значили не больше, чем проститутки из белой швали. Мартинес прокрутила запись прослушки с предыдущего вечера и увидела, что на начальницу она произвела впечатление.

— Мадам, я уверена, что не нужно особо подчёркивать значение этого события, — заключила она. — Назовём это счастливым случаем. Мы получили ключ, который может раскрыть для нас всю Добровольческую армию в Портленде.

— А, может, и не только, — хрюкнула Хирш. — Первый вопрос. Ты позволила двум опасным расистам-террористам уйти с пакетом краденых электронных схем. Безусловно, они будут использованы для убийств множества людей — женщин, расовых и сексуальных меньшинств, госслужащих, сотрудников правоохранительных органов, возможно, и некоторых наших коллег — полицейских. Не исключено, даже вас обоих в один несчастный день, когда вы включите зажигание машины или войдёте в дверь, где эти звери побывали раньше вас. Почему ты так поступила, сержант Мартинес?

Лэйни была готова к этому вопросу.

— Потому что, по большому счёту, мэм, важнее положить конец всему этому расистскому мятежу против Соединённых Штатов Америки, чем уничтожить двух отдельных террористов и вернуть одну упаковку микросхем. Математика простая. Мы должны не предотвращать отдельные теракты, а положить конец террористическим убийствам, и точка. Как ни цинично это звучит, в данных обстоятельствах верна и применима старая поговорка, что нельзя пожарить яичницу, не разбив яиц. Хотите, накажите меня или обвините в нарушении, это ваше право. Но, как ни высокопарно это звучит, для победы свободы, справедливости и американского образа жизни кто-то должен видеть общую картину, и вчера вечером я решилась на этот поступок. Это был мой внутренний зов, и я должна отметить, что сделала это, несмотря на протесты сержанта Джарвиса и детектива Маккаферти.

— Очень благородно с твоей стороны, сержант, предложить понести ответственность. Надеюсь, ты готова нести её до конца, если уж на то пошло. Ну, ладно, — решила Хирш. — Я закрою глаза на твой проступок до тех пор, как ты понимаешь, пока этот зов опять не вернётся, чтобы как-нибудь укусить наш отдел, и тогда ты, а не я, примешь этот укус прямо на свою сладкую коричневую тухес[34].

— Поняла, мэм, — сказала Лэйни, спокойно проглотив оскорбление, за которое белый мужчина-полицейский, даже старший по званию, был бы обвинён в расизме и выражении ненависти так быстро, что у него закружилась бы голова.

— Где сейчас эта шлюха шикса[35]? — спросила начальница.

— На первом этаже. Вы придадите нам рабочую группу для проведения этой операции, мэм? При всем уважении к вам, мне нужно быстро принять решение, потому что девка должна появиться на рабочем месте в своей таксомоторной компании в четыре часа дня, как будто ничего не случилось. Конечно, мы могли бы вмешаться и уладить вопрос с хозяином, если она опоздает или не выйдет, но тогда расширится круг людей, знающих, что с ней происходит что-то необычное. А мы, по понятным причинам, насколько возможно должны этот круг ограничить. Именно поэтому я взяла на себя смелость выйти на вас с этим вопросом напрямую, в обход капитана Роулинсона.

— Роулинсон не будет касаться этого вопроса. Предоставь это мне, я решу, — пренебрежительно отмахнулась Хирш. — Какой у тебя срочный план, сержант Мартинес? Я, конечно, понимаю, куда ты метишь в будущем, но как насчёт ближайших дней и недель?

— Нам нужно держать Маги на старой орбите, так сказать, и ждать, пока расисты свяжутся с ней, — ответила Мартинес. — Конечно, мы будем постоянно отслеживать её мобильный телефон и датчик положения. Я убеждена, что у Добрармии есть способы проверить её, и мы должны быть уверены, что они не обнаружат что-нибудь необычное или несоответствующее. Они — патологические убийцы, но не дураки, и их разведка всегда была очень дотошной. Вы знаете, что раньше они раскрыли тайные попытки внедрения агентов из других органов, и мы нашли результаты — трупы на лесовозных дорогах в лесу.

Эта девушка не должна показаться им подозрительной, то есть никаких внезапных трат денег, ничего подобного. Она возвратится в свой дом-прицеп, который мы, конечно, будем прослушивать. Ребенка и её мать мы оставим у себя, поместим их в надёжном месте, где сможем организовать посещения под надзором, то есть дадим ей морковку вместо палки — угрозы судом. Официально ребенок и бабушка будут жить у родственников из города. Тем временем Маги должна продолжать водить такси.

— И одновременно заниматься проституцией? — спросила Хирш.

— Это вызовет много проблем с наблюдением, а также подвергнет её ненужному риску, и не только со стороны Добрармии, но и некоторых похотливых и опасных клиентов, — ответила Лэйни. — Не говоря уж об эмоциональном и психическом напряжении в постели, когда она кувыркается и знает, что идёт запись. Тут даже может встать вопрос о гражданских правах, так как с формальной точки зрения работницы секс-бизнеса относятся к политически защищаемым сексуальным меньшинствам.

— Как она держится? — спросила Хирш.

— Не очень хорошо, — призналась Мартинес. — Девушка озлоблена до паранойи и до смерти боится того, что с ней может случиться, как, собственно, и должно быть. С ней нужно обращаться осторожно, чтобы она осталась полезной в дальнейшем, и я не думаю, что было бы уместно заставлять её снова заняться проституцией. Конечно, в Добрармии могут возникнуть свои поводы сделать это.

— Ну, а ты не думаешь, что она могла бы создать что-то вроде сети клиентов, так сказать, среди этих придурков? — размышляла Хирш.

— Да, такая мысль приходила мне в голову, — признала Мартинес. — Это в свою очередь может открыть все потоки информации и, возможно, помочь нам перевербовать некоторых из этих ублюдков, особенно тех, кто обманывает своих жён, что-то в этом роде. Возможности здесь безграничны, шеф. Как только мы внедрим её внутрь, я просто хочу позволить ей, так сказать, плыть по течению, а мы — следовать за ней везде, куда она попадёт, слушать всё, что она слышит, и смотреть то, что она видит, в той мере, насколько это можно передать в цифре. Она будет вроде одного из тех роботов-зондов, который археологи запускают в египетские пирамиды, освещая все тёмные углы и проходы. Так мы сможем, наконец, начать строить картину того, кто эти люди, где они находятся, как действуют, как принимают и обучают новых членов…

— Да, сержант, я поняла, — прервала её начальница, снова раздраженно махнув рукой. — Возведение здания для большого сноса. Увлекательная и захватывающая перспектива, должна признать.

— Но сначала мы должны ввести её внутрь, — продолжила Мартинес. — Вот поэтому не должно быть никаких заметных нарушений в её образе жизни, и она должна сегодня появиться в компании в свою смену, и так каждый вечер, пока они не свяжутся с ней снова.

— А что, если они унюхают что-нибудь подозрительное и не свяжутся с ней? — спросила Хирш.

— Свяжутся, — сказала Мартинес, с уверенностью, которую она почему-то действительно чувствовала.

— Какие силы и средства тебе нужны? — спросила Хирш.

Мартинес перечислила по пальцам необходимое.

— Во-первых, я хочу набрать свою группу, в моё полное распоряжение от начала до конца операции. В том числе сержант Джарвис и я сама, и три группы поддержки и наблюдения с машинами без опознавательных знаков по два полицейских в каждой, все опытные тайные агенты. Мне нужен детектив Маккаферти на полный рабочий день, с одним резервным техником из отдела электронного наблюдения, с неограниченным доступом ко всем необходимым средствам и оборудованию, и ваша помощь при необходимости в получении техники, которой нет у нашего бюро, из других ведомств, в том числе из ФБР и министерства внутренней безопасности.

— Потребуется некоторая ловкость, но это можно сделать, — решила Хирш. — Они начнут допытываться, зачем мы просим на время их специгрушки для слежки, а я хочу, чтобы никакой федерал не пронюхал об этой операции. Стукач внутри Добрармии — это золотая валюта в американских правоохранительных органах, господа сыщики. Ни у кого другого его нет, и если федералы узнают, что мы делаем, то они отберут её у нас для себя. Я не хочу, чтобы наши люди делали всю работу и рисковали собой только для получения золотых звёзд и удобных кабинетов долбаными придурками из ФБР и для повышения их зарплат. Это понятно?

— Абфо-факин-лютно! — прорычал Джарвис в знак согласия.

— Я поддерживаю моего партнёра, мэм, — присоединилась Мартинес. — Нам также понадобятся несколько комнат для операционного центра и командного пункта в самой закрытой зоне Центра юстиции, какие только вы сможете выделить для нас. Написать на комнатах «склад» или что-то в этом роде и запечатать как можно плотнее. Необходимые коды отпирания на карточках-пропусках будут только у членов целевой группы. И, конечно, у вас. Наша собственная отдельная, полностью защищённая компьютерная система, без связи с любой другой системой, так что её невозможно будет взломать.

— Ты получишь всё это, — решительно сказала Хирш. — О'кей, сержант Мартинес, это твой шанс проявить себя. Используй его и обеспечь Портленду этот единственный большой арест, который освободит наш город от расистов и террористов, и тогда для тебя не будет преград. Облажаешься — сгоришь. Но есть одно условие, — добавила Хирш.

— А какое? — спросила Мартинес с некоторым беспокойством. Предварительные условия — это нехорошо.

— Если и когда ты получишь возможность поймать этого убийцу-снайпера, сукина сына Локхарта, так называемого «Бубновового валета», мне всё равно, что ещё ты сделаешь, но доставь его ко мне! — прорычала Хирш. — Этот ублюдок вчера убил моего друга. Меня не волнует, если ты при этом сорвёшь всю операцию. Мне нужны все девять жизней этого Кота. Давай приходи сюда в это же время завтра утром со своей набранной целевой группой и всеми мелочами, и начнём.

* * *

Добрармии потребовалось время, чтобы с имеющимися средствами проверить Кики и связаться с ней, что было к лучшему, потому та получила возможность взять себя в руки. Если бы они пришли к Кики через пару дней после первой встречи в квартире Джиллиса, она, возможно, разволновалась бы и сорвала свою игру. Как бы то ни было, сознание того, что она находится под постоянным наблюдением, заставило её собраться, удержаться от наркотиков и втянуться в обычную работу «синих воротничков» — вождение такси. Каждый день в четыре часа Кики шла в гараж и проверяла такси, брала всех пассажиров, которых изволил передать ей угрюмый и по-прежнему похотливо-озабоченный диспетчер Сингх, плюс любых клиентов с улиц или ехавших в аэропорт, имела дело с обычным потоком неприятных пассажиров и пьяниц. А закончив смену, садилась на автобус домой до парка домов-прицепов, где, наконец-то, смогла крепко спать ночью. Напряжение спало до приемлемого уровня, но по-прежнему изматывало её.

Кики было разрешено по два часа через день проводить с матерью и дочкой, которых держали в номере из нескольких комнат в престижном мотеле «Орегон Сити». Мотель конфисковали у бразильского торговца наркотиками как преступное имущество и в настоящее время использовали исключительно как конспиративный дом для операции под кодовым названием «Прожектор». Группа вооружённых до зубов частных охранников в штатском из печально известной фирмы «Блэкуотер» в составе четырёх мужчин и двух женщин, специально привезённых из Северной Каролины для выполнения этого задания, круглосуточно охраняла Мэй и Элли. Охранники не входили в целевую группу и не знали точно, кем была Кики или чем она занималась.

— Мы знаем, что в полицейское бюро Портленда проникли агенты Добрармии, — откровенно призналась Мартинес Кики. — Эти люди из «Блэкуотер» подчиняются непосредственно мне или сержанту Джарвис, и никто, кроме нас двух и начальника полиции не знает, что они существуют. Им платят, и очень щедро могу добавить, из нескольких «смазочных фондов», чтобы шпионам в отделе эти деньги было невозможно засечь, ну а если они действительно заметят какой-нибудь из денежных потоков, то не поймут, что увидели.

Наёмники точно исполнят, что скажет Джамал или я. Достаточно одного телефонного звонка, и в течение часа Мэри Эллен будет перевезена на частном самолёте в службу по защите детей в другом штате далеко отсюда, в ожидании её удочерения новой семьёй. Записи об этом будут уничтожены так, что не останется никаких бумажных следов. Даже Джамал и я никогда не узнаем, где она оказалась. Стоит тебе оступиться только раз, или произойдёт какой-нибудь перерыв в твоей электронике, и в мгновение ока твоя девочка навсегда исчезнет.

Элли, конечно, ничего не поняла, кроме того, что теперь у неё появилась вкусная еда, и она может без конца смотреть мультфильмы и «Улицу Сезам» на ДВД-диске. У Элли была своя игровая комната в другой части отеля, полная кукол, мягких зверюшек и разных пластмассовых игрушек с колёсиками для малышей, где она проводила большую часть дня.

Девочке не хватало матери, но с ней часто бывала бабушка Мэй, а в остальное время — одна из женщин-охранниц и стража достаточно любезно следили, чтобы малышка, по крайней мере, не скучала.

Сама Мэй понимала в общих чертах, что происходит, причём ей было достаточно страшно за свою дочь, чтобы в большинстве дней оставаться довольно трезвой. В любом случае, её рацион пива состоял строго из двенадцать банок в день. Руководитель группы охраны сказал Мэй, что если она попытается хитрить, например, унести Элли или ходить в бары, напиваться и болтать о себе или что-нибудь в этом роде, то последствия для всех троих будут плохими. Её и Кики никогда не оставляли наедине во время посещений, а также не позволяли никому звонить по телефону, поэтому они не имели возможности поговорить с глазу на глаз.

Всё, что Мэй могла сделать, это напряжённым голосом просить её дочь заботиться о себе и быть очень осторожной. Сердце Кики сжималось от отчаяния каждый раз, когда ей приходилось уезжать из мотеля в город в полицейской машине без опознавательных знаков с водителем — сыщиком из целевой группы, чтобы успеть на работу в таксопарк. Она безуспешно пыталась найти какой-нибудь выход, способ сбежать вместе с Мэй и Элли, но не могла ничего придумать.

Детектив Маккаферти дал Кики несколько пар серёжек-«жучков», чтобы она не привлекала внимания Добрармии, постоянно нося одни и те же серьги, и время от времени ей приходилось останавливаться у платного телефона-автомата, звонить по номеру штаба операции «Прожектор» и докладывать о том, где она и что делает. Кики также вручили набедренный футляр для мобильного телефона и строго приказали постоянно носить его на поясе, чтобы, когда мобильный вибрировал, ей следовало звонить с телефона-автомата, но не в присутствии людей Добрармии.

— Почему, чёрт возьми, я должна делать это, когда вы уже отслеживаете и слушаете меня двадцать четыре часа в неделю? — спросила Кики.

— По одной причине — твои электронные устройства слежения только односторонние, — объяснила Мартинес. — У нас могут быть указания для тебя. Твой мобильный не безопасен. Мы можем отслеживать звонки с мобильных телефонов, и должны предполагать, что эти выродки также на это способны. Необходимое оборудование можно купить в любом магазине «Рэдио Шак». Но главным образом, Кики, тебе и команде нужно взаимодействовать, быть рядом. Я хочу, чтобы ты слышала мой голос не меньше двух-трёх раз в день.

— Что мне делать, если они свяжутся со мной? — спросила Кики.

— Ты имеешь в виду, когда они с тобой свяжутся, — нахмурившись, ответила Мартинес. — Ты должна думать о хорошем, Кристин! Когда они с тобой свяжутся, делай всё, что они говорят. Мы на твоём телефоне и слушаем тебя постоянно. В минуту, когда что-то произойдёт, мы нажмём кнопку записи.

Кики даже не стала спрашивать, есть ли какой-нибудь план по её спасению, если в Добрармии решат тихонько отвезти её куда-нибудь на казнь. Она уже заметила, что не получила никакого кодового слова или инструкции, как себя вести в случае опасности. Но потом однажды вечером три мексиканских бандита развязно подошли к ней на автобусной остановке, где она стояла после работы, и начали обычную грязную болтовню. Как только они перешли к лапанию перед срыванием блузки и затаскиванием в тёмный угол, а Кики полезла в сумку за своим замком в носке, к обочине подъехали две патрульные машины портлендской полиции. Водитель головной машины отряда сверкнул синим светом «ведёрка», дал гудок сирены, и мексиканцы развернулись и удрали. Патрульные машины отъехали, и никто не поговорил с Кики, так что осталось совершенно непонятным, появился ли патруль по приказу её наблюдателей, или ей просто повезло.

Кики заметила, что машины шли тяжело и неровно, и выглядели странно толстыми в свете уличных фонарей. Полицейское бюро проводило опыты по бронированию машин своих отделов, в дополнение к удвоению их числа на улицах. Но, похоже, это ненамного улучшило положение. За неделю, прошедшую после выхода Кики из Центра юстиции, были убиты добровольцами трое портлендских полицейских, все чёрные и мексиканцы, И в довершение всего Бубновый валет застрелил никого иного, как капитана Джейсона Роулинсона из отдела расследования преступлений на почве ненависти. Одна пуля в голову, так как Роулинсон нарушил правила безопасности бюро, поджаривая себе гамбургеры на заднем дворике своего дома. Выстрел был сделан c более чем четырехсот метров, вечером, и на крыше соседней церкви адвентистов седьмого дня был найден бубновый валет.

Через десять дней после смерти Ленни Джиллиса Кики уже почти решила, что ничего не произойдёт, и начала ломать голову над тем, как ей убедить Мартинес и Джарвиса перестать ждать, свернуть операцию и отпустить её. Она размышляла об этом однажды вечером около восьми часов, когда высадила клиента перед отелем «Винтидж Плаза» на Бродвее ЮЗ. Кики отметила поездку в своём листе, спрятала десять долларов чаевых и собиралась стать в очередь такси ждать возможного пассажира, когда дверь позади неё открылась, и кто-то сел в машину.

— Куда едем? — спросила она нового пассажира, не поднимая глаз от планшета с листом.

— На свободу, соратница, в новую страну под новым флагом, — произнёс знакомый голос.

Кики резко обернулась и увидела мужчину, сидящего на заднем сиденье, который был представлен ей как «Ударник». В этот вечер он меньше походил на байкера, в парусиновой куртке с длинными рукавами и широких холщёвых брюках.

— Чёрт! — вырвалось у неё. — О, э-э, товарищ Ударник. Я думаю, ты следил за мной здесь, а? Прости, прости, я знаю, никаких вопросов. Ну, нет, а куда тебя отвезти? Мне нужно позвонить моему диспетчеру.

Голос Кики звучал взволнованно, но, по-видимому, мужчина воспринял это естественно, ведь он запрыгнул в её такси, как чёртик из табакерки.

Джимми Уинго назвал адрес в сельской местности округа Клакамас.

— Позвони и скажи об этом диспетчеру. Это ресторан и придорожная гостиница, но на самом деле мы туда не поедем. Скажи диспетчеру, что я хочу, чтобы ты немного меня подождала. Это долгая поездка, так что пробег будет более или менее точным. Вот этого должно хватить.

Уинго наклонился вперед и протянул ей сто долларов двадцатками.

— Таким образом, твой лист будет в порядке, плюс чаевые.

Кики позвонила насчёт выдуманной поездки и выехала на Бродвей.

— Хорошо, и куда мы на самом деле направляемся? — спросила она.

— Просто езжай в направлении Грешама.

Кики почувствовала, что телефон сбоку завибрировал. Она поняла, что полицейские в операционном центре всё слышали, поняли, что происходит, и начали запись.

— Ну, хорошо, и что теперь будет?

— Ты кое с кем познакомишься и поговоришь с ними, — добродушно ответил Уинго. — И со мной.

— Послушать рассказ о моей жизни, а? — заметила Кики, лавируя в потоке машин. Было ещё светло, так что фары она не включала.

— Мы уже очень много знаем о тебе, — ответил Уинго. — И действительно думаем, что ты можешь быть полезной для нас. Это такси, например. Таксисты — люди, которых мы хотели бы привлечь. Такси могут ехать куда угодно, они постоянно на улицах в любое время дня и ночи, и никто не подумает, что они где-то не к месту. В настоящее время много твоей работы на Добрармию будет точно такой же, что и сейчас: возить людей, а иногда пакеты, туда, сюда и куда угодно. Конечно, тебе придётся с выдумкой подойти к своему путевому листу.

Мы давно хотели заиметь кого-нибудь на фирме «Кэб Экселсиор». Большинство таксопарков повыше классом установили в свои машины датчики положения, чтобы отслеживать, где находятся их машины, знать, что водитель не химичит со своим листом, накручивает счётчик или не выключает его к чёртовой матери, и тэ пэ. Но «Экселсиором» владеют муж с женой из Бангладеш, слишком скупые, чтобы раскошелиться на датчики. Можно сказать, что ты находишься в исключительном положении. Как плохо тебе пришлось в «Кофи Крик»? — спросил Ударник, резко меняя тему разговора.

— Это было не самое благотворное время в моей жизни, уж извини, — кисло ответила Кики.

— Я сам был там. В «Анголе», штат Луизиана.

Кики так и подмывало спросить, откуда он родом, и за что попал в тюрьму, но старые тюремные понятия немедленно всплыли в памяти. «Никогда не спрашивай».

— Там ещё хуже, — признала она. — Даже у нас слышали об «Анголе».

— Любое общество, которое допускает существование подобных мест, должно быть уничтожено, — сказал Уинго без злобы или горечи, а просто как об очевидном факте.

— Да разве это возможно? — с искренним интересом спросила Кики. — Я имею, имела в виду мои слова, что хочу поступить к вам, но мне кажется, что нам нужно или какое-то секретное оружие, чтобы свалить этих ублюдков, или чтобы нам просто действительно повезло.

— Есть древнескандинавская пословица: «Удачи часто довольно для спасения человека, если он сохранит мужество», — ответил Уинго. — Маги. У тебя, верно, ирландские корни?

— Ну да, когда-то. С обеих сторон. Моя мама была Харриган. Я помню, мой отец каждый день Святого Патрика напивался больше, чем обычно, перед тем как нас бросил. Думаю, это всё, что у нас осталось от Ирландии. Некоторые из моих татушек ирландские. Из Келлской книги, и ещё кельтский крест на лодыжке.

— Да, ирландцы никогда не сдавались, восемьсот лет, — заметил Уинго.

— Надеюсь, мы сможем победить немного пораньше, — хихикнула Кики.

— Совет Армии всю свою стратегию строит на предполагаемой продолжительности борьбы в тридцать лет, — серьёзно ответил Уинго.

В операционном центре Лэйни Мартинес сидела в наушниках. Она внимательно слушала и делала заметки. «Проверить дела бывших заключенных тюрьмы «Ангола» управления исправительных учреждений шт. Луизиана», «Использование такси террористами» и «30-летняя кампания террора (???!!!)». Джарвис отсутствовал в этот вечер, и, несомненно, собирал взятки и насиловал белых проституток, за что Лэйни была ему благодарна. Сейчас она могла сосредоточиться на том, что слышит.

А в такси Кики взглянула в боковое зеркало.

— Копы приближаются в левом ряду, — сказала она. — Две машины. Теперь они всегда ездят парами.

— Я их вижу, — ответил Уинго. Уинго слегка подвинулся, и Кики была уверена, что он вытащил пистолет.

— Просто следи за скоростью и помаши им, если, проезжая, они взглянут на тебя. Не отводи взгляд.

— Это группа «Один Си девять и десять», — сказал Маккаферти, быстро проверив по компьютеру патрульную двойку. — Хочешь связаться с ними и попросить отвернуть? — спросил он Мартинес.

— Нет. — Давай посмотрим, как они вдвоём справятся.

Две полицейские машины в левом ряду медленно обогнали такси; копы на пассажирской стороне заглянули в салон. Кики небрежно махнула копам; Уинго смотрел им прямо в глаза, но ничего не делал. Две патрульных машины ушли вперёд и через пару минут свернули налево на въезд на автостраду.

— Без проблем, — заметил Уинго.

— Откуда ты знаешь, что они не будут нас останавливать? — спросила Кики.

— Это был просто обычный патруль, — сказал Уинго. — Они, возможно, остановили бы тебя за превышение скорости, или у них был ордер на тебя, или ещё что-то обычное, но у них приказ не связываться с добровольцами, которых засекут. Они должны сесть нам на хвост, держать нас в поле зрения, доложить и вызвать спецназ, группу быстрого реагирования. Ты должна опасаться небольших колонн из нескольких дежурных полицейских машин и одного-двух бронированных грузовиков или фургонов. Внутри бронетранспортёров крепкие парни в бронежилетах с разным тяжёлым вооружением. В некоторых из таких броневиков спрятаны пулеметы калибра 12,7 мм в особой выдвижной башне. Запомни: обычная полиция никогда не будет связываться с подозрительным человеком или врагом, у которого может оказаться такое же или более мощное оружие. Они всегда держатся на расстоянии и вызывают подмогу. Сохранение собственной жизни для них главная задача, и они обучены действовать с учётом этого требования.

— Как, чёрт возьми, эти ублюдки узнали о пулемётах?! — поражённо воскликнул Маккаферти в операционном центре. — Не говоря уж о наших правилах при столкновении с террористами?

— А ты как думаешь? — фыркнула Мартинес. — Всё полицейское бюро «текло» с самого начала. Если бы головы у нас были не в задницах, мы много лет назад убрали бы из полиции и запретили принимать в неё всех белых мужчин и половину белых женщин. Без обид, конечно, Энди, но мы можем убить вирус расизма и сексизма в нашем обществе, только полностью отобрав власть у его носителей.

Маккаферти или не расслышал её ответ, или благоразумно сделал вид, что не слышал. Он присел на корточки над приёмником и занялся его шкалами.

— Датчик места показывает, что они на подходе к Грешаму, — доложил он.

Уинго в такси попросил:

— Поверни здесь направо.

— Они свернули на Арбор Лейн, — сказал Маккаферти, проверив свой датчик положения.

Такси теперь двигалось по улице из ряда жилых домов в стиле ранчо, которые назвали бы домами среднего класса в те времена, когда в Америке ещё был средний класс. Вечерело, и улица казалась заброшенной и пустынной, ни огонька не светилось в половине домов. В дальнем конце улицы Уинго попросил Кики съехать на подъездную дорогу к одному из на вид затемнённых домов. Он вышел из машины, и она последовала его примеру.

— В один прекрасный день тебе самой придётся выбирать место для встреч, вроде этого, — проговорил Уинго. — Давай посмотрим, как ты соображаешь. Почему, по-твоему, мы выбрали этот дом?

— Ну, я вижу передние и боковые двери, и думаю, что есть и задняя, так что выходов много, — начала Кики. — Похоже, что сзади большое открытое поле, пустырь или вроде того, и здесь улица прямая как стрела до самого конца, так что на большом расстоянии всё очень хорошо просматривается. К нам будет трудно подкрасться. Со всех сторон здесь полно боковых улиц, куда можно удрать, и большинство выходит на главные магистрали, так что как только ты вырвешься на свободу в машине или на ногах, имеется хорошая возможность уйти о погони, особенно в темноте.

— Очень хорошо! — одобрил Уинго.

Вспыхнули фары машины, стоявшей на улице, и она начала медленно двигаться к ним, а потом по подъездной дороге. Дверь открылась, и вышла маленькая, как птичка, седоволосая женщина. Она была одета просто и несла большую потёртую сумку.

— Привет! — весело окликнула их она, когда подошла поближе, а машина отъехала. — Вы уже поужинали?

У неё был более явный южный акцент, чем у Уинго.

— Мы в порядке, Ма, — ответил тот. — Она тут же что-нибудь приготовит, — тихо проговорил он в сторону Кики.

— Ма, это Кики Маги. Кики, это Ма. Она вроде отвечает за набор женщин-добровольцев. Она та, кто решит сегодня вечером, примем мы тебя в Добрармию или убьём, а я зарою тебя в подвале.

— Ты бы помолчал! — одёрнула его Ма. — Кстати, кто ты сегодня вечером?

— Ударник.

— Не обращай внимания на Ударника, дорогая, — сказала старушка. — Он зол на всех женщин. И просто старается понять, легко ли тебя напугать.

— Конечно, я боюсь! — бросила Кики. — Но ведь я здесь, правда?

— Давайте в дом, — сказала старушка. Она достала из сумки ключи от дома и открыла дверь. Провела гостей прямо на кухню и включила свет. Кики мало что разглядела в доме, кроме тёмной жилой комнаты. Потом Ма поставила на плиту чайник и достала из шкафа чашки.

— Присаживайтесь, ребята, а я приготовлю нам чай. Скажи-ка мне, дорогая, ты — христианка? — вдруг спросила она Кики, застав её врасплох.

— Ну… я не знаю, как должна отвечать, мэм, — замялась Кики. — Думаю, вы уже знаете, кто я.

— Да, милая, знаю, — доброжелательно подтвердила старая леди, — Но одно другому не мешает, как склонны думать люди.

— «Не судите, да не судимы будете», и всё такое? — спросила Кики.

— О, чепуха, — воскликнула Ма. — Мысль, что ни один человек никогда не должен осуждать другого, просто ерунда. Библия полна людей, которые только это и делали. Их называли пророками. Сегодня по самым разным людям, ведущим распутную жизнь, плачет нравственный приговор. Люди постоянно выносят моральные суждения. Птички-каки с челюстями свиней, которые управляют этой страной, осудили всю нашу расу и всех нас на смерть, и, ей Богу, нам нужно начать платить им той же монетой!

— «Птички-каки со свиными челюстями»? — весело рассмеялся Уинго. — Я никогда не слышал этого выражения раньше. Надо запомнить.

— Ты его запомнишь, молодой человек. Нет, голубка, я спросила, потому что мне нужно знать, на что похож твой нравственный мир. У всех он есть.

— Ну, не думаю, что он у меня есть, — осторожно ответила Кики. — Я имею в виду, где бы я могла получить представление о нравственном мире, и что хорошего это бы мне дало? Я просто хочу попасть в Добрармию, чтобы попытаться изменить к лучшему жизнь для себя и моей малышки, и, раз я решила быть честной с вами, то скажу и это. Я хочу отомстить! Да, отомстить некоторым людям, которые обижали меня, но, в основном, просто отомстить всему этому проклятому грязному миру, который никогда не давал мне ничего, кроме дерьма!

Я просто так устала от мерзавцев, которым всегда достаётся всё, меня так тошнит, что больше ничего и никогда не делается справедливо или прилично. Почему всегда должно быть так, что плохие выигрывают, а я остаюсь в дураках? Проклятые ниггеры и мексиканцы всё захватили, проклятые копы бьют, отбирают деньги, и запирают меня в клетку с животными, долбаные жиды и богатые ублюдки презирают меня и обращаются со мной, как с грязью, и я просто хочу услышать, как они завопят, и увидеть, как всё их добро горит.

Кики приложила руку ко рту, и с внезапным удивлением почувствовала, что плачет.

— Боже, откуда всё это взялось? — спросила она дрожащим голосом.

— Я бы сказал, от сердца, — заметил Уинго. — И нет ни черта плохого ни в чём, что ты сейчас сказала.

Ма взяла её за руку.

— Дорогая, если бы ты произнесла предо мной длинную речь, которая звучала, как будто ты зачитываешь наши книги, и я подумала, что ты говоришь мне то, что, по-твоему, я хочу услышать, или то, что ты заучила, я могла что-то заподозрить, но ты была бы просто поражена, узнав, как многие из нас начинают служить нашему делу чисто из злости. Это праведный гнев, истинный гнев божий, и им нужно гордиться, а не стыдиться. С тобой поступили страшно несправедливо, с момента твоего рождения, как и с каждым мужчиной и женщиной с белой кожей, родившимися в прошлом веке. Тебе было отказано в твоём праве по рождению на этот мир и всё сущее в нём, и ты имеешь полное право желать мести и искать её в нашей армии. Позже мы обучим тебя, дадим книги и расскажем, как и почему эта страшная несправедливость была совершена с тобой и со всеми нами, кем и почему, но чистый праведный гнев в твоём сердце — хорошая отправная точка.

— Просто, чёрт возьми, так быть не должно! — всхлипнула Кики, и слезы потекли по её лицу.

— Это говорит мне, что внутри тебя действительно есть представление о нравственности, несмотря на всё плохое, чем ты занималась, и на то, как прожила свою жизнь, — сказала Ма. — В этом одно из наших отличий от этих темнокожих животных вокруг, Кристин. Они упиваются грязью этого мира. Валяются в ней, как свиньи в канаве. Они любят грязь, потому что, как животные, не понимают, что это — зло. У черноты нет понятия добра и зла. А есть только потребность насыщаться. Мы знаем, что хорошо, и что плохо, и евреи тоже знают, только евреи поклоняются злу как богу. Я думаю, что тот секрет запретного плода, который Ева так давно вкусила в райском саду, это знание о добре и зле и инстинктивный выбор добра. К лучшему или к худшему, мы получили это знание в наших душах, и сто лет жидовской лжи и политкорректности не смогли искоренить его. Несмотря ни на что, это представление о добре всё ещё живёт в тебе, девочка. Ты всё ещё хорошая внутри. Над остальным мы можем поработать. Остальное ты можешь изменить.

Следующий час они просто сидели за кухонным столом и разговаривали. Кики спокойно рассказала обо всей своей жизни, с детства до настоящего времени, и, за исключением событий последних нескольких недель, это была чистая правда. Но как бы глубоко они ни выпытывали про её прошлое, Кики понимала, что всё это ещё проверят.

— Я хотела вернуться к такой жизни, чтобы заработать денег и уехать из Орегона, забрав с собой Элли, — призналась она. — Но я понимаю, что это лишь временный выход. Ювеналки есть везде, на меня и Элли заведено какое-то дело, так что они со временем добрались бы до нас. Потом в тот день я узнала вашего парня Локхарта в «Логове Юпитера». Думала об этом весь день и в тот вечер собиралась попросить Ленни познакомить меня, но его убили. Остальное вы знаете. Не знаю, что ещё рассказать вам, — закончила Кики. — Если я попаду в ту яму в подвале сегодня вечером, то тебе лучше пойти за лопатой.

— Не думаю, что лопата нужна, — успокоил её Уинго.

— И что теперь будет? Чего вы от меня хотите?

— В следующий раз мы устроим передачу тебе старого партийного справочника и новых Общих приказов по Добрармии, — ответила Ма. — Общие приказы нужно запомнить, и я имею в виду, что ты действительно должна заучить их наизусть. Потом уничтожь лист бумаги, на котором они напечатаны, потому что, если тебя поймают с ним, то это федеральное преступление, караемое смертью. Я не шучу. Эти тираны теперь убивают людей просто за один лист бумаги. Тебе нужно выучить наизусть Общие приказы не только для собственной безопасности, но и потому, что ты должна будешь выполнять их. Всегда. Беспрекословно.

— А неподчинение листу бумаги ведёт к смертной казни с нашей стороны, — заключила Кики, осторожно используя слово «нашей». — Хорошо, поняла.

— Надеюсь, что ты поняла, милая, — вздохнула Ма. — Справочник тебе нужно прочитать, потому что он объясняет много других понятий, которые ты должна знать, глубокие и более сложные вопросы. Он объясняет природу безнравственного и сатанинского общества, в котором мы живём, почему с ним нужно покончить, и как мы достигнем этой цели. Даёт общую картину, так сказать. Справочник слишком большой, чтобы его уничтожать за исключением необходимости, хотя, если ты посчитаешь, что тебя или твой дом могут обыскать, ради Бога, спрячь или уничтожь его. Быть пойманным со Справочником так же смертельно опасно, как и с Общими приказами. Как только мы передадим тебе экземпляр, ты должна сразу же прочитать его, потому что мы можем оставить его у тебя только на несколько дней, а затем нужно, чтобы ты вернула его нам для передачи другому человеку.

— Так когда я смогу стать добровольцем Северо-Запада? — спросила Кики.

— Пока нет, не с первого раза. Нам нужно хорошенько к тебе присмотреться и понять, как ты выполняешь задания, как и на любой работе, — сказал Уинго. — Начнём с того, что ты будешь активом, как говорят некоторые, а другие называют кандидатом в добровольцы. Если бы мы были ниггерами, то использовали бы термин «фанат», а бандиты говорят «приблатнённый», но ещё не «блатной». Мы по-прежнему заинтересованы в твоём такси, — продолжил он. — У нас есть люди и вещи, которые нужно часто перевозить.

Начнём с простого. Мы организуем для тебя много заказов, выдавая себя за клиентов с улицы, потому что звонить твоему диспетчеру и просить именно тебя слишком подозрительно. Будешь возить людей и вещи из точки А в точку Б, подправлять записи, чтобы на бумаге всё выглядело отлично, а мы будем платить тебе по счётчику и хорошие чаевые, так что ты сможешь получать хороший законный заработок. Если всё сработает, и ты покажешься нам в течение нескольких месяцев, мы начнём давать тебе больше заданий.

— Ладно, но кое в чём я должна честно признаться, — нерешительно начала Кики. — Я знаю, из-за этого вы можете начать сомневаться во мне, но не могу врать.

Она глубоко вдохнула.

— Не знаю, смогу ли я кого-нибудь убить. Я говорила, что хочу отомстить и всё такое, и это правда, но только не знаю, смогу ли я прицелиться в кого-нибудь и нажать курок. Я не говорю, что не смогу, поймите. Чёрт, может, и смогу. Но я просто не знаю, и если вы захотите так испытать меня, чтобы стать добровольцем, я не уверена, что смогу выполнить такое задание.

— Тебе не предложат убивать довольно долго, — сказал Уинго, — Даже когда ты решишься на это добровольно. Это — необычная война. Наши люди вынуждены нести на своих плечах невыносимо тяжёлое бремя, а стрелкам и взрывникам приходится ещё труднее. Мало у кого из людей твёрдая рука, стальные нервы и — о, чёрт, думаю, можно так выразиться — отсутствие самокопания, способность просто выполнить задание, а потом не размышлять о сделанном. Если человек не готов к этому, его будет терзать совесть, и он потеряет самообладание, бормоча о Боге и прощении. Прости, Ма.

— Ничего, — ответила Ма. — Такое действительно случается, и потом человек превращается в клубок переживаний. Белые люди — самые большие убийцы, каких когда-либо знал мир, но мы действительно подверглись вековой социальной инженерии и изменению поведения с помощью пропаганды, о чём я говорила раньше, и у многих наших людей этот ген хищника, кажется, был устранён.

В Добрармии хорошо это понимают, так что даже при нужде в солдатах, просто не очень хорошая мысль ставить кого-нибудь в такое положение. Кики, у нас в подразделениях есть женщины, которые выстрелят в человека, как только увидят, что это враг нашей расы. Я знаю, потому что сама — одна из них. Может быть, в один прекрасный день ты станешь одной из нас, а может — нет. Но тебя никогда не попросят делать то, что выше твоих сил. Ты поймёшь это со временем, осознаешь, кто ты, и что твоих сил больше, чем ты думаешь. А сейчас, по-моему, тебе и Ударнику пора собираться обратно в город, чтобы ты могла закончить смену.

Кики пошла обратно к такси. Уинго отстал.

— И какое решение? — спросил он Ма.

Она вздохнула.

— Что-то внутри этой девушки терзает её, но из того, что мы о ней знаем, это может быть любая из десятка причин. Если мы исключим всех с тайными горестями и грехами в сердцах, то добровольцев Северо-Запада окажется не слишком много. Я не могу до конца проверить её.

— Еле слышное одобрение, — заметил Уинго.

— Нам нельзя превращаться в параноиков, иначе мы не сможем работать, — ответила Ма. — Я выскажу Оскару своё мнение, что ты должен испытать девушку, просто держа её на расстоянии вытянутой руки, как мы всегда и делаем с новобранцами.

— Понял. Передай от меня привет Картеру, Руни и Шону, когда вернёшься в Данди, — сказал Уинго, направляясь к двери.

Во время обратной поездки на такси Уинго познакомил Кики со способами предоставления ей «особых» тарифов, простыми кодами посадки с помощью текстовых сообщений и мобильных телефонов в точках встреч с добровольцами, нуждающимися в транспорте и т. д. Когда они приблизились к центру города, Кики спросила его:

— Что имела в виду Ма, когда сказала, что ты злишься на всех женщин?

Уинго вздохнул.

— Так же, как ты, наверно, относишься к мужчинам. Просто меня предавали когда-то слишком часто. Ничего личного. По-моему, это, пожалуй, самое худшее, что евреи сделали с нами. Сделали так, что белые мужчины и женщины ненавидят, боятся и не доверяют друг другу. Я знаю, это — плохо. Знаю, что не все белые женщины такие, как та, что засадила меня в тюрьму, и считаю, что ты достаточно умная и понимаешь, что не все белые мужчины похожи на Ленни Джиллиса.

— Да, умом я понимаю, — сказала Кики. — Это просто здравый смысл, что где-нибудь должны остаться хорошие мужчины. Но почему, чёрт возьми, я никогда не встречала ни одного?

— По общему представлению, все белые женщины — психованные и предательские сучки на грани откровенного помешательства, считающие мужчин врагами, которых надо победить, унизить и поставить на место. В то время как все белые мужчины — это большие подростки, которые по-прежнему играют в игрушки в сорок лет, никогда не станут взрослыми и не возьмут на себя никакой ответственности в жизни, — сказал Уинго. — И, знаешь, в обеих этих оценках чертовски много правды. Именно это евреи и сделали с нами, и пусть господь бог пошлёт их всех в ад!

— В Добрармии много женщин? — спросила Кики.

— Ну да, есть. Слушай, боюсь, что я до сих пор считаю большинство белых женщин безнадёжными, но скажу так: немногие оставшиеся исключения имеют большие возможности, чем мужчины. Хорошие женщины — лучше хороших мужчин, умные — умнее, храбрые — храбрее, а мерзкие — отвратительнее. Ладно, давай просто закончим этот разговор. Я знаю, это грубо, а быть грубым нет никакой причины.

— Ну, я скажу, ты должен был ещё отпускать ехидные шуточки о моём незавидном прошлом, — признала Кики. — Это радует.

— Ты же уже сказала, что понимаешь, где ты была, — пожал плечами Уинго. — Мне совершенно незачем напоминать тебе об этом. Здесь, остановись на этом углу. Наверно, ты начнёшь выполнять некоторые из наших специальных поездок завтра вечером. Один из людей, которых ты повезёшь, передаст тебе экземпляр Справочника и Общие приказы. Я повторю то, что Ма тебе сказала, потому что это важно. Заучи Общие приказы, а потом по ним живи. Их всего десять, как и заповедей, и, как заповеди, они просто то, что в них сказано: это приказы, а не советы.

У тебя пара дней, чтобы прочитать Справочник, а потом нужно передать его другому товарищу, который просит его вернуть. Не показывай его никому другому и постарайся, чтобы тебя с ним не схватили, Кики. Владение экземпляром партийного справочника или Общих приказов по армии рассматривается судебной системой ЗОГ как подлинное доказательство членства в Добрармии или связи с ней, и тебя быстро приговорят к смерти и отвезут привязанную к каталке в маленькую камеру для уколов. Мы не шутим с этим.

— Я знаю, что ты не шутишь, — она остановилась, и он открыл дверь. Кики не повернулась к нему.

— Слушай, Ударник, можешь сказать, как мне с тобой связаться, если будет нужно?

— Пока нет. Не обижайся.

— Ничего, — ответила она. — И ещё одно: если Ма сегодня вечером показала бы тебе пальцем вниз, ты, правда, убил бы меня?

— Да, — ответил тот. — Это тебя волнует?

— Меня бы больше волновало, если бы ты соврал об этом, — сказала она, обернувшись к нему. — Всего хорошего.

— И тебе.

Потом он исчез. Дверь машины оставалась открытой ещё секунд двадцать, когда телефон Кики завибрировал. Она взяла другого пассажира и минут двадцать не отвечала ещё на несколько виброзвонков.

— Какого хрена ты не позвонила после моего виброзвонка? — заорала Мартинес.

— Они наверняка скрытно ехали за мною, — спокойно ответила Кики. — А что, если они до сих пор здесь, и кто-то увидел, что я достала мобильный, как только парень вышел из моего такси?

Мартинес вздохнула, но согласилась.

— Ну, ладно, ты меня убедила. Как только закончишь работу и сдашь такси, мы подберём тебя на автобусной остановке и привезём сюда для полного отчёта. Я хочу знать всё об этом типе Ударнике.

«Надеюсь, что в один прекрасный день ты с ним познакомишься, сука», - подумала Кики. «Надеюсь, что он убьёт тебя раньше, чем меня, и я хотя бы увижу, как ты сдохнешь».

* * *

Кики получила обещанные документы о Добрармии через неделю после поездки в Грешам на встречу с Ма. За это время она перевезла десяток «специальных» пассажиров после получения кодовых слов на свой телефон, указывающих ей конкретный терминал аэропорта или одну из больших гостиниц в центре города. Очевидно, перевозки пользовались большим спросом у портлендских добрармейцев. Потом пассажир называл Кики настоящий адрес, а Кики придумывала ложное место назначения для своего путевого листа примерно на таком же расстоянии и докладывала диспетчеру.

В большинстве случаев она сажала пассажиров на углу улицы где-нибудь в районе Большого Портленда, но иногда это было офисное здание, ресторан, парк или другое общественное место. Кроме того, эти клиенты иногда появлялись из ниоткуда в любое время дня или ночи и останавливали такси на улице, что её нервировало. До сих пор это были одни мужчины, молодые и среднего возраста, и пару раз мужчин было двое. Во время поездки они не вступали с Кики ни в какие разговоры, платили по счётчику, давали щедрые чаевые и выходили из такси. Они всегда обозначали себя, сначала произнося условную фразу с просьбой отвезти их в компанию «Соусы, острые как огонь святого Антония».

— Один из этих ублюдков наверно думает, что у него есть чувство юмора, — презрительно фыркнула Мартинес, когда они с Кики изучали эту часть.

— Откуда они знают, где меня встречать? — с опасением спросила Кики. — Я даже не знаю, что еду на одну из этих точек за пассажиром, потом попадаю туда, высаживаю пассажира, а вдруг — поездка с «Острым соусом». Может, они ездят за мной или следят, проверяя, нет ли за мной полицейского хвоста?

— Возможно. Опять же, на тебе наш датчик положения, может, и их тоже, — ответила Мартинес. — Они могли тайком как-то прицепить на тебя датчик, пока ты говорила в доме в Грешаме с теми двумя.

Это доводило мнительность Кики до крайности.

Полиция в тот же вечер быстро и тайно проникла в тот дом в Грешаме и сняла отпечатки пальцев, но не нашла абсолютно ничего другого.

— Это фободный дом для фдачи в аренду, — доложил Джарвис. — Похоже, это профто разовый заход. Мы можем потряфти агентство, работающее ф этим домом, «Кифтон Пропертиз», но пидоры могли дофтать ключи многими фпофобами, и ефли у них ефть кто-то в «Кифтоне», флишком большой интереф к этому дому может наф выдать.

— Согласна, — кивнула Майонез. — Положи «Кистон» в папку на будущее. По крайней мере, мы узнаем, кто такие Ударник и Ма по отпечаткам пальцев, если они проходили по документам. Медленно, но верно мы подставляем маленькие кусочки головоломки. Со временем они все сойдутся.

Конечно, сразу же после поездки в Грешам Мартинес и Джарвис поговорили с Маккаферти об установке в самом такси какой-нибудь скрытой волоконно-оптической камеры и записывающего устройства, чтобы сделать снимки людей, которых подвозит Кики, но из-за того, что Кики каждый день давали другую машину, когда она приходила в гараж, возникли трудности. Получение ею одной и той же машины, чтобы ездить на ней каждую ночь, оборудовав должным образом, повлекло бы за собой включение в операцию похотливого диспетчера Ахмеда Сингха, и Мартинес удивила Кики, согласившись, что этот сексуально озабоченный тип, очевидно, представляет собой угрозу безопасности.

— Он мог бы попытаться воспользоваться ситуацией, даже не зная всех подробностей о том, что происходит, — сказала Мартинес. — Мужики думают только членами.

Маккаферти просмотрел технические руководства и придумал выход — волоконнооптическую беспроводную камеру на тончайшей плате с кремниевыми схемами, пригодную для вставки в пачку сигарет, которую можно засунуть за лицензию такси с правами и снимком Кики на них, которые висели на заднем сиденье, так что пассажиры могли видеть, кому доверяют свою жизнь на дорогах Портленда. Но и с этой камерой возникло несколько проблем, первая из которых состояла в её невероятной дороговизне, а вторая, что в полицейском бюро Портленда камеры не было. Конечно, камеру можно было бы приобрести в рамках почти неограниченного бюджета операции «Прожектор», но это требовало времени, и также привлекло бы нежелательное внимание федеральных правоохранительных органов, чьи источники информации о том, что происходит в местных полицейских управлениях, были совершенно всеохватывающими, в отличие от почти отсутствовавших у них данных по Добрармии. Второй проблемой с маленькой камерой была малая дальность передачи сигнала всего на пару километров.

— А нельзя настроить камеру на передачу по обычным каналам для мобильных телефонов, раз она передвигается от башни к башне? — спросила Мартинес.

— Да, мы может передавать через узлы сотовой связи или через спутник, — подтвердил Маккаферти. — Но это ударит по режиму секретности. Сотовая связь довольно открытая, и любой, кто знает, что ищет, может отслеживать передачи нашей камеры наблюдения и контролировать их, и к тому же всегда есть вероятность, что передачи могут попасть на чью-нибудь видеоконференцию или частный видеотелефон.

Вспомни, что в то время как наша прикладная техника улучшается с каждым годом, она вынуждена использовать для работы инфраструктуру, не обновлявшуюся с начала 2000х годов. Я далёк от предложений, что мы должны бросить нашего храброго маленького союзника Израиль, но дело в том, что одновременное и постоянное ведение предыдущим поколением четырёх зарубежных войн ничего не оставило для нас здесь, в Америке. В том числе на модернизацию узлов сотовой связи и освоение новых частот, не говоря уже об энергетике и дорожной сети.

Радиоканалы сжаты, как сельди в бочке, и все любопытные или преступники с необходимым опытом и минимумом аппаратуры могут подслушать любую беспроводную передачу. Единственным выходом было бы шифрование на обоих концах, но даже этого иногда недостаточно. Мы знаем, что в Добрармии есть довольно хорошие технари — фанаты, которые уже взламывали и проникали в некоторые довольно серьёзные правительственные сети. Насколько секретной, по-твоему, должна быть эта операция?

— Наглухо закрытой и без небрежных свободных концов, — ответила Мартинес. — Хорошо, я поговорю с шефом, и посмотрим, не сможет она достать для нас эту штуковину, не раскрыв ФБР, что мы проводим крупную секретную операцию. Когда мы её получим, то не будем заморачиваться с передачей данных от неё. Просто установим камеру на запись и будем каждое утро просматривать снятые кадры в конце смены нашей девочки. Мы получим живую передачу с микрофонов на её теле, так что будем знать, кого искать. Но получение этого устройства, наверно, займёт некоторое время.

Так и сделали, а в промежуток между заказом волоконно-оптической платы и её доставкой Кики получила посылку для себя. Она стояла в ряду такси в деловом районе около универмага «Нордстром» на Бродвее, когда потёртый алкаш подошёл к её такси, и без спроса начал чистить окна скребком с мыльной водой из пластмассового ведра. Кики опустила стекло и раздражённо бросила: «Отвали!» Мужчина поставил своё ведро, прижал палец к губам, вытащил из-под пиджака объёмистый жёлтый конверт и сунул ей в окно. Потом, не говоря ни слова, взял ведро и поплёлся дальше по улице.

Кики уже начала привыкать к сюрпризам во время своей смены. Она чётко произнесла вслух «долбаный бомж со скребком!», обращаясь к слушателям в оперативном центре, чьи уши несла над своими плечами. Опустила конверт в сумку и с огромной выдержкой дождалась, пока после своей смены не добралась до дома, чтобы вынуть его.

Она знала, что её домик-прицеп начинён подслушивающими жучками. («Для твоей безопасности и для нашей осведомлённости», — заверила её Маринес елейным голосом). Кики не знала, поставили ли они какие-нибудь мини-видеокамеры и выполнили ли её настойчивое требование не следить за ней в туалете. Она сложила кучу грязной одежды в пластиковую корзину для белья, положила сверху сумку, а потом вышла из прицепа и прошла метров пятьдесят по улице к прачечной самообслуживания при стоянке прицепов, которая была открыта двадцать четыре часа в сутки для жителей, имевших ключи.

Было уже почти два часа ночи, и в здании из шлакоблоков было пусто. В прачечной висела камера слежения, но Кики понятия не имела, была ли она установлена полицией для слежки за ней и вообще работала ли она. За рядом сушилок имелась небольшая ниша с маленьким столом и лампой дневного света сверху. Кики положила одежду в стиральную машину и включила её. Затем пошла к этой нише, села за стол и открыла конверт, который дал ей алкаш. Кики знала, что если бы её поймали за чтением запрещённого материала, не переданного хозяевам, её дочь пропала бы, а она сама оказалась в тюрьме и, возможно, в камере смертников, реши полиция играть по правилам и обвини её во владении террористической литературой. Но Кики всё уже до смерти осточертело, и она начала бунтовать. Всё, что она могла утаить от своих тюремщиков и надзирателей, было её маленькой личной победой.

В конверте Кики нашла документ в переплёте из синего пластика, примерно шестьдесят страниц односторонних ксерокопий, и когда открыла его, оттуда выпал сложенный лист бумаги. Она подняла лист и просмотрела его. На странице были напечатаны десять коротких абзацев. Кики пыталась осознать факт, что в самой могущественной империи, которую когда-либо знал мир, будут использованы все силы и возможности, чтобы казнить её, если федералы узнают, что она держала в руках этот лист бумаги и прочитала эти десять абзацев.

ОБЩИЕ ПРИКАЗЫ ПО ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ СЕВЕРО-ЗАПАДА

Общий приказ номер один: Совет Армии Добровольческой армии Северо-Запада (НВА) настоящим учреждается как правительственный орган Северо-Западной Американской Республики (НАР). Совет Армии объявляет военное положение, которое должно сохраняться до тех пор, пока не будут установлены суверенитет и независимость Республики, а власть можно будет передать её правительству и временному президенту государства и безопасно созвать национальный съезд согласно положениям проекта конституции, опубликованного во втором издании партийного справочника в январе 2007 г.

Общий приказ номер два: Весь офицерский, сержантский и рядовой состав Добровольческой армии Северо-Запада, и все лица, действующие по приказам НВА, любым способом помогающие или содействующие достижению стратегических и тактических целей НВА или временного правительства Северо-Западной Американской Республики, настоящим получают полное и постоянное освобождение (защиту) от всех возможных судебных преследований или процедур за любые действия, добросовестно направленные на создание Северо-Западной Американской Республики как независимого государства.

Общий приказ номер три: Ни офицеры, ни лица в другом звании Добровольческой армии Северо-Запада не должны добровольно сдаваться или сдавать оккупационным силам какой-либо личный состав, оружие или оборудование, находящиеся под их командой, если он или она ещё имеют силы, средства и способность сопротивляться и продолжать боевые действия.

Общий приказ номер четыре: Ни один еврей или другой небелый человек, гомосексуалист и ни один белый человек, вовлечённый в межрасовые половые связи, не имеет права проживать на территории Северо-Западной Американской Республики или в любой области боевых действий НВА. Полевые командиры Армии должны поступать с нарушителями этого Приказа по своему усмотрению.

Общий приказ номер пять: Ни один офицер или лицо в другом звании Добровольческой армии Северо-Запада не должны захватывать, конфисковывать или отбирать какие-либо деньги, товары, материалы, запасы, оружие, боеприпасы, транспортные средства или другие ценности, за исключением случаев, когда за такие средства или материалы будет немедленно заплачено наличными деньгами, или выдана официальная расписка; такие расписки, по возможности с оценкой стоимости отчуждённых ценностей, позднее должны быть оплачены властями Северо-Западной Американской Республики.

Общий приказ номер шесть: Ни один офицер или лицо в другом звании Добровольческой армии Северо-Запада не должны отбирать и присваивать какие-либо деньги, товары, материалы и т. д. в своё личное пользование или для извлечения прибыли.

Общий приказ номер семь: Временное правительство Северо-Западной Американской Республики требует полной и безоговорочной преданности и сотрудничества всех белых жителей НАР, во всех зонах боевых действий НВА, без каких-либо исключений. Любое предательское сотрудничество, информирование, публичное подстрекательство против Республики или её вооруженных сил, или предоставление помощи и поддержки оккупационным властям запрещается и будет наказываться полевыми командирами НВА по их усмотрению.

Общий приказ номер восемь: Полевые командиры и личный состав НВА примут все разумные меры предосторожности, чтобы сохранить жизни, свободу и свободу действий всего офицерского состава и добровольцев НВА, включая свои собственные… Они будут использовать все возможные способы и хитрости, чтобы сохранить подчинённых целыми и невредимыми в боевой обстановке и поддержать их боеспособность для достижения военных целей Армии.

Общий приказ номер девять: Без одобрения и участия Совета Армии ни офицеры, ни лица в другом звании Добровольческой армии Северо-Запада, не должны вести какие-либо переговоры, переписку или иным способом связываться с оккупационными властями, гражданскими или военными, с целью окончания боевых действий, капитуляции или невыполнения какого-либо приказа НВ А.

Общий приказ номер десять: В течение боевых действий и до тех пор, пока этот Приказ не будет отменён властью Совета Армии, ни один офицер или лицо в другом звании Добровольческой армии Северо-Запада не должны потреблять никаких алкогольных напитков или наркотиков, изменяющих сознание, за исключением медицинских лекарственных препаратов, принимаемых по назначению врача или медицинского работника, или при оказании срочной медицинской помощи.

«Ну, это же способ удержать меня от проклятого кокаина», — подумала Кики. Как ни странно несмотря на её семейное пьянство, Кики никогда не испытывала какой-либо тяги к выпивке. Возможно, потому что боялась превратиться в подобие Мэй, так что запрет алкоголя в Общем приказе номер десять её вообще не волновал. Она прочитала Общие приказы снова и снова, а потом опять в четвёртый раз. Кики всегда быстро выучивала задания в школе всякий раз, когда знала, что её будут спрашивать, или в тех редких случаях, когда ей на самом деле было интересно то, что изучали. Она закрыла глаза и мысленно повторила десять Общих приказов. Она была уверена, что всё правильно выучила, но прочитала приказы в пятый раз, только чтобы проверить, хорошо ли всё запомнила. Всё точно. Порвала бумагу на самые мелкие клочки, пошла в маленький туалет и спустила их в унитаз. Потом вернулась и взяла партийный справочник. В нём не было никакого оглавления или титульного листа, и текст сразу начинался с первой главы «Раса».. Она прочла:

«Раса — главная проблема Северной Америки. Так было всегда, с тех пор как один из матросов Колумба застрелил из мушкета с фитильным замком первого индейца в далёком 1492 году. Любая трудность, с которой сегодня сталкивается Америка, любой экономический или духовный кризис в той или иной форме в конечном итоге сводится к расовой проблеме.

Любая цивилизация, любая культура, любое крупное историческое достижение человечества есть плод труда людей той расы, которая создала эти цивилизации. Уничтожьте расу, и будут уничтожены не только живые существа, но и всю ткань существования нашей планеты прорвёт огромная брешь. А если уничтожить самую умную, творческую и энергичную расу человечества — арийцев, то человеческому виду будет нанесён такой урон, что его невозможно будет когда-нибудь возместить или восполнить.

Расовую проблему можно свести к одному очень простому вопросу: кому принадлежит мир? Или ещё прямее: кому принадлежит континент Северная Америка? Принадлежит ли континент арийским народам Европы, которые поселились на этой земле после опасного путешествия через океан, чтобы добраться до неё, распахивали её и выращивали урожаи, построили здесь дома и организовали общины, создали правовые, социальные и политические институты, словом, всё, что мы знаем сегодня как Америку? Или он принадлежит различным чёрным и жёлтым расам третьего мира, которые не внесли никакого вклада, кроме некоторого физического труда? Их единственное заявление о правах на эту землю — проистекает лишь из обстоятельства, что они оказались здесь, но именно они причинили огромный ущерб своим антиобщественным поведением?

Мысль о том, что мы должны делить с ними эту землю в каком-то нелепом и убогом многорасовом Вавилоне, просто глупость. Тёмные расы не сделали ничего, чтобы заслужить гражданство или право на жительство здесь, и что в какой-то мере возмещает огромный ущерб, нанесённый ими. Чёрный человек особенно мало дал Америке, за исключением физического труда. Его вклад находится на одном уровне с вкладом лошади — ограниченно ценный, но, как и лошадь, чёрный человек в настоящее время устарел из-за развития сельскохозяйственной техники и двигателей внутреннего сгорания. Больше нет ни нравственных, ни экономических, ни социальных оснований для дальнейшего содержания здесь чёрного человека, и много насущных поводов для его устранения. То же самое касается массы иммигрантов из стран третьего мира. Они не дают нам вообще ничего, что действительно нужно, кроме дешёвой рабочей силы для транснациональных корпораций, которая удерживает заработную плату белых на низком уровне.

История совершенно ясно показывает, что многорасовые империи не процветают, а в долгосрочной перспективе распадаются. Любое общество, в котором когда-либо проводился многорасовый или даже многонациональный эксперимент, с треском рушилось, начиная с Древнего Рима и Габсбургской монархии Австро-Венгрии, и кончая Советским Союзом и Югославией в прошлом веке. Америка, как и другие общества, не вынесет проклятия многорасовости. Нет никакого волшебного закона, освобождающего Северную Америку от основных принципов человеческой биополитики. Один из этих основных принципов состоит в том, что расовая чистота укрепляет общество, тогда как многообразие ослабляет и, в конечном счёте, разрушает его. Посмотрите на немногие страны, которые сегодня остаются стабильными и процветающими: Японию, Швейцарию, Сингапур, Тайвань и Корею. Все они расово однородны, а не «многообразны».

Ни одно государство не рождается многообразным. Многообразие в действительности это противоположность государственности. Государства возникают именно из расовой, религиозной и культурной общности и своеобразия. А многообразие — это неестественное, а также нездоровое состояние, которое может вести государства лишь к национальному упадку. Мультикультурное и многорасовое государство в особенности несёт в своём составе семена верного национального краха. Все мультикультурные страны по определению должны находиться в состоянии политического, нравственного, экономического и социального разложения. Жадность и коррупция неизменно характеризуют правительство многонационального государства в сочетании с мерами подавления, направленными против собственных граждан для удержания их в одной упряжке с неестественными партнерами. Ложь и обман являются уловками мультикультурных СМИ, политиков и образовательных учреждений. Демократия, как изначально порочная система, вырождается в инструмент разрушительного культурного и биологического уравнивания. Демократия порождает самых жестоких тиранов.

В наше время многообразие вводится сверху вниз, как инструмент элитарного правящего класса, используемый для стравливания друг с другом одной или нескольких расовых или этнических групп. Острые культурные споры, возникающие вследствие этого, служат политическим планам, экономическим целям и властным потребностям правителей и их покровителей, разрушая всё ценное в затронутом разложением обществе. В двадцать первом веке мультикультурализм используется как молот для ковки искусственно создаваемых, неумных, послушных людей с коричневой кожей, которые будут образовывать послушное государство Нового Мирового Порядка. Мультикультурализм, как оружие постмодернистской политической войны, мало с чем можно сравнить, что объясняет его внедрение в настоящее время во всех странах Западной Европы, в США, Канаде, Австралии и Новой Зеландии. Умышленное дробление этих стран на разнообразные в расовом отношении, политически несовместимые общественные прослойки и группы с особыми интересами, и потеря в итоге национального самосознания и целей — таковы требования Нового Мирового Порядка.

Кто же образует этот Новый Мировой Порядок? Это будет англо-сионистский правящий класс, состоящий в значительной степени из евреев и скрыто гомосексуальный, который образует экономическую иерархию богатства и подчинённости, заменяющих естественную иерархию таланта, храбрости и добродетели. Сила, которая рассматривает страны и их народы, сначала как экономические цели для эксплуатации, а также как военные цели, которые должны быть уничтожены и разграблены в случае сопротивления.

Одно только обстоятельство, что чёрная и жёлтая расы оказались в Северной Америке благодаря исторической случайности или нарушению иммиграционного законодательства, не даёт им права всю жизнь сидеть на шее белого человека. Хотя именно в этом, по сути, состоит требование многокультурного подхода: люди с тёмной кожей должны получать определённые товары, услуги, льготы и преимущества, те люди, которые не только никогда и ничего не сделали, чтобы заработать эти блага, но даже толком не умеют правильно ими пользоваться, а способны лишь уничтожать и портить их. Уравнивание в мультикультурном, многообразном обществе никогда не улучшает, а всегда всё ухудшает. Расовая интеграция похожа на смешивание конского навоза с мороженым: она ведёт к небольшому улучшению навоза, но ничего не даёт мороженому.

Наши господа и повелители учили нас смотреть на «расизм» как на зло и грех. Совсем наоборот. На самом деле расизм это чистейшее выражение патриотизма. Сегодня мы живем в мире, где старые идеи геополитики заменяет биополитика. Расизм верен, потому что он — воля Природы. Расисты выполняют работу Природы. Они помогают Природе защищать самые важные из творений Природы: разные расы, которые Природа созидала многие тысячелетия. Расизм — это стремление Природы защитить собственные творения. Таким образом, расизм способствует и поощряет дальнейшую эволюцию, то есть помогает развитию уже существующих отдельных рас. Правда о так называемом антирасизме — то, что он неестественный, нездоровый и опасный. Антирасизм активно поддерживает разрушение Природы. Он реакционный и антиэволюционный. Общество, основанное на таких глупых идеях — неестественное, нездоровое общество, и оно обречено рано или поздно быть уничтоженным, потому что такое общество уничтожит сама Природа. Мы, человеческие существа, являемся проявлением Природы и обязаны подчиняться её законам, так же, как и другие формы жизни. Если мы забудем эту истину и продолжим смешивать нашу расу с другими, мы погибнем».

«Боже мой!» — изумлённо подумала Кики, пытаясь понять и усвоить эту дикую ересь, которая противоречила всему, чему её когда-нибудь в жизни учили. «Эти люди из Добрармии действительно надеются, что я ЗАДУМАЮСЬ!» Это было странное ощущение. Впервые во взрослой жизни Кики её пытались убедить, чтобы научить тому, что, по мнению этих людей, ей нужно было знать для её же блага, а не тому, что будет служить интересам богатых людей и опекаемых меньшинств. Впервые за её взрослую жизнь кто-то признал, что раса ещё существует, говоря, что думать и чувствовать, как расист, это нормально. Сама идея, что кто-то всерьёз ожидает, что она сядет и подумает над чем-то, а не примет что-то на веру, потрясла её. Внезапно в голове Кики всплыла непрошенная мысль. «Это единственные люди, которых я когда-нибудь встречала, которые не хотят меня как-то наколоть».

И эта мысль Кики понравилась.

Поездки для ребят

Что вы шепнёте мне, я вслух скажу

И волю подчиню свою смиренно

Советам вашим мудрым и благим…

Генрих IV, Часть вторая, Акт V, Сцена 2

Поездки такси для Добрармии, бессмысленные на первый взгляд, продолжались. В двух случаях Кики перевозила посылки — одну заклеенную картонную коробку из-под бутылок с пивом «Хейнекен», а другую — маленький чемоданчик, которые она положила в багажник своего такси по приказу неизвестного мужчины, который её встретил. Кики довезла чемодан до автобусной станции, где другой мужчина, немного старше её самой, в обычной одежде, подошёл к ней, протянул руку за ключами, открыл багажник, забрал чемодан, и подал ключи обратно, завёрнутые в сто долларов.

— У тебя есть ещё что-нибудь для меня, товарищ? — спросил он напоследок.

Кики не отваживалась оставлять Справочник в прицепе и носила его в сумке через плечо, ожидая просьбы вернуть. Она вытащила Справочник, в том же конверте, и без слов протянула ему. Он молча взял его и скрылся на станции. Кики надеялась, что никто из слушающих её на другом конце не обратит внимания на случайнее замечание, но недооценила остроту слуха Лэйни Мартинес. Её подобрали в конце смены на полицейской машине без опознавательных знаков и доставили в Центр юстиции, где провели в камеру для допросов и усадили за металлический стол, привинченный к полу. Мартинес пришла с цифровым магнитофоном, и, не говоря ни слова, подошла и быстро пристегнула наручниками одно из запястий Кики к скобе на столе чуть ниже края. Не обращая внимания на её протесты, Лэйни села, достала свой небольшой цифровой магнитофон, и воспроизвела краткий разговор у автобусной станции.

— О чём шла речь, Кики? — спросила она холодно.

— Я вернула ему партийный справочник, который мне давали, — ответила Кики, глядя в глаза Мартинес. — Ещё они дали мне Общие приказы, которые я порвала и спустила в толчок. У вас, чуваки, уже хватает на меня. Я не дам вам повод подставить меня ещё больше, поймав с запрещёнными документами.

— Понятно, — кивнула Мартинес. — Мне грустно, что ты, похоже, всё ещё считаешь, что можешь влиять на своё положение, Кристин. Но я не удивлена.

Она встала, подошла к двери и махнула рукой. Вошли два человека в одинаковых синих комбинезонах: крупный мужчина с лоснящейся кожей, похожий на полинезийца, и худая, пожилая белая женщина. Мужчина нёс металлический чемодан, а женщина — чёрную сумку как у врачей.

— Кристин, это специальные техники, которые работают у нас. Они объясняют некоторые вещи. Прямо сейчас они объяснят тебе, и ты обязательно поймёшь, что бывает с белыми шлюхами-наркоманками, которые пытаются играть в игры с полицейским бюро Портленда. Знакома ли ты с так называемыми Протоколами Дершовица?

Мартинес взглянула на двух существ с пустыми лицами, одетых в комбинезоны.

— Не оставляйте заметных следов, — приказала она и вышла из комнаты.

В металлическом чемодане оказалась большая батарея и какой-то электроприбор. А в чёрной сумке, среди прочего, несколько шприцев для подкожных инъекций. Через некоторое время после этого Кики закричала, и долго кричала без остановки, но никто не пришёл ей на помощь. Последний шприц содержал какое-то вещество, которое заставило её чувствовать себя ужасно, кишечник мучительно болел, как при худшем отходняке после приёма наркотиков, который у неё когда-нибудь бывал, только в десять раз сильнее. Эти двое оставили Кики лежащей на полу за столом, голую, в судорогах и с дикой сухой рвотой, её тело всё ещё изгибалось от электрических ожогов и введённой в нескольких местах кислоты, которая не оставит заметных следов, когда человек оденется. Кики подумала, что у неё сердечный приступ, что она скоро умрет, и это — конец, и даже пыталась молиться Богу, чтобы он принял её душу, но потеряла сознание. Несколько часов спустя Мартинес вернулась, наклонилась, сделала Кики ещё один укол, который привёл ту в полубессознательное состояние и, похоже, немного облегчил боль, и приказала:

— Одевайся. В качестве дополнительного наказания ты месяц не увидишь своего ребёнка. Наколешь меня ещё раз, хоть в самом малом, и конец.

Кики была полностью сломлена, по крайней мере, на некоторое время. Нарушений с её стороны больше не было.

Маккаферти смог получить свою волоконно-оптическую камеру на плате. Камера была установлена как надо за лицензией Кики, и несколько недель она просто продолжала время от времени перевозить неизвестных на своём такси. Сама она с особыми пассажирами говорила мало, и они никогда не заводили с ней разговоров. Однажды Кики закончила смену немного за полночь. Она подошла к своей обычной автобусной остановке, и, когда стояла там в ожидании под уличным фонарём, рядом с ней из ниоткуда вдруг появился Джимми Уинго. Он был одет в синие брюки, бейсболку и серую рабочую рубашку механика с именем «Боб», вышитым красным цветом на левом кармане рубашки.

— У нас есть кое-что для тебя, — сказал он.

Невзрачный «бьюик» старой модели подъехал к остановке.

— Садись, — предложил Уинго, показав в сторону машины.

Кики захотелось повернуться и убежать, но она справилась с паникой и села на заднее сиденье. Уинго сел рядом, машина отъехала от обочины и повернула на юг. Кики узнала человека за рулем, как одного из своих пассажиров, ездивших за острым соусом, но, как и раньше, не смогла хорошо разглядеть его. В мелькающих отблесках уличного освещения и встречных фар она заметила, что водитель был высокий, широкоплечий и в такой же, как у Ударника, бейсболке.

— Что происходит? — спросила она Уинго, стараясь, чтобы её голос звучал как обычно.

— Тебя хочет видеть командир роты, — ответил тот.

Кики почувствовала вибрацию своего мобильного телефона, и поняла, что полицейские в помещении целевой группы слушают её.

Кики не спросила, зачем командир роты захотел её увидеть: она училась быстро.

— Так ты сегодня Боб? — спросила она мимоходом.

— Если сегодня вторник, я должен быть Бобом, — кивнул тот.

— Сегодня четверг, — сказала Кики.

— Тогда я — Румпельштильцхен[36].  Ну и что ты думаешь о Справочнике?

— В нём говорится всё, о чём я сама всегда думала, но боялась сказать, — искренне ответила она. — Чёрт, боялась даже подумать. Когда я почитала его немного, то поняла, что всегда чувствовала то же самое, но никогда не останавливалась и не задумывалась обо всём этом. Я боялась, как ни глупо это звучит.

— В ЗОГ не хотят, чтобы мы думали, — заметил Уинго. — Они знают, что лучшая цензура с контролем мыслей это та, что люди сами на себя наложат. Это самый действенный способ управления. Джордж Оруэлл писал, что общепринятое бессознательно. Целью столетней кропотливой общественной и психологической обработки было превращение белых людей в несознающих самих себя существ, чтобы сделать их настолько слепыми, что они ничего не смогут разглядеть прямо перед собой. Оруэлл также писал, что для понимания происходящего даже перед собственным носом нужно ежедневное напряжённое сосредоточение. Или что-то в этом смысле. Подзабыл.

— Ты много читал в «Анголе», верно?

— Вообще-то нет. Верь не верь, но я действительно изучал в колледже английскую литературу.

— Очень крутые татуировки для студента, — удивилась Кики.

— Некоторые из них из тюрьмы, некоторые после, — сказал Уинго. — Когда я вышел, пришлось встать на учёт как преступнику на почве ненависти, так что колледж и любая так называемая нормальная жизнь уже были для меня закрыты. У меня не было выбора, кроме как жить жизнью, которую ЗОГ выбрал для меня, поэтому я решил начать с малого и сделать несколько татушек, чтобы выглядеть соответственно. Дурацкое решение, на самом деле. Татуировки — это особые приметы.

Кики замолчала, глядя в окно, как машина выходит на междуштатное шоссе 5 и направляется на юг. Она понимала, что должна попытаться поддержать разговор в интересах своих слушателей, и боялась ещё одного урока с иглами и электродами, если они будут ею недовольны и накажут за работу с недостаточным воодушевлением. Но Кики начала ощущать глубокую вину за предательство перед Бобом и другими людьми. Они обходились с ней вежливо и с уважением, и разве что сделали пару намёков на возможность убить её. По законам же Соединённых Штатов её пытали электротоком и кислотой.

Машина съехала с междуштатного шоссе на одно из многих четырёхполосных шоссе в торговых районах Портленда, а затем на стоянку при круглосуточной закусочной «Бургер Барн». Было открыто только окно для обслуживания без выхода из машины. Уинго вышел из машины и знаком пригласил Кики следовать за ним, а водитель остался за рулём. Они подошли к входу для сотрудников с задней стороны здания. Уинго постучал два раза, потом ещё дважды. Кто-то внутри открыл замок двери, раздался звонок, и Уинго распахнул её. Они прошли по короткому коридору мимо комнаты слева со стальными стойками на колесиках, доверху забитыми булочками в пластиковых пакетах, и большого морозильника с толстой стальной дверью справа. Уинго открыл дверь в небольшой кабинет управляющего. Кругленькая белая женщина среднего возраста взглянула на них из-за стола, потом молча встала и вышла из комнаты, держа в руках пачку бумаг, похожих на счета.

— Садись, — сказал Уинго. — Не за стол.

Оба сели на пластиковые стулья. Кики занялась изучением рекламной листовки, приклеенной к стене, где расписывалось, как полезны для здоровья и питательны все продукты в меню «Бургер Барн», и сколько калорий и граммов жира в каждом из них.

Дверь открылась, вошёл и сел за стол стройный молодой человек в джинсах и бежевой рубашке с воротником поло. Он выглядел ещё моложе Кики, почти как школьник. Каштановые волосы вошедшего были коротко подстрижены, почти по-военному. Лицо с тонкими чертами и угловатое, нос острый, губы тонкие, и зелёные глаза, сверкающие, как кристаллы льда. На бедре у него в пристёгивающейся кобуре висел мощный автоматический «Браунинг».

— Я — лейтенант Билли Джексон, — сразу представился гость.

Он не предложил пожать руки.

— Командир роты «А» Первой портлендской бригады. Называю тебе своё настоящее имя, а не кличку, потому что я объявлен в розыск сионистскими властями, и мой снимок передают по всем каналам, не говоря уже о досках объявлений на каждой почте СевероЗапада. Так что бессмысленно скрывать от тебя моё имя. Мисс Маги, многие товарищи говорили мне, что ты помогала нам с транспортом последние недели, и неплохо отзывались о твоей работе. С тобой провёли собеседование, вот этот товарищ, э-э, товарищ Боб, а также дама с севера. Ты уже прочитала Общие приказы по Добрармии и партийный справочник. Сейчас я хочу спросить, готова ли ты приступить к дальнейшему обучению, а также помогать при выполнении более сложных боевых задач.

— Да, — кивнула Кики. — То есть, так точно, командир.

«Золотая жила!» — прошипела Лэйни в помещении целевой группы операции «Прожектор», с наушниками, прижатыми к уху. — Наш первый серьёзный подозреваемый в терроризме!

Она показала большие пальцы Маккаферти и Джарвису.

— За что Джексон в розыске? За двадцать убийств? — мрачно спросил Маккаферти.

— И за столько же взрывов, — кивнула Лэйни. — Не говоря уже об измене из-за его участия в мятеже против Соединённых Штатов в Кёр-д'Ален.

— Мазафака! — встрял в разговор Джарвис.

— Я слышал, что на последней встрече с нами, ты сомневалась, что сможешь убивать людей, — продолжил Джексон тихим и вежливым голосом. — Мы будем учитывать твои сомнения, но ты должна понимать, что это серьёзно уменьшит пользу, приносимую тобой нашему делу. И хотел бы спросить, думала ли ты над этим ещё, и готова ли ты преодолеть свои сомнения для общего блага нашего народа и во имя свободного будущего для себя и своей дочери.

— Думаю, да, — кивнула Кики. — Я поняла, что, вступив в Добрармию, буду нести моральную ответственность за все её действия и не смогу избежать этого. Я также знаю, если попадусь федералам, они убьют или запытают меня, и не будет иметь никакого значения, что я сделала или не сделала. Думаю, что некоторые полицейские запросто идут на пытки людей. (Это последнее предложение было предназначено для ушей Лэйни Мартинес). Раз я готова тянуть срок, то могу также пойти и на преступление.

— Ты уверена? — спросил Уинго.

— Ты хочешь сказать, не замешкаюсь ли я, когда придёт моё время нажать на курок? Я уверена, что нет, — ответила Кики. — Во всяком случае, сейчас.

— Мы не заставим тебя начать с убийства, — уверил Джексон. — Однако нам нужно, чтобы ты играла более сложную роль. Произошли некоторые тактические события, которые требуют большего и более быстрого привлечения новичков, чем нам, как правило, хотелось бы. Недавно прошли аресты и случились провалы, мы понесли другие потери и встали перед необходимостью привлечь больше людей для определённых, более опасных заданий. Это довольно срочно, и я хочу, чтобы сначала ты выполняла больше задач поддержки, чтобы постепенно ввести тебя в курс дел. Но сейчас у нас немного не хватает боевиков, а значит, все они нужны для стрельбы, а не за рулём. Соответственно, нам нужны новые водители или, в твоём случае, люди с водительским стажем, возить нужных товарищей на задания по ликвидации, телесным наказаниям, экспроприациям, и, возможно, подрывам СВУ.

— СВУ? — переспросила Кики.

— Доставка самодельных взрывных устройств, — объяснил Джексон. — Ты нужна нам, чтобы возить других добровольцев, которые будут стрелять, избивать, проводить вооружённые ограбления и устанавливать бомбы.

Кики вздохнула.

— Да, командир, я готова, но не будет ли моё такси в этих случаях бросаться в глаза? Я хочу сказать, а что, если какие-нибудь очевидцы запомнят номер?

— Мы обеспечим тебя машиной. Действительно в некоторых случаях мы используем другие такси, — сказал Джексон. — Бригада будет воровать такси фирмы «Экселсиор», а также «Еллоу» и «Чекер», переделывать их в одной из наших мастерских и снова использовать каждый раз, когда какая-нибудь машина выходит из строя, меняя номера и рекламу на стойке заднего бампера и тому подобное. Конечно, фургоны ещё лучше подходят для большинства задач, но копы сообразили насчёт фургонов и пикапов. Кроме того, нам нужно больше пар «мальчик-девочка». Копы стали обращать внимания на лица и останавливать все машины и грузовики с двумя-тремя белыми мужчинами в них. Нам нужно начать разнообразить весь свой транспорт при выполнении боевых задач, от такси до мотоциклов и ложных машин скорой помощи, и так далее. Мы можем принять решение перевести тебя полностью на нелегальное положение, если посчитаем, что тебя, возможно, раскрыли, или ты слишком рискуешь. Надеюсь, ты не слишком стремишься сделать карьеру в «Экселсиор Кэб»?

— О, нет, — грустно усмехнулась Кики.

Диспетчер Сингх в последнее время стал неприятно назойливым. Кто-то сказал ему, что Кики — проститутка, по крайней мере, бывшая, и он всё больше злился из-за её отказа заняться с ним сексом за деньги.

— А что насчёт твоей дочери? — спросил Уинго.

— Моя мама заботится о ней, — ответила Кики.

— Постоянно? — спросил Джексон.

— По-моему, она, вроде, в самом деле хочет, — вздохнула Кики. — Она считает, что я — плохая мать, и, по-моему, это верно. Мама не знает, что я в Добрармии, и она, наверно, устроила бы истерику, если бы узнала, но она чувствует, что со мной что-то происходит, и думает, что я снова на панели или на наркотиках. Как ни ужасно это звучит, но это объясняет ей, почему у меня странное рабочее время, и я появляюсь только, чтобы увидеть Элли.

— Ты помиришься с ними позже, в свободной стране, тогда они поймут, — довольно любезно сказал Джексон. — Ты по-прежнему как обычно будешь много ездить по городу как наше такси, но нам необходимо, чтобы ты постоянно была готова к вызову, и, как я уже сказал, в тот самый момент, когда мы посчитаем, что тебя подозревают, ты уйдёшь в подполье. Тебе придётся бросить свой прицеп в любой момент. Что-нибудь тебя там удерживает?

— В этом сортире? Вообще ничего, — мотнула головой Кики. «Может быть, я смогу избавиться от их чёртовых жучков и слежки», — подумала она.

— Хорошо. В настоящее время нам нужно, чтобы ты сохранила работу в «Экселсиор», но держи нас в курсе своего рабочего графика, чтобы мы вызывали тебя, только когда ты не на работе.

Он достал из ящика стола дешёвый заранее оплаченный мобильный телефон.

— Даю его тебе, чтобы ты могла связаться с нами в случае каких-либо изменений в твоём графике или чего-нибудь ещё важного для нас. Следи, чтобы он был всегда заряжен. В памяти этого телефона записаны три номера. Используй один из трёх номеров, но не тот же самый два раза подряд. Тебе, вероятно, ответит каждый раз другой человек. Когда кто-нибудь ответит, представься как Джоди. Если ответит мужчина, это будет твой друг Боб, даже если и не он лично. А если женщина, то это будет твоя подруга Мелисса. Скажи пару слов о погоде, о новой обуви или что-нибудь безобидное в этом роде, а потом, что ты не сможешь сделать нечто в такой-то день или участвовать в общественном мероприятии, потому что твой график изменился, и ты должна работать в такое-то время в такой-то день. Не говори по этому телефону больше трёх минут. Пока всё понятно?

— Понятно, — кивнула Кики.

— Получилось! — возликовала Мартинес в операционном помещении целевой группы. — Наконец-то мы получили первую линию связи с их верхом!

— Всегда держи этот телефон рядом, там, где сможешь услышать звонок, — продолжил Джексон. — Если мы пришлём тебе текст со словами «Бургер Барн», значит, мы хотим встретиться с тобой и вероятно, дать тебе задание, которое займёт несколько часов, так что приезжай готовой к действиям. У тебя будет несколько мест для встреч, каждое из которых будет связано с номером. «Бургер Барн Один» значит идти в определённое место, «Бургер Барн Два» — второе место, и т. д. Когда ты получишь такие текстовые сообщения, бросай все дела и как можно быстрее добирайся до места встречи. Эти места встреч будут регулярно меняться, и тебе придётся многое запомнить. Боб, на обратном пути пройди всё это с ней снова, а потом ещё раз. Убедись, что она знает всё назубок.

— Она выучит, — заверил его Уинго.

— У меня нет собственной машины, — вставила Кики. — Мне придётся добираться до места встречи автобусом.

— Это надо изменить, — сказал Джексон. — Тебе необходим транспорт. Держи наготове этот телефон, и мы достанем тебе машину через пару дней, новую, полностью законную и с номерами. Когда мы тебя вызовем, ты прибудешь на место встречи в собственной машине и перейдёшь на машину, выделенную на задание, которую и будешь вести. С тобой будут другие товарищи, от одного до трёх человек. Один — главный. Едешь, куда скажет руководитель группы, и делаешь то, что он или, возможно, она, тебе прикажут, не больше и не меньше. Тебе также придётся уходить от полицейской погони, если что-то пойдёт не так, и это одна из причин, что я не очень охотно привлекаю не слишком опытных людей вроде тебя. Но нужда заставляет, и все должны с чего-то начинать. На первый раз это будет не слишком трудное задание. Грубо говоря, мы не хотим слишком тебя нагрузить, чтобы проколоться, если ты действительно проколешься. Нам надо посмотреть, как ты держишься в напряжённой обстановке.

«Брат мой, если бы ты только знал!» — подумала про себя Кики.

— Ты всё это понимаешь, соратница?

— Понимаю, — кивнула Кики.

— Есть вопросы?

— А мне дадут личный пистолет? — спросила Кики.

— У тебя нет своего? — спросил Джексон.

— Нет, мне официально запрещено его иметь. Как уголовной преступнице.

Джексон потёр подбородок.

— Ну, в данный момент ты ещё не доброволец, ты — актив, и если все сделали свое дело правильно, полиция не должна знать о тебе. Если тебя схватят на контрольно-пропускном пункте или во время случайного обыска на улице, а ты будешь со стволом, то могут просто засадить обратно в тюрьму, что не пойдёт на пользу Армии. Не вооружайся, пока. На задании тебе выдадут пистолет, если его необходимо использовать, но ты вернёшь его после выполнения задачи.

— Идёт, — согласилась Кики. — Слушай, боюсь показаться слишком любопытной, но когда же я перейду из актива в добровольцы Северо-Запада? Это как в мафии? Я должна убить кого-нибудь и поклясться на крови, что ли?

Джексон позволил себе холодно улыбнуться.

— Мы действительно считаем первое убийство нашим боевым крещением. Но на самом деле вступить в наши ряды очень просто. Никаких клятв на крови или мистики. Когда я скажу, что ты с нами, ты — одна из нас. Что-нибудь ещё?

— Думаю, что это, пожалуй, всё, — кивнула Кики. — Ясно, командир.

Джексон встал.

— Жди нашего звонка, и мы достанем для тебя машину.

И, не говоря ни слова, он вышел из комнаты.

В помещении целевой группы Мартинес потрясла головой от удивления и тревоги.

— Методично. Организованно. Эффективно. Сколько продолжалась вся встреча? Десять минут? Ты знаешь, кто из наших людей может провести инструктаж и добиться такого же результата за такое время?

— Теперь мы получаем представление против кого мы действуем, — сказал Маккаферти. — Я думаю, что в этом смысл всей операции.

— Точно, — подтвердила Мартинес. — И ответы, которые мы получаем, кажутся довольно пугающими.

Когда Кики появилась в своём прицепе примерно в два тридцать утра, она обнаружила, что там её ждут Мартинес и Маккаферти. Лэйни просто протянула руку, и Кики передала ей мобильный телефон Добрармии. Маккаферти вытащил из портфеля какой-то электронный прибор и провёл им по телефону.

— Это похоже на кадры из «Стар Трек», — заметила Кики.

— Я не хочу рисковать, разбирая эту дешёвую штуку, и случайно сломать её, — сказал Маккаферти. — Первое, что мы должны определить, это нет ли в этой модели датчика места, или, может, подонки его установили, чтобы следить за тобой. Нет, никакого спутникового сигнала. Похоже, твои новые расистские дружки в самом деле доверяют тебе, Маги.

«Не то, что ты, урод», — подумала Кики.

— Тогда они — ещё большие дураки, — сказала Лэйни. — Пробей эти номера, Энди.

Тот так и сделал.

— Они скрыты. Подожди!

Он поколдовал с прибором и снова провёл щупом над телефоном. Мартинес вытащила свой переносной компьютер.

— Можешь считать номера?

— Да. Вот они.

Он назвал три телефонных номера, которые Лэйни записала.

— Проклятье! Я узнаю эти серии. Они все одноразовые, похожие, три различных модели.

— Неудивительно. Можно их перехватить?

— С тем, что у нас есть? Может быть, — неуверенно ответил Маккаферти. — Конечно, полицейское бюро Портленда может получить доступ к местным узлам сотовой связи, но нагрузка линий такая большая, что для того, чтобы выбирать эти три номера в городе такого размера каждый раз, когда они включаются, требуется довольно сложная программа. Я могу установить её, и мы можем делать это автоматически, а их данные будут вводиться в наш компьютер каждый раз, когда эти телефоны используются, но это будет означать внешний доступ в нашу систему, который, по твоим словам, нежелателен. Или я могу просто писать данные на компакт-диск, что поможет нам отслеживать их, но мы не будет иметь никакой возможности их перехвата в текущем времени, и к моменту получения этой инфы, она устареет на часы. Другой вариант — постоянная прослушка операторами, что будет означать привлечение дополнительных людей, три дежурные смены 24 часа 7 дней в неделю.

— Чёрт возьми! — пробормотала Мартинес. — И так уже слишком много поваров варят этот суп.

— Стоит ли мне предложить привлечь ФБР и использовать их гораздо более мощные системы спутникового перехвата, которые могут обеспечить прослушку мобильного телефона в текущий момент времени в любой точке земли? — спросил Маккаферти.

— Ни в коем случае! — резко оборвала его Мартинес.

— Хорошо, так что мы остаёмся с маломощной аппаратурой, — пожал плечами Маккаферти.

— Я подумаю над этим вопросом, — сказала Лэйни. — Мы должны что-то придумать ко времени, когда они позвонят, чтобы передать Кристин новую машину. Кристин, когда ты получишь эту машину, мы скажем тебе, куда её подогнать, чтобы мы могли тщательно осмотреть её, изучить документы, и, конечно, полностью оборудовать для звуко- и видеозаписи. И не смей даже подумать, чтобы кинуть нас в этом деле.

— У меня один вопрос, — вставила Кики. — Эти парни просят меня теперь пойти поучаствовать с ними в совершении преступлений. Я думала, что вы, люди, должны предотвращать дела такого рода?

— Не умничай! — рявкнула Мартинес.

— Нет, я серьёзно. Представь, я везу их в один прекрасный день или ночь, и вижу, что они собираются кого-то убить? Что мне делать, ёлки-палки? — возбуждённо спросила Кики.

— Мы не можем сделать яичницу, не разбив яйца, — ответила Лэйни. Она просто надеялась, что шеф Линда Хирш согласится с таким мнением.

— Как скоро, по-твоему, эту женщину позовут участвовать в настоящем убийстве? — спросила Хирш.

— Судя по словам Джексона, сказанным вчера вечером, это может произойти в любое время, и у них всё устроено так, что у нас не будет заблаговременного предупреждения, — ответила Мартинес. — Так что же нам делать? Мы можем отследить Маги по её датчику положения, и возможно быстрее выдвинуться к любому месту событий, чтобы уничтожить группу убийц из Добрармии и предотвратить убийство. Но это стало бы концом. Сейчас, с тем, что у нас есть, мы остаёмся на бобах. Мы не знаем, где разгуливают Уинго, Джексон или Локхарт, и где все эти люди, которых мы слушали и наблюдали. Обстановка может измениться, если мы сможем просто продержать у них эту девушку достаточно долго, чтобы получить о них более полные сведения, но сейчас мы не можем даже поймать никого из них.

— Уинго? — переспросила Хирш.

Джарвис доложил:

— Джеймф Рейнард Уинго, 30 лет, родилфя в Тибодо, Луизиана. Мы уфтановили его как человека, который называет фебя «Ударником», а также «Бобом». Нам помогло его упоминание об Анголе, и его же отпечатки пальцев мы нафли в доме в Грешаме. Он отбывал четырёхлетний фрок за фовершение префтупления на почве рафовой и национальной ненавифти или гомофобии.

Джарвис мог говорить на правильном юридическом английском, когда это требовалось в суде, а также в присутствии своих начальников или белых женщин в барах, на которых он хотел произвести впечатление.

— Что за преступление? — переспросила Хирш.

— Уинго напал на гомосексуалиста, который пристал к нему с сексуальными домогательствами в баре в Батон-Руж, — подсказала Мартинес. — Сожительница Уинго, молодая женщина, сдала его и потребовала вознаграждения в 20 тысяч долларов за информацию о преступлении ненависти от Комиссии Луизианы по правам человека.

— Уверена, что ему дейс