Book: Исчезновение Стефани Мейлер



Исчезновение Стефани Мейлер

Жоэль Диккер

Исчезновение Стефани Мейлер

Посвящается Констанс


Дорогие читатели!

Сейчас, когда вы собираетесь погрузиться в этот роман, мне хочется отдать дань памяти моему издателю Бернару де Фаллуа, покинувшему нас в январе 2018 года. Это был необыкновенный человек, обладавший исключительным издательским чутьем. Я обязан ему всем. Он был главной удачей в моей жизни. Мне его будет страшно не хватать.

Давайте читать!

В связи с событиями 30 июля 1994 года

О том, что случилось 30 июля 1994 года в фешенебельном курортном городке Орфеа на океанском побережье, слышали только люди, хорошо знающие район Хэмптонов,[1] штат Нью-Йорк.

В тот день в Орфеа открывался первый театральный фестиваль — событие национального масштаба, собравшее многочисленную публику. Под вечер все туристы и местные жители начали стекаться на Мейн-стрит, где мэрия устроила праздничные мероприятия. Опустевшие жилые кварталы походили на город-призрак: ни пешеходов на тротуарах, ни семейных пар на террасах, ни ребятишек, гоняющих на роликах, ни души в садах. Все ушли в центр.

Около восьми часов единственным признаком жизни в безлюдном квартале Пенфилд был автомобиль, медленно кативший по пустынным улицам. Мужчина за рулем напряженно вглядывался в окрестности, в глазах его читалась смертельная тревога. Первый раз в жизни он чувствовал себя настолько одиноким. Помощи ждать неоткуда. Что делать, непонятно. Он безуспешно искал жену: та ушла на пробежку и до сих пор не вернулась.


Сэмюел и Меган Пейделин относились к числу тех редких горожан, что решили в первый день фестиваля остаться дома. Билетов на спектакль, которым открывался фестиваль, им не досталось — кассы брали с бою, а толкаться на народных гуляньях на Мейн-стрит и набережной у них не было ни малейшего желания.

Под вечер, около половины седьмого, Меган, как обычно, отправилась на пробежку. Каждый вечер она делала свой непременный круг по городу и только в воскресенье давала телу короткий отдых. От дома всегда бежала вверх по Пенфилд-стрит до Пенфилд-кресент, огибавшей полукругом небольшой парк. Там останавливалась, делала на газоне комплекс упражнений (всегда один и тот же) и тем же путем бежала обратно. Все вместе занимало ровно сорок пять минут. Иногда пятьдесят, если она упражнялась подольше. Но никак не больше.

В 19.30 Сэмюелу Пейделину показалось странным, что жены до сих пор нет дома.

В 19.45 он начал беспокоиться.

В 20.00 он шагал взад-вперед по гостиной, не находя себе места.

Наконец, в 20.10 он не выдержал, сел в машину и стал объезжать квартал. Логичнее всего было двинуться по обычному маршруту Меган. Так он и сделал.

Доехал по Пенфилд-стрит до Пенфилд-кресент и свернул. Было 20.20. Вокруг ни единой живой души. Он на минуту остановился, вгляделся в парк, но там никого не было. Уже тронувшись с места, он вдруг заметил какие-то очертания на тротуаре. Сперва решил, что это куча тряпок. Потом понял, что видит человеческое тело. С колотящимся сердцем он выскочил из машины. Это была жена.


В полиции Сэмюел Пейделин скажет: первое, что пришло ему в голову, — ей стало плохо из-за жары. Он испугался, что у Меган сердечный приступ. Но, подойдя поближе, увидел кровь и дырочку у нее в затылке.

Он закричал, стал звать на помощь, не понимая, то ли ему оставаться подле жены, то ли куда-то бежать, стучаться во все двери, пусть кто-нибудь вызовет скорую. Перед глазами все плыло, ноги подгибались. В конце концов его крики услышал житель одной из соседних улиц, он-то и позвонил в службу спасения.


Через несколько минут полиция оцепила квартал.

Один из полицейских, которые первыми прибыли на место и устанавливали ограждения, заметил, что в доме мэра, совсем рядом с телом Меган, приоткрыта дверь. Заинтересовавшись, он подошел поближе. Дверь была выбита. Выхватив револьвер, он одним прыжком взлетел на крыльцо и крикнул: «Полиция!» Ответом было молчание. Он толкнул дверь носком ботинка и увидел в коридоре труп женщины. Он тут же вызвал подкрепление и медленно двинулся вглубь дома, не опуская револьвер. В маленькой гостиной по правую руку с ужасом обнаружил тело мальчика. А потом, на кухне, нашел и убитого мэра, плавающего в луже крови.

Убийца уничтожил всю семью.

Часть первая

В пучине

— 7. Исчезновение журналистки

Понедельник, 23 июня — вторник, 1 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Понедельник, 23 июня 2014 года

33 дня до открытия 21-го театрального фестиваля в Орфеа


В первый и последний раз я видел Стефани Мейлер, когда она заявилась на небольшой прием по случаю моего ухода в отставку из полиции штата Нью-Йорк.

В тот день целая толпа полицейских из всех отделов жарилась на полуденном солнце у деревянного помоста, который воздвигали по торжественным случаям на парковке окружного отделения полиции штата. На помосте стоял я, а рядом — мой шеф майор Маккенна, под чьим началом я прослужил все эти годы. Майор расхваливал меня по полной программе:

— Джесси Розенберг — молодой капитан полиции, но ему, видно, страшно не терпится нас покинуть, — вещал майор под смех собравшихся. — У меня и в мыслях не было, что он может уйти раньше меня. Странно все-таки устроена жизнь: всем хочется, чтобы я ушел, а я остаюсь, всем хочется, чтобы Джесси остался, а он уходит.

Мне было 45 лет, и я выходил в отставку счастливый и с легкой душой. Отслужив двадцать три года, я заработал право на пенсию и решил довести до ума один проект, занимавший меня уже давно. Мне оставалось отбыть последнюю неделю, до 30 июня. А потом откроется новая глава моей жизни.

— Помнится мне первое крупное дело Джесси, — продолжал майор. — Кошмарное убийство, четыре трупа. И он блестяще его раскрыл, а ведь никто в отделе не думал, что он справится. Совсем еще молоденький был полицейский. С тех пор все поняли, что Джесси — крепкий орешек. Все, кто работал с ним бок о бок, знают, что в расследовании ему нет равных, могу даже сказать, что он был лучшим из нас. Мы прозвали его «Капитан сто процентов», он раскрыл все дела, какие вел, второго такого детектива днем с огнем не найти. Этим полицейским восхищались коллеги, к нему обращались за советом как к эксперту, он много лет был инструктором академии. Позволь сказать тебе, Джесси: мы все уже двадцать лет тебе завидуем!

Новый взрыв хохота.

— Мы не совсем поняли, что за новый проект тебя ждет, Джесси, но желаем тебе удачи. Знай, нам тебя будет не хватать, полиции будет тебя не хватать, но главное — тебя будет не хватать нашим женам, которые на всех полицейских праздниках не сводили с тебя глаз.

Речь завершилась под гром аплодисментов. Майор дружески обнял меня, и я спустился со сцены — поприветствовать собравшихся друзей, пока они все не ринулись в буфет.

Когда я на миг остался один, ко мне подошла очень красивая женщина лет тридцати. Не помню, чтобы я когда-нибудь ее видел.

— Значит, это вы знаменитый Капитан сто процентов? — игриво спросила она.

— Выходит, я, — ответил я с улыбкой. — Мы знакомы?

— Нет. Меня зовут Стефани Мейлер. Я журналистка «Орфеа кроникл».

Мы пожали друг другу руки, и Стефани сказала:

— Вы не обидитесь, если я буду называть вас Капитан девяносто девять процентов?

Я нахмурился:

— Вы что, намекаете, что я раскрыл не все дела?

Вместо ответа она вытащила из сумки ксерокопию статьи из «Орфеа кроникл» от 1 августа 1994 года и протянула мне:

УБИЙСТВО В ОРФЕА: ЧЕТЫРЕ ТРУПА

УБИТЫ МЭР И ЕГО СЕМЬЯ


В субботу вечером мэр Орфеа Джозеф Гордон, его жена и 10-летний сын были убиты у себя дома. Имя четвертой жертвы — Меган Пейделин, 32 года. Молодая женщина, совершавшая в тот момент пробежку, видимо, оказалась нежелательной свидетельницей событий. Ей выстрелили в затылок на улице, перед домом мэра.

К статье прилагалась фотография: я и мой тогдашний напарник Дерек Скотт на месте преступления.

— Куда вы клоните? — спросил я.

— Вы не раскрыли это дело, капитан.

— Что за чушь!

— Тогда, в 1994 году, вы не нашли настоящего преступника. Я подумала, что вам лучше узнать об этом, пока вы не ушли из полиции.

Сперва я подумал, что это какая-то глупая шутка коллег, но Стефани говорила вполне серьезно.

— Вы что, ведете собственное расследование? — поинтересовался я.

— Вроде того, капитан.

— Вроде того? Если хотите, чтобы я вам поверил, не виляйте и говорите прямо.

— Я говорю правду, капитан. У меня прямо сейчас назначена встреча. Надеюсь, она позволит мне получить неопровержимые доказательства.

— Встреча с кем?

— Капитан, — насмешливо отозвалась она, — я не первый год работаю. Ни один журналист не упустит такой сенсации. Обещаю со временем поделиться с вами своими открытиями. А пока хочу попросить вас об одолжении: мне нужно получить доступ к архиву полиции штата.

— По-вашему, это одолжение, а по-моему, шантаж! — возразил я. — Для начала покажите свое расследование, Стефани. Ваши обвинения очень серьезны.

— Знаю, капитан Розенберг. Потому и не хочу, чтобы полиция меня обогнала.

— Позвольте вам напомнить, что вы обязаны сообщить полиции любую важную информацию, имеющуюся в вашем распоряжении. Таков закон. Кроме того, я вправе произвести обыск в редакции вашей газеты.

Стефани явно разочаровала моя реакция:

— Тем хуже, Капитан девяносто девять процентов. Мне казалось, вам это будет интересно, но вы, похоже, думаете только про свою отставку и тот новый проект, о котором говорил ваш майор. Что за проект? Старую лодку чинить будете?

— Это вас не касается, — сухо ответил я.

Она пожала плечами и сделала вид, будто собралась уходить. Я не сомневался, что она блефует, — и она, сделав пару шагов, в самом деле остановилась и повернулась ко мне:

— Ответ был прямо у вас перед глазами, капитан. Вы его просто не увидели.

Меня разбирали одновременно и любопытство, и злость.

— Не уверен, что понимаю вас, Стефани.

Она подняла руку и подержала у моего лица.

— Что вы видите, капитан?

— Вашу руку.

— А я вам показываю пальцы, — поправила она.

— А я вижу руку, — в недоумении возразил я.

— В том-то и проблема. Вы увидели то, что хотели увидеть, а не то, что вам показывали. Потому и промахнулись двадцать лет назад.

Это были ее последние слова. Она ушла, оставив мне свою загадку, визитную карточку и ксерокопию статьи.

Углядев в буфете бывшего своего напарника Дерека Скотта, ныне прозябавшего в отделе административных правонарушений, я кинулся к нему и показал вырезку из газеты.

— А ты ничуть не изменился, Джесси, — улыбнулся он, с любопытством разглядывая архивное фото. — Что от тебя хотела эта девица?

— Она журналистка. Говорит, мы в 1994 году облажались. Якобы что-то упустили в расследовании и промахнулись с убийцей.

— Что? — поперхнулся Дерек. — Ерунда какая-то.

— Знаю.

— Что именно она сказала?

— Что ответ лежал перед глазами, а мы его не увидели.

Дерек озадаченно помолчал. Он тоже был явно смущен, но в итоге решил не забивать себе голову.

— Вот ни на столько не поверю, — буркнул он. — Просто заштатная журналюшка решила сделать себе дешевую рекламу.

— Может быть, — задумчиво ответил я. — А может, и нет.

Я оглядел парковку и заметил Стефани. Садясь в машину, она помахала мне рукой и крикнула: «До встречи, капитан Розенберг».

Но встреча так и не состоялась.

Потому что в тот день она пропала.



Дерек Скотт

Как сейчас помню день, когда началось все это дело. В субботу, 30 июля 1994 года.

Вечером мы с Джесси были на дежурстве и остановились поужинать в «Голубой лагуне» — модном ресторане, где Дарла с Наташей работали официантками.

Джесси тогда уже не первый год жил с Наташей. Дарла была ее лучшей подругой. Они собирались вместе открыть ресторан и целыми днями напролет занимались своим планом: нашли помещение и теперь получали разрешение на строительные работы. А по вечерам и на выходных обслуживали посетителей в «Голубой лагуне», откладывая половину заработка, чтобы вложить в свое будущее заведение.

В «Голубой лагуне» они прекрасно могли бы заниматься бумагами или кухней, но владелец говорил: «Вашим смазливым личикам и круглым попкам место в зале. И не нойте, чаевых вы получаете куда больше, чем заработали бы на кухне». Тут он был прав: многие ходили в «Голубую лагуну» только ради официанток. Обе были красивые, приветливые, улыбчивые. Все при них. И ресторан их ждал бурный успех, о нем уже говорили на всех углах.

Парня у Дарлы не было. И признаюсь, с тех пор, как я ее встретил, она не выходила у меня из головы. Я приставал к Джесси, упрашивал сходить в «Голубую лагуну», когда там были Наташа с Дарлой, и выпить с ними кофе. А когда обе работали у Джесси над планами своего ресторана, я тоже к ним пристраивался, увивался за Дарлой, но дело шло со скрипом.

В тот пресловутый вечер 30 июля мы с Джесси около половины девятого ужинали у барной стойки и весело перекидывались словами с Наташей и Дарлой, вертевшимися рядом. Вдруг наши с Джесси биперы одновременно запищали. Мы в тревоге уставились друг на друга.

— Наверно, стряслось что-то серьезное, если бибикает у вас обоих, — заметила Наташа.

Она показала, где в ресторане телефонная кабина; второй аппарат стоял на стойке. Джесси направился в кабину, я остался у стойки. Разговаривали мы недолго.

— Общая тревога, четверо убитых, — объяснил я Наташе с Дарлой, повесив трубку и бросаясь к выходу.

Джесси натягивал куртку.

— Поворачивайся! — рявкнул я на него. — Та группа, что первой прибудет на место, получит дело.

Мы были молоды и честолюбивы. Нам впервые выпал случай вести вместе серьезное расследование. Я был опытнее Джесси, успел дослужиться до сержанта. Меня невероятно ценило начальство. Все говорили, что мне светит головокружительная карьера.

Мы выбежали на улицу и прыгнули в машину: я за руль, Джесси на переднее сиденье.

Я нажал на газ, а Джесси, подобрав с пола мигалку, включил ее и через открытое окно поставил на крышу нашей немаркированной машины; ночь осветилась красными проблесками.

Вот так все и началось.

Джесси Розенберг

Четверг, 26 июня 2014 года

30 дней до открытия фестиваля


Я воображал, что всю последнюю неделю в полиции буду слоняться по коридорам и прощаться с коллегами за чашечкой кофе. Но последние три дня я с утра до ночи сидел взаперти у себя в кабинете, зарывшись с головой в добытое из архива досье расследования убийства четырех человек в 1994 году. Этой Стефани Мейлер все-таки удалось вывести меня из равновесия. У меня не шла из головы эта ее газетная заметка и фраза, которую она произнесла: «Ответ был прямо у вас перед глазами. Вы его просто не увидели».

Но вроде бы мы увидели все. Чем дольше я листал досье, тем больше убеждался, что передо мной одно из самых основательных расследований за всю мою карьеру: все факты на месте, улики против предполагаемого убийцы неопровержимы. Мы с Дереком отработали серьезно, со всей дотошностью и непреклонностью. Я не находил ни единого изъяна. Как же мы могли промахнуться с преступником?

Под вечер ко мне в кабинет заявился Дерек собственной персоной.

— Ты чего тут возишься, Джесси? Тебя все ждут в кафетерии. Коллеги из секретариата испекли тебе торт.

— Прости, Дерек, сейчас приду, задумался немножко.

Он взглянул на разбросанные по столу документы, взял одну бумажку и воскликнул:

— О нет! Только не говори, что принял за чистую монету ахинею этой журналистки!

— Дерек, я только хотел убедиться, что…

Он не дал мне закончить фразу:

— Джесси, досье железобетонное! И ты это знаешь не хуже меня. Ладно, пошли, народ ждет.

Я кивнул:

— Минутку, Дерек. Сейчас иду.

Он вздохнул и вышел из кабинета. Я взял лежавшую на столе визитку и набрал номер Стефани. Телефон у нее был отключен. Накануне я уже пытался ей звонить, но тоже тщетно. Сама она после нашего понедельничного разговора со мной не связывалась, и я решил не настаивать. Где меня искать, она знала. В общем, я сказал себе, что Дерек прав, нет никаких причин сомневаться в выводах расследования 1994 года, и с легким сердцем спустился к коллегам в кафетерий.

Но через час, вернувшись в кабинет, я обнаружил факс от полиции штата из Ривердейла, в Хэмптонах: пропала молодая женщина, Стефани Мейлер, журналистка тридцати двух лет. С понедельника о ней ничего не известно.

У меня кровь застыла в жилах. Я вырвал бумагу из аппарата и схватился за телефон — связаться с отделением в Ривердейле. Полицейский на том конце провода сообщил, что сегодня после обеда к ним приходили родители Стефани Мейлер. Они беспокоятся, что дочь с понедельника не проявлялась.

— Почему родители обратились напрямую в полицию штата, а не в местную полицию? — спросил я.

— Они обращались, но, похоже, местная полиция не восприняла их всерьез. Вот я и решил связаться с уголовным отделом. Может, это все ерунда, но уж лучше я вам сообщу.

— Правильно сделали. Я этим займусь.

Я немедленно позвонил матери Стефани. Она сказала, что очень волнуется: последний раз они с дочерью разговаривали в понедельник утром, и с тех пор тишина. Мобильник Стефани отключен. Подруги тоже не могут с ней связаться. В конце концов она с местными полицейскими отправилась на квартиру к дочери, но там тоже никого не было.

Я помчался к Дереку в административный отдел.

— Стефани Мейлер, та журналистка, что приходила в понедельник, она исчезла!

— Ты что городишь, Джесси?

Я протянул ему факс.

— Смотри сам. Надо ехать в Орфеа. Посмотреть, что там происходит. Это не может быть совпадением.

Он вздохнул:

— Джесси, ты вроде собирался уходить из полиции?

— Не сейчас, через четыре дня. Четыре дня я еще коп. Стефани, когда мы с ней виделись в понедельник, говорила, что у нее назначена встреча и что она получит недостающие детали своего расследования…

— Передай дело кому-нибудь из своих коллег, — предложил он.

— Даже не заикайся! Дерек, эта девушка уверяла меня, что в 1994 году…

Он перебил меня:

— Мы закрыли дело, Джесси! Все в прошлом! Какая муха тебя укусила? Зачем тебе непременно надо опять во все это влезть? Ты что, вправду хочешь пережить это заново?

Жаль, что он не хочет мне помочь.

— Значит, не поедешь со мной в Орфеа?

— Нет, Джесси. Прости, но ты, по-моему, совершенно спятил.


Короче, в Орфеа я поехал один. Первый раз за двадцать лет. После того убийства четырех человек я туда не возвращался.

Дорога от окружного отделения полиции штата занимала примерно час, но я, чтобы не соблюдать скоростной режим и выиграть время, включил на своей немаркированной машине сирену и маячок. Выехал на 27-ю автостраду и, свернув на Риверхед, двинулся на северо-запад по 25-й. Шоссе на последнем отрезке рассекало роскошный пейзаж, петляло среди пышной лесной зелени и прудов с россыпью кувшинок. Вскоре я добрался до ровного и пустынного 17-го шоссе, упиравшегося в Орфеа, и полетел по нему стрелой. Громадный дорожный щит возвестил, что я у цели:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРФЕА,

ШТАТ НЬЮ-ЙОРК!

Национальный театральный фестиваль, 26 июля — 9 августа

Было пять часов вечера. Я въехал на Мейн-стрит, главную улицу Орфеа, полную зелени; череда ресторанов, террас и магазинчиков сияла яркими красками. Мирная, отпускная атмосфера. Близилось Четвертое июля,[2] на фонарях красовались звездно-полосатые флаги, рекламные щиты возвещали вечером праздничный фейерверк. Вдоль набережной, обнесенной цветочными клумбами и подстриженными кустами, неспешно бродили гуляющие, в одних киосках предлагали отправиться на катере посмотреть на китов, в других — взять напрокат велосипед. Казалось, передо мной не город, а декорации какого-то фильма.


Первым делом я отправился в местную полицию.

Шеф полиции Орфеа Рон Гулливер принял меня в своем кабинете. Мне не пришлось напоминать, что мы с ним уже встречались двадцать лет назад: он меня помнил.

— Вы нисколько не изменились, — сказал он, тряся мою руку.

Про него я бы так не сказал. Он постарел, подурнел и изрядно раздался вширь. Хоть время было уже не обеденное, а до ужина еще далеко, он поедал спагетти из пластикового контейнера. Пока я излагал ему причины своего появления, он успел заглотать полкоробки, причем самым неопрятным образом.

— Стефани Мейлер? — удивленно пробурчал он с набитым ртом. — Мы уже занимались этим делом. Ни о каком исчезновении речи нет. Я говорил с ее родителями, они мне всю плешь проели. Лезут и лезут, их в дверь — они в окно!

— Наверно, родители просто беспокоятся за дочь, — заметил я. — Они три дня не имеют вестей от Стефани и говорят, что это совсем на нее не похоже. Поймите, я не могу оставить это без внимания.

— Стефани Мейлер тридцать два года, она что, не может делать что хочет? Честное слово, капитан, если бы у меня были такие родители, я бы давно сбежал. Стефани просто отлучилась на время, можете быть спокойны.

— Почему вы так уверены?

— Мне сказал ее патрон, главный редактор «Орфеа кроникл». Она прислала ему эсэмэску в понедельник вечером.

— Как раз в тот вечер она и пропала, — возразил я.

— Никуда она не пропадала, сколько раз вам говорить! — разозлился Гулливер.

При каждом слове у него изо рта вылетал фонтанчик томатного соуса. Я сделал шаг назад, чтобы он не забрызгал мне безупречно белую рубашку. Гулливер сглотнул и заговорил снова:

— Мой помощник ходил с ее родителями к ней домой. Они открыли дверь своим ключом и все осмотрели: вещи на месте. Сообщение, полученное главным редактором, подтверждает, что поводов для беспокойства нет никаких. Стефани ни перед кем не обязана отчитываться. Ее жизнь нас не касается. Мы свою работу сделали, как положено. Так что, ради бога, перестаньте компостировать мне мозги.

— Родители очень волнуются, — настаивал я. — С вашего позволения, мне бы хотелось самому убедиться, что все в порядке.

— Если вам нечем заняться, капитан, то обо мне не беспокойтесь. Вам всего лишь надо дождаться, когда вернется с дежурства мой помощник, Джаспер Монтейн. Он как раз этим всем занимался.

Старший сержант Джаспер Монтейн наконец явился. Моим глазам предстал здоровенный шкаф с выпирающими мышцами; вид у него был устрашающий. Шкаф рассказал, что вместе с родителями Стефани Мейлер ходил к ней домой. Они заходили в квартиру, ее там не было. Ничего подозрительного не замечено. Никаких следов борьбы, ничего необычного. Затем Монтейн объехал близлежащие улицы, искал машину Стефани, но тоже не нашел. Его служебное рвение простерлось даже до обзвона больниц и соседних отделений полиции — ничего. Стефани Мейлер попросту в отъезде.

Я хотел взглянуть на жилище Стефани, и он вызвался меня проводить. Она жила на Бендам-роуд, маленькой тихой улочке неподалеку от Мейн-стрит, в узком трехэтажном здании. Первый этаж занимала скобяная лавка, единственную квартиру на втором снимал какой-то жилец, а Стефани обитала на третьем.

Я долго звонил в дверь. Стучал кулаком, кричал, но все впустую: в квартире явно никого не было.

— Как видите, ее нет дома, — сказал Монтейн.

Я подергал дверную ручку; дверь была заперта на ключ.

— Мы можем войти? — спросил я.

— А ключ у вас есть?

— Нет.

— И у меня нет. В прошлый раз дверь открывали родители.

— Значит, зайти нельзя?

— Нельзя. Не хватало еще высаживать людям двери по любому поводу! Если вам так не терпится, можете сходить в местную газету и поговорить с главным редактором, он вам покажет сообщение, которое получил от Стефани в понедельник вечером.

— А сосед снизу? — спросил я.

— Брэд Мелшоу? Я его вчера спрашивал, он ничего особенного не видел и не слышал. К нему ломиться бесполезно: он повар в кафе «Афина», модном ресторане в конце Мейн-стрит, и сейчас на работе.

Но я не успокоился: спустился этажом ниже и позвонил в дверь этого Брэда Мелшоу. Никого.

— Я же вам говорил. — Монтейн со вздохом стал спускаться по лестнице, а я еще на минуту задержался на площадке, надеясь, что мне откроют.

Когда я тоже стал спускаться, Монтейн уже был на улице. Оказавшись в холле, я, пока он не видит, заглянул в почтовый ящик Стефани. Через щель я заметил, что внутри лежит письмо; мне удалось его подцепить кончиками пальцев. Я сложил письмо вдвое и незаметно сунул в задний карман брюк.


После нашего визита к Стефани Монтейн отвез меня в редакцию «Орфеа кроникл», переговорить с главным редактором газеты Майклом Бердом.

Редакция находилась в двух шагах от Мейн-стрит, в красном кирпичном здании. Снаружи оно выглядело вполне прилично, зато внутри оказалось обшарпанным.

Главный редактор Майкл Берд принял нас в своем кабинете. В 1994 году он уже жил в Орфеа, но я не помнил, чтобы мы с ним пересекались. Берд объяснил, что по стечению обстоятельств встал у руля «Орфеа кроникл» через три дня после убийства, а потому по большей части сидел, зарывшись в бумаги, и не появлялся в городе.

— Давно у вас работает Стефани Мейлер? — спросил я.

— Примерно девять месяцев. Я ее взял на службу в прошлом сентябре.

— Она хорошая журналистка?

— Очень. Благодаря ей газета вышла на новый уровень. Для нас это важно, ведь постоянно иметь качественный контент очень нелегко. Видите ли, в финансовом плане дела у газеты идут плохо: мы еще живы только потому, что мэрия бесплатно предоставила нам помещение. Люди сегодня прессу не читают, рекламодатели в нас не заинтересованы. Прежде мы были серьезной районной газетой, нас читали и уважали. А теперь с чего вы вдруг станете читать «Орфеа кроникл», если можете читать в сети «Нью-Йорк таймс»? Не говоря уж о тех, кто больше вообще ничего не читает и черпает информацию из фейсбука.

— Когда вы видели Стефани последний раз? — спросил я.

— В понедельник утром. На еженедельной летучке.

— Вы не заметили ничего особенного в ее поведении? Что-нибудь необычное?

— Нет, ничего такого. Я знаю, что родители Стефани волнуются, но я и им, и Монтейну, помощнику шефа полиции Орфеа, уже вчера объяснил, что поздно вечером в понедельник Стефани прислала мне эсэмэску, написала, что ей надо отлучиться.

Он вынул из кармана мобильник и показал мне сообщение. Получено в полночь с понедельника на вторник:

Мне надо на время уехать из Орфеа. Это важно. Я тебе все объясню.

— И с тех пор вы не получали от нее никаких известий? — спросил я.

— Нет. Но, честно говоря, меня это не тревожит. Стефани — очень независимая журналистка. Над статьями она работает в собственном ритме. Я не особо вмешиваюсь в то, что она делает.

— О чем она сейчас пишет?

— О театральном фестивале. У нас в Орфеа каждый год в конце июля проходит важный театральный фестиваль…

— Да, я в курсе.

— Так вот, Стефани решила показать фестиваль изнутри и готовит цикл статей на эту тему. Сейчас берет интервью у волонтеров, на которых держится фестиваль.

— И она имеет обыкновение вот так «исчезать»? — поинтересовался я.

— Я бы сказал, «отлучаться», — уточнил Майкл Берд. — Да, она регулярно бывает в отъезде. Работа журналиста, знаете ли, требует часто отрываться от письменного стола.

— Стефани говорила вам о том, что ведет масштабное расследование? — спросил я напоследок. — По ее словам, она в понедельник вечером должна была с кем-то встречаться по этому поводу…

Я намеренно говорил уклончиво, не вдаваясь в детали. Но Майкл Берд покачал головой:

— Нет, мне она ничего не говорила.


По выходе из редакции Монтейн предложил мне покинуть город: он не видел поводов для беспокойства.

— Шеф хочет знать, уезжаете вы сейчас или нет.

— Да, — ответил я, — по-моему, я уже все осмотрел.

В машине я вскрыл конверт, который обнаружил в почтовом ящике Стефани. Это была выписка с кредитной карты, и я внимательно ее изучил.

Помимо бытовых трат (бензин, покупки в супермаркете и в книжном магазине Орфеа, снятие наличных), мне бросилась в глаза регулярная уплата дорожной пошлины на въезде в Манхэттен. Стефани в последнее время часто ездила в Нью-Йорк. А главное, покупала билет на самолет до Лос-Анджелеса: короткий перелет туда-обратно, с 10 по 13 июня. Несколько платежей на месте, в частности оплата гостиницы, — значит, поездка состоялась. Может, у нее дружок в Калифорнии. Так или иначе, эта женщина на месте не сидела. Неудивительно, что она в отъезде. Я прекрасно понимал местную полицию: ничто не говорило о том, что она пропала. Стефани — совершеннолетняя и вольна делать все, что хочет, она никому не обязана давать отчет. Зацепиться было не за что, и я, в свою очередь, уже готов был отказаться от этого дела, но вдруг меня поразила одна деталь. Что-то не сходилось. Редакция «Орфеа кроникл». Тамошняя обстановка совершенно не вязалась с моим представлением о Стефани. Конечно, я ее совсем не знал, но три дня назад она заговорила со мной так самоуверенно, что мне легче было бы представить себе ее в «Нью-Йорк таймс», чем в местной газетенке курортного городка в Хэмптонах. Именно эта мелочь заставила меня покопаться еще немного в этом деле и нанести визит родителям Стефани. Жили они в Саг-Харборе, в двадцати минутах пути.



Было семь часов вечера.

* * *

В это время в Орфеа, на Мейн-стрит, Анна Каннер остановила машину перед кафе «Афина». Она собиралась поужинать с Лорен, своей подругой детства, и ее мужем Полом.

С тех пор как Анна перебралась из Нью-Йорка в Орфеа, она встречалась с Лорен и Полом чаще, чем с прочими своими друзьями. У родителей Пола был загородный дом в полутора десятках миль отсюда, в Саутхэмптоне, и они регулярно приезжали туда на выходные. Из Нью-Йорка они выбирались в четверг, чтобы не стоять в пробках.

Собираясь выйти из машины, Анна заметила Лорен и Пола: те уже сидели за столиком на террасе ресторана, причем с ними был какой-то мужчина. Анна сразу догадалась, что происходит, и позвонила Лорен.

— Ты опять сводничаешь, да, Лорен? — с ходу спросила она, как только та сняла трубку.

После минутного замешательства та ответила:

— Может, и да. А ты откуда знаешь?

— Чувствую, — соврала Анна. — Лорен, ну зачем ты со мной так?

Анна очень любила подругу, но та все время лезла в ее личную жизнь и норовила пристроить ее первому встречному.

— Этот тебе придется по вкусу, — заверила Лорен, отходя от столика, чтобы сидевший с ними мужчина не слышал разговора. — Положись на меня, Анна.

— Знаешь, Лорен, на самом деле мне сегодня вечером не удобно. Я еще на службе, надо кучу всяких бумажек доделать.

Анна с усмешкой смотрела, как Лорен забегала по террасе.

— Анна, попробуй только меня кинуть, я тебе запрещаю! Тебе тридцать три года, тебе нужен мужик! Ты когда последний раз трахалась, а?

К этому доводу Лорен прибегала только в крайнем случае. Но у Анны решительно не было настроения маяться на подставном свидании.

— Мне очень жаль, Лорен. К тому же я на дежурстве…

— Ой, только не начинай про свои дежурства! В этом городе сроду ничего не случалось. Имеешь ты право тоже развлечься раз в жизни?

В этот момент загудела какая-то машина, и Лорен услышала гудок и с улицы, и по телефону.

— Ах вот как! Спалилась, старушка! — закричала она, выскакивая на тротуар. — Ты где?

Анна не успела удрать.

— Я тебя вижу! — воскликнула Лорен. — Думаешь, сейчас смоешься и меня подставишь? Ты хоть понимаешь, что каждый вечер сидишь одна, как бабка какая? Слушай, правда, я не знаю, по-моему, ты зря себя тут похоронила…

— Ох, Лорен, помилуй! Ты прямо как мой папа!

— Если так будет продолжаться, ты так и состаришься в одиночестве, Анна!

Анна расхохоталась и вышла из машины. Если бы ей давали монетку всякий раз, как она слышала эти слова, она бы купалась в деньгах. Тем не менее приходилось признать, что Лорен не так уж неправа: она недавно развелась, детей у нее нет, живет в Орфеа одна.

Лорен считала, что постоянные любовные неудачи Анны объясняются двумя причинами: во-первых, той не хватает решимости и доброй воли, а во-вторых, ее профессия «отпугивает мужчин». «Никогда не говори им заранее, кем работаешь, — всякий раз твердила подруге Лорен, устраивая ей очередное свидание. — По-моему, они стремаются».

Анна поднялась на террасу. Нынешнего кандидата звали Джош. И выглядел он мерзко, как все чересчур самоуверенные мужчины. Здороваясь с Анной, откровенно пялился на нее и устало отдувался. Ей сразу стало ясно, что нынче вечером встреча с прекрасным принцем не состоится.

* * *

— Мы очень волнуемся, капитан Розенберг, — сказали хором Труди и Деннис Мейлер, родители Стефани. Мы сидели в гостиной, в их прелестном домике в Саг-Харборе.

— Я звонила Стефани в понедельник утром, — рассказывала Труди Мейлер. — Она сказала, что у нее совещание в редакции и она перезвонит. Но так и не перезвонила.

— Стефани всегда перезванивает, — добавил Деннис Мейлер.

Я сразу понял, почему родители Стефани так раздражают полицию. У них любая мелочь превращалась в драму. Даже то, что я отказался от кофе.

— Вы не любите кофе? — расстроилась Труди Мейлер.

— Может, хотите чаю? — спросил Деннис Мейлер.

Завладев наконец их вниманием, я задал несколько предварительных вопросов. У Стефани были какие-то проблемы? Нет, в этом они не сомневались. Она баловалась наркотиками? Ни в коем случае. Есть у нее жених? Или дружок? Насколько им известно, нет. Были ли у нее причины удариться в бега? Никаких.

Мейлеры-старшие заверяли меня, что дочь никогда и ничего от них не скрывает. Но я быстро выяснил, что дело обстоит несколько иначе.

— Зачем Стефани летала в Лос-Анджелес две недели назад? — спросил я.

— В Лос-Анджелес? — удивилась мать. — Что вы такое говорите?

— Две недели назад Стефани на три дня летала в Калифорнию.

— Мы об этом ничего не знаем, — огорчился отец. — Она уезжала в Лос-Анджелес и не предупредила нас? Не похоже на нее. Может, это связано с газетой? Она никогда особо не распространяется о том, над какими статьями работает.

Мне плохо верилось, что «Орфеа кроникл» может себе позволить отправлять репортеров на другой конец страны. И как раз ее работа в газете вызывала у меня изрядное количество вопросов.

— Когда и как Стефани приехала в Орфеа? — спросил я.

— Последние годы она жила в Нью-Йорке, — объяснила Труди Мейлер. — Изучала литературу в университете Нотр-Дам. Она с детства хотела стать писателем. И несколько ее рассказов уже напечатаны, причем два — в «Нью-Йоркере». После университета она работала в редакции журнала «Нью-Йорк литерари ревью», но в сентябре ее уволили.

— По какой причине?

— Кажется, финансовые трудности. Все случилось очень быстро: она нашла место в «Орфеа кроникл» и решила вернуться в наши края. Похоже, она была рада уехать из Манхэттена куда подальше, вернуться в более спокойную обстановку.

Мы помолчали, потом отец Стефани нерешительно сказал:

— Капитан, поверьте, мы не из тех, кто беспокоит полицию из-за пустяков. Мы с женой никогда бы не стали бить тревогу, если бы не были уверены, что случилось что-то необычное. Полиция Орфеа дала нам понять, что никаких зацепок у них нет. Но Стефани, даже когда ездила на день в Нью-Йорк, всегда присылала нам сообщение или звонила, когда возвращалась, просто сказать, что все в порядке. Почему она послала эсэмэску главному редактору, а не родителям? Если она не хотела, чтобы мы волновались, она бы нам тоже написала.

— Кстати, о Нью-Йорке, — подхватил я. — Зачем Стефани так часто ездит в Манхэттен?

— Не сказал бы, что часто, — уточнил отец, — я просто для примера сказал.

— Нет, очень часто, — ответил я. — Причем нередко в одни и те же дни недели и часы. Как будто с кем-то регулярно встречается. Что ей там делать?

И снова Мейлеры-старшие явно были не в курсе. Труди Мейлер, чувствуя, что не до конца убедила меня в серьезности ситуации, спросила:

— Вы были у нее дома, капитан?

— Нет, я хотел попасть в квартиру, но дверь заперта, а ключа у меня нет.

— Хотите, заглянем туда сейчас? Вдруг вы увидите что-то такое, чего мы не заметили.

Я согласился по одной-единственной причине: мне хотелось закрыть это дело. Посмотрю на жилище Стефани и окончательно удостоверюсь, что полиция Орфеа права: нет никаких поводов тревожиться и считать, что человек пропал. Стефани вольна ездить в Нью-Йорк и в Лос-Анджелес сколько угодно. А что касается работы в «Орфеа кроникл», то наверняка она после увольнения за неимением лучшего просто ухватилась за первый подвернувшийся вариант.


К дому Стефани на Бендам-роуд мы подъехали ровно в восемь вечера. Поднялись все втроем на третий этаж. Труди Мейлер дала мне ключ открыть дверь, но я не смог повернуть его в скважине. Ключ застрял. Дверь была не заперта. Я почувствовал мощный прилив адреналина: внутри кто-то был. Стефани?

Я легонько нажал на ручку, дверь приоткрылась. Знаком велев родителям не шуметь, я слегка толкнул ее. Она беззвучно отворилась, и мне сразу бросился в глаза беспорядок в гостиной: кто-то явно рылся в вещах.

— Спускайтесь вниз, — шепнул я родителям. — Идите к машине и ждите меня там.

Деннис Мейлер кивнул и потащил жену по лестнице. Я достал револьвер и шагнул через порог. В доме все было перевернуто вверх дном. Сперва я осмотрел гостиную: этажерки валяются на полу, диванные подушки вспороты. Внимание мое отвлекли рассыпанные по полу предметы, и я не заметил угрожающей фигуры, которая бесшумно подкрадывалась ко мне сзади. Не успел я повернуться, чтобы обойти другие комнаты, как передо мной выросла какая-то тень и распылила мне в лицо баллончик со слезоточивым газом. Глаза ожгло огнем, дыхание перехватило. Ничего не видя, я согнулся пополам — и получил удар по голове.

Дальше — чернота.

* * *

Кафе «Афина», 20.05.

Говорят, Амур всегда является без предупреждения, но в этот раз, навязав Анне дружеский ужин, Амур явно предпочел остаться дома. Джош уже битый час без остановки молол языком. Монолог его был посвящен отваге. Анна давно перестала слушать и смеха ради считала слова «я» и «меня»: они выпрыгивали у него изо рта, словно тараканчики, и с каждым разом становились все противнее. Лорен, не зная, куда девать глаза, допивала пятый бокал белого вина, а Анна довольствовалась безалкогольным коктейлем.

В конце концов Джош, видимо, утомился от собственных речей, схватил стакан с водой и залпом выпил, для чего ему пришлось умолкнуть. После благословенного мига тишины он, повернувшись к Анне, чопорно спросил:

— А ты, Анна, кем работаешь? Лорен мне так и не сказала.

Ровно в эту секунду у Анны зазвонил телефон. Увидев номер на дисплее, она сразу поняла, что дело срочное.

— Простите, я должна ответить на звонок.

Она встала из-за стола, отошла на несколько шагов, но почти сразу вернулась и сообщила, что, к несчастью, ей надо бежать.

— Уже? — На лице Джоша читалось разочарование. — Но мы даже не успели познакомиться…

— Я все про тебя знаю, это было… впечатляюще.

Она чмокнула Лорен и ее мужа, сделала Джошу ручкой, явно имея в виду «до невстречи!», и быстро вышла с террасы. Бедняге Джошу она, похоже, приглянулась — он выбежал за ней на тротуар.

— Тебя, может, подбросить? — спросил он. — У меня…

— «Мерседес» купе, — перебила она. — Знаю, ты мне это успел сообщить дважды. Очень мило с твоей стороны, но вот моя машина.

Она открыла багажник. Джош по-прежнему торчал за спиной.

— Я попрошу у Лорен твой телефон, я сюда часто забегаю, можем выпить кофе.

— Отлично, — ответила Анна, только чтобы он наконец отстал, и открыла огромную матерчатую сумку, занимавшую весь багажник.

Но Джош не унимался:

— Вообще-то ты так и не сказала, кем работаешь.

Не успел он договорить, как Анна вытащила из сумки бронежилет и натянула на себя. Поправляя застежки на поясе, она взглянула на Джоша: глаза у него вылезли на лоб, он как завороженный таращился на светоотражающую нашивку с надписью прописными буквами: полиция.

— Я помощник шефа полиции Орфеа, — сказала она, доставая кобуру с револьвером и пристегивая ее на пояс.

Остолбеневший Джош глядел на нее, разинув рот. Она села в немаркированную машину и рванула с места, расцветив спускавшиеся сумерки синими и красными проблесками маячков, потом включила сирену и умчалась. Прохожие провожали ее взглядами.

По словам диспетчера, в одном из домов неподалеку произошло нападение на сотрудника полиции штата. На место были вызваны все свободные патрули и дежурный офицер.

Анна на полной скорости неслась по Мейн-стрит; люди на переходах отпрыгивали назад на тротуар, машины по обе стороны прижимались к бордюру при ее приближении. Она мчалась по средней полосе, выжимая до упора педаль акселератора. Сказывался опыт экстренных вызовов в Нью-Йорке в час пик.

Когда она подъехала к дому, полицейский патруль был уже на месте. В подъезде она столкнулась с коллегой, спускавшимся по лестнице, и тот крикнул:

— Подозреваемый удрал через черный ход!

Анна бросилась через весь первый этаж к пожарному выходу. За ним открывалась пустынная улочка. Вокруг стояла странная тишина. Она прислушалась и, не услышав ни звука, побежала дальше, к маленькому пустынному парку. Здесь тоже все было тихо.

Ей почудился какой-то звук в зарослях, она выхватила револьвер из кобуры и бросилась в парк. Никого. Вдруг вдали как будто мелькнула бегущая тень. Она пустилась было следом, но быстро потеряла ее из виду и остановилась, запыхавшаяся, растерянная. В висках стучала кровь. За живой изгородью послышался какой-то шорох; она медленно, с колотящимся сердцем, подошла поближе. В кустах явно кто-то крался. Улучив момент, она с криком «стой!» прыгнула вперед и наставила на подозреваемого револьвер. Перед ней стоял Монтейн, тоже с поднятым револьвером.

— Блин, Анна, ты охренела? — заорал он.

Она со вздохом убрала револьвер и согнулась пополам, переводя дыхание.

— Ты что тут делаешь, Монтейн?

— Это я у тебя хотел спросить! Ты сегодня вечером не на службе!

Монтейн, помощник шефа полиции, фактически был ее начальником. Сама она была всего лишь вторым замом.

— Я на дежурстве, — объяснила Анна. — Меня вызвал диспетчер.

— Черт, я же его чуть не сцапал! — злился Монтейн.

— Сцапал? Я раньше тебя приехала. У здания была только патрульная машина.

— Я по той улице, что сзади. А ты должна была сообщить свои координаты по радио. Напарники поступают так. Обмениваются информацией, а не строят из себя супергероев.

— Я была одна, и без радио.

— У тебя что, радио в машине нет? Ты задолбала, Анна! Ты тут с первого дня всех задолбала!

Он сплюнул и двинулся к дому. Анна пошла за ним. Вся Бендам-роуд была теперь запружена полицейскими машинами.

— Анна! Монтейн! — издали окликнул их Рон Гулливер.

— Шеф, мы его упустили! — пробурчал Монтейн. — Я его чуть не словил, да тут Анна бардак устроила, как всегда.

— Да иди ты в пень, Монтейн! — крикнула она.

— Сама иди! — взорвался Монтейн. — Катись домой, это мое дело!

— Нет, мое! Я раньше тебя приехала.

— Будь добра, отстань от нас от всех и вали отсюда! — зарычал Монтейн.

Анна обернулась к Гулливеру, призывая его в свидетели:

— Шеф… может, вы вмешаетесь?

Гулливер терпеть не мог конфликты.

— Ты не на службе, Анна, — умиротворяюще произнес он.

— Я на дежурстве!

— Оставь это дело Монтейну, — отрезал Гулливер.

Монтейн торжествующе осклабился и направился к дому, оставив Анну наедине с Гулливером.

— Это несправедливо, шеф! — вспыхнула она. — Почему вы позволяете Монтейну так со мной разговаривать?

Но Гулливер не желал ничего слушать.

— Ради бога, Анна, давай обойдемся без сцен! — добродушно попросил он. — На нас все смотрят. Это сейчас совершенно лишнее. — Он с любопытством взглянул на нее. — Ты со свидания, что ли?

— С чего вы взяли?

— Губы накрасила.

— Я часто крашу губы.

— Нет, тут другой случай. Вид у тебя такой, как будто ты со свидания. Может, тебе лучше вернуться? Увидимся завтра на службе.

Гулливер в свою очередь двинулся к дому. Она осталась одна. Вдруг кто-то ее окликнул. Она оглянулась. К ней подошел Майкл Берд, главный редактор «Орфеа кроникл»:

— Анна, что случилось?

— Без комментариев, я не при делах, — отрезала она.

— Скоро будешь при делах, — улыбнулся он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ха, когда возглавишь городскую полицию! Вы из-за этого ругались с Монтейном?

— Не понимаю, о чем ты, Майкл.

— Да неужели? — наигранно удивился тот. — Все знают, что следующим шефом полиции будешь ты.

Она молча пошла к своей машине. Сняла бронежилет, бросила его на заднее сиденье и тронулась с места. Можно было вернуться в кафе «Афина», но у нее пропало всякое желание. Дома она устроилась под навесом на крыльце, с бокалом вина и сигаретой. Вечер выдался теплый.

Анна Каннер

В Орфеа я приехала в субботу, 14 сентября 2013 года.

Дорога от Нью-Йорка заняла от силы часа два, но мне показалось, что я обогнула весь земной шар. Вместо небоскребов Манхэттена я оказалась в мирном городке, залитом вечерним солнцем. Я поехала по Мейн-стрит, потом свернула в свой новый квартал, к арендованному дому. Ехала медленно, разглядывала прохожих, детишек, толпившихся около фургона торговца мороженым, добропорядочных соседей, возившихся на клумбах и грядках. Вокруг царил абсолютный покой.

Вот наконец и мой дом. Передо мной открывалась новая жизнь. От прежней осталась только мебель, которую доставили из Нью-Йорка. Я достала ключ, открыла входную дверь, вошла в темный холл и включила свет. К моему изумлению, весь пол оказался заставлен коробками. Я обежала весь первый этаж: мебель не распакована, наверх ничего не поднято, ящики с моими вещами свалены в комнатах.

Я немедленно позвонила в транспортную компанию, с которой заключила договор. Но дама на другом конце провода нелюбезно ответила: «Вы ошибаетесь, миссис Каннер. Ваши бумаги лежат передо мной. Вы, по-видимому, не там поставили галочку. У вас заказана доставка, но не распаковка». В трубке раздались короткие гудки. Я снова вышла из дома, чтобы не видеть весь этот хаос, и в досаде уселась на ступеньки крыльца. Вдруг передо мной выросла какая-то фигура, в каждой руке у нее была бутылка пива. Фигура оказалась моим соседом Коди Иллинойсом. До этого мы с ним виделись дважды: когда я смотрела дом и когда приезжала подготовить переезд, подписав договор об аренде.

— Хотел сказать вам «добро пожаловать», Анна.

— Вы очень любезны, — хмуро сказала я.

— А вы, похоже, не в настроении, — отозвался он.

Я пожала плечами. Он протянул мне бутылку пива и сел рядом. Я рассказала про свои злоключения с переездом, он вызвался помочь распаковать вещи, и через несколько минут мы уже подняли кровать в комнату, предназначенную для спальни. Я спросила:

— Что мне делать, чтобы меня здесь приняли?

— Не берите в голову, Анна. Люди вас оценят. Вообще-то можете летом устроиться волонтером на театральный фестиваль. Работа на таком мероприятии очень сплачивает.

Коди был первым человеком, с которым я подружилась в Орфеа. Он держал чудный книжный магазин на Мейн-стрит, вскоре ставший для меня вторым домом.

В тот вечер, когда я после ухода Коди распаковывала коробки с одеждой, мне позвонил бывший муж.

— Анна, что за шутки? — услышала я, не успев снять трубку. — Уехала из Нью-Йорка и даже не попрощалась!

— Мы с тобой давно попрощались, Марк.

— И тебе меня не жалко?

— Зачем ты звонишь?

— Захотелось с тобой поговорить, Анна.

— А мне не хочется с тобой говорить, Марк. Мы разошлись. Окончательно. Точка.

Он пропустил мою фразу мимо ушей.

— Я сегодня ужинал с твоим отцом. Это было потрясающе.

— Слушай, оставь в покое моего отца.

— Я что, виноват, что он меня обожает?

— Зачем ты мне все это говоришь, Марк? В отместку?

— Ты не в духе, Анна?

— Да, — вспылила я, — не в духе! У меня вся мебель разобрана на составные части, я не знаю, как ее собрать, и мне, конечно, нечем заняться, кроме как выслушивать твои стенания!

Я сразу пожалела о своих словах. Конечно же он за них уцепился и собрался мчаться на помощь:

— Тебе помочь? Я уже в машине, выезжаю!

— Нет, только не это!

— Через два часа буду. Будем всю ночь собирать мебель, строить мир заново… Как в старое доброе время.

— Марк, я запрещаю тебе приезжать.

Я нажала на отбой и выключила телефон, чтобы он оставил меня в покое. Но наутро меня ожидал неприятный сюрприз: на крыльце стоял Марк.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросила я, открыв дверь.

— Какой сердечный прием! — расплылся он в улыбке. — Приехал тебе помочь.

— Кто тебе дал мой адрес?

— Твоя мама.

— О нет, я ее убью!

— Анна, она мечтает, чтобы мы снова были вместе. Она хочет внуков!

— Прощай, Марк.

Я хотела захлопнуть дверь у него перед носом, но он придержал ее.

— Подожди, Анна, дай я хотя бы тебе помогу.

Одной мне было не справиться, и я согласилась. К тому же он ведь все равно уже приехал. Мне были исполнены все трюки идеального мужчины: Марк расставил мебель, развесил по стенам картины и повесил люстру.

— Ты тут будешь жить одна? — спросил он под конец, сверля очередную дырку.

— Да, Марк. Тут я начну новую жизнь.

* * *

В следующий понедельник я первый раз пришла на работу в полицию Орфеа. В восемь утра я стояла у окошка приемной, в штатском.

— Что у вас? Жалоба? — спросил полицейский, не поднимая глаз от газеты.

— Нет, — ответила я. — Я ваша новая коллега.

Он уставился на меня и, дружески улыбнувшись, крикнул куда-то назад: «Парни, она здесь!» В следующий момент передо мной вырос целый полицейский отряд, разглядывавший меня, словно диковинную зверушку. Шеф Гулливер вышел вперед и сердечно протянул мне руку: «Добро пожаловать, Анна!»

Приняли меня тепло. Я поздоровалась по очереди со всеми новыми коллегами, мы перекинулись парой слов, мне принесли кофе, засыпали вопросами. Кто-то весело крикнул: «Чуваки, я скоро поверю в Санта-Клауса: старый заскорузлый коп уходит в отставку, а на его место садится роскошная девица!» Они дружно расхохотались. К несчастью, благодушная атмосфера царила недолго.

Джесси Розенберг

Пятница, 27 июня 2014 года

29 дней до открытия фестиваля


На рассвете я выехал в Орфеа.

Мне обязательно надо было выяснить, что произошло накануне в квартире Стефани. Гулливер считал, что это просто ограбление. Я в это не верил ни секунды. Криминалисты из полиции штата работали в квартире до поздней ночи, искали отпечатки, но ничего не нашли. Со своей стороны, я склонялся к мысли, что нападавший был мужчиной — судя по силе удара.

Нужно было найти Стефани. Я чувствовал, что время поджимает. Выехав на 17-е шоссе, я перед въездом в город, на последнем прямом отрезке, прибавил скорость, но не включил ни маячок, ни сирену.

Только миновав дорожный щит, обозначавший границу Орфеа, я заметил спрятавшийся за ним немаркированный полицейский автомобиль, который немедленно пустился за мной в погоню. Я затормозил у обочины и увидел в зеркало заднего вида, как из машины выходит красивая женщина в форме и направляется ко мне. Так я познакомился с первым человеком, согласившимся помочь мне распутать это дело, — с Анной Каннер.

Когда она подошла к открытому окну моей машины, я с улыбкой показал ей свой полицейский жетон.

— Капитан Джесси Розенберг, — прочитала она. — Срочный вызов?

— По-моему, я вас вчера вечером видел мельком на Бендам-роуд. Я тот самый коп, на которого напали.

— Помощник шефа полиции Анна Каннер, — представилась женщина. — Как ваша голова, капитан?

— С головой все отлично, спасибо. Но, признаться, мне не дает покоя то, что произошло в этой квартире. Гулливер считает, что это ограбление, а мне не верится. И я все думаю, не вляпался ли в какое-то очень странное дело.

— Гулливер — безмозглый осел, — сказала Анна. — Расскажите лучше про это свое дело, мне интересно.

Я понял, что Анна может быть для меня ценной союзницей в Орфеа. Впоследствии выяснилось, что она еще и незаурядный коп. Я предложил:

— Анна, можно обращаться к тебе по имени? Давай выпьем кофе, я тебе все расскажу.


Через несколько минут мы уже сидели в маленьком спокойном придорожном кафе-магазине, и я объяснял Анне, с чего все началось: как Стефани Мейлер подошла ко мне в начале недели и рассказала про свое расследование убийства четырех человек в Орфеа в 1994 году.

— Что это за убийства 1994 года? — спросила Анна.

— Убили мэра Орфеа и всю его семью, — пояснил я. — И еще случайную женщину на улице, она вышла на пробежку. Самая настоящая бойня. Случилось это вечером, в день, когда в Орфеа открылся первый театральный фестиваль. А главное, это было мое первое крупное дело. Мы с напарником, Дереком Скоттом, тогда его раскрыли. Но в понедельник Стефани специально приходила мне сказать, что мы, по ее мнению, ошиблись: расследование не завершено, а настоящего преступника мы не нашли. С тех пор она пропала, а вчера кто-то проник в ее квартиру.

Анну мой рассказ явно заинтриговал. Выпив кофе, мы вдвоем отправились домой к Стефани. Квартира была заперта и опечатана, но родители дали мне свой ключ.

Внутри все было перевернуто вверх дном, вещи в полном беспорядке. В нашем распоряжении был один-единственный непреложный факт: дверь в квартиру не взломали.

— Мейлеры-старшие говорят, что второй ключ был только у них, — сказал я. — А значит, у того, кто сюда проник, был ключ Стефани.

Я уже рассказал Анне, что Стефани прислала сообщение Майклу Берду, главному редактору «Орфеа кроникл», поэтому она сразу предположила:

— Если у кого-то есть ключ Стефани, значит, у него может быть и ее мобильник.

— Ты хочешь сказать, что эсэсмэску послала не она? Тогда кто?

— Кто-то, кто хотел выиграть время.

Я вытащил из заднего кармана конверт, который достал накануне из почтового ящика, и протянул Анне:

— Это выписка с кредитной карты Стефани. В начале месяца она ездила в Лос-Анджелес, и нам еще надо выяснить зачем. По моим сведениям, с тех пор она никуда не летала. Стало быть, если она уехала добровольно, то только на машине. Я объявил в розыск ее номера; если она где-то в пути, дорожная полиция быстро ее найдет.

— Ты времени даром не терял, — уважительно сказала Анна.

— Время терять нельзя, — ответил я. — Еще я запросил детализацию ее звонков и выписку с кредитки за последние месяцы. Надеюсь, сегодня к вечеру получу.

Анна быстро пробежала глазами выписку.

— Последний раз она использовала кредитную карту в понедельник вечером, в 21.55, в «Кодиаке». Это ресторан на Мейн-стрит. Поехали туда. Может быть, кто-то что-то видел.


«Кодиак Гриль» находился в конце Мейн-стрит. Управляющий, справившись с графиком работы на неделю, указал нам, кто из персонала был на месте в понедельник вечером. Одна из опрошенных официанток узнала Стефани по фото, которое мы ей показали.

— Да, помню ее. Была здесь в начале недели. Красивая девушка, и одна.

— Вы заметили что-то особенное? Ведь к вам каждый день ходит множество посетителей, а вы запомнили именно ее.

— Она не первый раз приходила. Всегда просила один и тот же столик. Говорила, что ждет кого-то, но никто не приходил.

— А что было в понедельник?

— Она пришла около шести вечера, в начале моей смены. Сидела и ждала. Потом заказала салат «Цезарь» и колу и в конце концов ушла.

— Точно, около десяти.

— Возможно. Время я не помню, но она долго сидела. Расплатилась и ушла. Вот все, что я помню.

Выйдя из «Кодиака», мы заметили, что в соседнем здании расположен банк с банкоматом на улице.

— Там обязательно должны быть камеры слежения, — сказала Анна. — Возможно, Стефани в понедельник на них попала.

Спустя пару минут мы сидели в тесном кабинете банковского охранника, и тот показывал нам, куда направлены разные камеры в здании. Одна смотрела на тротуар, на ней была видна терраса «Кодиака». Охранник прокрутил нам понедельничные записи, начиная с 18.00. Я вглядывался в прохожих на экране и вдруг увидел ее.

— Стоп! — закричал я. — Это она, это Стефани.

Охранник остановил картинку.

— Теперь медленно отмотайте назад, — попросил я.

Стефани на экране пошла задом наперед. Сигарета у нее во рту стала целой, потом она поднесла к ней золотистую зажигалку, взяла двумя пальцами и убрала в пачку, а пачку положила в сумку. Отошла еще назад, свернула с тротуара к синей компактной машинке и уселась в нее.

— Это ее машина, — сказал я. — Двухдверная синяя «мазда». Я видел, как она в нее садилась на парковке окружного отделения полиции штата.

Я попросил охранника прокрутить запись вперед, и мы увидели, как Стефани выходит из машины, зажигает сигарету, выкуривает ее на ходу и направляется к «Кодиаку».

Затем мы промотали запись до 21.55, когда Стефани расплатилась за ужин кредитной картой. Через две минуты она показалась на экране снова. Взвинченной походкой подошла к машине. Прежде чем сесть в нее, достала из сумки телефон. Кто-то ей звонил. Она поднесла телефон к уху, звонок был очень короткий. Сама она явно не говорила, только слушала. Нажав на отбой, она села в кабину и с минуту сидела неподвижно. Ее было отчетливо видно через ветровое стекло. Потом она поискала в телефоне номер, позвонила, но тут же нажала на отбой. Как будто звонок не проходил. Подождала пять минут за рулем. Явно нервничала. Потом позвонила снова — на этот раз с кем-то поговорила. Звонок длился секунд двадцать. Наконец машина тронулась, двинулась на север и скрылась из виду.

— Похоже, это последнее изображение Стефани Мейлер, — пробормотал я.


После полудня мы долго опрашивали подруг Стефани. Большинство жили в Саг-Харборе, где она родилась.

Никто из них с понедельника не имел от Стефани никаких вестей, все тревожились. Тем более что Мейлеры-старшие тоже их всех обзвонили и добавили беспокойства. Все пытались с ней связаться — и по телефону, и по электронной почте, и через социальные сети, стучались к ней в дверь. Безуспешно.

Из разговоров выходило, что Стефани была женщиной порядочной во всех отношениях. Не кололась, пила немного, прекрасно со всеми ладила. Друзья знали про ее личную жизнь больше, чем родители. Одна из подруг сказала, что недавно познакомилась с ее парнем:

— Да, был один тип, некий Шон, она с ним однажды на вечеринку приходила. Это было очень странно.

— Что именно странно?

— Химия между ними. Что-то не ладилось.

Другая подруга утверждала, что Стефани вся в работе:

— В последнее время мы со Стефани почти не виделись. Она говорила, что у нее куча работы.

— А над чем она работала?

— Понятия не имею.

Третья рассказала о ее поездке в Лос-Анджелес:

— Да, две недели назад она летала в Лос-Анджелес, но просила никому об этом не говорить.

— Зачем она туда ездила?

— Не знаю.

Последним из друзей, кто с ней разговаривал, был Тимоти Волт. Они встречались со Стефани накануне, в воскресенье вечером.

— Она ко мне заходила, — сказал он. — Я был один, мы немножко выпили.

— Она не показалась вам нервной, озабоченной? — спросил я.

— Нет.

— Что за человек Стефани?

— Она гениальная девушка, блестящая, даже больше, но характер у нее тот еще, упрямая как осел. Если что взбредет ей в голову, ни за что не отступится.

— Она вам рассказывала, над чем работает?

— Немного. Говорила, что затеяла сейчас очень большой проект, но в детали не вдавалась.

— Какого рода проект?

— Книгу. Во всяком случае, она потому и вернулась в наши края.

— Как так?

— У Стефани непомерные амбиции. Она мечтает стать знаменитым писателем и своего добьется. На жизнь она до сентября месяца зарабатывала на стороне, в каком-то литературном издании… забыл название…

— Да, — кивнул я, — в «Нью-Йорк литерари ревью».

— Точно, он самый. Но вообще-то это была просто подработка, счета оплачивать. Она, когда уволилась, говорила, что хочет вернуться в Хэмптоны, чтобы спокойно писать. Помню, однажды она сказала: «Я здесь только затем, чтобы написать книгу». По-моему, ей нужно было свободное время и покой, и здесь она их нашла. Иначе с чего бы ей работать внештатником в какой-то местной газетенке? Она честолюбивая, я же говорю. Ей луну с неба надо. Если переехала в Орфеа, значит, на то была веская причина. Может, не могла сосредоточиться в нью-йоркской суете. Писатели ведь часто живут за городом, верно?

— Где она писала?

— Наверно, дома.

— На компьютере?

— Понятия не имею, откуда мне знать.

Когда мы выходили от Тимоти Волта, Анна обратила мое внимание на то, что дома у Стефани компьютера не было.

— Или его унес вчерашний вечерний визитер, — ответил я.

Раз уж мы приехали в Саг-Харбор, то заодно зашли к родителям Стефани. Те ничего не знали про парня по имени Шон, и компьютер Стефани у них не оставляла. На всякий случай мы попросили разрешения взглянуть на комнату Стефани. Она не жила там с тех пор, как окончила школу, и внутри все осталось, как было: постеры на стенах, спортивные кубки, мягкие игрушки на кровати и школьные учебники.

— Стефани уже много лет здесь не ночевала, — сказала Труди Мейлер. — После школы уехала в университет, жила в Нью-Йорке, пока ее в сентябре не уволили из «Нью-Йорк литерари ревью».

— Есть ли какая-то конкретная причина, почему Стефани поселилась в Орфеа? — спросил я, не упоминая о том, что поведал нам Тимоти Волт.

— Я же вам вчера говорила. Она потеряла работу в Нью-Йорке, ей захотелось вернуться в Хэмптоны.

— Но почему именно в Орфеа? — настаивал я.

— Думаю, потому, что это самый большой город в округе.

Я решил задать еще один вопрос:

— Миссис Мейлер, а в Нью-Йорке у Стефани не было врагов? Может, она с кем-то поссорилась?

— Нет, ничего похожего.

— Она жила одна?

— Они снимали квартиру вместе с одной молодой женщиной, та тоже работала в «Нью-Йорк литерари ревью». С Элис Филмор. Мы ее однажды видели, когда Стефани решила уехать из Нью-Йорка и мы помогали ей забрать какую-то мебель. У нее и было-то всего ничего, мы все отвезли прямо к ней на квартиру в Орфеа.

Ничего не обнаружив ни дома у Стефани, ни у ее родителей, мы решили вернуться в Орфеа и взглянуть на ее компьютер в редакции «Орфеа кроникл».

В редакцию газеты мы приехали в пять часов вечера. Майкл Берд показал нам столы сотрудников. Ткнул пальцем в стол Стефани. На нем царил порядок: монитор, клавиатура, пачка носовых платков, астрономическое количество одинаковых ручек в чайной чашке, блокноты и несколько отдельных листков. Я быстро просмотрел их и, не найдя ничего особо интересного, спросил:

— Кто-то мог в последние дни получить доступ к компьютеру без ее ведома?

С этими словами я нажал на кнопку, чтобы включить машину.

— Нет, — ответил Майкл, — все компьютеры защищены индивидуальным паролем.

Компьютер не включался, и я еще раз нажал на кнопку.

— Значит, никто не имел возможности проникнуть в компьютер Стефани без ее ведома?

— Никто, — заверил Майкл. — Пароль знает только Стефани и больше никто. Даже у нашего айтишника его нет. Кстати, не понимаю, как вы собрались смотреть ее компьютер, если у вас нет пароля.

— Не волнуйтесь, у нас есть специалисты, они этим займутся. Хоть бы он включился наконец.

Я нагнулся и заглянул под стол, проверить, подключен ли к сети системный блок, но системного блока не было. Не было вообще ничего.

Я поднял голову и спросил:

— Где компьютер Стефани?

— Там, где же ему еще быть, — ответил Майкл.

— Нет, там пусто!

Майкл и Анна тоже посмотрели под стол и убедились, что там нет ничего, кроме болтающихся кабелей. Потрясенный Майкл воскликнул:

— Кто-то украл компьютер Стефани!


В 18.30 вдоль фасада «Орфеа кроникл» выстроилась вперемешку целая туча машин полиции Орфеа и полиции штата.

В редакции сотрудник-криминалист подтвердил, что речь идет о краже со взломом. Мы с Анной и Майклом гуськом проследовали за ним в подсобное помещение в подвале, служившее одновременно чуланом и запасным выходом. В глубине комнаты была дверь, выходившая на крутую лестницу; по ней можно было выйти на улицу. Стоило лишь просунуть руку через разбитое стекло, повернуть ручку и открыть дверь.

— Вы никогда не спускаетесь в это помещение? — спросил я у Майкла.

— Никогда. В подвал никто не ходит. Тут только архивы, они никому не нужны.

— Ни сигнализации, ни камер слежения нет? — поинтересовалась Анна.

— Нет, кто за них будет платить? Честное слово, будь у нас деньги, мы бы сперва канализацию починили.

— Мы пытались найти отпечатки на дверных ручках, — пояснил криминалист, — но там столько отпечатков и всякой грязи, что использовать их невозможно. Возле стола Стефани мы тоже ничего не нашли. По-моему, он вошел через эту дверь, поднялся на первый этаж, забрал компьютер и тем же путем вышел.

Мы вернулись в помещение редакции.

— Майкл, это мог сделать кто-то из сотрудников? — спросил я.

— Да никогда в жизни! — оскорбился Майкл. — Как вам такое могло в голову прийти? Я полностью доверяю своим журналистам.

— Тогда объясните, откуда посторонний мог знать, который из компьютеров принадлежит Стефани?

— Не имею представления, — вздохнул Майкл.

— Кто первым приходит сюда по утрам? — спросила Анна.

— Ширли. Обычно она по утрам открывает офис.

Мы позвали Ширли, и я спросил:

— Вы не замечали ничего необычного в последнее время, когда приходили утром на работу?

Ширли задумалась, напрягла память и вдруг просияла:

— Сама я ничего не видела. Но действительно, во вторник утром Ньютон, один из журналистов, сказал, что его компьютер включен. Он знал, что накануне его выключил, он последним уходил. Устроил мне сцену, говорил, что кто-то без его ведома включал его компьютер, но я подумала, что он просто сам забыл его выключить.

— Где стол Ньютона? — спросил я.

— Рядом со столом Стефани.

Я нажал на кнопку включения компьютера: им за это время уже пользовались, значит, на кнопке все равно уже не могло быть пригодных отпечатков. Монитор зажегся:

ЭТОТ КОМПЬЮТЕР: НЬЮТОН

ПАРОЛЬ:

— Он включил первый попавшийся компьютер, — сказал я. — Увидел имя и понял, что не тот. Тогда включил следующий, и высветилось имя Стефани. Искать дальше было незачем.

— Что доказывает, что это сделал кто-то не из редакции, — облегченно вздохнул Майкл.

— Прежде всего, это говорит о том, что кража произошла в ночь с понедельника на вторник, — продолжал я. — То есть в ночь, когда Стефани пропала.

— Стефани пропала? — удивленно переспросил Майкл. — Что значит пропала?

Вместо ответа я попросил:

— Майкл, можете мне распечатать все статьи, написанные Стефани с тех пор, как она стала работать в газете?

— Разумеется. Но скажите наконец, что происходит, капитан? Вы думаете, со Стефани что-то случилось?

— По-моему, да, — подтвердил я. — И боюсь, что-то серьезное.

В дверях редакции мы столкнулись с шефом полиции Гулливером и мэром Орфеа Аланом Брауном; они стояли на тротуаре и обсуждали ситуацию. Мэр меня сразу узнал. Вид у него был такой, словно он увидел привидение.

— Вы здесь? — изумился он.

— Я бы предпочел повидаться с вами при других обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах? — спросил он. — Что вообще происходит? С каких пор полиция штата выезжает на заурядное ограбление?

— Вы не имеете права здесь находиться! — добавил Гулливер.

— В этом городе пропал человек, Гулливер, такие происшествия находятся в ведении полиции штата.

— Пропал человек? — задохнулся мэр.

— Никто никуда не пропадал! — в бешенстве вскричал Гулливер. — У вас нет никаких доказательств, капитан! Вы сообщили в прокуратуру? Коли вы так уверены в себе, то должны были уже это сделать! Может, это я должен им звонить?

Я ничего не ответил и ушел.


В ту ночь, в три часа, в диспетчерскую пожарной части Орфеа поступил звонок: по адресу Бендам-роуд, 77, где жила Стефани Мейлер, произошел пожар.

Дерек Скотт

Вечер 30 июля 1994 года, когда произошло убийство.

Лонг-Айленд мы пересекли за рекордное время и прибыли в Орфеа в 20.55.

Под вой сирены мы свернули на Мейн-стрит, перекрытую по случаю начала театрального фестиваля. Дежуривший там автомобиль местной полиции пропустил нас в оцепленный квартал Пенфилд, куда съехалось множество машин полиции и скорой помощи из всех соседних городов. Пенфилд-лейн обнесли заградительными лентами, за ними толпились зеваки, набежавшие с Мейн-стрит ради такого зрелища.

Мы с Джесси первыми из уголовной полиции прибыли на место. Нас встретил Кирк Харви, шеф полиции Орфеа.

— Сержант Дерек Скотт, полиция штата, — представился я, показывая жетон, — а это мой помощник, инспектор Джесси Розенберг.

— Я шеф полиции Кирк Харви, — отозвался полицейский; в голосе его звучало явное облегчение: наконец можно кому-то передать свои обязанности. — Честно говоря, я вообще не справляюсь. У нас в жизни не случалось ничего подобного. Четверо убитых, просто бойня.

Полицейские сновали туда-сюда, выкрикивали приказы и тут же их отменяли. Я был старшим по званию из присутствующих и решил взять ситуацию в свои руки.

— Перекройте все дороги, — велел я Харви. — Расставьте посты. Я вызову подкрепление из дорожной полиции и попрошу прислать все свободные группы полиции штата.

Метрах в двадцати от нас лежало в луже крови тело женщины в спортивном костюме. Мы медленно приблизились. Полицейский, стоявший рядом на посту, изо всех сил старался не смотреть на труп.

— Ее муж обнаружил. Если хотите его допросить, он в карете скорой помощи, вон там. Но самый кошмар внутри, — сказал Харви, указывая на соседний дом. — Мальчик и его мать…

Мы немедленно направились к дому. Хотели срезать угол и пройти по газону, но ботинки ушли в воду сантиметра на четыре.

— Черт, — ругнулся я, — ноги промочил, теперь наслежу везде. Что у вас тут за потоп? Дождь последний раз шел больше месяца назад.

— Прорвало трубу автополива, сержант, — сказал постовой с крыльца. — Пытаемся перекрыть воду.

— Только ничего не трогайте! — приказал я. — Оставьте все как есть до приезда криминалистов. И огородите газон, пусть все идут по плиткам. Не хватало еще затоптать все место преступления из-за этой лужи.

Я кое-как вытер ноги на ступеньках крыльца, и мы вошли в дом. Дверь была выбита ногой. Прямо перед нами, в коридоре, лежала застреленная женщина. Рядом с ней — открытый, наполовину уложенный чемодан. Справа — маленькая гостиная, в ней тело мальчика лет десяти, также убитого из огнестрельного оружия; он упал на шторы, словно пытался спрятаться, когда его подстрелили. На кухне распростерся на животе в луже крови мужчина лет сорока: явно хотел убежать, но его убили.

Невыносимо воняло мертвечиной и кишками. Мы поскорей вышли из дома — бледные, потрясенные увиденным.

Вскоре нас позвали в гараж мэра. Полицейские обнаружили в багажнике машины другие чемоданы. Мэр с семьей явно собирались уезжать.

* * *

Ночь стояла жаркая. Молодой заместитель мэра Браун обливался потом в своем костюме, торопливо спускаясь по Мейн-стрит и расталкивая толпу. Как только ему сообщили о происшествии, он выскочил из театра и решил добраться до Пенфилд-кресент пешком: наверняка так получится быстрее, чем на машине. Он был прав — в центре не проехать, все забито людьми. На углу Дарем-стрит его обступили встревоженные слухами горожане, все хотели знать, что случилось; но он, ни слова не говоря, пустился бежать как угорелый. Свернул направо к Бендам-роуд и помчался к жилой зоне. Поначалу улицы были пусты, дома стояли с темными окнами. Потом вдали завиднелось какое-то движение. Чем ближе он подходил, тем ярче разгорался свет, мелькали маячки полицейских машин. Толпа любопытных росла на глазах. Кто-то окликал его, но он не обращал внимания и бежал дальше. Пробрался к полицейским ограждениям. Его увидел помощник шефа полиции Рон Гулливер, сразу пропустил. При виде открывшейся сцены Алан Браун сперва растерялся: шум, огни, накрытое белой простыней тело на тротуаре. Он не понимал, куда идти. Но тут с облегчением заметил знакомое лицо: Кирк Харви, шеф полиции Орфеа, как раз беседовал со мной и Джесси.

— Кирк, — бросился к нему Браун, — ради бога, что происходит? Все эти слухи — это правда? Джозеф и его семья убиты?

— Все трое, Алан, — мрачно ответил Харви.

Он мотнул головой в сторону дома, вокруг которого сновали полицейские.

— Мы обнаружили их в доме, всех троих. Не выжил никто.

Харви представил нас заместителю мэра.

— Есть какой-то след? Улики? — обратился к нам Браун.

— Пока ничего, — ответил я. — Мне не дает покоя мысль, что это случилось в день открытия театрального фестиваля.

— Полагаете, это как-то связано?

— Пока рано что-то утверждать. Я вообще не понимаю, что мэр делал дома. Разве ему не надо было быть в Большом театре?

— Да, мы должны были встретиться в семь. Он все не шел, я пытался звонить ему домой, но трубку никто не брал. Пора было начинать спектакль, я экспромтом изобразил вместо Джозефа какую-то вступительную речь, а его кресло так и оставалось пустым. Мне только в антракте сказали, что случилось.

— Алан, — сказал Харви, — в машине Гордона мы обнаружили чемоданы. Он собирался уезжать вместе с семьей.

— Уезжать? Что значит уезжать? Куда?

— У нас пока нет никаких конкретных предположений, — пояснил я. — Но не казалось ли вам, что мэр в последнее время чем-то озабочен? Он вам не говорил, что ему поступают угрозы? Быть может, он опасался за свою безопасность?

— Угрозы? Нет, он ничего такого не говорил. А… можно мне зайти и посмотреть?

— Лучше лишний раз не топтаться на месте преступления, Алан, — остановил его Харви. — Да и зрелище не из приятных. Сущая мясорубка. Малыша убили в гостиной, Лесли, жену Гордона, в коридоре, а самого Джозефа на кухне.

Браун вдруг почувствовал, что его шатает. Ноги подгибались, и он сел прямо на тротуар. Взгляд его снова упал на белую простыню в нескольких десятках метров.

— Но если они все погибли в доме, то кто же там? — показал он на тело.

— Молодая женщина, Меган Пейделин, — ответил я. — Совершала пробежку и, видимо, столкнулась с убийцей, когда он выходил из дома. Ее тоже застрелили.

— Нет, это невозможно! — Браун закрыл лицо руками. — Это какой-то кошмар!

В этот момент к нам подошел Рон Гулливер.

— У прессы много вопросов, — обратился он к Брауну. — Кто-то должен сделать заявление.

— Я… я не уверен, что смогу это выдержать, — бледнея, пробормотал Алан.

— Алан, ты должен, — ответил Харви. — Теперь мэр города — ты.

Джесси Розенберг

Суббота, 28 июня 2014 года

28 дней до открытия фестиваля


В восемь утра, когда город понемногу просыпался, на забитой пожарными машинами Бендам-роуд царила суматоха. Дом, где жила Стефани, превратился в дымящиеся руины. Ее квартира выгорела полностью.

Мы с Анной стояли на тротуаре и смотрели, как пожарные ходят взад-вперед, сматывают шланги и убирают снаряжение. Вскоре к нам подошел их начальник.

— Это поджог, — уверенно произнес он. — Счастье, что никто не пострадал. В здании был только жилец со второго этажа, он успел выбраться. Он-то нам и позвонил. Идемте, хочу вам кое-что показать.

Мы следом за ним вошли в дом и поднялись по лестнице. В воздухе стоял едкий запах гари. Добравшись до площадки третьего этажа, мы обнаружили, что дверь квартиры Стефани распахнута. Выглядела она совершенно целой. Замочная скважина тоже.

— Как же вы вошли, если не взламывали ни дверь, ни замок? — спросила Анна.

— Именно это я и хотел вам показать, — ответил шеф пожарных. — Когда мы прибыли, дверь была открыта настежь, как сейчас.

— У поджигателя были ключи, — сказал я.

Анна озабоченно взглянула на меня:

— Джесси, по-моему, тот, кого ты здесь застал в четверг вечером, явился довершить свое дело.

Я подошел к порогу и заглянул в квартиру. Там не осталось ничего. Мебель, стены, книги — все превратилось в уголья. Человек, который поджег квартиру, ставил себе единственную цель: сжечь все дотла.


Жилец со второго этажа, Брэд Мелшоу, сидел на ступеньках соседнего дома, завернувшись в одеяло, пил кофе и разглядывал почерневший от огня фасад. По его словам, его смена в кафе «Афина» закончилась около 23.30.

— Я пошел прямо домой. Ничего необычного не заметил. Принял душ, немного посмотрел телевизор и уснул прямо на диване, со мной такое часто бывает. Около трех ночи я вдруг проснулся, как будто кто-то меня толкнул. Вся квартира была в дыму. Я почти сразу понял, что дым идет с лестничной клетки, открыл дверь и увидел, что верхний этаж горит. Сразу спустился на улицу и позвонил с мобильника пожарным. Стефани вроде не было дома. У нее ведь проблемы, да?

— Кто вам сказал?

— Все про это говорят. Городишко-то маленький.

— Вы хорошо знали Стефани?

— Нет. Пересекались, конечно, мы же соседи, но и то редко. Уж больно в разное время работаем. Она сюда в прошлом году переехала, в сентябре. Симпатичная.

— Она вам не говорила, что собирается уехать? Что на время отлучится?

— Нет. Я же говорю, не настолько мы были близки, чтобы она мне что-то рассказывала.

— Она могла попросить вас поливать цветы. Или забирать почту. Нет?

— Она меня никогда ни о чем таком не просила.

Вдруг в глазах Брэда Мелшоу мелькнуло смятение, и он воскликнул:

— Точно! Как я мог забыть? Она тут вечером, на днях, поругалась с полицейским.

— Когда?

— В прошлую субботу.

— Как это было?

— Я возвращался из ресторана, пешком. Около полуночи. Перед домом стояла полицейская машина, Стефани разговаривала с водителем. Говорила: «Ты не можешь со мной так поступить, ты мне нужен». А тот ответил: «Слышать про тебя больше не желаю. Если ты мне опять будешь звонить, я жалобу подам». Тронулся с места и уехал. Она с минуту постояла на тротуаре, вид у нее был совершенно потерянный. Я на углу стоял и все видел. Подождал там, пока она поднимется к себе. Не хотел ее смущать.

— Что за полицейская машина? — спросила Анна. — Полиция Орфеа или другого города? Полиция штата? Дорожная?

— Понятия не имею. Я тогда внимания не обратил. Да и темно было.

Наш разговор прервал мэр Браун, коршуном налетевший на меня:

— Полагаю, вы читали сегодняшнюю газету, капитан Розенберг? — в ярости спросил он и сунул мне под нос «Орфеа кроникл».

На первой полосе красовался портрет Стефани, а над ним — следующий текст:

ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ЭТУ ЖЕНЩИНУ?


Стефани Мейлер, журналистка «Орфеа кроникл», с понедельника не подает о себе вестей. Вокруг ее исчезновения разворачиваются странные события. Полиция штата ведет расследование.

— Я не знал про эту статью, господин мэр, — заверил я.

— Знали или не знали, но это вы устроили всю эту кутерьму! — злился Браун.

Я обернулся к сгоревшему зданию:

— Вы по-прежнему утверждаете, что в Орфеа ничего не происходит?

— Ничего такого, чем не могла бы заняться местная полиция. Может, хоть вы не будете создавать лишний беспорядок? Экономика города и так не на высоте, все рассчитывают на летний сезон и театральный фестиваль, чтобы оздоровить финансы. Если туристы перепугаются, к нам никто не приедет.

— Позволю себе заметить, господин мэр, что речь может идти о крайне серьезном деле…

— У вас нет никаких фактов, капитан. Гулливер мне вчера сказал, что машину Стефани с понедельника никто не видел. А если она просто-напросто уехала? Я тут навел о вас справки, вы, кажется, в понедельник выходите в отставку?

Анна посмотрела на меня как-то странно:

— Джесси, ты уходишь из полиции?

— Никуда я не уйду, пока не распутаю это дело.


Оказалось, что у Брауна длинные руки. Когда мы с Анной, покинув Бендам-роуд, вернулись в отделение полиции Орфеа, мне позвонил мой начальник, майор Маккенна.

— Розенберг, мне беспрерывно названивает мэр Орфеа. Утверждает, что ты сеешь в городе панику.

— Майор, в городе пропала женщина, и это может быть связано с убийствами 1994 года.

— Дело об этих убийствах закрыто, Розенберг. И ты это знаешь не хуже меня: ты же его и закрыл.

— Знаю, майор. Но я начинаю сомневаться, не упустили ли мы тогда чего-нибудь…

— Ты что мне тут городишь?

— Пропала молодая женщина, журналистка, она начала расследование заново. По-моему, это знак, что надо копать дальше.

— Розенберг, — раздраженно произнес Маккенна, — шеф местной полиции говорит, что у тебя нет ни единой зацепки. Ты мне изгадил выходной, а сам прослывешь идиотом за два дня до отставки. Ты этого добиваешься?

Я промолчал, и Маккенна заговорил снова, уже более дружелюбным тоном:

— Послушай. Я сейчас уеду с семейством на озеро Шамплейн, на уикенд. Мобильник забуду дома. До завтрашнего вечера связи со мной не будет, на службу я вернусь в понедельник утром. Даю тебе время до понедельника. Если ты прямо к утру не найдешь и не представишь мне чего-нибудь весомого, то как миленький вернешься в отделение, как будто ничего и не было. Мы выпьем по случаю твоей отставки, и я больше никогда не услышу про эту историю. Ясно?

— Ясно, майор. Спасибо.

Время пошло. Мы сели в кабинете Анны и стали лепить на магнитную доску все, что имелось в нашем распоряжении.

— Судя по показаниям журналистов, кража редакционного компьютера имела место в ночь с понедельника на вторник, — сказал я. — В квартиру залезли в четверг вечером. Наконец, сегодня ночью случился пожар.

— Ты к чему клонишь? — спросила Анна, протягивая мне чашку обжигающего кофе.

— Судя по всему, того, что искал этот человек, в редакционном компьютере не нашлось; поэтому ему пришлось обыскать квартиру Стефани. Видимо, безуспешно, раз он пошел на риск — вернулся на следующий вечер и ее поджег. Зачем ему это делать, если не для того, чтобы уничтожить документы, раз не удалось их похитить?

— Значит, то, что мы ищем, возможно, еще существует в природе! — воскликнула Анна.

— Вот именно, — кивнул я. — Но где?

Я выложил на стол детализацию звонков и выписки с банковской карты Стефани, которые забрал накануне в окружном отделении полиции штата.

— Попробуем для начала понять, кто звонил Стефани, когда она вышла из «Кодиака». — Я порылся в бумажках и извлек список последних исходящих и входящих звонков.

Стефани звонили в 22.03. Потом она сама дважды звонила на один и тот же номер. В 22.05 и в 22.10. Первый звонок длился меньше секунды, второй — 20 секунд.

Анна села за компьютер. Я продиктовал ей номер, с которого Стефани звонили в 22.03, и она ввела его в поисковую систему, чтобы определить абонента.

— Ни фига себе, Джесси!

— Что? — спросил я, бросаясь к экрану.

— Это номер телефонной кабины в «Кодиаке»!

— Кто-то звонил Стефани из «Кодиака» сразу после того, как она оттуда вышла? — удивился я.

— За ней кто-то следил, — сказала Анна. — Все то время, пока она ждала, за ней наблюдали.

Я снова взял список и подчеркнул последний номер, который набрала Стефани. Продиктовал Анне, она ввела его в систему.

Имя, которое высветилось на компьютере, повергло ее в изумление.

— Нет, это какая-то ошибка! — произнесла она, внезапно побледнев.

Она попросила меня повторить номер и яростно заколотила по клавишам, заново вводя ряд цифр.

Я подошел к экрану и прочел написанное на нем имя:

— Шон О’Доннел. В чем дело, Анна? Ты его знаешь?

— Еще бы мне его не знать, — растерянно ответила она. — Это один из моих полицейских. Шон О’Доннел — коп из Орфеа.

* * *

Мы показали распечатку звонков Гулливеру, и он не смог отказать мне в просьбе допросить Шона О’Доннела. Вызвал того с патрулирования, усадил в комнате для допросов. Когда мы с Анной и Гулливером вошли туда, Шон с трудом привстал со стула, словно его не держали ноги.

— Может, скажете, что стряслось? — беспокойно осведомился он.

— Сядь, — бросил Гулливер. — Капитан Розенберг хочет задать тебе несколько вопросов.

Он сел. Мы с Гулливером устроились за столом напротив, Анна встала поодаль, у стены.

— Шон, мне известно, что Стефани Мейлер звонила вам вечером в понедельник, — сказал я. — Вы последний, с кем она пыталась связаться. Что вы от нас скрываете?

Шон закрыл лицо руками.

— Капитан, я полный мудак, — простонал он. — Надо было рассказать Гулливеру. Да я и собирался! Мне так жаль…

— Но вы этого не сделали, Шон! Значит, вы должны все нам рассказать сейчас.

Он тяжело вздохнул и начал:

— Мы со Стефани встречались, недолго. Познакомились в баре какое-то время назад. Это я к ней подошел, она, по правде сказать, была не в восторге. Но все-таки разрешила взять ей бокал вина, и мы немножко поговорили. Я не думал, что из этого что-нибудь выйдет. А потом я ей сказал, что я здешний коп, из Орфеа: тут она как будто сразу включилась. И держаться стала иначе, и всяческий интерес ко мне проявлять. Мы обменялись телефонами, несколько раз встретились. Не больше. Но две недели назад все вдруг закрутилось. Мы переспали. Всего один раз.

— Почему вы расстались? — спросил я.

— Потому что я понял, что ее интересую не я, а архивы отдела.

— Архивы?

— Да, капитан. Очень это было странно. Она мне несколько раз про это говорила. Хотела, чтобы я непременно ее туда отвел. Я думал, она шутит, говорил, что это невозможно, само собой. И вот две недели назад просыпаюсь я в ее постели, а она требует, чтобы я пустил ее в архив. Словно я ей обязан за то, что провел с ней ночь. Меня это жутко задело. Я ушел в бешенстве, дал ей понять, что не желаю ее больше видеть.

— И тебе не стало любопытно, с чего это ее интересует архив? — спросил Гулливер.

— Стало, конечно. Какая-то часть меня страшно хотела это выяснить. Но мне не хотелось показывать Стефани, что мне интересна эта ее история. Я чувствовал, что она мной манипулирует, а мне она нравилась по-настоящему, и мне было больно.

— Вы встречались после этого? — спросил я.

— Один-единственный раз. В прошлую субботу. Она мне в тот вечер несколько раз звонила, а я не брал трубку. Думал, она отстанет, но она названивала беспрерывно. Я был на дежурстве, ее назойливость действовала мне на нервы. В конце концов я разозлился и сказал, чтобы она ждала у своего дома. Я даже из машины не вышел, сказал, что, если она еще раз мне позвонит, я подам жалобу на домогательство. Она ответила, что ей нужна помощь, но я ей не поверил.

— Что точно она сказала?

— Сказала, что ей надо посмотреть одно досье, про здешнее преступление, что у нее какие-то сведения по этому поводу. Сказала: «Есть одно расследование, оно закрыто, но в нем ошибка. Там одна деталь, нечто такое, чего никто тогда не заметил, а оно лежит на поверхности». Для пущей убедительности показала мне руку и спросила, что я вижу. Я ответил: «Твою руку». — «А надо было увидеть пальцы». Я решил, что она со своей рукой и пальцами держит меня за идиота. Она осталась на улице, а я уехал и поклялся себе, что больше она меня не проведет.

— И все?

— И все, капитан Розенберг. Больше мы с ней не разговаривали.

Я немного помолчал, прежде чем выложить свой козырь:

— Не держите нас за дураков, Шон! Мне известно, что вы говорили со Стефани в понедельник вечером, как раз перед тем, как она исчезла.

— Нет, капитан! Мы не разговаривали, честное слово!

Я помахал детализацией звонков и шлепнул ее на стол перед ним.

— Перестаньте врать, здесь написано: вы разговаривали 20 секунд.

— Нет, мы не разговаривали! — воскликнул Шон. — Она мне звонила, это правда. Два раза. Но я не ответил! На второй раз она мне оставила голосовое сообщение. Соединение в самом деле было, как тут и написано, но мы не разговаривали.

Шон не лгал. Порывшись в его телефоне, мы обнаружили сообщение, полученное в понедельник в 22.10, длиной 20 секунд. Я нажал на кнопку прослушивания, и в динамике вдруг зазвучал голос Стефани.

Шон, это я. Мне обязательно надо с тобой поговорить, это срочно. Пожалуйста… [Пауза.] Шон, мне страшно. Мне правда страшно.

В ее голосе сквозила паника.

— Я тогда не стал слушать это сообщение, — объяснил Шон. — Думал, опять какие-то сопли. Прослушал в итоге только в среду, когда в полицию пришли ее родители и заявили, что она пропала. Я не знал, что мне делать.

— Почему вы ничего не сказали? — спросил я.

— Побоялся, капитан. И еще мне было стыдно.

— Стефани считала, что ей угрожают?

— Нет… Во всяком случае, ни разу об этом не упоминала. Она тогда первый раз сказала, что ей страшно.

Переглянувшись с Анной и Гулливером, я сказал:

— Шон, мне нужно знать, где вы были и что делали в понедельник около десяти вечера, когда Стефани пыталась с вами связаться.

— В баре был, в Ист-Хэмптоне. У меня там приятель управляющим, мы с друзьями сидели. Весь вечер. Я вам всех назову, можете проверить.


Несколько свидетелей подтвердили, что в тот вечер, когда Стефани пропала, Шон находился в указанном баре с семи вечера до часу ночи. В кабинете Анны я написал на магнитной доске загадку, которую загадала Стефани: «Что было перед глазами и чего мы не увидели в 1994 году».

Поскольку ей явно хотелось попасть в полицейский архив Орфеа, чтобы ознакомиться с расследованием убийств 1994 года, мы отправились туда. Без труда нашли большую коробку, где должно было храниться нужное досье. Но, к нашему великому изумлению, коробка оказалась пуста. Досье исчезло. Внутри лежал только пожелтевший от времени листок бумаги, на котором было напечатано на пишущей машинке:

Здесь начинается черная ночь.

Будто в начале квеста.

* * *

В нашем распоряжении был один-единственный конкретный факт: звонок из «Кодиака» сразу после того, как Стефани ушла. Мы поехали в ресторан. Нас встретила та самая официантка, которую мы допрашивали накануне.

— Где у вас телефонная кабина? — спросил я.

— Можете воспользоваться телефоном на стойке, — ответила она.

— Вы очень любезны, но я бы хотел взглянуть на телефонную кабину.

Она провела нас в глубину ресторана, где находились два ряда вешалок на стене, туалеты, банкомат, а в углу — таксофон.

— Здесь есть камера слежения? — спросила Анна, разглядывая потолок.

— Нет, в нашем ресторане вообще нет камер.

— Кабиной часто пользуются?

— Не знаю, тут у нас вечно проходной двор. Туалеты для посетителей, но всегда кто-нибудь заходит и невинно спрашивает, есть ли у нас телефон. Мы отвечаем, что есть. Но кто же знает, в самом деле они хотят позвонить или им приспичило. Сейчас ведь у всех мобильники, верно?

В эту самую минуту у Анны зазвонил телефон. Невдалеке от пляжа нашлась машина Стефани.

* * *

Мы с Анной мчались на огромной скорости по Оушен-роуд: она отходила от Мейн-стрит и вела к пляжу Орфеа. В ее конце находилась парковка, где купальщики оставляли машины на любое время и как попало. Зимой здесь стояли лишь автомобили редких любителей прогулок и отцов семейства, приехавших с детьми запускать воздушных змеев. Заполняться она начинала весной, в солнечные дни. А в разгар жаркого лета ее с раннего утра брали с бою; удивительно, сколько машин умудрялось туда набиться.

На обочине, метров за сто до парковки, мы увидели полицейский автомобиль. Стоявший рядом сотрудник помахал нам рукой, и я затормозил. Рядом уходила в лес узкая тропинка.

— Машину заметили гуляющие, — объяснил полицейский. — Похоже, она со вторника здесь стоит. Люди прочитали утреннюю газету и решили, что это как-то связано. Я проверил, номера те самые, это машина Стефани Мейлер.

До машины, чинно запаркованной рядом с тропой, нам пришлось пройти метров двести. Да, это была та самая синяя «мазда», что попала на камеры банка. Я натянул латексные перчатки и быстро обошел ее кругом, рассматривая через стекла кабину. Хотел открыть дверцу, но она была заперта. Анна произнесла вслух то, что вертелось у меня в голове:

— Джесси, думаешь, она в багажнике?

— Есть только один способ это проверить, — ответил я.

Полицейский принес монтировку. Я просунул ее в углубление багажника. Анна стояла за моей спиной, затаив дыхание. Замок поддался без труда, и багажник резко открылся. Я отшатнулся, потом наклонился, заглянул внутрь и убедился, что он пуст.

— Там ничего нет, — сказал я, отходя от машины. — Вызываем криминалистов, пока не затоптали место. Думаю, на сей раз мэр согласится, что пора принимать неотложные меры.


Найденная машина Стефани действительно меняла весь расклад. Брауна известили, он вместе с Гулливером прибыл на место, понял, что пора приступать к поисковой операции и что силами местной полиции здесь не справиться, и вызвал на подмогу полицейские силы из соседних городов.

Через час половина Оушен-роуд была оцеплена вместе с пляжной парковкой. Полиция всего округа прислала своих людей, прибыли патрули полиции штата. У заграждений с обеих сторон собрались кучки зевак.

В лесу криминалисты в белых комбинезонах танцевали вокруг машины Стефани, исследуя там каждый сантиметр. Примчались и кинологи с собаками.

Вскоре шеф кинологов вызвал нас на пляжную парковку.

— Все собаки берут один и тот же след, — сказал он, когда мы подошли. — Идут от машины вот по этой петляющей в траве дорожке и доходят досюда.

Он указал пальцем на тропку, по которой гуляющие срезали путь от пляжа до лесной дороги.

— Собаки останавливаются на парковке. Тут, где я стою. И теряют след.

Полицейский стоял в буквальном смысле посредине парковки.

— И что это значит? — спросил я.

— Что здесь она села в машину, капитан. И на этой машине уехала.

Мэр обернулся ко мне:

— Что скажете, Розенберг?

— Скажу, что Стефани кто-то ждал. У нее была назначена встреча. Человек, с которым она должна была встретиться в «Кодиаке», сидел за столиком в глубине и следил за ней. Она выходит из ресторана, человек звонит ей из телефонной кабины и назначает встречу на пляже. Стефани встревожена: она рассчитывала встретиться с ним в людном месте, а теперь ей надо ехать на пляж, где в это время никого нет. Она звонит Шону, тот не отвечает. В конце концов она решает оставить машину на лесной тропе. Может, чтобы обеспечить себе путь к отступлению? Или чтобы проследить, когда приедет ее таинственный незнакомец? Так или иначе, машину она запирает. Спускается к парковке и садится в машину того, с кем разговаривала. Куда ее увезли? Одному богу известно.

Повисла леденящая пауза. Потом Гулливер пробормотал, словно осознав наконец масштабы случившегося:

— Так начинается история исчезновения Стефани Мейлер.

Дерек Скотт

В тот вечер, 30 июля 1994 года, первые криминалисты из полиции штата и наш шеф, майор Маккенна, прибыли на место преступления не сразу. Оценив ситуацию, Маккенна отвел меня в сторону и спросил:

— Дерек, это ты первым приехал в Орфеа?

— Да, майор, — ответил я. — Мы с Джесси тут уже больше часа. Раз я старший по званию, мне пришлось принимать некоторые решения, в частности перекрыть дороги.

— Правильно. И ситуация, похоже, под контролем. Ты способен взяться за это дело?

— Да, майор. Почту за честь.

Я чувствовал, что Маккенна колеблется.

— Это будет твое первое крупное дело, — сказал он, — а Джесси еще неопытный инспектор.

— У Розенберга отличный нюх, — заверил я. — Положитесь на нас, майор. Мы вас не подведем.

С минуту подумав, майор кивнул:

— Хочется дать вам шанс, Скотт. Вы с Джесси мне нравитесь. Но смотрите не облажайтесь. Ведь когда ваши коллеги узнают, что я доверил вам такое важное дело, крику не оберешься. С другой стороны, могли бы просто быть здесь! Где их всех, к дьяволу, носит? Разъехались по отпускам, что ли? Дебилы недоделанные…

Майор окликнул Джесси и гаркнул в сторону, так чтобы всем было слышно:

— Скотт и Розенберг, поручаю расследование дела вам!


Мы с Джесси были полны решимости оправдать доверие майора. Всю ночь мы провели в Орфеа, собирали первые сведения. Когда я высадил Джесси у его дома в Куинсе, было почти семь утра. Он предложил мне зайти выпить кофе, я согласился. Мы оба валились с ног от усталости, но были слишком взбудоражены, чтобы уснуть. На кухне, пока Джесси возился с кофеваркой, я стал записывать свои соображения.

— Кто мог иметь такой зуб на мэра, чтобы убить его вместе с женой и сыном? — произнес я вслух, написал эту фразу на листочке и прилепил на холодильник.

— Надо расспросить его близких, — предложил Джесси.

— Что все они делали дома во время открытия театрального фестиваля? Они должны были быть в Большом театре. Да еще эти чемоданы с одеждой в машине. По-моему, они собирались уехать.

— Спасались бегством? Но почему?

— Это-то мы и должны выяснить, Джесси.

Я прилепил на холодильник второй листочек, а он написал на нем:

Были ли у мэра враги?

В дверях кухни появилась сонная Наташа — наверно, ее разбудили наши голоса.

— Что такое стряслось вчера вечером? — спросила она, прижимаясь к Джесси.

— Резня, — ответил я.

— «Убийства на театральном фестивале», — прочитала Наташа на дверце, открывая холодильник. — Звучит как хорошая детективная пьеса.

— Может, это она и есть, — кивнул Джесси.

Наташа достала молоко, яйца, муку и, выставив их на стойку, собралась жарить оладьи; налила себе кофе, еще раз взглянула на бумажки и спросила:

— Ну, какие у вас предположения?

Джесси Розенберг

Воскресенье, 29 июня 2014 года

27 дней до открытия фестиваля


Поиски Стефани не давали ровным счетом ничего.

Уже сутки весь округ был на ногах. Тщетно. Подразделения полиции и волонтеры прочесывали окрестности. Приступили к работе группы кинологов и водолазов, был вызван вертолет. Волонтеры расклеивали объявления в супермаркетах, обходили магазины и заправочные станции в надежде, что какой-нибудь посетитель или служащий заметил Стефани. Мейлеры-старшие выступили с заявлением в прессе и на местном телевидении, показали фотографию дочери и призвали всякого, кто ее увидит, немедленно известить полицию.

Все рвались участвовать в общем деле. «Кодиак» угощал прохладительными напитками всех, кто принимал участие в поисках. «Палас дю Лак», один из самых шикарных отелей, расположенных в окрестностях Орфеа, предоставил одну из своих гостиных в распоряжение полиции. Помещение использовалось как сборный пункт волонтеров, желающих присоединиться к операции: оттуда их направляли в зону поисков.

Мы с Анной сидели в ее кабинете в полиции Орфеа и продолжали расследование. Поездка Стефани в Лос-Анджелес оставалась полной загадкой. Именно по возвращении из Калифорнии она внезапно сблизилась с полицейским Шоном О’Доннелом и стала всеми силами рваться в полицейский архив. Что она там могла найти? Мы связались с отелем, где она останавливалась, но ничего полезного нам не сообщили. Зато, разбираясь с ее регулярными поездками в Нью-Йорк — они подтверждались списаниями дорожной пошлины с ее кредитной карты, — мы обнаружили, что у нее было несколько штрафов за парковку в неположенном месте и за превышение времени; ее машина даже побывала на штрафстоянке. Причем произошло это все на одной и той же улице. Анна без труда нашла список находящихся на улице учреждений: рестораны, врачебные кабинеты, адвокатские конторы, хиропрактики, прачечная. А главное — редакция «Нью-Йорк литерари ревью».

— Как это? — удивился я. — Мать Стефани утверждает, что дочь в сентябре уволили из «Нью-Йорк литерари ревью» и она как раз поэтому переехала в Орфеа. Зачем ей туда ездить? Какой смысл?

— Так или иначе, даты дорожной пошлины совпадают с датами штрафов, — сказала Анна. — И, насколько я вижу, протокол на нее составляли в точках, расположенных неподалеку от здания, где находится редакция журнала. Давай позвоним главному редактору и спросим, — предложила она, доставая телефон.

Номер она набрать не успела: в дверь постучали. Пришел офицер из группы криминалистов полиции штата.

— Принес вам результаты, вот что мы нашли в квартире и в машине Стефани Мейлер, — сказал он, помахав толстым конвертом. — Думаю, вам будет интересно.

Он присел на краешек стола для совещаний.

— Начнем с квартиры. Подтверждаю, мы имеем дело с поджогом. Присутствуют следы горючей жидкости. И подожгла квартиру не Стефани Мейлер — если вы вдруг сомневаетесь.

— Почему не она? — спросил я.

Полицейский показал пластиковый пакет с пачками банкнот:

— Мы обнаружили в квартире десять тысяч долларов наличными. Они были спрятаны в резервуаре итальянской кофемашины, поэтому остались целы.

— В самом деле, на месте Стефани, если бы я хранила дома десять тысяч долларов наличными, я бы их забрала, прежде чем устраивать пожар, — согласилась Анна.

— А в машине что вы нашли? — спросил я полицейского.

— К сожалению, никаких следов ДНК, кроме ДНК самой Стефани. Мы сравнили с пробой, взятой у ее родителей. Зато мы обнаружили весьма загадочную записку под сиденьем водителя. Почерк вроде бы Стефани.

Полицейский снова сунул руку в конверт и вытащил оттуда еще один пакетик. В нем лежал листок, вырванный из школьной тетрадки; на листке было написано:

Черная ночь → Театральный фестиваль в Орфеа

Поговорить с Майклом Бердом

— Черная ночь! — воскликнула Анна. — Как в записке, которую оставили вместо материалов дела об убийстве 1994 года.

— Надо ехать к Майклу Берду, — сказал я. — Похоже, он знает больше, чем изволил нам сообщить.

* * *

Майкла мы нашли в редакции «Орфеа кроникл», в его кабинете. Он подготовил для нас папку со всеми статьями, которые Стефани написала для газеты. В основном речь шла о событиях сугубо местного значения: школьной ярмарке, параде на День Колумба, муниципальном празднестве для одиноких на День благодарения, конкурсе тыкв на Хеллоуин, каком-нибудь мелком ДТП и тому подобном из рубрики происшествий. Пролистывая статьи, я спросил Майкла:

— Сколько Стефани получала в газете?

— Полторы тысячи долларов в месяц, — ответил он. — А почему вы спрашиваете?

— Это может быть важно для расследования. Не буду от вас скрывать: я все еще не могу понять, почему Стефани, уехав из Нью-Йорка, стала писать в Орфеа заметки про День Колумба и конкурс тыкв. Не обижайтесь, Майкл, но это плохо вяжется с образом честолюбивой журналистки, как описали ее родители и друзья.

— Прекрасно понимаю ваш вопрос, капитан. Я и сам его себе задавал. Стефани сказала, что сыта по горло «Нью-Йорк литерари ревью». Ей хотелось чего-то нового. Знаете, она такая идеалистка… Хочет изменить мир. Работа в местной газете для нее вызов, и он ее не пугает, наоборот.

— Думаю, дело в другом, — сказал я и показал Майклу бумажку, найденную в машине Стефани.

— Что это? — спросил Майкл.

— Записка, написана рукой Стефани. Она упоминает театральный фестиваль в Орфеа и добавляет, что хочет с вами об этом поговорить. Что вам известно такого, о чем вы нам не сказали, Майкл?

Майкл вздохнул:

— Я ей обещал никому не говорить… Я слово дал.

— Майкл, — заметил я, — по-моему, вы не сознаете всей серьезности ситуации.

— Это вы не сознаете, — возразил он. — Возможно, у Стефани есть веская причина, почему она решила на время исчезнуть. А вы переполошили жителей и все портите.

— Веская причина? — поперхнулся я.

— Может, она знала, что ей грозит опасность, и решила скрыться. А вы поставили на уши всю округу и подводите ее под удар. Вы даже представить не можете, какое серьезное расследование она ведет; не исключено, что в этот момент ее ищет как раз тот, от кого она прячется.

— Вы хотите сказать — полицейский?

— Не исключено. Она все время темнила. Я ее несколько раз просил рассказать подробнее, но она так и не призналась, в чем дело.

— Очень похоже на Стефани, она на днях и со мной так себя вела, — вздохнул я. — Но как это связано с театральным фестивалем?

В редакции не было ни души, да и дверь кабинета закрыта, но Майкл еще понизил голос, словно боялся, что кто-нибудь его услышит:

— Стефани считала, что на фестивале что-то затевается. Ей надо было расспросить волонтеров, но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Я ей предложил сделать цикл статей для газеты. Идеальное прикрытие.

— Под видом интервью? — удивился я.

— Не совсем под видом, мы же их потом печатали… Я вам уже говорил, у газеты финансовые трудности, а Стефани меня уверяла, что, когда результаты ее расследования будут опубликованы, деньги в кассу потекут рекой. «Когда мы это опубликуем, газету будут рвать из рук», сказала она мне однажды.


Вернувшись в кабинет Анны, мы наконец связались с бывшим патроном Стефани, главным редактором «Нью-Йорк литерари ревью» Стивеном Бергдорфом. Он жил в Бруклине. Анна позвонила ему и включила в телефоне громкую связь, чтобы я тоже слышал разговор.

— Бедняжка Стефани, — расстроился Стивен Бергдорф, когда Анна ввела его в курс дела. — Надеюсь, с ней не случилось ничего серьезного. Она очень умная, отличный журналист и пишет бойко. Такая милая, со всеми так приветлива… Не тот человек, чтобы нажить себе врагов и вообще неприятности.

— Если мои сведения верны, прошлой осенью вы ее уволили.

— Это точно. Просто от сердца оторвал, она такая блестящая девушка. Но летом бюджет журнала сократился, подписка резко упала. Мне ничего не оставалось, как экономить, пришлось с ней расстаться.

— Как она отнеслась к увольнению?

— Как вы догадываетесь, без особого восторга. Но мы остались в добрых отношениях. Я ей даже писал в декабре, спрашивал, как дела. Она сказала, что работает для «Орфеа кроникл» и ей там очень нравится. Я был за нее рад, хоть и слегка удивился.

— Удивился?

— Такая девушка, как Стефани Мейлер, — это уровень «Нью-Йорк таймс», — пояснил Бергдорф. — Что ей делать в заштатной газетенке?

— Мистер Бергдорф, Стефани после увольнения приезжала в редакцию журнала?

— Нет. По крайней мере, насколько я знаю. Почему вы спрашиваете?

— Потому что, по нашим данным, ее машина в последние месяцы часто была запаркована у вашего здания.

* * *

В редакции «Нью-Йорк литерари ревью» в воскресный день было безлюдно. Повесив трубку, Стивен Бергдорф долго сидел в растерянности.

— Что стряслось, Стиви? — спросила двадцатипятилетняя Элис. Она сидела в его кабинете на диване и красила ногти красным лаком.

— Звонили из полиции. Стефани Мейлер пропала.

— Стефани? Она была дура набитая.

— Что значит «была»? — встревожился Стивен. — Ты что-то знаешь?

— Да нет, я сказала «была», потому что после отъезда ни разу ее не видела. Ты прав, она наверняка и сейчас дура.

Бергдорф поднялся из-за стола и в задумчивости уставился в окно.

— Стиви, котик, — нахмурилась Элис, — ты же не будешь угрызаться?

— Если бы ты меня не заставила ее уволить…

— Не начинай, Стиви! Ты сделал то, что должен был сделать.

— Ты с ней после отъезда не общалась?

— Ну, может, по телефону говорила. Что это меняет?

— Господи, Элис, ты же только что сказала, что больше ее не видела!..

— Я и не видела. Но по телефону говорила. Один раз. Две недели назад.

— Ты еще скажи, что сама ей звонила, чтобы поиздеваться! Она знает, почему ее на самом деле уволили?

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что это она мне позвонила, за советом. Беспокойная такая. Говорит: «Мне надо охмурить одного мужика». А я ей: «Да запросто: ты у него сосешь, обещаешь дать, а он тебе взамен клянется в верности до гроба».

— Интересно, про что шла речь. Наверно, надо было сообщить в полицию.

— Никакой полиции… А теперь будь паинькой и замолчи.

— Но…

— Не серди меня, Стиви! Ты знаешь, что бывает, когда ты меня нервируешь. У тебя есть рубашка на смену? А то эта вся жеваная. Давай прихорашивайся, я хочу вечером куда-нибудь пойти.

— Я сегодня не могу, я…

— А я сказала, что хочу куда-нибудь пойти!

Бергдорф понуро вышел из кабинета и поплелся налить себе кофе. Позвонил жене, сказал, что ему нужно срочно доделывать номер и к ужину он не приедет. Нажав на отбой, он закрыл лицо руками. Как он до такого докатился? Как так вышло, что он на шестом десятке связался с этой девчонкой?

* * *

Мы с Анной не сомневались, что деньги, обнаруженные у Стефани, — это один из ключей к расследованию. Откуда у нее дома взялись эти 10 тысяч долларов наличными? Стефани зарабатывала полторы тысячи в месяц; после оплаты жилья и страховки, расходов на машину и еду у нее должно было оставаться всего ничего. Если это личные сбережения, то они бы скорее лежали на счете в банке.

Всю вторую половину дня мы расспрашивали родителей Стефани и ее друзей на предмет этих денег, но так ничего и не выяснили. Родители утверждали, что дочь всегда полагалась только на себя. Получила стипендию на учебу в университете, а потом жила на зарплату. Друзья говорили, что Стефани под конец месяца часто сидела на мели. Они плохо себе представляли, как она могла что-то откладывать.


Уезжая из Орфеа, я, вместо того чтобы выехать по Мейн-стрит прямо на 17-е шоссе, а оттуда на автостраду, почти безотчетно завернул в квартал Пенфилд и добрался до Пенфилд-кресент. Миновал скверик и затормозил перед домом, где двадцать лет назад, когда все началось, жил мэр города Гордон.

Там я стоял довольно долго. По дороге домой мне захотелось заехать к Дереку и Дарле. Сам не знаю зачем: то ли повидать Дерека, то ли просто неохота было сидеть одному, а кроме него, у меня никого не было.

К их дому я подъехал ровно в восемь. Постоял под дверью, не решаясь нажать на звонок. Из дома доносились громкие веселые голоса, все семейство ужинало на кухне. По воскресеньям у Дерека ели пиццу.

Я тихонько подошел к окну и стал смотреть, как они ужинают. У Дерека было трое детей, все еще учились в школе. Старший на будущий год собирался поступать в университет. Вдруг кто-то из них меня заметил. Все повернулись к окну и уставились на меня.

Дерек вышел на крыльцо с бумажной салфеткой в руке, дожевывая кусок пиццы.

— Джесси, — удивился он, — ты чего на улице торчишь? Идем, поужинаешь с нами.

— Нет, спасибо. Не так уж я голоден. Слушай, тут в Орфеа какие-то странные дела творятся…

— Джесси, — вздохнул Дерек, — ты еще скажи, что все выходные там просидел!

Я быстро пересказал ему последние события.

— Больше никаких сомнений, — подытожил я. — Стефани нашла что-то новое про то четверное убийство девяносто четвертого года.

— Это только твои предположения, Джесси.

— Но послушай! — воскликнул я. — Есть эта бумажка с «Черной ночью», которую нашли в машине Стефани, записка с теми же самыми словами лежит в коробке вместо полицейского досье об этом убийстве, а само досье исчезло! Причем она связывает это все с театральным фестивалем, который, как ты помнишь, проходил первый раз именно в 1994 году! Это называется никаких фактов?

— Ты видишь связи, которые хочешь видеть, Джесси! Ты хоть понимаешь, что означает пересмотреть дело 1994 года? Это означает, что мы тогда сели в лужу.

— А если мы в самом деле сели в лужу? Стефани сказала, что мы упустили главную деталь, а та лежала прямо у нас перед глазами.

— И что мы тогда сделали не так, интересно? — разозлился Дерек. — Ты мне скажи, Джесси, что мы сделали не так?! Ты же прекрасно помнишь, насколько тщательно мы работали. Досье такое, что комар носу не подточит! По-моему, тебя перед уходом из полиции одолели дурные воспоминания. Нельзя вернуться в прошлое, сделанного не воротишь! Так какого черта тебе не сидится? Зачем пересматривать дело?

— Потому что так надо!

— Никому это не надо, Джесси! Ты с завтрашнего дня больше не коп. Что ты лезешь в какое-то говно, которое тебя не касается?

— Я думаю попросить отсрочку. Не могу я просто так уйти из полиции. Не могу жить со всем этим на совести!

— Ну а я могу!

Он сделал вид, что хочет закрыть дверь и прекратить ненужный разговор.

— Помоги мне, Дерек! — воскликнул я. — Если я завтра не представлю майору прямого доказательства, что Стефани Мейлер связана с расследованием девяносто четвертого года, он меня заставит раз навсегда закрыть это дело.

Он оглянулся:

— Зачем ты так, Джесси? — спросил он. — Зачем тебе ворошить это дерьмо?

— Давай поработаем вместе, Дерек…

— Я уже двадцать лет как не оперативник, Джесси. Что ты меня опять туда тянешь?

— Ты лучший коп, какого я знаю, Дерек. Ты всегда был куда лучшим полицейским, чем я. И это ты должен был стать капитаном нашего подразделения, а не я.

— Не учи меня жить, Джесси, не тебе судить, как мне надо было строить карьеру! Ты прекрасно знаешь, почему я последние двадцать лет сидел за столом и заполнял бумажки.

— По-моему, у нас есть шанс все поправить, Дерек.

— Ничего поправить нельзя, Джесси. Если хочешь зайти и съесть кусок пиццы, добро пожаловать. Но вопрос о расследовании закрыт.

Он толкнул входную дверь.

— Завидую тебе, Дерек, — произнес я.

Он обернулся:

— Ты? Ты мне завидуешь? Да чему тебе завидовать?

— Ты любишь, и тебя любят.

Он досадливо мотнул головой:

— Джесси, Наташи нет с нами уже двадцать лет. Тебе давно пора начать новую жизнь. Мне иногда кажется, что ты будто ждешь, когда она вернется.

— Каждый день, Дерек. Каждый день я говорю себе, что она вернется. Каждый раз я прихожу домой в надежде, что она там.

Он вздохнул.

— Не знаю, что тебе сказать. Мне очень жаль. Ты должен кого-нибудь себе найти. В жизни надо двигаться вперед, Джесси.

Он вернулся в дом, а я — к своей машине. Трогаясь с места, я увидел, как из дома вышла Дарла и решительно двинулась ко мне. Вид у нее был очень сердитый, и я знал почему. Я опустил стекло.

— Отстань от него, Джесси! Не буди призраки прошлого.

— Послушай, Дарла…

— Нет, Джесси, это ты меня послушай! Дерек не заслужил такого от тебя! Отвяжись от него со своим расследованием! Не мучай его! Если тебе приспичило ворошить прошлое, лучше вообще не приходи. Мне что, напомнить тебе, что случилось двадцать лет назад?

— Нет, Дарла, не надо! Не надо мне ничего напоминать. Я и так все помню, каждый день. Каждый долбаный день, слышишь, Дарла? Каждое долбаное утро, когда просыпаюсь, и каждый вечер, когда ложусь спать.

Она грустно посмотрела на меня, явно жалея, что затронула эту тему.

— Прости, Джесси. Пойдем поужинаем, у нас осталась пицца, я сделала тирамису.

— Нет, спасибо. Домой поеду.

Я нажал на газ.

Дома я налил себе виски и вытащил папку, к которой не притрагивался уже много лет. Внутри лежал ворох газетных статей 1994 года. Я долго просматривал их. Одна привлекла мое внимание.

ПОЛИЦИЯ СЛАВИТ ГЕРОЯ


Вчера на церемонии, состоявшейся в окружном отделении полиции штата, сержант Дерек Скотт был награжден медалью за отвагу, проявленную при спасении жизни своего напарника, инспектора Джесси Розенберга. Скотт совершил подвиг в ходе задержания опасного преступника, убившего четырех человек этим летом в Хэмптонах.

От размышлений меня оторвал звонок в дверь. Я взглянул на часы: кого это несет так поздно? Взял револьвер, лежавший на столе, бесшумно подкрался к двери и посмотрел в глазок. На крыльце стоял Дерек.

Я открыл дверь и с минуту молча глядел на него. Он заметил, что я вооружен:

— Ты правда считаешь, что дело серьезное, да?

Я кивнул.

— Показывай, что там у тебя.

Я достал все, что удалось раздобыть, и разложил на столе в столовой. Дерек изучил фото с камер наблюдения, найденную в машине записку, наличность и выписки с кредитной карты.

— Стефани явно тратила больше, чем зарабатывала, — пояснил я. — Один только билет в Лос-Анджелес стоил девятьсот долларов. У нее должен был быть еще один источник дохода. Надо выяснить какой.

Дерек просматривал счета Стефани, и я заметил в его глазах искорки, которых не видел уже много лет. Он долго перебирал выписки с кредитки, потом взял ручку и обвел ежемесячное автоматическое списание в 60 долларов, возникшее в ноябре.

— Получатель платежа — некая фирма под названием SVMA, — сказал он. — Тебе это что-то говорит?

— Нет, ничего.

Он схватил со стола мой ноутбук и забил название в поисковик.

— Это мебельный склад самообслуживания в Орфеа, — сообщил он, поворачивая ко мне дисплей.

— Мебельный склад? — поразился я, вспомнив свою беседу с Труди Мейлер. Мать Стефани утверждала, что у дочери в Нью-Йорке было совсем немного вещей и она перевезла их прямо на квартиру в Орфеа. Зачем ей понадобилось арендовать с ноября мебельный склад?

Склад был открыт круглосуточно, и мы решили немедленно ехать туда. Я показал ночному сторожу свой жетон, и тот, справившись с реестром, указал номер бокса, арендованного Стефани.

Мы миновали вереницу дверей и опущенных жалюзи и остановились перед металлической шторой, запертой на висячий замок. Я захватил с собой кусачки по металлу, без труда справился с замком и поднял штору. Дерек осветил помещение карманным фонариком.

Зрелище, представшее нашим глазам, повергло нас в изумление.

Дерек Скотт

Начало августа 1994 года. Со дня убийства прошла неделя.

Мы с Джесси отдавали расследованию все силы, работали день и ночь, забыв про сон, выходные и сверхурочные.

Наш штаб располагался в квартире Джесси и Наташи, там было куда уютнее, чем в холодном кабинете в полиции штата. Мы устроились в гостиной, поставили там две походных койки и приходили и уходили, когда нам удобно. Наташа заботилась о нас. Ей случалось вставать посреди ночи, чтобы приготовить нам поесть. Она говорила, что это лучший способ опробовать блюда, которые она включит в меню своего ресторана.

— Джесси, — говорил я с набитым ртом, смакуя Наташину стряпню, — поклянись, что ты на ней женишься. Это не женщина, а совершенная фантастика.

— А я и собираюсь, — ответил однажды вечером Джесси.

— Когда свадьба? — в восторге воскликнул я.

— Совсем скоро, — улыбнулся он. — Хочешь кольцо посмотреть?

— А то!

Он на секунду отлучился и вернулся с футляром; в нем покоился великолепный бриллиант.

— Бог ты мой, Джесси, да оно обалденное!

— Это бабушкино, — сказал он, быстро пряча футляр в карман: в комнату входила Наташа.

* * *

Баллистический анализ не оставлял сомнений: жертвы были застрелены из одного оружия, пистолета марки «Беретта». Все убийства совершил один человек. Эксперты полагали, что, скорее всего, это мужчина: не только из-за тяжести преступления, но и потому, что входную дверь дома выбили сильным ударом ноги. Впрочем, она даже не была заперта.

Следственный эксперимент, проведенный по запросу прокуратуры, позволил восстановить следующую картину событий: убийца вышиб дверь дома Гордонов; вначале столкнулся в прихожей с Лесли Гордон и выстрелил ей в грудь, почти в упор. Потом заметил в гостиной ребенка и убил его в спину двумя пулями, выпущенными из коридора. Затем убийца направился на кухню, видимо услышав шум. Мэр, Джозеф Гордон, пытался выбежать в сад через застекленную дверь кухни. Четырежды выстрелив ему в спину, стрелок направился по коридору к входной двери. Ни одна пуля не прошла мимо цели, значит, стрелок был опытный.

Выйдя из дома через парадный вход, он налетел на Меган Пейделин, совершавшую пробежку. Та наверняка пыталась убежать, и он убил ее двумя выстрелами в спину. Действовал он, вероятно, без маски, потому что затем сделал контрольный выстрел в голову, в упор, словно желая убедиться, что женщина мертва и не заговорит.


Дополнительная сложность заключалась в том, что в деле имелось двое косвенных свидетелей, но они мало чем могли помочь следствию. В момент убийства Пенфилд-кресент была почти безлюдна. Из восьми домов, находящихся на улице, один был выставлен на продажу, а обитатели пяти других ушли в Большой театр. В последнем жила семья Беллами, но в тот вечер дома оставалась только Лина Беллами, молодая мать троих детей, и ее младший сын, которому едва исполнилось три месяца. Ее муж Терренс отправился с двумя старшими на набережную.

Лина Беллами, конечно, слышала выстрелы, но приняла их за салют на набережной по случаю открытия фестиваля. Тем не менее прямо перед этими хлопками она заметила на улице черный фургон с большим логотипом на заднем стекле, но описать его не смогла. Помнила, что там что-то нарисовано, но не присматривалась и не запомнила, что именно.

Вторым свидетелем был одинокий мужчина, Альберт Плант, живший в одноэтажном доме на параллельной улице. Когда-то он попал в аварию, передвигался только в инвалидной коляске и в тот вечер остался дома. Когда раздались выстрелы, он как раз ужинал. Серия хлопков привлекла его внимание, он вышел на крыльцо послушать, что такое творится в квартале. Сообразил посмотреть на часы: было 19.10. Но потом снова воцарилась тишина, и он решил, что это дети забавлялись с петардами. Посидел на пороге, наслаждаясь вечерним теплом, а потом, примерно через час, около 20.20, услышал крики какого-то мужчины, звавшего на помощь. Он немедленно позвонил в полицию.


Одна из главных трудностей заключалась в отсутствии мотива преступления. Чтобы выяснить, кто убил мэра и его семью, нам надо было знать, у кого были причины это сделать. Но на первых порах расследование ни к чему не привело. Мы опросили жителей города, муниципальных чиновников, родных и друзей мэра и его жены — все напрасно. Гордоны, казалось, жили тихо и мирно. Ни явных врагов, ни долгов, никаких драм, никакого мутного прошлого. Ничего. Самая обычная семья. Лесли Гордон, супруга мэра, работала учительницей в начальной школе Орфеа, ее очень ценили; о самом мэре все отзывались в высшей степени положительно, горожане относились к нему неплохо, и все полагали, что на муниципальных выборах в сентябре, на которых против Гордона выдвигался его заместитель Алан Браун, его выберут на второй срок.

Однажды под вечер, когда мы в энный раз перебирали документы, я сказал Джесси:

— А если Гордоны не собирались никуда убегать? Может, мы с самого начала просчитались?

— Это ты к чему, Дерек?

— Гляди, мы уткнулись в тот факт, что Гордон был дома, а не в Большом театре и что у них были сложены чемоданы.

— Согласись, довольно странно, что мэр решил не появляться на открытии фестиваля, который сам же и основал, — возразил Джесси.

— Может, он просто опаздывал, — сказал я. — И как раз собирался туда отправиться. Начало официальной церемонии в 19.30, у него было время добраться до Большого театра. На машине туда минут десять, не больше. Что до чемоданов, то, возможно, Гордоны собирались в отпуск. У его жены и сына летние каникулы, все логично. Они думали уехать на следующий день с раннего утра и хотели сложить вещи перед тем, как двинуться в Большой театр, они ведь знали, что вернутся поздно.

— А как ты объяснишь, что их убили? — поинтересовался Джесси.

— Неудачное ограбление, — предположил я. — Кто-то думал, что Гордоны в этот момент уже в Большом театре и можно спокойно попасть в дом.

— Вот только пресловутый грабитель, похоже, ничего не взял, кроме их жизней. А чтобы войти, вышиб дверь ногой? Не самый незаметный способ. К тому же никто из муниципальных служащих не упоминал, что мэр собирается в отпуск. Нет, Дерек, тут что-то другое. Тот, кто их застрелил, хотел их убрать. Слишком жестокое убийство, чтобы можно было сомневаться.

Джесси достал из дела фото убитого мэра, сделанное в доме, долго его разглядывал, потом спросил:

— Тебя ничто не удивляет на этой фотографии, Дерек?

— Ты имеешь в виду, кроме того, что мэр плавает в луже крови?

— Он не в костюме и без галстука, — сказал Джесси. — Он в домашней одежде. Чтобы мэр отправился открывать фестиваль в таком наряде? Это же чушь. Знаешь, Дерек, что я думаю? Я думаю, что мэр и не собирался на спектакль.

На снимках открытого чемодана рядом с Лесли виднелись фотоальбомы и какая-то безделушка.

— Взгляни, Дерек, — продолжал Джесси. — Лесли Гордон, когда ее убили, укладывала в чемодан вещи. Кто будет брать в отпуск фотоальбомы? Они собирались бежать. Возможно, от того, кто их убил. От кого-то, кто точно знал, что на театральном фестивале их не будет.

Наташа вошла в комнату как раз на последних словах Джесси.

— Что, парни, напали на след? — улыбнулась она.

— Если бы, — вздохнул я. — Кроме черного фургона с рисунком на заднем стекле, ничего. Да и с ним ничего конкретного.

Нас прервал звонок в дверь.

— Кто это? — спросил я.

— Дарла, — ответила Наташа. — Пришла взглянуть на планы обустройства ресторана.

Я собрал все документы и сложил в картонную папку.

— Ни слова ей о расследовании, — велел я Наташе, направившейся к двери.

— Ладно, Дерек, — равнодушно сказала она.

— Это очень серьезно, Нат, — повторил я. — Мы должны соблюдать тайну следствия. Нас тут быть не должно, ты не должна все это видеть. У нас с Джесси могут быть неприятности.

— Я ничего не скажу, обещаю, — заверила Наташа.

Наташа открыла дверь, и Дарла, войдя в квартиру, сразу заметила папку у меня в руках.

— И как движется расследование? — спросила она.

— Ничего, — ответил я.

— Ну Дерек, неужели это все, что ты можешь мне сказать? — игриво настаивала Дарла.

— Тайна следствия, — отрезал я.

Ответ, помимо моей воли, прозвучал довольно сухо. Дарла сердито насупилась:

— Фу-ты ну-ты, тайна следствия! Наташа-то небось в курсе всего.

Джесси Розенберг

Понедельник, 30 июня 2014 года

26 дней до открытия фестиваля


Я разбудил Анну в половине второго ночи и попросил приехать к нам с Дереком на мебельный склад. Она знала, где он находится, и через двадцать минут была на месте. Мы встретили ее на парковке. Ночь стояла теплая, в небе сияли звезды.

Я представил Анне Дерека и сказал:

— Это Дерек выяснил, где Стефани вела свое расследование.

— На мебельном складе? — удивилась она.

Мы с Дереком одновременно кивнули и повели Анну вдоль рядов металлических штор к номеру 234-А. Я поднял штору и зажег свет. Перед Анной открылась маленькая, два на три метра, комнатушка, вся заваленная документами, относившимися к убийствам 1994 года. Там были статьи из тогдашних местных газет, в частности, подборка статей из «Орфеа кроникл». Были увеличенные фотографии каждой жертвы, фото дома мэра, сделанное в день преступления и, судя по всему, вырезанное из какой-то статьи. На переднем плане мы с Дереком и группа полицейских стояли у белой простыни, скрывавшей тело Меган Пейделин. На снимке Стефани написала фломастером:

То, что было у нас перед глазами и чего никто не увидел.

Из мебели там был только стул и столик, за которым Стефани, по-видимому, провела долгие часы. На этом импровизированном письменном столе — бумага и ручки. А на стене, так чтобы был перед глазами, прилеплен листок с надписью:

Найти Кирка Харви

— Кто такой Кирк Харви? — вслух спросила Анна.

— Когда случились эти убийства, он был шефом полиции Орфеа, — ответил я. — Вел с нами расследование.

— И где он теперь?

— Не имею понятия. Думаю, давно вышел в отставку. Мы обязательно должны с ним связаться, возможно, он говорил со Стефани.

Роясь в куче бумаг на столе, я обнаружил еще кое-что.

— Погляди, Анна, — сказал я, протягивая ей квадратный листочек.

Это был билет на самолет до Лос-Анджелеса. Стефани написала на нем:

Черная ночь → Архивы полиции

— Опять эта Черная ночь, — прошептала Анна. — Что это может значить?

— Что ее поездка в Лос-Анджелес была связана с расследованием, — предположил я. — И теперь у нас есть полная уверенность в том, что Стефани действительно расследовала убийства девяносто четвертого года.

На стене висело фото мэра Брауна по крайней мере двадцатилетней давности. Похоже, кадр из видеозаписи. Браун стоял перед микрофоном с листком в руке, словно произносил речь. Листок также был обведен фломастером. Задний план походил на сцену в Большом театре.

— Наверно, это Браун произносит приветственную речь на фестивале в Большом театре в вечер убийства, — сказал Дерек.

— Откуда ты знаешь, что это вечер убийства? — спросил я. — Ты что, помнишь, как он был тогда одет?

Дерек взял в руки фото из газетной статьи, где тоже был запечатлен Браун:

— Костюм вроде тот же самый.

На мебельном складе мы просидели всю ночь. Камер там не было, сторож ничего не видел: по его словам, ему нужно было там появляться, если возникнут проблемы, но до сих пор никаких проблем не возникало. Клиенты приходили и уходили, когда хотели, никто за ними не следил и не задавал лишних вопросов.

Группа криминалистов из полиции штата примчалась на место и приступила к осмотру. В ходе тщательного обыска был обнаружен компьютер Стефани, спрятанный в пустой коробке с двойным дном: кто-то из полицейских хотел ее переставить и удивился, почему она такая тяжелая.

— Вот что искал тот, кто поджег квартиру и ограбил редакцию, — произнес я.

Криминалисты забрали компьютер на изучение. А мы с Анной и Дереком взяли с собой все документы, налепленные на стену склада, и развесили их в точно таком же порядке в кабинете Анны. В 6.30 утра Дерек, с трудом продирая слипающиеся глаза, прикнопил фото дома Гордона, долго всматривался в него и еще раз прочитал вслух сделанную Стефани надпись: «То, чего никто не увидел». Водя носом по снимку, он изучал лица людей на нем.

— Так, это мэр Браун, — показал он на человека в светлом костюме. И добавил, ткнув пальцем в крошечную головку: — А вон тот — шеф Кирк Харви.


Мне пора было ехать в окружное отделение полиции штата, отчитываться о своих достижениях перед майором Маккенной. Дерек отправился со мной. Когда мы ехали вниз по Мейн-стрит, залитой утренним солнцем, Дерек, тоже впервые за два десятилетия оказавшийся в Орфеа, произнес:

— Ничего тут не изменилось. Словно и не было этих лет.

Через час мы сидели в кабинете майора, и тот ошарашенно слушал мой рассказ о прошедших выходных. Обнаружив мебельный склад, мы наконец получили доказательство того, что Стефани расследовала убийства 1994 года и, возможно, установила что-то важное.

— Едрить твою в корень, Джесси, — выдохнул Маккенна, — неужели это дело будет гоняться за нами всю жизнь?

— Надеюсь, что нет, майор, — ответил я. — Но расследование надо довести до конца.

— Ты хоть понимаешь, что это значит, если вы тогда налажали?

— Что ж тут не понимать. Именно поэтому я бы хотел остаться в полиции, пока не доведу все до конца.

Он вздохнул:

— Ты же знаешь, Джесси, какую уйму времени это у меня займет — бумажки, объяснения с начальством…

— Знаю, майор. Простите.

— А что будет с пресловутым проектом, из-за которого ты решил подать в отставку?

— Никуда не денется, подождет, пока я не закрою дело, — заверил я.

Маккенна, ворча, вытащил из ящика какие-то формуляры.

— Только ради тебя, Джесси. Потому что ты лучший коп, какого я когда-либо знал.

— Я вам очень признателен, майор.

— Между прочим, я уже кому-то отдал твой кабинет с завтрашнего дня.

— Кабинет мне не нужен, майор. Сейчас схожу заберу вещи.

— И я не хочу, чтобы ты вел расследование в одиночку. Назначу тебе напарника. Правда, ты сегодня должен был уйти, и остальные пары в вашем подразделении уже составлены, но не волнуйся, я тебе кого-нибудь подыщу.

Дерек, сидевший рядом со мной, наконец нарушил молчание:

— Я готов пособить Джесси, майор. Поэтому я и здесь.

— Ты, Дерек? — удивился Маккенна. — А ты когда последний раз занимался оперативной работой?

— Двадцать лет назад.

— Мебельный склад мы обнаружили только благодаря Дереку, — вставил я.

Майор опять вздохнул. Он явно был взволнован.

— Дерек, я правильно понимаю, что ты хочешь заново взяться за расследование, из-за которого ушел с оперативной работы?

— Да, — решительно ответил Дерек.

Майор долго смотрел на нас, потом спросил:

— Где твое табельное оружие, Дерек?

— В письменном столе лежит.

— Ты еще не забыл, как им пользоваться?

— Нет.

— Ладно, только сделай милость, сходи в тир и разряди обойму в мишень, прежде чем гулять с этой штукой на поясе. Господа, закройте мне это дело быстро и чисто. У меня нет никакого желания получать громы небесные на нашу голову.

* * *

Пока мы с Дереком были у Маккенны, Анна времени зря не теряла. Она загорелась идеей разыскать Кирка Харви, но это оказалось куда более сложным делом, чем она думала. Несколько часов она пыталась выйти на след бывшего шефа полиции, но безуспешно. Он вообще пропал с горизонта: ни адреса, ни телефона. Исчерпав все возможности, она решила обратиться к единственному человеку в Орфеа, которому доверяла, — к своему соседу Коди, и отправилась к нему в книжный магазин, находившийся поблизости от редакции «Орфеа кроникл».

— Хоть бы кошка какая сегодня забежала, что ли, — вздохнул Коди, увидев ее.

Ясно: услышал, как открылась дверь, и надеялся увидеть покупателя, поняла Анна.

— Надеюсь, хоть Четвертого июля на фейерверк народ подвалит, — продолжал Коди. — Июнь вообще кошмарный был.

Анна взяла с рекламной стойки какой-то роман:

— Хороший?

— Ничего.

— Тогда беру.

— Анна, ты вовсе не обязана…

— Мне читать нечего. Как раз кстати.

— Но ты же не за этим пришла, я так думаю.

— Не только за этим, — улыбнулась она, протягивая ему бумажку в пятьдесят долларов. — Можешь мне рассказать про убийство четырех человек в 1994 году?

Он нахмурился:

— Давненько я ничего не слыхал об этой истории. Что тебя интересует?

— Просто любопытно, какая тогда атмосфера была в городе.

— Ужасная, — ответил Коди. — Люди, естественно, были в шоке. Сама понимаешь, целую семью прикончили, с маленьким мальчиком. И Меган. На редкость милая была девушка, ее тут все обожали.

— Ты хорошо ее знал?

— Еще бы мне ее не знать, она у меня в магазине работала. Книги тогда улетали как горячие пирожки, причем в основном благодаря ей. Сама посуди, молодая красивая продавщица, увлеченная, блестящая, просто прелесть! Со всего Лонг-Айленда народ приезжал ради нее. Такой ужас! Такая несправедливость! Для меня это был страшный удар. В какой-то момент я даже думал все бросить и уехать отсюда. Но куда? У меня все связи здесь. Знаешь, Анна, что хуже всего? Люди сразу поняли: Меган умерла, потому что узнала убийцу Гордонов. Значит, он здешний. Кто-то, кого мы знаем. С кем встречаемся в супермаркете, на пляже или даже в книжной лавке. Когда убийцу нашли, к несчастью, выяснилось, что мы не ошиблись.

— Кто он такой?

— Тед Тенненбаум, вполне симпатичный человек, приветливый, из хорошей семьи. Активный, неравнодушный. По профессии ресторатор. Член добровольной пожарной охраны. Помогал организовывать первый фестиваль.

Коди вздохнул:

— Не хочется обо всем этом говорить, слишком больно.

— Прости, Коди. Только один вопрос, последний: тебе что-то говорит имя Кирк Харви?

— Да, он раньше был шефом полиции. Как раз перед Гулливером.

— И куда он делся? Я пытаюсь его разыскать.

Коди как-то странно посмотрел на нее.

— Он почти сразу исчез, — ответил он, отсчитывая сдачу и засовывая книгу в бумажный пакет. — И больше о нем никто ничего не слышал.

— А почему, что случилось?

— Никто не знает. Просто в один прекрасный день, осенью 1994 года, взял и пропал.

— То есть в том же году, когда случилось убийство?

— Да, через три месяца. Потому и помню. Странное выдалось лето. Жители по большей части постарались забыть, что тогда случилось.

С этими словами он взял ключи и сунул в карман мобильник, лежавший на стойке.

— Уходишь? — спросила Анна.

— Да, раз все равно никого нет, пойду немножко поработаю с волонтерами в Большом театре. Кстати, тебя что-то давно не видно.

— Знаю, просто сейчас работы выше головы. Хочешь, подвезу? Как раз собиралась в Большой театр, расспросить волонтеров насчет Стефани.

— С удовольствием.


Большой театр находился рядом с кафе «Афина», то есть в конце Мейн-стрит, почти напротив курортного комплекса.

Вход в общественные здания в Орфеа не охранялся, как и во всех мирных городах, и Анна с Коди просто толкнули входную дверь и оказались в театре. Миновали вестибюль, потом прошли через зрительный зал по центральному проходу, меж рядов красных бархатных кресел.

— Представь, каково здесь будет через месяц, сколько народу, — с гордостью сказал Коди. — И все благодаря волонтерам.

Он одним прыжком взлетел по лесенке, ведущей на сцену, Анна поднялась за ним. Откинув занавес, они попали за кулисы и, пройдя по лабиринту коридоров, оказались у двери, за которой гудел рой сновавших туда-сюда волонтеров: одни занимались билетами, другие решали вопросы логистики. В одной из комнат готовили афиши для расклейки и вычитывали буклеты перед отправкой в типографию. В мастерской еще одна команда сооружала деревянные каркасы декораций.

Анна успела переговорить со всеми волонтерами. Большинство из них накануне не приходили в Большой театр, потому что участвовали в операции по поиску Стефани; они окружили ее, спрашивали, как продвигается расследование.

— Не так быстро, как мне бы хотелось, — призналась она. — Но, насколько я знаю, она часто приходила в Большой театр. Сама с ней несколько раз пересекалась.

— Да, — подтвердил низенький господин, занимавшийся билетами, — она писала статьи про волонтеров. А тебя она не расспрашивала, Анна?

— Нет.

Ей самой это даже в голову не пришло.

— Меня тоже, — заметил другой мужчина, недавно поселившийся в Орфеа.

— Наверняка потому, что вы новенькие, — предположил кто-то.

— Да, верно, — подхватил еще один волонтер. — Вас же в 1994 году здесь не было.

— В 1994 году? — удивилась Анна. — Стефани говорила с вами про девяносто четвертый год?

— Ага. Ее в основном интересовал самый первый театральный фестиваль.

— И что она хотела знать?

На этот вопрос Анна получила ворох самых разных ответов, но один всплывал регулярно: Стефани почти всех расспрашивала о пожарном, находившемся в театре во время открытия фестиваля. Она собирала свидетельства волонтеров, словно пытаясь во всех подробностях восстановить программу того вечера.

В конце концов Анна направилась к Коди, в клетушку, служившую ему кабинетом. Он сидел за каким-то столом, перед ним стоял старый компьютер, а вокруг громоздились целые горы бумаг.

— Ну что, Анна, перестала отвлекать моих волонтеров? — пошутил он.

— Коди, ты, случайно, не помнишь, кто был тот пожарный, что дежурил на открытии фестиваля 1994 года? Он еще живет в Орфеа?

Коди вытаращил глаза:

— Не помню ли я? Господи, Анна, сегодня правда какой-то день призраков. Это был Тед Тенненбаум, тот самый, что убил четырех человек в девяносто четвертом. А найти ты его не найдешь, потому что его нет в живых.

Анна Каннер

Осенью 2013 года добродушная атмосфера, царившая в полиции Орфеа в момент моего появления, продержалась от силы пару дней. Вскоре началась притирка, первые трудности. Для начала всплыла организационная деталь: встал вопрос, как быть с туалетами. В той части помещения, что была отведена полицейским, туалеты находились на каждом этаже, но все мужские, с рядами писсуаров и кабинок.

— Надо просто сделать один туалет женским, — сказал кто-то из полицейских.

— Да, но тогда придется ходить писать на другой этаж, не удобно, — возразил другой.

— Можно считать, что туалеты смешанные, — предложила я, чтобы не усугублять ситуацию. — Если, конечно, это никого не смущает.

— А мне неловко писать, когда в кабинке за спиной делает свои дела женщина, — отозвался еще один мой новый коллега, поднимая руку, как школьник.

— Заедает у тебя, что ли? — хихикнул кто-то.

Все дружно расхохотались.

Оказалось, что возле приемной, прямо рядом с окошком, есть мужской и женский туалет. Мы решили, что я буду пользоваться гостевым женским туалетом. Всякий раз, захотев в туалет, я должна была спускаться в приемную, но меня это вполне устраивало. До тех пор, пока я однажды не заметила, что полицейский в приемной, хихикая, подсчитывает мои походы.

— Что-то она больно часто писает, — шепнул он коллеге, высунувшись в окошко. — Уже третий раз сегодня.

— Может, у нее месячные, — ответил тот.

— Или пальчиком работает, мечтает о Гулливере.

Оба прыснули.

— А тебе надо, чтобы она о тебе мечтала, что ли? Она же с прибабахом, не видишь?

Другой проблемой смешанного личного состава стала раздевалка. Во всем здании была только одна большая раздевалка, с душами и шкафчиками; здесь полицейские могли переодеться перед началом и после конца смены. В результате моего появления доступ в раздевалку для всего мужского населения оказался закрыт, притом что я об этом вовсе не просила. Шеф полиции Гулливер повесил на дверях, под гравированной металлической табличкой раздевалка, бумажку с надписью «женская». «Раздевалки для мужчин и женщин должны быть раздельные, так полагается, — объяснил Гулливер ошарашенным полицейским. — Мэр Браун требует, чтобы Анне было где переодеться. Стало быть, отныне, господа хорошие, вы будете переодеваться у себя в кабинете». Все дружно заворчали; я сказала, что лучше сама буду переодеваться в кабинете, но Гулливер не согласился: «Того гляди, парни застанут тебя в трусах, мне только этих историй не хватало для полного счастья. — И добавил с сальным смешком: — И вообще, штаны держи застегнутыми на все пуговицы, смекаешь, что к чему?» В конце концов был найден компромисс: мы решили, что я буду переодеваться дома и приезжать на службу прямо в форме. Все остались довольны.

Но назавтра, не успела я выйти из машины на служебной парковке, как Гулливер вызвал меня к себе в кабинет.

— Анна, я не хочу, чтобы ты разъезжала в форме на личной машине.

— Но на работе мне негде переодеться, — сказала я.

— Знаю. Поэтому хочу предоставить в твое распоряжение одну из наших немаркированных машин. Когда ты в форме, езди на ней.

Так я оказалась обладательницей служебного авто — черного внедорожника с тонированными стеклами и скрытыми маячками над лобовым стеклом и за решеткой радиатора.

Но я не знала, что в автопарке полиции Орфеа всего две такие машины. Одну шеф Гулливер забрал в свое личное пользование, и вторая, стоявшая на парковке, была вожделенным сокровищем для всех моих коллег. И теперь это сокровище выделили мне, что, естественно, вызвало всеобщее раздражение.

— Почему ей привилегии? — возмущались коллеги на стихийном собрании в комнате отдыха. — Не успела явиться, а уже на особом положении.

— Выбирайте, парни, — сказала я, когда они ввалились ко мне. — Хотите, берите себе машину и отдайте мне раздевалку. Меня это вполне устроит.

— Да чего ты тут ломаешься, просто переодевайся в кабинете! — возразил кто-то. — Боишься, что ли? Мы тебя не изнасилуем.

Из-за этой машины случился мой первый невольный конфликт с Монтейном. Он уже давно на нее нацелился, а я ее увела у него из-под носа.

— Она должна была быть моя, — ныл он у Гулливера. — Я помощник или что? Ты меня на посмешище выставил!

Но Гулливер объяснил ему причину отказа:

— Слушай, Джаспер, я понимаю, ситуация непростая. Для всех и для меня первого. Поверь, я бы без этой дамы прекрасно обошелся. Женщины всегда создают напряжение в команде. Вечно что-то кому-то доказывают. Я уж не говорю про то, что, когда она забеременеет, нам придется выходить на сверхурочные, чтобы ее заменять!


Неприятности шли одна за другой. После проблем логистики под вопросом оказались мои знания и навыки. Я занимала пост второго помощника шефа полиции, созданный специально для меня. Официальная версия сводилась к тому, что Орфеа растет и развивается, у городской полиции прибавилось работы, ее штат вырос и появление в руководстве третьего человека позволит немного разгрузить Гулливера и его помощника Джаспера Монтейна.

Первым делом меня спросили:

— Зачем им понадобилось создавать для тебя специальный пост? Потому что ты женщина?

— Нет, — возразила я. — Они сначала создали пост, а потом стали искать, кто его займет.

Потом все обеспокоились:

— А если тебе придется драться, как мужику? Ты ведь женщина, одна в патрульной машине. Ты можешь задержать какого-нибудь парня в одиночку?

— А ты можешь? — в свой черед спросила я.

— Конечно.

— Так почему я не смогу?

Наконец меня попытались оценить:

— У тебя есть опыт оперативной работы?

— У меня опыт работы на улицах Нью-Йорка.

— Это разные вещи, — возражали мне. — Ты в Нью-Йорке чем занималась?

— Была переговорщиком в группе чрезвычайных ситуаций. Выезжать приходилось постоянно. Захваты заложников, семейные драмы, угрозы убийства.

Но коллеги пожимали плечами и твердили:

— Нет, это совершенно разные вещи.

* * *

Первый месяц я работала в паре с Льюисом Эрбаном, пожилым потрепанным полицейским; он собирался в отставку, и я должна была занять его место. Я быстро привыкла к ночному патрулированию на пляже и в городском парке, к протоколам ДТП, к выездам на потасовки после закрытия баров.

Но если в оперативной работе я быстро показала себя и как старший по званию, и как участник операций, то бытовые отношения складывались с трудом: пошатнулась сложившаяся к тому времени иерархия. Долгие годы Рон Гулливер и Монтейн были неким двуглавым начальством: два волка во главе стада. В октябре следующего года Гулливер выходил в отставку, и считалось, что его место займет Монтейн. К тому же именно Монтейн фактически заправлял всем в местной полиции, Гулливер лишь делал вид, что отдает приказы. Гулливер был человек, в сущности, симпатичный, но плохой руководитель; Монтейн вертел им, как хотел, и уже давно возглавил командную цепочку. Но теперь все изменилось: после моего вступления в должность второго помощника мы командовали втроем.

Одного этого факта было вполне достаточно, чтобы Монтейн развернул широкую кампанию по моей дискредитации. Остальным полицейским он дал понять, что со мной лучше особо не сближаться. Ссориться с Монтейном никому не хотелось, и коллеги изо всех сил старались избегать любых внеслужебных отношений со мной. Я знала, что в раздевалке, когда парни после дежурства договаривались сходить выпить пива, он их предупреждал:

— Не вздумайте позвать эту дуру. Если не хотите ближайшие десять лет чистить в отделении сортиры.

И полицейские хором заверяли его в своей верности:

— Нет, конечно!

Из-за этих интриг Монтейна мне было нелегко прижиться в Орфеа. Коллеги после службы видеть меня не желали. Если я приглашала их с женами на ужин, они либо сразу отвечали отказом, либо отказывались в последнюю минуту, а то и просто не приходили. Сейчас и не сосчитать, сколько раз я по воскресеньям сидела одна у стола, накрытого на восемь-десять человек, перед горами еды. Круг общения у меня был очень ограниченный: иногда я куда-нибудь ходила с женой мэра Шарлоттой Браун. Особенно мне нравилось кафе «Афина» на Мейн-стрит, я немного сблизилась с его владелицей, Сильвией Тенненбаум, мы порой болтали, но подругами нас назвать было трудно. Чаще всего я заходила к соседу, Коди Иллинойсу. Когда мне бывало скучно, я шла к нему в книжный магазин; время от времени ему помогала. К тому же Коди возглавлял ассоциацию волонтеров театрального фестиваля, и к лету я вступила в нее: теперь, по крайней мере, один вечер в неделю у меня был занят, мы готовили театральный фестиваль, который открывался в конце июля.

Как только мне начинало казаться, что дела на работе идут получше, Монтейн снова принимался за дело. Теперь он перешел на новый уровень, копался в моем прошлом и награждал меня прозвищами с подтекстом, вроде «Анна-гашетка» или «Убивица». Потом заявил коллегам: «Вы, парни, поосторожней, Анна, чуть что, стреляет. — И, заржав как ненормальный, добавил: — Анна, а народ знает, почему ты уехала из Нью-Йорка?»

Однажды утром я обнаружила на двери своего кабинета вырезку из старой газеты. Заголовок гласил:

МАНХЭТТЕН: ПОЛИЦИЯ УБИЛА ЗАЛОЖНИКА В ЮВЕЛИРНОМ МАГАЗИНЕ

Я влетела в кабинет Гулливера и ткнула ему в лицо этот клочок газеты:

— Это вы ему сказали, шеф? Это вы все рассказали Монтейну?

— Я здесь ни при чем, — отнекивался он.

— Тогда объясните, откуда он знает!

— Это лежит в твоем личном деле. Наверно, как-то оно попало ему в руки.

Решив от меня избавиться, Монтейн подстраивал так, чтобы меня отправляли на самые скучные и неблагодарные вызовы. Когда я в одиночку несла патрульную службу в городе или окрестностях, со мной нередко связывались по радио: «Каннер, говорит диспетчер. Срочный вызов». Я мчалась по указанному адресу с сиреной и маячками, а по приезде выяснялось, что случилась сущая ерунда.

Дикие гуси перекрыли 17-е шоссе? Это ко мне.

Кот не может слезть с дерева? Это ко мне.

Пожилая дама впала в старческий маразм, постоянно слышит подозрительные шорохи и звонит по три раза за ночь? Это тоже ко мне.

Я даже удостоилась фотографии в «Орфеа кроникл», в статье о сбежавших из загона коровах. На снимке я, перемазанная с головы до ног, смешно тащу корову за хвост, тщетно пытаясь вернуть ее на пастбище. И подпись: «Полиция в действии».

После статьи на мне, само собой, оттоптались все коллеги в меру своего юмора; одну вырезку из газеты я нашла под дворниками служебной машины, неизвестная рука написала на ней черным фломастером: «Две коровы в Орфеа». В довершение всех бед именно на тех выходных ко мне решили приехать из Нью-Йорка родители.

— Так вот зачем ты здесь? — вопрошал отец, тыча мне в нос номер «Орфеа кроникл». — Пустила свой брак коту под хвост, чтобы возиться с коровами?

— Папа, мы с тобой что, уже ссоримся?

— Нет, но, по-моему, ты могла бы стать неплохим адвокатом.

— Знаю, папа. Ты мне уже лет пятнадцать об этом твердишь.

— Уму непостижимо, столько времени изучать право, чтобы стать копом в каком-то городишке! Какая чушь!

— Я люблю свою работу, это важнее всего, разве нет?

— Я собираюсь сделать Марка компаньоном, — наконец сообщил он.

— Господи, папа, — вздохнула я, — ты что, жить не можешь без моего бывшего мужа?

— Знаешь, он классный парень.

— Папа, не начинай! — взмолилась я.

— Он готов тебя простить. Вы могли бы сойтись снова, ты бы поступила к нам в адвокатскую контору…

— Я горжусь тем, что я коп, папа.

Джесси Розенберг

Вторник, 1 июля 2014 года

25 дней до открытия фестиваля


Стефани пропала уже неделю назад.

В округе все только об этом и говорили. Кто-то пребывал в уверенности, что она сама все подстроила, но таких было немного. Большинство считали, что с ней случилось несчастье, и тревожились: кто станет следующей жертвой? Мать семейства, отправившаяся в магазин? Девушка по дороге с пляжа?

В то утро, 1 июля, мы с Дереком и Анной завтракали в кафе «Афина». Анна рассказала нам о загадочном исчезновении Кирка Харви; ни я, ни Дерек в свое время ничего об этом не знали. Стало быть, он исчез после того, как убийство было раскрыто.

— Я заезжала в архив «Орфеа кроникл», — сказала Анна. — Копалась в статьях девяносто четвертого года о первом фестивале. И смотрите, что я нашла…

Она положила перед нами ксерокопию статьи; заголовок гласил:

ВЕЛИКИЙ КРИТИК ОСТРОВСКИ ДЕЛИТСЯ СВОИМИ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ ОТ ФЕСТИВАЛЯ

Я быстро проглядел начало статьи. Знаменитый нью-йоркский критик Мита Островски высказывал свое мнение о программе первого фестиваля. Вдруг мой взгляд зацепился за одну фразу.

— Послушай-ка, — сказал я Дереку. — Журналист спрашивает у Островски, что его приятно и неприятно поразило на фестивале. Островски отвечает: «Безусловно, приятной неожиданностью — думаю, все со мной согласятся — стала великолепная постановка „Дяди Вани“ с блистательной Шарлоттой Кэрелл в роли Елены. А неприятной — конечно же нелепый монолог Кирка Харви. Катастрофа от первого до последнего слова. Включать подобное ничтожество в программу — значит унижать фестиваль. Я бы даже сказал, это значит оскорблять зрителей».

— Он сказал «Кирка Харви»? — недоуменно переспросил Дерек.

— Он сказал «Кирка Харви», — подтвердила гордая своей находкой Анна.

— Это еще что за ребус? — удивился я. — Шеф полиции Орфеа принимал участие в фестивале?

— Больше того, — добавил Дерек, — Харви расследовал убийства 1994 года. То есть он связан и с убийствами, и с фестивалем.

— Может, Стефани потому его и разыскивала? — задумался я. — Нам непременно надо его откопать.


В поисках Кирка Харви нам мог помочь Льюис Эрбан — полицейский, на чье место Анна приехала в Орфеа. Он всю жизнь проработал в местной полиции, а значит, не мог не знать Харви.

Мы с Анной и Дереком отправились к нему домой и застали его в пышном цветнике перед домом. При виде Анны его лицо просияло ласковой улыбкой.

— Анна, вот так радость! — воскликнул он. — Ты первая из коллег, кто надумал меня навестить.

— Мы к тебе по делу, — с ходу призналась Анна. — Со мной сотрудники полиции штата. Нам бы хотелось поговорить с тобой о Кирке Харви.

Мы устроились на кухне. Льюис Эрбан, пожелавший непременно угостить нас кофе, рассказал, что не имеет ни малейшего представления о том, что сталось с Кирком Харви.

— Он что, умер? — спросила Анна.

— Понятия не имею, но вряд ли. Сколько ему сейчас? От силы лет пятьдесят пять.

— Значит, он исчез в октябре 1994 года, сразу после того, как было раскрыто убийство мэра и его семьи, так? — продолжала Анна.

— Да. Почти сразу. Оставил очень странное заявление об уходе по собственному желанию. Мы так и не поняли, почему и отчего.

— А расследования не было?

— Практически нет, — несколько смущенно ответил Льюис, уткнувшись в чашку.

— Как же так? — Анна даже подскочила. — У вас куда-то девается шеф полиции, и никто не пытается выяснить, что стряслось?

— По правде сказать, его все ненавидели, — ответил Эрбан. — К тому моменту, как Харви исчез, он в полиции уже ничего не значил. Власть взял в свои руки его помощник, Рон Гулливер. Ни один полицейский не желал иметь с ним дело. Мы его на дух не выносили. И прозвали его «шеф-одиночка».

— Шеф-одиночка? — удивилась Анна.

— Именно так. Харви все презирали.

— Почему же его назначили начальником? — вступил в разговор Дерек.

— Потому что поначалу мы его очень любили. Он обаятельный был и очень умный. К тому же хороший руководитель. Страстный театрал. Знаете, чем он занимался на досуге? Писал пьесы! Отпуск всегда проводил в Нью-Йорке, ходил там на все спектакли. Одну свою пьесу даже поставил со студенческой труппой университета Олбани, она имела некоторый успех. О нем написали в тамошней газете и все такое. И подружку себе прелестную нашел, прямо куколку, студентку из труппы. В общем, все при нем, по полной программе.

— И что было потом? — спросил Дерек.

— Его слава не продлилась и года, — объяснил Льюис Эрбан. — Окрыленный успехом, он написал новую пьесу. Все уши нам про нее прожужжал, говорил, что это будет шедевр. Когда в Орфеа организовали театральный фестиваль, он буквально землю носом рыл, чтобы его пьесу сыграли на открытии. Но мэр Гордон ему отказал. Сказал, что пьеса плохая. Они все время ссорились по этому поводу.

— Но ведь его пьесу все-таки сыграли на фестивале, разве нет? Я видел в архиве «Орфеа кроникл» критическую статью про нее.

— Он читал монолог собственного сочинения. Это был полный провал.

— Я вот о чем, — уточнил Дерек. — Каким образом Кирку Харви все-таки удалось принять участие в фестивале, если мэр был против?

— Так ведь Гордона укокошили как раз в тот вечер, когда открылся фестиваль! Бразды правления принял его тогдашний заместитель Алан Браун, и Кирк Харви сумел протащить свою пьесу в программу. Не знаю, почему Браун согласился. Наверно, у него были дела поважнее.

— Значит, Кирк Харви выступал только потому, что Гордон погиб, — подытожил я.

— Именно так, капитан. Каждый вечер выступал в Большом театре после основного спектакля. Это было полное фиаско. Вы себе не представляете, до чего жалкое зрелище. Выставил себя на посмешище перед всеми. В общем, для него это стало началом конца: репутация погорела, подружка его бросила, все пошло прахом.

— Но разве полицейские из-за пьесы возненавидели Харви?

— Нет, — ответил Льюис Эрбан, — во всяком случае, не только. За несколько месяцев до фестиваля Харви нам объявил, что у его отца рак и он лежит в больнице в Олбани. Сказал, что возьмет отпуск за свой счет, чтобы ухаживать за ним, пока тот лечится. Мы все ему страшно сочувствовали. Бедный Кирк, у него умирает отец. Пытались собрать ему денег взамен жалованья, устраивали всякие мероприятия, даже вычли для него из своих отпускных, чтобы он не оставался без средств на время своих отлучек. Он был наш шеф, мы его ценили.

— И что произошло?

— Правда выплыла наружу. Его отец был жив-здоров, а Харви просто выдумал эту историю, чтобы ездить в Олбани ставить свою пресловутую пьесу. С этого момента никто про него и слышать не хотел, а тем более ему подчиняться. Он оправдывался, говорил, что запутался в собственной лжи и ему даже в голову не могло прийти, что мы скинемся ему в помощь. Нас это бесило еще больше, ведь это значило, что мозги у него устроены не так, как у нас. С того дня мы его больше не считали шефом.

— Когда это случилось?

— Все раскрылось в июле месяце девяносто четвертого года.

— Как же полиция с октября по июль управлялась без шефа?

— Де-факто шефом стал Рон Гулливер. У парней он пользовался авторитетом, все обошлось хорошо. Происходило все неофициально, но никто ничего не заметил, потому что вскоре убили мэра, а Брауну, который занял его место, пришлось в следующие месяцы разгребать более важные дела.

— Но мы же регулярно общались с Кирком Харви, когда расследовали убийство, — возразил Дерек.

— А кто еще из наших с вами сотрудничал? — спросил Эрбан.

— Никто, — согласился Дерек.

— Вам не показалось странным, что вы работаете только с Кирком Харви?

— Мне это тогда не пришло в голову.

— Вы не подумайте, мы все тоже были при деле, — уточнил Эрбан. — Убийство все-таки, четыре трупа. Ко всем сообщениям от населения, ко всем запросам полиции штата относились очень серьезно. Но, помимо этого, Харви вел собственное расследование, у себя в углу. Он совершенно помешался на этом деле.

— Значит, было и досье?

— Конечно. Харви его собрал. Оно должно лежать в архиве.

— Там ничего нет, — сказала Анна. — Пустая коробка.

— Может, в его кабинете в подвале? — предположил Эрбан.

— Что за кабинет в подвале? — спросила Анна.

— В июле девяносто четвертого, когда раскрылось вранье про рак у отца, все ребята явились в кабинет к Харви, чтобы потребовать объяснений. Его на месте не было. Мы стали там рыться и поняли, что он не столько работал, сколько писал свою пьесу: там всюду были разные рукописи, планы. Тогда мы решили навести порядок и выкинули в шредер все, что не относилось к работе; надо сказать, там мало что осталось. Потом мы выдернули из розетки его компьютер, взяли письменный стол и стул и перетащили все в подвальную комнату. Такой чулан без окон, он не проветривался, и туда сваливали всякие ненужные вещи. С того дня Харви, являясь на службу, сразу спускался в свой новый кабинет. Мы думали, он в подвале и недели не протянет, а он все-таки три месяца просидел, но в октябре девяносто четвертого пропал с концами.

Мы с минуту помолчали, переваривая сцену бунта, описанную Эрбаном. Потом я произнес:

— Значит, в один прекрасный день он исчез.

— Да, капитан. Помню, как сейчас, потому что накануне ему позарез понадобилось со мной поговорить.

* * *

Орфеа, конец октября 1994 года


Войдя в туалет, Льюис Эрбан столкнулся с Кирком Харви. Тот мыл руки.

— Льюис, мне надо с тобой поговорить.

Эрбан сперва сделал вид, что не слышит. Но Харви пристально смотрел на него, и он пробормотал:

— Кирк, я не хочу, чтобы нас засекли…

— Послушай, Льюис, я знаю, что опростоволосился…

— Да блин, Кирк, что на тебя нашло? Мы же ради тебя все скинулись из отпускных.

— Я вас ни о чем не просил! — возразил Харви. — Я взял отпуск за свой счет. Ни к кому не прикапывался. Вы сами во все это влезли.

— То есть мы еще и виноваты?

— Слушай, Льюис, ты вправе меня ненавидеть. Но мне нужна твоя помощь.

— Даже не заикайся. Если ребята узнают, что я с тобой разговариваю, меня тоже отправят в подвал.

— Тогда давай встретимся в городе. Буду ждать тебя вечером, около восьми, на парковке у причала. Я тебе все расскажу. Это очень важно. Это касается Теда Тенненбаума.

* * *

— Теда Тенненбаума? — переспросил я.

— Да, капитан, — кивнул Льюис. — Естественно, я никуда не пошел. Если бы меня увидели с Харви, я бы стал прокаженным. Это был наш последний разговор. Назавтра, придя на службу, я узнал, что Рон Гулливер обнаружил у себя на столе заявление за его подписью. Он извещал, что уехал и никогда больше не вернется в Орфеа.

— И как вы к этому отнеслись? — спросил Дерек.

— Подумал: и слава богу. Честно говоря, так было лучше для всех.


Когда мы вышли из дома Льюиса Эрбана, Анна сказала:

— Стефани в Большом театре расспрашивала волонтеров, выясняла, где именно находился Тед Тенненбаум в тот вечер, когда произошло убийство.

— О, черт, — выдохнул Дерек. И добавил, словно уточняя: — Ведь Тед Тенненбаум был…

— Убийцей тех четверых, я знаю, — перебила Анна.

А Дерек добавил:

— По крайней мере, мы так двадцать лет считали. Что же такое нашел про него Кирк Харви и почему ничего не сказал нам?


В тот же день мы получили от криминалистов анализ содержимого компьютера Стефани. На жестком диске оказался один-единственный вордовский документ, защищенный паролем, который тамошние специалисты без труда сумели взломать.

Мы открыли его и все втроем прилипли к компьютеру.

— Это текст, наверно, статья, — сказал Дерек.

— Скорее книга, — заметила Анна.

Она была права. Мы прочли документ и обнаружили, что Стефани посвятила этому делу целую книгу. Приведу здесь ее начало:

Стефани Мейлер

НЕВИНОВНЫЙ


Объявление затерялось между рекламой сапожника и анонсом китайского ресторана, предлагавшего шведский стол меньше чем за 20 долларов.


ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.


Сначала я не восприняла это всерьез. Но все равно решила из любопытства набрать указанный номер. Мне ответил мужчина, по голосу я его не узнала. И поняла, кто он, только на следующий день, когда мы встретились с ним в кафе в Сохо.

— Вы? — удивилась я, увидев его.

Казалось, он был удивлен не меньше меня. Объяснил, что ему нужен человек, чтобы написать книгу, которая давно занимает все его мысли.

— Я уже двадцать лет даю это объявление, Стефани, — сказал он. — Но все, кто на него за эти годы откликнулся, оказались один другого хуже.

— Но зачем вам искать кого-то, кто напишет книгу вместо вас?

— Не вместо меня. Для меня. Я вам даю сюжет, а вы будете моим пером.

— Почему бы вам не написать ее самому?

— Мне? Это невозможно! Вы только представьте, что скажут люди… Короче, я оплачиваю все ваши расходы, пока вы пишете. А потом вам не о чем будет беспокоиться.

— Почему? — спросила я.

— Потому что благодаря этой книге вы станете богатой и знаменитой писательницей, а у меня будет спокойнее на душе. Я наконец получу ответы на вопросы, которые преследуют меня двадцать лет. И буду счастлив оттого, что эта книга существует. Если вы найдете ключ к разгадке, получится отличный детектив. Читатели будут в восторге.

Книга, надо признать, получилась захватывающая. Стефани рассказывала, как она устроилась в «Орфеа кроникл», чтобы под этим прикрытием спокойно расследовать убийство четырех человек в 1994 году.

Однако грань между документальным повествованием и вымыслом уловить было сложно. Если она описывает только реальные факты, тогда кто тот таинственный заказчик, что попросил ее написать книгу? И зачем он это сделал? Имени его она не называла, но из ее слов вроде бы следовало, что она с ним знакома и что в день убийства он находился в Большом театре.

— Возможно, поэтому мне и не дает покоя это происшествие. Я был в зале, смотрел спектакль. Очень посредственную постановку «Дяди Вани». А настоящая, захватывающая трагедия разворачивалась в это время всего в нескольких улицах от меня, в квартале Пенфилд. С того вечера я постоянно задаюсь вопросом, что там могло произойти, и постоянно говорю себе, что из этой истории получился бы обалденный детектив.

— Но, насколько я знаю, убийцу нашли. Им был некий Тед Тенненбаум, ресторатор из Орфеа.

— Знаю, Стефани. И знаю, что все улики подтверждают его вину. Но полной уверенности у меня нет. В тот вечер он дежурил в театре как пожарный. А я без чего-то семь вышел на улицу размять ноги и видел, как мимо проехал фургон. Опознать его было легко, у него наклейка на заднем стекле. Позже я понял из газет, что это машина Теда Тенненбаума. Проблема в том, что за рулем был не он.

— Что еще за история с фургоном? — спросила Анна.

— Фургон Теда Тенненбаума был одной из главных улик, из-за фургона его и задержали, — объяснил Дерек. — Один из свидетелей официально подтвердил, что машина эта стояла перед домом мэра непосредственно перед убийством.

— Стало быть, фургон его, но за рулем был не он? — задумалась Анна.

— Ну, так утверждает этот человек, — произнес я. — Потому-то Стефани и подошла ко мне со словами, что мы промахнулись с преступником.

— Значит, кто-то все эти годы сомневался в том, что он виновен, но ничего нам не сказал? — удивился Дерек.

Для всех нас троих было очевидно одно: если бы Стефани исчезла по доброй воле, она бы никогда не уехала без компьютера.

К несчастью, наша уверенность подтвердилась. На следующее утро, в среду 2 июля, одна дама, орнитолог-любитель, прогуливалась на заре возле Оленьего озера; она заметила, что вдали, в зарослях кувшинок и тростника, плавает какой-то тюк. Ей стало любопытно, она достала бинокль. Долго вглядывалась в озеро и наконец поняла, что видит человеческое тело.

Дерек Скотт

Август 1994 года. Расследование наше топталось на месте: ни подозреваемого, ни мотива преступления. Если Гордон в самом деле собирался бежать с семьей из Орфеа, то куда и почему? Неясно. Мы не нашли ни единой зацепки, никаких следов. Ничто в поведении Лесли или Джозефа не настораживало близких, их выписки с банковских счетов были вполне обычными.

За неимением мотива убийства нам нужны были конкретные факты, позволяющие выйти на след преступника. Благодаря экспертам-баллистам мы знали, что все жертвы были застрелены из пистолета марки «Беретта»; судя по меткости стрельбы, убийца владел им хорошо. Но мы буквально тонули в реестрах оружия и списках членов ассоциаций любителей стрельбы.

Тем не менее у нас в руках был важный элемент, способный изменить ход расследования: пресловутый автомобиль, который Лина Беллами видела на улице незадолго до убийства. К несчастью, никаких деталей у нее в памяти не осталось. Ей лишь смутно помнился черный фургон с большим рисунком на заднем стекле.

Мы с Джесси часами сидели с ней, показывая картинки всех возможных и невозможных машин.

— Может, примерно в этом роде? — спрашивали мы.

Она внимательно рассматривала череду фотографий и отвечала:

— Трудно сказать, не знаю.

— Вы говорите «фургон»; вы имеете в виду вэн или скорее пикап?

— А какая между ними разница? Знаете, чем больше машин вы мне показываете, тем больше у меня в голове все путается.

Несмотря на все добрые намерения Лины Беллами, мы ходили по кругу. И время играло против нас. Майор Маккенна жутко на нас давил:

— Ну, парни? Скажите наконец, что у вас что-то есть, — беспрерывно спрашивал он.

— Ничего, майор. Головоломка какая-то.

— Черт, пора уже сдвигаться с мертвой точки. Неужто я в вас ошибся? Такое крупное дело, весь отдел так и ждет, что вы сядете в лужу. Знаете, что про вас говорят у кофейного автомата? Что вы дилетанты. Сами прослывете идиотами, меня выставите идиотом, и у всех будут неприятности. Мне надо, чтобы вы в лепешку разбились, а нашли зацепку. Четверо убитых средь бела дня, не могли же все следы сквозь землю провалиться.

Мы ушли в расследование с головой. Работали без выходных, по двадцать часов в сутки. Ничем другим не занимались вообще. Я фактически жил у Джесси с Наташей. Теперь у них в ванной стояли три зубные щетки.


Ход следствия переломила Лина Беллами.

Однажды вечером, спустя десять дней после убийства, муж вечером повез ее ужинать на Мейн-стрит. С той страшной ночи 30 июля Лина не выходила из дому. Она была встревожена, подавлена. Не разрешала детям играть в парке напротив дома. Предпочитала увозить их подальше, хоть им и приходилось по сорок пять минут сидеть в машине. Собиралась даже переехать. Терренс, ее муж, всячески старался ее отвлечь и в конце концов убедил посидеть где-нибудь вдвоем. Ему хотелось сходить в новый ресторан на Мейн-стрит, рядом с Большим театром. Все вокруг только и говорили, что про кафе «Афина» — модное заведение, открывшееся как раз к фестивалю. Столики брали с бою: наконец-то в Орфеа по явился ресторан, достойный этого имени.

Вечер стоял теплый. Терренс оставил машину на парковке у причала, и они неспешно прошлись до ресторана. Место было чудесное, на террасе горели свечи, вокруг множество цветов. На застекленном фасаде ресторана были нарисованы линии и точки: на первый взгляд они выглядели каким-то индейским узором, а при ближайшем рассмотрении складывались в сову.

Взглянув на фасад, Лина Беллами в ужасе задрожала:

— Тот самый рисунок!

— Какой рисунок? — спросил муж.

— Который я видела сзади на фургоне.


Терренс Беллами немедленно позвонил нам с Джесси из телефона-автомата, и мы примчались в Орфеа. Супругов Беллами мы нашли на парковке курортного комплекса, они сидели в машине. Лина рыдала. К тому же, пока мы ехали, перед кафе «Афина» появился пресловутый черный фургон: на его заднем стекле в самом деле красовался тот же логотип, что на фасаде. За рулем был мужчина внушительных размеров, супруги Беллами видели, как он входил в заведение. Его личность мы установили по номерам машины: это был Тед Тенненбаум, владелец кафе «Афина».

Мы решили не спешить с арестом Тенненбаума и для начала тайно навести о нем справки. Вскоре стало ясно, что он вполне соответствует имеющимся у нас сведениям об убийце: год назад Тенненбаум обзавелся ручным огнестрельным оружием — правда, не «береттой» — и регулярно тренировался в местном тире, владелец которого считал его далеко не бездарным стрелком.

Мы выяснили, что Тенненбаум происходил из зажиточной семьи, жившей в Манхэттене: этакий папенькин сынок, вспыльчивый, любитель распускать руки. Из-за своей драчливости он был отчислен из Стэнфордского университета и даже отсидел несколько месяцев в тюрьме. Что не помешало ему впоследствии приобрести оружие. В Орфеа он поселился несколько лет назад и, судя по всему, вел себя тихо. Работал в отеле «Палас дю Лак», потом завел собственное дело — кафе «Афина». Причем именно из-за своего ресторана сильно повздорил с мэром.

Уверенный, что заведение будет иметь бешеный успех, Тенненбаум купил идеально расположенное здание на Мейн-стрит; прежний владелец запрашивал за него такую цену, что распугал всех покупателей. Оставалась, однако, изрядная проблема: согласно кадастровому назначению здания, ресторан на этом месте открывать было нельзя. Тенненбаум не сомневался, что мэрия легко выдаст ему разрешение, но мэр считал иначе. Он решительно воспротивился проекту кафе «Афина». Тенненбаум собирался открыть фешенебельное заведение наподобие манхэттенских, а Гордон не видел в этом никакой пользы для Орфеа и запретил любые отклонения от кадастра. По словам служащих мэрии, мужчины неоднократно ссорились.

Мы обнаружили еще один факт. Однажды ночью, в феврале, здание сгорело дотла. Для Тенненбаума это была удача: необходимость заново отстраивать здание позволяла изменить его назначение. Про этот эпизод нам рассказал шеф полиции Харви.

— То есть вы хотите сказать, что Тенненбаум благодаря этому пожару смог открыть свой ресторан.

— Совершенно верно.

— Полагаю, это был поджог.

— Разумеется. Но никаких доказательств того, что его устроил Тенненбаум, мы не нашли. Так или иначе, пожар случился как нельзя вовремя: у Тенненбаума оставалось время закончить работы и открыть «Афину» прямо к началу фестиваля. С тех пор народу там хоть отбавляй. Он не мог себе позволить никаких проволочек со стройкой.

Именно этот момент и оказался решающим. Несколько свидетелей утверждали, что Гордон неявно грозил Тенненбауму затянуть работы. В частности, помощник шефа Рон Гулливер рассказал, что однажды мужчины чуть не подрались прямо на улице и ему пришлось вмешаться.

— Почему нам никто не сказал об этом конфликте с Тенненбаумом? — удивился я.

— Потому что дело было в марте, — ответил Гулливер. — У меня уже из головы вылетело. Знаете, политики по любому поводу горячатся. У меня тонны таких историй. Достаточно сходить на заседание муниципального совета: так и норовят сойтись врукопашную. Это же не значит, что они в итоге друг друга перестреляют.

Но для нас с Джесси этого было более чем достаточно. Досье получалось железобетонное: у Тенненбаума был мотив убить мэра, он был опытным стрелком, а его фургон, стоявший перед домом Гордонов за несколько минут до бойни, был официально опознан. Двенадцатого августа 1994 года, на рассвете, Тед Тенненбаум был арестован у себя дома по подозрению в убийстве Джозефа, Лесли и Артура Гордонов, а также Меган Пейделин.

Мы вернулись в окружное отделение полиции штата с победой и под восхищенными взглядами коллег и майора Маккенны препроводили Тенненбаума в камеру.


Но ликовали мы недолго, всего несколько часов. За это время Тед связался с Робином Старром, крупным нью-йоркским адвокатом, и тот примчался из Манхэттена, как только сестра Тенненбаума перевела ему 100 тысяч долларов аванса.

В комнате для допросов Старр на глазах у раздосадованного майора буквально размазал нас по стенке; коллеги наблюдали за происходящим через зеркало без амальгамы и помирали со смеху.

— Много я повидал на своем веку бездарных копов, — гремел Робин Старр, — но эти двое всех перещеголяли. Ну-ка повторите свою сказку, сержант Скотт!

— Вам бы стоило поумерить спесь, — возразил я. — Мы знаем, что у вашего клиента в последние месяцы были трения с мэром по поводу перестройки кафе «Афина».

Старр с любопытством взглянул на меня:

— Но по-моему, работы завершены, так в чем проблема, сержант?

— Строительство «Афины» не терпело отлагательства, а Гордон, по моим сведениям, угрожал вашему клиенту остановить работы. После очередной ссоры Тед Тенненбаум убил мэра, всю его семью и эту несчастную женщину, оказавшуюся во время пробежки у дома Гордона. Вам наверняка известно, мэтр Старр, что ваш клиент — опытный стрелок.

— Вы меня просто сразили, сержант, — иронически поддакнул Старр. — Какая упоительная галиматья!

Тенненбаум сидел молча, предоставив говорить адвокату, и пока это неплохо работало.

— У вас все, других россказней нет? — продолжал Старр. — А теперь позвольте, я вам отвечу. Мой клиент не мог быть дома у Гордона 30 июля в 19 часов по той простой причине, что он был дежурным пожарным в Большом театре. Спросите любого, кто был в тот вечер за кулисами, вам все скажут, что видели Теда.

— В тот вечер была изрядная суматоха, — возразил я. — Тед вполне мог отлучиться. От театра до дома мэра на машине всего несколько минут.

— А, ну конечно! Вы, стало быть, полагаете, что мой клиент по-быстрому сиганул в свой фургон, заскочил на минуточку к мэру, укокошил всех, кто оказался у него на пути, и преспокойно вернулся на свое место, в Большой театр.

Я решил выложить главный козырь. Так сказать, сделать контрольный выстрел. Намеренно выдержав паузу, я сказал:

— Фургон вашего клиента стоял перед домом Гордонов за несколько минут до убийства, его официально опознали. Именно поэтому ваш клиент находится здесь, и именно поэтому выйдет он отсюда лишь затем, чтобы отправиться в федеральную тюрьму, где будет ждать суда.

Старр сурово уставился на меня. Я было решил, что попал в точку. Но он захлопал в ладоши:

— Браво, сержант! Спасибо, давно я так не смеялся. Значит, весь ваш карточный домик держится на этой абракадабре с фургоном? Который ваша свидетельница десять дней не могла опознать, а теперь вдруг опамятовалась?

— Откуда вы знаете? — возмутился я.

— Просто я, в отличие от вас, работаю, — взорвался Старр. — А вам полезно было бы знать, что ни один судья не сочтет доказательством подобную чушь! У вас нет никаких реальных улик. Стыдитесь, сержант, ваше расследование достойно бойскаута. Если вам нечего добавить, позвольте нам с моим клиентом откланяться.

Дверь комнаты открылась. Майор испепелил нас взглядом, пропустил Старра и Тенненбаума, а когда они удалились, влетел в комнату и в бешенстве так пнул стул, что тот отлетел к стене. Я никогда не видел его в таком гневе.

— Значит, это и есть ваше хваленое расследование? — заорал он. — Я вас просил ускориться, а не заниматься черт-те чем!

Мы с Джесси, не проронив ни слова, опустили глаза, отчего майор только больше разъярился:

— Ну, что вы можете сказать в свое оправдание, а?

— Майор, я убежден, что это сделал Тенненбаум, — произнес я.

— Убеждены, Скотт? И что это за убежденность? Убежденность копа, та, что не дает ни есть, ни спать, пока дело не раскрыто?

— Да, майор.

— Ну так работайте! Вон отсюда оба, и чтобы все расследовали заново!

— 6. Убийство журналистки

Среда, 2 июля — вторник, 8 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Среда, 2 июля 2014 года

24 дня до открытия фестиваля


Целая армада машин экстренных служб и скорой помощи, пожарных фургонов и полицейских автомобилей со всего округа, скопившаяся на 17-м шоссе, перекрыла все подступы к Оленьему озеру. Дорожная полиция всех отправляла в объезд, луга между двумя перелесками были обнесены заграждениями, у которых дежурили сотрудники полиции, оттеснявшие поток любопытных и журналистов.

Мы с Анной и Дереком, а также шефом Гулливером и кучкой полицейских стояли в нескольких десятках метров оттуда, на пологом склоне, поросшем высокой травой и зарослями ежевики, и молча смотрели на расстилавшуюся перед нами изумительную водную гладь, покрытую разнообразной растительностью. Среди зелени, прямо посреди озера, отчетливо виднелось белесое пятно. В кувшинках запуталось человеческое тело.

Издалека невозможно было понять, Стефани это или нет. Мы ждали водолазов из полиции штата. А пока беспомощно созерцали неподвижный водный простор, не говоря ни слова.

На противоположном берегу вязли в грязи полицейские: пытались подойти к озеру.

— А что, этот район не прочесывали? — спросил я Гул ливера.

— Досюда мы не добрались. Место труднодоступное. И к берегу не подойдешь, грязь да тростник…

Вдали послышались сирены. Прибыло подкрепление. Затем появился мэр Браун в сопровождении Монтейна: тот заехал за ним в мэрию и доставил сюда. Наконец примчались подразделения полиции штата, и все пришло в движение: полицейские и пожарные тащили надувные лодки, за ними шли водолазы с тяжелыми ящиками оборудования.

— Что происходит в этом городе? — пробормотал мэр, подходя к нам и оглядывая пышные заросли кувшинок.

Водолазы облачились в костюмы, надувные лодки были спущены на воду. Мы с Гулливером сели в одну из них и понеслись по озеру, за нами двинулась вторая лодка, с водолазами. Лягушки и водяные птицы разом смолкли, и, когда мы заглушили лодочные моторы, настала невыносимая тишина. Лодки, двигаясь по инерции, смяли ковер цветущих кувшинок и вскоре подплыли к телу. Водолазы соскользнули в воду и исчезли в облаке пузырьков. Я перебрался на нос лодки и перегнулся через борт, всматриваясь в высвобожденное водолазами тело. Когда им наконец удалось его перевернуть, я невольно отшатнулся. Представшее мне лицо, обезображенное водой, безусловно, принадлежало Стефани Мейлер.


Известие о том, что тело Стефани Мейлер обнаружено в Оленьем озере, быстро разнеслось по окрестностям. У полицейских заграждений толпились зеваки. Прибыла едва ли не вся местная пресса. Обочина 17-го шоссе превратилась в подобие шумной ярмарки.

Тело доставили на берег, и судмедэксперт, доктор Ранджит Сингх, приступил к осмотру. Вскоре он, подозвав нас с Анной и Дереком, мэра Брауна и Гулливера, доложил первые свои выводы:

— Полагаю, Стефани Мейлер была задушена.

Браун закрыл лицо руками.

— Подождем результатов вскрытия, — продолжал судмедэксперт, — тогда мы будем точно знать, что произошло. Пока я обнаружил обширные гематомы на шее и признаки сильного цианоза. У нее также имеются царапины на руках и лице, кожа на локтях и коленях содрана.

— Как же ее раньше не заметили? — спросил Гулливер.

— Утопленники всплывают не сразу. Судя по состоянию трупа, смерть наступила восемь-девять дней назад. Во всяком случае, больше недели.

— То есть мы возвращаемся к той ночи, когда она пропала, — сказал Дерек. — Значит, Стефани похитили и убили.

— Боже! — прошептал потрясенный Браун, хватаясь за голову. — Как это возможно? Кто мог такое сделать с бедной девушкой?

— Именно это нам и предстоит выяснить, — ответил Дерек. — Ситуация очень серьезная, господин мэр. В округе, а может, и в самом городе орудует убийца. Его мотивы нам пока неизвестны, нельзя исключать, что он нанесет новый удар. Пока мы его не задержали, следует соблюдать предельную осторожность. Ввести на время повышенные меры безопасности, привлечь в помощь полицию штата.

— Повышенные меры безопасности? — забеспокоился Браун. — Даже не думайте, вы же всех перепугаете! Поймите, Орфеа — курортный город. Если пойдут слухи, что здесь бродит убийца, весь летний сезон пойдет насмарку! Вы отдаете себе отчет, что это для нас значит?

Мэр повернулся к Гулливеру и Анне:

— Сколько времени вы сможете не допускать утечки информации?

— Все и так уже в курсе, Алан, — ответил Гулливер. — Слух разлетелся по всему округу. Ступайте сами посмотрите: там, наверху, уже целый парк аттракционов!

Внезапно наш разговор прервали крики: на склоне показались Мейлеры-старшие. «Стефани!» — в ужасе кричала Труди Мейлер; за ней бежал муж. Увидев, что они спускаются, мы с Дереком бросились к ним: их надо было задержать, они не должны были видеть тело дочери, лежащее на берегу в мешке для трупов.

— Вам не надо на это смотреть, миссис Мейлер, — прошептал я прижавшейся ко мне Труди. Она кричала и плакала. Мы отвели Денниса и Труди Мейлер в полицейский фургон, там их ждала штатный психолог.


Надо было делать заявление для прессы. Я с удовольствием предоставил это мэру. Гулливер, не упускавший случая покрасоваться перед камерами, взялся его сопровождать.

Оба поднялись по склону к заграждениям, за которыми нетерпеливо топтались журналисты со всей округи. Здесь были все каналы местного телевидения, фотографы, корреспонденты газет и журналов. Брауна и Гулливера немедленно окружил целый лес протянутых микрофонов и объективов. Первым, перекрывая голоса коллег, прозвучал вопрос Майкла Берда:

— Стефани Мейлер действительно убита?

Повисла леденящая тишина.

— Нужно дождаться результатов расследования, — ответил Браун. — Большая просьба не спешить с выводами. Со временем вам будет представлено официальное коммюнике.

— Но чье тело обнаружено в озере, Стефани Мейлер? — снова спросил Майкл.

— Больше я ничего вам сказать не могу.

— Мы все видели, что прибыли ее родители, господин мэр, — настаивал Майкл.

— Да, скорее всего, это Стефани Мейлер, — неохотно признал прижатый к стенке Браун. — Родители ее пока официально не опознали.

Все сразу загалдели, журналисты наперебой задавали свои вопросы. Из общего шума снова вырвался голос Майкла:

— Значит, Стефани убита, — заключил он. — И не надо говорить, что пожар в ее квартире — простое совпадение. Что происходит в Орфеа? Что вы скрываете от населения, господин мэр?

Браун не терял присутствия духа.

— Я понимаю вашу заинтересованность, — спокойно ответил он, — но сейчас главное — не мешать работать следствию. На данном этапе я воздержусь от комментариев, чтобы не затруднять работу полиции.

Майкл, явно взволнованный, не отступал.

— Господин мэр, — крикнул он, — собираетесь ли вы проводить празднества по случаю Четвертого июля, когда весь город в трауре?

Вопрос застал Брауна врасплох, но на ответ ему понадобилась лишь доля секунды:

— Пока я принимаю решение отменить фейерверк Четвертого июля.

По толпе журналистов и зевак прокатился ропот.


Со своей стороны, мы с Анной и Дереком осматривали берега озера, пытаясь понять, как Стефани могла сюда попасть. Дерек считал, что убийство не было преднамеренным:

— По-моему, любой мало-мальски расчетливый убийца привязал бы к телу Стефани груз, чтобы быть уверенным, что оно со временем не всплывет. Тот, кто это сделал, не собирался убивать ее здесь и таким образом.

Берега Оленьего озера были по большей части недоступны для пешеходов: их покрывали плотные, словно стена, заросли гигантского тростника. Именно это и превращало их в орнитологический рай — здесь, в девственном лесу, гнездились и обитали в полном покое десятки видов птиц. В других местах к озеру подступал густой сосновый бор, тянувшийся вдоль 17-го шоссе до самого океана.

Сперва нам показалось, что подойти к озеру можно только на том берегу, куда мы приехали. Но, внимательно изучив местность, мы заметили, что высокая трава со стороны леса недавно примята. Добрались мы туда с огромным трудом: почва была зыбкая и болотистая. Перед нами лежал плоский безлесный участок берега, грязь на нем была взрыта. Похоже на следы ног, но точно сказать невозможно.

— Тут что-то произошло, — уверенно проговорил Дерек. — И я не думаю, что Стефани шла тем же путем, что и мы. Склон чересчур крутой. По-моему, попасть на этот берег можно только одним способом…

— Через лес? — подсказала Анна.

— Точно.

Мы с группой полицейских из Орфеа стали прочесывать прилегающий лес и обнаружили сломанные ветки. Здесь кто-то прошел. На кусте висел клочок ткани.

— Возможно, лоскут майки, в которой Стефани была в понедельник, — сказал я Анне с Дереком, натягивая латексную перчатку и беря лоскут.

Судя по тому, что я видел в озере, на Стефани была только одна туфля. На правой ноге. Левую туфлю мы нашли в лесу, она зацепилась за корень.

— Значит, по лесу она бежала, — заключил Дерек, — спасалась от кого-то. Иначе бы остановилась и надела туфлю.

— И преследователь нагнал ее у озера и утопил, — добавила Анна.

— Да, Анна, наверняка ты права, — кивнул Дерек. — Но ведь не от пляжа же она сюда прибежала?

Отсюда до пляжа было больше пяти миль.

Двигаясь по лесу по ее следу, мы вышли на дорогу. Примерно в двухстах метрах от полицейских заграждений.

— Видимо, она вошла здесь, — сказал Дерек.

Поблизости мы заметили на обочине следы покрышек. Значит, преследователь был на машине.

* * *

В это время в Нью-Йорке


Мита Островски сидел в своем кабинете в редакции «Нью-Йорк литерари ревью» и наблюдал в окно за белкой, скакавшей по газону в сквере. Он давал телефонное интервью — на почти идеальном французском — какому-то мутному парижскому журналу интеллектуальной направленности, их интересовало его мнение касательно восприятия европейской литературы в Соединенных Штатах.

— Ну конечно! — жизнерадостно воскликнул Островски. — Если я на сегодняшний день один из самых влиятельных критиков в мире, то лишь потому, что в последние тридцать лет не ведаю снисхождения. Незыблемая дисциплина ума — вот мой секрет. Главное, не любить. Любовь — это слабость!

— Но некоторые злые языки утверждают, что все критики — несостоявшиеся писатели, — заметила заокеанская журналистка.

— Вздор, моя дорогая, — усмехнулся Островски. — Я никогда, подчеркиваю, никогда не встречал критика, который бы мечтал писать сам. Критики выше этого. Литература — искусство вторичное. Что такое писать? Писать — это составлять слова так, чтобы получались фразы. Этому можно научить даже мартышку!

— Какова же тогда роль критики?

— Устанавливать истину. Давать возможность массам отделять хорошее от ничтожного. Видите ли, только крохотная часть населения способна разобраться сама, что в самом деле хорошо, а что нет. А поскольку сейчас, к несчастью, все непременно желают судить обо всем на свете и, бывает, возносят до небес полное ничтожество, мы, критики, призваны навести какой-никакой порядок в этом балагане. Мы — полиция интеллектуальной истины. Вот и все.

Завершив интервью, Островски посидел в задумчивости. Как красиво он говорил! Как нетривиально! Какая блестящая аналогия: мартышка — писатель! В нескольких словах он описал закат человечества. Какое счастье, что мысль его столь быстра, а мозг работает на все сто!

В дверь его неприбранного кабинета без стука вошла усталая секретарша.

— Черт возьми, стучать надо, когда входите! — заорал Островски. — Вы что, не понимаете, чей это кабинет?

Он ненавидел эту женщину, она казалась ему унылой.

— Сегодняшняя почта, — сказала она, не удостоив его замечание ответом. И положила на стопку книг, ожидающих прочтения, одно-единственное письмо.

— И это все? — разочарованно спросил Островски.

— Все, — ответила секретарша, выходя и закрывая за собой дверь.

Как мало теперь приходит писем, просто беда! Работая в «Нью-Йорк таймс», он получал их целыми мешками. Восторженные читатели не пропускали ни одной его критической статьи, ни одной заметки. Но так было прежде, в незапамятные времена, в те золотые деньки, когда он был всемогущ. Сегодня ему больше не писали, его перестали узнавать на улице, зрители в театре больше не перешептывались, когда он проходил мимо, писатели не поджидали его у дома, чтобы вручить свою книгу, и не набрасывались на воскресное литературное приложение в надежде прочесть на нее рецензию. Сколько успешных карьер зиждилось на его статьях, сколько имен он уничтожил убийственными фразами! Он возносил на небеса, он повергал в прах. Но то было раньше. Теперь его уже почти никто не боялся. За его статьями следили только читатели «Нью-Йорк литерари ревью» — весьма почтенного, конечно, но с несравнимо меньшей аудиторией.

В тот день, прямо с утра, у Островски возникло какое-то предчувствие. Должно было случиться нечто важное, нечто такое, что снова приведет его к успеху. Он понял, что это то самое письмо. Важное письмо. Инстинкт никогда его не обманывал: он мог понять, хороша книга или плоха, просто подержав ее в руках. Но что такое в этом письме? Ему не хотелось чересчур поспешно его вскрывать. И почему письмо, а не телефонный звонок? Он напряженно размышлял. Может, какой-то продюсер решил снять о нем фильм? Он еще повертел письмо в руках — какой шикарный конверт! Сердце у него колотилось. Наконец он разорвал его, осторожно достал вложенный листок и сразу взглянул на подпись: «Алан Браун, мэр Орфеа».

Дорогой мистер Островски,


С радостью приглашаем Вас на 21-й национальный театральный фестиваль, который состоится в этом году в Орфеа, штат Нью-Йорк. Принимать на фестивале критика со столь блестящей репутацией — огромная честь для нас. Двадцать лет назад Вы осчастливили нас своим присутствием на самом первом фестивале, и мы с огромной радостью отпраздновали бы его двадцатилетний юбилей с Вами. Разумеется, все издержки, связанные с Вашим пребыванием в городе, мы берем на себя и постараемся устроить Вас как можно лучше.

Письмо заканчивалось обычными пышными изъявлениями почтения. К нему была приложена программа фестиваля и проспект городской туристической конторы.

Чертово письмо, какое разочарование! Чертово неважное, ничтожное письмо от ничтожного мэра какого-то ничтожного захолустного городишки! Почему его не зовут на более престижные мероприятия? Он выбросил конверт в корзину.

Чтобы отвлечься, он решил написать очередной критический обзор. Взял, как обычно, последний рейтинг книжных продаж в Нью-Йорке, ткнул пальцем в верхнюю строчку таблицы и настрочил убийственный текст о беспомощном романе, которого в глаза не видел. Его труды прервал звоночек компьютера: на почту упало письмо. Островски поднял глаза на экран. Писал Стивен Бергдорф, главный редактор. Интересно, что вдруг понадобилось Бергдорфу. Тот и раньше пытался ему звонить, но он был занят, давал интервью. Островски открыл письмо:

Мита, поскольку на мои звонки Вы ответить не соизволили, извещаю Вас письменно: с настоящего момента Вы больше не работаете в «Нью-Йорк литерари ревью». Стивен Бергдорф.

Островски слетел с кресла, бросился вон из кабинета и, проскочив коридор, рывком открыл дверь главного редактора. Тот сидел за письменным столом.

— Так поступить со мной! — заорал он.

— Надо же, Островски, — невозмутимо произнес Бергдорф. — А я уже два дня все пытаюсь вам дозвониться.

— Как вы смеете меня увольнять, Стивен? Вы в своем уме? Нью-Йорк вас линчует! Разъяренная толпа протащит вас по Манхэттену до Таймс-сквер и вздернет на фонарь, слышите? А я ничего не смогу для вас сделать. Я буду говорить им: «Довольно! Оставьте этого несчастного человека, он не ведал, что творил!» — а они мне ответят в бешенстве: «Только смерть может смыть оскорбление, нанесенное великому Островски!»

Бергдорф раздумчиво посмотрел на штатного критика.

— Вы, кажется, угрожаете меня убить, Островски?

— Отнюдь нет! — возразил Островски. — Наоборот, спасаю вам жизнь, пока еще не поздно. Народ Нью-Йорка любит Островски!

— Ох, старина, перестаньте молоть чушь! Жителям Нью-Йорка до вас дела не больше, чем до прошлогоднего снега. Они вообще не знают, кто вы такой. Вы безнадежно устарели.

— Я был самым грозным критиком все последние тридцать лет!

— Вот именно, пора найти кого-то другого.

— Читатели меня обожают! Я…

— «Бог, но больше смог», — перебил его главный редактор. — Я знаю ваш девиз, Островски. Но прежде всего вы старик. Хватит. Пора уступить место новому поколению. Мне очень жаль.

— Актеры, узнав, что я в театре, ходили в мокрых штанах!

— О да, но так было раньше, в эпоху телеграфа и дирижаблей!

Островски еле удержался, чтобы не съездить ему по морде. Опускаться до оплеух не хотелось. Он развернулся и вышел, не попрощавшись, — хуже оскорбления он не знал. Вернулся к себе в кабинет, велел секретарше принести коробку, сгрузил в нее самые дорогие сердцу вещи, взял ее под мышку и выбежал вон. Такого унижения он не переживал никогда.

* * *

Орфеа бурлил. Жители были взбудоражены — кто из-за обнаруженного трупа Стефани, кто из-за решения мэра отменить фейерверк на Четвертое июля. Пока мы с Дереком продолжали обследовать берега Оленьего озера, Анну вызвали на подмогу к мэрии, там намечался митинг. У здания собралась кучка демонстрантов из числа городских торговцев: они требовали не отменять фейерверк, размахивали плакатами и громко жаловались.

— Если в пятницу вечером не будет фейерверка, мне впору закрывать лавку, — негодовал лысый коротышка, державший палатку мексиканской еды. — Для меня это главный вечер сезона.

— А я вложил кучу денег, снял помещение возле набережной, персонал нанял, — вторил ему другой. — Может, мэрия возместит мне расходы, если фейерверк отменят?

— Малышку Мейлер, конечно, жалко, это ужасно, но какое отношение это имеет к национальному празднику? Каждый год к нам приезжают тысячи людей, полюбоваться фейерверком на набережной. Заранее приезжают, ходят по магазинам на Мейн-стрит, потом ужинают в городских ресторанах. Если не будет фейерверка, никто не приедет!

Митинг был мирный, и Анна решила подняться на третий этаж, в кабинет Брауна. Мэр стоял у окна. Он поздоровался с ней, не сводя глаз с демонстрантов.

— Радости политики, — вздохнул он. — Это убийство всколыхнуло весь город, и теперь я прослыву бессердечным, если не отменю празднества, а если отменю — безумцем, уничтожающим торговлю.

Они с минуту помолчали. Анна попыталась немного его приободрить:

— Люди очень вас любят, Алан…

— К несчастью, Анна, я вполне могу провалиться на выборах в сентябре. Орфеа уже не тот город, что прежде, жители требуют перемен. Надо выпить кофе. Хочешь кофе?

— С удовольствием, — ответила она.

Анна думала, что мэр попросит секретаршу принести две чашки, но он потащил ее в коридор, в конце которого стоял автомат с горячими напитками. Опустил в машину монетку, и черноватая жидкость потекла в картонный стаканчик.

Браун был весьма импозантным мужчиной — бархатистый взгляд, актерская внешность; одет всегда с иголочки, седеющая шевелюра уложена волосок к волоску. Первый стаканчик наполнился, он протянул его Анне и повторил операцию.

— А это так важно, что вас могут не переизбрать? — спросила Анна, пригубив отвратительную жижу.

— Анна, знаешь, что мне в тебе понравилось, когда мы с тобой прошлым летом первый раз встретились на набережной?

— Нет…

— У нас у обоих высокие идеалы, общие устремления и взгляды на общество. Ты могла бы сделать головокружительную карьеру в полиции Нью-Йорка. А я давно мог бы поддаться на зов политических сирен и выдвинуться в сенат или в конгресс. Но нас с тобой это, в сущности, не интересует, потому что в Орфеа мы можем реализовать то, что никогда бы не осуществили в Нью-Йорке, Вашингтоне или Лос-Анджелесе, — идею справедливого города, с настоящей общественной жизнью, без особого неравенства. Когда в девяносто втором году Гордон предложил мне стать его заместителем, все надо было начинать с нуля. Этот город был как чистый лист. Мне более или менее удалось выстроить его в соответствии с моими убеждениями. Я всегда старался думать о справедливости, о том, как будет лучше для блага нашего сообщества. С тех пор как я стал мэром, люди больше зарабатывают, их жизнь улучшилась благодаря отличной сфере услуг, более высоким социальным выплатам, причем все это было сделано без повышения налогов.

— Тогда почему вы считаете, что жители Орфеа могут вас в этом году не переизбрать?

— Потому что прошло время, и они все забыли. С первого моего мандата сменилось почти целое поколение. Сегодня у них иные ожидания, да и требования тоже, ведь все это уже считается нормой. К тому же Орфеа процветает, а это разжигает аппетиты: куча мелких честолюбцев, жаждущих урвать хоть капельку власти, спят и видят, как бы пробраться в мэрию. Ближайшие выборы могут стать концом для города. Его испортит жажда власти, эгоистическое желание править любой ценой, которыми будет движим мой преемник.

— Ваш преемник? И кто он?

— Пока не знаю. Но рояль в кустах найдется, вот увидишь. До конца месяца еще можно выдвигать свои кандидатуры на пост мэра.


Самообладание у Брауна было поразительное. В этом Анна убедилась, когда под вечер отправилась с ним в Саг-Харбор, к родителям Стефани.

Атмосфера у дома Мейлеров, обнесенного полицейскими заграждениями, была очень напряженной. На улице стояла плотная толпа. Кто просто пришел поглазеть на суматоху, кто хотел выразить поддержку семье. Многие держали в руках зажженные свечи. У фонаря возник импровизированный алтарь с горой цветов, записок и мягких игрушек. Кто-то пел, кто-то молился, кто-то фотографировал. Туда же съехалось множество журналистов со всего округа, тротуар был частично заставлен фургонами местных телеканалов. Заметив мэра, журналисты окружили его и стали спрашивать об отмене фейерверка Четвертого июля. Анна хотела отстранить их, позволить мэру пройти, не отвечая на вопросы, но он ее удержал. Ему хотелось сделать заявление для прессы. От подавленного человека, которого она только что видела в кабинете, не осталось и следа: он снова был на коне и излучал уверенность в себе.

— Я знаю, что беспокоит коммерсантов нашего города, — громко произнес он. — Я прекрасно их понимаю и отдаю себе полный отчет в том, что отмена празднеств по случаю Четвертого июля может поставить под угрозу и без того шаткую местную экономику. Я провел консультации со своей администрацией и принял решение не отменять фейерверк, а посвятить его памяти Стефани Мейлер.

Довольный произведенным эффектом, мэр не стал отвечать на другие вопросы и двинулся дальше.


В тот вечер Анна, доставив Брауна домой, задержалась на парковке причала у океана. Было восемь часов. Упоительное тепло струилось через опущенные стекла в кабину машины. Ей не хотелось сидеть дома одной, но еще больше не хотелось идти в ресторан в полном одиночестве.

Она позвонила своей подруге Лорен, но та была в Нью-Йорке.

— Тебя, Анна, не поймешь, — сказала Лорен. — Когда тебя зовешь поужинать, ты каждый раз отказываешься под любым предлогом, а стоит мне уехать в Нью-Йорк, как ты мне предлагаешь сходить в ресторан?

Препираться Анне не хотелось. Она нажала на отбой и пошла купить себе еды навынос в какой-нибудь палатке на набережной. Потом поехала на службу, к себе в кабинет, и стала ужинать, изучая магнитную доску с документами расследования на стене. Глядя на имя «Кирк Харви», написанное на доске, она вдруг вспомнила рассказ, услышанный накануне от Льюиса Эрбана — про насильственное переселение бывшего шефа полиции в подвал. В подвале действительно было помещение, служившее чуланом. Она решила немедленно спуститься туда. У двери ее охватило странное чувство, ей чуть не стало дурно: она представила себе, как двадцать лет назад на этом месте стоял Кирк Харви.

Лампочка перегорела, ей пришлось освещать дорогу фонариком. Все помещение было завалено стульями, шкафами, колченогими столами и коробками. Она расчистила себе проход через это мебельное кладбище и наконец добралась до деревянного, покрытого лаком письменного стола, заваленного всякими предметами; среди них под слоем пыли виднелась металлическая табличка с гравированной надписью: «Шеф полиции К. Харви». Это был его стол. Она стала выдвигать ящики. Три были пусты, а четвертый не поддавался. В нем была замочная скважина, он запирался на ключ. Она сходила в соседнюю мастерскую, попросила монтировку. Замок легко поддался, и ящик открылся, издав сухой щелчок. Внутри лежал один-единственный листок бумаги. На нем было написано от руки:

ЧЕРНАЯ НОЧЬ

Анна Каннер

Больше всего на свете я люблю ночное патрулирование в Орфеа.

Больше всего на свете люблю тихие, спокойные улицы, купающиеся в теплой летней мгле, когда темно-синее небо усыпано звездами. Медленно катить по мирно спящим кварталам, мимо закрытых ставней. Повстречать бессонного прохожего или счастливую пару, проводящую ночь на террасе и дружески машущую вам рукой.

Больше всего на свете люблю улицы в центре, когда зимней ночью вдруг начинает идти снег и земля быстро покрывается пышным белым налетом. Когда ты одна не спишь, когда еще не закружились снегоуборщики и ты первая оставляешь след на нетронутом снегу. Выйти из машины, пешком обойти сквер, слышать, как снег скрипит под ногами, и с наслаждением наполнить легкие сухим бодрящим морозцем.

Больше всего люблю встретить на рассвете лису, трусящую по главной улице.

Больше всего люблю восход над побережьем, в любое время года. Смотреть, как на чернильно-синем горизонте вдруг проклевывается розовая точка, как она наливается рыжим светом, а потом огненный шар медленно поднимается над волнами.


Я переехала в Орфеа через несколько месяцев после того, как подписала все бумаги о разводе.

Замуж я выскочила поспешно, за человека, исполненного всяческих достоинств, но не своего. Наверно, я так поспешила с браком из-за отца.

Мы с отцом всегда были в очень близких и тесных отношениях. С самого моего раннего детства мы с ним были одним целым. Я хотела делать то же, что и он. Повторяла все, что говорил он. Шла за ним, куда бы он ни направлялся.

Отец любит теннис. Я тоже играла в теннис, в одном с ним клубе. По воскресеньям мы с ним часто разыгрывали матчи, и чем старше я становилась, тем жестче делались наши поединки.

Отец обожает играть в скрэббл. По странной случайности я тоже обожаю эту игру. Много лет мы с ним на зимних каникулах отправлялись кататься на лыжах в Уистлер, в Британскую Колумбию. Каждый вечер после ужина мы садились в холле отеля и сражались в скрэббл, тщательно записывая все партии — кто выиграл и с каким количеством очков.

Мой отец — адвокат, окончил Гарвард, и я, само собой, без лишних вопросов поехала в Гарвард изучать право. Мне всегда казалось, что прямо с рождения я только этого и хотела.

Отец мной очень гордился, всегда и во всем. В теннисе, в скрэббле, в Гарварде. В любых обстоятельствах. Ему никогда не надоедало слушать потоки похвал, которые расточали в мой адрес. Больше всего на свете он любил, чтобы ему говорили, какая я умная и красивая. Я видела, с какой гордостью он перехватывал обращенные на меня взгляды, когда я где-нибудь появлялась — на вечеринке, куда мы приходили вместе, на теннисном корте, в холле нашей гостиницы в Уистлере. И в то же время он на дух не переносил всех моих парней. С шестнадцати-семнадцати лет у меня начались романы, но ни один мальчик в глазах отца не был для меня достаточно хорош, достаточно красив или достаточно умен.

— Ну, Анна, — говорил он, — могла бы найти себе кого-нибудь получше!

— Он мне очень нравится, папа, это все-таки главное, нет?

— Ты что, можешь представить себя замужем за этим типом?

— Папа, мне семнадцать лет! Я пока не собираюсь замуж!

Чем дольше длилась связь, тем мощнее становилась отцовская кампания обструкции. Вел он ее подспудно, не в лоб. Пользуясь любой возможностью, он каким-нибудь невинным замечанием, подмеченной деталью, брошенным вскользь соображением медленно, но верно разрушал образ очередного возлюбленного. И в конце концов я неизбежно с ним расставалась — в уверенности, что сама хотела разрыва; по крайней мере, мне хотелось так считать. Но хуже всего было то, что, когда появлялся новый, отец неизменно говорил: «Предыдущий у тебя был просто чудесный парень — жаль, между прочим, что вы расстались, — а что ты в этом нашла, я вообще не понимаю». И я каждый раз попадалась. Неужели я в самом деле была такой простофилей, позволяла отцу без моего ведома управлять моими отношениями? Не знаю; скорее всего, я уходила от них не по каким-то конкретным причинам, а потому, что не решалась любить кого-то, кого не любит отец. Для меня было немыслимо оставаться с человеком, который не нравится отцу.

Окончив Гарвард, я сдала экзамен на адвоката в Нью-Йорке и стала работать в отцовском бюро. Продолжалось это год, за который я обнаружила, что правосудие с его возвышенными принципами — это лишь машина, неспешная и затратная, плодящая вороха бумаг и крючкотворство, из чрева которой даже победители, по сути, не могли вырваться без потерь. Вскоре я пришла к мысли, что куда успешнее смогу служить правосудию на его начальной стадии и принесу больше пользы на улице, чем в комнатах для свиданий с заключенными. Я подала документы в школу полиции — к величайшему огорчению родителей, особенно отца: он был очень недоволен моим уходом из конторы, но надеялся, что это не отречение, а мимолетная прихоть и я брошу учебу на полпути. Через год я сдала выпускные экзамены с отличными результатами, снискав единодушные похвалы наставников, и поступила инспектором в отдел уголовных расследований 55-го участка в Нью-Йорке.

И немедленно влюбилась в эту работу — главным образом, из-за множества мелких ежедневных побед, позволивших мне осознать, что хороший коп способен многое поправить в бурном хаосе жизни.

Мое место в отцовском бюро предложили адвокату по имени Марк; он был на несколько лет старше меня и уже довольно опытный.

Первый раз я услышала имя Марка за семейным ужином. Отец восхищался им. «Блестящий молодой человек, одаренный, красавец мужчина, — говорил он. — Все при нем. Даже в теннис играет». А потом вдруг произнес слова, которые я услышала от него впервые в жизни: «Он тебе понравится, ни капли не сомневаюсь. Мне бы хотелось вас познакомить».

Мне в тот период жизни очень хотелось с кем-нибудь познакомиться. Но из всех моих знакомств ничего серьезного не выходило. С тех пор как я пошла работать в полицию, все мои связи обрывались после первого же ужина или первого выхода «в свет»: узнав, что я коп, да еще из уголовки, все страшно возбуждались и начинали засыпать меня вопросами. Сама того не желая, я привлекала всеобщее внимание, все лучи света сходились на мне. И зачастую мой роман завершался на фразе вроде: «С тобой очень тяжко, Анна, всем интересна только ты, а я как будто не существую. Кажется, мне нужен кто-то другой, кто оставит мне больше места».

Наконец однажды, зайдя как-то под вечер в контору проведать отца, я встретила пресловутого Марка и с радостью обнаружила, что он подобными комплексами не страдает: врожденное обаяние притягивало к нему все взгляды, он легко вписывался в любой разговор. Знал все обо всем, почти все умел, а если не умел, то умел восхищаться чужим умением. Я смотрела на него так, как никогда ни на кого не смотрела прежде — быть может, потому, что в глазах отца читалось упоение. Он обожал Марка. Тот был его любимчиком, они даже стали вместе играть в теннис. Отец говорил о нем не иначе как с придыханием.

Марк пригласил меня выпить кофе. Ток между нами пробежал немедленно. Идеальная алхимия, бешеный подъем. Третий кофе он принес мне в постель. Ни он, ни я ничего не говорили отцу, и однажды вечером, за ужином, он сказал:

— Как бы я хотел, чтобы у нас все было серьезно, по-настоящему…

— Но что?.. — с опаской спросила я.

— Я знаю, как тебя обожает отец, Анна. Он слишком высоко задрал планку. Не знаю, насколько он меня ценит.

Когда я передала слова Марка отцу, тот стал обожать его еще сильнее, даром что это было невозможно. Пригласил к себе в кабинет, откупорил бутылку шампанского.

Марк описал мне эту сцену, и я хохотала до слез. Схватила стакан, подняла его и, подражая отцовскому голосу и жестам, провозгласила: «За мужчину, который трахает мою дочь!»

Так начался наш с Марком страстный роман, переросший в самую настоящую привязанность в лучшем смысле слова. Первое серьезное испытание мы прошли, когда отправились на ужин к моим родителям. И я впервые за последние пятнадцать лет увидела, что отец сияет, что он приветлив и предупредителен по отношению к моему спутнику. Всех предыдущих он отметал с порога, а этот приводил его в экстаз.

— Какой парень! Какой парень! — твердил мне отец по телефону на следующий день.

— Просто потрясающий! — слышался на заднем плане голос матери.

— Ты уж постарайся, чтобы он не сбежал, как все прочие, — не постеснялся добавить отец.

— Да, ценный кадр, — сказала мать.

Момент, когда мы с Марком собирались пройти второе испытание — отпраздновать годовщину наших отношений, — совпал с традиционными лыжными каникулами в Британской Колумбии. Отец предложил отправиться в Уистлер всем вместе, и Марк охотно согласился.

— Если ты выживешь после пяти вечеров с отцом и особенно после матчей по скрэбблу, тебе впору давать медаль.

Он не только выжил, но еще и трижды выиграл. В довершение всего на лыжах он катался как бог, а в последний вечер, когда мы ужинали в ресторане и посетителю за соседним столиком стало плохо с сердцем, именно Марк вызвал скорую, а пока та ехала, оказывал больному первую помощь.

Мужчину спасли и доставили в больницу. Когда спасатели выносили его на носилках, врач, приехавший с ними, с восхищением пожал Марку руку: «Вы спасли человеку жизнь, вы настоящий герой». Ему аплодировал весь ресторан, а владелец отеля не позволил нам заплатить за ужин.


Эту историю отец рассказывал полтора года спустя, на нашей свадьбе, объясняя приглашенным, какой Марк исключительный человек. А я сидела в белом платье и сияла, не сводя с мужа глаз.

Нашему браку суждено было продержаться меньше года.

Джесси Розенберг

Четверг, 3 июля 2014 года

23 дня до открытия фестиваля


Первая полоса «Орфеа кроникл»:

УБИЙСТВО СТЕФАНИ МЕЙЛЕР СВЯЗАНО С ТЕАТРАЛЬНЫМ ФЕСТИВАЛЕМ?


Весь город взволнован убийством Стефани Мейлер, молодой журналистки «Орфеа кроникл», чье тело было обнаружено в Оленьем озере. Горожане в тревоге, городским властям в начале летнего сезона приходится нелегко. Неужели среди нас бродит убийца?

Записка с упоминанием театрального фестиваля в Орфеа, найденная в машине Стефани, наводит на мысль, что она заплатила жизнью за журналистское расследование убийства в 1994 году мэра Гордона, основателя фестиваля, и его семьи.

Газету нам с Дереком показала Анна, когда мы встретились утром в окружном отделении полиции штата. Мы ждали доктора Ранджита Сингха, судмедэксперта: он должен был представить первые результаты вскрытия тела Стефани.

— Этого еще не хватало! — рассердился Дерек.

— Это я, дурак, сказал Майклу про записку, — произнес я.

— Я его встретила в кафе «Афина» перед тем, как сюда приехать. По-моему, он сильно переживает из-за смерти Стефани. Сказал, что чувствует себя немного виноватым. Что слышно от криминалистов?

— Следы автомобильных покрышек на обочине 17-го шоссе, к сожалению, не поддаются анализу. Зато туфля точно принадлежит Стефани, а лоскут ткани — от футболки, которая была на ней. Еще они нашли след ее туфли на обочине.

— Это подтверждает, что в лес она зашла именно в этом месте, — подытожила Анна.

Наш разговор прервало появление доктора Сингха.

— Спасибо, что так быстро все сделали, — сказал ему Дерек.

— Хотел, чтобы вам было с чем работать до выходных Четвертого июля, — ответил тот.

Доктор Сингх, щеголеватый обходительный мужчина, водрузил на нос очки и зачитал нам основные пункты заключения:

— Я отметил несколько не вполне обычных деталей, — сразу приступил он к делу. — Стефани Мейлер умерла от утопления. Я обнаружил большое количество воды в легких и в желудке, а также тину в трахее. Присутствуют выраженные признаки цианоза и дыхательной недостаточности; это означает, что она боролась или, в данном случае, отбивалась. Имеются гематомы на затылке в форме отпечатка широкой ладони: по-видимому, ее крепко держали за шею и погружали головой в воду. Помимо следов тины в трахее, следы тины обнаружены на губах и зубах, а также на концах волос; это свидетельствует о том, что ее голову удерживали в воде на небольшой глубине.

— Есть ли следы насилия перед утоплением? — спросил Дерек.

— Следы сильных ударов отсутствуют, я имею в виду, что Стефани не забили до смерти и не избивали. Следов сексуального насилия также нет. Полагаю, что Стефани убегала от убийцы, и он ее настиг.

— Он? — переспросил Дерек. — По-твоему, это мужчина?

— Учитывая, какая нужна сила, чтобы удержать человека под водой, да, я бы скорее предположил, что это мужчина. Но могла быть и достаточно сильная женщина, почему нет.

— Значит, она бежала по лесу? — вмешалась Анна.

Сингх кивнул:

— Я обнаружил также множественные ушибы и царапины на лице и руках от соприкосновения с ветками. Имеются повреждения на стопе босой ноги. Очевидно, она со всех ног бежала через лес и содрала кожу на ступне о сухие ветки и камни. Присутствуют также следы земли под ногтями. Полагаю, что она, вероятнее всего, упала на берегу, и убийце оставалось лишь погрузить ее головой в воду.

— Следовательно, преступление непредумышленное, — сказал я. — Тот, кто это сделал, не собирался ее убивать.

— Как раз собирался об этом сказать, — подхватил доктор Сингх и показал нам фото плеч, локтей, кистей и коленей Стефани крупным планом.

На них были видны красноватые грязные раны.

— Вроде бы ссадины, — пробормотала Анна.

— Именно так, — подтвердил Сингх. — Более или менее поверхностные повреждения кожи, в которых я обнаружил фрагменты асфальта и гравия.

— Асфальта? — переспросил Дерек. — Что-то я не совсем понимаю, док.

— Смотрите, — пояснил Сингх, — судя по расположению ран, она катилась кувырком по асфальту. Возможно, это означает, что Стефани сама выпрыгнула на ходу из машины и побежала в лес.


Заключение Сингха вскоре было подтверждено двумя важными свидетельствами. Первым стал рассказ подростка, находившегося на отдыхе с родителями: по вечерам он встречался с компанией приятелей на пляже, вблизи которого мы обнаружили машину Стефани. Допрашивала его Анна, которой позвонили родители мальчика. Их встревожила шумиха в прессе, и они связались с полицией, полагая, что их сын, возможно, видел что-то важное. Они были правы.

Согласно заключению доктора Сингха, смерть Стефани произошла в ночь с понедельника на вторник, то есть в ночь, когда она пропала. Подросток рассказал, что как раз 23 июня отошел в сторонку от остальной компании, чтобы спокойно поговорить по телефону со своей подружкой, оставшейся в Нью-Йорке.

— Я сел на какой-то камень, оттуда была хорошо видна парковка, — рассказывал мальчик. — Там никого не было, я точно помню. А потом вдруг я увидел, что по тропинке из леса вышла молодая женщина. Подождала немножко, до половины одиннадцатого. Это я знаю, потому что как раз кончил разговаривать. Я в телефоне проверял. В эту минуту на парковку въехала машина. Девушку я видел в свете фар, потому и помню, что она была в белой футболке. Стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось, девушка перекинулась парой слов с человеком за рулем, потом села рядом с ним. Машина сразу уехала. Это та самая девушка, которая умерла?..

— Я проверю, — ответила Анна, чтобы не пугать его напрасно. — Ты не мог бы описать машину? Может, ты заметил какую-нибудь деталь и она тебе запомнилась? Может, видел номер? Хотя бы часть? Или название штата?

— Нет, простите.

— А кто был за рулем, мужчина или женщина?

— Не могу сказать. Слишком темно было, и все так быстро случилось. Да я особо и внимания не обратил. Если бы я знал…

— Ты мне уже очень, очень помог. Значит, ты подтверждаешь, что девушка села в машину добровольно?

— Да, совершенно! Она ее ждала, это точно.

Мальчик был последним, кто видел Стефани живой. К его показаниям добавилось свидетельство одного коммивояжера из Хиксвилла, который явился в окружное отделение полиции штата. По его словам, в понедельник 26 июня он приезжал в Орфеа к клиентам.

— Из города я выехал около половины одиннадцатого, двигался по 17-му шоссе в сторону автострады. Проезжая мимо Оленьего озера, я увидел на обочине машину с работающим мотором, обе дверцы были открыты. Мне, естественно, стало любопытно, я притормозил, подумал, может, кому помощь нужна. Бывает такое.

— В котором часу это было?

— Около 22.50. Во всяком случае, одиннадцати еще не было, это точно.

— Значит, вы притормозили, и?..

— Ну да, притормозил, странно мне показалось, что эта машина тут стоит. Огляделся и увидел, что по склону кто-то поднимается, какой-то силуэт. Я подумал, что, наверно, кому-то срочно приспичило. Не стал дальше разбираться, решил, что если бы этому человеку нужна была помощь, он бы подал знак. Поехал своей дорогой, вернулся домой и выкинул это все из головы. Вот только сейчас услышал в новостях, что на берегу Оленьего озера в понедельник вечером произошло убийство, связал это с тем, что видел, и подумал, что это может быть важно.

— Вы видели этого человека? Это был мужчина? Или женщина?

— По силуэту больше похоже на мужчину. Но темно слишком было.

— А машина какая?

Судя по тому немногому, что описал свидетель, речь шла о той же машине, какую четвертью часа раньше видел подросток на пляже. Вернувшись в кабинет Анны, мы связали воедино все детали и восстановили хронологию последнего вечера в жизни Стефани Мейлер.

— В восемнадцать часов она приезжает в «Кодиак», — сказал я. — Кого-то ждет — видимо, убийцу, — но тот не показывается, а тайком следит за ней в ресторане. В двадцать два часа Стефани выходит из «Кодиака». Вероятный убийца звонит ей из ресторанного таксофона и назначает встречу на пляже. Стефани встревожена и звонит полицейскому, Шону, но тот не отвечает. Тогда она направляется на место встречи. В двадцать два тридцать убийца заезжает за ней на машине. Она соглашается в нее сесть. Значит, она ему более или менее доверяет или, возможно, с ним знакома.

Анна прочертила красным маркером на громадной карте района, висящей на стене, предположительный маршрут автомобиля: отъехав от пляжа, должен был свернуть на Оушен-роуд, затем на 17-е шоссе на северо-восток, вдоль озера. От пляжа до Оленьего озера было пять миль, то есть четверть часа на машине.

— Около двадцати двух сорока пяти, — продолжал я, — Стефани, понимая, что ей грозит опасность, выпрыгивает из машины и бежит по лесу; убийца нагоняет ее и топит. Он забирает у нее ключи от дома и едет туда, вероятно, в тот же вечер, в понедельник. Не найдя ничего там, проникает в редакцию и выносит компьютер Стефани, но и там его ждет облом. Стефани была слишком осторожна. Чтобы выиграть время, он в полночь отправляет эсэмэску Майклу Берду, зная, что тот главный редактор газеты; он все еще надеется завладеть результатами расследования Стефани. Когда он понимает, что полиция штата подозревает исчезновение человека при невыясненных обстоятельствах, все ускоряется. Убийца возвращается в квартиру Стефани, но тут появляюсь я. Он меня вырубает, а на следующую ночь приходит снова и поджигает дом, надеясь уничтожить так и не найденную документацию.

Первый раз с тех пор, как началось это дело, у нас что-то прояснилось. Наши тиски начали сжиматься. Однако обитатели города пребывали на грани массового психоза, и первая полоса сегодняшней «Орфеа кроникл» подливала масла в огонь. До конца я это осознал, когда Анне позвонил Коди:

— Ты читала газету? Убийство Стефани связано с фестивалем. Я сегодня в пять вечера собираю волонтеров в кафе «Афина», мы думаем объявить забастовку. Мы не чувствуем себя в безопасности. Возможно, фестиваль в этом году не состоится.

* * *

В это время в Нью-Йорке


Стивен Бергдорф с женой возвращались домой пешком.

— Я знаю, у журнала сложности, — ласково сказала ему жена, — но почему бы тебе все-таки не уйти в отпуск? Ты же знаешь, это пойдет на пользу нам всем.

— По-моему, с точки зрения финансов, сейчас не время для сумасбродных путешествий, — резко одернул ее Стивен.

— Сумасбродных? — возразила жена. — Моя сестра одолжит нам трейлер. Поедем по стране. Никаких особых расходов не потребуется. Доедем до Йеллоустонского национального парка. Дети мечтают побывать в Йеллоустоне.

— В Йеллоустоне? Там слишком опасно, медведи и все такое.

— Господи, Стивен, да что на тебя нашло? — рассердилась жена. — В последнее время только и делаешь, что ворчишь.

Они подошли к дому, и Стивен вздрогнул от неожиданности: их поджидала Элис.

— Здравствуйте, мистер Бергдорф, — сказала она.

— Элис, какой приятный сюрприз! — пробормотал он.

— Я принесла все нужные документы, вам осталось только подписать.

— Ну, разумеется, — отозвался Бергдорф; актер из него был никудышный.

— Документы срочные. Поскольку после обеда вас не было в офисе, я решила, что завезу их вам на подпись домой.

— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил Стивен, глупо улыбаясь жене.

Элис протянула ему папку со всякими письмами. Он проглядел первое письмо, держа папку так, чтобы супруга ничего не видела, — рекламная рассылка. Изобразив на лице интерес, он взглянул на следующее письмо. Это был листок, на котором Элис написала:

Наказание за то, что целый день не давал о себе знать: 1000 долларов.

Снизу был приколот скрепкой уже заполненный чек на ее имя из его чековой книжки. Книжку она у него изъяла.

— Вы уверены, что это корректная сумма? — дрожащим голосом спросил Бергдорф. — По-моему, дороговато.

— Цена справедливая, мистер Бергдорф. За качество надо платить.

— Ну, тогда подписываю, — еле выдавил он.

Подписав чек на 1000 долларов, он закрыл папку и протянул ее Элис. Попрощался с кривой улыбкой и ринулся вместе с женой в дверь. Через несколько минут он уже звонил ей из туалета, пустив воду из крана.

— Элис, ты рехнулась? — прошептал он, примостившись между унитазом и раковиной.

— Где тебя носило? Исчезаешь, и ни слуху ни духу?

— Мне надо было кое-куда смотаться, — промямлил Бергдорф, — а потом я заехал к жене на работу.

— Смотаться? Это еще куда?

— Мне велели никому не говорить.

— Если ты немедленно все не расскажешь, я сейчас заявлюсь к тебе и все расскажу твоей жене.

— Ладно, ладно, — взмолился Стивен. — В Орфеа я ездил. Послушай, Элис, Стефани убили…

— Что?! И ты туда ездил, трижды кретин! Боже, ну почему ты такой кретин? Что мне с тобой делать, дурак ты безмозглый?

Элис в бешенстве бросила трубку. Прыгнула в такси и отправилась в Манхэттен, в конец Пятой авеню, где расположены шикарные бутики. У нее есть тысяча долларов на карманные расходы, и она ни в чем себе не будет отказывать.


Элис вышла из такси неподалеку от застекленной башни, где находился офис «Канала 14», влиятельной частной телестудии. В конференц-зале на 53-м этаже генеральный директор Джерри Райс проводил совещание руководства канала:

— Как вы знаете, наш рейтинг с начала лета сильно понизился, я бы даже сказал, катастрофически рухнул. Потому я вас и собрал. Мы должны срочно что-то предпринять.

— Где главная проблема? — спросил кто-то из креативщиков.

— Проблема с нашей восемнадцатичасовой программой. Нас заткнул за пояс «Смотри!».

Канал «Смотри!» был прямым конкурентом «Канала 14»: примерно та же аудитория, равный рейтинг, сходный контент. Каналы вели ожесточенную борьбу за рекордные рекламные бюджеты на самые популярные передачи.

— «Смотри!» крутит дико успешное реалити-шоу, — пояснил директор по маркетингу.

— В чем там фишка? — спросил Джерри Райс.

— Вообще-то ни в чем. Показывают трех сестер. Как они обедают, ходят по магазинам, на гимнастику, ссорятся, мирятся. Их типичный день.

— И где они работают?

— Нигде не работают, — отозвался программный директор. — Им за то и платят, что они ни фига не делают.

— Такое мы сами можем сделать, даже лучше! — заявил Джерри. — Нужно еще более бытовое реалити-шоу.

— Но целевая аудитория реалити-шоу — люди скорее бедные и малообразованные, — заметил шеф-редактор. — Они включают телевизор, чтобы им дали мечту.

— Вот именно, — ответил Джерри, — нам нужна идея, как обратить зрителя к самому себе, к его стремлениям. Реалити-шоу, влекущее его вперед! К осени мы могли бы представить новую концепцию. Надо нанести решающий удар! У меня уже есть слоган: «Канал 14. Ваша мечта — в вас самих!»

Предложение было принято на ура.

— О, звучит круто! — одобрил директор по маркетингу.

— Я хочу, чтобы к осени у нас была ломовая передача. Чтобы все на ушах стояли! Чтобы мы к сентябрю запустили гениальную концепцию и вся аудитория была нашей! Даю вам ровно десять дней: в понедельник четырнадцатого июля мне нужны предложения по главной программе осени.

Джерри распустил собравшихся. Когда все стали расходиться, у него запищал телефон. Звонила его жена, Синтия. Он снял трубку.

— Джерри, — с упреком сказала Синтия, — я уже не первый час не могу тебе дозвониться.

— Прости, у меня было совещание. Ты же знаешь, у нас сейчас напряженка, готовим программы к следующему сезону. Что случилось?

— Дакота сегодня вернулась в одиннадцать утра. И опять пьяная.

Джерри беспомощно вздохнул:

— Синтия, ну я-то что могу поделать?

— В конце концов, эта наша дочь, Джерри! Ты же слышал, что сказал доктор Лерн: ее надо увозить из Нью-Йорка.

— Увозить из Нью-Йорка! Как будто это что-то изменит.

— Джерри, не будь ты таким фаталистом! Ей всего девятнадцать. И ей нужна помощь.

— Как будто мы не пытаемся ей помочь…

— Ты себе не представляешь, каково ей сейчас, Джерри!

— Зато я прекрасно себе представляю, что моя девятнадцатилетняя дочь — наркоманка! — взорвался он, но успел понизить голос на последней фразе, чтобы никто не услышал.

— Давай не по телефону, — предложила Синтия, чтобы его успокоить. — Ты где?

— Как ты думаешь, где я могу быть?

— Вот я и спрашиваю. Сеанс у доктора Лерна в семнадцать ноль-ноль, — напомнила Синтия. — Ты что, забыл?

У Джерри глаза полезли на лоб: совсем вылетело из головы! Он пулей вылетел из кабинета и помчался к лифту.

Каким-то чудом в кабинете доктора Лерна на Мэдисон-авеню он оказался вовремя. Полгода назад Джерри согласился ходить на еженедельные сеансы семейной терапии вместе с женой Синтией и дочерью Дакотой, девятнадцати лет.

Райсы устроились втроем на диване; доктор Лерн, как всегда, восседал напротив, в кресле.

— Ну, — поинтересовался доктор, — что случилось за время после нашего последнего сеанса?

— Вы хотите сказать, за две недели, — фыркнула Дакота, — папочка ведь на прошлой неделе забыл явиться?..

— Уж прости, пожалуйста, я работаю! Оплачиваю безумные семейные расходы! — огрызнулся Джерри.

— Ох, Джерри, очень тебя прошу, не начинай! — взмолилась жена.

— Я сказал просто «нашего последнего сеанса», — заметил терапевт бесстрастным тоном.

Синтия попыталась направить разговор в более конструктивное русло:

— Я сказала Джерри, что ему надо больше времени проводить с Дакотой.

— И что вы об этом думаете, Джерри? — спросил доктор Лерн.

— Думаю, что летом с этим будет сложно: нам надо полностью проработать концепцию передачи. Конкуренция — штука жесткая, мы во что бы то ни стало должны к осени запустить новую программу.

— Джерри, — раздраженно сказала Синтия, — кто-то же может тебя заменить? У тебя вечно ни для кого нет времени, одна работа!

— Мне надо кормить семью и психиатра, — бесцеремонно отозвался Джерри.

Доктор Лерн и бровью не повел.

— Ты вообще думаешь только о своей говенной работе, папа! — воскликнула Дакота.

— Потрудись не прибегать к подобной лексике, — одернул дочь Джерри.

— Джерри, — обратился к нему терапевт, — как вы думаете, что Дакота пытается вам сказать в подобной форме?

— Что благодаря этой «говенной работе» ей оплачивают телефон, шмотки, ее долбаную машину и то, что она пихает себе в нос!

— Дакота, ты это пытаешься сказать отцу?

— Не-а. Я собаку хочу, — ответила Дакота.

— Час от часу не легче, — взвыл Джерри. — Сперва тебе нужен компьютер, теперь еще и собака…

— Не говори мне больше про этот компьютер! — вскрикнула Дакота. — Никогда больше про него не говори!

— Вы купили компьютер по просьбе Дакоты? — продолжал свои расспросы Лерн.

— Да, она так любила писать, — объяснила Синтия Райс.

— Тогда почему бы не завести ей собаку?

— Потому что она безответственная, — ответил Джерри.

— Откуда ты знаешь, ты же мне не даешь попробовать! — возразила Дакота.

— Вижу, как ты обращаешься с собой, мне вполне достаточно! — парировал отец.

— Джерри! — вскрикнула Синтия.

— И вообще она хочет собаку, потому что ее подружка Нейла завела собаку, — с умным видом объяснил Джерри.

— Она Лейла, а не Нейла! Ты даже не знаешь, как зовут мою лучшую подругу!

— Эта девица — твоя лучшая подруга? Она собаку назвала Марихуаной.

— Ну и что, Марихуана очень милая! — возразила Дакота. — Ей всего два месяца, а она уже просится на улицу!

— Черт, да не в том же проблема! — рассердился Джерри.

— В чем же тогда проблема? — спросил доктор Лерн.

— Проблема в том, что эта Лейла плохо влияет на мою дочь. Когда они вместе, они всякий раз черт-те чем занимаются. Если хотите знать мое мнение, все случилось не из-за компьютера, а из-за этой Лейлы!

— Проблема в тебе, папа! — закричала Дакота. — В том, что ты совсем дурак и ничего не понимаешь!

Она вскочила с дивана и выбежала из кабинета. Сеанс продолжался от силы четверть часа.

* * *

В 17.15 мы с Анной и Дереком приехали в кафе «Афина» в Орфеа. Нашли столик в углу и незаметно устроились там. Зал был битком набит волонтерами и любопытными, сбежавшимися поглазеть на странное сборище. Коди, близко к сердцу принимавший свои обязанности главы волонтеров, стоял на стуле и чеканил слова, а толпа хором их подхватывала.

— Мы в опасности! — кричал Коди.

— Да, в опасности! — отозвались внимавшие ему волонтеры.

— Мэр Браун скрывает от нас правду о смерти Стефани Мейлер. Знаете, почему ее убили?

— Почему? — проблеял хор.

— Из-за театрального фестиваля!

— Фестиваля! — возопили волонтеры.

— Зачем мы тратим свое время? Чтобы нас всех перебили?

— Неееееет! — взвыла толпа.

Официант принес нам кофе и меню. Я не первый раз видел его в ресторане. Это был явный потомок индейцев, с длинными волосами, тронутыми сединой. Мне запало в память его имя: его звали Массачусетс.

Волонтеры поочередно брали слово. Многих встревожила заметка в «Орфеа кроникл», они боялись стать следующими жертвами убийцы. Мэр, находившийся здесь же, выслушивал упреки каждого и пытался своими ответами урезонить волонтеров и успокоить их.

— Никакого серийного убийцы в Орфеа нет, — отчеканил он.

— Как же нет убийцы, если Стефани Мейлер убили, — заметил какой-то коротышка.

— Послушайте, случилась трагедия, это верно. Но никакого отношения ни к вам, ни к фестивалю она не имеет. Вам не о чем беспокоиться.

Коди, снова взобравшись на стул, обратился к мэру:

— Господин мэр, мы не позволим себя убивать ради театрального фестиваля!

— В сотый раз повторяю, — возразил Браун, — это дело, каким бы ужасным оно ни было, не имеет к фестивалю ни малейшего отношения! Это полный абсурд! Вы отдаете себе отчет, что без вас фестиваль не состоится?

— То есть вас только это и заботит, господин мэр? — возмутился Коди. — Только ваш дурацкий фестиваль, а не безопасность ваших сограждан?

— Я просто предупреждаю вас о последствиях неразумного решения. Если театральный фестиваль не состоится, город не оправится от такого удара.

— Это знак! — закричала вдруг одна женщина.

— Какой знак? — беспокойно спросил молодой человек.

— Это Черная ночь! — вопила женщина.

Мы с Дереком и Анной изумленно переглянулись. По всему кафе при этих словах прокатился гул жалобных, встревоженных голосов. Коди прилагал все силы, чтобы вновь завладеть аудиторией, и, когда наконец воцарилась тишина, предложил перейти к голосованию.

— Кто за то, чтобы объявить общую забастовку до тех пор, пока убийца Стефани не будет арестован?

Поднялся лес рук. Почти все волонтеры отказались работать дальше.

— Общая забастовка объявлена, — провозгласил Коди. — Она продлится до тех пор, пока убийца Стефани Мейлер не будет арестован и нам не будет обеспечена безопасность.

Собрание закончилось, толпа шумно повалила из ресторана под теплые лучи вечернего солнца. Дерек поспешил за женщиной, которая говорила про «Черную ночь».

— Простите, что такое «Черная ночь»? — спросил он.

Она со страхом уставилась на него:

— Вы не здешний?

— Нет. Я из полиции штата.

Он показал ей жетон, и женщина еле слышно сказала:

— Черная ночь — это самое ужасное, что может произойти. Воплощение величайшей беды. Однажды она уже случилась и скоро повторится.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Значит, вы ничего не знаете? Про лето 1994 года, лето Черной ночи?

— Вы имеете в виду четыре убийства?

Она испуганно кивнула:

— Эти убийства и были Черной ночью! И этим летом она повторится! Уезжайте отсюда подальше, уезжайте, пока беда не настигла вас и не обрушилась на город. Этот фестиваль проклят!

Она поспешно направилась к выходу и смешалась с последними выходившими волонтерами. Кафе «Афина» опустело, и Дерек вернулся к нам за столик. Кроме нас, в ресторане остался только Браун.

— Похоже, женщина изрядно напугана всей этой историей с «Черной ночью», — сказал я ему.

Он пожал плечами:

— Не обращайте внимания, капитан. «Черная ночь» — всего лишь смехотворная легенда. Эта женщина мелет вздор.

Браун тоже удалился. Массачусетс немедленно подошел к нашему столику, долить нам кофе, хотя мы едва пригубили свои чашки. Я понял, что он искал предлог с нами поговорить.

— Мэр сказал вам неправду, — шепнул он. — «Черная ночь» — не просто городская легенда. У нас многие в нее верят и видят в ней предсказание. В 1994 году оно уже сбылось.

— Предсказание чего? — спросил Дерек.

— Того, что однажды из-за некой пьесы весь город на целую ночь погрузится в хаос — в ту самую Черную ночь.

— И в девяносто четвертом так и случилось? — поинтересовался я.

— Помню, сразу после того, как мэр Гордон объявил, что организует театральный фестиваль, в городе стали твориться странные вещи.

— Какие вещи? — спросил Дерек.

Ответить Массачусетс не успел: в этот момент дверь открылась, и вошла владелица кафе «Афина». Я сразу ее узнал. Это была Сильвия Тенненбаум, сестра Теда Тенненбаума. Тогда ей было лет сорок, значит, сейчас под шестьдесят, но с виду она нисколько не изменилась: все та же дама себе на уме, с которой я сталкивался в ходе расследования. Увидев нас, она не сумела скрыть замешательства, но тут же напустила на себя непроницаемый вид.

— Мне сказали, что вы снова в нашем городе, — произнесла она ледяным тоном.

— Добрый день, Сильвия, — ответил я. — Не знал, что теперь ресторан принадлежит вам.

— Кому-то же надо было им заниматься после того, как вы убили брата.

— Мы вашего брата не убивали, — возразил Дерек.

— Вам здесь не рады, — отчеканила она в ответ. — Платите и уходите.

— Хорошо, — сказал я. — Мы приехали не для того, чтобы вам докучать.

Я попросил счет. Через минуту Массачусетс положил перед нами кассовый чек, на котором приписал внизу шариковой ручкой:

Поинтересуйтесь, что случилось в ночь с 11 на 12 февраля 1994 года.

* * *

— Я как-то не соотнесла Сильвию с Тедом Тенненбаумом, — сказала Анна, когда мы вышли из кафе «Афина». — Что случилось с ее братом?

Об этом нам с Дереком говорить не хотелось. Повисла пауза, и Дерек решил сменить тему:

— Давайте для начала разберемся с этой «Черной ночью» и припиской Массачусетса.

Кто наверняка мог нам в этом помочь, так это Майкл Берд; мы отправились в редакцию «Орфеа кроникл». Когда мы появились в кабинете Майкла, он спросил:

— Вы из-за передовицы пришли?

— Нет, — ответил я, — но раз уж вы сами про нее заговорили, так скажите на милость, зачем вы это сделали? Я рассказал вам о записке в машине Стефани просто по-дружески! А вовсе не для того, чтобы вы это выносили на первую полосу газеты.

— Стефани была очень храбрая женщина, таких журналистов, как она, еще поискать! — ответил Майкл. — Я не позволю, чтобы ее смерть оказалась напрасной: о ее работе должны знать все!

— Совершенно верно, Майкл. И лучший способ отдать дань ее памяти — завершить расследование. А не сеять в городе панику, вываливая на всеобщее обозрение все обстоятельства дела.

— Простите, Джесси, — произнес Майкл. — У меня такое чувство, словно я не сумел защитить Стефани. Я бы многое отдал, чтобы открутить все назад. Да еще повелся на эту чертову эсэмэску. Ведь я же сам неделю назад вам говорил, что беспокоиться не о чем.

— Вы не могли знать, Майкл. Не терзайте себя понапрасну, тем более что в тот момент ее все равно уже не было в живых. Вы уже ничего не могли сделать, и никто не мог.

Майкл в отчаянии рухнул на стул.

— Но вы можете помочь нам найти того, кто это сделал, — добавил я.

— Что угодно сделаю, Джесси, я в полном вашем распоряжении.

— Стефани интересовалась одним выражением, «Черная ночь». Мы не понимаем, что оно значит.

Он усмехнулся:

— Я видел эти два слова в записке, которую вы мне показывали, и мне тоже стало любопытно. Так что я покопался в архиве газеты.

Он вынул из ящика стола папку и протянул нам. Там были собраны статьи за период с осени 1993-го до лета 1994 года, в них шла речь о тревожных и загадочных надписях. Сперва они появились на стене почты: «Скоро настанет Черная ночь». Потом распространились по всему городу.

Однажды ночью, в ноябре 1993 года, листки с надписью «Близится Черная ночь» были обнаружены под дворниками сотен машин.

А в декабре 1993 года, как-то утром, все обитатели города, проснувшись, нашли у себя под дверью листок: «Готовьтесь, наступает Черная ночь».

В январе 1994 года на дверях мэрии появилась надпись краской. Был запущен обратный отсчет: «Через полгода настанет Черная ночь».

В феврале 1994 года, после поджога используемого не по назначению здания на Мейн-стрит, пожарные обнаружили на стенах еще одну надпись: «Черная ночь вскоре наступит».

Так продолжалось до начала июня 1994 года, когда настал черед Большого театра. Вандалы написали на фасаде: «Скоро начнется театральный фестиваль. И Черная ночь».

— Значит, «Черная ночь» действительно связана с театральным фестивалем, — подытожил Дерек.

— Полиции так и не удалось найти того, кто скрывался за этими угрозами, — добавил Майкл.

— Анна обнаружила эту надпись в архиве, на месте досье полицейского расследования убийств 1994 года, а еще в ящике стола Кирка Харви.

Быть может, Кирк Харви что-то знал? И это что-то стало причиной его загадочного исчезновения? Еще нас интересовало, что могло произойти в Орфеа в ночь с 11 на 12 февраля 1994 года. Порывшись в архиве, мы нашли в номере газеты от 13 февраля статью о поджоге здания на Мейн-стрит, принадлежавшего Теду Тенненбауму, который, вопреки решению мэра Гордона, хотел открыть в нем ресторан.

Мы с Дереком знали об этом эпизоде, еще когда расследовали убийства. Но для Анны эта информация стала откровением.

— Это было до кафе «Афина», — объяснил Дерек. — Как раз пожар и позволил изменить назначение здания и превратить его в ресторан.

— Поджог устроил сам Тед Тенненбаум? — спросила она.

— Точно мы так и не выяснили, — ответил Дерек. — Но про эту историю знали все. Должна быть какая-то другая причина, почему официант «Афины» хотел, чтобы мы присмотрелись ко всему этому поближе.

Вдруг он нахмурился и стал сравнивать статью о пожаре с одной из статей про Черную ночь:

— Твою ж налево, Джесси!

— Что ты такое нашел? — спросил я.

— Послушай-ка. Это из статьи про надписи с «Черной ночью»:

Спустя два дня после пожара, уничтожившего здание на Мейн-стрит, пожарные, разбирая обломки, обнаружили на стене надпись: Черная ночь вскоре наступит.

— Значит, «Черная ночь» как-то связана с Тедом Тенненбаумом?

— А если вся эта история про «Черную ночь» — правда? — задумалась Анна. — А если городу действительно суждено было на целую ночь погрузиться в хаос из-за какой-то пьесы? А если 26 июля, в день открытия фестиваля, снова произойдет убийство или бойня, подобная той, что случилась в девяносто четвертом? А если убийство Стефани было всего лишь прелюдией к чему-то гораздо более серьезному и этого надо ждать в ближайшее время?

Дерек Скотт

В тот вечер, в середине августа 1994 года, мы с Джесси, пережив унижение от адвоката Теда Тенненбаума, покатили в Куинс. Нас туда позвали Дарла с Наташей, решившие во что бы то ни стало нас отвлечь. Они дали нам адрес в Риго-парке. Приехав, мы увидели какой-то домишко в строительных лесах. Вывеска на нем была завешена тканью, а перед ним поджидали сияющие Дарла с Наташей.

— Это мы где? — поинтересовался я.

— У нашего будущего ресторана, — улыбнулась Дарла.

Мы с Джесси пришли в восторг и тут же забыли и про Орфеа, и про убийства, и про Теда Тенненбаума. Их ресторанные планы вот-вот осуществятся! Наконец-то часы изнурительной работы принесут плоды, они смогут уйти из «Голубой лагуны» и воплотить свою мечту в жизнь.

— Когда думаете открыться? — спросил Джесси.

— До конца года, — ответила Наташа. — Еще внутренняя отделка осталась.

Мы знали, что их заведение будет иметь бешеный успех. Очередь за свободным столиком растянется на весь квартал!

— И как будет называться ваш ресторан? — спросил Джесси.

— Вот потому-то мы вас и позвали, — сказала Дарла. — Только что вывеску повесили. Название мы давно придумали и решили, что, если откроем ее загодя, вся округа будет о ней судачить.

— А это не дурная примета — открыть вывеску ресторана раньше его самого? — поддразнил я их.

— Не болтай глупости, Дерек, — со смехом ответила Наташа.

Она достала из заначки бутылку водки и четыре стопки, налила их до краев и раздала нам. Дарла ухватилась за веревочку, приделанную к закрывающему вывеску полотну, и на счет «три!» они дружно рванули ее. Ткань спланировала в воздухе, как парашют, и нам предстало сияющее в ночи название ресторана:

МАЛЕНЬКАЯ РОССИЯ

Мы подняли стопки за «Маленькую Россию», потом выпили еще, потом пошли все осматривать. Дарла с Наташей показали нам планы, чтобы мы могли представить себе, как все будет выглядеть внутри. Внизу было тесное помещение, там они собирались устроить офис. По лестнице можно было подняться на крышу; там мы и провели большую часть жаркой летней ночи — пили водку при свечах, ужинали приготовленной девушками снедью и любовались на очертания Манхэттена вдали.

Я смотрел на сидевших в обнимку Джесси с Наташей. Такая красивая пара, такой счастливый у них вид… Не приходилось сомневаться, что их не разлучит ничто и никогда. Глядя на них, мне страшно захотелось пережить нечто подобное. Дарла сидела рядом. Я пристально посмотрел ей в глаза, она слегка погладила меня по руке, и я ее поцеловал.


Наутро мы вернулись к делам. Вели наружное наблюдение за кафе «Афина» и маялись с похмелья.

— Ну, — спросил Джесси, — переспал с Дарлой?

Я только улыбнулся. Он расхохотался. Вообще-то нам было не до смеха: все расследование надо было начинать сначала.

Мы по-прежнему не сомневались, что незадолго до убийства Лина Беллами видела на улице фургон Теда Тенненбаума. Логотип кафе «Афина» нельзя было спутать ни с чем: Тенненбаум для того и наклеил его на заднее стекло машины, чтобы все узнавали его заведение. Но у нас было слово Лины против слова Теда. Нужно было добыть что-то еще.

Мы ходили по кругу. В мэрии нам сказали, что Гордон был в бешенстве из-за пожара в доме Теда Тенненбаума. Мэр был уверен, что тот сам совершил поджог. Но у Теда явно был дар заметать следы. Оставалась единственная надежда: опровергнуть его алиби, доказать, что в вечер убийства он на какое-то время покидал здание Большого театра. Дежурство его продолжалось с 17.00 до 23.00, то есть шесть часов. Доехать до дома мэра и обратно можно было минут за двадцать. Всего каких-то двадцать минут. Мы опросили всех волонтеров, которые были за кулисами в вечер открытия фестиваля: все утверждали, что в тот вечер видели Теда, причем не один раз. Но вопрос заключался в том, находился он в Большом театре все 6 часов или 5 часов 40 минут? Ответ на этот вопрос менял все. Но никто ничего не знал. Его видели то возле гримерок, то у декораций, то в буфете, куда он заскочил за сэндвичем. Его видели повсюду и нигде.

Расследование буксовало, и мы уже было совсем потеряли надежду. Но однажды утром нам позвонила какая-то банковская служащая из Хиксвилла. Ее звонок переломил ход расследования.

Джесси Розенберг

Пятница, 4 июля — суббота, 6 июля 2014 года

22 дня до открытия фестиваля


Дерек с Дарлой каждый год на Четвертое июля устраивали в саду большой праздник с барбекю. Они пригласили нас с Анной. Я отклонил приглашение, сослался на то, что меня якобы звали в другое место. Национальный праздник я провел в одиночестве, на кухне, безуспешно пытаясь изобразить соус для гамбургеров, секретом которого когда-то владела Наташа. Все мои попытки закончились неудачей. Все время чего-то не хватало, и я не мог понять, чего именно. Когда-то Наташа придумала этот соус для сэндвичей с ростбифом, а я предложил класть его и в гамбургеры тоже. Получилось невероятно вкусно. Но ни один из доброго десятка гамбургеров, изготовленных мною в тот день, не был похож на те, что делала Наташа.

Анна, со своей стороны, отправилась на традиционное семейное празднество к родителям, в Вустер, шикарный пригород неподалеку от Нью-Йорка. Она уже подъезжала, когда раздался панический звонок сестры:

— Анна, ты где?

— Почти приехала. Что случилось?

— Барбекю устраивает новый сосед папы с мамой.

— А, кто-то наконец купил дом по соседству?

— Ага, — ответила сестра. — Анна, ты в жизни не угадаешь, кто именно! Марк! Марк, твой бывший муж.

Анна в смятении резко нажала на тормоз. Из телефона доносился голос сестры: «Анна? Анна, ты тут?» По воле случая она остановилась ровно у того самого дома. Она всегда считала его симпатичным, но теперь он ей казался ужасно безвкусным. Она вгляделась в развешанные над окнами смехотворные национальные флаги. Ну чисто Белый дом. Марк всегда из кожи вон лез, чтобы понравиться ее родителям. Анна никак не могла решить, то ли ей остаться, то ли сбежать, и решила немного посидеть в машине. На соседнем газоне резвились дети, сидели счастливые родители. Больше всего на свете ей хотелось создать семью. Она завидовала подругам, удачно вышедшим замуж. Завидовала счастливым матерям.

В стекло машины кто-то постучал, Анна вздрогнула. Это была мать.

— Анна, умоляю, не позорь нас, и пойдем, пожалуйста. Все знают, что ты здесь.

— Почему ты меня не предупредила? — резко спросила Анна. — Я бы не неслась бог знает куда.

— Вот потому и не сказала.

— Вы что, с ума сошли, отмечать Четвертое июля у моего бывшего мужа?

— Мы отмечаем Четвертое июля с нашим соседом, — возразила мать.

— Ой, не передергивай, ради бога!

Гости понемногу скапливались на газоне, глазели на странную сцену. С ними стоял и Марк, с любимым своим видом побитой собаки.

— Это все из-за меня, — произнес он. — Не надо было мне вас приглашать, не предупредив Анну. Придется все отменить.

— Никто ничего отменять не будет, Марк! — рассердилась мать Анны. — Ты не обязан обо всем докладывать моей дочери!

Анна услышала, как кто-то прошептал:

— Бедняга Марк, так унижаться, а ведь он так щедро нас принимает…

На Анну устремились негодующие взоры. Ей не хотелось давать Марку повод настроить против нее ее собственную семью. Она вышла из машины и присоединилась к гостям. Праздновали в дальней части сада, у бассейна.

Марк с отцом Анны, нарядившись в одинаковые фартуки, хлопотали вокруг гриля. Все восторгались новым домом Марка и отличным вкусом его гамбургеров. Анна взяла бутылку белого вина и уселась в уголке, дав себе слово держаться корректно и не устраивать скандалов.


В нескольких десятках миль оттуда, в Манхэттене, Мита Островски сидел у себя в квартире на Сентрал-Парк-Уэст и грустно смотрел в окно кабинета. Сперва он было решил, что его увольнение из «Нью-Йорк литерари ревью» — попросту каприз Бергдорфа и тот на следующий же день позовет его обратно, скажет, какой он незаменимый и неповторимый. Но Бергдорф не позвонил. Зайдя в редакцию, Островски обнаружил, что из его кабинета вынесли всю мебель, а книги сгрузили в коробки. К Бергдорфу его не пустила секретарша. Он пытался ему звонить, но напрасно. Что теперь с ним будет?

В комнату вошла домработница, поставила перед ним чашку чаю.

— Я уж пойду, мистер Островски, — тихо сказала она. — К сыну еду на праздники.

— И вы совершенно правы, Эрика, — отвечал критик.

— Могу я что-то для вас сделать, прежде чем уйду?

— Не будете ли вы столь любезны взять подушку и меня придушить?

— Нет, мистер Островски, этого я не могу.

— В таком случае можете идти, — вздохнул Островски.


По другую сторону парка, на Пятой авеню, Джерри и Синтия собирались в гости к друзьям, праздновать День независимости.

Дакота осталась дома, сославшись на головную боль. Родители не стали возражать: пусть лучше сидит дома. Когда они уходили, она смотрела телевизор в гостиной. Прошло несколько часов; она устала, ей было одиноко в необъятной квартире. В конце концов она свернула косяк и, прихватив бутылку водки из отцовского бара — она знала, где он прячет ключ, — устроилась на кухне у вытяжки, покурить и выпить. Покончив с косяком, она, слегка пьяная и под кайфом, пошла к себе в комнату, достала школьный альбом, нашла нужную страницу и вернулась на кухню. Свернула второй джойнт, отхлебнула еще водки и погладила кончиками пальцев фотографию одной из учениц. Тары Скалини.

Произнесла вслух ее имя. Тара. Захохотала, потом расплакалась. И зашлась в истерических рыданиях. Повалилась на пол, молча глотая слезы, и лежала, покуда у нее не зазвонил телефон. Лейла.

— Привет, Лейл, — отозвалась Дакота, сняв трубку.

— Что-то голос у тебя хреновый, Дакота. Ты ревешь, что ли?

— Угу.

Красивая, юная, почти еще ребенок, она лежала на полу, и ее пышные волосы ореолом рассыпались вокруг тонкого лица.

— Хочешь, приходи ко мне? — предложила Лейла.

— Я родакам обещала, что буду дома. Но мне ужасно хочется, чтобы ты ко мне сюда пришла. Не хочу быть совсем одна.

— Сейчас такси поймаю и буду, — обещала Лейла.

Дакота нажала на отбой и вытащила из кармана пластиковый пакетик с белесым порошком. Кетамин. Вытряхнула его в стакан, развела водкой и залпом выпила.


Опустошенную на три четверти бутылку водки Джерри обнаружил только назавтра, в субботу утром. Перерыв кухонное помойное ведро и обнаружив два окурка, он уже собирался вытряхнуть дочь из постели, но Синтия уговорила его подождать, пока та встанет сама. Не успела Дакота выползти из комнаты, как он потребовал объяснений.

— Ты обманула наше доверие, и не в первый раз! — вопил он, потрясая бутылкой и окурками.

— Ой, да не нуди, ты как будто сам никогда молодым не был, — ответила Дакота.

Она вернулась к себе и снова улеглась. Родители немедленно двинулись за ней.

— Ты отдаешь себе отчет, что высосала почти всю бутылку водки и курила марихуану в нашем доме? — в бешенстве вопрошал отец.

— Зачем ты сама себя разрушаешь? — спрашивала Синтия, изо всех сил стараясь не давить на дочь.

— А вам-то что за дело? — отозвалась Дакота. — Вы по-любому будете рады, когда меня не станет!

— Дакота! Как ты можешь так говорить? — оскорбилась мать.

— В раковине два стакана, кто здесь был? — потребовал отчета Джерри Райс. — В гости зовешь невесть кого?

— Друзей зову, в чем проблема?

— Проблема в том, что ты куришь марихуану!

— Спокуха, всего-то один косяк.

— Не держи меня за идиота, я знаю, что ты принимаешь всякую дрянь! Кто был с тобой? Опять эта паршивка Нейла?

— Она ЛЕЙЛА, папа, а не НЕЙЛА! И она не паршивка! Хватит считать, что, раз у тебя бабло, ты лучше всех!

— Ты на это бабло живешь! — заорал Джерри.

— Дорогая, — Синтия попыталась разрядить обстановку, — мы с папой беспокоимся. Мы считаем, что тебе нужно лечиться от зависимости.

— Я уже хожу к доктору Лерну.

— Мы думаем о специализированном центре.

— Терапия? Нет уж, второй раз я терапию проходить не буду! Валите из моей комнаты!

Она схватила плюшевую игрушку, никак не вязавшуюся с обстановкой комнаты, и запустила в сторону двери, чтобы прогнать родителей.

— Будешь делать то, что тебе говорят, — ответил Джерри, твердо решив не давать ей спуску.

— Я не поеду, слышите? Не поеду! Я вас ненавижу!

Она вскочила и захлопнула дверь, чтобы ее оставили в покое. Потом в слезах позвонила Лейле.

— Что стряслось, Дакота? — встревожилась Лейла, услышав ее рыдания.

— Родаки хотят меня отправить в специализированный центр.

— Чего? На детокс? И когда?

— Понятия не имею. Хотят в понедельник говорить с психом. Не поеду! Не поеду, слышишь? Вечером свалю. Видеть больше не могу этих мудаков. Как только они уснут, сделаю ноги.


В то же утро в Вустере Анна, ночевавшая у родителей, отбивалась от матери: та за завтраком набросилась на нее с расспросами.

— Мама, — взмолилась наконец Анна, — у меня голова трещит после вчерашнего. Дай мне, пожалуйста, спокойно выпить кофе.

— Ах вот как, ты напилась! — в отчаянии возопила мать. — Ты что же, теперь пьешь?

— Когда меня все достают, да, мама, пью.

— Если бы ты не ушла от Марка, мы бы сейчас жили рядом, — вздохнула мать.

— Значит, слава богу, что мы больше не вместе.

— У вас с Марком в самом деле все кончено?

— Мама, мы развелись год назад!

— Ох, дорогая, ты же знаешь, нынче это ничего не значит: люди живут вместе, потом женятся, потом трижды разводятся и в итоге сходятся опять.

Анна в ответ только вздохнула, взяла свой кофе и встала из-за стола.

— С того трагического дня у ювелирного Сабара ты сама не своя, Анна, — сказала мать. — По-моему, эта служба в полиции сломала тебе жизнь.

— Я отняла у человека жизнь, мама. И я никак не могу это изменить.

— Ты что же, наказание себе придумала — жить в этой дыре?

— Я знаю, мама, тебе не такую дочь хотелось иметь. Но что бы ты ни считала, в Орфеа мне хорошо.

— Я думала, ты станешь в этом городе шефом полиции, — не отставала мать. — Что произошло?

Анна молча ушла на террасу, чтобы хоть немного посидеть в тишине.

Анна Каннер

Я хорошо помню то весеннее утро 2014 года, за несколько недель до всей этой истории с исчезновением Стефани. Стояли первые погожие дни. Было уже жарко, несмотря на ранний час. Я вышла на крыльцо взять выпуск «Орфеа кроникл» — его приносили каждое утро — и, удобно устроившись в кресле, собиралась прочесть его за чашкой кофе. В этот момент по улице проходил мой сосед Коди. Поздоровавшись со мной, он сказал:

— Браво, Анна!

— По какому случаю браво?

— По случаю статьи.

Я скорей развернула газету и в ужасе увидела на первой полосе свое огромное фото. Над ним красовался заголовок:

СТАНЕТ ЛИ ЭТА ЖЕНЩИНА СЛЕДУЮЩИМ ШЕФОМ ПОЛИЦИИ?


По слухам, осенью, после того как нынешний шеф полиции Рон Гулливер выйдет в отставку, его место займет не первый помощник, Джаспер Монтейн, но второй помощник, Анна Каннер, прибывшая в Орфеа в прошлом сентябре.

Меня охватила паника. Кто сообщил об этом в «Орфеа кроникл»? А главное, как к этому отнесутся коллеги и сам Монтейн? Я бросилась на службу. Меня тут же обступили полицейские: «Это правда, Анна? Ты сядешь на место Гулливера?» Не говоря ни слова, я ринулась в кабинет Гулливера — быть может, успею предотвратить катастрофу. Слишком поздно. Дверь оказалась заперта, из-за нее доносился крик Монтейна:

— Это еще что за шутки, шеф? Вы это читали? Это правда? Анна станет шефом полиции после вас?

Гулливер, казалось, был изумлен не меньше.

— Перестань верить всему, что пишут в газете, Монтейн, — одернул он помощника. — Это все чушь собачья! В жизни ничего смешнее не слышал. Анна — шеф полиции? Сейчас умру от смеха. Она сюда только приехала! Да и парни сроду не согласятся подчиняться женщине!

— Ну вы же назначили ее помощником, — возразил Монтейн.

— Вторым помощником, — уточнил Гулливер. — А знаешь, кто был вторым помощником до нее? Никто. А знаешь почему? Потому что такой должности вообще нет. Ее изобрел мэр, потому что желает идти в ногу со временем и везде пропихивает баб. Чтоб ему провалиться с его говенным равноправием! Но мы-то с тобой прекрасно знаем, что это все фигня.

— Это что же, значит, когда я стану шефом, мне придется назначить ее помощником? — забеспокоился Монтейн.

— Джаспер, — успокоил его Гулливер, — когда ты станешь шефом, ты назначишь того, кого захочешь. Эта должность второго помощника — чистая проформа. Ты же знаешь, Браун ко мне с ножом к горлу пристал, чтобы я взял Анну, и у меня руки связаны. Но когда я уйду, а ты станешь шефом, можешь уволить ее на все четыре стороны. Не беспокойся, я ей прочищу мозги, вот увидишь. Я ей покажу, кто здесь главный.

Через несколько минут меня вызвали к Гулливеру. Усадив меня напротив, он приподнял лежавший на столе выпуск «Орфеа кроникл» и бесцветным голосом произнес:

— Хочу дать тебе совет, Анна. По-дружески. Веди себя тихо, совсем тихо. Как мышка.

Я попыталась защищаться:

— Шеф, я понятия не имею, откуда взялась эта статья…

Но Гулливер не дал мне закончить фразу.

— Анна, скажу без обиняков, — властно произнес он. — Тебя назначили вторым помощником только потому, что ты женщина. Так что прекращай беситься и не считай, что тебя взяли за какие-то великие заслуги. Ты здесь по одной-единственной причине: потому что Браун с его долбаными революционными идеями хотел, чтоб в полиции у нас непременно была женщина. Он меня достал всей этой хренью про гендерное равенство, дискриминацию и черт знает что еще. Он адски на меня давил. Сама знаешь, как тут все устроено: мне не хотелось вести с ним подковерную войну за год до отставки и тем более не хотелось, чтобы он срезал нам субсидии. Короче, он во что бы то ни стало хотел женщину, а ты была единственной кандидаткой. Вот я тебя и взял. И нечего устраивать тут бардак. Ты всего лишь квота, Анна. Ты — квота, и больше ничего!

Наслушавшись попреков Гулливера, я поехала патрулировать город: у меня не было ни малейшего желания отвечать на приставания сослуживцев. Машину я поставила за большим дорожным щитом на 17-м шоссе — с момента переезда в Орфеа я пряталась там всякий раз, когда нужно было подумать в тишине и покое.

Поглядывая одним глазом на редкие в этот утренний час машины, я ответила на сообщение Лорен: она подыскала мне идеального мужчину и жаждала устроить ужин, дабы мне его представить. Я отказалась, и она опять завела свою шарманку: «Анна, если так будет продолжаться, ты состаришься в одиночестве». Мы обменялись еще парой сообщений. Я пожаловалась на Гулливера, Лорен предложила мне вернуться в Нью-Йорк. Но туда мне не хотелось совсем. Если не считать рабочих неприятностей, мне очень нравилось в Хэмптонах. Хорошо было жить в Орфеа — мирном, уютном городке на берегу океана, в окружении дикой природы. Бесконечные песчаные пляжи, дремучие леса, усыпанные кувшинками пруды, извилистые морские заливы с их изобилием фауны — каких только волшебных уголков не было в окрестностях города! Летом здесь было чудесно и жарко; зимой — морозно, но солнечно.

Я знала, что здесь смогу наконец найти свое счастье.

Джесси Розенберг

Понедельник, 7 июля 2014 года

19 дней до открытия фестиваля


Первая полоса «Орфеа кроникл» от понедельника, 7 июля 2014 года:

ТЕАТРАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ БРОШЕН НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ


Что, если театральный фестиваль в Орфеа опускает прощальный занавес? Двадцать лет он был средоточием летней жизни города, но, похоже, в этом году оказался под большим вопросом. Впервые в истории мероприятия волонтеры проголосовали за бессрочную забастовку; причиной стали опасения за свою безопасность. В последнее время у всех на устах один-единственный вопрос: состоится ли фестиваль без волонтеров?

Анна провела все воскресенье, пытаясь отыскать следы Кирка Харви. Ей удалось найти его отца, Корнелиуса Харви: тот жил в доме престарелых в Покипси, в трех часах пути от Орфеа. Она связалась с директором учреждения, он нас ожидал.

— Ты вчера работала, Анна? — удивился я. Мы с ней ехали в дом престарелых. — Я думал, ты на выходных у родителей.

Она пожала плечами:

— Празднества прошли по сокращенной программе. Слава богу, можно было отвлечься работой. А где Дерек?

— Сидит в окружном отделении, изучает досье 1994 года. Не дает ему покоя мысль, что мы, возможно, что-то упустили.

— Что между вами тогда произошло, Джесси? Судя по твоим рассказам, выходит, что вы были лучшими друзьями, не разлей вода.

— Мы и сейчас лучшие друзья, — заверил я.

— Но в том году что-то между вами сломалось…

— Да. Не уверен, что готов об этом говорить.

Она молча кивнула и сменила тему:

— А ты что делал на праздниках, Джесси?

— Дома сидел.

— Один?

— Один. Делал себе гамбургеры с Наташиным соусом, — ответил я и сам улыбнулся ненужному уточнению.

— Кто такая Наташа?

— Моя невеста.

— Ты помолвлен?

— Это давняя история. Теперь я служака-холостяк.

Она рассмеялась:

— Я тоже. С тех пор как развелась, подружки предсказывают, что я так и помру в одиночестве.

— Это плохо! — посочувствовал я.

— Да, ничего хорошего. Надеюсь, кого-нибудь найду. А у вас с Наташей почему не сложилось?

— Жизнь иногда выкидывает странные штуки, Анна.

В глазах Анны я увидел понимание. Она ничего не сказала, только молча кивнула.


Дом престарелых «Дубы» располагался на окраине Покипси, в небольшом здании с цветниками на балконах. В холле посетителей встречала кучка стариков в инвалидных колясках.

— Гости! Гости! — закричал при виде нас один из них, с шахматной доской на коленях.

— Вы к нам в гости приехали? — спросил беззубый старичок, похожий на черепаху.

— Мы приехали к Корнелиусу Харви, — вежливо ответила Анна.

— А почему не ко мне? — спросила дрожащим голосом худая как щепка пожилая дама.

— А ко мне дети уже два месяца не приезжают, — добавил шахматист.

Мы представились в регистратуре, и через несколько минут к нам вышел директор заведения, маленький толстячок в насквозь пропотевшем костюме. С любопытством взглянув на Анну в форме, он обменялся с нами крепким рукопожатием. Рука у него была мокрая и липкая.

— Что вам нужно от Корнелиуса Харви? — спросил он.

— Мы разыскиваем его сына в рамках уголовного дела.

— Сынуля что-то натворил?

— Нам просто надо с ним поговорить.

Директор провел нас по коридорам в гостиную, где сидели несколько пансионеров. Кто играл в карты, кто читал, а кто просто смотрел в одну точку.

— Корнелиус, к вам пришли, — позвал директор.

Высокий худой старик со встрепанной седой шевелюрой, облаченный в толстый халат, поднялся с кресла и с любопытством уставился на нас.

— Полиция Орфеа? — удивленно спросил он, подходя к нам и разглядывая черную униформу Анны. — Что случилось?

— Мистер Харви, нам очень надо связаться с вашим сыном Кирком, — ответила Анна.

— С Кирки? Зачем он вам?

— Пойдемте присядем, мистер Харви, — предложила Анна.

Мы расположились вчетвером в углу, где стоял диван и два кресла. Вокруг сгрудились любопытные старики.

— Что вы хотите от моего Кирки? — с тревогой спросил Корнелиус.

По тому, как он это сказал, стало ясно, что одно наше сомнение отпадает: Кирк Харви жив и здоров.

— Мы заново расследуем одно дело, — объяснила Анна. — В 1994 году ваш сын занимался расследованием убийства четырех человек, случившегося в Орфеа. У нас есть все основания полагать, что тот же убийца несколько дней назад напал на одну молодую женщину. Нам непременно нужно поговорить с Кирком, чтобы распутать это дело. Вы с ним общаетесь?

— Да, конечно. Мы часто созваниваемся.

— Он приезжает сюда?

— О нет! Он живет слишком далеко.

— Где он живет?

— В Калифорнии. Работает над пьесой, она будет иметь огромный успех! Знаете, он великий режиссер. Он прославится. Он будет знаменит! Когда наконец его пьесу сыграют, я надену великолепный костюм и пойду ему рукоплескать. Хотите взглянуть на костюм? Он у меня в комнате.

— Нет, большое спасибо, — ответила Анна. — Скажите, мистер Харви, как мы можем связаться с вашим сыном?

— Я могу вам дать его телефон. Надо оставить сообщение, и он вам перезвонит.

Он вынул из кармана записную книжку и продиктовал Анне номер.

— Как давно Харви живет в Калифорнии? — спросил я.

— Не помню. Давно. Лет двадцать, наверно.

— Значит, уехав из Орфеа, он сразу отправился в Калифорнию?

— Да, сразу.

— Почему он в одночасье все бросил?

— Из-за «Черной ночи», конечно. — Корнелиус ответил так, словно это разумелось само собой.

— «Черной ночи»? А что такое эта пресловутая «Черная ночь», мистер Харви?

— Он все раскрыл, — произнес Корнелиус, не отвечая на вопрос. — Он нашел, кто убил четырех человек в 1994 году, и ему пришлось уехать.

— Значит, он знал, что это был не Тед Тенненбаум? Но почему он его не задержал?

— Только Кирки может дать вам ответ. И если увидите его, передайте, пожалуйста, что папа его крепко обнимает.

Когда мы вышли из дома престарелых, Анна немедленно набрала номер, который нам дал Корнелиус Харви.

— Бар «Белуга», здравствуйте, — ответил женский голос на другом конце провода.

— Здравствуйте, — ответила Анна, справившись с изумлением, — я бы хотела поговорить с Кирком Харви.

— Оставьте мне сообщение, он вам перезвонит.

Анна оставила свое имя и номер телефона, подчеркнув, что речь идет о деле чрезвычайной важности. Когда она нажала на отбой, мы наскоро поискали бар «Белуга» в интернете: заведение находилось в Лос-Анджелесе, в квартале Медовуд. Название показалось мне знакомым. И вдруг я вспомнил. Я тут же позвонил Дереку и попросил проверить выписки с банковской карты Стефани.

— Правильно помнишь, — подтвердил он, порывшись в документах. — Судя по статье расходов, Стефани трижды была в «Белуге», когда ездила в июне в Лос-Анджелес.

— Так вот почему она бывала в Лос-Анджелесе! — воскликнул я. — Она вышла на след Кирка Харви и ездила к нему.

* * *

Нью-Йорк, в тот же день


В квартире Райсов царило смятение, Синтия не находила себе места. Дакота пропала уже два дня назад. Полиция была в курсе и активно занималась поисками. Джерри с Синтией объездили весь город, обошли всех ее друзей — и все напрасно. Теперь они метались по квартире в ожидании новостей, но новостей не было. Оба были на взводе.

— Вернется, куда денется. Как деньги понадобятся на свою дрянь, так и вернется, — в сердцах произнес Джерри.

— Джерри, я тебя не узнаю! Она наша дочь! И вы всегда отлично ладили! Помнишь? Когда она была маленькая, я даже завидовала вашей близости.

— Знаю, знаю, — ответил Джерри, только чтобы жена успокоилась.

Что дочь исчезла, они заметили только в воскресенье, и то не сразу. Они считали, что она спит, и не входили к ней в комнату до самого обеда.

— Надо было зайти пораньше, — корила себя Синтия.

— И что бы это изменило? К тому же нам велено уважать ее «личное пространство», меня об этом специально просили на сеансе семейной терапии. Мы всего лишь применили этот гребаный принцип доверия твоего гребаного доктора Лерна!

— Не передергивай, Джерри! На сеансе речь об этом зашла потому, что Дакота пожаловалась, что ты роешься в ее вещах и ищешь наркоту. Доктор Лерн сказал, что ее комната должна быть ее личным пространством и нам надо его уважать, строить отношения на принципе доверия. Он не говорил, что нам нельзя зайти посмотреть, все ли хорошо с нашей дочерью!

— По всему было похоже, что она просто заспалась. Мне хотелось исходить из презумпции невиновности.

— Мобильник по-прежнему выключен! — всхлипнула Синтия, в очередной раз попытавшись набрать номер дочери. — Я позвоню доктору Лерну.

В эту минуту зазвонил городской телефон. Джерри бросился к нему.

— Мистер Райс? Полиция Нью-Йорка. Мы нашли вашу дочь. Не волнуйтесь, с ней все хорошо. Патруль подобрал ее на улице, она спала и была явно пьяна. Ее отвезли в Маунт-Синай[3] на обследование.


В это время в редакции «Нью-Йорк литерари ревью» заместитель главного редактора Скип Нейлан ворвался как ураган в кабинет Стивена Бергдорфа.

— Ты уволил Островски? — закричал Скип. — Ты что, совсем спятил? И что это за убожество ты хочешь залепить в ближайший номер? Откуда свалилась эта Элис Филмор? Ее текст ни в какие ворота не лезет, и не говори мне, что собираешься печатать подобную дрянь!

— Элис — очень способная журналистка. Я в нее очень верю. Ты ее знаешь, она раньше отвечала на письма.

Скип Нейлан схватился за голову.

— На письма? — в отчаянии повторил он. — Ты вышвырнул Миту Островски и взял на его место секретаршу, пишущую дерьмовые статьи? Ты что куришь, Стивен?

— Островски уже не тянет. Пишет бессмысленные гадости. А Элис на редкость талантливая девушка! — возразил Бергдорф. — Я пока еще главный в этом журнале, твою мать, или кто?

— Талантливая? О да, до усрачки! — завопил Скип и вылетел, хлопнув дверью.

Не успел он выйти, как дверца платяного шкафа резко распахнулась, и из него появилась Элис. Стивен бросился запирать дверь кабинета.

— Только не сейчас, Элис, — взмолился он, зная, что она наверняка устроит ему сцену.

— Нет, ты слышал, Стиви? Ты слышал, как он говорит про меня ужасные вещи, и даже не пытался меня защитить!

— Я же тебя защищал. Сказал, что у тебя прекрасная статья.

— Прекрати быть мокрой курицей, Стиви. Я хочу, чтобы ты выгнал и его тоже!

— Не смеши, Скипа я не уволю. Ты уже добилась увольнения Стефани, получила шкуру Островски, ты что, собралась всех сотрудников мне разогнать?

Элис испепелила его взглядом и потребовала подарок.

Стивен с тяжелым сердцем повиновался. Обошел любимые Элис люксовые магазины на Пятой авеню и откопал в галантерейном бутике очень изящную дамскую сумочку. Он знал, что Элис хотелось модель именно в таком духе. Взял сумочку, протянул продавщице кредитку. Но карта не прошла: недостаточно средств. Он попробовал другую — то же самое. И третью. Он запаниковал, на лбу выступил пот. На дворе всего 7 июля, а у него все лимиты исчерпаны, счет пуст. За неимением другого выхода он решил использовать карту журнала. Она прошла. У него оставался только один счет — деньги, отложенные на отпуск. Надо было любой ценой убедить жену отказаться от идеи ехать в Йеллоустон.

Купив подарок, он немного побродил по улицам. Небо хмурилось, собиралась гроза. Первые капли теплого грязного дождя намочили ему рубашку и волосы. Ему было все равно. Он шагал и чувствовал, что ему конец. Потом зашел в «Макдоналдс», взял кофе и выпил за сальным столиком. Он был в отчаянии.

* * *

Вернувшись в Орфеа, мы с Анной заехали в Большой театр. На обратном пути из Покипси мы позвонили Коди: нам нужны были любые документы, относящиеся к первому театральному фестивалю. Особенно нас интересовала пьеса, которую сыграл Кирк Харви и которую Гордон хотел запретить.

Анна провела меня через все здание за кулисы. Коди ждал нас в своем кабинете; он извлек из архива коробку, где были свалены в беспорядке всякие мелочи.

— Что вы, собственно, ищете? — спросил Коди.

— Любые существенные сведения о первом фестивале. Название труппы, которая сыграла первый спектакль, что это была за пьеса Кирка Харви…

— Кирка Харви? Он играл какую-то нелепицу под названием «Я, Кирк Харви». Монолог читал, совершенно неинтересный. А открылся фестиваль спектаклем «Дядя Ваня». Вот программа, держите.

Он выудил и протянул мне старую пожелтевшую брошюру:

— Можете оставить себе, у меня есть еще.

Потом еще порылся в коробке и достал оттуда небольшую книжечку.

— Надо же, совсем забыл, что была такая книжка. Это Гордон придумал. Может, вам пригодится.

Я взял книжку и прочитал заглавие:

Стивен Бергдорф

ИСТОРИЯ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ В ОРФЕА

— Что это за книга? — спросил я Коди.

— Стивен Бергдорф? — изумилась Анна, увидев имя автора.

И Коди рассказал нам об одном эпизоде, случившемся за два месяца до убийств.

* * *

Орфеа, май 1994 года


Коди сидел в своем кабинетике в магазине, обложившись бланками заказов. В дверь робко заглянула Меган Пейделин:

— Прости, что отрываю, Коди, но там мэр пришел, хочет с тобой поговорить.

Коди немедленно встал из-за стола и вышел из подсобки. Интересно, что от него понадобилось мэру. Тот по какой-то непонятной причине с марта не появлялся в книжном магазине; Коди никак не мог взять в толк почему. Мэр как будто изо всех сил его избегал. Кто-то даже видел, как он покупал книги в магазине Ист-Хэмптона.

Гордон стоял у прилавка и нервно теребил в руках какую-то брошюрку.

— Господин мэр! — воскликнул Коди.

— Добрый день, Коди.

Они обменялись сердечным рукопожатием.

— Какое счастье, что в Орфеа такой прекрасный книжный магазин, — произнес Гордон, созерцая стеллажи.

— Все в порядке, господин мэр? — поинтересовался Коди. — Мне показалось, что с недавних пор вы меня избегаете.

— Я вас избегаю? — изумился Гордон. — Какая, однако, странная мысль! Знаете, я просто потрясен тем, как здешние люди любят читать. Вечно с книгой в руках. Я тут на днях ужинал в ресторане, и — вы не поверите! — за соседним столиком сидела молодая пара, и каждый уткнулся носом в свою книжку! Я подумал, что люди совсем сошли с ума. Черт возьми, поговорили бы хоть, что ли, вместо того чтобы нырять в свои книжки! Да и купальщики, когда идут на пляж, тащат с собой целую пачку хороших романов. Прямо наркотик какой-то!

Коди позабавил рассказ мэра. Какой он все-таки милый и симпатичный. Само добродушие. Он решил, что напрасно напридумывал себе каких-то глупостей. Но мэр явился не просто так.

— Хотел вас спросить, Коди, — продолжал Гордон. — Как вы знаете, тридцатого июля у нас открывается первый театральный фестиваль…

— Ну конечно, знаю, — восторженно ответил Коди. — Я уже заказал разные издания «Дяди Вани», буду предлагать покупателям.

— Прекрасная мысль! — одобрил мэр. — Но я вот о чем хотел вас попросить. Стивен Бергдорф, главный редактор «Орфеа кроникл», написал небольшую книжечку про театральный фестиваль. Как вы думаете, вы сможете пустить ее в продажу? Взгляните, я вам принес экземпляр.

Он протянул Коди брошюрку. На обложке красовалось фото мэра на фоне Большого театра, а над ним — заглавие.

— «История фестиваля», — вслух прочел Коди и удивленно спросил: — Но ведь фестиваль будет проводиться в первый раз, разве нет? Не рано ли посвящать ему целую книгу?

— Знаете, о нем уже так много можно рассказать, — заверил его мэр и произнес на прощанье: — Готовьтесь к приятным сюрпризам!

Коди не очень понимал, кому может быть интересна такая книжка, но не хотел ссориться с мэром и согласился взять ее на продажу в свой магазин. Когда Гордон удалился, снова появилась Меган Пейделин:

— Что он хотел?

— Чтобы мы сделали рекламу брошюре, которую он издал.

Меган, облегченно вздохнув, полистала книжечку.

— Выглядит неплохо, — рассудила она. — Знаешь, в округе не так уж мало людей, которые печатают книги за свой счет. Надо бы отвести им уголок, пусть выставляют свои творения на продажу.

— Уголок? Но у нас и так книги ставить некуда. И потом, это никому не интересно, — возразил Коди. — Кто же станет покупать книжку собственного соседа?

— Давай отведем под них чулан в глубине, — настаивала Меган. — Там только покрасить, и будет как новенький. Сделаем отдел местных писателей. Вот увидишь, авторы — хорошие клиенты для книжных магазинов. Съедутся со всей округи поглядеть на собственную книжку на полке, а заодно и другие купят.

Коди подумал, что это очень неплохая идея. К тому же ему хотелось доставить Гордону удовольствие: он прекрасно чувствовал, что с ним что-то неладно, и ему это не нравилось.

— Что ж, Меган, если хочешь, давай попробуем, — согласился он. — Попытка не пытка. Если ничего не выйдет, так хоть чулан в порядок приведем. Во всяком случае, благодаря Гордону выяснилось, что Стивен Бергдорф на досуге пишет книжки.

* * *

— Стивен Бергдорф — бывший главный редактор «Орфеа кроникл»? — удивилась Анна. — Ты знал, Джесси?

Я пожал плечами: понятия не имел. Пересекались ли мы с ним в свое время? Я его совершенно не помнил.

— Вы его знаете? — спросил Коди, удивленный нашей реакцией.

— Он главный редактор «Нью-Йорк литерари ревью», где работала Стефани Мейлер, — объяснила Анна.

Как я мог не запомнить Стивена Бергдорфа? Мы навели справки и выяснили, что Бергдорф уволился с поста главного редактора «Орфеа кроникл» на следующий день после четырех убийств, а его место занял Майкл Берд. Странное совпадение. А если Бергдорф, уехав, увез в собой вопросы, которые и по сей день не дают ему покоя? А если он и был заказчиком книги, которую писала Стефани? Она говорила, что этот человек не мог написать ее от своего имени. Ничего странного, что бывший главный редактор местной газеты не мог двадцать лет спустя снова совать нос в это дело. Нужно было немедленно ехать в Нью-Йорк, переговорить с Бергдорфом. Мы решили отправиться туда завтра, с раннего утра.

Но неожиданности на этом не закончились. В тот же день поздно вечером у Анны зазвонил мобильный телефон. На экране высветился номер бара «Белуга».

— Помощник шефа полиции Каннер? — спросил мужской голос. — Говорит Кирк Харви.

Дерек Скотт

Понедельник, 22 августа 1994 года. С момента убийства прошло три недели.

Мы с Джесси ехали в Хиксвилл, город на Лонг-Айленде между Нью-Йорком и Орфеа. Женщина, связавшаяся с нами, работала в маленьком отделении «Бэнк оф Лонг-Айленд».

— Она нам назначила встречу в кафе в центре города, — объяснил я Джесси по дороге. — Ее начальник не в курсе, что она нам звонила.

— Но это связано с Гордоном?

— Скорее всего.

Несмотря на ранний час, Джесси поедал горячий сэндвич с мясом и каким-то коричневым соусом. Соус пах божественно.

— Хочешь попробовать? — Джесси, жуя, протянул мне сэндвич. — Язык проглотишь.

Я откусил. Давно мне не попадалась такая вкуснотища.

— Соус какой-то невероятный. Не знаю, как Наташа его делает. Я его называю Наташин соус.

— Чего? Наташа тебе перед отъездом успела соорудить такой сэндвич?

— Ага, — ответил Джесси. — Встала в четыре утра, наготовила на пробу всяких блюд для ресторана. Дарла должна скоро зайти. У меня глаза разбежались: оладьи, вафли, оливье… Целый полк накормить можно. Я ей сказал, чтобы подавала эти сэндвичи в «Маленькой России». Народ за них драться будет.

— И картошечки фри побольше, — мечтательно сказал я. — Картошки фри на гарнир много не бывает.

Служащую «Бэнк оф Лонг-Айленд» звали Мейси Уорвик. Она ждала нас в безлюдном кафе, нервно помешивая ложечкой капучино.

— Я на выходных ездила в Хэмптоны и видела в газете фото расстрелянной семьи. Мне показалось, что я знаю этого господина, а потом я поняла, что он клиент нашего банка.

Она подвинула нам картонную папку с банковскими документами.

— Я не сразу выяснила его имя, мне понадобилось какое-то время. Газету я с собой не захватила, а фамилию не запомнила. Пришлось влезть в банковскую систему и искать транзакции. В последние месяцы он приходил иногда по нескольку раз за неделю.

Мы с Джесси слушали и одновременно просматривали принесенные Мейси Уорвик выписки со счетов. Клиент каждый раз клал на счет, открытый в «Бэнк оф Лонг-Айленд», 20 тысяч долларов наличными.

— Джозеф Гордон по нескольку раз в неделю приезжал в ваше отделение, чтобы положить двадцать тысяч долларов? — удивился Джесси.

— Да, — кивнула Мейси. — Двадцать тысяч долларов — максимальная сумма, за которую клиент не обязан отчитываться.

Из документов явствовало, что этот маневр производился с марта месяца.

— Я правильно понял: вы ни разу не спрашивали у мистера Гордона объяснений по поводу этих денег? — спросил я.

— Ни разу. К тому же наш начальник не любит, когда задают лишние вопросы. Говорит, если клиенты от нас уйдут, то пойдут в другое место. Вроде бы дирекция банка собирается закрывать некоторые отделения.

— Значит, деньги до сих пор лежат на счету в вашем банке?

— Ну да, если угодно, в нашем банке, но я не рискнула посмотреть, на какой счет переводились деньги. Это другой счет, он тоже открыт на имя мистера Гордона, но в нашем отделении в Бозмене, в Монтане.

Мы с Джесси не верили своим глазам. В банковских документах, обнаруженных дома у Гордонов, значились только личные счета в банке в Хэмптонах. Что это еще за тайный счет в Бозмене, где-то на задворках Монтаны?

Мы немедленно запросили сведения у полиции штата Монтана. То, что они обнаружили, заставило нас с Джесси немедленно вылететь через Чикаго в аэропорт Бозмен-Йеллоустон. Наташа снабдила нас сэндвичами своего имени, дабы скрасить путешествие.

Джозеф Гордон с апреля снимал в Бозмене домик. Это выяснилось благодаря автоматическим перечислениям с его загадочного банковского счета, открытого в Монтане. Мы нашли агента по недвижимости, и он отвел нас к жуткому одноэтажному дощатому сараю на пересечении двух улиц.

— Да, это он, Джозеф Гордон, — подтвердил агент, когда мы показали ему фото мэра. — В Бозмен он приезжал один раз, в апреле. Один. Приехал на машине из самого штата Нью-Йорк. Машина была набита какими-то коробками. Даже дом не посмотрел, сразу сказал, что берет. Сказал: «От такой цены не отказываются».

— Вы уверены, что видели именно этого человека? — спросил я.

— Да. Он мне как-то не внушал доверия, и я незаметно сфотографировал и его, и номер машины, на случай, если вдруг что. Смотрите!

Агент достал из папки снимок. На нем красовался Гордон собственной персоной, выгружающий коробки из синего автомобиля с откидным верхом.

— Он говорил, почему хочет сюда переехать?

— Не то чтобы особо распространялся, но однажды сказал что-то вроде: «Тут у вас, конечно, красот особых нет, но по крайней мере здесь меня никто искать не будет».

— И когда он собирался переезжать?

— Дом он снимал с апреля, но, когда приедет окончательно, точно не знал. Да мне и без разницы, за дом платят, а прочее — не мое дело.

— Можно взять это фото, приобщить к делу? — спросил я агента.

— Ради бога, сержант.

Счет открыт в марте, дом снят в апреле. Гордон готовился к бегству заранее. В тот вечер, когда его убили, он должен был уехать из Орфеа вместе с семьей. Оставался один вопрос: откуда об этом мог узнать убийца?

И еще надо было понять, откуда взялись деньги. Ибо теперь нам было яснее ясного: между его убийством и огромными суммами наличных, которые он перевел в Монтану — в общей сложности около 500 тысяч долларов, — существует какая-то связь.

Первой нашей мыслью было проверить, не эти ли деньги связывали Теда Тенненбаума с мэром. Нам пришлось чуть ли не вывернуться наизнанку, чтобы убедить майора запросить у помощника прокурора ордер, дающий нам право на доступ к сведениям о банковских счетах Тенненбаума.

— Вы же знаете, если опять сядете в лужу, то с таким адвокатом, как Старр, вам не миновать дисциплинарной комиссии, если не суда за превышение полномочий, — предупредил майор. — И на вашей карьере, скажу вам прямо, будет поставлен крест.

Все это мы прекрасно знали. Что не помешало нам констатировать: мэр стал получать эти загадочные суммы ровно в тот момент, когда начались работы по реконструкции кафе «Афина». А если Гордон вымогал у Тенненбаума деньги за то, чтобы работы не стопорились и ресторан открылся вовремя, к фестивалю?

Помощник прокурора, выслушав наши доводы, счел их вполне убедительными и выдал ордер. Вот так мы и обнаружили, что с февраля по июль 1994 года Тед Тенненбаум снял с унаследованного от отца счета в банке в Манхэттене 500 тысяч долларов.

Джесси Розенберг

Вторник, 8 июля 2014 года

18 дней до открытия фестиваля


В то утро, когда мы ехали на машине в Нью-Йорк, к Стивену Бергдорфу, Анна рассказала нам с Дереком про свой телефонный разговор с Кирком Харви.

— Он отказывается говорить что бы то ни было по телефону. Назначил мне встречу в баре «Белуга» завтра, в среду, в восемнадцать ноль-ноль.

— В Лос-Анджелесе? — поперхнулся я. — Он что, шутит?

— Нет, судя по всему, шутить он вовсе не собирается, — сказала Анна. — Я уже посмотрела расписание рейсов. Можешь вылететь завтра в десять утра из Кеннеди, Джесси.

— Это почему именно Джесси? — возмутился я.

— Ехать должна полиция штата, — объяснила Анна, — а у Дерека дети.

— Ладно, пусть будет Лос-Анджелес, — вздохнул я.


Мы не стали предупреждать Стивена Бергдорфа о нашем визите: эффект неожиданности никогда не помешает. Мы нашли его в редакции «Нью-Йорк литерари ревью». В кабинете царил беспорядок.

— Ох, я знаю про Стефани, ужасная новость! — сказал он с порога. — Вы уже вышли на след?

— Возможно. И, возможно, он ведет к вам, — пошел в атаку Дерек. Я отметил, что за двадцать лет, проведенных за письменным столом, его хватка ничуть не ослабла.

— Ко мне? — побледнел Бергдорф.

— Стефани устроилась на работу в «Орфеа кроникл», чтобы вести тайное расследование убийства четырех человек в 1994 году. Она писала об этом книгу.

— Прямо руками разведешь. Я ничего не знал, — заверил нас Бергдорф.

— Неужели? — удивился Дерек. — Нам известно, что мысль писать книгу подсказал ей кто-то, кто в вечер убийства был в Орфеа. Точнее, в Большом театре. Где вы были в момент убийства, мистер Бергдорф? Уверен, вы это помните.

— В Большом театре, верно. Как и все жители Орфеа в тот вечер! А со Стефани я на эту тему ни словом не перемолвился, я не придавал этому происшествию совершенно никакого значения.

— Вы были главным редактором «Орфеа кроникл», и вы неожиданно ушли со своего поста сразу после убийства. Не говоря уж о книге, которую вы написали о фестивале, том самом фестивале, которым так интересовалась Стефани. Слишком много совпадений, вы не находите? Мистер Бергдорф, это вы поручили Стефани Мейлер написать о расследовании убийства четырех человек в Орфеа?

— Нет, клянусь! Это какой-то абсурд. Зачем мне это делать?

— Когда вы последний раз были в Орфеа?

— Я туда ездил на выходные в мае прошлого года, по приглашению мэрии. С 1994 года ноги моей там не было. У меня в Орфеа не осталось никаких связей: я переехал в Нью-Йорк, встретил здесь свою жену и по-прежнему работал журналистом.

— Почему вы уехали из Орфеа сразу после убийства?

— Как раз из-за мэра, из-за Гордона.

И Бергдорф рассказал, что случилось двадцать лет назад:

— Понимаете, Джозеф Гордон был человек довольно посредственный, и в личном плане, и в профессиональном. Бизнесмен-неудачник: все его фирмы прогорели, и он в итоге пустился в политику. Должность мэра привлекала его главным образом сопутствующей зарплатой.

— Как же его избрали?

— У него был прекрасно подвешен язык, и на первый взгляд он производил хорошее впечатление. Вполне был способен продать снег эскимосам, только вот поставить этот снег не мог, понимаете, что я хочу сказать? К моменту муниципальных выборов 1990 года экономика в Орфеа была не в лучшем виде, в городе царило уныние. Гордон говорил людям то, что они хотели услышать, вот его и избрали. Но поскольку политик из него был так себе, на него скоро стали поглядывать косо.

— Вы говорите, посредственный, — уточнил я, — но ведь именно Гордон основал театральный фестиваль, который заставил говорить о городе?

— Это не Гордон основал театральный фестиваль, капитан, а его тогдашний зам Алан Браун. Вскоре после избрания Гордон понял, что ему нужна помощь в управлении Орфеа. Алан Браун, местный уроженец, тогда только что получил диплом юриста. Он согласился стать заместителем мэра: это все-таки значительный пост для молодого парня, вчерашнего студента. Вскоре выяснилось, что у Брауна незаурядный ум. Он сделал все возможное, чтобы город развивался. И у него получилось. Потом ему, конечно, сильно помогли благополучные годы, наставшие после избрания президента Клинтона, но Браун и сам расставил нужные вехи. У него было множество идей: он привлек целый поток туристов, потом придумал празднования Четвертого июля с ежегодным фейерверком, помогал открывать новые торговые точки, реконструировал главную улицу.

— И после смерти Гордона оказался в кресле мэра, так? — спросил я.

— Не совсем, капитан. После убийства Гордона он временно исполнял обязанности мэра от силы месяц: на сентябрь 1994 года все равно были назначены муниципальные выборы, Браун и раньше собирался на них выдвигаться. Его избрали почти единогласно.

— Вернемся к Гордону, — предложил Дерек. — У него были враги?

— Четкой политической линии у него не было, так что он все время кого-нибудь да раздражал.

— Например, Теда Тенненбаума?

— Да не особо. Да, они слегка повздорили из-за переделки здания в ресторан, но не настолько, чтобы убивать человека со всем семейством.

— Неужели? — спросил я.

— Конечно, я ни минуты не верил, что из-за такого пустяка он мог это сделать!

— Почему вы тогда никому ничего не сказали?

— А кому? Полиции? Как вы себе это представляете: я вваливаюсь в уголовный отдел и требую пересмотреть дело? Я считал, что у полиции наверняка есть веские доказательства. То есть я хочу сказать: он же, бедняга, все-таки умер. Да мне и наплевать было, честно говоря. В Орфеа я все равно уже больше не жил. Следил за всей этой историей со стороны. Короче, вернемся к тому, о чем я говорил. Желание юного Алана Брауна перестроить город стало сущей манной небесной для местных мелких предпринимателей: реконструкция мэрии, реконструкция ресторанов, строительство городской библиотеки и прочих новых зданий. В общем, это официальная версия. Потому что Гордон на публику твердил, что хочет дать жителям работу, а втайне требовал от них завышать стоимость услуг в обмен на контракты.

— Гордон брал взятки? — изумленно воскликнул Дерек.

— Ну да!

— А почему, пока шло расследование, все молчали? — удивилась Анна.

— А что вы хотите? — возразил Бергдорф. — Чтобы люди доносили на самих себя? Они ведь тоже были виновны, не только мэр. Это ж почти как признаться в убийстве Кеннеди.

— А вы как об этом узнали?

— Договора заключались публично. Пока шли работы, вы могли узнать, сколько платит мэрия разным фирмам. А фирмы, которые привлекались к строительству, тоже должны были представлять финансовые отчеты в мэрию: та хотела убедиться, что работы будут выполнены в срок. В начале 1994 года мне удалось добыть бухгалтерский баланс этих фирм, и я сравнил его с теми суммами, что выплачивались мэрией официально. В большинстве случаев итоговые платежи мэрии были ниже, чем в подписанном с ней контракте.

— И никто этого не заметил? — поинтересовался Дерек.

— Думаю, что для мэрии составлялась одна фактура, а для бухгалтерии — другая, и никто, кроме меня, не додумался проверить, сходятся ли суммы.

— И вы ничего не сказали?

— Хотел. Я подготовил статью для «Орфеа кроникл» и пошел с ней к Гордону. Чтобы он объяснился. Знаете, что он мне ответил?

* * *

Мэрия Орфеа, кабинет мэра Гордона,

15 февраля 1994 года


Гордон внимательно прочел принесенную Бергдорфом статью. В комнате стояла полная тишина. Мэр казался спокойным, Бергдорф, наоборот, нервничал. Наконец Гордон положил текст на стол, поднял взгляд на журналиста и произнес почти шутливым тоном:

— Дорогой Стивен, то, о чем вы мне тут сообщаете, очень серьезно. Значит, в высшем эшелоне власти Орфеа коррупция?

— Да, господин мэр.

— Чертовская буча поднимется. У вас, конечно, имеются доказательства, копии договоров и счетов?

— Да, господин мэр, — подтвердил Бергдорф.

— Как вы добросовестно работаете! — восхитился Гордон. — Знаете, дорогой Стивен, прямо обалденное совпадение, что вы ко мне зашли: я как раз хотел с вами поговорить об одном большом проекте. Вам, конечно, известно, что через несколько месяцев мы будем праздновать открытие нашего первого театрального фестиваля?

— Разумеется, — ответил Бергдорф, не совсем понимая, куда мэр клонит.

— Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы написали книгу об этом фестивале, брошюру. Вы бы в ней рассказали о том, как готовился фестиваль, о его закулисной стороне. Добавили бы несколько фото. Она бы вышла как раз к открытию. Приятный сувенир для зрителей, они его сразу раскупят. Сколько вы хотите за такую заказную работу, Стивен?

— Не… не знаю, господин мэр. Я никогда такого не делал.

— По-моему, это стоит в районе ста тысяч долларов, — изрек мэр.

— Вы… вы собираетесь мне заплатить за эту книжку сто тысяч долларов? — еле выговорил Стивен.

— Да, по-моему, для такого пера, как ваше, это вполне нормальная цена. Но статья про муниципальные счета в «Орфеа кроникл» в таком случае, естественно, невозможна. Ведь счета будут рассматривать под лупой, люди не поймут, если я вам отвалю подобную сумму. В общем, вы меня поняли…

* * *

— И вы эту книгу написали! — воскликнул я, сразу вспомнив про книжку, которую мы с Анной откопали у Коди. — Он вам дал взятку, и вы поддались…

— Ну уж нет, капитан! — оскорбился Стивен. — Не бросайтесь громкими словами, ради бога! Не отказываться же мне от такого предложения, сами посудите. У меня бы завелись деньжата, я бы мог себе дом купить. К несчастью, денег я так и не увидел, потому что этого дебила Гордона убили раньше. Он сказал, что заплатит после выхода книги, чтобы я, получив сто тысяч, опять что-нибудь против него не написал. Через день после смерти Гордона я ходил к Алану Брауну, который стал и. о. мэра. Никаких договоров мы с Гордоном не подписывали, и мне не хотелось, чтобы наше соглашение оказалось похоронено. Я думал, что у Брауна у самого рыльце в пушку, но оказалось, что он вообще ничего не знал. И так перепугался, что потребовал от меня немедленно уйти из газеты, иначе он сообщит в полицию. Сказал, что не потерпит продажного журналиста в «Орфеа кроникл». Пришлось уходить. Так этот зануда Майкл Берд и стал главным редактором, даром что писать не умеет!

* * *

В Орфеа Шарлотте Браун, жене мэра, наконец удалось вытащить супруга из кабинета и сводить пообедать на террасе кафе «Афина». Ей казалось, что он стал страшно нервным и дерганым. Почти не спал, ел кое-как, с исхудавшего лица не сходило озабоченное выражение. Она решила, что обед на солнышке ему очень не повредит.

Мысль оказалась весьма удачной. Алан сначала упирался и говорил, что у него нет времени на обеды, но в конце концов поддался на уговоры, и передышка явно пошла ему на пользу. Но пауза оказалась короткой: лежавший на столе телефон Алана завибрировал, а увидев высветившееся на экране имя, он встревожился и отошел в сторонку поговорить.

О чем шел разговор, Шарлотте не было слышно, но до нее долетело несколько слов на повышенных тонах, а в жестах мужа читалось сильное раздражение. Вдруг она услышала, как он произносит почти умоляющим голосом: «Не надо так, я что-нибудь придумаю»; потом нажал на отбой и в бешенстве вернулся к столу. Официант как раз принес десерты.

— Мне пора в мэрию, — с досадой заявил Алан.

— Уже? — огорчилась Шарлотта. — Съешь хотя бы десерт, Алан. Неужто это не подождет пятнадцать минут?

— У меня все хреново, Шарлотта. Звонил импресарио труппы, которая должна играть на открытии фестиваля. Говорит, узнал про забастовку. Актеры боятся за свою безопасность и отказываются играть. Спектакля нет. Это катастрофа.

Мэр немедленно ушел. Он не заметил женщину, сидевшую к нему спиной с самого начала обеда и не упускавшую ни слова из их разговора. Та дождалась, пока Шарлотта Браун тоже уйдет, и взяла свой телефон.

— Майкл Берд? Это Сильвия Тенненбаум. У меня имеются некоторые сведения о мэре, они могут быть вам интересны. Можете зайти в кафе «Афина»?

* * *

В ответ на мой вопрос, где он находился в тот вечер, когда пропала Стефани Мейлер, Стивен Бергдорф оскорбленно бросил: «На вернисаже, капитан, можете проверить». Этим мы и занялись в кабинете Анны, вернувшись в Орфеа.

Галерея, организовавшая мероприятие, подтвердила, что Бергдорф у них был, но уточнила, что вернисаж закончился в 19.00.

— Если он в семь выехал из Манхэттена, то к десяти вполне мог быть уже в Орфеа, — заметила Анна.

— Думаешь, он мог напасть на Стефани? — спросил я.

— Бергдорф знал все закоулки в здании редакции «Орфеа кроникл». Знал, как туда проникнуть и украсть компьютер. Знал, что главный редактор — Майкл Берд, и послал ему эсэмэску с телефона Стефани. И потом, судя по всему, он боялся, что в Орфеа его не все еще забыли, потому и передумал встречаться со Стефани в «Кодиаке» и назначил ей встречу на пляже. Хотела бы я знать, почему мы его сейчас не повязали.

— Потому что это все догадки, Анна, — вмешался Дерек. — Никакой конкретики. Любой адвокат тебя уделает за пять минут. У нас против него никаких фактов. Пусть бы он даже сидел дома в одиночестве, мы ничего доказать не можем. К тому же, судя по его дерьмовому алиби, он даже не знает, в котором часу была убита Стефани.

Тут Дерек был прав. Тем не менее я прилепил фото Бергдорфа на магнитную доску.

— А по-моему, Джесси, Бергдорф скорее заказчик книги Стефани, — предположила Анна.

Она сняла с доски странички с текстом, найденным в компьютере:

— Когда Стефани спрашивает заказчика, почему бы ему самому не написать эту книгу, тот отвечает: «Мне? Невозможно! Что скажут люди?» То есть этот человек был заведомо не способен писать, настолько, что доверил эту задачу другому.

Тогда я прочитал другой отрывок:

— «Я без чего-то семь вышел на улицу размять ноги и видел, как мимо проехал фургон. Позже я понял из газет, что это машина Теда Тенненбаума. Проблема в том, что за рулем был не он». А Бергдорф как раз сказал, что сомневается в вине Тенненбаума. И в Большом театре он в тот вечер был.

— Дорого бы я дала, чтобы выяснить, кто был за рулем фургона, — сказала Анна.

— А мне вот интересно, — отозвался Дерек, — почему Браун ни слова не сказал про продажность Гордона? Знай мы об этом в свое время, вели бы расследование иначе. А главное: если деньги, которые Гордон перевел в Монтану, были откатами предпринимателей, то куда делись те, что снял со счета Тенненбаум? Он так и не смог ничего объяснить.

Повисла долгая пауза. Мы с Дереком сидели в задумчивости, и Анна спросила:

— Как умер Тед Тенненбаум?

— В ходе задержания, — мрачно ответил я.

А Дерек просто сменил тему, намекая Анне, что нам не хочется об этом говорить:

— Надо пойти перекусить, мы же не обедали. Я приглашаю.

* * *

Браун вернулся домой необычно рано. Ему нужно было спокойно обдумать, как себя вести, если придется отменять театральный фестиваль. Он сосредоточенно ходил взад-вперед по гостиной, а Шарлотта, его жена, наблюдала за ним со стороны. Его нервозность чувствовалась даже на расстоянии. Наконец она подошла к нему и попыталась урезонить:

— Алан, дорогой, — сказала она, нежно погладив его по голове, — а вдруг это знак, что пора отказаться от этого фестиваля? Ты в таком состоянии…

— Как ты можешь так говорить? Ты же сама была актрисой… Ты знаешь, что это такое! Мне нужна твоя поддержка.

— Но я не могу отделаться от мысли, что, быть может, это судьба. Да и вообще от этого фестиваля уже давно одни убытки.

— Фестиваль должен состояться, Шарлотта! От него зависит жизнь города.

— Но чем ты заменишь основную пьесу?

— Понятия не имею, — вздохнул он. — Меня все засмеют.

— Все образуется, Алан, вот увидишь.

— Каким образом? — спросил он.

Она не знала, каким образом. Она произнесла эту фразу, только чтобы его подбодрить.

— Я… попробую использовать старые связи в театральном мире! — попыталась она найти решение.

— Связи? Дорогая, ты прекрасна, но ты двадцать лет не выходила на сцену. Какие уж тут связи…

Он обнял жену за талию и положил голову ей на плечо.

— Это катастрофа. На фестиваль никто не хочет ехать. Ни актеры, ни пресса, ни критики. Мы разослали десятки приглашений, никто не ответил. Я написал даже Мите Островски.

— Мите Островски? Из «Нью-Йорк таймс»?

— Уже не из «Нью-Йорк таймс». Он теперь работает в «Нью-Йорк литерари ревью». Все лучше, чем ничего. Но он тоже не ответил. До открытия меньше трех недель, а фестиваль на грани краха. Прямо хоть театр поджигай, чтобы…

— Не говори глупости, Алан, — оборвала его жена.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Гляди-ка, вот и он, — пошутила Шарлотта.

— Ты кого-нибудь ждешь? — Алану было не до смеха.

— Нет.

Он встал и пошел открывать. За дверью стоял Майкл Берд.

— Добрый день, Майкл.

— Здравствуйте, господин мэр. Простите за вторжение, я тщетно пытался вам дозвониться, у вас выключен телефон.

— Мне надо было спокойно подумать. Что случилось?

— Мне бы хотелось получить от вас комментарий относительно слухов, господин мэр.

— Каких слухов?

— Таких, что у вас нет главной пьесы для театрального фестиваля.

— Кто вам сказал?

— Я журналист.

— Значит, вы должны знать цену слухам, Майкл, — рассердился Браун.

— Согласен, господин мэр. Именно по этой причине я взял на себя труд позвонить агенту труппы, и он мне подтвердил, что спектакль отменен. Сказал, что актеры больше не чувствуют себя в безопасности в Орфеа.

— Смешно, — ответил Алан совершенно спокойно. — На вашем месте я бы это не печатал…

— Да? Это почему?

— Потому что… вас засмеют!

— Меня? Засмеют?

— Вот именно. Вы что себе думаете, Майкл? Я сразу же нашел замену труппе, которая предполагалась изначально, раз она нас подвела.

— Правда? А почему вы об этом до сих пор не объявили?

— Потому что… Потому что это великий спектакль, — не задумываясь, ответил мэр. — Совершенно уникальный! Он наделает такого шума, что зрители сбегутся отовсюду. Я хочу объявить о нем по-настоящему, во весь голос, а не в каком-нибудь скороспелом коммюнике, которого никто и не заметит.

— И когда вы объявите о своем великом спектакле? — поинтересовался Майкл.

— В эту пятницу, — наобум ответил Браун. — Да, именно так. В пятницу, одиннадцатого июля, я соберу в мэрии пресс-конференцию. Поверьте, то, о чем я объявлю, будет для всех полным сюрпризом!

— Что ж, спасибо за информацию, господин мэр. Я дам ее в завтрашнем номере. — Майкл хотел проверить, не блефует ли мэр.

— Пожалуйста, будьте так добры, — ответил Алан, очень стараясь сохранять дружеский тон.

Майкл кивнул и повернулся было уходить. Но Алан не преминул добавить:

— Не забывайте, Майкл, что ваша газета получает от мэрии субсидии и за помещение вы не платите.

— Что вы хотите сказать, господин мэр?

— Что собака не кусает руку, которая ее кормит.

— Это угроза, господин мэр?

— Я бы никогда не позволил себе вам угрожать. Просто дружеский совет, вот и все.

Майкл удалился, кивнув на прощанье. Алан закрыл за ним дверь и в ярости сжал кулаки. Сзади на его плечо легла рука: Шарлотта. Она все слышала и смотрела на него с тревогой:

— Великий спектакль? О чем ты собрался объявить, дорогой?

— Если б я знал. У меня есть два дня. Если за два дня не случится чуда, объявлю о своей отставке.

— 5. Черная ночь

Среда, 9 июля — четверг, 10 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Среда, 9 июля 2014 года, Лос-Анджелес

17 дней до открытия фестиваля


С первой полосы «Орфеа кроникл» от 9 июля 2014 года:

ЗАГАДОЧНАЯ ПЬЕСА НА ОТКРЫТИИ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ


Изменения в программе: в пятницу мэр города объявит, какой спектакль сыграют на открытии. По его словам, эта постановка обещает сделать двадцать первый фестиваль одним из самых запоминающихся за всю его историю.

Я отложил газету: самолет шел на посадку в Лос-Анджелесе. Сегодняшний номер «Орфеа кроникл» дала мне Анна, когда утром мы встретились с ней и Дереком, чтобы в последний раз уточнить ситуацию.

— Держи, — сказала она, протягивая газету, — будет что почитать в дороге.

— Мэр либо гений, либо в дерьме по уши, — улыбнулся я, пробежав глазами первую полосу и засовывая газету в сумку.

— Склоняюсь ко второй гипотезе, — засмеялась Анна.

В Калифорнии был час дня. Я вылетел из Нью-Йорка поздним утром, но благодаря магии часовых поясов у меня, несмотря на шесть с половиной часов перелета, еще оставалось время до встречи с Кирком Харви. Я хотел провести это время с пользой и разобраться, зачем сюда приезжала Стефани. Обратный рейс был завтра после полудня, в моем распоряжении были всего сутки.

Согласно правилам, я поставил в известность о своем приезде дорожную полицию Калифорнии, тамошний аналог полиции штата. В аэропорту меня встретил полицейский, отзывавшийся на имя Круз; на время моего пребывания здесь он был направлен в мое распоряжение. Я попросил сержанта Круза отвезти меня прямо в отель, где, судя по кредитной карте, останавливалась Стефани. Это был симпатичный «Бест Вестерн» неподалеку от бара «Белуга». Номера недешевые; в деньгах она явно не нуждалась. Кто-то ей платил. Но кто? Таинственный заказчик?

Я показал администратору на ресепшне фото Стефани, и он сразу ее узнал.

— Да, я ее хорошо помню.

— Вам запомнилось в ней что-нибудь особенное? — спросил я.

— Красивая молодая женщина, хорошо одета, как не запомнить, — ответил администратор. — Но меня особенно поразило другое: я первый раз в жизни видел живого писателя.

— Она сама так представилась?

— Да, сказала, что пишет детектив по мотивам одной реальной истории и приезжает сюда, чтобы найти ответы на свои вопросы.

Значит, Стефани в самом деле писала книгу. После увольнения из «Нью-Йорк литерари ревью» она решила осуществить свою мечту и стать писателем, но какой ценой?


Я не забронировал себе гостиницу заранее и удобства ради снял на одну ночь номер в «Бест Вестерн». Потом сержант Круз отвел меня в «Белугу». Я вошел туда ровно в 17.00. Девушка за стойкой, вытиравшая стаканы, поняла по моему поведению, что я кого-то ищу. Имя Кирка Харви вызвало у нее веселую улыбку.

— Вы актер?

— Нет.

Она пожала плечами, словно не поверила.

— Видите, на той стороне улицы школа. Спуститесь в подвал, в актовый зал.

Я отправился в школу. Не найдя входа в подвал, я обратился к сторожу, подметавшему внутренний двор:

— Простите, где мне найти Кирка Харви?

Тот расхохотался:

— Еще один!

— Еще один кто? — спросил я.

— Ну вы ж актер?

— Нет. Почему все считают, что я актер?

Тот прямо покатился со смеху:

— Ща поймете. Видите, вон там железная дверь? Спускайтесь вниз, там увидите объявление. Не ошибетесь. Удачи!

Оставив его веселиться дальше, я последовал его указаниям. За дверью оказалась лестница, я спустился по ней и увидел тяжелую дверь, на которую была грубо налеплена скотчем громадная афиша:

ЗДЕСЬ ИДЕТ РЕПЕТИЦИЯ ПЬЕСЫ ВЕКА «ЧЕРНАЯ НОЧЬ»


АКТЕРАМ: ПРОСЬБА ПРЕДСТАВЛЯТЬСЯ МЭТРУ КИРКУ ХАРВИ В КОНЦЕ РЕПЕТИЦИИ.

ПОДАРКИ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ.


Соблюдайте тишину!

Разговаривать запрещено!

Сердце у меня заколотилось. Я сфотографировал афишу на телефон и немедленно отослал фото Анне и Дереку. И только собирался повернуть дверную ручку, как дверь резко распахнулась. Мне пришлось отскочить, чтобы не получить по физиономии. Мимо меня пробежал на лестницу рыдающий мужчина, и я услышал, как он в бешенстве клянется сам себе: «Да никогда! Никому и никогда не позволю с собой так обращаться!»

Дверь осталась открытой, и я осторожно пробрался в темное помещение. Это был обычный школьный актовый зал, довольно большой, с высоким потолком. Ряды стульев перед маленькой сценой, залитой жарким слепящим светом прожекторов. На сцене были двое: пухлая дама и низенький господин.

Перед ними толпилась изрядная группа людей, все благоговейно внимали происходящему на сцене. В углу стоял столик с кофе, напитками, пончиками и печеньем. Я заметил полуголого человека, который, спешно дожевывая булку, натягивал на себя форму полицейского. Явно кто-то из актеров переодевается. Я подошел к нему и шепнул:

— Простите, что здесь происходит?

— Что значит «что здесь происходит»? Репетиция «Черной ночи», конечно!

— А что такое «Черная ночь»? — спросил я, недоверчиво хмыкнув.

— Пьеса. Мэтр Харви работает над ней двадцать лет. Двадцать лет репетиций! Легенда гласит, что когда пьеса будет готова, ее ждет невиданный успех.

— И когда она будет готова?

— Этого никто не знает. Пока он все еще репетирует первую сцену. Двадцать лет на одну только первую сцену! Представляете, какого уровня будет спектакль?

Люди вокруг сердито обернулись на нас, давая понять, что разговаривать нельзя. Я подошел поближе к своему собеседнику и шепнул ему на ухо:

— Кто все эти люди?

— Актеры. Все хотят попробовать себя, получить роль в спектакле.

— В нем так много ролей? — спросил я, прикидывая на глаз количество народу.

— Нет, просто текучка большая. Из-за мэтра. Он такой требовательный…

— А где сам мэтр?

— Там, в первом ряду.

Он знаком показал мне, что разговор окончен, надо молчать. Я пробрался через толпу. Похоже, спектакль начался, тишина требовалась по ходу действия. Подойдя поближе к сцене, я увидел, что на ней лежит человек, изображающий мертвеца. К телу, на которое взирал господин в полицейской форме, приблизилась женщина.

Несколько минут царило молчание. Вдруг кто-то из собравшихся восторженно воскликнул:

— Это шедевр!

— Заткнись! — ответили ему.

Снова стало тихо. Потом включилась звукозапись, прозвучала ремарка:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят. По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Молодая женщина: Что случилось?

Полицейский: Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

— Стоп! — заорал гнусавый голос. — Свет! Свет!

Резко включился свет. К сцене подошел какой-то мужчина в жеваном костюме, с всклокоченными волосами и с листками в руках, — Кирк Харви, постаревший на двадцать лет по сравнению с тем, каким я его видел последний раз.

— Нет, нет, нет! — ревел он, обращаясь к низенькому господину. — Что это за интонации? Убедительнее, старина! Ну, еще разок.

Низенький господин в слишком длинной форме выпятил грудь и завопил:

— Человек погиб!

— Да нет же, дубина стоеросовая! — взвился Кирк. — Надо просто: «Человек погиб». Что вы гавкаете, как пес? Вы же сообщаете о смерти человека, а не стадо сгоняете к пастуху. Подпустите драматизма, черт вас раздери! Зритель должен содрогнуться в кресле.

— Простите, мэтр Кирк, — заныл коротышка. — Дайте мне еще раз попробовать, ну пожалуйста!

— Ладно, но последний. Иначе вылетите ко всем чертям!

Я воспользовался паузой и подошел к Кирку Харви.

— Здравствуйте, Кирк. Я Джесси Розенберг и…

— Я что, должен вас знать, кретин? Если хотите роль, подходите после репетиции, но вам уже ничего не светит! Попрошайка!

— Я капитан Розенберг, полиция штата Нью-Йорк, — повторил я. — Мы с вами двадцать лет назад, в 1994 году, расследовали убийство четырех человек.

Его лицо внезапно прояснилось

— Ах да! Ну конечно! Леонберг! Ты совсем не изменился.

— Розенберг.

— Слушай, Леонберг, ты страшно не вовремя. Мешаешь мне вести репетицию. Каким ветром тебя занесло?

— Вы говорили с помощником шефа полиции Орфеа Анной Каннер. Это она меня прислала. И поскольку вы сами назначили встречу на пять часов…

— А сейчас сколько?

— Пять часов.

— Скажите пожалуйста, какая точность, ты внучок Эйхмана, что ли? Всегда делаешь то, что велят? А если я тебе велю: возьми револьвер и стреляй в моих актеров, ты будешь стрелять?

— Э-э… нет. Кирк, мне надо с вами поговорить, это важно.

— Ха, вы только послушайте его! «Важно, важно»! Вот что я тебе скажу, мой мальчик: важно — это вот эта сцена. То, что происходит здесь и сейчас!

Повернувшись к сцене, он протянул к ней руки:

— Смотри, Леонберг!

— Розенберг.

— Что ты видишь?

— Помост, больше ничего.

— Закрой глаза и смотри внимательно. Здесь только что произошло убийство, но об этом еще никто не знает. Сейчас утро. Лето, но холодно. Нас поливает ледяным дождем. Чувствуется напряженность, автомобилисты вне себя, машины стоят, полиция перекрыла дорогу. В воздухе мерзкий запах выхлопов, потому что эти недоумки торчат тут добрый час, но не считают нужным выключить моторы. Моторы заглушите, придурки! И вдруг — бамс! Идет эта женщина, появляется из тумана. Спрашивает полицейского: «Что случилось?», а коп отвечает: «Человек погиб…» И сцена катится как по рельсам! Зритель подавлен. Свет! Свет! Да выключите, наконец, этот гребаный свет!

Свет в зале погас, настала благоговейная тишина; освещенной осталась только сцена.

— Валяйте, толстуха! — крикнул Харви актрисе, игравшей женщину.

Действие началось. Женщина двинулась вдоль сцены, подошла к полицейскому и произнесла свою реплику:

— Что случилось?

— Человек погиб! — надсадно завопил низенький господин в слишком длинной форме.

Харви одобрительно кивнул, и сцена пошла дальше.

Актриса изобразила на лице любопытство и хотела подойти к трупу. Но видимо, с перепугу не заметила руку человека, игравшего мертвеца, и наступила на нее.

— Ай! — взвыл мертвец. — Она мне руку отдавила!

— Стоп! — заорал Харви. — Свет! Свет, черт подери!

В зале снова вспыхнул свет. Харви прыгнул на сцену. Человек, игравший мертвеца, растирал себе руку.

— Куда ты прешься, жирная корова! — кричал Харви. — Под ноги надо смотреть, дура набитая!

— Я не жирная корова, и я не дура! — разрыдалась актриса.

— А кто же ты, интересно знать? Если по-честному? Погляди на себя, какое брюхо отрастила!

— Я ухожу! — завопила женщина. — Я не позволю так со мной обращаться!

Она хотела спуститься со сцены, но в растрепанных чувствах опять наступила на мертвеца. Тот взвыл еще громче.

— Вот именно, — крикнул Харви, — вали отсюда, мерзкая корова!

Бедняжка в слезах растолкала собравшихся, протиснулась к двери и выбежала вон. С лестницы доносились ее удаляющиеся крики. Харви со злости запустил в дверь своим лакированным ботинком. Потом обернулся, обвел взглядом молча взиравшую на него толпу актеров и перестал сдерживать гнев:

— Вы все бездари! Ничего не понимаете! Уходите все! Вон отсюда! Убирайтесь! На сегодня репетиция закончена!

Актеры покорно двинулись на выход. Когда последний из них ушел, Харви запер дверь изнутри и сполз по ней на пол, испустив долгий отчаянный хрип:

— У меня никогда не получится! НИКОГДА!

Я остался в зале и теперь в некотором смущении подошел к нему.

— Кирк, — тихонько позвал я.

— Зови меня просто маэстро.

Я дружески протянул ему руку, он встал и вытер глаза рукавом черного костюма.

— Ты, случайно, не хочешь стать актером? — спросил Харви.

— Нет, спасибо, маэстро. Но мне надо задать вам несколько вопросов, если вы уделите мне пару минут.

Он повел меня выпить пива в «Белугу». Верный сержант Круз устроился за соседним столиком и от нечего делать решал кроссворды.

— Стефани Мейлер? — переспросил Харви. — Да, мы с ней здесь встречались. Она хотела со мной поговорить. Книгу писала об убийствах 1994 года. Что с ней?

— Умерла. Ее убили.

— Черт…

— Думаю, ее убили из-за того, что ей удалось обнаружить в связи с убийствами 1994 года. Что вы ей сказали?

— Что вы наверняка ошиблись с преступником.

— Значит, это вы вбили ей в голову эту мысль? Но почему вы нам ничего не сказали, когда мы вели расследование?

— Потому что я это понял задним числом.

— Вы поэтому и сбежали из Орфеа?

— Не могу тебе пока ничего сказать, Леонберг. Еще не время.

— Что значит «еще не время»?

— Потом поймешь.

— Маэстро, я четыре тысячи километров проехал, чтобы с вами повидаться.

— Не надо было тебе приезжать. Я не могу рисковать пьесой.

— Пьесой? Что значит «Черная ночь»? Это как-то связано с событиями девяносто четвертого года? Что произошло вечером 30 июля 1994 года? Кто убил мэра и его семью? Почему вы сбежали? Что вы делаете в этом школьном подвале?

— Я тебя сейчас отвезу в одно место, и ты поймешь.


Сержант Круз отвез нас с Кирком Харви на патрульной машине на вершину одного из холмов в Голливуд-Хиллз. Перед нами простирался город.

— Зачем мы сюда приехали? — наконец спросил я.

— Думаешь, ты знаешь Лос-Анджелес, Леонберг?

— Немножко…

— Ты художник?

— Не то чтобы.

— Пффф! Значит, ты, как все прочие, знаешь только то, что блестит: «Шато-Мармон», «Найс Гай», Родео-драйв и Беверли-Хиллз.

— Я из простой семьи из Куинса.

— Не важно, откуда ты, люди судят тебя по тому, куда ты идешь. Что тебе суждено, Леонберг? Что для тебя искусство? На что ты готов, чтобы служить ему?

— Куда вы клоните, Кирк? Вы вещаете словно глава секты.

— Я уже двадцать лет строю эту пьесу! В ней важно каждое слово, каждая актерская пауза. Это шедевр, слышишь? Но тебе не дано понять, не дано прозреть. Твоей вины в этом нет, Леонберг, просто ты рожден идиотом.

— Может, хотя бы сейчас обойдемся без оскорблений?

Он не ответил и вновь устремил взор на бесконечные просторы Лос-Анджелеса.

— В путь! — воскликнул он вдруг. — Я покажу тебе! Я покажу тебе другой народ Лос-Анджелеса, тот, кого обманул мираж славы. Я покажу тебе город разбитой мечты, город ангелов с сожженными крыльями.

Следуя его подсказкам, сержант Круз привез нас к забегаловке с гамбургерами. Харви отправил меня внутрь, одного, чтобы я взял еды на всех. Я пошел, не вполне понимая, что все это значит. Подойдя к стойке, я узнал низенького господина в слишком длинном костюме полицейского, того самого, которого видел два часа назад.

— Добро пожаловать в «Ин-Н-Аут», что желаете заказать? — спросил он.

— Я вас только что видел, — ответил я. — Вы были на репетиции «Черной ночи»?

— Да.

— Кончилось это плохо.

— Это часто так кончается. Мэтр Харви очень требовательный.

— По-моему, он прежде всего псих ненормальный.

— Не говорите так. Он такой, какой есть. У него великие планы.

— Поставить «Черную ночь»?

— Да.

— Но что это такое?

— Это могут понять только посвященные.

— Посвященные во что?

— Я сам точно не знаю.

— Кто-то мне говорил про легенду, — не отставал я.

— Да, что «Черная ночь» будет величайшей пьесой всех времен!

Лицо его внезапно озарилось, его охватил восторг.

— Вы не могли бы дать мне почитать эту пьесу? — спросил я.

— Ее текста ни у кого нет. Есть только текст первой сцены.

— Но почему вы позволяете, чтобы с вами так обращались?

— Посмотрите на меня. Я сюда переехал тридцать лет назад. Тридцать лет я пытаюсь пробиться в актеры. Сейчас мне пятьдесят, я зарабатываю семь долларов в час, у меня нет ни пенсии, ни страховки. Снимаю каморку. Семьи у меня тоже нет. У меня ничего нет. «Черная ночь» — моя единственная надежда пробиться. Что желаете заказать?


Спустя несколько минут я вернулся к машине, груженный пакетом с гамбургерами и картошкой фри.

— Ну? — спросил он.

— Видел одного из ваших актеров.

— Знаю. Дражайший сержант Круз, а теперь поезжайте, пожалуйста, по бульвару Вествуд. Там есть модный бар под названием «Фламинго», мимо не проедете. Зайду выпью стаканчик.

Круз кивнул и повез нас дальше. Харви был несносен, но в харизме ему не откажешь. Выходя из машины у «Фламинго», я узнал одного из парковщиков: это был тот самый актер, с которым мы разговаривали у стола с кофе и пончиками. Когда мы проходили мимо, он как раз сел в шикарную машину только что приехавших клиентов.

— Занимайте столик, — сказал я Харви, — я подойду попозже.

И вскочил в машину, на пассажирское сиденье.

— Что вы делаете? — встревожился парковщик.

— Вы меня помните? — спросил я, показывая полицейский жетон. — Мы с вами говорили на репетиции «Черной ночи».

— Помню.

Он тронулся с места и направился к большой парковке под открытым небом.

— Что такое «Черная ночь»? — спросил я.

— То, о чем говорит весь Лос-Анджелес. Те, кто примет в ней участие…

— Будут иметь невероятный успех. Я знаю. Что вы можете мне сказать такого, чего я еще не знаю?

— Про что?

Мне пришел в голову вопрос, который надо было задать еще служащему «Ин-Н-Аут»:

— Как вы думаете, Кирк Харви способен убить человека?

— Естественно, — не задумываясь, ответил тот. — Вы же его видели. Станете ему перечить, он вас прихлопнет как муху.

— Он уже прибегал к насилию?

— Вы же видели, как он орет, уже все понятно, правда?

Он запарковал машину и, выйдя из нее, направился к коллеге, который сидел за пластиковым садовым столиком и выдавал ключи от машин клиентов, вслушиваясь в радиовызовы, доносившиеся из ресторана. Тот протянул парковщику очередные ключи и указал, какую машину подавать.

— Что «Черная ночь» значит для вас? — спросил я парковщика напоследок.

— Что все поправимо, — произнес он, как будто это разумелось само собой.

Сел в черный БМВ и уехал, оставив мне больше вопросов, чем ответов.

Я дошел до «Фламинго» — он находился всего в квартале оттуда. Толкнув дверь заведения, я немедленно узнал администратора на входе: это он играл роль мертвеца. Он сопроводил меня к столику Кирка, тот уже потягивал мартини. Подошла официантка, принесла мне меню. Та самая актриса.

— Ну? — спросил Харви.

— Кто все эти люди?

— Они из множества тех, кто ждал славы и до сих пор ее ждет. Общество каждый день шлет нам месседж: слава или смерть. Они будут ждать славы, пока не подохнут, ведь в итоге эти крайности сходятся.

Тогда я спросил его без обиняков:

— Кирк, это вы убили мэра и его семейство?

Он расхохотался, залпом проглотил мартини и взглянул на часы:

— Пора. Мне надо на работу. Подвези меня, Леонберг!

Сержант Круз доставил нас в Бербанк, северный пригород Лос-Анджелеса. По адресу, который назвал ему Харви, оказалась деревня из трейлеров.

— Станция Вылезайка, — вежливо сказал Харви. — Рад был тебя повидать, Леонберг.

— Вы здесь работаете? — спросил я.

— Здесь я живу. Мне надо переодеться в рабочий комбинезон.

— А кем вы работаете?

— Ночным уборщиком на студии «Юниверсал». Я такой же, как все эти люди, которых ты сегодня видел, Леонберг: меня сожрали собственные мечты. Считаю себя великим режиссером, но чищу сортиры великим режиссерам.

Итак, бывший шеф полиции Орфеа, став режиссером, прозябал в нищете в пригороде Лос-Анджелеса.

Кирк вышел из машины. Я тоже вышел, чтобы достать из багажника сумку и дать ему мою визитку.

— Очень бы хотелось встретиться с вами и завтра. Надо как-то распутывать это дело, — сказал я, роясь в своих вещах.

Кирк заметил номер «Орфеа кроникл»:

— Можно взять у тебя газету? Отвлекусь немножко в перерыве, вспомню прошлое.

— Пожалуйста. — Я протянул ему газету.

Он развернул ее и бросил взгляд на первую полосу:

ЗАГАДОЧНАЯ ПЬЕСА НА ОТКРЫТИИ ТЕАТРАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ

— Ох ты черт! — воскликнул Кирк.

— Что случилось?

— Что это за загадочная пьеса?

— Не имею понятия… Честно говоря, не знаю, знает ли это сам мэр.

— А если это знак? Знак, которого я ждал двадцать лет!

— Знак чего?

Кирк с безумными глазами схватил меня за плечи:

— Леонберг! Я хочу показать «Черную ночь» на фестивале в Орфеа!

— Что? Фестиваль через две недели. Вы репетируете двадцать лет и не продвинулись дальше первой сцены.

— Ты не понимаешь…

— Чего не понимаю?

— Леонберг, я хочу, чтобы меня включили в программу фестиваля в Орфеа. Я хочу поставить «Черную ночь». И ты получишь ответ на все свои вопросы.

— Об убийстве мэра?

— Да, ты узнаешь все. Если вы дадите мне сыграть «Черную ночь», ты узнаешь все! В вечер премьеры откроется вся правда об этом деле!

Я немедленно позвонил Анне и объяснил ситуацию:

— Харви говорит, что, если мы дадим ему сыграть пьесу, он откроет, кто убил Гордона.

— Что?! То есть он все знает?

— Он так говорит.

— Не блефует?

— Как ни странно, по-моему, нет. Он весь вечер отказывался отвечать на мои вопросы и уже уходил, но увидел первую полосу «Орфеа кроникл». Среагировал мгновенно: предложил открыть правду, если мы дадим ему сыграть его пресловутую пьесу.

— Или это он убил мэра с семейством, свихнулся и решил явиться с повинной, — сказала Анна.

— Это мне даже в голову не пришло.

— Скажи Харви, что мы согласны, — решила Анна. — Он получит то, чего хочет, я все устрою.

— Правда?

— Правда. Привези его сюда. В худшем случае арестуем его, он будет в нашей юрисдикции. Заговорит, никуда не денется.

— Отлично, — одобрил я. — Сейчас только один вопрос ему задам.

Я вернулся к Кирку, ждавшему меня у своего трейлера:

— У меня на связи помощник шефа полиции Орфеа. Она подтверждает, что все в порядке.

— За лоха-то меня не держите! — завопил Харви. — С каких пор полиция составляет программу фестиваля? Я хочу собственноручное письмо от мэра Орфеа. Здесь условия диктую я.

* * *

Из-за разницы во времени на восточном побережье было уже 23.00. Но Анне ничего не оставалось, как отправиться к Брауну домой.

Подойдя к его дому, она увидела, что на первом этаже горит свет. Кажется, ей повезло и мэр еще не лег спать.

Алан Браун в самом деле не спал. Он ходил взад-вперед по комнате, служившей ему кабинетом, и перечитывал речь, в которой объявит сотрудникам мэрии о своей отставке. Он так и не нашел, чем заменить спектакль на открытии фестиваля. Все прочие труппы были любительские, весьма посредственные, они не могли собрать полный зал Большого театра Орфеа. Мысль о том, что зал будет на три четверти пуст, была невыносима ему лично и грозила финансовыми неприятностями. Решено: завтра утром, в четверг, он соберет служащих мэрии и объявит об уходе с поста. В пятницу, как и предусмотрено, выступит перед журналистами, и новость станет официальной.

Он задыхался. Ему не хватало воздуха. Речь свою он репетировал вслух и потому не хотел открывать окно, чтобы не услышала Шарлотта: ее спальня находилась как раз у него над головой. Не выдержав, он распахнул створки большого окна, выходившего в сад; комната наполнилась теплым ночным воздухом. Запах роз успокоил его. Он стал читать снова, на сей раз шепотом:

— Дамы и господа, я собрал вас сегодня с тяжелым сердцем. Сообщаю вам, что фестиваль в Орфеа не состоится. Вы знаете, как важно для меня это мероприятие, как в личном, так и политическом плане. Я не сумел превратить фестиваль в ключевое событие, способное оживить позолоту на гербе нашего города. Я потерпел неудачу в главном проекте нынешнего срока своих полномочий. Поэтому вынужден с глубоким волнением вам сообщить, что ухожу с поста мэра города Орфеа. Я хотел, чтобы вы узнали об этом первыми. Полагаюсь на вашу сдержанность: новость не должна распространиться до пресс-конференции в пятницу.

Он чувствовал едва ли не облегчение. Он слишком уповал на себя, на Орфеа, на этот фестиваль. Этот проект он запускал, еще когда был заместителем мэра. Представлял себе, как сделает его одним из главных культурных событий штата, а затем и всей страны. Театральным «Сандэнсом».[4] Но все это обернулось великолепным провалом.

В эту секунду раздался звонок в дверь. Кого это принесло в подобный час? Он направился к входу. Шум разбудил Шарлотту, она уже спускалась по лестнице, на ходу натягивая халат. Он посмотрел в глазок и увидел Анну в форме.

— Алан, очень прошу прощения, что беспокою вас в такое время, — сказала она. — Я бы никогда не пришла, если бы это не было так важно.

Через несколько минут они сидели на кухне у Браунов, и Шарлотта, заваривавшая чай, остолбенела, услышав имя.

— Кирк Харви? — переспросила она.

— Чего он хочет, полоумный? — спросил Алан, не скрывая раздражения.

— Он поставил спектакль и хочет сыграть его на фестивале в Орфеа. Взамен он…

Анна не успела закончить фразу. Алан вскочил со стула, его бледное лицо вдруг порозовело.

— Спектакль? Ну конечно! Как ты думаешь, он сможет собирать зал Большого театра несколько вечеров подряд?

— Вроде бы это пьеса века, — ответила Анна и показала фото афиши, прилепленной на двери репетиционного зала.

— Пьеса века! — повторил Браун. Он был готов на все, чтобы спасти свою шкуру.

— За возможность сыграть пьесу Харви поделится с нами ценной информацией об убийствах 1994 года и, возможно, об убийстве Стефани Мейлер.

— Дорогой, — ласково произнесла Шарлотта Браун, — а ты не думаешь, что…

— Я думаю, что это дар небес! — ликовал Алан.

— Он выдвигает свои требования, — предупредила Анна, разворачивая листок со своими заметками. — Хочет, чтобы ему выделили номер в лучшей гостинице города, возместили все расходы и немедленно предоставили в его распоряжение Большой театр, для репетиций. Хочет собственноручно написанный и подписанный вами договор. Поэтому я и позволила себе прийти в такое время.

— А гонорара не просит? — удивился мэр.

— Вроде нет.

— Аминь! Ничего не имею против. Давай мне свой листок, я подпишу. И скорей предупреди Харви, что он будет первым именем на афише фестиваля! Пусть завтра же самым ранним рейсом вылетает в Нью-Йорк, можешь отправить ему сообщение? Он во что бы то ни стало должен стоять рядом со мной в пятницу утром на пресс-конференции.

— Хорошо, — кивнула Анна, — я ему передам.

Браун схватил ручку, дописал внизу листка несколько слов, подтверждая свое согласие, и расписался.

— Вот, Анна. Теперь твой ход.

Анна ушла, но, когда Алан закрыл за ней дверь, не сразу спустилась с крыльца. И слышала разговор мэра с женой.

— Ты с ума сошел, полагаться на Харви! — сказала Шарлотта.

— Дорогая, но это же неслыханная удача!

— Он вернется сюда, в Орфеа! Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что он спасет мою карьеру, — ответил Браун.

* * *

Наконец у меня зазвонил телефон.

— Джесси, мэр согласен, — сказала Анна. — Он подписал требования Харви. Хочет, чтобы вы были в Орфеа в пятницу утром на пресс-конференции.

Я передал ее слова Харви, и тот немедленно возбудился:

— О черт, да! Да! — заорал он. — Пресс-конференция и все такое! Я могу взглянуть на подписанное письмо? Хочу убедиться, что вы не пудрите мне мозги.

— Все в порядке, — заверил я Харви. — Письмо у Анны.

— Так пусть пошлет факс! — воскликнул он.

— Факс? Харви, у кого еще сейчас остались факсы?

— Сами разбирайтесь, я звезда!

Терпение у меня было на пределе, но я старался держать себя в руках. Кирк мог обладать решающей информацией. В полиции Орфеа был факс, и Анна предложила послать письмо в кабинет сержанта Круза, там тоже должен был быть факс.

Спустя полчаса Харви, стоя в кабинете отдела дорожной полиции Калифорнии, гордо читал и перечитывал факс.

— Чудесно! — воскликнул он. — «Черная ночь» наконец увидит свет рампы!

— Харви, — произнес я, — вы получили гарантии того, что вашу пьесу сыграют в Орфеа. Теперь вы наконец можете сказать, что вам известно об убийстве четырех человек в 1994 году?

— Вы все узнаете в вечер премьеры, Леонберг!

— Премьера двадцать шестого июля, мы не можем столько ждать. От вас зависит ход полицейского расследования.

— До двадцать шестого числа не скажу ни слова.

Внутри у меня все кипело.

— Харви, я требую, что вы сказали все, и немедленно. Или я выкину вашу пьесу из программы.

Он презрительно воззрился на меня:

— Закрой рот, Леонхрен! Ты осмеливаешься мне угрожать? Я великий режиссер! Если захочу, ты у меня ботинки будешь лизать!

Это было уже слишком. Я вспылил, схватил Харви за шиворот и припер к стене.

— Говорите! — заорал я. — Говорите, или я вам все зубы вышибу! Я хочу знать, что вам известно! Кто убил семью Гордонов?

Харви звал на помощь, прибежал сержант Круз и растащил нас.

— Я подам в суд на этого человека! — заявил Харви.

— Из-за вас погибли невинные люди, Харви! Пока вы не заговорите, я вас не выпущу.

Сержант Круз вывел меня из комнаты, чтобы я угомонился, и я в бешенстве бросился на улицу. Поймал такси, добрался до деревни трейлеров, где жил Кирк Харви. Спросил, где его прицеп, высадил дверь ногой и стал обшаривать все внутри. Если ответ содержится в пьесе Кирка, нужно просто ее найти. Мне все время попадались какие-то бесполезные бумаги, но потом я обнаружил в глубине ящика картонную папку с логотипом полиции Орфеа. Внутри лежали полицейские фотографии тел семейства Гордонов и Меган Пейделин. То самое досье расследования 1994 года, которое исчезло из архива.

И тут я услышал крик. Это был Кирк Харви.

— Ты что тут делаешь, Леонберг? — орал он. — Вон отсюда немедленно!

Я накинулся на него, мы сцепились в клубах пыли. Я несколько раз ударил его в живот и по лицу.

— Погибли люди, Харви! Понимаете? Я потерял в этом деле самое дорогое, что у меня было! А вы двадцать лет держали язык за зубами? Так говорите сейчас!

Последним ударом я сбил его с ног и стал лупить ботинком под ребра.

— Кто стоит за этим делом?

— Не знаю! — простонал Харви. — Я ничего не знаю! Я сам себе уже двадцать лет задаю этот вопрос.

Обитатели трейлеров вызвали полицию, примчалось несколько патрулей с воющими сиренами. Полицейские бросились ко мне, прижали к капоту машины и без церемоний надели наручники.

Я смотрел на Харви, дрожащего, скорчившегося на земле. Что на меня нашло? Зачем я его избил? Я не узнавал сам себя. Нервы на пределе. Это расследование меня доконало. Демоны прошлого снова подняли голову.

Дерек Скотт

Последние дни августа 1994 года. С момента убийства прошел месяц. Петля на горле Теда Тенненбаума сжималась: к нашим с Джесси прежним подозрениям теперь добавилось предположение, что мэр шантажировал его остановкой работ в кафе «Афина».

Несмотря на то что списания средств со счета Тенненбаума и зачисления мэра Гордона совпадали и по суммам, и по датам, считать их доказательствами было нельзя. Мы хотели допросить Тенненбаума относительно этих денег, но так, чтобы не оступиться. Поэтому мы официально вызвали его повесткой в окружное отделение полиции штата. Как мы и ожидали, он явился со своим адвокатом Робином Старром.

— Считаете, мэр Гордон взял меня за яйца? — засмеялся Тенненбаум. — Большего бреда не могли придумать, сержант?

— Мистер Тенненбаум, — возразил я, — за один и тот же период одна и та же сумма, плюс-минус несколько тысяч долларов, была списана с вашего счета и зачислена на счет мэра.

— Видите ли, сержант, каждый день миллионы американцев, сами того не ведая, совершают аналогичные операции, — заметил Робин Старр.

— На что пошли эти деньги, мистер Тенненбаум? — спросил Джесси. — Это все-таки не пустяки, полмиллиона долларов. И нам известно, что работы в ресторане оплачивались не из них, это другой счет, и мы получили к нему доступ.

— Доступ вы получили только благодаря доброй воле моего клиента, — напомнил нам Старр. — На что мистер Тенненбаум тратит свои деньги, никого не касается.

— Почему бы вам просто не сказать, как вы потратили эту сумму, мистер Тенненбаум, раз вам нечего скрывать?

— Люблю ходить по ресторанам, вкусно обедать, люблю жить на широкую ногу. И никому не собираюсь давать отчет, — заявил Тенненбаум.

— У вас сохранились чеки, подтверждающие ваши слова?

— А если я содержал подружек направо и налево? — с насмешкой отозвался он. — Девицы такого сорта чеков не выписывают. Довольно шуток, господа, эти деньги абсолютно легальны, я их унаследовал от отца. И делаю с ними, что хочу.

Тут с Тенненбаумом спорить было трудно, и мы понимали, что больше ничего из него не вытянем.

Майор Маккенна указал нам с Джесси, что в нашем распоряжении целый ворох улик против Тенненбаума, но не хватает главной, такой, чтобы его добила: «До сих пор Тенненбауму не надо было опровергать доказательства. Вы не можете доказать, что его фургон стоял на улице, не можете доказать факт шантажа. Найдите что-нибудь такое, чтобы Тенненбауму пришлось доказывать обратное».

Мы заново пересмотрели все расследование с самого начала: наверняка где-то есть изъян, надо только его найти. Мы сидели в Наташиной гостиной, совершенно преобразившейся в ходе расследования, и снова и снова рассматривали варианты. Все следы вели к Тенненбауму.

Обедали мы то в «Афине», то в «Маленькой России». Замыслы Дарлы и Наташи осуществлялись полным ходом. Обе целыми днями хлопотали у плиты, опробовали разные рецепты и потом записывали их в большую красную книгу для будущего меню. Лучше всех устроились мы с Джесси: всякий раз, когда мы являлись к ним домой, хоть днем, хоть ночью, на кухне что-нибудь происходило. Впрочем, однажды случился небольшой дипломатический казус. Я упомянул те самые Наташины сэндвичи:

— Успокойте меня, пожалуйста, скажите, что вы собираетесь включить в меню те невероятные сэндвичи с мясом на гриле.

— Ты их пробовал? — возмутилась Дарла.

Я понял, что прокололся. Наташа попыталась поправить дело:

— Когда они на той неделе летали в Монтану, я давала сэндвичи Джесси, чтобы он перекусил в самолете.

— Мы же договаривались, что все будем давать им на пробу вместе, вдвоем, и смотреть на реакцию, — сетовала Дарла.

— Прости, — извинилась Наташа, — мне их стало жалко: рейс на рассвете, лететь через всю страну.

Я думал, что инцидент исчерпан. Но несколько дней спустя, когда мы с Дарлой были одни, она снова о нем заговорила:

— Знаешь, Дерек, я в себя прийти не могу. Как Наташа могла так поступить?

— Ты опять про эти несчастные сэндвичи? — спросил я.

— Ну да. Для тебя это, наверно, пустяки, но, когда между партнерами нет доверия, дело не пойдет.

— По-моему, ты слегка преувеличиваешь, Дарла.

— Ты за кого, Дерек? За меня или за нее?

Думаю, Дарла немножко завидовала Наташе, хотя сама не была обделена ни в чем. Но по-моему, Наташе рано или поздно начинали завидовать все девушки: она была умнее, естественнее, красивее. Когда она входила в комнату, все смотрели только на нее.


Что до расследования, то мы с Джесси сосредоточились на поиске доказательств. Особенно нас интересовал один факт: отсутствовал ли Тенненбаум в Большом театре хотя бы двадцать минут. Он уверял, что никуда не выходил. Значит, мы должны были доказать, что он лжет. Тут у нас еще оставалось пространство для маневра. Волонтеров мы опросили всех, но не смогли поговорить с труппой, которая играла на открытии: ведь Тенненбаума мы стали подозревать после окончания фестиваля.

Труппа была из университета Олбани и, к несчастью, за это время распалась. Большинство участвовавших в ней студентов окончили университет и разъехались по всей стране. Чтобы выгадать время, мы с Джесси решили сосредоточиться на тех, кто еще жил в штате Нью-Йорк, и поделили работу пополам.

Джекпот сорвал Джесси. Он поехал допрашивать Базза Ленарда, режиссера труппы, оставшегося в университете Олбани.

Стоило Джесси упомянуть Теда Тенненбаума, как Базз Ленард взорвался:

— Не заметил ли я чего-то необычного в поведении пожарного, который дежурил на премьере? Еще бы не заметить, ему было пофиг. Около семи в одной гримерке случилось ЧП, фен загорелся. А этого типа где-то носило, пришлось мне выкручиваться самому. Хорошо еще, огнетушитель был.

— Значит, вы утверждаете, что в девятнадцать ноль-ноль пожарный на месте отсутствовал?

— Да, утверждаю. На мои крики тогда прибежали другие актеры, из соседней гримерки. Они вам подтвердят. А пожарному вашему я высказал все, что про него думаю, когда он волшебным образом материализовался ровно в девятнадцать тридцать.

— Значит, пожарного не было на месте полчаса? — еще раз уточнил Джесси.

— Именно так, — подтвердил Базз Ленард.

Джесси Розенберг

Четверг, 10 июля 2014 года

16 дней до открытия фестиваля


Ночь я провел в камере, на рассвете меня выпустили и отвели в какой-то кабинет. На столе лежала снятая телефонная трубка. На том конце провода ждал майор Маккенна.

— Джесси, — заорал он, — ты совсем спятил! Ты зачем избил этого бедолагу, да еще и прицеп ему разнес?

— Простите, майор. Он говорил, что у него важная информация об убийствах 1994 года.

— Мне плевать на твои извинения, Джесси! Ты слетел с катушек, этому нет оправдания. Или ты вообще не в том психическом состоянии, чтобы дальше заниматься этим делом.

— Я возьму себя в руки, майор. Обещаю.

Майор тяжело вздохнул. Потом голос его внезапно смягчился:

— Послушай, Джесси. Я даже не представляю, каково тебе сейчас заново переживать все, что случилось в девяносто четвертом. Но тебе нельзя терять над собой контроль. Мне пришлось задействовать все связи, чтобы вытащить тебя оттуда.

— Спасибо, майор.

— Этот Харви не станет подавать в суд, если ты обещаешь впредь не подходить к нему близко.

— Отлично, майор.

— А теперь ищи ближайший нью-йоркский рейс и немедленно возвращайся. Тебе еще дело закрывать.


Пока я летел из Калифорнии в Орфеа, Анна с Дереком отправились к Баззу Ленарду, постановщику спектакля, которым открывался фестиваль. Теперь он жил в Нью-Джерси, преподавал в школе актерское мастерство.

По дороге Дерек в общих чертах обрисовал Анне ситуацию:

— В 1994 году против Тенненбаума было две главных улики: денежные переводы, но теперь мы знаем, что они шли не от него, и его отсутствие на месте в момент, когда за кулисами Большого театра начался пожар. Причем решающее значение имел тот факт, что он мог отлучиться. Одна тогдашняя свидетельница, Лина Беллами, которая жила в нескольких домах от Гордонов, утверждала, что в момент выстрелов видела на улице фургон Тенненбаума, а Тед утверждал, что все время был в театре, дежурил там как пожарный. То есть слово Беллами против слова Тенненбаума. Но тут Базз Ленард, режиссер, заявил, что перед началом спектакля в одной из гримерок загорелся фен, а Тенненбаума не могли найти.

— То есть Тенненбаума не было в Большом театре, потому что он сел в свой фургон и поехал расстреливать мэра Гордона с семейством, — подытожила Анна.

— Именно.

Баззу Ленарду стукнуло шестьдесят, он облысел. Принимал он их в гостиной, где красовалась под стеклом афиша спектакля 1994 года.

— «Дядя Ваня», которого мы в том году сыграли на фестивале в Орфеа, запомнился всем. Не забывайте, мы были всего лишь университетской труппой. Фестиваль делал первые шаги, мэрия Орфеа и не надеялась привлечь к участию профессионалов. Но мы показали публике блестящий спектакль. Все десять вечеров подряд в Большом театре яблоку негде было упасть, критики были в восторге. Настоящий триумф. Все считали, что после такого успеха наши актеры сделают карьеру.

Базз Ленард буквально светился, видно было, что воспоминания о тех временах доставляют ему удовольствие. Убийство четырех человек было для него каким-то пустяком, не имевшим особого значения.

— И как? — с любопытством спросил Дерек. — Другие члены труппы тоже сделали карьеру в театре, как и вы?

— Нет, никто не пошел по этой части. Осуждать я их не могу, театральный мир очень непростой. Уж я-то знаю: метил на Бродвей, а приземлился в частной школе в пригороде. Но одна из студенток могла стать настоящей звездой — Шарлотта Кэрелл, она играла роль Елены, жены профессора Серебрякова. Играла просто невероятно, все только на нее и смотрели. Такое простодушие, такая отрешенность… Она была лучше всех. В ней была непритворная сила. Если честно, именно ей мы обязаны успехом спектакля на фестивале. Мы все мизинца ее не стоили.

— Почему она не стала актрисой?

— Для нее это было не важно. Она заканчивала университет, училась на ветеринара. До меня доходили слухи, что она открыла ветеринарную клинику в Орфеа.

— Погодите, — вдруг сообразила Анна, — Шарлотта, про которую вы говорите, — это же Шарлотта Браун, жена мэра Орфеа?

— Ну да, совершенно верно, — кивнул Базз Ленард. — Благодаря спектаклю они и познакомились. Любовь с первого взгляда. Великолепная пара. Я был у них на свадьбе, но со временем мы перестали общаться. Жаль.

— Значит, в девяносто четвертом году прелестной подружкой Кирка Харви была Шарлотта, будущая жена мэра? — подхватил Дерек.

— Да, конечно, сержант. Вы не знали?

— Понятия не имел, — отозвался Дерек.

— Знаете, этот Кирк Харви был круглый идиот: кичливый коп и паршивый актер. Хотел быть драматургом и режиссером, но таланта у него не было ни на грош.

— Но, говорят, его первая пьеса все-таки имела некоторый успех.

— Она имела успех по одной-единственной причине: в ней играла Шарлотта. Она ее и спасла. Сама по себе пьеса была бездарная. Но Шарлотта могла вам читать со сцены телефонный справочник, и вы падали в обморок — до чего прекрасно! Вообще я никогда не понимал, как ее угораздило связаться с таким типом, как Харви. Какая-то необъяснимая загадка жизни. Кто из нас не встречал невероятных, возвышенных девушек, которые влюблялись в тупых уродов? Короче, этот дебил даже не сумел ее удержать.

— Они долго были вместе?

— По-моему, около года, — ответил, подумав, Базз Ленард. — Харви бегал по лучшим нью-йоркским театрам, Шарлотта тоже. Так и познакомились. Она сыграла в этой его пресловутой первой пьесе, и успех окрылил Харви. Дело было весной 1993 года. Я помню, потому что мы как раз начинали готовить «Дядю Ваню». А тот раздухарился, решил, что он гений, и тоже написал пьесу. Когда заговорили о том, что в Орфеа будет театральный фестиваль, он не сомневался, что для главного спектакля возьмут его пьесу. Но пьеса была вообще никакая, я читал. Параллельно я предложил оргкомитету фестиваля нашего «Дядю Ваню», и после нескольких прослушиваний выбрали нас.

— Харви, наверно, страшно бесился!

— О да! Говорил, что я его предал, что без него мне бы и в голову не пришло предлагать спектакль на фестиваль. Что было чистой правдой. Но его пьесу не стали бы играть в любом случае. Лично мэр воспротивился.

— Мэр Гордон?

— Да. Он однажды попросил меня зайти к нему в кабинет, и я слышал обрывок разговора. Где-то в середине июня. Я пришел заранее, ждал под дверью. Вдруг дверь открылась — Гордон выгнал Харви. Сказал: «У вас не пьеса, а черт знает что, Харви. Я никогда не позволю играть ее в моем городе! Только через мой труп! Вы позорите Орфеа». И на глазах у всех порвал текст пьесы, который ему дал Харви.

— Гордон так и сказал «только через мой труп»? — переспросил Дерек.

— Этими самыми словами, — подтвердил Базз Ленард. — Поэтому, когда его убили, вся труппа задавалась вопросом, не замешан ли тут Харви. В довершение всего на следующий день после смерти мэра Харви прорвался на сцену Большого театра — во втором отделении, после нашего спектакля. Читал какой-то кошмарный монолог.

— Кто ему позволил? — поинтересовался Дерек.

— Он просто воспользовался неразберихой после этих четырех убийств. Всем направо и налево рассказывал, что договорился с Гордоном, и организаторы его пустили.

— Почему вы никогда не говорили полиции о разговоре мэра с Кирком Харви?

— А зачем? — поморщился Базз. — Было бы его слово против моего. Да и плохо я представляю, чтобы этот тип мог расстрелять целую семью, честно говоря. Он был такое ничтожество, просто смешно. Когда кончался «Дядя Ваня», зрители вставали и начинали выходить из зала, а он кидался на сцену и орал: «Внимание! Спектакль не окончен! А теперь слушайте „Я, Кирк Харви“, автор и исполнитель — знаменитый Кирк Харви!»

Анна невольно прыснула:

— Вы шутите?

— Какие уж тут шутки, — отозвался Базз Ленард. — Тут же заводил свой монолог, до сих пор помню начало: «Я, Кирк Харви, человек без пьесы!» Что он дальше завывал, я забыл, но помню, мы все выскакивали из-за кулис в зал, на балкон, посмотреть, как он глотку дерет. До самого конца продержался. Зрителей уже никого, а он невозмутимо продолжает перед уборщиками да рабочими сцены. Дочитывал, спускался со сцены и удалялся; никто не обращал на него никакого внимания. Бывало, уборщики заканчивали работу быстрее и последний, уходя, прерывал декламацию Харви прямо посреди фразы. Говорил: «Хватит уже, мистер Харви, мы закрываем зал, пора уходить». И свет сразу гасили. А покуда Харви там унижался в одиночку, Алан Браун приходил к нам на балкон и ухаживал за Шарлоттой, сидевшей с ним рядом. Простите, а почему вас это все интересует? Вы мне сказали по телефону, что хотите спросить про один инцидент?

— Совершенно верно, мистер Ленард, — ответил Дерек. — Нас в первую очередь интересует фен, который загорелся в одной из гримерок перед началом «Дяди Вани».

— А, да, помню. Ко мне тогда приезжал инспектор полиции, спрашивал, не было ли чего необычного в поведении дежурного пожарного.

— Это был мой тогдашний коллега Джесси Розенберг, — уточнил Дерек.

— Да, верно. Его звали Розенберг. Я сказал, что пожарный, по-моему, нервничал, а главное, фен загорелся около семи часов вечера, а пожарный, как ни странно, куда-то пропал. К счастью, кто-то из актеров отыскал огнетушитель и успел справиться с огнем, пока вся гримерка не загорелась. Могла бы быть настоящая катастрофа.

— В тогдашнем рапорте написано, что пожарный появился только около девятнадцати тридцати, — сказал Дерек.

— Да, насколько я помню. Но если вы читали мои показания, зачем вы приехали? Двадцать лет прошло… Думаете, я за это время еще что-то вспомнил?

— В рапорте сказано, что вы находились в коридоре, увидели, что из-под двери гримерки идет дым, и стали звать дежурного пожарного, но его нигде не было.

— Точно, — подтвердил Базз Ленард. — Я открыл дверь, увидел этот фен, он дымился, и на нем уже был огонь. Все очень быстро случилось.

— Это я прекрасно понимаю, — сказал Дерек. — Но, когда я перечитывал ваши показания, меня поразило другое: почему человек, находившийся в гримерке, сам не среагировал на начинающийся пожар.

— Потому что в гримерке никого не было, — вдруг сообразил Базз. — Она была пустая.

— Но фен был включен?

— Да, — в смятении подтвердил Базз Ленард. — Не понимаю, почему я не обратил внимания на эту деталь… Я так зациклился на пожаре…

— Бывает, что-то лежит прямо перед глазами, а никто не видит, — произнесла Анна, припомнив мрачную фразу, произнесенную Стефани.

— Скажите, Базз, чья это была гримерка? — продолжал Дерек.

— Шарлотты Браун, — не задумываясь, ответил режиссер.

— Почему вы так уверены?

— Потому что тот неисправный фен был ее. Я хорошо помню. Она еще говорила, что если слишком долго им пользоваться, он нагревается и начинает дымить.

— И она его специально перегрела? — удивился Дерек. — Зачем?

— Нет-нет, — сказал Базз Ленард, собираясь с мыслями. — В тот вечер просто электричество вырубилось. Пробки не выдержали напряжения. Было около семи. Это я запомнил, потому что паниковал: до начала спектакля всего час, а электрики никак не могут справиться с пробками. Это продолжалось довольно долго, но в конце концов свет дали, а вскоре после этого как раз и случился пожар.

— Значит, Шарлотта вышла из гримерки, пока не было света, — заключила Анна. — Фен был в розетке и включился в ее отсутствие.

— Но если ее не было в гримерке, то где она была? — задумался Дерек. — Где-то в театре?

— Если бы она была за кулисами, то точно прибежала бы на всю эту бучу вокруг пожара, — заметил Базз Ленард. — Такой крик стоял, суматоха! Но, насколько я помню, она ко мне подошла минимум через полчаса, пожаловалась, что ее фен пропал. Это я могу утверждать наверняка: я был в ужасе, занавес вот-вот поднимется, а мы не готовы. Уже официальная часть началась, мы не могли себе позволить никаких задержек. Шарлотта заявилась ко мне в гримерку и сказала, что кто-то взял ее фен. Я тогда страшно разозлился: «Сгорел твой фен, он на помойке! Ты почему до сих пор не причесана? А туфли почему мокрые?» Помню, она была в мокрых сценических туфлях. Как будто по щиколотку в воде ходила. За полчаса до выхода на сцену! Кошмар!

— У нее промокли туфли? — переспросил Дерек.

— Ну да. Я все эти подробности прекрасно помню, потому что тогда боялся, что мы спектакль запорем. Пробки вылетели, пожар еле потушили, главная героиня не готова, да еще и нарисовалась в мокрых туфлях. Хорошенький триумф нас ждет!

— Но дальше спектакль шел нормально?

— Абсолютно.

— Когда вы узнали, что мэра Гордона и его семью убили?

— В антракте ходили какие-то слухи, но мы не особо обратили внимание. Я хотел, чтобы актеры полностью сосредоточились на пьесе. Во втором акте оказалось, что несколько человек ушли из зала, в том числе мэр Браун. Его я заметил, он сидел в первом ряду.

— В какой момент исчез мэр?

— Вот этого сказать не могу. Но у меня есть кассета с записью спектакля, может, она вам чем-то поможет?

Базз Ленард подошел к книжному шкафу, порылся в куче какого-то барахла и вытащил старую кассету VHS.

— Мы записали премьеру на видео, на память. Качество так себе, техника тогда была не такая, как сейчас, но атмосферу, наверно, почувствуете. Только верните мне ее, пожалуйста, она мне дорога.

— Разумеется, — заверил его Дерек. — Спасибо, мистер Ленард, вы нам очень помогли.


Когда они выходили из дома Базза Ленарда, вид у Дерека был очень озабоченный.

— Что стряслось, Дерек? — спросила Анна, садясь в машину.

— Странная эта история с туфлями. Помню, в вечер убийства у Гордона прорвало трубу автополива, газон перед домом был затоплен.

— Думаешь, Шарлотта как-то в этом замешана?

— Мы теперь знаем, что ее не было в Большом театре в момент убийства. Если она выходила на полчаса, времени дойти до квартала Пенфилд и вернуться у нее было с лихвой, причем все считали, что она в гримерке. Я все думаю про ту фразу Стефани Мейлер: что-то было у нас перед глазами, а мы не увидели. А если в тот вечер, пока мы оцепляли квартал Пенфилд и перекрывали все окрестные дороги, убийца стоял на сцене Большого театра, на глазах у сотен зрителей, служивших ему алиби?

— Дерек, по-твоему, эта кассета поможет нам в чем-то разобраться?

— Надеюсь, Анна. Если там видно публику, возможно, мы заметим какую-нибудь мелочь, которая от нас ускользнула. Честно говоря, когда мы вели расследование, нас не слишком интересовало, что происходило во время спектакля. Сейчас мы возвращаемся к этому только из-за Стефани Мейлер.

* * *

В этот самый момент Алан Браун в своем кабинете в мэрии раздраженно слушал своего заместителя Питера Фрогга.

— Так ваш фестивальный джокер — это Кирк Харви? — недоумевал тот. — Бывший шеф полиции? Может, вам напомнить, как он выступал со своим «Я, Кирк Харви»?

— Не стоит, Питер. Но его новая пьеса, похоже, блестящая.

— Да откуда вы знаете? Вы же ее в глаза не видели! Обещать в прессе «сенсационный спектакль» — чистейшее безумие!

— А что мне было делать? Майкл меня подставил, надо было как-то выкручиваться. Питер, мы с тобой работаем уже двадцать лет, я хоть раз давал тебе повод во мне сомневаться?

Дверь кабинета приоткрылась, в щель робко просунулась голова секретарши.

— Я же просил меня не беспокоить! — рявкнул Браун.

— Знаю, господин мэр. Но у вас неожиданный посетитель: Мита Островски, великий критик.

— Этого еще не хватало! — ужаснулся Питер Фрогг.

Через пару минут Островски, лучезарно улыбаясь, сидел в кресле напротив мэра. Как хорошо, что он уехал из Нью-Йорка в этот прелестный городок, здесь его ценят по заслугам. Однако первый же вопрос мэра его изрядно задел:

— Не совсем понял, мистер Островски, что вы делаете в Орфеа?

— Как? Я был очарован вашим радушным приглашением и прибыл на ваш знаменитый театральный фестиваль.

— А вам известно, что фестиваль начнется только через две недели?

— Конечно.

— Тогда зачем?

— Что зачем?

— Зачем вы приехали? — Мэр начал терять терпение.

— Как зачем я приехал? Выражайтесь яснее, старина, что вы из меня душу тянете?

Питер Фрогг, видя, что патрон злится, вмешался в разговор:

— Мэр хочет знать, каковы причины вашего, так сказать, преждевременного визита в Орфеа.

— Причины моего визита? Но вы же сами меня позвали. А когда я наконец приезжаю, полный дружества и радости, вы меня спрашиваете, что я здесь делаю? Я правильно понимаю, что у вас легкое обострение нарциссизма? Как хотите, могу вернуться в Нью-Йорк. И всем расскажу, что на плодоносной земле Орфеа пышно расцветает наглость и демагогия!

Внезапно Брауну пришла в голову мысль.

— Никуда не уезжайте, мистер Островски! Кажется, вы-то мне и нужны.

— Ах, вот видите, как я вовремя!

— Завтра, в пятницу, у меня пресс-конференция, я должен объявить, каким спектаклем откроется фестиваль. Это будет предпремьера пьесы мирового масштаба. Мне нужно, чтобы вы были рядом и подтвердили, что это самая невероятная пьеса, какую вам приходилось видеть за всю вашу жизнь.

Островски в изумлении воззрился на мэра:

— Вы хотите, чтобы я беззастенчиво лгал журналистам и расхваливал пьесу, которую в глаза не видел?

— Именно так, — подтвердил мэр. — Взамен я с сегодняшнего вечера поселю вас в люксе «Палас дю Лак», будете там жить до конца фестиваля.

— По рукам, старина! — в восторге воскликнул Островски. — За номер люкс обещаю превознести ее до небес!

Когда Островски ушел, Браун поручил Питеру Фроггу поселить критика в гостиницу.

— Люкс в «Паласе» на три недели? — ошалел тот. — Алан, вы шутите? Это же целое состояние.

— Не бери в голову, Питер. Найдем, как свести концы с концами. Если фестиваль пройдет успешно, меня выберут снова и горожанам будет без разницы, уложились мы в смету или нет. В крайнем случае сократим расходы на следующий год.

* * *

В Нью-Йорке, в квартире Райсов, Дакота лежала на кровати и молча плакала, глядя в потолок спальни. Ее наконец выписали из Маунт-Синая, и она вернулась домой.

Она не помнила, что делала после субботнего побега из дома. Кажется, была на какой-то вечеринке с Лейлой, нагрузилась там кетамином и алкоголем, потом где-то бродила, места незнакомые, какой-то клуб, чья-то квартира, целовалась с каким-то мальчиком, и с девочкой тоже. Помнила, что оказалась на крыше дома с бутылкой водки, выпила ее всю, подошла к краю и стала смотреть на людную улицу внизу, чувствуя, как ее неумолимо влечет пустота. Хотела спрыгнуть. Посмотреть, что будет. Но не спрыгнула. Может, потому она и напивалась. Чтобы набраться храбрости и однажды это сделать. Исчезнуть. Успокоиться. Полицейские разбудили ее на какой-то улочке, она спала, одежда на ней превратилась в лохмотья. Судя по заключению гинеколога в больнице, ее не изнасиловали.

Она не сводила глаз с потолка. Крупная слеза поползла по щеке к складкам губ. Как она могла до такого докатиться? Когда-то она хорошо училась, была одаренной, честолюбивой девочкой, ее все любили. Все при ней. Легкая жизнь, никаких подводных камней, родители во всем ее поддерживали. Получала все, что захочет. А потом появилась Тара Скалини и случилась трагедия. С тех пор она себя ненавидела. Ей хотелось себя уничтожить. Сдохнуть наконец раз и навсегда. Хотелось расцарапать себя до крови, чтобы было больно, чтобы все увидели рубцы и поняли, как она себя ненавидит и как страдает.

Джерри, ее отец, стоял под дверью и слушал. Из спальни не доносилось даже дыхания. Он приоткрыл дверь. Она тут же закрыла глаза и притворилась спящей. Он неслышно подошел по толстому ковру к кровати, увидел ее опущенные веки и вышел из комнаты. На другом конце огромной квартиры, на кухне, его ждала Синтия. Она сидела у стойки на барном стуле.

— Ну что?

— Спит.

Он налил себе воды и облокотился на стойку, напротив жены.

— Что будем делать? — горько спросила Синтия.

— Не знаю, — вздохнул Джерри. — Иногда мне кажется, что уже ничего не поделаешь. Безнадежно.

— Джерри, я тебя не узнаю. Ее же могли изнасиловать! Когда ты так говоришь, мне кажется, что ты отказался от собственной дочери.

— Синтия, мы перепробовали всякие индивидуальные терапии, семейные терапии, бегали по гуру, гипнотизерам, по всем врачам, какие есть, по всем! Она дважды проходила курс детоксикации, оба раза это кончалось катастрофой. Я не узнаю свою дочь. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Но ты же не пытался, Джерри!

— Ты про что?

— Да, ты отправлял ее ко всем врачам, какие есть, иногда даже сам с ней ездил, но ты сам не пытался ей помочь!

— Но что я могу сделать такого, чего не могут врачи?

— Что еще ты можешь сделать? Но ты же ее отец, черт возьми! И когда-то у вас все было иначе. Ты забыл, как вы всегда были заодно?

— Ты прекрасно знаешь, что с тех пор случилось, Синтия!

— Знаю, Джерри! Вот именно: ты должен вернуть ее к жизни. Только ты можешь это сделать.

— А эту умершую девочку? — вспыхнул Джерри. — Ее тоже можно вернуть к жизни?

— Хватит, Джерри! Прошлое не вернуть. Ни тебе, ни мне, никому. Пожалуйста, увези отсюда Дакоту, спаси ее. Нью-Йорк ее убивает.

— Куда я ее увезу?

— Туда, где мы были счастливы. Увези ее в Орфеа. Дакоте нужен отец. А не родители, которые целый день орут друг на друга.

— Орут, потому что…

Джерри повысил голос, и жена тут же нежно приложила к его губам палец, чтобы он замолчал.

— Спаси нашу дочь, Джерри. Только ты можешь это сделать. Ей надо уехать из Нью-Йорка, увези ее подальше от ее призраков. Уезжай, Джерри, умоляю. Уезжай и верни ее мне. Я хочу снова иметь мужа, снова иметь дочь. Я хочу снова иметь семью.

Она разрыдалась. Джерри с решительным видом кивнул, она убрала палец с его губ, и он твердым шагом направился к комнате дочери. Резко распахнул дверь и раздернул шторы.

— Эй, ты чего делаешь? — Дакота негодующе села в кровати.

— То, что должен был сделать уже давно.

Он выдвинул один ящик, потом другой и стал бесцеремонно в них шарить. Дакота соскочила с постели.

— Прекрати! Папа, прекрати! Доктор Лерн сказал…

Она хотела заслонить собой ящик, но Джерри с силой отстранил ее. Она удивилась.

— Доктор Лерн сказал, что тебе пора прекращать себя гробить! — гаркнул Джерри, доставая из ящика пакетик с белым порошком.

— Не трогай! — закричала она.

— Это что такое? Опять твой долбаный кетамин?

Не дожидаясь ответа, он направился в ванную, смежную со спальней.

— Кончай! Перестань! — Дакота пыталась выхватить у отца пакетик, но тот был сильнее и удерживал ее на расстоянии.

— Ты чего добиваешься? — спросил он, поднимая крышку унитаза. — Сдохнуть хочешь? В тюрьму сесть?

— Не надо! — взмолилась она и расплакалась то ли от злости, то ли от горя.

Он вытряхнул порошок в унитаз и немедленно спустил воду на глазах беспомощной дочери.

— Да, ты прав, сдохнуть хочу, чтобы больше тебя не видеть! — вопила Дакота.

Отец грустно посмотрел на нее и на удивление спокойно произнес:

— Собирайся, мы завтра рано утром уезжаем.

— Что? Что значит «мы уезжаем»? Я никуда не еду, — заявила она.

— Тебя никто не спрашивает.

— Можно узнать, куда мы едем?

— В Орфеа.

— В Орфеа? Какая муха тебя укусила? Ноги моей там больше не будет! И вообще, представь себе, я уже все обдумала, у меня есть план. У одного приятеля Лейлы есть дом в Монтоке, и…

— Про Монток забудь. Твои планы изменились.

— Что? — взвыла Дакота. — Нет, ты не можешь со мной так поступить! Я уже не ребенок, я буду делать что хочу!

— Нет, ты не будешь делать что хочешь. Я и так слишком долго тебе позволял делать все, что ты хочешь.

— Уходи отсюда, оставь меня в покое!

— Дакота, я тебя не узнаю…

— Я взрослая, я уже не маленькая девочка, которая ела хлопья и учила с тобой алфавит!

— Ты моя девочка, тебе девятнадцать, и ты будешь делать то, что я говорю. А я говорю: собирайся.

— А мама?

— Только мы с тобой, Дакота.

— Чего это я с тобой поеду? Я хочу сперва поговорить с доктором Лерном.

— Нет, никаких разговоров, ни с Лерном, ни с кем. Пора положить всему этому предел.

— Ты не можешь со мной так поступить! Ты не можешь меня заставить ехать с тобой!

— Могу. Я твой отец, я тебе приказываю.

— Ненавижу! Ненавижу тебя, слышишь?

— Знаю, Дакота, прекрасно знаю, можешь не повторять. А теперь складывай чемодан. Завтра с раннего утра мы уезжаем, — повторил Джерри не терпящим возражений тоном.

Он решительным шагом вышел из комнаты, налил себе виски и проглотил в пару глотков, глядя в огромное окно, как роскошная ночь накрывает Нью-Йорк.


В это время Стивен Бергдорф возвращался домой. От него разило потом и сексом. Жене он сказал, что отправился куда-то на вернисаж за счет журнала, а на самом деле ходил с Элис по магазинам. Он снова поддался ее безумной страсти к транжирству, она обещала потом ему дать и сдержала слово. В ее квартирке на Сотой улице он набросился на нее, как бешеная горилла, а потом она потребовала от него романтический уикенд.

— Уедем завтра, Стиви, проведем пару дней вдвоем.

— Это невозможно, — сокрушенно ответил Стивен, натягивая трусы. У него не осталось ни гроша, и на нем висела семья.

— Вечно с тобой все невозможно, Стиви! — заныла Элис голосом капризной маленькой девочки. — Почему бы нам не съездить в Орфеа? Такой милый городок, мы там прошлой весной с тобой были.

Как он объяснит эту поездку? В прошлом году он отговорился приглашением на фестиваль.

— А что прикажешь сказать моей жене?

Элис бросила на него яростный взгляд и заорала, запустив ему в физиономию подушкой:

— Жене, жене! Я тебе запрещаю говорить о жене в моем присутствии!

Элис прогнала его, и он вернулся домой.

На кухне жена и дети заканчивали ужинать. Жена ласково ему улыбнулась. Он не осмелился ее поцеловать: от него разило сексом.

— Мама сказала, мы на каникулы поедем в Йеллоустонский парк! — объявил старший сын.

— А еще мы будем спать в трейлере! — восторженно завопил младший.

— Маме, прежде чем обещать, надо было поговорить со мной, — только и сказал Стивен.

— Да ладно, Стив, поедем в августе, — сказала жена. — Скажи «да». С отпуском я все уладила. А сестра готова дать нам трейлер.

— Да вы с ума все посходили! — взвился Стивен. — В парк, где кишмя кишат эти жуткие гризли! Ты статистику видела? Что ни год, в парке десятки раненых! А одну женщину вообще затоптал бизон! Я уж не говорю про пум, волков и горячие источники.

— Стив, ты преувеличиваешь! — возразила жена.

— Преувеличиваю?! На вот, послушай!

Он вытащил из кармана статью, которую днем распечатал, и стал читать вслух:

За период с 1870 года в серных источниках Йеллоустона погибли 22 человека. Прошлой весной двадцатилетний юноша, несмотря на предостерегающие надписи, прыгнул в кипящий серный водоем и погиб на месте. В силу погодных условий спасатели смогли приступить к извлечению тела лишь на следующий день после несчастного случая. Однако они обнаружили только пластиковые сандалии. Тело полностью растворилось в серной кислоте. От него ничего не осталось.

— Надо быть полным идиотом, чтобы прыгать в серный источник! — подала голос дочь.

— Умница, дорогая, — поддержала ее жена Стивена.

— Мама, мы в Йеллоустоне умрем? — заволновался младший.

— Нет, — рассердилась мать.

— Да! — заорал Стивен и, сказав, что ему надо принять душ, отправился в ванную.

Он пустил воду и без сил рухнул на унитаз. Что он скажет детям? Что папа растратил все семейные сбережения, потому что не способен обуздать свою похоть?

Он уже уволил Стефани Мейлер, хотя та была одаренной, многообещающей журналисткой; он выгнал бедного Миту Островски, который никому не мешал и к тому же был ведущим критиком. Кто следующий? Быть может, он сам — когда обнаружится, что он связался со своей подчиненной вдвое моложе себя и покупал ей подарки за счет журнала.

Элис была ненасытна, он не знал, как положить конец этой адской спирали. Бросить ее? Она грозила, что обвинит его в насилии. Ему хотелось, чтобы все кончилось, немедленно, сейчас. У него в первый раз возникло желание, чтобы Элис умерла. Ему даже пришло в голову, что жизнь несправедлива: если бы убили ее, а не Стефани, все бы стало так просто!

Звякнул телефон: пришло письмо. Он машинально взглянул на экран, и лицо его вдруг просияло. Имейл от мэрии Орфеа. Вот так совпадение! После прошлогодней статьи о фестивале его включили в рассылку мэрии. Он поскорей открыл письмо: приглашение в мэрию Орфеа на пресс-конференцию, намеченную на завтра, на 11 часов. На ней мэр «раскроет название потрясающей пьесы, которая будет показана на открытии театрального фестиваля перед ее мировой премьерой».

Он немедленно послал сообщение Элис: завтра с раннего утра они едут в Орфеа. Сердце у него колотилось. Он ее убьет.

Ему и в голову не могло прийти, что однажды он будет готов хладнокровно убить человека. Но ситуация чрезвычайная. Только так он сможет от нее избавиться.

Стивен Бергдорф

Мы с Трейси, моей женой, всегда строго ограничивали для детей доступ к интернету: его можно использовать для учебы и самообразования, но о том, чтобы заниматься там черт-те чем, не могло быть и речи. В частности, мы запретили им регистрироваться на форумах и в соцсетях. Слишком много развелось жутких историй о педофилах, выдающих себя за детишек-ровесников.

Но весной 2013 года нашей старшей дочери исполнилось десять лет, и она потребовала, чтобы мы разрешили ей зарегистрироваться в фейсбуке.

— Зачем? — спросил я.

— Все мои подружки в фейсбуке!

— Это не причина. Ты прекрасно знаешь, что мы с мамой не одобряем подобные сайты. Интернет придумали не для этих глупостей.

На что десятилетняя дочь ответствовала:

— Метрополитен-музей в фейсбуке, и МоМА тоже, и National Geographic, и санкт-петербургский «Русский балет». Все в фейсбуке, кроме меня! В этом доме живут как амиши!

Трейси решила, что наша дочь права: ведь она далеко опережает сверстников в умственном развитии, и ей важно общаться с детьми своего возраста, чтобы не оказаться в школе в полной изоляции.

Но я все-таки сомневался. Я читал множество статей про опасности, которым подвергаются подростки в социальных сетях. Вербальная и визуальная агрессия, всяческие оскорбления, шокирующие картинки… Мы обсудили эту проблему на семейном совете с женой и дочерью. Я зачитал им статью в «Нью-Йорк таймс» про недавнюю трагедию в одной из школ Манхэттена: ученица покончила с собой из-за травли в фейсбуке.

— Слышали про эту историю? Это случилось на прошлой неделе прямо здесь, в Нью-Йорке: «Восемнадцатилетняя девушка, ученица выпускного класса престижной частной школы Хэйфер, покончила с собой дома из-за оскорблений и угроз, которые получала в фейсбуке после того, как кто-то без ее ведома обнародовал письмо, где она признавалась в нетрадиционной сексуальной ориентации». Вы только представьте!

— Папа, я хочу просто коммуницировать с подружками, — сказала дочь.

— Ей всего десять, а она уже знает слово «коммуницировать», — подчеркнула Трейси. — По-моему, она вполне созрела, чтобы завести страничку в фейсбуке.

В конце концов я уступил, но при одном условии: я тоже заведу страничку в фейсбуке, чтобы следить за дочерью и быть уверенным, что ее никто не преследует. Дочь согласилась.

Надо признаться, все эти новые технологии давались мне с трудом. Вскоре мне понадобилась помощь в настройке страницы, и я сказал об этом Стефани Мейлер, когда мы с ней пили кофе в комнате отдыха в редакции. «Вы зарегались на фейсбуке, Стивен?» — улыбнулась Стефани и прочитала мне короткую лекцию о том, как лучше настроить страницу.

В тот же день, чуть позже, Элис, положив мне на стол почту, вдруг сказала:

— Вам надо поставить фото профиля.

— Фото моего профиля? Это куда и зачем?

— В вашем профиле в фейсбуке, — засмеялась она. — Вам надо загрузить свое фото. Я вас добавила в друзья.

— Мы с вами связаны в фейсбуке?

— Если вы примете мой запрос на добавление в друзья, то да.

Я тут же принял запрос. Меня позабавил ее поступок. Когда она вышла, я просмотрел ее страницу, ее фотографии, и, признаюсь, мне это понравилось. Про Элис я знал только одно: эта девушка приносит мне почту. А тут я видел ее родню, ее любимые места, любимые книги. Мне открылась ее жизнь. Стефани показала мне, как пользоваться мессенджером, и я решил отправить Элис сообщение:

Вы ездили в отпуск в Мексику?

Она ответила:

Да, прошлой зимой.

Я написал:

Чудесные фотографии.

Она ответила:

Спасибо.

Так началась наша переписка, дурацкая, но, надо признать, весьма затягивающая. Совершенно пустая болтовня, но она меня развлекала.

Вечером, когда я обычно читал или смотрел с женой кино, у меня снова завязался глупый разговор с Элис:

Я: Ты выложила фотографию «Графа Монте-Кристо». Тебе нравится французская литература?

Элис: Обожаю французскую литературу. Я учила французский в университете.

Я: Правда?

Элис: Да. Мечтаю стать писателем. И переехать в Париж.

Я: Ты пишешь?

Элис: Да, сейчас пишу роман.

Я: Дашь мне почитать?

Элис: Возможно, когда закончу. Вы еще на работе?

Я: Нет, дома. Только что поужинал.

Жена оторвалась от книжки и спросила меня с дивана, что я делаю.

— Мне надо закончить статью, — ответил я.

Она снова уткнулась в книгу, а я — в экран:

Элис: А что вы ели?

Я: Пиццу. А ты?

Элис: Как раз собираюсь пойти поужинать.

Я: Куда?

Элис: Сама пока не знаю. Мы с подругами идем.

Я: Тогда хорошего вечера.

Разговор прервался, видимо, она ушла. Но несколько часов спустя, перед тем как пойти спать, я из любопытства последний раз заглянул в фейсбук и увидел, что она ответила:

Элис: Спасибо.

Мне захотелось поговорить еще.

Я: Как прошел вечер?

Элис: Так себе, скучно. Надеюсь, вы провели вечер хорошо.

Я: Почему скучно?

Элис: Мне всегда скучновато с ровесниками. С людьми постарше гораздо интереснее.

— Стивен, ты спать идешь? — позвала жена из спальни.

— Сейчас.

Но я увлекся и просидел за перепиской с Элис до трех часов ночи.


Через несколько дней мы с женой отправились на вернисаж, и в буфете я нос к носу столкнулся с Элис. Она была в коротком платье, на шпильках — просто потрясающая.

— Элис? — удивился я. — Не знал, что ты пойдешь.

— А я знала, что вы придете.

— Откуда?

— Вам в фейсбуке пришло приглашение на мероприятие, и вы ответили, что пойдете.

— Ты это видишь в фейсбуке?

— Да, в фейсбуке всем все видно.

Я усмехнулся:

— Что ты пьешь?

— Мартини.

Я заказал ей еще, а потом взял два бокала вина.

— Вы один пришли или с кем-то? — поинтересовалась Элис.

— С женой. Она меня заждалась, между прочим, пойду к ней.

На лице Элис отразилось разочарование.

— Что ж, тем хуже для меня.

Вечером, вернувшись с вернисажа, я обнаружил в мессенджере сообщение:

Мне бы так хотелось выпить с вами вина наедине.

После долгих колебаний я ответил:

Завтра, в 16 часов, в баре «Плазы»?

Сам не знаю, почему мне взбрело в голову предложить ей выпить, да еще в «Плазе». Выпить — наверно, потому, что меня влекло к Элис и мне льстила мысль, что я могу понравиться юной двадцатипятилетней женщине. А в «Плазе» — точно потому, что это последнее место в Нью-Йорке, куда я бы пошел выпить: совершенно не в моем вкусе и находится в противоположном конце города. Значит, я мог не опасаться, что кого-нибудь встречу. Не то чтобы я думал, что между нами с Элис что-то произойдет, но мне не хотелось, чтобы люди так думали. В 16 часов в «Плазе» я могу быть абсолютно спокоен.

Подходя к бару, я чувствовал одновременно и тревогу, и радостное возбуждение. Она уже ждала, удобно устроившись в кресле. Я спросил, чего она хочет, и она ответила: «Вас, Стивен».

Час спустя я, вдрызг пьяный от шампанского, занимался с ней любовью в номере «Плазы». Ощущение было невероятное, безумное. По-моему, с женой я никогда не переживал ничего подобного.

Домой я вернулся в десять часов вечера, взвинченный, с колотящимся сердцем, потрясенный тем, что только что пережил. Перед глазами стояло ее тело, в которое я врывался, крепкие груди, которые я сжимал, кожа, которая льнула к моим рукам. Я был возбужден, как подросток. До этого я никогда не обманывал жену. У меня и мысли не было, что я могу ей изменить. Я всегда сурово порицал друзей и коллег, у которых случались внебрачные связи. Но, увлекая Элис в гостиничный номер, я об этом даже не вспомнил. А вышел оттуда с одной-единственной мыслью: еще. Мне было так хорошо, что я не видел в измене жене ничего дурного. Даже не думал, что совершил какой-то проступок. Я просто-напросто жил полной жизнью.

Жена налетела на меня прямо с порога:

— Где ты был, Стивен? Я так волновалась!

— Прости, крайне срочное дело в журнале, думал, раньше освобожусь.

— Но я же тебе оставила целый десяток сообщений, мог бы хоть позвонить, — с упреком сказала она. — Я уже собиралась звонить в полицию.

Я направился на кухню и полез в холодильник. Страшно хотелось есть. Нашел тарелку с какими-то остатками, разогрел и проглотил прямо у стойки. Жена суетилась между столом и раковиной, убирала небольших размеров свинарник, оставленный детьми. Я по-прежнему не чувствовал себя виноватым. Мне было хорошо.


На следующее утро Элис, войдя с почтой в кабинет, с задорным видом произнесла:

— Добрый день, мистер Бергдорф.

— Элис, — прошептал я, — нам обязательно надо встретиться еще раз.

— Мне тоже хочется, Стивен. Сегодня, у меня?

Она записала мне адрес на бумажке и положила сверху на стопку писем.

— Буду дома после шести. Приходи, когда хочешь.

День я провел в невероятном возбуждении. Когда наконец пробило шесть, я взял такси и поехал на Сотую улицу, где она жила. Вышел из машины за два квартала купить цветы в супермаркете. Дом был узкий и обшарпанный. Домофон сломан, но дверь не заперта. Я поднялся пешком на третий этаж, потом двинулся по тесному коридору в поисках квартиры. На табличке у звонка было два имени, я сперва не обратил на это внимания, потом забеспокоился, что в квартире есть кто-то еще. Когда полуголая Элис открыла мне дверь, я понял, что никого нет.

— Ты живешь не одна? — все-таки спросил я, боясь, как бы меня не увидели.

— Плевать, ее все равно дома нет, — ответила Элис, схватила меня за руку и втащила внутрь, захлопнув дверь ногой.

В ее комнате я оставался допоздна. И назавтра все повторилось. И послезавтра. Я думал только о ней, хотел только ее. Элис, всегда и везде.

Через неделю она предложила мне встретиться в баре «Плазы», как в первый раз. Мысль показалась мне потрясающей: я забронировал номер и предупредил жену, что мне надо съездить в Вашингтон и я там переночую. Она ни о чем не подозревала, и мне казалось, что все чрезвычайно просто.

В баре мы упились шампанским гран крю, а поужинали в «Палм-Корт». Мне хотелось произвести на нее впечатление, сам не знаю почему. Возможно, подействовала «Плаза». Или просто я почувствовал себя свободнее. С женой я только и слышал: экономия, экономия, экономия. Вечно приходилось следить: это на продукты, это на развлечения, это на прочие покупки. Любые, самые мелкие траты надо было сперва обсудить. В придачу летом мы всегда ездили в отпуск в одно и то же место — на озеро Шамплейн. Там находился дощатый домик, принадлежавший родственникам жены, и жили мы там вместе с семейством свояченицы. Я не раз предлагал отправиться куда-нибудь еще, но жена всегда говорила: «Детям там нравится. Они играют с кузенами. Туда можно поехать на машине, и за гостиницу платить не надо. К чему эти ненужные траты?»

В «Плазе» я уже чувствовал себя почти как дома. Ужиная вдвоем с двадцатипятилетней девушкой, я думал о том, что жена не умеет жить.

— Стиви, ты меня слушаешь? — спросила Элис, разделывая омара.

— Я только тебя и слушаю.

Сомелье наполнил наши бокалы вином, стоившим сумасшедших денег. Мы допили бутылку, и я тут же заказал вторую.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Стиви? — сказала Элис. — Ты настоящий мужчина, с яйцами, ответственный, при деньгах. Я уже видеть не могу этих прыщавых юнцов, которые считают каждый доллар и водят меня в пиццерию. А ты умеешь трахаться, умеешь жить, с тобой я счастлива. Вот увидишь, как я тебя отблагодарю.

Элис не только делала меня счастливым. Она возвышала меня в собственных глазах. Рядом с ней я чувствовал себя сильным. Водя ее по магазинам, балуя ее, я ощущал себя мужчиной. Мне казалось, что я наконец стал таким мужчиной, каким всегда хотел быть.

О деньгах я мог особо не волноваться: у меня были небольшие сбережения, счет, о котором я не говорил жене и на который мне возмещали редакционные расходы. Я его раньше не трогал, и с годами там скопилось несколько тысяч долларов.

* * *

Вскоре все стали говорить, что я изменился. Вид стал увереннее, счастливее, меня замечали. Я занялся спортом, похудел и под этим предлогом решил немного обновить гардероб в компании Элис.

— Когда ты успел это все накупить? — спросила жена, заметив мою новую одежду.

— У нас рядом с редакцией магазин. Мне правда было нужно, с меня штаны падают, смешно ведь.

Она поморщилась:

— Ты как будто молодишься.

— Мне еще пятидесяти нет, я же пока не старик, верно?

Жена ничего не понимала. А у меня никогда не было такой любви. Да, именно любви. Я настолько привязался к Элис, что вскоре стал подумывать развестись с женой. Свое будущее я видел только с Элис. Она вскружила мне голову. Я даже представлял себе, как мы будем жить в крохотной квартирке, если вдруг придется. Но жена ни о чем не догадывалась, и я решил не торопить события: зачем создавать себе сложности, когда и так все идет как по маслу? Лучше потрачу силы, а главное, деньги на Элис. Наш образ жизни обходился мне дорого, но мне было плевать. Вернее, не хотелось обращать на это внимание. Мне так нравилось доставлять ей удовольствие. Для этого мне пришлось завести еще одну кредитку, с лимитом побольше; кроме того, я устроил так, что наши ужины частично оплачивались за счет журнала. Никаких проблем не возникало — одни решения.

В начале мая 2013 года я получил на адрес журнала письмо из мэрии Орфеа. Мне предлагали провести выходные в Хэмптонах за их счет, а взамен просили поместить в ближайшем номере статью об их театральном фестивале. Номер должен был выйти в июне, как раз вовремя, чтобы привлечь зрителей. В мэрии явно опасались, что на фестиваль никто не приедет, они даже обещали купить три полосы рекламы в нашем журнале.

Я уже какое-то время раздумывал, что бы такое особенное устроить для Элис. Мечтал отвезти ее куда-нибудь на романтический уикенд. До сих пор я плохо себе представлял, как это сделать, имея на руках жену и детей, но приглашение меняло ситуацию.

Когда я объявил жене, что мне надо ехать на уикенд в Орфеа писать статью, она стала просить взять ее с собой.

— Это слишком сложно, — ответил я.

— Сложно? Я попрошу сестру посидеть с детьми. Мы с тобой уже сто лет не проводили выходные вместе, вдвоем.

Я чуть было не ответил, что как раз собираюсь провести уикенд вдвоем, только не с ней. Но вместо этого пустился в путаные объяснения:

— Ты же знаешь, очень трудно совмещать работу и личную жизнь. Все в редакции начнут чесать языками, я уж не говорю о бухгалтерии, там такого не любят, из-за каждого обеда всю душу вытянут.

— Я оплачу свою долю, — заверила жена. — Ну, Стивен, не будь ты таким упрямым, в конце-то концов!

— Нет, невозможно. Я не могу все устраивать так, как мне хочется. Не усложняй, Трейси.

— Не усложняй? Это я усложняю? Стивен, такой случай для нас побыть вдвоем, провести пару дней в хорошей гостинице.

— Видишь ли, ничего веселого меня там не ждет. Просто командировка. Можно подумать, я прямо на седьмом небе.

— Тогда зачем тебе непременно ехать самому? Ты всегда говорил, что ноги твоей больше не будет в Орфеа. Пошли кого-нибудь вместо себя. В конце концов, ты же главный редактор.

— Именно потому, что я главный редактор, я и должен ехать.

— Знаешь, Стивен, ты в последнее время на себя не похож: не разговариваешь со мной, не прикасаешься ко мне, я тебя вообще почти не вижу, и детей ты совсем забросил. Даже когда ты с нами, тебя как будто нет. Что происходит, Стивен?

Мы спорили довольно долго. Самое странное, что теперь наши споры оставляли меня равнодушным. Мне было наплевать, что думает жена, довольна она или нет. Я говорил с позиции силы: если она недовольна, пускай уходит. Меня ждала другая жизнь, жизнь с молодой женщиной, в которую я был безумно влюблен. Мне нередко случалось думать о жене: «Если эта дура опять будет меня доставать, разведусь».

На следующий день, сказав жене, что еду в Питтсбург брать интервью у крупного писателя, я забронировал номер в «Плазе», к которой прямо-таки пристрастился, и пригласил Элис поужинать со мной в «Палм-Корт» и провести вместе ночь. Заодно я сообщил приятную новость: мы едем на уикенд в Орфеа. Вечер прошел великолепно.

Но на следующий день, когда я уходил из гостиницы, администратор заявил, что моя кредитка не проходит, недостаточно средств. Внутри у меня все сжалось, по спине заструился холодный пот. К счастью, Элис уже уехала в редакцию и не видела моего позора. Я немедленно позвонил в банк и потребовал объяснений. Сотрудник на другом конце провода сообщил:

— Лимит вашей карты — десять тысяч долларов, мистер Бергдорф, и он исчерпан.

— Но я заводил у вас еще одну карту.

— Да, карту Platinum с лимитом двадцать пять тысяч долларов. Он тоже исчерпан.

— Так пополните карту с текущего счета.

— На нем минус пятнадцать тысяч долларов.

Меня охватила паника.

— Вы хотите сказать, что я вам задолжал сорок пять тысяч долларов?

— Если быть совсем точным, 58 480 долларов, мистер Бергдорф. Потому что были еще десять тысяч на другой вашей кредитной карте плюс положенные проценты.

— Почему вы меня раньше не предупредили? — зарычал я.

— Управление вашими счетами не входит в наши обязанности, мистер Бергдорф, — невозмутимо ответил служащий.

Я обозвал его кретином и подумал, что жена никогда бы не допустила, чтобы я попал в подобную ситуацию. Именно она следила за нашим бюджетом. Я решил отложить решение проблемы на потом: ничто не должно испортить наш с Элис уикенд. А поскольку тот тип из банка сказал, что я имею право открыть новую кредитную карту, я немедленно согласился.

Тем не менее мне следовало внимательнее следить за своими расходами. А главное, надо было оплатить ночь в «Плазе», что я и сделал, использовав карту журнала. Это была первая из долгой череды ошибок, которые мне предстояло совершить.

Часть вторая

На поверхность

— 4. Секреты

Пятница, 11 июля — воскресенье, 13 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Пятница, 11 июля 2014 года

15 дней до открытия фестиваля


Мы с Анной пили кофе на набережной Орфеа и ждали Дерека.

— Значит, в итоге ты оставил Кирка Харви в Калифорнии? — спросила Анна после того, как я ей рассказал, что произошло в Лос-Анджелесе.

— Этот негодяй лжет, — сказал я.

Наконец появился Дерек. Вид у него был озабоченный.

— Майор Маккенна жутко на тебя зол, — сказал он мне. — Ты на грани увольнения после того, что сотворил с Харви. Тебе ни в коем случае нельзя к нему приближаться.

— Знаю, — ответил я. — У меня это в любом случае не получится, Кирк Харви в Лос-Анджелесе.

— Нас хочет видеть мэр, — произнесла Анна. — По-моему, нам сейчас будут мылить шею.

Судя по тому, какой взгляд бросил на меня Браун, когда мы вошли к нему в кабинет, Анна была права.

— Мне сообщили, как вы обошлись с беднягой Кирком Харви, капитан. Ваше поведение недостойно звания полицейского.

— Этот тип хотел нас всех обвести вокруг пальца, у него вообще нет никаких сведений относительно расследования 1994 года.

— Он не заговорил под пыткой, вы поэтому знаете? — иронически бросил мэр.

— Господин мэр, я сорвался и прошу меня простить, но…

— Вы мне противны, Розенберг, — прервал меня мэр. — Я вас предупредил. Если хоть волос упадет с головы этого человека, я вас уничтожу.

В этот момент помощница Брауна сообщила по громкой связи, что прибыл Кирк Харви.

— Вы его все-таки вызвали? — изумился я.

— Его пьеса выше всяких похвал, — возразил мэр.

— Но ведь он жулик! — вскричал я.

Дверь кабинета внезапно открылась, и появился Кирк Харви. Увидев меня, он тут же завопил:

— Этот человек не имеет права находиться здесь в моем присутствии! Он меня избил без всякой причины!

— Кирк, тебе нечего бояться этого человека, — успокоил его мэр. — Ты под моей защитой. Капитан Розенберг и его коллеги как раз уходят.

Мэр попросил нас удалиться. Мы вышли, чтобы не усугублять ситуацию.

Сразу после нашего ухода в кабинет мэра прибыл и Мита Островски. Войдя, он смерил взглядом Харви и представился:

— Мита Островски, самый знаменитый и грозный критик в этой стране.

— А, так я тебя знаю! — Кирк испепелил его взглядом. — Змея! Ядовитое земноводное! Двадцать лет назад ты меня опустил ниже плинтуса!

— Да уж, я твою мерзкую бездарную пьеску до смерти не забуду! Каждый вечер после «Дяди Вани» на фестивале уши вяли! От твоего кошмарного спектакля ослепли даже те немногие, кто его видел!

— Придержи язык, я написал величайшую пьесу столетия!

— Как ты смеешь сам себя превозносить? — взвился Островски. — Только Критик может решать, что хорошо, а что плохо. Только я способен судить, чего стоит твоя пьеса. И суд мой будет беспощаден!

— И вы скажете, что это потрясающая пьеса! — Браун, багровый от ярости, встал между спорщиками. — Вам напомнить, о чем мы договорились, Островски?

— Но вы мне говорили про изумительную пьесу, Алан! — возразил Островски. — А не про чушь собачью за подписью Кирка Харви!

— Кто тебя сюда звал, ехидна бешеная? — возмутился Харви.

— Ты как со мной разговариваешь? — оскорбился Островски, прикрывая рот руками. — Я тебя одним пальцем раздавлю!

— А ну прекратите балаган, оба! — рявкнул Браун. — Вы и перед журналистами будете выделываться?

От крика мэра задрожали стены. Сразу настала мертвая тишина. Островски и Харви с виноватым видом уставились на собственные ботинки. Мэр поправил пиджак и, стараясь говорить спокойно, обратился к Кирку:

— Где остальная труппа?

— Актеров пока нет, — отозвался Харви.

— То есть как это «пока нет»?

— Я проведу кастинг здесь, в Орфеа, — пояснил Харви.

— Что значит «проведешь кастинг здесь»? — вытаращил глаза Браун. — Премьера через две недели!

— Не волнуйся, Алан, — успокоил его Харви. — За выходные все подготовлю. В понедельник прослушивание, первая репетиция — в четверг.

— В четверг? — задохнулся Браун. — И ты за девять дней собираешься поставить пьесу, которая должна стать жемчужиной фестиваля?

— Времени более чем достаточно. Я репетировал эту пьесу двадцать лет. Положись на меня, Алан, эта пьеса наделает такого шума, что о твоем говенном фестивале заговорят по всей стране.

— У тебя с годами вообще чердак уехал, Кирк! — вне себя завопил Браун. — Все отменяется! Неудачу я переживу, унижение — нет!

Островски захихикал, а Харви вытащил из кармана мятый листок, развернул и помахал перед носом у мэра:

— Ты обязательство подписал, сучий сын! Дашь мне сыграть, никуда не денешься!

В этот момент в межкомнатную дверь просунулась сотрудница мэрии:

— Господин мэр, пресс-центр битком набит журналистами, они в нетерпении. Все ждут обещанного заявления.

Браун вздохнул. Отступать было некуда.

* * *

Стивен Бергдорф вошел в мэрию, представился дежурному администратору и попросил провести его в пресс-центр. Назвал свое имя, спросил, надо ли где-то расписаться, удостоверился, что в здании установлены видеокамеры. Эта пресс-конференция станет его алиби. Сегодня великий день: он убьет Элис.

Уезжая утром из дому, он сделал вид, что просто идет на работу. Предупредил жену, что возьмет машину, потому что едет в пригород на пресс-конференцию. Заехал за Элис, положил ее чемодан в багажник. Она не заметила, что его вещей там нет. Почти сразу задремала и потом всю дорогу спала, прижавшись к нему. Вскоре все смертоносные мысли Стивена улетучились. Она была такая трогательная во сне. Как ему могло прийти в голову ее убить? В конце концов он даже посмеялся над собой: он ведь понятия не имеет, как убивают людей! Чем дальше они отъезжали, тем сильнее менялось его настроение: ему было хорошо здесь, с ней. Он любил ее, хоть между ними все и разладилось. В дороге он пораскинул мозгами и решил, что сегодня же с ней порвет. Они пойдут гулять на побережье, он ей объяснит, что дальше так продолжаться не может, что им надо расстаться, и она поймет. Ведь если он сам чувствовал, что между ними все не так, как раньше, то Элис наверняка чувствовала то же самое. Они взрослые люди. Расстанутся друзьями. Вернутся к вечеру в Нью-Йорк, и все будет в порядке. Ах, как он ждал этого вечера! Как ему хотелось вернуться к спокойной, размеренной семейной жизни! Он жаждал только одного: снова провести отпуск в домике на берегу озера Шамплейн, и пусть жена, как всегда, занимается его расходами, она такая старательная.

Элис проснулась, когда они подъезжали к Орфеа.

— Выспалась? — ласково спросил Стивен.

— Не совсем, я совершенно разбита. Как я мечтаю отоспаться в отеле! У них такие удобные кровати! Надеюсь, у нас будет тот же номер, что в прошлом году, 312-й. Ты же их попросишь, да, Стиви?

— В отеле? — поперхнулся Стивен.

— Ну да! Мы ведь будем в «Палас дю Лак», я надеюсь? О, Стиви, сжалься надо мной, не говори, что ты противный жмот и забронировал какой-то деревенский мотель! Мне непереносима даже мысль о заурядном мотеле.

У Стивена все сжалось внутри. Он съехал на обочину и заглушил мотор.

— Элис, нам надо поговорить, — решительно сказал он.

— Стиви, зайчик, что с тобой? Ты прямо побледнел.

Он набрал побольше воздуха и выпалил:

— Я не собираюсь проводить с тобой выходные. Мы должны расстаться.

Признавшись, он сразу почувствовал громадное облегчение. Она удивленно воззрилась на него и расхохоталась:

— Ох, Стиви, я ведь чуть было не поверила! Боже, ведь ты меня на какую-то долю секунды напугал.

— Я не шучу, Элис, — резко прервал ее Стивен. — Я даже вещей не взял. Я сюда ехал, чтобы с тобой порвать.

Элис повернулась на сиденье и убедилась, что его чемодана в багажнике действительно нет.

— Стивен, что на тебя нашло? И зачем ты сказал, что везешь меня на уикенд, если хотел со мной порвать?

— Потому что еще вчера вечером я думал, что мы едем на уикенд. Но в конце концов понял, что нашу связь пора прекращать. Она стала токсичной.

— Токсичной? О чем ты, Стиви?

— Элис, все, что тебя интересует, — это твоя книга и мои подарки. Мы даже любовью почти не занимаемся. Ты мной попользовалась, Элис, и хватит.

— Значит, тебя интересует только моя задница, Стивен?

— Элис, я решил, не будем спорить по пустякам. Не надо было вообще сюда приезжать. Мы возвращаемся в Нью-Йорк.

Он тронул машину с места и начал разворачиваться.

— У твоей жены ведь почта tracy.bergdorf@lightmail.com, верно? — спокойно спросила Элис и застучала по дисплею телефона.

— Откуда у тебя ее адрес? — вскрикнул Стивен.

— Она имеет право знать, как ты со мной поступил. И все узнают.

— Ты ничего не докажешь!

— Это ты будешь доказывать, что не виноват, Стиви. Тебе прекрасно известно, как это работает. Я пойду в полицию, покажу им нашу переписку в фейсбуке. Как ты меня заарканил, как назначил свидание в «Плазе», а там напоил и изнасиловал в номере. Скажу, что была в твоей власти и до сих пор не осмеливалась об этом говорить, зная, что ты сделал со Стефани Мейлер.

— Что я сделал со Стефани?

— Как ты надругался над ней, а потом выгнал, когда она захотела с тобой порвать!

— Но я ничего подобного не делал!

— Докажи! — злобно закричала Элис. — Я скажу в полиции, что Стефани мне все рассказала: что она от тебя вытерпела, что она тебя боится. Ведь полиция уже приходила к тебе во вторник, Стиви? О, надеюсь, ты еще не в списке подозреваемых?

Стивен оцепенел. В отчаянии он положил голову на руль. Элис снисходительно потрепала его по плечу и шепнула на ушко:

— А теперь, Стиви, ты развернешься и отвезешь меня в «Палас дю Лак». Номер 312-й, не забыл? Я проведу сказочный уикенд, как ты и обещал. А если будешь хорошо себя вести, я тебе позволю спать на кровати, а не на ковре.

Делать было нечего. Стивен поехал в «Палас дю Лак». Денег не оставалось ни гроша, и в качестве гарантии он представил кредитную карту журнала. Люкс номер 312 стоил 900 долларов за ночь. Элис хотела вздремнуть, он оставил ее в отеле и отправился в мэрию, на пресс-конференцию. Если бухгалтерия будет задавать вопросы, его присутствие на пресс-конференции позволит обосновать использование карты журнала. А главное, он сможет оправдаться в полиции, если они обнаружат тело Элис и станут его допрашивать. Скажет, что приехал на пресс-конференцию — это все могут подтвердить — и не знал, что Элис тоже здесь. Шагая по коридорам мэрии в конференц-зал, он пытался придумать надежный способ ее убить. Пока ему пришло в голову только подсыпать ей крысиного яду в еду. Но для этого его никто не должен был видеть с Элис, а они с ней вместе приехали в «Палас». Он понял, что с самого начала погорел со своим алиби: служащие «Паласа» видели, что они приехали вдвоем.

Из задумчивости его вывел сотрудник мэрии, знаком пригласивший его в битком набитый зал. Журналисты внимательно слушали мэра Брауна, завершавшего вступительное слово:

— В связи с этим я счастлив вам сообщить, что на фестивале в Орфеа состоится предпремьерный показ «Черной ночи», нового спектакля режиссера Кирка Харви.

Мэр сидел за длинным столом, лицом к публике. К своему изумлению, Стивен увидел, что по левую руку от него восседает Мита Островски, а по правую — Кирк Харви, который, когда он его видел в последний раз, занимал должность шефа городской полиции. Теперь он взял слово:

— Я двадцать лет работал над «Черной ночью», и я горжусь тем, что зритель сможет наконец открыть для себя эту жемчужину, с восторгом принятую всеми ведущими критиками страны, в частности, присутствующим здесь легендарным Митой Островски. Пусть он сам нам скажет, что думает об этом произведении.

Островски, предвкушая отдых в «Палас дю Лак» за счет налогоплательщиков Орфеа, с улыбкой кивал под залпами фотовспышек.

— Великая пьеса, друзья, просто великая, — заверил он. — Редкостное совершенство. Как вам известно, я скуп на похвалы. Но здесь другое дело! Новое слово в мировом театре!

Стивен никак не мог понять, какого черта тут делает Островски. Кирк Харви, возбужденный теплым приемом, продолжал:

— Неповторимость пьесы заключается в том, что ее сыграют актеры из местных жителей. Я отказался от величайших актеров Бродвея и Голливуда, чтобы дать шанс горожанам Орфеа.

— Вы хотите сказать, любители? — прервал его Майкл Берд; он тоже пришел на пресс-конференцию.

— Зачем так грубо! — рассердился Кирк. — Я хочу сказать: истинные актеры!

— Любительская труппа и никому не ведомый режиссер — сильный ход мэра Брауна! — сухо заметил Майкл Берд.

По аудитории прокатились смешки и ропот. Браун, твердо намеренный сохранить лицо, заявил:

— Кирк Харви предлагает невиданный перформанс.

— Перформансы всем давно надоели, — возразил журналист местной радиостанции.

— Громкое заявление оказалось мелким жульничеством, — с сожалением произнес Майкл Берд. — По-моему, ничего сенсационного в этой пьесе нет. Просто мэр пытается любой ценой спасти свой фестиваль, а главное, свои выборы осенью. Кого вы обманываете?

И тогда Кирк воскликнул:

— Это небывалая пьеса, потому что в ней содержатся скандальные разоблачения! Многие детали убийства четырех человек в 1994 году остались в тени. Дав мне возможность показать пьесу, мистер Браун позволит сорвать покров тайны с этих событий и открыть всю правду.

Собравшиеся обратились в слух.

— Да, мы с Кирком заключили договор, — подтвердил Браун, который сперва собирался умолчать об этих подробностях, но теперь видел в них убедительный аргумент для журналистов. — Я даю возможность Кирку показать спектакль, а взамен он поделится с полицией всей имеющейся в его распоряжении информацией.

— В вечер открытия фестиваля, — уточнил Кирк. — Раньше я не раскрою ничего. Не может быть и речи о том, чтобы мне запретили показать мой шедевр, как только я все расскажу полиции.

— В вечер открытия, — повторил Браун. — Надеюсь, в зрителях недостатка не будет. Приходите поддержать пьесу, которая позволит восстановить истину.

После его слов настало изумленное молчание. Потом журналисты, осознав, что получили в свое распоряжение ценнейшую информацию, дружно повскакали с мест и загалдели.

* * *

Анна раздобыла телевизор и видеоплеер для кассет VHS и поставила в своем кабинете.

— Мы взяли у Базза Ленарда видеозапись спектакля 1994 года, — объяснила она мне. — Хотим ее посмотреть, вдруг что-нибудь такое заметим.

— Как съездили к Ленарду, с пользой? — спросил я.

— Еще с какой! — с воодушевлением ответил Дерек. — Во-первых, он рассказал о стычке между Кирком Харви и Гордоном. Харви хотел сыграть свою пьесу на фестивале, а Гордон ему заявил: «Вы свою пьесу играть будете только через мой труп». А потом Гордона убили, и Харви смог показать свою пьесу.

— Думаешь, это он убил мэра? — заинтересовался я.

В этом Дерек сомневался.

— Не знаю. По-моему, убивать мэра, всю его семью и бедную женщину на пробежке из-за какой-то пьесы — это чересчур.

— Харви был шефом полиции, — заметила Анна. — Меган не могла его не узнать, когда он выходил от Гордонов, и у него не было другого выхода, кроме как убить и ее. Все сходится.

— И что? — возразил Дерек. — Двадцать шестого июля, перед началом спектакля, Харви выйдет к микрофону и объявит публике: «Дамы и господа, это я всех замочил»?

Представив себе эту сцену, я расхохотался:

— Вообще-то Кирк Харви настолько спятил, что вполне может выкинуть такой фокус.

Дерек рассматривал магнитную доску, на которую мы по ходу расследования добавляли все новые сведения.

— Мы теперь знаем, что деньги у мэра появились благодаря взяткам местных предпринимателей, а не от Теда Тенненбаума. Но в то же время мне бы хотелось знать, зачем Тенненбаум снимал такие крупные суммы, если не для мэра.

— Между прочим, — подхватил я, — остается открытым вопрос с его фургоном на улице примерно в момент убийства. Машина была его, свидетельница помнила точно. Базз Ленард подтвердил свои тогдашние слова о том, что Тед Тенненбаум отлучался из театра, когда произошло убийство?

— Да, Джесси, подтвердил. К тому же, похоже, он не один загадочно исчезал на полчаса. Представь себе, Шарлотта, актриса труппы и подружка Кирка Харви…

— Та самая замечательная подружка, которая его бросила?

— Та самая. Так вот, Базз Ленард уверяет, что ее не было в театре с девятнадцати до девятнадцати тридцати. То есть как раз в момент убийства. И вернулась она в мокрых туфлях.

— Ты хочешь сказать, в мокрых, как газон Гордона из-за прорванной трубы? — спросил я.

— Точно, — улыбнулся Дерек, довольный, что я помню эту деталь. — Но ты погоди, это еще не все: эта самая Шарлотта бросила Харви и ушла к Алану Брауну. Великая любовь, в итоге они поженились. Впрочем, они и сейчас женаты.

— Ничего себе! — присвистнул я.

Я присмотрелся к документам, которые мы нашли на складе у Стефани и налепили на стену. Билет на самолет до Лос-Анджелеса с надписью «Найти Кирка Харви». Это мы сделали. Но сказал ли ей Харви больше, чем нам? Мой взгляд упал на вырезку из тогдашней статьи в «Орфеа кроникл»: на обведенной красным фломастером фотографии на первой полосе мы с Дереком стояли перед домом Гордона и смотрели на простыню, которой было покрыто тело Меган Пейделин, а прямо за нами стояли Кирк Харви и Алан Браун. Они смотрели друг на друга; возможно, разговаривали. Я присмотрелся к руке Алана Брауна. Он как будто показывал цифру 3. Может, это знак кому-то? Харви? Под фотографией красной ручкой почерком Стефани было решительно написано: «То, чего никто не увидел».

— Ты чего там? — спросил Дерек.

— Что общего между Кирком Харви и Аланом Брауном? — спросил я.

— Шарлотта Браун, — ответил он.

— Шарлотта Браун, — кивнул я. — Я знаю, все эксперты тогда утверждали, что убийца — мужчина, но, может, они ошиблись? Может, убийца — женщина? И именно этого мы не увидели в 1994 году?

Потом мы стали внимательно просматривать видео спектакля. Изображение было не очень четкое, в кадр попадала только сцена. Публики не было видно совсем. Но запись начиналась уже с официальной части. Вот заместитель мэра Алан Браун со смущенным видом поднимается на сцену и подходит к микрофону. Перескок. Брауну явно жарко. Поколебавшись, он вынимает из кармана и разворачивает листок: по-видимому, срочно набрасывал какие-то заметки, сидя в зале.

Дамы и господа, я буду говорить вместо мэра Гордона, который сегодня вечером отсутствует. Признаюсь, я полагал, что он здесь, и, к сожалению, не успел подготовить настоящую речь. Поэтому ограничусь тем, что просто скажу: добро пожаловать всем…

— Стоп! — закричала вдруг Анна Дереку, чтобы он поставил кассету на паузу. — Смотрите!

Картинка застыла. Перед нами стоял на сцене Алан Браун, один, с листком в руках. Анна залезла на стул и сняла со стены картинку, которую мы тоже нашли на складе. Та самая сцена: Браун у микрофона, в руках листок, который Стефани обвела красным фломастером.

— Это переснято с видео, — сказала Анна.

— Значит, Стефани это видео видела, — пробормотал я. — Кто ей его дал?

— Стефани умерла, и все равно она на шаг впереди, — вздохнул Дерек. — Но почему она обвела листок?

Мы стали слушать речь дальше, но ничего интересного в ней не было. Почему Стефани обвела листок — из-за речи Брауна или из-за того, что было написано на этом клочке бумаги?

* * *

Островски шагал по Бендам-роуд. У него никак не получалось дозвониться Стефани: абонент все время был недоступен. Может, у нее телефон изменился? Почему она не отвечает? Он решил зайти к ней домой. Еще раз уточнил адрес в кожаной записной книжке, с которой никогда не расставался, сверился с номерами домов, добрался наконец до нужного здания и в ужасе застыл на месте: здание, в котором явно случился пожар, было обнесено полицейскими заграждениями.

Заметив патруль, медленно ехавший по улице, он сделал знак полицейскому. Помощник шефа полиции Монтейн остановил машину и опустил стекло:

— Вы что-то хотели спросить, сэр?

— Что здесь произошло?

— Пожар. А что?

— Я ищу одну женщину, она здесь живет. Ее зовут Стефани Мейлер.

— Стефани Мейлер? Но ее убили. Вы не местный?

Островски остолбенел. Монтейн снова поднял стекло и поехал дальше, по направлению к Мейн-стрит. Вдруг по радиосвязи объявили, что на парковке у причала ссорится какая-то пара. Это было совсем рядом. Он сказал диспетчеру, что немедленно выезжает на место, включил маячок и сирену и через минуту уже был на парковке, посреди которой стоял черный «порше» с открытыми дверцами. Какая-то девушка бежала к пирсу, а за ней вяло трусил высокий тип, годившийся ей в отцы. Монтейн включил сирену на полную мощность. В небо взмыла туча чаек, пара застыла на месте. На лице девушки отразился веселый интерес.

— Ну спасибо, Дакота! — чертыхнулся Джерри Райс. — Только копов не хватало! Хорошенькое начало!

— Полиция Орфеа, не двигаться! — приказал Монтейн. — Нам поступил звонок о супружеской ссоре.

— О супружеской ссоре? — изумленно переспросил мужчина. — Час от часу не легче! Это моя дочь!

— Он твой отец? — спросил Монтейн у девушки.

— К несчастью, да, господин полицейский.

— Откуда вы приехали?

— Из Манхэттена, — ответил Джерри.

Монтейн проверил удостоверения личности и спросил Дакоту:

— А почему ты бежала как не знаю кто?

— Хотела убежать.

— От чего убежать?

— От жизни, господин полицейский.

— Отец совершил над тобой насилие? — допрашивал Монтейн.

— Я? Насилие? — воскликнул Джерри.

— Будьте добры помолчать, — сухо велел ему Монтейн. — Я разговариваю не с вами.

Он отвел Дакоту в сторону и повторил вопрос. Девушка расплакалась.

— Нет, конечно нет, отец меня пальцем не трогал, — проговорила она, всхлипывая.

— Тогда почему ты в таком состоянии?

— Я уже год в таком состоянии.

— Почему?

— Ой, слишком долго объяснять.

Монтейн не стал настаивать и отпустил их.

— Своих детей воспитывайте! — рявкнул Джерри Райс, захлопывая дверцу. Машина с ревом рванула с места и вылетела с парковки. Через несколько минут они с Дакотой подъезжали к «Палас дю Лак», где он забронировал номер люкс. Длинная вереница носильщиков доставила их в 308-й номер.


В соседнем, 310-м номере сидел на кровати Островски, только что вернувшийся из города. Он держал в руках фотографию в рамке. На фото светилось улыбкой лицо Меган Пейделин. Он долго смотрел на нее, потом прошептал: «Я найду того, кто это сделал. Обещаю тебе». И поцеловал разделявшее их стекло.


В 312-м номере Элис принимала ванну, а Стивен Бергдорф с горящими глазами погрузился в размышления: эта история с обменом спектакля на полицейские откровения — совершенно уникальный факт в истории культуры. Инстинкт говорил ему, что надо задержаться в Орфеа. Не только из журналистского интереса. Он надеялся, что несколько лишних дней дадут ему возможность уладить отношения с Элис. Он вышел на террасу, чтобы спокойно позвонить в редакцию своему заместителю Скипу Нейлану.

— Меня несколько дней не будет, тут дело века, — объяснил он Скипу и пересказал, что случилось на его глазах. — Бывший шеф полиции, а ныне режиссер сыграет спектакль в обмен на сведения об уголовном преступлении, которое случилось двадцать лет назад и которые все считали раскрытым. Я сделаю репортаж изнутри, статью будут рвать из рук, продажи увеличим втрое.

— Оставайся, сколько нужно, — ответил Скип. — Думаешь, это серьезно?

— Серьезно? Ты даже представить себе не можешь. Это грандиозно!

Затем Бергдорф позвонил жене и объяснил, что его несколько дней не будет — по тем же причинам, какие он только что изложил Скипу. Помолчав, Трейси с тревогой спросила:

— Стивен, что происходит?

— Какой-то странный спектакль, дорогая, я же тебе объяснил. Для журнала это огромная удача, подписка сейчас совсем упала, как ты знаешь.

— Нет, я хочу сказать, что происходит с тобой? Что-то не в порядке, я же вижу. Ты сам не свой. Звонили из банка, говорят, у тебя на счету ничего нет.

— У меня на счету? — задохнулся он.

— Да, на твоем банковском счету, — повторила она.

Она говорила слишком спокойно, значит, не знала, что на их семейном сберегательном счету тоже пусто. Но теперь это только вопрос времени, рано или поздно она обнаружит и это. Он постарался взять себя в руки.

— Да, знаю, я даже звонил в банк. Это их ошибка, неверно провели транзакции. Все хорошо.

— Делай, что тебе нужно в Орфеа, Стивен. Надеюсь, потом дела пойдут получше.

— Гораздо лучше, Трейси. Обещаю.

Он нажал на отбой. Эта пьеса была просто подарком небес: он сможет спокойно все уладить с Элис. Конечно, он вел себя слишком грубо. А главное, некрасиво: заводить такой разговор в машине! Теперь у него есть время все ей объяснить, она поймет. И убивать ее в итоге не придется. Все уладится.

Стивен Бергдорф

В мае 2013 года мы с Элис провели в Орфеа совершенно замечательный уикенд, подвигнувший меня попутно на панегирическую статью для журнала под заглавием «Величайший из маленьких театральных фестивалей»; я в ней призывал читателей все бросить и скорей мчаться туда.

В августе мне пришлось покинуть Элис и отправляться на наш традиционный семейный отдых, в говенный сарай на озере Шамплейн. Три часа мы с вопящими детьми и надутой женой тряслись в машине по пробкам ради того, чтобы, открыв дверь, с ужасом обнаружить: в дом через камин пробралась белка, а выйти не сумела. Попортила она сущую ерунду, погрызла ножки стульев и телевизионные кабели, замарала ковер и в конце концов сдохла от голода в гостиной. Но вонь от трупика стояла нестерпимая.

Отдых начался с трехчасовой генеральной уборки.

— Лучше бы мы поехали в твой «райский городок»! — чертыхнулась жена, утирая пот со лба: она как ненормальная оттирала загаженный ковер.

Она еще злилась на меня за тот уикенд в Орфеа. И я начинал задаваться вопросом, уж не догадывается ли она о чем-нибудь. Конечно, я уверял себя, что ради Элис готов развестись, но на самом деле меня вполне устраивало нынешнее положение вещей: я был с Элис и не забивал себе голову всякими пакостями, связанными с разводом. Иногда мне приходило в голову, что я трус. Но, в сущности, такой же трус, как все мужчины. Господь потому и дал нам яйца, что у нас их изначально не было.

Отпуск показался мне адом. Мне не хватало Элис. Каждый день я уходил на долгую «пробежку», чтобы позвонить ей. Бежал в лес, останавливался минут через пятнадцать, садился на бревно у реки, звонил ей и разговаривал всякий раз по часу и больше. Мог бы говорить и еще, но пора было возвращаться домой: никто бы не поверил, что я способен заниматься физическими упражнениями больше полутора часов.

К счастью, в журнале в самом деле случилось срочное дело, и мне пришлось возвращаться в Нью-Йорк на автобусе на день раньше остального семейства. В моем распоряжении была целая ночь с Элис, на свободе. Я провел эту ночь у нее дома. Мы поужинали пиццей в постели и четырежды занимались любовью. В конце концов она уснула. Была почти полночь, мне захотелось пить. Облачившись только в короткую майку и трусы, я пошел на кухню налить себе воды. И, к своему ужасу, столкнулся нос к носу с соседкой Элис, которой оказалась одна из моих журналисток — Стефани Мейлер.

— Стефани? — еле выговорил я.

— Мистер Бергдорф? — Она удивилась не меньше моего.

Еле сдерживая смех, она оглядела мой комичный костюм.

— Так это ты соседка? — спросил я.

— Так это вы друг сердечный, которого я слышу за стенкой?

Я страшно смутился, лицо залила краска.

— Не бойтесь, мистер Бергдорф, я никому ничего не скажу, — пообещала она, выходя из кухни. — Ваши дела никого не касаются.

Стефани Мейлер была классная. Когда мы на следующий день встретились в редакции, она вела себя так, словно ничего не было. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не упоминала. Но Элис я устроил выговор за то, что она меня не предупредила.

— Могла бы все-таки сказать, что снимаешь квартиру со Стефани! — негодовал я, закрыв дверь кабинета, чтобы никто нас не услышал.

— И что бы изменилось?

— Я бы к тебе не ходил. Представляешь, если про нас с тобой кто-нибудь узнает?

— Ну и что? Ты меня стыдишься?

— Нет, но я твой начальник. У меня могут быть большие неприятности.

— Вечно ты драматизируешь, Стиви.

— Нет, я не драматизирую! — вспылил я. — Кстати, к тебе я больше не приду, хватит ребячиться. Будем встречаться в другом месте. Где — я решу.

Именно в эту минуту, на шестом месяце нашей связи, все и пошатнулось. Оказалось, что Элис способна приходить в настоящее бешенство.

— Ты больше не хочешь ко мне приходить? Это еще что такое? Ты за кого себя принимаешь, Стиви? Думаешь, ты будешь решать, что и как?

Мы первый раз поссорились. На прощание она сказала:

— Ты меня разочаровал, Стиви. Не оправдал ожиданий. И яйца у тебя крошечные и жалкие, как у всех мужиков твоего сорта.

Она удалилась и решила прямо с завтрашнего дня взять остававшиеся у нее две недели отпуска.

Десять дней от нее не было никаких вестей, на мои звонки она не отвечала. Меня страшно задел этот случай, я впал в жуткую тоску. А главное, я понял, что с самого начала ошибался: мне казалось, что Элис ради меня готова на все, готова удовлетворить любое мое желание, но все было ровно наоборот. Я думал, что она принадлежит мне, а на самом деле я принадлежал ей. С первого же дня она полностью подчинила себе наши отношения.

Жена заметила, что со мной творится что-то неладное.

— Что случилось, дорогой? У тебя такой озабоченный вид.

— Пустяки, это по работе.

На самом деле я ужасно грустил, что потерял Элис, и в то же время очень боялся, что она подложит мне свинью и расскажет о нашей связи жене и коллегам по журналу. Еще месяц назад я петушился, готов был все бросить ради нее, а теперь чуть не наложил в штаны: надо мной нависла опасность потерять и семью, и работу, остаться вообще без всего. Жена изо всех сил пыталась понять, что стряслось, держалась ласково и нежно, и чем добрее она была, тем больше я убеждался, что не хочу ее терять.

В конце концов я не выдержал и решил после работы отправиться к Элис. Не знаю, что мною двигало: желание услышать от нее, что она про нас никому не расскажет, или потребность увидеть ее снова. В семь вечера я позвонил в домофон. Никто не ответил, ее явно не было дома. Я решил дожидаться ее на ступеньках, у входной двери. Я просидел три часа, не сдвигаясь с места. Напротив было маленькое кафе, можно было подождать там, но я слишком боялся ее пропустить. Наконец она появилась. Я заметил на тротуаре ее фигуру — в кожаных штанах, на каблуках. Она была великолепна. Потом я заметил, что она не одна: рядом шла Стефани Мейлер. Они куда-то ходили вместе.

Они подошли ближе, я встал. Стефани вежливо поздоровалась со мной и, не задерживаясь, вошла в дом, оставив нас с Элис наедине.

— Что тебе нужно? — ледяным тоном спросила Элис.

— Попросить прощения.

— Это так ты просишь прощения?

Не знаю, что на меня нашло, но я встал перед ней на колени прямо на тротуаре. И она произнесла своим сладким голосом, от которого я всегда таял:

— О, Стиви, ты такой милый!

Подняла меня и томно поцеловала. Потом привела к себе, в свою комнату, и велела заняться с ней любовью. Прямо в разгар страсти она сказала, царапая мне плечи ногтями:

— Я люблю тебя, Стиви, ты знаешь, но прощение надо заслужить. Завтра в пять часов приходи в «Плазу» с хорошим подарком. Мои вкусы ты знаешь, и не жадничай.

Я обещал. И назавтра, в пять вечера, когда мы пили в баре «Плазы» шампанское гран крю, подарил ей бриллиантовый браслет, за который заплатил со счета, который мы с женой открыли для детей. Я знал, что жена никогда не станет проверять этот счет и у меня будет время восполнить недостачу так, чтобы она не заметила.

— Неплохо, Стиви, — снисходительно сказала Элис, надевая браслет на запястье, — ты наконец понял, как надо вести себя со мной.

Она залпом допила бокал шампанского и встала.

— Ты куда? — спросил я.

— Встречаюсь с друзьями. Увидимся завтра утром в офисе.

— Но я думал, мы проведем вместе ночь, — невольно простонал я. — Я уже номер снял.

— Что ж, хорошо тебе выспаться, Стиви.

Она ушла. А я провел вечер в номере, потому что отменять бронь было уже поздно. Обжирался гамбургерами и смотрел телевизор.

Элис с самого начала задавала тон. Я попросту не хотел себе в этом признаться. Так началось мое долгое нисхождение в ад. Теперь я чувствовал себя пленником Элис. Погоду определяла она. Если я начинал вилять, она грозила все рассказать и меня уничтожить. Поставить в известность не только журнал и мою жену, но и полицию. Сказать, что ее принудил к сексуальным отношениям изворотливый тиран-работодатель. Иногда она несколько дней бывала изысканно нежна, и я, теряя последние силы, уже не мог по-настоящему ее ненавидеть. А главное, она вознаграждала меня — но только от случая к случаю — невероятными сеансами секса, которых я отчаянно ждал; из-за них у меня сформировалась кошмарная зависимость от нее.

Наконец, в сентябре 2013 года, я понял, что Элис двигали не только денежные интересы. Конечно, я тратил на подарки целое состояние, обзавелся четвертой кредитной картой и опустошил на добрую четверть семейный сберегательный счет, но она вполне могла соблазнить кого-нибудь побогаче и получать от него в сто раз больше. По-настоящему ее интересовала писательская карьера, и она считала, что я могу ей помочь. У нее была навязчивая идея стать новым модным нью-йоркским литератором, и она преисполнилась решимости устранить любого, кто мог составить ей конкуренцию. Мне особенно врезался в память один случай. Это было утром 14 сентября 2013 года. Она позвонила, когда мы с женой и детьми ходили по магазинам. Я отошел в сторонку, принял звонок, и в телефоне раздался ее крик:

— Ты поставил ее на обложку? Мерзавец!

— Элис, ты о чем?

Речь шла о последнем, осеннем номере «Нью-Йорк литерари ревью». Стефани Мейлер написала отличный текст, и я его анонсировал на обложке. Элис только что это обнаружила.

— Но, Элис, ты с ума сошла? Стефани написала потрясающую статью!

— Мне срать на твои оправдания, Стиви! Тебе это дорого обойдется! Я хочу тебя видеть, ты где?

Мы договорились, что я встречусь с ней в кафе возле ее дома. Опасаясь ее гнева, я принес ей красивый платок дорогой французской марки. Она влетела, вне себя от злости, и швырнула подарок мне в лицо. Я никогда не видел ее в такой ярости.

— Ты занимаешься ее карьерой, ставишь ее на обложку, а я? Я так и буду жалкой нелепой секретаршей, почту приносить?

— Но, Элис, опомнись, ты же не пишешь статьи!

— Пишу! Веду писательский блог, ты мне сам говорил, что очень хороший. Почему ты не печатаешь фрагменты оттуда в нашем журнале?

— Элис, я…

Она оборвала меня гневным жестом и приказала, рассекая воздух платком, словно объезжала лошадь:

— Хватит пререкаться! Ты что, решил произвести на меня впечатление своей жалкой тряпкой? За проститутку меня держишь? Думаешь, меня можно купить?

— Элис, что ты от меня хочешь? — взмолился я.

— Я хочу, чтобы ты выставил эту дуру Стефани вон! Хочу, чтобы ты ее уволил, и немедленно!

Она встала, давая понять, что разговор окончен. Я хотел ласково взять ее за руку, удержать, но она впилась в мою ладонь ногтями.

— Скажи спасибо, что глаза тебе не выцарапала, Стиви. И слушай хорошенько: в понедельник с утра Стефани Мейлер будет уволена, понял? Иначе прямо в понедельник все узнают, что́ я от тебя вытерпела.


Вспоминая сегодня этот разговор, я сознаю, что мог тогда не уступить. Не уволь я Стефани, Элис заявила бы в полицию, выдала меня и жене, и всем встречным и поперечным. Мне бы пришлось расплачиваться за свои поступки. Я мог бы взять на себя ответственность, но для этого я был слишком труслив. Поэтому в понедельник я, сославшись на финансовые проблемы, уволил Стефани Мейлер из «Нью-Йорк литерари ревью». Перед тем как уйти, она в слезах зашла ко мне в кабинет с коробкой личных вещей в руках.

— Не понимаю, за что вы так со мной, Стивен. Я пахала на вас день и ночь.

— Мне очень жаль, Стефани. Проклятая конъюнктура, пришлось сильно сокращать бюджет.

— Неправда, — сказала она. — Я знаю, что Элис вами манипулирует. Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу. Можете спать спокойно, я вас не выдам.


После ухода Стефани Элис успокоилась и теперь изо всех сил трудилась над своим романом. Говорила, что ей пришла в голову гениальная идея и книга получится отличная.

Так прошло три месяца, наступил декабрь 2013 года. Рождественские праздники обошлись мне в 1500 долларов за кулон для Элис и 150 долларов за оригинальную бижутерию для жены, которая, со своей стороны, сделала нам сюрприз: подарила всей семье недельный отдых на солнышке. Объявила она об этом в пятницу вечером и, сияя, показала туристические проспекты: «Вечно мы считаем каждую копейку, ничего себе не позволяем. Я с Пасхи откладывала со своей зарплаты, чтобы мы провели Новый год на Карибах». Карибами она называла Ямайку — отель «все включено» для более чем среднего класса, корчащего из себя аристократию, с большим нечистым бассейном и отвратительным шведским столом. Однако влажная жара побережья Ямайки пошла мне на пользу: я спасался под пальмами от обжигающего солнца, потягивал третьесортные коктейли вдали от Элис и всех неприятностей, и мне было хорошо. Первый раз за очень долгое время можно было успокоиться и ни о чем не думать. Я понял, что хочу уехать из Нью-Йорка, начать жизнь сначала, с нуля, не совершать больше пагубных ошибок. Я даже заговорил об этом с женой:

— Тебе никогда не хочется уехать из Нью-Йорка?

— Что? Почему ты хочешь уехать из Нью-Йорка? Разве нам там не хорошо?

— Хорошо, но ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Именно что не понимаю.

— Мы могли бы жить в небольшом городке, не тратить время на давку в общественном транспорте…

— Что опять за блажь, Стивен?

— Это не блажь, просто в голову пришло, захотелось с тобой поделиться.

Но жена, как истинная обитательница Нью-Йорка, не представляла себе жизни в другом месте, и моя идея сбежать и начать все сначала была вскоре забыта.

* * *

Прошло полгода.

К июню 2014 года детский сберегательный счет был пуст. Я перехватил звонок из банка: нас предупреждали, что держать пустой сберегательный счет нельзя, и я перевел на него денег, чтобы не забивать себе голову хотя бы этим. Мне во что бы то ни стало надо было найти способ его пополнить и тем самым не дать себя загнать в финансовую яму. Пора было положить всему этому конец. Я перестал спать, а когда наконец проваливался в сон, меня мучили невыносимые кошмары. Эта история подтачивала меня изнутри.

Элис дописала свой роман. Попросила меня его прочесть и высказаться абсолютно честно: «Как в постели: жестко, но прямо». Я с трудом дочитал ее книгу, пропуская большие куски, — она хотела знать мое мнение как можно скорее, а мнение у меня, к несчастью, сложилось однозначное. Ее текст был беспомощен и бездарен. Но сказать ей об этом прямо я не мог. Сидя в модном ресторане в Сохо, мы чокнулись шампанским за ее грядущий громкий успех.

— Я так счастлива, что тебе понравилось, Стиви, — ликовала она. — Ты же не потому так говоришь, что не хочешь меня обидеть?

— Нет, мне правда понравилось. Как ты можешь сомневаться?

— Просто я его предложила трем литературным агентам, а они мне отказали.

— А, пусть это тебя не смущает. Если бы ты знала, сколько книжек были поначалу отвергнуты и агентами, и издателями!

— Вот именно. И я хочу, чтобы ты мне помог ее продвигать и дал ее почитать Мите Островски.

— Островски, критику? — с тревогой спросил я.

— Ну естественно. Он мог бы написать рецензию в ближайший номер нашего журнала. К его мнению все прислушиваются. Он может сделать из книги бестселлер еще до публикации, если ее похвалит. Ко мне сбегутся все агенты и издатели и станут молить принять их предложения.

— Не уверен, что это хорошая мысль. Островски может написать очень жестко, даже зло.

— Но ты же его начальник, в конце концов! Просто потребуй, чтобы он написал хорошую рецензию.

— Ты прекрасно знаешь, что так не делают, Элис. Каждый волен…

— Хватит опять читать мне мораль, Стиви. Я требую, чтобы Островски написал восторженную статью про мою книгу, и он это сделает. Ты найдешь способ его заставить.

В этот момент подошел официант с нашими лобстерами, но она жестом отправила его обратно на кухню.

— Я уже не хочу есть, вечер получился ужасный. Хочу домой.

Следующие десять дней она все время требовала подарков, за которые мне уже было нечем платить, а если я отказывался, мучила меня всеми возможными способами. В конце концов, чтобы ее успокоить, я обещал, что Островски прочтет ее книгу и напишет хвалебную статью.

Я отдал текст Островски, тот обещал прочитать. Через две недели, не имея от него никаких вестей, я поинтересовался, заглянул ли он в роман. Он ответил, что прочел его до конца. Элис потребовала, чтобы я вызвал его к себе и выслушал отчет от него лично. Мы назначили встречу на 30 июня. Перед приходом Островски Элис спряталась в шкафу. Критик высказался как нельзя более резко:

— Скажите, Стивен, я вас чем-то невольно обидел? — спросил он с порога, усаживаясь в кресло. — Если так, прошу прощения.

— Нет, — удивился я. — Что за странный вопрос?

— Просто если вы заставляете меня такое читать, значит, вы на меня сердиты! А теперь еще вынуждаете тратить время на разговоры про это. Но я все-таки понял, почему вы так настаивали, чтобы я прочел эту гадость.

— Да? И почему? — с некоторым беспокойством спросил я.

— Потому что вы сами написали эту книгу и хотите знать, чего она стоит. Мечтаете стать писателем, Стивен, верно?

— Нет, автор этой книги не я, — заверил я его.

Но Островски не поверил:

— Стивен, скажу вам как друг, потому что не хочу, чтобы вы питали ложные надежды: вы бездарны. Это отстой! Отстой, отстой, отстой! Я бы даже так сказал: ваша книга — идеальное воплощение отстоя. Мартышка и та написала бы лучше. Окажите услугу человечеству, бросьте это дело, очень вас прошу. Может, попробуете рисовать? Или играть на гобое?

Он удалился. Не успела за ним закрыться дверь кабинета, как Элис вылетела из шкафа.

— Элис, он сам не понимает, что говорит, — попытался я ее утихомирить.

— Я хочу, чтобы ты его прогнал!

— Чтобы я его прогнал? Но я не могу уволить Островски. Читатели его обожают.

— Ты его уволишь, Стиви!

— Ну уж нет, Элис, этого я не могу! Ты соображаешь, что говоришь? Уволить Островски?

Она угрожающе наставила на меня палец:

— Ты у меня в аду гореть будешь, Стиви. Я тебя разорю и засажу в тюрьму. Ты почему не слушаешься? Придется тебя наказать!

Островски я уволить не мог. Но Элис заставила меня позвонить ему при ней по громкой связи. К моему великому облегчению, тот не ответил. Я решил потянуть с этим делом в надежде, что гнев Элис уляжется. Но спустя два дня, 2 июля, она как фурия влетела ко мне в кабинет:

— Ты не уволил Островски! Ты с ума сошел? Ты смеешь мне перечить?

— Я же при тебе пытался ему звонить, он с тех пор не перезванивал.

— Так попробуй еще раз! Он у себя в кабинете, я с ним только что столкнулась.

Я позвонил ему по прямой линии, но он опять не брал трубку. В конце концов звонок переключился на секретаршу, и та сообщила, что он дает телефонное интервью какой-то французской газете.

Элис, багровая от гнева, жестом согнала меня со стула и уселась за мой компьютер.

— Элис, ты что делаешь? — заволновался я, увидев, что она открывает мою почту.

— То, что ты давно должен был сделать, слизняк.

Она создала новое письмо и написала:

Мита, поскольку на мои звонки Вы ответить не соизволили, извещаю Вас письменно: с настоящего момента Вы больше не работаете в «Нью-Йорк литерари ревью». Стивен Бергдорф.

Кликнула на «отправить» и с победным видом вышла из кабинета.

В этот момент я подумал, что так дальше продолжаться не может. Я терял контроль над журналом и над собственной жизнью. Я был в долгах с ног до головы, все кредитные карты были пусты и семейный сберегательный счет тоже.

Джесси Розенберг

Суббота, 12 июля 2014 года

14 дней до открытия фестиваля


На выходных мы решили отдохнуть. Нам нужно было немного отвлечься, перевести дух. Нам с Дереком приходилось держать себя в руках: слишком многое окажется под угрозой, если Кирк Харви заставит нас сорваться.

Я вторую субботу подряд провел на кухне, возился с соусом и гамбургерами.

Дерек набирался сил в кругу семьи.

Что же до Анны, то она никак не могла отключиться от нашего дела. По-моему, ее больше всего потрясли слова Базза Ленарда про Шарлотту Браун. Где та пропадала во время открытия фестиваля 1994 года? И почему? Что она скрывала? Брауны, и Алан, и Шарлотта, очень поддержали Анну после ее переезда в Орфеа. Она потеряла счет их приглашениям на ужин, предложениям погулять или прокатиться на катере. Она часто ужинала вдвоем с Шарлоттой, чаще всего в кафе «Афина»; они часами сидели там и болтали. Анна пожаловалась ей на свои трения с Гулливером, Шарлотта рассказала, как переехала в Орфеа. Она тогда только что окончила университет. Нашла себе место у какого-то ворчливого ветеринара, который мало того что превратил ее в секретаршу, но еще и, похохатывая, хватал за задницу. Анна никак не могла себе представить, чтобы Шарлотта проникла к кому-то в дом и перебила всю семью.

Накануне, просмотрев видео, мы позвонили Баззу Ленарду и задали ему два важных вопроса: была ли у кого-то из актеров машина и кто имел копию видеозаписи спектакля?

Насчет машины он высказался однозначно: вся труппа приехала вместе, на автобусе. Машины не было ни у кого. Что же касается видеокассеты, то жителям Орфеа в разных точках города было продано шестьсот ее экземпляров. «Кассеты лежали во всех магазинах в центре, в бакалейных лавках, на заправках. Люди покупали их как сувениры. С осени девяносто четвертого года и до следующего лета разошлось все».

Из этого следовали две вещи. Для Стефани не составляло труда раздобыть кассету из вторых рук, она имелась даже в городской библиотеке. А главное, в вечер убийства Шарлотта Браун без машины могла за время своей получасовой отлучки добраться из Большого театра только до точки, находившейся в пятнадцати минутах ходьбы, не дальше. Мы с Дереком и Анной решили, что если бы она поймала одно из редких городских такси и попросила отвезти ее в квартал Пенфилд, водитель после трагических событий наверняка бы объявился.

В то утро Анна, выйдя на пробежку, решила засечь, за какое время можно дойти от театра до дома Гордона, а потом вернуться. Пешком получалось почти 45 минут. Шарлотта отсутствовала около получаса. Но как широко можно толковать слово «около»? Бегом можно было обернуться за 25 минут. Хороший бегун справился бы и за двадцать, а человек в неподходящей обуви — скорее за тридцать. Значит, теоретически это было возможно. У Шарлотты Браун было время добежать до Гордонов, убить их, а потом вернуться в театр.

Пока Анна раздумывала, сидя на скамейке в парке напротив бывшего дома Гордонов, ей позвонил Майкл Берд. Голос у него был встревоженный:

— Анна, можешь сейчас подойти в редакцию? Случилась очень странная вещь.


Сидя в своем кабинете в «Орфеа кроникл», Майкл рассказал Анне о неожиданном визитере:

— К нам заявился Мита Островски, знаменитый литературный критик. Хотел знать, что случилось со Стефани. Когда я сказал, что ее убили, разорался: «Почему мне никто не сообщил?»

— Он как-то связан со Стефани? — спросила Анна.

— Понятия не имею. Потому тебе и позвонил. Он меня прямо засыпал вопросами, все хотел знать. Да как она умерла, да почему, да какие версии рассматривает полиция.

— Что ты ему ответил?

— Только повторял то, что и так всем известно и о чем писали в газетах.

— И что потом?

— Потом он у меня попросил старые номера газеты, где говорилось про ее исчезновение. Я ему дал из нераспроданных остатков. Он пожелал непременно за них заплатить. И сразу ушел.

— Куда ушел?

— Сказал, что будет изучать их в отеле. У него номер в «Палас дю Лак».

Анна забежала домой, наскоро приняла душ и отправилась в «Палас дю Лак». Островски она нашла в баре отеля: там он назначил ей встречу, когда она позвонила ему в номер.

— Со Стефани я познакомился в «Нью-Йорк литерари ревью», — объяснил он. — Потрясающая женщина, огромный талант. Обещала вырасти в большого писателя.

— Откуда вам было известно, что она поселилась в Орфеа?

— После того как ее уволили, мы продолжали общаться. Созванивались иногда.

— Вас не удивило, что она стала работать в маленьком городке в Хэмптонах?

— Сейчас, вернувшись в Орфеа, я понимаю, что это был очень правильный выбор: она говорила, что хочет писать, и городок очень к этому располагает, полный покой…

— Про полный покой — это вы слегка преувеличиваете, — возразила Анна. — Если не ошибаюсь, вы не первый раз сюда приезжаете, мистер Островски?

— Ваши сведения верны, юная миссис офицер. Я приезжал сюда двадцать лет назад на первый фестиваль. Не могу сказать, что программа в целом произвела на меня неизгладимое впечатление, но город мне понравился.

— И с 1994 года вы на фестиваль больше не ездили?

— Нет, ни разу, — подтвердил он.

— Тогда почему вы вдруг вернулись двадцать лет спустя?

— Получил любезное приглашение от мэра Брауна и подумал: «Почему бы нет?»

— Вас с 1994 года не приглашали?

— Приглашали. Но в этом году мне захотелось приехать.

Анна чувствовала, что Островски чего-то недоговаривает.

— Мистер Островски, может, не стоит держать меня за круглую дуру? Я знаю, что вы сегодня были в редакции «Орфеа кроникл», что вы расспрашивали главного редактора про Стефани. По его словам, вы были не в себе. Что происходит?

— Что происходит? — возмутился он. — Происходит то, что убита молодая женщина, которую я безмерно уважал! Так что уж простите, не сдержался, когда мне рассказали об этой трагедии.

Голос у него срывался. Анна почувствовала, что он на пределе.

— Вы не знали, что случилось со Стефани? В редакции «Нью-Йорк литерари ревью» никто об этом не говорил? Обычно такие слухи распространяются очень быстро, у кофемашины, например.

— Возможно, — сдавленным голосом отозвался Островски, — но я не мог об этом знать, потому что меня уволили из журнала. Выставили! Унизили! Обошлись со мной как с пылью под ногами! Не успел этот мерзавец Бергдорф меня уволить, как меня на следующий же день выгнали вон, свалили мои вещи в коробки, меня не пускают в редакцию, не отвечают на мои звонки. Со мной, великим Островски, обошлись как с последним ничтожеством! И вообразите, миссис офицер, во всей этой стране только один человек по-прежнему был со мной приветлив, и этим человеком была Стефани Мейлер. Я сидел в Нью-Йорке на грани депрессии, никак не мог ей дозвониться и решил съездить к ней в Орфеа. Мне показалось, что приглашение от мэра — очень удачное совпадение, быть может, знак судьбы. Я приезжаю, все равно не могу с ней связаться, решаю сходить к ней домой, а там какой-то служитель правопорядка сообщает, что ее убили. Утопили в грязном озере, бросили ее тело на растерзание насекомым, червям, хищным птицам и пиявкам. Вот почему я в такой печали и в таком гневе, миссис офицер.

Повисло молчание. Он высморкался, смахнул слезу и глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки.

— Мне очень жаль, что ваша подруга умерла, — наконец произнесла Анна.

— Спасибо, что разделяете мою боль.

— Вы говорите, вас уволил Стивен Бергдорф?

— Да, Стивен Бергдорф. Главный редактор «Нью-Йорк литерари ревью».

— То есть он сначала уволил Стефани, потом вас?

— Да, — подтвердил Островски. — Думаете, здесь есть какая-то связь?

— Не знаю.

После разговора с Островски Анна пошла перекусить в кафе «Афина». Когда она садилась за столик, кто-то ее окликнул:

— Вам очень идет штатское, Анна.

Анна обернулась. На нее с улыбкой смотрела Сильвия Тенненбаум, явно в хорошем настроении.

— Я не знала про твоего брата, — сказала Анна. — Только сейчас выяснила, что с ним случилось.

— Что это меняет? — спросила Сильвия. — Ты стала иначе ко мне относиться?

— Я хотела сказать, что мне очень жаль. Для тебя это, наверное, было ужасно. Ты мне очень симпатична, и я тебе сочувствую. Вот и все.

Сильвия погрустнела:

— Спасибо. Можно я к тебе пристроюсь, пообедаем вместе? Я угощаю.

Они уселись за столик на террасе, поодаль от других посетителей.

— Меня все долго считали сестрой чудовища, — призналась Сильвия. — Местным очень хотелось, чтобы я уехала. Продала бы по дешевке его ресторан и выкатилась отсюда.

— Твой брат, он был какой?

— Золотое сердце. Открытый, щедрый. Но слишком вспыльчивый и драчливый. Это его и сгубило. Он всю жизнь себе испортил из-за кулаков. Еще со школы. Стоило ему повздорить с другим мальчишкой, тут же лез в драку. Его отовсюду выгоняли. Дела у отца шли прекрасно, он нас записывал в лучшие частные школы Манхэттена, мы там жили. Брата исключили изо всех школ, в итоге ему наняли домашнего учителя. Потом его приняли в Стэнфорд, но через год отчислили за драку с преподавателем. Подумать только, с преподавателем! Брат вернулся в Нью-Йорк, нашел работу. На восемь месяцев, потом он сцепился с коллегой, и его уволили. У нас был летний дом в Риджспорте, неподалеку отсюда, и брат перебрался туда. Нашел место управляющего в ресторане. Ему это страшно нравилось, ресторан процветал, но он там связался с дурной компанией. После работы ходил в бар с сомнительной репутацией. Его задерживали то за пьянство, то за травку. А потом случилась жуткая драка на парковке. Теду дали полгода тюрьмы. Выйдя на свободу, он решил вернуться в Хэмптоны, а не в Риджспорт. Хотел подвести черту под прошлым. Говорил, что начнет все сначала. Так он и приехал в Орфеа. Найти работу с тюремным прошлым, пусть и коротким, было очень сложно, но в конце концов владелец «Палас дю Лак» взял его носильщиком. Он был образцовым работником, быстро поднялся по служебной лестнице. Стал охранником, потом замдиректора. Включился в общественную жизнь, сделался пожарником-волонтером. Все было как нельзя лучше.

Сильвия замолчала. Анна, чувствуя, что ей не очень хочется рассказывать дальше, решила ее подтолкнуть.

— А потом что? — ласково спросила она.

— У Теда была деловая жилка, — снова заговорила Сильвия. — В гостинице он часто слышал жалобы клиентов, что в Орфеа невозможно найти настоящий ресторан. Ему захотелось открыть собственное дело. Отец к тому времени умер, оставив нам довольно большое наследство, и Теду удалось выкупить заброшенное здание в центре города, идеально расположенное: он хотел его перестроить и превратить в кафе. К несчастью, вскоре все пошло наперекосяк.

— Ты имеешь в виду пожар? — спросила Анна.

— Ты в курсе?

— Да. Мне говорили, что у твоего брата были очень напряженные отношения с мэром, с Гордоном. Тот отказывался менять целевое назначение здания, и Тед якобы устроил пожар, чтобы легче было получить разрешение на строительство. Но и на этом трудности с мэром не закончились…

— Знаешь, Анна, я тоже все это слышала. Тем не менее могу тебя заверить, что брат здание не поджигал. Да, он был холерик, но вовсе не мелкий жулик. Он был порядочным человеком, у него были свои ценности. Да, в самом деле, стычки между братом и Гордоном продолжались и после пожара. Я знаю, многие видели, как они кричали друг на друга прямо посреди улицы. Но если я тебе скажу, из-за чего они ссорились, ты не поверишь.

* * *

Орфеа, Мейн-стрит

21 февраля 1994 года

Спустя две недели после пожара


Подойдя к зданию будущего кафе «Афина», Тед Тенненбаум обнаружил, что на улице его поджидает Гордон — вышагивает взад-вперед по тротуару, чтобы согреться.

— Тед, как я вижу, вы самовольничаете, — заявил он вместо приветствия.

Тенненбаум не сразу понял, в чем дело:

— Я вас не совсем понимаю, господин мэр. Что случилось?

Гордон вынул из кармана пальто листок:

— Я вам дал список фирм для строительных работ, вы ни в одну из них не обратились.

— Это верно, — ответил Тед Тенненбаум. — Я запросил смету и отобрал тех, у кого цены были ниже. Не вижу, в чем проблема.

Гордон слегка повысил голос:

— Тед, прекратите препираться. Если хотите начинать работы, советую вам обратиться к этим фирмам, у них квалификация гораздо выше.

— Я веду дела с местными фирмами, чья компетенция не вызывает сомнений. Я что, не могу делать так, как я хочу?

Гордон потерял терпение.

— Я вам запрещаю работать с этими фирмами! — закричал он.

— Запрещаете? Мне?

— Запрещаю. И буду блокировать работы столько времени, сколько потребуется, любыми средствами.

Несколько прохожих, привлеченных громким спором, остановились послушать. Тед, подойдя к мэру вплотную, закричал:

— Можно узнать, какого хрена вам надо, Гордон?!

— Извольте говорить «господин мэр», — произнес Гордон, упираясь пальцем ему в грудь, словно ставил точку в своем замечании.

Глаза у Теда налились кровью, он схватил было мэра за шиворот, но сразу отпустил. Тот смерил его взглядом:

— Что, Тенненбаум, решили меня попугать? Нет уж, ведите себя прилично, нечего тут цирк устраивать!

В этот момент к ним подъехала полицейская машина, из нее, хватаясь за револьвер, выскочил помощник шефа полиции Гулливер:

— Господин мэр, с вами все в порядке?

— Все хорошо, Гулливер, благодарю вас.

* * *

— Вот из-за этого они и ссорились, — подытожила Сильвия, сидя с Анной на террасе кафе «Афина». — Из-за списка строительных фирм.

— Верю, — отозвалась Анна.

— Правда? — Сильвия, казалось, даже удивилась.

— Правда. Мэр брал откаты с фирм, которым давал заказы. Думаю, строительство «Афины» требовало довольно значительных денег, и Гордон хотел получить свой кусок пирога. И что было дальше?

— Тед согласился. Он знал, что мэр найдет способ затормозить работы и доставить ему кучу неприятностей. Все уладилось, кафе «Афина» открылось за неделю до начала фестиваля. Все шло хорошо. Покуда Гордона не убили. Брат не убивал мэра, в этом я уверена.

— Сильвия, тебе что-то говорят слова «Черная ночь»?

— «Черная ночь»? — задумалась Сильвия. — Где-то мне это попадалось.

Она заметила на соседнем столике забытый кем-то номер «Орфеа кроникл» и потянулась за ним.

— Ну да, вот. — Она показала на первую полосу газеты. — Так называется пьеса, которую в итоге сыграют на открытии фестиваля.

— Твой брат был как-то связан с бывшим шефом полиции Кирком Харви? — спросила Анна.

— Насколько я знаю, нет. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что загадочные надписи «Черная ночь» появлялись в городе весь год перед первым фестивалем. И такую же надпись нашли на пепелище будущего кафе «Афина» в феврале девяносто четвертого. Ты не знала?

— Нет, не знала. Не забывай, я сюда переехала уже после трагедии, и то не сразу. Я тогда жила в Манхэттене, была замужем, занималась фирмой отца. А когда брат умер, я унаследовала кафе и решила его не продавать. Он так им дорожил. Наняла управляющего, а потом развелась и решила продать компанию отца. Мне хотелось чего-то нового. Окончательно я сюда переехала в 1998 году. Просто я хочу сказать, что знаю не всю эту историю. Например, ничего не слышала про эту «Черную ночь», о которой ты говоришь. Как она связана с пожаром, понятия не имею, зато я знаю, кто поджег дом.

— Кто? — спросила Анна, затаив дыхание.

— Я уже говорила, что Тед в Риджспорте связался с дурной компанией. Там был один тип, Джеремайя Фолд, мелкий бандит, вымогатель и подонок, он вечно к Теду цеплялся. Джеремайя иногда появлялся тут с какими-то странными девицами и зажигал в «Паласе». Прикатывал с полными карманами купюр на громадном мотоцикле, с грохотом, специально глушитель снимал. Шумный, грубый, часто обдолбанный. Устраивал попойки с оргиями, швырял стодолларовые купюры официантам. Владельцу отеля это не нравилось, но он боялся связываться с Джеремайей и пускал его в свое заведение. Однажды Тед решил вмешаться, он тогда еще работал в отеле. Хотел таким образом отблагодарить владельца «Паласа», который дал ему шанс. Когда Джеремайя уехал из отеля, Тед погнался за ним на машине и в конце концов прижал его к обочине, заставил объясниться и сказал, что в «Паласе» ему больше не рады. Но у Джеремайи за спиной сидела девица, он попытался ударить Теда, чтобы выпендриться перед ней, и Тед ему как следует набил морду. Джеремайя был страшно унижен. Через какое-то время заявился к Теду домой с парой здоровенных парней, и те его поколотили. А потом Джеремайя узнал, что Тед собирается открывать кафе «Афина», и потребовал, чтобы тот с ним «делился»: платил комиссионные за спокойную работу строительных фирм, а потом, когда ресторан откроется, процент с доходов. Пронюхал, что дело прибыльное.

— И как повел себя Тед? — поинтересовалась Анна.

— Сначала он отказывался платить. И однажды вечером, в феврале, «Афина» сгорела дотла.

— Джеремайя Фолд отомстил?

— Ага. В ту ночь Тед явился ко мне в три часа ночи. Вот тогда я и узнала, что происходит.

* * *

Ночь с 11 на 12 февраля 1994 года,

квартира Сильвии Тенненбаум в Манхэттене


Сильвию разбудил телефонный звонок. На будильнике было 2.45. Звонил портье снизу: приехал ее брат, срочное дело.

Она впустила его, и когда двери лифта открылись, перед ней предстал бледный как смерть Тед. Он еле стоял на ногах. Она усадила его в гостиной и напоила чаем.

— Кафе «Афина» сгорело. У меня там было все. План работ, все мои бумаги, месяцы труда — все превратилось в дым.

— У архитекторов есть копии? — Сильвия старалась успокоить брата.

— Нет, ты не понимаешь! Все очень серьезно.

Тед достал из кармана мятый листок бумаги. Анонимную записку, которую он нашел под дворником машины, когда выскочил из дому после звонка о бушующем пожаре:

В следующий раз сгорит твой дом.

— Ты хочешь сказать, это поджог? — ужаснулась Сильвия.

Тед кивнул.

— Кто это сделал? — закричала Сильвия.

— Джеремайя Фолд.

— Кто?

Брат рассказал ей все. Как запретил Джеремайе Фолду появляться в «Паласе», как они подрались и к каким последствиям это привело теперь.

— Джеремайя хочет денег, — объяснил Тед. — Много денег.

— Надо сообщить в полицию, — стала умолять его Сильвия.

— Пока невозможно: я знаю Джеремайю, он кому-то заплатил за поджог. Полиция на него если и выйдет, то не сразу. Для меня это кончится лишь одним — суровым наказанием. Он абсолютный псих и готов на все. Будет только хуже: в лучшем случае он спалит все, что у меня есть, в худшем — один из нас будет убит.

— Думаешь, если заплатить, он оставит тебя в покое? — побледнев, спросила Сильвия.

— Не сомневаюсь, — сказал Тед. — Бабло он обожает.

— Так заплати ему пока, — взмолилась сестра. — У нас денег девать некуда. Заплати, у тебя тогда будет время разрядить ситуацию и сообщить в полицию, пока он не взял тебя за горло.

— Наверно, ты права, — согласился Тед.

* * *

— В общем, брат решил платить, по крайней мере пока, чтобы все улеглось, — продолжала Сильвия. — Он очень дорожил рестораном: это была его гордость, его личный успех. Он нанял строителей, указанных Гордоном, и регулярно переводил Джеремайе Фолду крупные суммы, чтобы тот не срывал работы. Поэтому кафе и открылось вовремя.

Анна задумалась. Значит, Тед Тенненбаум с февраля по июль 1994 года переводил деньги не Гордону, а Джеремайе Фолду.

— Ты полиции тогда рассказывала про все это? — спросила она Сильвию.

— Нет, — вздохнула та.

— Почему?

— Брата стали подозревать в этих убийствах. Потом он вдруг пропал и в конце концов погиб, когда уходил от полиции. Мне не хотелось навешивать на него еще и это. Но одно я точно знаю: если бы его не убили, я бы выяснила у него все, что не давало мне покоя.

* * *

Пока Анна с Сильвией Тенненбаум сидели в кафе «Афина» на Мейн-стрит, Элис таскала Стивена Бергдорфа по магазинам.

— Надо было брать с собой вещи, а не дурить. Теперь все приходится покупать! — пилила она его в ответ на все возражения.

Перед дверью в бельевую лавку он вдруг встал столбом на тротуаре.

— У тебя все необходимое с собой, — заметил он. — Незачем сюда заходить.

— Подарок мне, подарок тебе, — потребовала Элис, вталкивая его внутрь.

Они чуть-чуть разминулись с Кирком Харви. Тот прошел мимо магазина и остановился у кирпичной стены. Вытащил из сумки банку с клеем и кисть и наклеил только что отпечатанное объявление.

КАСТИНГ

на роли в знаменитейшем спектакле


ЧЕРНАЯ НОЧЬ


Гениальный и прославленный режиссер

ИЩЕТ:

АКТЕРОВ — С ОПЫТОМ И БЕЗ ОПЫТА


Мировой успех обеспечен!

Слава гарантирована всем!

Невероятные гонорары!


Прослушивание в понедельник, 14 июля, в 10.00

в Большом театре Орфеа


ВНИМАНИЕ!

РОЛЕЙ НА ВСЕХ НЕ ХВАТИТ!!!


Подарки и подношения принимаются и даже приветствуются!

В нескольких сотнях метров оттуда на объявление наткнулись Джерри и Дакота Райс, прогуливавшиеся по Мейн-стрит.

— Прослушивание на роли в спектакле, — прочел Джерри. — Давай попробуем? Ты, когда была поменьше, мечтала стать актрисой.

— Уж точно не в дебильной пьесе, — отозвалась Дакота.

— Попытка не пытка, там видно будет, — ответил Джерри, изо всех сил стараясь изобразить восторг.

— Тут написано, что прослушивание в понедельник, — заныла Дакота. — Мы сколько будем торчать в этой жопе мира?

— Понятия не имею, Дакота, — рассердился Джерри. — Сколько нужно. И не начинай, пожалуйста, мы только что приехали. Ты чем-то другим собиралась заниматься? Может, в университет поступать? Ах нет, совсем забыл, ты же никуда не записалась.

Дакота надулась и двинулась вперед, не дожидаясь отца. Они оказались перед книжной лавкой Коди. Дакота вошла и завороженно уставилась на стеллажи. Заметила на столе словарь, схватила его и стала листать. Цепочки слов, одно определение влекло за собой другое. Она почувствовала, что за спиной стоит отец, и сказала:

— Я так давно не видела словарей.

Схватив словарь, она начала рыться в романах. К ней подошел Коди:

— Ты ищешь что-то конкретное?

— Хороший роман, — ответила Дакота. — Я уже сто лет ничего не читала.

Он заметил у нее под мышкой словарь и улыбнулся:

— Но вот это не роман.

— Это гораздо лучше. Я его возьму. Не припомню, когда в последний раз держала в руках бумажный словарь. Обычно я пишу только на компьютере, и ошибки правит текстовый редактор.

— Ну и времена, — вздохнул Коди.

Она кивнула:

— Когда я была маленькая, я участвовала в конкурсах правописания, где слова по буквам произносят. Меня отец тренировал. Мы все время читали слова по буквам, мама просто с ума сходила. Когда-то я часами могла читать словарь и запоминать, как пишутся самые сложные слова. Попробуйте, спросите какое-нибудь слово.

Она протянула словарь Коди, глядевшему на нее с веселым интересом. Тот взял, раскрыл его наудачу, пробежал глазами страницу и спросил:

— Голосистолический.

— Ну, это легко: г-о-л-о-с-и-с-т-о-л-и-ч-е-с-к-и-й.

Тот озорно улыбнулся:

— Ты и вправду читала словарь?

— Ой, целыми днями.

Она засмеялась и внезапно словно осветилась изнутри.

— Ты откуда приехала? — спросил Коди.

— Из Нью-Йорка. Меня зовут Дакота.

— А я Коди.

— Какой у вас магазин замечательный, Коди. Когда-то я хотела стать писателем.

На этих словах она вдруг помрачнела.

— Когда-то? — переспросил Коди. — А что тебе мешает? Тебе, наверно, и двадцати еще нет.

— У меня больше не получается писать.

— Больше? Что ты хочешь сказать?

— Больше не получается, с тех пор как я сделала одну очень страшную вещь.

— Что же ты такое сделала?

— Это слишком страшно, чтобы рассказывать.

— Ты могла бы про это написать, — предложил Коди.

— Знаю, мне психотерапевт все время твердит. Но оно из меня не выходит. Вообще ничего не выходит. Я внутри совсем пустая.


В тот вечер Джерри с Дакотой ужинали в кафе «Афина». Джерри знал, что Дакоте всегда нравилось это заведение, и повел ее туда в надежде сделать ей приятное. Но она весь вечер дулась.

— Зачем мы сюда приперлись? — наконец спросила она, ковыряя вилкой спагетти с морепродуктами.

— Я думал, тебе здесь нравится, — оправдывался отец.

— Я про Орфеа. Зачем ты меня сюда притащил?

— Думал, тебе тут будет лучше.

— Думал, что мне тут будет лучше? Или хотел продемонстрировать, как я тебя достала, и напомнить, что из-за меня ты потерял дом?

— Дакота, что за ужасы ты говоришь!

— Я и так знаю, что испортила тебе жизнь!

— Дакота, хватит без конца есть себя поедом, ты должна двигаться вперед, ты должна поправиться.

— Ты что, не понимаешь? Я никогда не смогу поправить то, что сделала, папа! Ненавижу этот город, все ненавижу, ненавижу жить!

Она не смогла сдержать слезы и скрылась в туалете, чтобы никто не видел, как она плачет. Вышла оттуда не скоро, минут через двадцать, и попросила отца отвезти ее обратно в «Палас».

Джерри не заметил, что в каждой из двух спален их люкса был мини-бар. Дакота, стараясь не шуметь, открыла дверцу, взяла стакан и достала из холодильничка крошечную бутылку водки. Отпила несколько глотков. Потом порылась в бельевом ящике и вынула оттуда ампулу кетамина. Лейла говорила, что такая упаковка практичнее, чем порошок, и прятать ее легче.

Дакота отломила кончик ампулы, вылила содержимое в стакан, размешала пальцем и залпом проглотила.

Через несколько минут она почувствовала, как ее охватывает умиротворение. Она стала легче. Счастливее. Она вытянулась на кровати и стала смотреть, как побелка на потолке начинает медленно идти трещинками и под ней проступает чудесная фреска: она узнала дом в Орфеа, и ей захотелось по нему побродить.

* * *

Орфеа, июль 2004 года


За завтраком в летнем домике, который снимали Райсы, царило радостное оживление.

— «Акупунктура», — произнес Джерри с хитрым видом.

Девятилетняя Дакота задрала нос, состроив озорную мордочку; на лице матери, не сводившей с нее глаз, расцвела восхищенная улыбка. Потом девочка решительно схватила ложку, плававшую в миске с молоком, и, зачерпнув, стала доставать из него хлопья в форме букв, медленно проговаривая:

— А-к-у-п-у-н-к-т-у-р-а.

Одновременно она выкладывала соответствующую буковку на тарелку рядом. Потом, довольная, оглядела результат.

— Браво, дорогая! — восхитился отец.

Мать со смехом захлопала в ладоши:

— Как ты это делаешь?

— Не знаю, мам. У меня как будто фотография слова в голове, и обычно она правильная.

— Давай еще раз попробуем, — предложил Джерри. — Инкарвиллея.

Дакота закатила глаза, вызвав взрыв веселья у родителей, и попыталась выложить буквы слова. Не хватало только одного «л».

— Почти угадала! — поздравил ее отец.

— По крайней мере, узнала новое слово, — философски заметила Дакота. — Теперь больше не ошибусь. А можно я пойду в бассейн?

— Иди надевай купальник, — улыбнулась мать.

Девочка с радостным криком выскочила из-за стола и скрылась в коридоре. Джерри проводил ее нежным взглядом, а Синтия, воспользовавшись минутой покоя, уселась к мужу на колени.

— Спасибо, любимый, ты гениальный муж и отец.

— Тебе спасибо, ты совершенно невероятная.

— Даже представить себе не могла, что можно быть такой счастливой. — Сильвия смотрела на него сияющими любовью глазами.

— Я тоже. Нам так повезло, — подхватил Джерри.

Джесси Розенберг

Воскресенье, 13 июля 2014 года

13 дней до открытия фестиваля


В то воскресенье Дерек и Дарла пригласили нас с Анной к себе искупаться в их бассейне. Мы первый раз собирались вместе просто так, а не ради расследования. А я вообще впервые за очень долгое время проводил вечер у Дерека дома.

Главная цель приглашения состояла в том, чтобы мы расслабились, попивая пиво. Но Дарла на минуту отлучилась, дети возились в воде, и мы не удержались и снова заговорили о деле.

Анна пересказала нам свой разговор с Сильвией Тенненбаум. Потом пояснила, что на Теда давил, с одной стороны, мэр Гордон, который навязывал ему строительные фирмы по своему выбору, а с другой — Джеремайя Фолд, местный криминальный авторитет, которому взбрело в голову его шантажировать.

— «Черная ночь» может быть как-то связана с Джеремайей Фолдом. Это он поджег кафе «Афина» в феврале девяносто четвертого, чтобы надавить на Теда и заставить его платить.

— Может, «Черная ночь» — это название преступной банды? — предположил я.

— Надо проверить эту версию, Джесси, — отозвалась Анна. — Я не успела заскочить на службу и нарыть побольше про этого Джеремайю Фолда. Знаю только то, что поджог убедил Теда заплатить.

— Значит, все перечисления, которые мы тогда обнаружили на счетах Тенненбаума, на самом деле предназначались этому Джеремайе? — догадался Дерек.

— Да, — кивнула Анна. — Тенненбаум хотел быть уверенным, что Джеремайя даст ему спокойно завершить работы и «Афина» откроется к фестивалю. А поскольку мы теперь знаем, что Гордон брал откаты со строительных фирм, становится понятно, откуда у него в это время взялись деньги. Он наверняка потребовал комиссионные с фирм, занятых на строительстве кафе «Афина», сказал, что эти заказы они получили только благодаря ему.

— А если Гордон и Джеремайя Фолд были как-то связаны? — произнес Дерек. — Могли быть у мэра связи среди местного криминала?

— Вы в свое время не рассматривали такой вариант? — спросила Анна.

— Нет, — ответил Дерек. — Мы думали, что мэр — просто продажный политик. Нам и в голову не приходило, что он может собирать дань на всех уровнях.

— Предположим, что «Черная ночь» — название преступной группировки, — продолжала Анна. — А что, если эти надписи, появлявшиеся на стенах Орфеа за несколько месяцев до убийств, предвещали убийство мэра? Убийца оставил подпись, все это видели и знали, но никто не заметил?

— То, чего никто не увидел! — воскликнул Дерек. — То, что было у нас перед глазами, а мы не заметили! Что скажешь, Джесси?

— В таком случае это должно означать, что Кирк Харви расследовал дела этой группировки, — подумав, ответил я. — И что он все знал. Наверно, поэтому и забрал с собой досье.

— Вот этим нам и надо заняться завтра в первую очередь, — предложила Анна.

— Меня одно смущает, — заметил Дерек. — Почему Тед Тенненбаум ни слова нам не сказал о том, что у него вымогает деньги этот Джеремайя Фолд? Мы же его спрашивали про списания со счета.

— Боялся последствий? — задумалась Анна.

Дерек поморщился:

— Может, и так. Но если мы прохлопали эту историю с Джеремайей Фолдом, значит, могли прохлопать и что-то еще. Надо бы заново пересмотреть весь контекст этой истории, выяснить, что писали тогда местные газеты.

— Я могу попросить Майкла Берда подготовить нам все архивные материалы об этих убийствах, какие у него есть.

— Хорошая мысль, — одобрил Дерек.


Вечером мы остались на ужин. Дерек, как всегда по воскресеньям, заказал пиццу. Когда мы все рассаживались на кухне, Анна заметила фотографию на стене: Дарла, Дерек, Наташа и я стояли перед «Маленькой Россией», закрытой строительными лесами.

— Что это за «Маленькая Россия»? — простодушно спросила Анна.

— Ресторан, который так и не открылся, — ответила Дарла.

— Ты любишь готовить? — поинтересовалась Анна.

— Когда-то только этим и жила.

— А кто эта девушка с тобой, Джесси? — Анна указала на Наташу.

— Наташа, — ответил я.

— Твоя тогдашняя невеста?

— Да, — кивнул я.

— Ты мне так и не сказал, что между вами произошло…

Дарла, поняв по нескончаемым вопросам Анны, что та ничего не знает, произнесла, покачав головой:

— Господи, Джесси, значит, ты ничего ей не рассказывал?

* * *

В «Палас дю Лак» Стивен Бергдорф и Элис устроились на шезлонгах у бассейна. День выдался на редкость жаркий, среди купальщиков, освежавшихся в воде, барахтался Мита Островски. Окончательно размокнув, он выбрался из воды и направился к своему шезлонгу обсыхать. И с ужасом обнаружил, что ровно на соседнем шезлонге расположился Стивен Бергдорф, натирающий кремом для загара спину какого-то юного создания, явно не жены.

— Стивен! — воскликнул Островски.

— Мита? — поперхнулся Бергдорф, увидев перед собой фигуру критика. — Что вы тут делаете?

Он, конечно, видел Островски на пресс-конференции, но никак не предполагал, что тот может поселиться в «Паласе».

— Позвольте и вам задать тот же вопрос, Стивен. Я уезжаю из Нью-Йорка, хочу пожить спокойно, а тут опять вы!

— Я приехал разузнать про загадочный спектакль, который тут будут играть.

— Я здесь был раньше вас, Стивен, так что возвращайтесь в Нью-Йорк и вообще валите отсюда.

— Мы ездим, куда хотим, у нас демократия, — сухо ответила Элис.

Островски узнал ее: она работала в журнале.

— Ну и ну, Стивен, — присвистнул он, — вижу, вы отлично сочетаете работу с удовольствием. Ваша жена, наверно, очень довольна.

Он собрал свои вещи и в ярости удалился. Стивен побежал за ним:

— Подождите, Мита…

— Не волнуйтесь, Стивен, — пожал плечами Островски, — я ничего не скажу Трейси.

— Я не о том. Я хотел сказать, что виноват перед вами. Мне очень жаль, что я с вами так обошелся. Я… я в тот момент был не в себе. Простите, пожалуйста.

Островски показалось, что Бергдорф говорит искренне. Извинения тронули его.

— Спасибо, Стивен.

— Вот уж не за что, Мита. Вас сюда прислал «Нью-Йорк таймс»?

— О боги, нет, конечно, я теперь безработный. Кому нужен старомодный критик?

— Вы великий критик, Мита, вас любая газета с руками оторвет.

Островски пожал плечами, потом вздохнул:

— Может, в этом-то и проблема.

— Это почему?

— Со вчерашнего дня меня преследует одна мысль: мне хочется пойти на прослушивание для участия в «Черной ночи».

— А что вам мешает?

— Но это же невозможно! Я литературный и театральный критик! Значит, я не могу ни писать, ни играть сам!

— Мита, я вас что-то не понимаю…

— Стивен, да напрягите же мозги, ради бога! И скажите, с какого перепугу театральный критик станет играть в спектакле? Вы можете себе представить, чтобы литературные критики писали романы, а писатели — рецензии? Можете вообразить, чтобы Дон Делилло писал рецензию для «Нью-Йоркера» про новую пьесу Дэвида Мэмета? А Поллок критиковал последнюю выставку Ротко в «Нью-Йорк таймс»? Чтобы Джефф Кунс громил в «Вашингтон пост» последнюю работу Дэмьена Хёрста? Вы можете вообразить Спилберга, который в рецензии на последний фильм Копполы напишет в «Лос-Анджелес таймс»: «Не ходите на это говно, это жесть кромешная»? Поднимется страшный скандал, все будут кричать о необъективности, и совершенно правильно: нельзя критиковать тот вид искусства, которым занимаешься сам.

Бергдорф, уловив наконец ход мысли Островски, позволил себе заметить:

— Формально вы больше не критик, Мита, ведь я вас уволил.

Лицо Островски просияло: Бергдорф был прав. Бывший критик немедленно поднялся к себе в номер и достал номера «Орфеа кроникл», посвященные исчезновению Стефани Мейлер.

А если в книге судеб написано, что мне суждено оказаться по другую сторону стены? — думал Островски. А если Бергдорф, уволив его, вернул ему свободу? А если все это время он, сам того не ведая, был творцом?

Он вырезал нужные статьи и разложил их на кровати. С ночного столика на него смотрела фотография Меган Пейделин.


Вернувшись к бассейну, Стивен с упреком сказал Элис:

— Не цепляйся к Островски, он тебе ничего не сделал.

— А почему нет? Ты видел, с каким презрением он на меня смотрит? Как будто я проститутка. В следующий раз скажу ему, что это я его уволила.

— Не смей никому говорить, что это ты потребовала его уволить! — рассердился Стивен.

— Но это же правда, Стиви!

— Ну да, из-за тебя я по уши в дерьме.

— Из-за меня? — оскорбилась Элис.

— Да, из-за тебя и твоих идиотских подарков! Мне звонили домой из банка, и жена скоро обнаружит, что у меня проблемы с баблом, это только вопрос времени.

— У тебя проблемы с деньгами, Стивен?

— Естественно! — вне себя рявкнул Бергдорф. — Ты не видишь, сколько мы тратим? У меня на счетах пусто, я в долгах, как последний мудак!

Элис грустно взглянула на него.

— Ты мне никогда не говорил, — упрекнула она его.

— Что не говорил?

— Что подарки, которые ты мне дарил, тебе не по средствам.

— А что бы это изменило?

— Все! — вспылила Элис. — Это бы все изменило! Мы были бы осмотрительнее. Не разъезжали бы по «Паласам»! Ну, Стиви, как же так… Я думала, ты завсегдатай в «Плазе», видела, что ты все покупаешь и покупаешь, мне казалось, что у тебя есть деньги. Мне даже в голову не приходило, что ты живешь в кредит. Почему ты мне не сказал?

— Потому что мне было стыдно.

— Стыдно? Чего ты стыдился? Стиви, я все-таки не проститутка и не мерзавка. Я с тобой не для того, чтобы получать подарки или доставлять тебе неприятности.

— Тогда почему ты со мной?

— Да потому что я тебя люблю! — закричала Элис.

Она смотрела на Стивена в упор, по щеке у нее катилась слеза.

— Ты меня не любишь? — всхлипывая, продолжала она. — Ты на меня злишься, да? Потому что ты из-за меня в дерьме?

— Я тебе вчера уже говорил в машине, Элис, наверно, нам обоим стоит подумать, взять паузу, — осторожно предложил Стивен.

— Нет, не уходи от меня!

— Я хочу сказать…

— Уйди от жены! — взмолилась Элис. — Если ты меня любишь, уйди от жены. Только не бросай меня. У меня есть только ты, Стивен. Никого, кроме тебя. Если ты уйдешь, у меня никого не останется.

Она рыдала в голос, тушь размазалась по щекам. Все вокруг смотрели на них. Стивен поспешил ее успокоить:

— Элис, ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Нет, не знаю! Скажи мне! Покажи, как ты меня любишь! Не надо уезжать прямо завтра, останемся здесь еще на несколько дней, напоследок. Почему бы тебе не сказать в журнале, что мы пойдем на прослушивание и подготовим статью о пьесе изнутри? Репортаж из-за кулис спектакля, о котором все будут говорить! Тогда тебе оплатят расходы. Пожалуйста! Хоть на пару дней.

— Хорошо, Элис, — обещал ей Стивен. — Останемся еще на понедельник и вторник, сходим на прослушивание. И напишем вместе статью для журнала.

* * *

После ужина, дома у Дерека и Дарлы.

На город опустилась ночь. Анна с Дереком убирали со стола. Дарла курила на улице, у бассейна. Я подсел к ней. Жаркий воздух полнился трелями сверчков.

— Ты только взгляни на меня, Джесси, — саркастически произнесла Дарла. — Собиралась свой ресторан открывать, а теперь заказываю пиццу по воскресеньям.

Я чувствовал, что она расстроена, и попытался ее подбодрить:

— Пицца — это просто традиция.

— Нет, Джесси. И ты это знаешь. Я устала. Устала от этой жизни, от ненавистной работы. Знаешь, что я себе говорю, когда прохожу мимо какого-нибудь ресторана? «Он мог бы быть моим». А вместо этого горбачусь сиделкой. И Дерек ненавидит свою работу. Двадцать лет ненавидит. А в последнюю неделю, когда вместе с тобой снова занимается расследованием, опять на коне, сияет и глядит именинником.

— Это его призвание, Дарла. Дерек — потрясающий детектив.

— Джесси, он больше не может быть копом. Тем более после всего, что случилось.

— Тогда пусть выйдет в отставку и займется чем-то другим! На пенсию он заработал.

— Мы за дом еще не все выплатили.

— Так продайте его! Дети через пару лет все равно разъедутся по университетам. Найдите спокойный угол, подальше от этих городских джунглей.

— И что мы там будем делать? — безнадежным голосом спросила Дарла.

— Жить, — ответил я.

Она молча смотрела в одну точку. На ее лице плясали отблески бассейна.

— Пошли, — наконец сказал я. — Хочу тебе кое-что показать.

— Что именно?

— Проект, над которым я работаю.

— Какой проект?

— Ради которого я скоро уйду из полиции. Я не хотел тебе говорить, пока не все готово. Пошли.

Мы сели в машину, оставив Дерека с Анной дома. Двинулись в сторону Куинса, потом свернули на Риго-парк. Когда машина остановилась на нужной улочке, Дарла поняла. Она вышла из машины и оглядела домик:

— Ты взял его в аренду?

— Да. Там была какая-то галантерейная лавка, она закрылась. Я перекупил аренду по дешевке. Скоро начну работы.

Она смотрела на вывеску, завешенную тканью.

— Только не говори, что…

— Вот именно, — ответил я. — Постой тут секунду.

Я вошел внутрь и зажег вывеску. Нашел лестницу, вынес ее наружу, дотянулся до парусины и сорвал ее. И в ночи засияли буквы:

МАЛЕНЬКАЯ РОССИЯ

Дарла не говорила ни слова. Мне стало не по себе.

— Смотри, у меня сохранилась ваша красная книга со всеми рецептами, — показал я ей драгоценный сборник, который вынес вместе с лестницей.

Дарла по-прежнему не произносила ни звука. Я снова попытался ее расшевелить:

— Правда, кулинар из меня тот еще. Я буду делать гамбургеры. Больше ничего не умею. Гамбургеры с Наташиным соусом. Может, ты бы помогла мне, Дарла? Открыли бы ресторан вместе. Это выглядит странновато, знаю, но…

— Странновато? — воскликнула она. — Это безумие, вот это что такое! Ты спятил, Джесси! Зачем ты это сделал?

— Чтобы все поправить, — тихо сказал я.

— Джесси, нельзя здесь ничего поправить! — в голос зарыдала она. — Слышишь? Того, что случилось, не поправит никто!

И в слезах кинулась бежать в ночь.

— 3. Прослушивание

Понедельник, 14 июля — среда, 16 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Понедельник, 14 июля 2014 года

12 дней до открытия фестиваля


В то утро мы с Дереком сидели в уголке ресторана «Палас дю Лак», наблюдая издали за Кирком Харви. Тот только что пришел на завтрак.

В зале появился Островски, заметил его и уселся за его столик.

— К сожалению, кто-то уйдет обиженным, нынче утром отобраны будут не все, — сказал Харви.

— Прости, Кирк, что?

— Я не с тобой разговариваю, Островски! Я обращаюсь к оладьям, они не пройдут отбор. И овсянка не пройдет. Картошка тоже останется за бортом.

— Кирк, это всего лишь завтрак.

— Нет, дубина ты стоеросовая! Это гораздо больше, чем завтрак! Я должен подготовиться и отобрать лучших актеров Орфеа!

К их столику подошел официант, принять заказ. Островски спросил кофе и яйцо всмятку. Официант повернулся к Кирку, но тот лишь молча воззрился на него. Тогда официант спросил:

— А вам что принести?

— Кем этот тип себя вообразил? — заорал Кирк. — Я вам запрещаю ко мне обращаться! Я не кто-нибудь, я великий режиссер! По какому праву всякая мелкая сошка со мной фамильярничает?

— Простите, сэр, мне очень жаль. — Официант был явно растерян и расстроен.

— Позовите директора! — потребовал Харви. — Со мной имеет право говорить только директор отеля.

Разговоры в ресторане смолкли, ошарашенные посетители уставились на Кирка. К столику уже спешил директор.

— Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, — отчеканил Харви.

— Великий Кирк Харви желает яиц по-королевски и черной икры, — повторил директор подчиненному.

Официант записал заказ, и в зале снова воцарился покой.

У меня зазвонил телефон. Анна ждала нас у себя в кабинете. Когда я сказал, где мы с Дереком находимся, она велела нам скорей уходить:

— Вам нельзя там быть. Если дойдет до мэра, у нас у всех будут проблемы.

— Этот Харви — ходячий анекдот, а все его принимают всерьез, — пожаловался я.

— Тем более надо сосредоточиться на расследовании, — заключила Анна.

Она была права. Мы вышли из ресторана и отправились к ней наводить справки о Джеремайе Фолде. Оказалось, что он разбился на мотоцикле 16 июля 1994 года, то есть за две недели до убийства Гордона.

К нашему величайшему изумлению, Джеремайя ни разу не привлекался к суду. Все, что было в его деле, — это расследование, начатое АТО, Федеральным бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия; но и оно, судя по всему, ни к чему не привело. Мы связались с полицией Риджспорта, чтобы разузнать побольше, но сотрудник, с которым мы разговаривали, ничем не смог нам помочь. «У нас на Фолда ничего нет», — уверенно сказал он. Значит, гибель Фолда не вызвала подозрений.

— Джеремайя Фолд погиб до убийства Гордонов, значит, он не мог быть замешан в этом преступлении, — сказал Дерек.

— А я проверил по картотеке ФБР, — добавил я. — Преступная группировка под названием «Черная ночь» там не числится. Значит, наше дело не связано ни с какими-то притязаниями, ни с организованной преступностью.

Так или иначе, мы могли с чистой совестью отказаться от версии с Джеремайей Фолдом. Оставалось найти заказчика книги Стефани.

Дерек притащил коробки с газетами.

— Объявление, после которого Стефани Мейлер встретилась с заказчиком книги, наверняка было напечатано в газете, — пояснил он нам с Анной. — В разговоре, который она описывает, заказчик упоминает, что давал его двадцать лет подряд.

И он прочел вслух отрывок из текста Стефани:

Объявление затерялось между рекламой сапожника и анонсом китайского ресторана, предлагавшего шведский стол меньше чем за 20 долларов.


ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

— То есть эта публикация наверняка повторялась, — продолжал Дерек. — Стефани, кажется, была подписана только на одну газету: на ежемесячник филологического факультета университета Нотр-Дам, который она окончила. Вот, нам подобрали все номера за последний год.

— Она могла прочитать объявление случайно, — возразила Анна. — Кто-то мог оставить газету в кафе, или на сиденье в метро, или в приемной у врача.

— Может, и так, — ответил Дерек, — а может, и нет. Если найдем объявление, установим и заказчика. Узнаем наконец, кто был за рулем фургона Теда Тенненбаума.


В Большом театре собралась изрядная толпа, все хотели пройти прослушивание. Дело шло удручающе медленно. Кирк Харви сидел за столом на сцене и приглашал кандидатов попарно. Они должны были произнести реплику из первой сцены пьесы, написанную на каком-то жалком листочке; претендентам на роли приходилось передавать его друг другу.

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят. По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Молодая женщина: Что случилось?

Полицейский: Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Претенденты бестолково толпились у сцены, ожидая от Кирка Харви указания подняться. Тот выкрикивал противоречивые команды: сперва надо было взбираться по правой лесенке, потом по левой, то надо было здороваться до подъема на сцену, то, поднявшись, ни в коем случае не здороваться, иначе Кирк заставлял повторить всю процедуру подъема с самого начала. Затем актеры должны были разыграть сцену. Приговор звучал немедленно: Харви кричал «Бездарь!», и это означало, что кандидат должен немедленно скрыться с глаз маэстро.

Некоторые возражали:

— Как вы можете судить о людях по одной строчке?

— Не стойте над душой, вон отсюда! Режиссер здесь я.

— Можно еще раз попробовать? — попросил несчастный претендент.

— Нельзя! — рявкнул Харви.

— Но мы столько часов ждем, а всего-то одну строчку читаем.

— Слава — это не для вас, ваше место на обочине жизни! А теперь катитесь отсюда, чтобы глаза мои вас больше не видели!


Дакота валялась на диване в гостиной 308-го номера люкс «Палас дю Лак». Отец устанавливал на письменном столе ноутбук и одновременно разговаривал с дочерью.

— Может, все-таки пойдем на это прослушивание к спектаклю? — предложил Джерри. — Занялись бы чем-то с тобой вдвоем.

— Пффф! Театр — говно, — отозвалась Дакота.

— Зачем ты говоришь такие вещи! А как же чудесная пьеса, которую ты написала? Ее должна была играть школьная труппа!

— Но так и не сыграла, — напомнила Дакота. — С тех пор мне на театр наплевать.

— Подумать только, а в детстве ты была такая любознательная! — с сожалением сказал Джерри. — Что за проклятое поколение, только и сидите в телефонах да соцсетях! Читать не читаете, ничего вам не интересно, только обед свой фотографируете. Ну и времена!

— Чья бы корова мычала, нотации он мне будет читать, — возразила Дакота. — Это твои тухлые передачи превращают людей в мудаков!

— Дакота, не груби, пожалуйста.

— В общем, обойдемся как-нибудь без твоей пьесы. Если нас возьмут, мы отсюда до августа не выберемся.

— Тогда что ты хочешь делать?

— Ничего, — скривилась Дакота.

— На пляж хочешь?

— Нет. Мы когда в Нью-Йорк вернемся?

— Не знаю, Дакота, — рассердился Джерри. — Я правда не хочу с тобой ссориться, но не могла бы ты хоть немножко постараться? Мне, представь себе, тоже есть чем заняться, вместо того чтобы тут сидеть. У «Канала 14» нет яркой передачи на осень, и…

— Так давай свалим, — перебила его Дакота. — Возвращайся и делай все, что тебе нужно.

— Нет. Я договорился, что буду руководить отсюда. Между прочим, у меня сейчас начинается видеоконференция.

— Ну конечно, вечно тебя вызывают, вечно одна работа! Больше тебя вообще ничего не интересует.

— Дакота, тут дел на десять минут! Я же всегда готов побыть с тобой, согласись. Дай мне ровно десять минут, потом будем делать все, что ты хочешь.

— Я ничего не хочу, — пробурчала Дакота, встала и закрылась в своей комнате.

Джерри вздохнул и включил камеру на компьютере: пора было начинать рабочий сеанс видеосвязи с сотрудниками.


За 250 километров оттуда, в самом центре Манхэттена, участники совещания, набившись в конференц-зал на 53-м этаже небоскреба «Канала 14», болтали в ожидании начала.

— А где патрон? — спросил кто-то.

— В Хэмптонах.

— Ничего себе, прохлаждается, пока мы тут пашем как лошади! Мы горбатимся, а он знай денежки гребет.

— У него, кажется, какие-то неприятности с дочкой, — сказала женщина, дружившая с ассистенткой Джерри. — То ли ширяется, то ли что-то вроде.

— Богатые детки все такие. Чем меньше забот, тем больше с ними проблем.

Внезапно связь установилась, все замолчали. На настенном экране появилось лицо шефа. Все повернулись к нему и поздоровались.

Первым взял слово креативный директор:

— Джерри, по-моему, мы на верном пути. Мы подготовили проект, сразу получивший одобрение на всех уровнях: реалити-шоу о жизни семьи толстяков, которые безуспешно пытаются сбросить вес. Идея придется по вкусу любой аудитории, тут каждый найдет что-то для себя: можно отождествлять себя с ними, можно переживать за них, а можно и смеяться над ними. Мы провели фокус-группы. Судя по результатам, тема сработает.

— О, годится! — обрадовался Джерри.

Креативный директор передал слово менеджеру проекта:

— Мы подумали, что у семейства толстяков может быть коуч, красавчик-тренер, сплошные мускулы, жесткий и злой. Но со временем выяснится, что он сам раньше был толстяком и сумел спустить свои жиры. Эдакий неоднозначный персонаж, публика таких любит.

— Кроме того, он привнесет конфликтное начало, чтобы серии были не похожи одна на другую, — уточнил креативный директор. — Мы уже придумали две-три ударных сцены. Например, понурый толстяк, плача, лопает шоколадное мороженое, а коуч слушает его нытье и одновременно отжимается и делает упражнения на пресс, чтобы стать еще красивее и мускулистее.

— По-моему, очень хорошая идея, — отозвался Джерри, — только не переборщите: насколько я вижу, выходит слишком много пафоса и мало конфликта. А зритель предпочитает конфликт. От сплошного нытья он заскучает.

— Такой поворот мы тоже предусмотрели, — обрадовался креативный директор, снова перехватывая микрофон. — Чтобы было больше конфликта, мы придумали такой вариант: поселим в одном доме отдыха два семейства. Одно будет суперспортивное: родители и дети, сильные, здоровые, едят одни вареные овощи, ничего жирного. Другое — наши толстяки, валяются целый день перед телевизором и жрут пиццу. Два разных образа жизни, острый антагонизм. Спортсмены говорят толстякам: «Эй, парни, пошли с нами на гимнастику, потом пойдем есть тапиоку!» А толстяки шлют их куда подальше: «Нет уж, спасибо, лучше мы поваляемся на диване, будем объедаться начос с сыром и запивать газировкой!»

Присутствующие единодушно одобрили идею. Но тут слово взял директор юридического отдела:

— Есть одна загвоздка: если мы будем заставлять толстяков по-свински обжираться, у них может случиться диабет, и нам же придется оплачивать им лечение.

Джерри жестом отмахнулся от этой проблемы:

— Подготовьте такой договор, чтобы у них ни единой лазейки не было.

Сотрудники юридического отдела немедленно бросились записывать. Теперь настал черед директора по маркетингу:

— Марка чипсов «Грасситос» отнеслась к проекту с энтузиазмом и выразила намерение его поддержать. Они готовы взять на себя часть расходов, но при условии, что в нескольких сериях прозвучит идея, что чипсы помогают сбросить вес. Хотят отмыть репутацию после скандала с ядовитыми яблоками.

— С ядовитыми яблоками? Это еще что? — спросил Джерри.

— Несколько лет назад «Грасситос» обвинили в том, что из-за их продукции дети в школьных столовых толстеют, и они спонсировали бесплатную раздачу яблок в самых бедных школах в окрестностях Нью-Йорка. Но фрукты оказались набиты пестицидами, и дети заболели раком. Четыреста больных детишек чью угодно репутацию похоронят.

— Ох ты, ничего себе, — огорчился Джерри.

— Ну, им еще повезло, — уточнил директор по маркетингу. — Детки оказались из самых бедных кварталов, у родителей, по счастью, не было денег на судебное разбирательство. Некоторые из этих ребятишек и врачей-то в глаза не видели.

— «Грасситос» просит, чтобы мускулистые герои тоже ели чипсы. Надо, чтобы у зрителя возникла связь между мускулами и чипсами. Еще они бы хотели, чтобы коуч или спортивное семейство были латиносами. Для них это очень важный рынок, они хотят его расширять. У них уже и слоган готов: Латинос любит «Грасситос».

— Отлично, мне нравится, — сказал Джерри, — но надо сперва выяснить, сколько они хотят вложить и имеет ли нам смысл с ними связываться.

— А мускулистые латиносы тоже годятся? — спросил директор по маркетингу.

— Да-да, конечно, — подтвердил Джерри.

— Нам нужны латиносы! — гаркнул креативный директор. — Кто-нибудь записывает?

Уткнувшись в экран в своем номере люкс в «Палас дю Лак», Джерри не заметил, что Дакота вышла из комнаты и стоит у него за спиной. Она поглядела на него, убедилась, что он целиком поглощен своим совещанием, и пошла прочь из номера. Побродила по коридору, не зная, куда себя деть. За дверью 310-го номера Островски готовился к прослушиванию, читал монологи из классических пьес. Из номера 312, где жили Бергдорф и Элис, доносились звуки бурного соития, и она хмыкнула. В конце концов она решила уехать из отеля. Потребовала у парковщика отцовский «порше» и отправилась в Орфеа. Свернула на Оушен-роуд, двинулась вдоль вереницы домов в сторону пляжа. Сердце у нее колотилось. Вскоре показался их бывший летний дом, где они когда-то были так счастливы вместе. Она остановилась у крыльца и долго смотрела на кованую надпись: райский сад.

Слезы не заставили себя ждать. Она разрыдалась, уткнувшись головой в руль.

* * *

— Джесси! — улыбнулся Майкл Берд, когда я появился в дверях его кабинета. — Чему обязан удовольствием вас видеть?

Пока Анна с Дереком у нее кабинете копались в газетах университета Нотр-Дам, я отправился в редакцию «Орфеа кроникл», раздобыть статьи тех лет об убийстве.

— Мне нужен архив газеты, — сказал я Майклу. — Могу я попросить вас помочь, не оповещая об этом читателей завтрашнего выпуска?

— Разумеется, Джесси, — обещал он. — До сих пор не могу себе простить, что злоупотребил вашим доверием. Это непрофессионально. Знаете, у меня все время прокручивается в голове одна и та же пленка: мог ли я защитить Стефани?

В его глазах стояла печаль. Он неотрывно смотрел на письменный стол Стефани, прямо напротив. На столе все осталось, как было при ней.

— Вы ничего не могли сделать, Майкл, — попытался я его подбодрить.

Он пожал плечами и отвел меня в подвал, в архив.

Майкл оказался ценным помощником: он отбирал со мной нужные номера «Орфеа кроникл», искал полезные статьи и ксерокопировал их. Заодно я спросил его насчет Джеремайи Фолда: Майкл знал в окрестностях всех и вся.

— Джеремайя Фолд? — переспросил он. — Первый раз слышу. Это кто такой?

— Мелкий преступный авторитет из Риджспорта, — пояснил я. — Вымогал деньги у Теда Тенненбаума, угрожая сорвать открытие кафе «Афина».

Майкл был ошарашен:

— На Тенненбаума наехал рэкетир?

— Да. В 1994 году полиция штата это пропустила.

Благодаря Майклу я смог также навести справки о «Черной ночи»: он связался с другими местными изданиями, в частности с ежедневной «Риджспорт ивнинг стар», и спросил, не завалялась ли у них в архиве какая-нибудь статья с ключевыми словами «Черная ночь». Но у них ничего не оказалось. Все, что было связано с этим названием, относилось к Орфеа периода с осени 1993-го до лета 1994 года.

— А какая связь между пьесой Харви и этими событиями? — спросил Майкл. До сих пор эта параллель ему в голову не приходила.

— Хотел бы я знать. Особенно теперь, когда выяснилось, что «Черная ночь» относится только к Орфеа.

Я оттащил все архивные ксерокопии из «Орфеа кроникл» к Анне в кабинет и углубился в них. Читал, вырезал, подчеркивал, отбрасывал в корзину, раскладывал по стопкам. Анна с Дереком по-прежнему прочесывали выпуски университетской газеты. Кабинет Анны сильно походил на сортировочный центр. Вдруг Дерек воскликнул: «Бинго!» Объявление нашлось. На 21-й странице осеннего номера за 2013 год, между рекламой сапожника и анонсом китайского ресторана, предлагавшего шведский стол меньше чем за 20 долларов, имелся следующий текст:

ХОТИТЕ НАПИСАТЬ КНИГУ, КОТОРАЯ ВАС ПРОСЛАВИТ?

ЛИТЕРАТОР ИЩЕТ ЧЕСТОЛЮБИВОГО ПИСАТЕЛЯ ДЛЯ СЕРЬЕЗНОЙ РАБОТЫ. РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

Оставалось только связаться с сотрудником газеты, ответственным за размещение рекламы и объявлений.

* * *

Дакота по-прежнему сидела в машине у ворот «Райского сада». Отец даже не позвонил. Ей пришло в голову, что он тоже ее ненавидит, как и все. Из-за того, что случилось с домом. Из-за того, как она поступила с Тарой Скалини. Она себе никогда не простит.

Она снова расплакалась. У нее так все болело внутри, ей казалось, что лучше не будет никогда. Жить не хотелось. Почти ослепнув от слез, она стала шарить в сумке в поисках ампулы кетамина. Надо было как-то поднять настроение. И тут среди всякой мелочи ей подвернулась пластиковая коробочка, которую ей дала подружка Лейла. Героин, его надо было нюхать. Дакота еще ни разу не пробовала. Она насыпала на приборном щитке линию белого порошка и, скрючившись, потянулась к ней носом.

В доме жена сказала Джеральду Скалини, что у ворот уже долго стоит какая-то машина, и он решил вызвать полицию.


В Большом театре появился Браун. Мэр решил прийти под конец прослушивания, взглянуть, как движется дело. На его глазах Кирк унижал и отвергал одного кандидата за другим, а потом, решив выгнать всех, заорал:

— На сегодня все! Приходите завтра и постарайтесь, бога ради, играть получше!

— Сколько тебе надо актеров? — спросил Браун, поднявшись на сцену и подходя к Кирку.

— Восемь. Примерно. Видишь ли, у меня нет точного числа ролей.

— Примерно? — изумился Браун. — У тебя нет списка персонажей?

— Примерно, — повторил Харви.

— И скольких ты сегодня отобрал?

— Ноль.

Мэр тяжко вздохнул.

— Кирк, — напомнил он ему перед уходом, — тебе остался день, чтобы собрать труппу. Ты должен ускориться во что бы то ни стало. Иначе мы не закончим никогда.


У ворот «Райского сада» стояло несколько полицейских машин. На заднем сиденье патрульной машины Монтейна плакала Дакота. Руки у нее были скованы наручниками за спиной. У открытой дверцы стоял Монтейн и задавал ей вопросы:

— Ты зачем сюда приперлась? Клиента ждешь? Торгуешь здесь этим дерьмом?

— Нет, честное слово, — рыдала Дакота в полуобморочном состоянии.

— Ты даже толком отвечать не можешь, до того обдолбалась! И попробуй только наблевать мне на сиденье, ясно? Героинщица хренова!

— Дайте мне поговорить с папой, пожалуйста, — умоляла Дакота.

— Ну конечно, а еще чего тебе надо? Того, что мы нашли в машине, для судьи вполне достаточно. Готовься в камере отдыхать, красотка.


Близился вечер. В тихом квартале, где жили Брауны, Шарлотта, недавно вернувшаяся из ветеринарной клиники, с мечтательным видом сидела на крыльце. Из Большого театра вернулся муж и уселся рядом. Вид у него был измотанный. Она ласково погладила его по голове:

— Как идет прослушивание?

— Ужасно.

Она закурила.

— Алан…

— Да?

— Мне хочется туда пойти.

— Кому, как не тебе, — ободряюще улыбнулся он.

— Не знаю… я же двадцать лет не выходила на сцену.

— Ты будешь иметь бешеный успех, не сомневаюсь.

Вместо ответа Шарлотта только тяжело вздохнула.

— Что случилось? — спросил Алан, чувствуя, что что-то не так.

— Мне иногда кажется, что лучше сидеть тихо, а главное, держаться подальше от Харви.

— Чего ты боишься?

— Ты сам прекрасно знаешь, Алан.


В нескольких милях оттуда, в «Палас дю Лак», Джерри Райс не находил себе места: Дакота пропала. Он искал ее по всему отелю, в баре, в бассейне, в фитнес-зале — все напрасно. Телефон у нее не отвечал, записки она не оставила. В конце концов он обратился к охране гостиницы. На записи камер слежения было видно, как Дакота вышла из номера, побродила по коридору, потом спустилась на ресепшн, спросила машину и уехала. Начальник охраны, не зная, что еще предпринять, предложил сообщить в полицию. Джерри предпочитал обойтись без этого, боялся навлечь на дочь неприятности. Внезапно у него зазвонил мобильный телефон. Он поспешил принять вызов:

— Дакота?

— Джерри Райс? — ответил суровый мужской голос. — Говорит помощник шефа полиции Орфеа Джаспер Монтейн.

— Полиция? Что случилось?

— Ваша дочь Дакота задержана и находится в участке. При задержании у нее обнаружены наркотики, завтра она предстанет перед судом. Ночь она проведет в камере.

Джерри Райс

Летом 1994 года я был молодым директором одной нью-йоркской радиостанции, зарабатывал мало и только что женился на Синтии, девушке, в которую был влюблен со школьной скамьи. Она единственная в меня верила.

Надо было видеть нас в то время: мы оттягивались по полной. Нам было под тридцать, мы любили друг друга и были свободны как ветер. Самым ценным моим имуществом был подержанный «корвет», на котором мы на выходных разъезжали по всей стране, из города в город; останавливались в мотелях и пансионах.

Синтия работала в администрации маленького театрика. Она всегда знала, где что идет, и мы каждую неделю ходили на Бродвей задаром, по контрамаркам. Жизнь мы вели скудную, но нам хватало за глаза. Мы были счастливы.


В 1994 году мы с Синтией поженились. Свадьба состоялась в январе, и мы решили отложить медовый месяц до лета. Поскольку бюджет наш был весьма ограничен, мы могли выбирать лишь места в пределах досягаемости «корвета». Синтия разузнала, что в Орфеа готовится новый театральный фестиваль. В театральных кругах о нем отзывались хорошо, ждали приезда именитых журналистов, что служило знаком качества. Я, со своей стороны, нашел там восхитительный семейный пансион — деревянный дом в двух шагах от океана, утопающий в гортензиях. Сомнений не оставалось: десять дней, которые мы собирались там провести, запомнятся надолго. Они и запомнились, во всех отношениях. По возращении в Нью-Йорк Синтия обнаружила, что беременна. В апреле 1995 года родилась наша единственная и любимая дочь, Дакота.

Дакота принесла в нашу жизнь огромное счастье, однако я до сих пор не уверен, что мы были готовы так быстро завести ребенка. Следующие месяцы прошли так же, как у всех молодых родителей, чью жизнь перевернуло вверх дном вторжение маленького существа. Отныне в мире, в котором прежде хватало двухместного «корвета», нужно было все умножать на три. Пришлось продать машину и купить другую, побольше, сменить квартиру, чтобы иметь лишнюю комнату, оплатить роды, пеленки-распашонки, соски-переноски, люльки и прочие бирюльки. Короче, пришлось выкручиваться.

В довершение всего Синтию по возвращении из декрета уволили из театра. Что до меня, то радиостанцию перекупила крупная компания, и я, наслушавшись разговоров о реструктурировании и опасаясь потерять место, вынужден был согласиться за те же деньги иметь гораздо меньше эфирного времени, зато гораздо больше ответственности и администрирования. Наши дни представляли собой самую настоящую гонку на выживание: работа, семья, Синтия, ищущая работу и не знающая, что делать с Дакотой, и я, приходивший вечерами домой как выжатый лимон. Наша семейная жизнь переживала тяжелейшее испытание. И когда настало лето, я предложил в конце июля съездить на несколько дней в наш маленький пансион в Орфеа, перевести дух. И чудо Орфеа сработало снова.


Так было все следующие годы. Что бы ни происходило в нью-йоркской суете, какие бы бытовые трудности нас ни поджидали, городок Орфеа излечивал все.

Синтия нашла место в Нью-Джерси, в часе езды на поезде. Каждый день она по три часа тряслась в общественном транспорте, путалась в ежедневниках и календариках, водила малышку в ясли, потом в школу, бегала за продуктами, ходила на бесконечные собрания, устраивала все и везде, на работе, дома, с утра до вечера и с вечера до утра. Мы едва общались, порой и вовсе не виделись. Но раз в году наступал восстановительный цикл: как только мы приезжали в Орфеа, все дрязги, все непонимание, весь стресс и беготня исчезали как по волшебству. Город дарил нам катарсис. Воздух здесь казался чище, небо голубее, жизнь спокойнее. Дети у хозяйки пансиона были уже взрослые, она отлично ладила с Дакотой и, если у нас возникало желание сходить на фестивальные спектакли, охотно сидела с ней.

После отпуска мы всегда возвращались в Нью-Йорк счастливые, отдохнувшие, безмятежные. Готовые снова нестись вскачь по жизни.

* * *

Я никогда не отличался особым честолюбием и, не будь Синтии и Дакоты, вряд ли поднялся бы по служебной лестнице. Но, возвращаясь из года в год в Орфеа и чувствуя, как там хорошо, я захотел давать им больше. У меня возникло желание иметь что-то получше маленького семейного пансиона, проводить в Хэмптонах не неделю в году, а больше. Я не хотел, чтобы Синтия по три часа моталась в общественном транспорте, едва сводя концы с концами, хотел, чтобы Дакота училась в частной школе и получила самое лучшее образование. Именно ради них я стал работать как вол, следить за вакансиями, требовать повышения жалованья. Ради них я согласился уйти из эфира на более ответственные посты, не приносившие удовлетворения, зато приносившие больше денег. Я стал двигаться вверх, хватаясь за любые возможности, приходил в кабинет первым и уходил последним. За три года я из директора радиостанции сделался руководителем департамента по производству телесериалов всех каналов холдинга.

Зарплата моя удвоилась, потом утроилась, и качество нашей жизни возросло соответственно. Синтия смогла уйти с работы и заниматься Дакотой, еще совсем маленькой. Часть времени она на общественных началах работала в театре. Наш отпуск в Орфеа стал длиннее: сперва мы проводили там три недели, потом целый месяц, потом все лето, снимали каждый раз все более шикарный дом; сперва домработница приходила раз в неделю, потом два раза, потом каждый день, убирала, заправляла постели, готовила еду и подбирала с пола все, что мы набросали.

Жизнь была прекрасна. Лишь одно отличало ее от моей мечты: во времена недельного отпуска в пансионе я полностью отключался от работы. Новые полномочия не позволяли отлучаться больше чем на несколько дней подряд: пока Синтия с Дакотой два месяца валялись у бассейна, не ведая ни забот, ни хлопот, мне приходилось регулярно ездить в Нью-Йорк, улаживать текущие дела и разбираться с бумагами. Синтия огорчалась, что я не могу побыть с ними подольше, но все равно все шло хорошо. На что нам было жаловаться?

Мое восхождение продолжалось. Может, даже помимо моей воли, не знаю. Жалованье, и без того астрономическое, росло как на дрожжах, а с ним и нагрузка. Медиахолдинги перекупали и поглощали друг друга, образуя всемогущие концерны. Каждый раз, оказываясь в очередном большом кабинете стеклянного небоскреба, я мог оценить свой профессиональный рост по размерам кабинета и высоте этажа. Я поднимался все выше, и жалованье поднималось вслед за мной. Я получал в десять, в сто раз больше. За десять лет я превратился из директора маленькой радиостанции в генерального директора «Канала 14», самого популярного и самого рентабельного в стране. Я управлял им с последнего, 53-го этажа стеклянной башни и получал 9 миллионов долларов в год, включая бонусы. То есть 750 тысяч долларов в месяц. Я зарабатывал гораздо больше денег, чем мог потратить за всю жизнь.

Я смог дать Синтии и Дакоте все, что хотел. Одежду от лучших брендов, спортивные машины, сказочную квартиру, частную школу, волшебный отдых. Пусть себе злится неприветливая нью-йоркская зима: мы летели частным самолетом на недельку в Сен-Бартелеми зарядиться и поправить здоровье. А в Орфеа я построил за немыслимые деньги дом нашей мечты, на берегу океана, и окрестил его «Райский сад», повесив кованую табличку на воротах.

Все стало легко и просто. До невероятия. Но за все приходилось платить, и не только деньгами: от меня требовалось еще больше вкладываться в работу. Чем больше я хотел дать своим обожаемым женщинам, тем больше должен был отдавать «Каналу 14» — времени, энергии, внимания.

Синтия с Дакотой проводили все лето и все теплые выходные в нашем доме в Хэмптонах. Я приезжал к ним так часто, как только мог. Я устроил себе там кабинет, откуда мог заниматься текущими делами и даже устраивать конференции по телефону.

Но чем легче становилась наша жизнь, тем ощутимее она усложнялась. Сильвия хотела, чтобы я больше времени уделял ей и семье, а не думал все время о работе, но без моей работы у нас не было бы и дома. Змея кусала себя за хвост. Наш отпуск превращался в череду упреков и сцен:

— Зачем все это, если ты приезжаешь и запираешься у себя в кабинете?

— Но мы же вместе…

— Нет, Джерри, ты здесь, но тебя нет.

И на пляже то же самое, и в ресторане. Иногда, уходя на пробежку, я добегал до домика, где когда-то был семейный пансион. Теперь хозяйка умерла, и он был заколочен. Я смотрел на милый дощатый домик и мечтал о нашем прежнем отдыхе, таком скромном, коротком, но таком чудесном. Мне бы так хотелось вернуться в то время. Но как — я не знал.


Если вы меня спросите, я скажу, что все это сделал ради жены и дочери.

Если вы спросите Синтию или Дакоту, они ответят, что все это я сделал ради себя, ради своего эго, ради своей одержимости работой.

Но какая разница, кто виноват; важно, что со временем магия Орфеа действовать перестала. Наша любовь, наша семья больше здесь не возрождались, не становились крепче. Наоборот, отдых в Орфеа вносил еще больший разлад.


А потом все рухнуло.

Весной 2013 года произошли события, из-за которых нам пришлось продать дом в Орфеа.

Джесси Розенберг

Вторник, 15 июля 2014 года

11 дней до открытия фестиваля


Объявление, обнаруженное в газете университета Нотр-Дам, не позволило нам найти человека, который его поместил. У сотрудницы редакции, отвечавшей за рекламу, не было о нем никаких сведений: объявление было зарегистрировано в приемной и оплачено наличными. Абсолютная загадка. Зато сотрудница нашла в архиве то же объявление, данное ровно год назад. И еще год назад. Оно появлялось в каждом осеннем выпуске.

— Что такое особенное происходит осенью? — спросил я.

— Самый популярный выпуск, все возвращаются с каникул, — объяснила сотрудница.

У Дерека возникла гипотеза: осенью появляются новые студенты, а значит, потенциальные кандидаты, способные написать столь желанную для заказчика книгу.

— На его месте, — заявил Дерек, — я бы не ограничивался одним изданием, давал бы объявление и в другие газеты.

Мы позвонили в редакции еще нескольких изданий, выходивших на филфаках нью-йоркских университетов, и проверили это предположение. Оказалось, что аналогичное объявление появлялось в каждом осеннем номере уже много лет. Но тот, кто его давал, не оставил никаких следов.

Мы знали про него только то, что это был мужчина, что он находился в 1994 году в Орфеа, что он обладал информацией, позволяющей считать Тенненбаума невиновным в убийстве, что он полагал ситуацию весьма серьезной и хотел изложить ее в книге, но не мог написать эту книгу сам. Последнее было самым странным. Дерек стал размышлять вслух:

— Кто хотел бы писать, но не может писать? До такой степени, что безуспешно ищет кого-нибудь вместо себя и годами дает объявления в студенческие издания?

Анна написала черным фломастером на магнитной доске фразу, достойную загадки фиванского сфинкса:

Я хочу писать, но не могу писать. Кто я?

За неимением лучшего нам оставалось снова копаться в статьях «Орфеа кроникл»; мы прошерстили уже большую их часть, но без особого успеха. Вдруг Дерек завозился и обвел красным абзац в одной из статей. Вид у него был недоверчивый, и нам стало интересно.

— Нашел что-то? — спросила Анна.

— Послушайте-ка, — произнес он с сомнением в голосе, держа в руках ксерокопию. — Статья вышла в «Орфеа кроникл» 2 августа 1994 года. И в ней написано: «Источник в полиции сообщает, что в деле появился третий свидетель. Его показания могут оказаться решающими для полиции, которая на данный момент не обладает почти никакими сведениями».

— Это еще что такое? — удивился я. — Третий свидетель? У нас было два свидетеля, жители квартала.

— А то я сам не знаю, Джесси. — Дерек, казалось, был удивлен не меньше.

Анна немедленно связалась с Майклом Бердом. Про свидетеля он ничего не знал, но напомнил, что с момента убийства прошло всего три дня и по городу ходили самые невероятные слухи. Спросить у автора публикации, к сожалению, уже невозможно, он умер десять лет назад, но Майкл уточнил, что «источник в полиции» — это наверняка шеф Гулливер, который всегда любил болтать языком.

Гулливера на месте не было. Вернувшись, он зашел к нам в кабинет Анны. Я объяснил, что мы обнаружили упоминание третьего свидетеля, и он тут же назвал его имя:

— А, это Марти Коннорс. Он тогда работал на заправке возле Пенфилд-кресент.

— Почему мы о нем ни разу не слышали?

— Потому что мы проверили его свидетельство, это ерунда.

— Мы бы предпочли судить сами, — заметил я.

— Знаете, тогда таких свидетелей были десятки. Мы все досконально проверяли, прежде чем передавать вам. Люди звонили бог знает с какими пустяками: ощущали чье-то присутствие, слышали странный шум, видели летающую тарелку. Всякие такие глупости. Приходилось сильно фильтровать, иначе мы бы вас завалили с головой. Но работали мы со всей тщательностью.

— Не сомневаюсь. Вы его сами допрашивали?

— Нет. Забыл, кто именно.

Уже на пороге кабинета Гулливер вдруг остановился и произнес:

— Однорукий.

Мы втроем уставились на него.

— Вы о чем, шеф? — спросил я.

— У вас тут на доске написано: «Хочу писать, но не могу писать. Кто я?» Ответ: однорукий.

— Спасибо, шеф.


Мы позвонили на заправку, про которую говорил Гулливер. Она была на месте. И, на наше счастье, Марти Коннорс по-прежнему там работал, как и двадцать лет назад.

— Марти — ночной заправщик, — сообщила нам служащая, снявшая трубку. — Он выходит на смену в двадцать три ноль-ноль.

— А сегодня вечером он работает?

— Да. Если хотите, я могу ему передать, что вы звонили.

— Нет, спасибо большое. Я сам заеду.

* * *

Тот, кому нужно попасть из Манхэттена в Хэмптоны как можно быстрее, летит по воздуху. С вертолетной площадки на южной оконечности острова можно добраться из Нью-Йорка в любой город Лонг-Айленда за двадцать минут.

Джерри Райс сидел в машине на парковке аэродрома Орфеа и ждал. Из задумчивости его вывел мощный рев мотора. Задрав голову, он увидел приближающийся вертолет и вышел из машины. Вертолет сел на бетонную площадку в нескольких десятках метров от него. Когда мотор отключился и лопасти замерли, боковая дверца открылась, и оттуда появилась Синтия, а за ней их адвокат Бенджамин Графф. Они направились к сетке, отделявшей площадку от парковки, и Синтия, рыдая, бросилась в объятия мужа.

Обнимая жену, Джерри дружески пожал руку адвокату.

— Бенджамин, Дакоте грозит тюрьма? — спросил он.

— Сколько наркотика у нее нашли?

— Не знаю.

— Сейчас же едем в полицию, — сказал адвокат, — надо подготовиться к суду. В принципе я бы не стал волноваться, но у нее уже была судимость по делу Тары Скалини. Если судья начнет вникать, он до нее докопается и может принять во внимание. Тогда Дакоте не позавидуешь.

Джерри трясло. Ноги не держали, и он попросил Бенджамина сесть за руль. Через четверть часа они входили в полицию Орфеа. Их провели в комнату для допросов, куда вскоре доставили Дакоту в наручниках. Увидев родителей, она разрыдалась. Полицейский снял с нее наручники, и она бросилась в объятия матери. «Девочка моя!» — Синтия изо всех сил прижала дочь к себе.

Когда полицейские вышли, они расселись вокруг пластикового стола. Бенджамин Графф достал из портфеля папку и блокнот и немедленно приступил к работе:

— Дакота, мне надо совершенно точно знать, что ты сказала полицейским. А главное, упоминала ли ты про Тару.

* * *

В Большом театре продолжалось прослушивание. На сцене рядом с Кирком Харви сидел Браун, пытаясь хоть как-то ускорить кастинг. Но Кирк, отвергая кандидатов одного за другим, твердил:

— Они бездари. У меня тут спектакль века, а я вижу каких-то богом обиженных придурков.

— Ну постарайся, Кирк! — умолял мэр.

Харви вызвал на сцену следующую пару. Вопреки его указаниям, перед ним предстали двое мужчин: Рон Гулливер и Мита Островски.

— А вы какого черта приперлись?

— Я на прослушивание пришел! — взвыл Островски.

— Я тоже! — гаркнул Гулливер.

— По-моему, я ясно сказал: один мужчина, одна женщина. Катитесь отсюда оба.

— Я первый пришел! — возразил Островски.

— А я сегодня на службе, мне некогда ждать, имею право пройти без очереди.

— Рон? — удивился Браун. — Но вы же не можете играть в спектакле!

— Это почему? — заартачился Гулливер. — Возьму отгул. Такой шанс бывает раз в жизни, я имею право попробовать. В конце концов, играл же в 1994 году шеф Харви.

— Ладно, дам вам шанс, — отрезал Кирк. — Но один из вас будет женщиной.

Он потребовал принести парик, поиски которого задержали процесс на добрых двадцать минут. Наконец какой-то волонтер, знавший театр вдоль и поперек, откопал за кулисами и приволок длинную блондинистую шевелюру. Островски напялил ее на голову. Вооружившись листочком с записью первой сцены, он слушал, как Харви читает ремарку:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят. По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Островски подошел к Гулливеру, изображая походку на каблуках:

Островски (визжит как полоумный): Что случилось?

Гулливер (в три раза громче): Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Они были ужасны. Но Кирк Харви, вскочив со стула, захлопал и закричал:

— Вы оба приняты!

— Ты уверен? — шепнул ему Браун. — На них же смотреть невозможно.

— Абсолютно уверен! — ликовал Харви.

— Были претенденты гораздо лучше, а ты их отправил восвояси.

— Алан, я тебе говорю, что уверен на все сто!

И крикнул публике и другим кандидатам:

— Вот два моих первых актера!

Островски и Гулливер спустились со сцены под аплодисменты остальных кандидатов. Их немедленно ослепил вспышками фотограф «Орфеа кроникл» и схватил за руку какой-то журналист, жаждущий записать их впечатления. Островски сиял. «За меня дерутся режиссеры, — думал он, — меня осаждают журналисты, вот я и знаменитый актер! О милая слава, как давно я тебя ждал, и ты наконец пришла!»


Перед Большим театром Элис ждала Стивена в машине, стоявшей с включенным двигателем. Они уже собрались возвращаться в Нью-Йорк, но он решил по пути заскочить на прослушивание, чтобы дополнить статью, которая должна была оправдать его уикенд в Орфеа.

— Я на пять минут, — обещал он недовольной Элис.

Ровно через пять минут он уже выходил из театра. Ну вот, с Элис покончено. Они все обговорили, она в конце концов поняла, что им надо расстаться, и обещала не устраивать скандалов. Но когда Стивен уже подходил к машине, позвонил его заместитель Скип Нейлан. Голос у него был какой-то странный:

— Ты в котором часу сегодня возвращаешься, Стивен? Мне с тобой надо поговорить, это очень важно.

Стивен сразу понял по его тону, что что-то стряслось, и предпочел солгать:

— Не знаю, зависит от прослушивания. Тут такие интересные вещи происходят. А что?

— Стивен, ко мне приходила бухгалтерша. Показала выписки с кредитной карты журнала на твое имя: там какие-то очень странные операции. Всякие покупки, главным образом в шикарных бутиках.

— В шикарных бутиках? — Стивен изобразил крайнюю степень изумления. — Может, кто-то подделал мою карту? Говорят, в Китае…

— Стивен, карту использовали в Манхэттене, а не в Китае. Там еще ночевки в «Плазе», немыслимые ресторанные счета…

— Ничего себе! — Стивен продолжал делать круглые глаза.

— Стивен, ты имеешь к этому какое-то отношение?

— Я? Разумеется, нет, Скип. Ты что, считаешь, что я на такое способен?

— Нет, конечно. Но там еще счет за номер в «Палас дю Лак», в Орфеа. А это точно ты.

Стивен весь дрожал, но изо всех сил старался говорить спокойно.

— А вот это какая-то ерунда, — произнес он. — Хорошо, что ты предупредил. Кредиткой я пользовался только в непредвиденных случаях. Мэрия мне обещала, что за номер они заплатят. Наверно, там что-то перепутали. Я с ними разберусь.

— Тем лучше, — сказал Скип, — ты меня немножко успокоил. Не скрою, я чуть было не поверил…

— Ты можешь меня вообразить за ужином в «Плазе»? — расхохотался Стивен.

— И впрямь с трудом, — развеселился Скип. — Короче, хорошая новость в том, что нам, возможно, ничего платить не придется, банк говорит, они должны были заметить мошенничество. По их словам, такое уже случалось: какие-то негодяи узнают номер кредитки и делают копию.

— Ну вот видишь, я же тебе говорил! — воскликнул Стивен, снова чувствуя себя на коне.

— Когда вернешься сегодня, зайди, пожалуйста, в полицию и подай жалобу. Это банк требует, чтобы возместить расходы. Сумма большая, они хотят найти жулика. Сильно подозревают, что он из Нью-Йорка.

Бергдорфа снова охватила паника: банк опознает его в два счета. В некоторых магазинах продавщицы уже называли его по имени. Сегодня ему нельзя возвращаться в Нью-Йорк, сперва надо найти выход.

— Как только вернусь, в ту же секунду подам жалобу, — обещал он Скипу. — Но главное происходит здесь: пьеса до того невероятная, уровень претендентов настолько высок, а процесс постановки настолько ни на что не похож, что я решил внедриться туда сам. Пройду прослушивание и буду писать статью здесь. Увижу пьесу изнутри. Получится что-то невероятное. Поверь моему чутью, Скип, для журнала это большая удача. Это верная Пулитцеровская премия!

Пулитцеровская премия. Ее Стивен попытался впарить и жене.

— Но сколько ты еще будешь там сидеть? — встревожилась она.

Он чувствовал, что Трейси наживку не заглотила. Пришлось выдвигать тяжелую артиллерию:

— Сколько буду сидеть, не знаю. Но главное, что за мое сидение журнал платит мне сверхурочные. А с учетом того, сколько я работаю, это же манна небесная! В общем, как только вернусь, мы поедем в Йеллоустон!

— Значит, все-таки едем? — обрадовалась Трейси.

— Ну конечно! — ответил муж. — Я так рад!

Стивен нажал на отбой и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

— Нам нельзя уезжать, — серьезно сказал он.

— Это почему? — спросила Элис.

Он внезапно понял, что и ей не может сказать правду. Попытался улыбнуться и объявил:

— В журнале хотят, чтобы ты приняла участие в прослушивании и написала статью про эту пьесу изнутри. Большую статью, даже твое фото на обложку поставят.

— О, Стиви, это же невероятно! Моя первая статья!

Она смачно его поцеловала, и оба ринулись в театр. Ждать своей очереди пришлось несколько часов. Когда их наконец вызвали на сцену, Харви успел отвергнуть всех предыдущих кандидатов, и сидевший рядом с ним Браун всячески уговаривал его взять кого-нибудь. Игра Элис и Стивена его не вдохновила, но он решил их оставить, чтобы Алан наконец перестал ныть.

— С Гулливером и Островски выходит четверо из восьми, — произнес мэр, слегка успокоившись. — Половина есть.

* * *

День клонился к вечеру, когда после бесконечного ожидания Дакота Райс наконец вошла в главный зал судебных заседаний Дворца правосудия Орфеа и предстала перед судьей Эйбом Куперстайном.

На подгибающихся ногах, измученная проведенной в камере ночью, с красными от слез глазами, она, в сопровождении полицейского, приблизилась к судье.

— Переходим к делу № 23450, муниципалитет Орфеа против мисс Дакоты Райс, — объявил судья Куперстайн, заглянув в лежащий перед ним протокол. — Мисс Райс, здесь написано, что вчера под вечер вы были задержаны за рулем автомобиля в момент, когда пихали в нос героин. Это правда?

Дакота бросила испуганный взгляд на адвоката Бенджамина Граффа. Тот кивком велел ей отвечать так, как они все вместе договорились.

— Да, ваша честь, — ответила она сдавленным от рыданий голосом.

— Могу я спросить, мисс Райс, почему такая милая девушка, как вы, употребляет наркотики?

— Я совершила очень большую ошибку, ваша честь. У меня очень трудный период в жизни. Но я делаю все, чтобы он закончился. Посещаю психиатра в Нью-Йорке.

— Значит, наркотики вы употребляете не в первый раз?

— Нет, ваша честь.

— То есть вы употребляете их регулярно?

— Нет, ваша честь. Я бы так не сказала.

— Тем не менее полиция обнаружила при вас довольно большое количество наркотика.

Дакота опустила голову. Джерри и Синтия Райс сидели как на иголках: если судье хоть что-нибудь известно относительно Тары Скалини, дочь сильно рискует.

— Чем вы сейчас занимаетесь в жизни? — спросил Куперстайн.

— В данный момент особо ничем, — призналась Дакота.

— А почему?

Дакота расплакалась. Ей хотелось рассказать ему все, рассказать про Тару. Она заслуживала тюрьмы. Ей никак не удавалось взять себя в руки и ответить на вопрос, и Куперстайн заговорил снова:

— Признаюсь, мисс Райс, один момент в полицейском протоколе меня просто поразил.

На миг повисла пауза. У Джерри и Синтии сердце буквально выскакивало из груди: судье все известно. Значит, верная тюрьма. Но Куперстайн спросил:

— Почему вы нюхали наркотик, стоя перед этим домом? Я имею в виду, любой другой человек уехал бы в лес, на пляж, в какое-то укромное место, верно? А вы ставите машину у ворот чужого дома. Прямо посреди улицы. Неудивительно, что жильцы вызвали полицию. Ведь это странно, признайтесь?

Джерри с Синтией еле сдерживались, напряжение было невыносимо.

— Это наш бывший летний дом, — объяснила Дакота. — Родителям пришлось его продать, из-за меня.

— Из-за вас? — заинтересовался судья.

Джерри хотелось вскочить, или закричать, или еще что-нибудь выкинуть, только чтобы прервать заседание. Но вместо него заговорил Бенджамин Графф. Воспользовавшись замешательством Дакоты, он ответил за нее:

— Ваша честь, моя клиентка хочет только одного: искупить вину и примириться с жизнью. Ее вчерашнее поведение — крик о помощи, это же очевидно. Она поставила машину у дома, потому что знала, что там ее найдут. Знала, что отцу придет в голову поехать туда за ней. Дакота с отцом приехали в Орфеа, чтобы наладить отношения и начать новую жизнь.

Судья Куперстайн перевел глаза с Дакоты на адвоката, потом снова обратился к девушке:

— Это правда, юная мисс?

— Да, — пробормотала она.

Судью ее ответ явно удовлетворил. Джерри украдкой облегченно выдохнул: выдумка Бенджамина Граффа прошла на ура.

— Думаю, вы заслуживаете того, чтобы дать вам еще один шанс, — постановил Куперстайн. — Но имейте в виду: вы не должны упустить эту возможность. Ваш отец здесь?

Джерри вскочил:

— Я здесь, ваша честь. Джерри Райс, отец Дакоты.

— Мистер Райс, вас это тоже касается. Ведь, как я понимаю, вы приехали сюда с дочерью налаживать отношения.

— Совершенно верно, ваша честь.

— Что вы с дочерью собирались делать в Орфеа?

Вопрос застал Джерри врасплох. Судья, заметив его замешательство, спросил:

— Вы же не станете говорить, что приехали только ради того, чтобы у вашей дочери душа болела на бортике гостиничного бассейна?

— Нет, ваша честь. Мы… мы хотели сходить вместе на прослушивание, у вас набирают актеров для спектакля. Когда Дакота была маленькая, она всегда говорила, что хочет стать актрисой. Она даже пьесу написала три года назад.

Судья с минуту подумал. Взглянул на Джерри, потом на Дакоту и объявил:

— Очень хорошо. Мисс Райс, я отсрочиваю исполнение вашего наказания с условием, что вы вместе с отцом будете участвовать в спектакле.

Джерри и Синтия облегченно переглянулись.

— Спасибо, ваша честь, — улыбнулась Дакота. — Я вас не подведу.

— Очень надеюсь, мисс Райс. Поясню, чтобы все было ясно до конца: если вы не выполните это условие или если вас снова задержат с наркотиками, милосердию места не будет. Ваше дело перейдет в ведение правосудия штата. Если говорить прямо, это означает, что в случае рецидива вы сразу отправитесь на несколько лет в тюрьму.

Дакота обещала и бросилась в объятия родителей. Они вернулись в свой номер в «Палас дю Лак». Измученная Дакота уснула, едва усевшись на диван. Джерри увел Синтию на террасу, чтобы спокойно поговорить.

— Может, останешься с нами? Пожили бы здесь всей семьей.

— Ты слышал, что сказал судья, Джерри: только ты и Дакота.

— Тебе ничто не мешает остаться с нами…

Синтия покачала головой:

— Нет, ты не понимаешь. Я не могу жить всей семьей, потому что сейчас мне кажется, что мы больше не семья. Я… у меня нет сил, Джерри. Я вымоталась. Ты годами перекладываешь все семейные проблемы на меня. Да, ты платишь в нашей жизни за все, Джерри, и я тебе искренне признательна, не думай, что я такая уж неблагодарная. Но когда ты последний раз что-то сделал для семьи, кроме того, что давал деньги? Все эти годы я должна была со всем справляться одна, обеспечивать порядок в нашей семье. Ты только ходил на работу. И ты ни разу, ни единого разу не спросил, каково мне, Джерри. Как я выкручиваюсь. Джерри, ты ни разу не спросил, счастлива ли я. Ты считал, что счастье — это Сен-Бартелеми или квартира с видом на Центральный парк, что они автоматически обеспечивают счастье. Ты ни разу не задал мне этого чертова вопроса, Джерри.

— А ты? — возразил Джерри. — Ты хоть раз меня спросила, счастлив ли я? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что если вы с Дакотой так ненавидите мою чертову работу, то и я тоже могу ее ненавидеть?

— Что тебе мешало уйти?

— Но, Синтия, я все это делал только ради того, чтобы у вас была райская жизнь. Которой вы, в сущности, не хотите.

— Да ну, Джерри, правда? Может, ты еще скажешь, что предпочел бы семейный пансион нашему дому на берегу океана?

— Возможно, — пробормотал Джерри.

— Не верю!

С минуту Синтия молча смотрела на мужа. Потом произнесла сдавленным голосом:

— Мне нужно, чтобы ты спас нашу семью, Джерри. Ты слышал, что сказал судья: в следующий раз Дакота отправится в тюрьму. Ты уверен, что следующего раза не будет, Джерри? Как ты защитишь дочь от нее самой и не дашь ей в итоге оказаться в тюрьме?

— Синтия, я…

Она не дала ему договорить:

— Джерри, я возвращаюсь в Нью-Йорк. Ты останешься здесь. У тебя есть миссия: вернуть к жизни нашу дочь. Это ультиматум. Спаси Дакоту. Спаси ее, иначе я от тебя уйду. Я не могу так больше жить.

* * *

— Вон она, Джесси, — сказал Дерек, указывая на обшарпанную автозаправку в самом конце Пенфилд-роуд.

Я свернул туда и припарковался у освещенного магазинчика. На часах было 23.15. У колонок ни души, место выглядело безлюдным.

На улице, несмотря на поздний час, стояла удушливая жара. В магазине кондиционер гнал ледяной воздух. Мы миновали ряды журналов, напитков и чипсов и оказались у стойки, за которой, скрытый витриной с шоколадными батончиками, сидел перед телевизором седой мужчина. Он поздоровался, не отрывая взгляд от экрана, и спросил:

— Которая колонка?

— Я не по поводу бензина, — отозвался я, показывая полицейский жетон.

Он немедленно выключил телевизор и встал:

— В чем дело?

— Вы Марти Коннорс?

— Да, он самый. Что случилось?

— Мистер Коннорс, мы расследуем убийство мэра Гордона.

— Гордона? Но его убили двадцать лет назад.

— По моим сведениям, вы были свидетелем чего-то необычного в тот вечер.

— Да, верно. Но я тогда же все рассказал полиции, и они сказали, что это ерунда.

— Мне нужно знать, что именно вы видели.

— Черную машину, она мчалась на бешеной скорости. Со стороны Пенфилд-роуд, направлялась к Саттон-стрит. Прямиком. Летела как полоумная. Я у насоса был, успел заметить.

— Вы опознали модель?

— Конечно. Фургон, «Форд Е-150», с каким-то странным рисунком сзади.

Мы с Дереком переглянулись: у Тенненбаума был как раз «Форд Е-150».

— Вы видели, кто был за рулем? — спросил я.

— Вот это нет. Я тогда подумал, что это молодежь дурит.

— В какое время это было?

— Около семи вечера, но во сколько точно, понятия не имею. Может, ровно в семь, может, в семь десять. Знаете, это все за долю секунды случилось, я не особо обратил внимание. Потом я узнал, что стряслось с мэром, и подумал, а вдруг это как-то связано. И пошел в полицию.

— С кем вы разговаривали? Вы не помните имени полицейского?

— Конечно помню. Меня пришел допрашивать сам шеф полиции. Кирк Харви.

— И что?

— Я ему рассказал то же, что и вам, он ответил, что к расследованию это не имеет никакого отношения.


В 1994 году Лина Беллами видела фургон Теда Тенненбаума у дома мэра. Ее свидетельство подтверждалось словами Марти Коннорса, опознавшего ту же машину, двигавшуюся со стороны Пенфилд-роуд. Но почему Кирк Харви скрыл это от нас?

Выйдя из магазина при заправке, мы немного задержались на парковке. Дерек развернул карту города, и мы проследили путь фургона со слов Марти Коннорса.

— Фургон ехал по Саттон-стрит, — сказал Дерек, ведя по карте пальцем, — а Саттон-стрит выходит на Мейн-стрит.

— Как ты помнишь, в вечер открытия фестиваля движение на Мейн-стрит было перекрыто, но в конце оставили проезд к Большому театру для спецтранспорта.

— Спецтранспорта? Ты хочешь сказать, что волонтер-пожарник, дежуривший в тот вечер, должен был иметь разрешение на проезд или на парковку?

В свое время мы уже задавались вопросом, видел ли кто-нибудь, как Тенненбаум проезжает пропускной пункт на Мейн-стрит, позволяющий попасть в Большой театр. Но, судя по опросам волонтеров и полицейских, сменявших друг друга в этой точке, там царил такой бардак, что никто ничего не видел. Фестиваль пал жертвой собственного успеха: на Мейн-стрит было черно от народа, все парковки были забиты. Постовые не справлялись. Вскоре толпа перестала обращать внимание на указатели — люди парковались где попало, шли там, где еще оставалось место, вытаптывая газоны и травяные бордюры. Так что выяснить, что и в какое время происходило на пропускном пункте, оказалось решительно невозможно.

— Значит, Тенненбаум проехал по Саттон-стрит и вернулся в Большой театр. Именно так, как мы предполагали, — сказал Дерек.

— Но почему Харви нам ничего не сказал? Это свидетельство позволило бы нам задержать Тенненбаума гораздо раньше. Может, Харви хотел, чтобы тот выпутался?

Внезапно в дверях магазина появился Марти Коннорс и устремился к нам:

— Как хорошо, что вы еще здесь. Я тут вспомнил одну вещь: я тогда рассказывал про фургон еще одному человеку.

— Какому человеку? — спросил Дерек.

— Забыл, как его звали. Помню только, что он был не местный. После убийства он целый год регулярно появлялся в Орфеа. Говорил, что ведет собственное расследование.

Джесси Розенберг

Среда, 16 июля 2014 года

10 дней до открытия фестиваля


Первая полоса «Орфеа кроникл»:

«ЧЕРНАЯ НОЧЬ»: ПЕРВЫЕ РОЛИ РАСПРЕДЕЛЕНЫ


Сегодня должно завершиться прослушивание, на которое, к великой радости городских торговцев, съехалось невероятное количество кандидатов со всего округа. Первым кандидатом, удостоенным роли, оказался не кто иной, как знаменитый критик Мита Островски (на фото). По его словам, это пьеса-куколка, в которой «тот, кого все считали гусеницей, окажется величественной бабочкой».

Мы с Анной и Дереком приехали в Большой театр прямо к началу третьего дня прослушивания. В зале еще никого не было, только Харви стоял на сцене. Увидев нас, он закричал:

— Вы не имеете права здесь находиться!

Не удостоив его ответом, я кинулся к нему и схватил за шиворот:

— Что вы от нас скрываете, Харви?

Я выволок его за кулисы, подальше от посторонних глаз.

— Вы уже тогда знали, что именно фургон Тенненбаума стоял у дома Гордонов. Но сознательно не дали хода свидетельству заправщика. Что вам известно об этом деле?

— Я ничего не скажу! — завопил Харви. — Как ты смеешь так надо мной издеваться, макака говноедская?

Я вытащил револьвер и упер ствол ему в живот.

— Джесси, ты что делаешь? — заволновалась Анна.

— Спокойно, Леонберг, — стал торговаться Харви. — Что ты хочешь знать? Разрешаю тебе задать один вопрос.

— Я хочу знать, что такое «Черная ночь».

— «Черная ночь» — это моя пьеса, — ответил Харви. — Ты совсем дурак?

— «Черная ночь» 1994 года, — уточнил я. — Что значит эта долбаная «Черная ночь»?

— В 1994 году это тоже была моя пьеса. Ну, не та же самая пьеса. Мне из-за этого кретина Гордона пришлось все переписывать. Но название я сохранил, оно мне очень нравится. «Черная ночь». Броско, правда?

— Не держите нас за идиотов, — взбесился я. — С этой «Черной ночью» были связаны определенные события, и вы как бывший шеф полиции прекрасно это знаете: по всему городу появлялись загадочные надписи, потом случился пожар в будущем кафе «Афина» и этот обратный отсчет, закончившийся смертью Гордона.

— Да ты совсем тупой, Леонберг! — вне себя воскликнул Харви. — Это же был я! Это был способ привлечь к пьесе внимание! Начиная все эти инсценировки, я был уверен, что мою «Черную ночь» сыграют на открытии фестиваля. Я думал, что если люди свяжут эти загадочные надписи с афишей пьесы, интерес к ней вырастет в десятки раз.

— Это вы подожгли здание будущего кафе «Афина»? — спросил Дерек.

— Нет, конечно, ничего я не поджигал! Меня вызвали на пожар, я там оставался полночи, пока пожарные не потушили огонь. Улучил минуту, когда всем было не до меня, зашел на пожарище и написал на стенах «Черная ночь». Раз уж подфартило! Пожарные на рассвете увидели, поднялся шум. А обратный отсчет относился не к смерти Гордона, а к дате открытия фестиваля, лох ты недоделанный! Я был совершенно уверен, что пьеса будет стоять на афише первой и что 30 июля 1994 года ознаменуется пришествием «Черной ночи», сенсационной пьесы великого маэстро Кирка Харви.

— То есть это все было лишь дурацкой рекламной кампанией?

— «Дурацкой», «дурацкой», — обиделся Харви, — не такой уж дурацкой, Леонберг, если двадцать лет прошло, а ты до сих пор ее вспоминаешь!

В этот момент из зала донесся шум. Начали собираться кандидаты. Я отпустил Харви.

— Ты нас здесь не видел, Кирк, — предупредил Дерек. — Иначе будешь иметь дело с нами.

Харви не ответил. Поправил рубашку и вернулся на сцену, а мы незаметно выскользнули через запасной выход.

В зале стартовал третий день прослушивания. Первым на сцену вышел не кто иной, как Сэмюел Пейделин, решивший заклясть призраки прошлого и отдать дань памяти убитой жене. Харви немедленно его взял, сославшись на то, что ему его жалко:

— О, бедный мой друг! Если б ты только знал! Я подбирал твою жену с тротуара, ее так изрешетили… Там дырочка, тут дырочка!

— Знаю, я там тоже был, — ответил Сэмюел Пейделин.

Потом, к изумлению Харви, на сцену поднялась Шарлотта Браун. Он был растроган. Он так давно представлял себе эту минуту. Хотел обойтись с ней жестко, унизить ее перед всеми, как она унизила его, когда предпочла ему Брауна. Хотел сказать, что она недостойна роли в его пьесе, но не смог. Одного взгляда было достаточно, чтобы ощутить исходящий от нее магнетизм. Она была прирожденной актрисой.

— Ты совсем не изменилась, — только и произнес он.

— Спасибо, Кирк. Ты тоже, — улыбнулась она.

Он пожал плечами:

— Пффф! Я теперь полоумный старик. Тебе хочется снова выйти на подмостки?

— Кажется, да.

— Ты принята, — просто сказал он. И записал ее имя.

* * *

Тот факт, что Кирк Харви раздул всю эту историю с «Черной ночью» на ровном месте, только укрепил нас во мнении, что он полоумный. Пускай сыграет свою пьесу, выставит себя на посмешище, а заодно и Брауна.

Браун нас очень занимал. Почему Стефани прилепила у себя на складе фото, где он произносит речь на открытии фестиваля 1994 года?

Сидя в кабинете Анны, мы еще раз пересмотрели этот фрагмент видеозаписи. Речь у Брауна была неинтересная. Что там могло быть еще? Дерек предложил отправить кассету на экспертизу, пусть попытаются изучить этот эпизод. Потом он встал и оглядел магнитную доску. Стер с нее надпись «Черная ночь»: тайна раскрыта, никакого интереса для расследования она не представляет.

— Подумать только, это всего лишь название пьесы, которую хотел показать Харви, — вздохнула Анна. — А мы-то гипотез нагромоздили!

— Иногда ответ лежит прямо перед глазами, — произнес Дерек, повторив пророческую фразу Стефани, не выходившую у нас троих из головы.

Он вдруг задумался.

— Ты чего? — спросил я.

Он повернулся к Анне:

— Анна, помнишь, когда мы в прошлый четверг ездили к Баззу Ленарду, он сказал, что Кирк Харви читал монолог под названием «Я, Кирк Харви»?

— Да, конечно.

— А почему он читал монолог, а не «Черную ночь»?

Хороший вопрос. В этот момент у меня зазвонил телефон. Говорил Марти Коннорс, заправщик.

— Я его нашел, — произнес его голос в динамике.

— Кого его? — спросил я.

— Того типа, который вел свое расследование после убийств. Только что увидел его фото в сегодняшней «Орфеа кроникл». Он будет играть в спектакле. Его зовут Мита Островски.

* * *

В Большом театре после недолгого разброда и пары истерик Кирка Харви на сцену поднялись Джерри и Дакота Райс: пришла их очередь прослушиваться.

Харви смерил взглядом Джерри и ледяным тоном отчеканил:

— Как тебя зовут и откуда ты?

— Джерри Райс, из Нью-Йорка. Нас судья Куперстайн…

— Ты приехал из Нью-Йорка, чтобы сыграть в спектакле? — перебил его Харви.

— Мне нужно побыть с дочерью, Дакотой, пережить вместе какой-то новый опыт.

— Зачем?

— Затем, что, по-моему, я ее теряю и хотел бы обрести снова.

Повисла пауза. Харви еще раз оглядел стоявшего перед ним мужчину и вынес решение:

— Мне это нравится. Папа принят. Посмотрим, чего стоит дочь. Выйди, пожалуйста, на свет.

Дакота послушно встала в круг света. Харви внезапно пробила дрожь: от нее исходила невероятная сила. Она бросила на него такой тяжелый взгляд, что он невольно отвел глаза. Харви взял со стола листок с записью сцены и поднялся, чтобы дать его Дакоте, но та отказалась:

— Не надо, я эту сцену слышу добрых три часа, уже выучила.

Она закрыла глаза и с минуту постояла молча. Остальные претенденты глядели на нее из зала, затаив дыхание, поддавшись исходившему от нее магнетизму. Харви, тоже во власти ее чар, не произносил ни звука.

Дакота открыла глаза и прочитала нараспев:

Ужасное утро. Льет дождь. Движение на загородном шоссе перекрыто, возникла гигантская пробка. Отчаявшиеся водители яростно сигналят. По обочине дороги, вдоль неподвижно стоящих машин, идет молодая женщина. Подходит к заграждениям и обращается к постовому полицейскому.

Она сделала несколько быстрых шагов по сцене, подняла воображаемый воротник пальто и, огибая воображаемые лужи, доскакала до Харви, словно спасаясь от дождевых струй.

— Что случилось? — спросила она.

Харви молча смотрел на нее. Она повторила:

— Так что, мистер полицейский? Что тут происходит?

Харви спохватился и подал ей реплику:

— Человек погиб. Разбился на мотоцикле.

Он еще с минуту смотрел на Дакоту, а потом торжествующе воскликнул:

— У нас есть восьмой, последний актер! Завтра с самого утра можно начинать репетиции.

В зале раздались аплодисменты. Браун вздохнул с облегчением.

— Ты потрясающая, — сказал Кирк Дакоте. — Ты когда-нибудь училась актерскому мастерству?

— Нет, мистер Харви, никогда.

— Ты сыграешь главную роль!

Они смотрели друг на друга с каким-то невероятным напряжением. И Харви спросил:

— Ты убила человека, дитя мое?

Та побледнела и, дрожа, пролепетала в панике:

— От… откуда вы знаете?

— У тебя в глазах написано. Первый раз вижу такую мрачную душу. Завораживающее зрелище.

Перепуганная Дакота не сдержала слез.

— Не бойся, дорогая, — ласково сказал Харви. — Ты станешь звездой первой величины.

* * *

Была почти половина одиннадцатого вечера. Анна сидела в машине у кафе «Афина» и следила за тем, что происходит внутри. Островски оплатил счет. Когда он встал из-за стола, она схватила радиопередатчик:

— Островски выходит.

Мы с Дереком, выйдя из засады на террасе, перехватили критика, как только он переступил порог ресторана.

— Мистер Островски, — произнес я, указывая на стоявшую перед нами полицейскую машину, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов, если вы согласитесь проехать с нами.

Десять минут спустя Островски уже сидел в кабинете Анны и пил кофе.

— Верно, — признал он, — это дело меня страшно интересовало. Уж сколько я ездил по театральным фестивалям, но чтобы в вечер открытия случилось массовое убийство, такого не было никогда. Как любому сколько-нибудь любопытному человеку, мне захотелось докопаться до разгадки этой истории.

— По словам заправщика, — сказал Дерек, — вы несколько раз бывали в Орфеа в год после убийства. Но дело к тому времени было уже закрыто.

— Насколько я знал, убийца умер, не успев дать признательные показания, хотя его вина в глазах полиции не подлежала сомнению. Признаюсь, меня тогда это зацепило. Без признания вины я успокоиться не мог.

Мы с Дереком незаметно переглянулись.

— Поэтому я время от времени заезжал в Орфеа, пользуясь тем, что регулярно отдыхал в таком дивном месте, как Хэмптоны. Задавал вопросы разным людям.

— А кто вам сказал, что заправщик что-то видел?

— Это чистая случайность. Я однажды остановился залить бак, и мы поболтали. Он рассказал мне о том, что видел. И добавил, что поставил в известность полицию, но его свидетельство сочли пустяком. А мое любопытство со временем иссякло.

— Это все? — спросил я.

— Это все, капитан. Искренне сожалею, что больше ничем не могу вам помочь.

Я поблагодарил Островски за сотрудничество и предложил подвезти его, куда ему удобно.

— Вы очень любезны, капитан, но мне хочется немного пройтись. Такая дивная ночь!

Он встал и откланялся. Но на пороге обернулся и сказал:

— Критик.

— Простите, не понял?

— Эта ваша детская загадка, там, на доске, — горделиво ответил Островски. — Я уже давно на нее смотрю. И сейчас догадался. «Кто хочет писать, но не может писать?» Ответ: критик.

Он кивнул на прощание и удалился.

— Это он! — закричал я Анне с Дереком, до которых дошло не сразу. — Человек, который хочет писать, но не может и который находился в Большом театре в вечер убийства, — это Островски! Это он заказал Стефани книгу!


Спустя несколько секунд Островски сидел в комнате для допросов и вел с нами куда менее приятный разговор.

— Нам все известно, Островски! — гремел Дерек. — Вы уже двадцать лет каждую осень даете объявление в газеты филологических факультетов округа Нью-Йорк, ищете того, кто бы написал книгу про убийство в Орфеа.

— Зачем вы давали объявление? — спросил я. — Пора рассказать все.

Островский посмотрел на меня так, словно я не понимал очевидных вещей:

— Ну знаете, капитан… Как вы себе это представляете? Чтобы великий критик унизился до детектива? Представляете, что скажут люди?

— А в чем проблема?

— Да в том, что есть жанры более уважаемые и менее уважаемые. На почетном месте всегда заумный роман, за ним — роман интеллектуальный, потом исторический, потом просто роман, и уже потом, совсем под конец, прямо перед розовым дамским романом, — детектив.

— Это шутка? — рассердился Дерек. — Издеваетесь над нами, да?

— Да нет же, тысяча чертей! Нет! Проблема именно в этом. С того вечера, когда произошло убийство, я заложник гениального детективного сюжета, но написать роман не могу.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года

Вечер убийства


Когда спектакль «Дядя Ваня» закончился, Островски вышел из зала. Постановка неплохая, актеры играли хорошо. Уже в антракте он заметил, что публика в его ряду чем-то взволнована. Не все зрители досидели до конца. Причину беспокойства он понял, когда вышел в фойе Большого театра: здесь все бурлило, говорили о том, что только что были убиты четыре человека.

С высоты театрального крыльца он окинул взглядом толпу, нескончаемым потоком двигавшуюся в одном направлении — к кварталу Пенфилд. Все хотели взглянуть, что там случилось.

В воздухе чувствовалась взвинченность, почти исступление. Все новые люди вливались в человеческий поток, напомнивший Островски море крыс из «Гамельнского крысолова». Достоинство критика не позволяло ему бежать туда, куда стремились все. Он не любил все модное, насмехался над популярностью и ненавидел любые коллективные восторги. Но атмосфера завораживала, и ему тоже захотелось отдаться течению. Он понял, что в нем проснулось любопытство. И в свой черед бросился в человеческую реку, которая текла по Мейн-стрит, принимая в себя ручьи из прилегающих к ней проулков, и упиралась в мирный жилой квартал. Островски шел быстро и вскоре добрался до Пенфилд-кресент. Повсюду стояли полицейские машины. На стенах домов плясали синие и красные блики маячков. Островски протолкался сквозь толпу, сгрудившуюся у полицейских заграждений. Стояла душная ночь тропического лета. Люди вокруг были взбудораженные, нервные, встревоженные, любопытные. Говорили, что это дом мэра. И что убили не только его, но и жену с сыном.

Островски долго стоял на Пенфилд-кресент, не в силах оторваться от открывшегося ему зрелища, и думал о том, что настоящий спектакль был разыгран не в Большом театре, а здесь. Но кто напал на мэра? Почему? Его снедало любопытство. В голове роилась тысяча разных гипотез.

Вернувшись в «Палас дю Лак», он пошел в бар. Время было позднее, но возбуждение не давало ему уснуть. Что случилось? Почему его так взволновало обычное происшествие? Внезапно он понял. Попросил принести бумагу и ручку. Первый раз в жизни у него в голове был готовый сюжет. Захватывающая интрига: пока весь город празднует открытие театрального фестиваля, происходит ужасное убийство. Словно по волшебству: публика смотрит влево, а все происходит справа. Островски даже написал заглавными буквами: ПРЕСТИДИЖИТАЦИЯ. Какое название! Завтра же, прямо с утра, он сбегает в местную книжную лавку и скупит все детективы, какие там есть. И тут его вдруг осенило. До него дошла страшная вещь: если он напишет книгу, все скажут, что это низкий жанр, какой-то детектив. Его репутация будет подорвана навсегда.

* * *

— Поэтому я так и не смог написать эту книгу, — подытожил Островски двадцать лет спустя, сидя в комнате для допросов. — Я мечтал о ней, она не выходила у меня из головы. Я хотел прочитать эту историю, но написать ее сам не мог. Только не детектив. Слишком большой риск.

— И вы решили кого-нибудь нанять?

— Да. Просить какого-нибудь известного писателя мне было нельзя. Только подумайте, как бы он мог меня шантажировать, угрожая открыть всем мою тайную страсть к детективам. Я подумал, что менее рискованно нанять студента. Так мне и подвернулась Стефани. Я знал ее еще по «Нью-Йорк литерари ревью», откуда этот кретин Стивен Бергдорф ее уволил. У Стефани было блестящее перо, чистый беспримесный дар. Она согласилась написать книгу, сказала, что уже много лет подыскивает хороший сюжет. Мы стали друг для друга подарком судьбы.

— Вы регулярно связывались со Стефани?

— Вначале да. Она часто приезжала в Нью-Йорк, мы встречались в кафе неподалеку от редакции. Она рассказывала, что ей удалось выяснить. Иногда читала мне отрывки. Но бывало и так, что она на какое-то время с головой уходила в поиски и не давала о себе знать. Поэтому я не особо беспокоился, когда на прошлой неделе не смог ей дозвониться. Я ей дал карт-бланш и тридцать тысяч долларов наличными на расходы. Все деньги и славу я оставлял ей, мне просто хотелось узнать развязку этой истории.

— Потому что вы считали, что убийца не Тед Тенненбаум, а кто-то другой?

— Совершенно верно. Я внимательно следил за развитием событий и знал, что, по свидетельству очевидца, его фургон стоял у дома мэра. А по описанию этого фургона понял, что видел его у Большого театра в вечер убийства, незадолго до семи вечера. В театр я пришел заранее, а внутри можно было сдохнуть от духоты. Я вышел покурить и, чтобы не стоять посреди толпы, отошел на соседнюю улицу. Там такой тупичок, где служебный вход в театр. И я видел, как проехала черная машина. Я обратил на нее внимание, потому что на заднем стекле у нее странный рисунок. Тот самый фургон Тенненбаума, о котором все потом заговорили.

— Но в тот день вы видели, кто сидел за рулем, и это был не Тед Тенненбаум?

— Совершенно верно, — сказал Островски.

— Кто же тогда был за рулем, мистер Островски? — спросил Дерек.

— Шарлотта Браун, жена мэра, — ответил он. — За рулем фургона Тенненбаума была она.

— 2. Репетиции

Четверг, 17 июля — суббота, 19 июля 2014 года

Джесси Розенберг

Четверг, 17 июля 2014 года

9 дней до открытия фестиваля


Ветеринарная клиника Шарлотты Браун находилась в промышленной зоне Орфеа, неподалеку от двух крупных торговых центров. Как обычно, она въехала на еще пустую парковку в 7.30 утра и поставила машину на закрепленное за ней место прямо у кабинета. Вышла со стаканчиком кофе в руках, явно в хорошем настроении. И настолько погруженная в свои мысли, что, хотя я стоял в паре метров, заметила меня, только когда я ее окликнул.

— Добрый день, миссис Браун, — представился я, — капитан Розенберг, полиция штата.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза и сказала с улыбкой:

— Вы меня напугали. Да, я знаю, кто вы такой.

Тут она заметила за моей спиной Анну, прислонившуюся к патрульной машине.

— Анна? — удивилась Шарлотта и вдруг испугалась: — О боже! Неужели Алан…

— Успокойтесь, миссис Браун, с вашим мужем все в полном порядке, — сказал я. — Но нам надо задать вам несколько вопросов.

Анна открыла заднюю дверь машины.

— Я не понимаю, — пролепетала Шарлотта.

— Скоро поймете, — заверил ее я.

Мы отвезли Шарлотту в полицию, разрешили ей позвонить секретарше и отменить на сегодня прием, а также адвокату, как полагается по закону. Вместо адвоката она позвонила мужу, и тот немедленно примчался. Но Алан Браун не имел права присутствовать при допросе жены, хоть и был мэром города. Он попытался устроить скандал, но Гулливер привел его в чувство:

— Алан, скажите спасибо, что они допросят Шарлотту здесь, быстро и незаметно, а не потащат ее в окружное отделение полиции штата.

Шарлотта сидела с чашкой кофе в комнате для допросов и явно очень нервничала.

— Миссис Браун, — начал я, — вечером в субботу, 30 июля 1994 года, вы уехали из Большого театра около девятнадцати часов на машине, принадлежавшей Теду Тенненбауму. Вас официально опознал свидетель. Несколько минут спустя эту машину видели перед домом Гордона, именно тогда, когда он и его семья были убиты.

Шарлотта Браун опустила глаза.

— Я Гордонов не убивала, — сразу отчеканила она.

— Тогда что же произошло в тот вечер?

Шарлотта с минуту сидела молча, с отрешенным видом. Потом прошептала:

— Я знала, что этот день настанет. Знала, что не смогу до конца дней хранить секрет.

— Какой секрет, миссис Браун? — спросил я. — Что вы скрываете уже двадцать лет?

Поколебавшись, Шарлотта тихо заговорила:

— Я действительно взяла фургон Теда Тенненбаума в вечер открытия фестиваля. Я видела, что он стоит у служебного входа. Его трудно не заметить, с этой его совой на заднем стекле. Я знала, что это его машина, потому что все предыдущие дни мы с некоторыми актерами ходили в кафе «Афина» и Тед потом отвозил нас в гостиницу. Так что, когда у меня возникла необходимость ненадолго отлучиться как раз около семи, я сразу решила ею воспользоваться. Чтобы выиграть время. В Орфеа ни у кого из труппы не было машины. Естественно, я собиралась спросить у него разрешения. Пошла к нему в пожарную комнатушку, рядом с гримерками. Но его не было на месте. Я обежала все кулисы, но его не нашла. Что-то случилось с пробками, я подумала, что он с ними возится. У него в комнатке я увидела ключи, они лежали на столе, на самом виду. Времени у меня оставалось в обрез. Через полчаса начиналась официальная часть, и Базз, режиссер, не хотел, чтобы мы выходили из Большого театра. Ну, я и взяла ключи. Думала, никто не заметит. Все равно Тенненбаум дежурил на спектакле, значит, никуда не уедет. Я тайком вышла из театра через служебный вход и поехала на его машине.

— Но что за срочность? Почему вам непременно понадобилось отлучиться за полчаса до официальной части?

— Мне обязательно надо было поговорить с мэром, с Гордоном. Я заезжала к ним домой за несколько минут до того, как их всех убили.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года, 18.50

Вечер убийства


Шарлотта завела фургон Тенненбаума, выехала из тупика на Мейн-стрит и в изумлении обнаружила, что там царит неописуемая суматоха. Все было запружено людьми, движение перекрыто. Утром, когда их труппа приехала, все было тихо и пустынно, а теперь по улице двигалась плотная толпа.

Волонтер, регулировавший движение на перекрестке, разбирался с какими-то плутавшими семействами. Он отодвинул заграждение, пропуская Шарлотту, и знаком показал, что двигаться можно только по коридору, отведенному для машин оперативных служб. Она повиновалась: другого выхода все равно не было. Орфеа она не знала, ориентировалась только по туристической схеме города, отпечатанной к фестивалю. Пенфилд-кресент на ней не значилась, зато она увидела квартал Пенфилд и решила ехать туда, а потом спросить дорогу у прохожих. Добралась до Саттон-стрит и выехала по ней на Пенфилд-роуд, за которой начинался одноименный жилой квартал. Но попала в настоящий лабиринт, улочки расходились во все стороны. Шарлотта сворачивала то на одну, то на другую, в какой-то момент даже заблудилась. Пустынные улицы казались призрачными — ни единого прохожего. Время поджимало, надо было торопиться. Наконец она снова выехала на Пенфилд-роуд, центральную улицу квартала, и помчалась по ней. Кто-то же должен ей попасться. И тут она заметила молодую женщину в спортивном костюме, занимавшуюся гимнастикой в маленьком парке. Шарлотта резко затормозила на обочине, выскочила из машины и побежала по газону.

— Простите, я совершенно заблудилась. Мне нужно попасть на Пенфилд-кресент.

— Вы на ней стоите, — улыбнулась женщина. — Вот эта улица, огибает парк. Какой номер дома вам нужен?

— Я даже номера не знаю, — призналась Шарлотта. — Я ищу дом мистера Гордона.

— А, он вон там. — И женщина указала на симпатичный дом за парком, на другой стороне улицы.

Шарлотта поблагодарила ее и снова села за руль. Развернулась на Пенфилд-кресент и подкатила к дому мэра, оставив машину на улице с включенным двигателем. На часах было 19.04. Надо спешить, времени мало. Она подбежала к двери Гордонов и нажала на звонок. Тишина. Она позвонила еще раз и приложила ухо к двери. Кажется, внутри какой-то шум. Она стала стучать в дверь кулаком, крича: «Кто-нибудь дома?» Никто не ответил. Спускаясь с крыльца, она заметила, что задернутые шторы на одном из окон тихонько шевелятся, а из-за них выглядывает мальчик. Он тут же задернул штору. «Эй, подожди!» — позвала она и кинулась по газону к окну. Но на газоне оказался потоп: ноги Шарлотты ушли в воду. Стоя под окном, она еще раз позвала мальчика. Безуспешно. Дольше оставаться она не могла, надо было возвращаться в театр. Она на цыпочках выбралась по газону на тротуар. Тридцать три несчастья! Сценические туфли промокли насквозь. Она вскочила в фургон и на полной скорости понеслась обратно. На часах было уже 19.09. Скорей!

* * *

— Значит, вы покинули Пенфилд-кресент прямо перед появлением убийцы? — спросил я Шарлотту.

— Да, капитан, — кивнула она. — Задержись я еще на минуту, он бы и меня убил.

— Возможно, он был уже там, — предположил Дерек. — Ждал, когда вы уйдете.

— Возможно, — ответила Шарлотта.

— Вы ничего не заметили? — спросил я.

— Нет, совсем ничего. Мне надо было поскорей вернуться в Большой театр. На Мейн-стрит было столько народу, не протолкнуться, я уж думала, что не успею к началу спектакля. Быстрее было дойти пешком, но я не могла бросить фургон Тенненбаума. В итоге я добралась до театра в девятнадцать тридцать, уже шла официальная часть. Вернула на место ключи от машины и бросилась в свою гримерку.

— А Тенненбаум вас не видел?

— Нет, к тому же я и потом ничего ему не сказала. И без того моя отлучка кончилась весьма печально: Гордона я так и не видела, а Базз, режиссер, обнаружил, что меня нет на месте, потому что загорелся мой фен. Правда, отругать он меня не успел: пора было начинать, он скорее обрадовался, что я на месте, а спектакль имел огромный успех. Больше мы к этому не возвращались.

— Шарлотта, — задал я наконец вопрос, интересовавший нас всех, — зачем вам понадобилось повидать мэра?

— Мне надо было забрать пьесу Харви, «Черную ночь».

* * *

Стивен Бергдорф и Элис молча завтракали на террасе кафе «Афина». Элис глядела волком. Стивен боялся поднять на нее глаза и сидел, уткнувшись в тарелку с жареной картошкой.

— Нет, это уму непостижимо, заставить меня ночевать в этой жалкой гостинице! — произнесла она наконец.

Лишившись кредитной карты журнала, Стивен был вынужден снять номер в захудалом мотеле в нескольких милях от Орфеа.

— Ты же мне говорила, что равнодушна к роскоши, — возразил Стивен.

— Но не до такой же степени, Стиви! Я все-таки не селянка!

Пора было идти, Стивен оплатил счет. Когда они переходили Мейн-стрит к Большому театру, Элис снова заныла:

— Не понимаю, Стиви, какого черта мы здесь торчим.

— Ты на обложку «Нью-Йорк литерари ревью» хочешь или нет? Так включись хоть немножко. Нам надо написать статью про этот спектакль.

— Да кому нужна эта нелепая пьеса! А нельзя написать статью про что-нибудь другое, такое, для чего необязательно жить в клоповнике, и попасть на обложку?

Когда Стивен с Элис поднимались по ступенькам, Джерри с Дакотой выходили из автомобиля, припаркованного у театра, а Гулливер подъезжал наконец к театру на патрульной машине.

Сэмюел Пейделин и Островски уже сидели в зале и глядели на сцену, на которой красовался сияющий Кирк Харви. Это был великий день.

* * *

В полиции Орфеа Шарлотта Браун рассказывала нам, как и почему Кирк Харви в 1994 году поручил ей забрать текст «Черной ночи» у мэра:

— Он меня каждый день доставал по этому поводу. Утверждал, что пьеса у Гордона и тот не хочет ее отдавать. В день открытия фестиваля явился ко мне в гримерку и опять пристал с ножом к горлу.

— Харви тогда еще был вашим парнем, верно? — спросил я.

— И да и нет, капитан. Я уже ушла к Алану и порвала с Харви, но он не желал меня отпускать. Устроил мне настоящий ад.

* * *

Орфеа, 30 июля 1994 года, 10.10

За девять часов до убийства


Войдя в гримерку, Шарлотта вздрогнула: на диване развалился Кирк Харви в полицейской форме.

— Кирк, что ты тут делаешь?

— Если ты уйдешь, Шарлотта, я покончу с собой.

— Ой, прекрати этот цирк, пожалуйста!

— Этот цирк? — вскричал Харви.

Он соскочил с дивана, выхватил револьвер и засунул дуло себе в рот.

— Кирк, боже правый, перестань! — в ужасе воскликнула Шарлотта.

Он сунул револьвер обратно в кобуру.

— Как видишь, я не шучу.

— Вижу, Кирк. Но между нами все кончено, смирись с этим наконец.

— Чем этот Алан Браун лучше меня?

— Всем.

Он со вздохом сел.

— Кирк, сегодня фестиваль открывается, тебе разве не надо на службу? У вас там, наверно, де