Book: Песнь об Ахилле



Песнь об Ахилле

Мадлен Миллер

Песнь об Ахилле

Глава 1

Отец мой был царем и сыном царей. Был он невысок, как и большинство из нас, и сложен по-бычьи, одни плечи. Он взял в жены мою мать, когда ей было четырнадцать и жрицы поклялись, что она зрела достаточно, чтоб иметь потомство. Удачный выбор: она единственный ребенок, все владение ее отца достанется ее мужу.

Он до самой свадьбы не знал, что она — дурочка. Ее отец тщательно прятал ее под покрывалом до самого часа обряда, и мой отец все над этим посмеивался. Будь она и уродиной, всегда ведь оставались служанки и мальчики-слуги. Когда, наконец, покрывало было снято, моя мать, рассказывали, улыбалась. Вот так и поняли, что она очень глупа. Невесты-то обычно не улыбаются.

Когда родился я, мальчик, отец вырвал меня из ее рук и передал няньке. Из жалости повитуха дала моей матери держать вместо меня подушку. Мать прижала подушку к себе. Кажется, она не заметила подмены.

Очень скоро во мне разочаровались — маленький, хрупкий. Я не был быстроног, не был силен, не умел петь. Лучшее, что можно было сказать обо мне — я не был подвержен болезням. Простуды и колики, постигавшие моих сверстников, обходили меня стороной. Только это и настораживало отца. Не подменыш ли я, нечеловеческое дитя? Он супил брови, наблюдая за мной. Руки мои дрожали, когда я ощущал его взгляд. И была еще мать, у которой вечно вино проливалось из полуоткрытого рта.

* * *

Мне пять лет; наступает черед моего отца устраивать игры. Люди собираются даже из самих Фессалии и Спарты, и наши хранилища полнятся их золотом. Сотни слуг двадцать дней трудятся, утаптывая дорожки для бегов и очищая их от камней. Мой отец решил устроить лучшие игры своего времени.

Я помню соревнования бегунов, блестящие от масла тела цвета ореха, потягивающиеся, разминаясь, на дорожке для бегов под лучами солнца. Все вместе, вперемешку — широкоплечие мужи, безбородые юнцы и мальчики; мускулистые сильные икры.

Был убит бык, пролив свою кровь в пыль и в чаши темной бронзы. Он шел к смерти спокойно — хорошее предзнаменование для предстоящих игр.

Бегуны собирались перед помостом, где сидели отец и я в окружении тех наград, которые должны быть розданы победителям. Там были золотые чаши для смешивания вина и воды, чеканные бронзовые треножники, ясеневые копья с наконечниками из лучшего железа. Однако настоящую награду я держал в руках — венок из серо-зеленых листьев, свежесрезанных и отполированных до блеска моими пальцами. Отец неохотно дал мне его. Он успокаивал себя тем, что все, что мне нужно с ним делать — это держать венок.

Самым младшим мальчикам бежать первыми, и они, шаркая ногами по песку, ждут знака жреца. Они едва начали расти, вытягиваться, кости длинны и тонки, резко выделяются под упругой кожей. Мой взгляд останавливает светловолосая головка среди дюжин темных взъерошенных макушек. Подаюсь вперед, чтоб разглядеть получше. Волосы медово отблескивают в солнечных лучах, и в них мерцает золото — тонкий венец царевича.

Он ниже остальных и еще сохраняет детскую округлость, тогда как другие ее уже переросли. Волосы его длинны и схвачены кожаным шнуром, они светятся на темной от загара коже его спины. Лицо его, когда он поворачивается, серьезно как у взрослого мужа.

Когда жрец ударяет посохом в землю, он проскальзывает сквозь густую толпу старших мальчишек. Он двигается легко, его пятки сверкают ярко-розовым, как язычки. Он побеждает.

Я гляжу, как отец берет венок с моих колен и увенчивает его; листья кажутся почти черными на его золотых волосах. За ним приходит его отец, Пелей, улыбающийся и гордый. Царство у Пелея меньше нашего, но поговаривают, что его жена богиня, и его народ любит его. Мой же отец поглядывает на Пелея с завистью. Жена у него дурочка, а сын слишком медлителен, чтоб бежать даже с самыми младшими. Отец поворачивается ко мне.

— Вот каким должно быть сыну.

Мои руки кажутся опустевшими без венка. Я смотрю, как царь Пелей обнимает сына. Я вижу, как мальчик подбрасывает венок и ловит его. Он смеется, и его лицо светится радостью победы.

* * *

Кроме этого, моя тогдашняя жизнь вспоминается лишь урывками — отец, сурово хмурящийся на троне, затейливо вырезанная игрушечная лошадка, которая мне нравится, моя мать на берегу, глядящая на Эгейское море. В этом последнем воспоминании я швыряю для нее камешки, они прыгают, — «плюх-плюх-плюх», — по глади моря. Ей, кажется, нравится смотреть, как рябь рассасывается, возвращаясь в морскую гладь. А может, ей нравится само море. На ее виске звездчатое пятно, белое как кость — шрам, ее отец ударил ее когда-то рукоятью меча. Пальцы ее ног торчат из-под песка, куда она их закапывает, и я стараюсь не задеть их, когда разыскиваю камешки. Выбираю один и с силой пускаю, радуясь, что уж это-то мне удается. Это мое единственное воспоминание о матери, столь прекрасное, что я почти уверен — я сам его придумал. И в самом деле, не похоже, чтобы мой отец позволил нам побыть наедине, дураку сыну с дурочкой женой. И где это мы были? Я не могу опознать того побережья, линии берега. Много чего случилось с тех пор.

Глава 2

Меня призвали к царю. Помню, как мне это претило — долгий путь по бесконечной тронной зале. Перед троном на каменных плитах я преклонил колени. У иных из царей были в заводе коврики для колен тех посланников, кому предстоял долгий рассказ. Но у моего отца такого обычая не было.

— Дочь царя Тиндарея наконец на выданье, — сказал он.

Это имя было мне знакомо. Тиндарей был царем Спарты и владел обширными наделами плодородных южных земель, чему мой отец завидовал. Я слышал и о дочери его, ее называли прекраснейшей из женщин наших земель. Ее матерью Ледой овладел однажды Зевс, сам царь богов, принявший облик лебедя. Девять месяцев спустя чрево ее произвело на свет две пары близнецов — Клитемнестру и Кастора, чад ее смертного супруга, и Елену и Полидевка, сияющих лебедят бога. Но боги, как всем известно, плохие родители; как и ожидалось, Тиндарей признал своими детьми всех четверых.

Я ничего не ответил отцу, услышав эту новость. Подобное известие ничего не значило для меня.

Отец прочистил глотку кашлем, гулко отдавшимся в тишине покоя. — Было бы хорошо заполучить ее в нашу семью. Ты посватаешься к ней. — Кроме нас, в зале никого не было, потому то, как я фыркнул в изумлении, уловили лишь его уши. Моя неловкость была понятна без слов. Отец и сам знал все, что я мог ему возразить: что мне всего девять, я невзрачен, неуспешен и что меня это не занимает.

Мы выехали следующим утром, с большим грузом даров и провизией для поездки. Воины сопровождали нас в своих лучших доспехах. Не много я запомнил из поездки — она прошла по сельским дорогам, не оставившим у меня никаких впечатлений. Во главе кавалькады мой отец диктовал все новые приказы писцам и посланникам, которые разъезжались в разные стороны. Я смотрел вниз, на кожаные поводья, разглаживал их поверхность большим пальцем. Я не мог понять, зачем я здесь. Как и многое из того, что делал мой отец, это было для меня неясно. Ослик мой покачивался, и я покачивался вместе с ним, радуясь, что хоть это отвлекает.

Мы оказались не единственными, кто приехал свататься в дом Тиндарея. Стойла были полны лошадей и мулов, с которыми возились слуги. Отец, казалось, был недоволен долгим ожиданием, я видел, как он, хмурясь, проводил рукой по камням очага в наших покоях. Я привез из дома игрушку, лошадку, чьи ноги могли двигаться. Я поднял ее копыто, представляя, что еду на ней, а не на своем ослике. Один из солдат сжалился надо мной и одолжил мне игральные кости. Я стучал ими по полу, пока они не легли шестерками.

Наконец, пришел день, когда мой отец велел мне тщательно вымыться и причесаться. Он заставил меня переменить тунику, затем еще раз переменить. Я послушался. Я не ощущал разницы между пурпурным с золотом и пунцовым с золотом. Не ощущали этого и мои дрожащие колени. Отец выглядел могучим и суровым, его черная борода скрывала половину лица. Дары, которые мы привезли Тиндарею, были наготове — чеканная золотая чаша для смешивания вина и воды, с изображением истории царевны Данаи. Зевс вошел к ней в образе золотого дождя, и она родила ему Персея, убийцу Горгоны, лишь Гераклу уступающему среди других героев. Отец подал чашу мне. — Не опозорь нас, — сказал он.

Прежде чем я увидел большой зал, я его услышал — звук сотен голосов, отражающийся от каменных стен, звон кубков и доспехов. Чтобы приглушить шум, слуги бросились открывать окна, развесили гобелены, дорогие, искусной работы, на всех стенах. Я никогда не видел столько людей в одном помещении. Не людей, поправил я себя. Царей.

Мы были призваны в собрание и усажены на укрытых коврами скамьях. Слуги стояли позади, скрываясь в тени. Пальцы отца вцепились в мой ворот, предупреждая не вздумать шалить.

Злобное напряжение витало в этом зале, где столь много царей и царевичей претендовали на одно. Но все, конечно, знали, как изобразить благопристойность. Один за другим они представлялись, эти молодые люди, являя взорам сияющие кудри, изящный стан и окрашенное дорогой краской одеяние. Многие были сыновьями или внуками богов. Деяния каждого были воспеты в песне или двух. Тиндарей приветствовал всех по очереди, дары слагали в центре зала. Царь предлагал каждому представить своего соискателя.

Мой отец был тут самым старшим годами, не считая человека, который, когда дошла до него очередь, назвался Филоктетом. «Сподвижник Геракла», — с понятным и мне благоговением прошептали позади нас. Геракл был величайшим из наших героев, и Филоктет был среди его ближайших соратников, единственный, кто еще оставался в живых. Волосы его поседели, а сильные пальцы были жилистыми и ловкими, признак искусного лучника. И действительно, позже он взял в руки лук — самый большой, что мне доводилось видеть, гладкого тиса с рукоятью, обтянутой львиной шкурой. «Лук Геракла, — сказал Филоктет, — переданный мне по его смерти». В наших краях лук презирали, как оружие трусов. Но никто не смог бы так сказать об этом луке; сила, требуемая для того, чтоб натянуть его, смирила нас.

Следующий муж, с глазами подведенными как у женщины, назвал себя. «Идоменей, царь Крита». Он был высок и строен, и его длинные волосы свисали до пояса. Он преподнес редкого качества оружие, двусторонний боевой топор. «Символ моего народа». Его движения напомнили танцовщиц, которые нравились моей матери.

А затем был Менелай, сын Атрея, сидящий возле своего неуклюжего, похожего на медведя брата Агамемнона. Волосы Менелая были рыжими, цвета раскаленной в огне бронзы. Тело его было сильным, мускулистым и пышущим здоровьем. Дар, который он преподнес, был дорогим, прекрасно окрашенным одеянием. «Хотя госпожа и не нуждается в украшении», — добавил он, улыбнувшись. Сказано было хорошо. Хотел бы и я сказать что-либо столь же удачное. Я единственный был тут моложе двадцати лет, и я не вел род от богов. Возможно, белокурый сын Пелея был бы тут на своем месте, подумал я. Но его отец держал его дома.

Один за другим подходили цари, и их имена стали путаться в моей голове. Мое внимание привлекал помост, где сбоку от Тиндарея сидели три женщины, скрытые покрывалами. Я смотрел на белую ткань, скрывающую их, словно мог разглядеть хоть приблизительно черты женщины, скрывшейся под ним. Одну из них мой отец прочил мне в жены. Три пары рук, украшенных браслетами, покоились на коленях. Одна из женщин была повыше остальных двух. Мне показалось, я вижу темную прядку волос, выбившуются из-под ее покрывала. Елена была светловолосой, как мне помнилось. Значит, это была не Елена. И я перестал слушать царей.

— Приветствую тебя, Менетий! — Прозвучавшее имя моего отца заставило меня замереть. Тиндарей смотрел на нас. — Сожалею о смерти твоей жены.

— Моя жена жива, Тиндарей. К твоей дочери сватается мой сын. — Воцарилась тишина, когда я преклонил колени, смущенный множеством лиц, обратившихся ко мне.

— Твой сын еще не мужчина, — голос Тиндарея, казалось, доносился издалека. Я его едва слышал.

— И не надо. Я сам достаточно мужчина, чтоб потрудиться за нас обоих. — Это была шутка из тех, что любили в наших краях, хвастливая и дерзкая. Но никто не засмеялся.

— Понимаю, — сказал Тиндарей.

Каменный пол нещадно давил на мои колени, но я не шелохнулся. Я привык склонять колени. Никогда ранее я не радовался тому, что напрактиковался в этом еще в тронном зале моего отца.

В наступившей тишине мой отец заговорил снова:

— Все принесли бронзу и вино, масло и шерсть. Я же принес золото, и это лишь малая часть моих богатств.

Мои пальцы касались прекрасной чаши, и под ними, я знал, была история, изложенная в чеканных фигурах — Зевс, появившийся из золотого дождя, оцепеневшая царевна, их совокупление.

— Я и моя дочь благодарны тебе за щедрый дар, хоть он и столь ничтожен для тебя.

Сдержанный шепот среди царей. Это было оскорбление, которого мой отец, казалось, не понял. Мое же лицо вспыхнуло.

— Я сделаю Елену царицей в моем дворце. Так как жена моя, как тебе известно, не способна править. Мои богатства превышают все, чем владеют эти юнцы, а мои дела говорят за себя сами.

— Я думал, соискателем является твой сын.

Я обернулся в сторону раздавшегося вдруг голоса. Голоса человека, еще не представлявшегося. Он был последний в очереди ожидавших, расслабленно сидел на скамье, вьющиеся волосы его отблескивали в свете огней. У него был рваный шрам на ноге, шов, прочертивший загорелую кожу от подъема до колена, вился по мускулистой икре и терялся под туникой. Похоже на след от ножа, подумал я, или чего-то подобного, взрезавшего плоть и оставившего рваные края, чья обманчивая мягкость словно скрывала ярость, с какой рана была нанесена.

Мой отец разозлился. — Сын Лаэрта, я не помню, чтобы тебя приглашали к разговору.

Человек улыбнулся. — А я без приглашения. Просто вмешался. Но тебе не стоит опасаться моего вмешательства. У меня тут своего интереса нет. Я говорю как сторонний наблюдатель.

— Что это значит? — отец нахмурился. — Если он тут не за Еленой, тогда за чем же? Пусть возвращается к своим скалам и своим козам.

Человек поднял брови, но ничего не ответил.

Тиндарей также был невозмутим. — Если соискателем является твой сын, как ты говоришь, то пусть представится.

И даже я догадался, что теперь моя очередь говорить.

— Я Патрокл, сын Менетия. — Мой высокий голос казался хриплым от долгого молчания. — Я здесь как соискатель руки Елены. Мой отец царь и потомок царей.

Больше мне было нечего сказать. Отец не научил меня, что говорить и делать, он и не подумал, что Тиндарей обратится ко мне. Я встал и понес чашу к громоздившейся куче даров, и пристроил ее туда, где она не могла свалиться. Повернулся и пошел на место. Я не опозорился, не дрожал и не мямлил, и мои слова не были глупы. Но мое лицо горело стыдом. Я понимал, как выгляжу в глазах этих людей.

Между тем, череда соискателей продвигалась. Следующим, кто преклонил колена, был гигант, вполовину выше моего отца, широкий в плечах. За ним двое слуг поставили громадный щит. Щит казался частью его, краем доставал до его макушки; обыкновенный человек не смог бы нести его. И на нем не было украшений — выщербленные и изрезанные кромки несли свидетельства о битвах, которые он повидал. Аякс, сын Теламона — так назвал себя этот великан. Речь его была отрывистой и краткой, возводя его род к Зевсу и приводя огромный рост и силу свидетельством покровительства его предка. Даром его было копье, прекрасно вырезанное из упругого дерева. Закаленный наконечник блестел в свете факелов.

Наконец подошел человек со шрамом. — Ну что, сын Лаэрта? — Тиндарей повернулся к нему в своем кресле. — Что лишенный интереса наблюдатель может сказать этому собранию?

Человек подался назад. — Мне хотелось бы знать, как ты удержишь отвергнутых от того, чтобы объявить войну тебе или счастливому новобрачному супругу Елены. Я тут вижу не менее полудюжины готовых вцепиться друг другу в глотки.

— Тебя, кажется, это развлекает.

Человек пожал плечами.

— Я нахожу забавной людскую глупость.

— Сын Лаэрта оскорбил нас! — Это здоровяк Аякс сжал кулаки, каждый размером с мою голову.

— Ничего подобного, сын Теламона.

— Что же тогда, Одиссей? Выскажись хоть раз откровенно, — голос Тиндарея был резок.

Одиссей снова пожал плечами. — Опасная игра, несмотря на сокровище и признание, которое получаешь. Каждый из этих людей достоин и знает это. Нелегко им будет остыть.

— Все это ты говорил мне ранее наедине.

Мой отец будто окаменел за моей спиной. Заговор. И в этом зале не только его лицо сейчас лучилось яростью.



— Правда. Но теперь я предлагаю тебе выход, — Одиссей поднял руки, показывая, что ладони его пусты. — Я не принес даров и не ищу руки Елены. Я, как было сказано, царь скал и коз. За мой совет я прошу награды, о которой сказал ранее.

— Расскажи мне, что ты предлагаешь — и ты получишь ее. — И снова легкое движение на помосте. Рука одной из женщин сжала край платья своей соседки.

— Вот что — я предлагаю предоставить выбор Елене, — Одиссей помедлил, пережидая пока улягутся перешептывания: женщинам в таких случаях голоса не давали. — Тогда тебя винить будет некому. Но она должна выбрать прямо сейчас, так, чтоб ни совета, ни наставления она от тебя не получила. И… — он поднял палец, — прежде, чем она сделает выбор, каждый должен принести клятву принять выбор Елены и защитить ее мужа против любого, кто посягнет на нее.

Я почувствовал в зале напряжение? Клятва? И по такому необычному поводу, когда женщина сама выбирает мужа. Все насторожились.

— Хорошо, — Тиндарей, с непроницаемым лицом, повернулся к женщинам, скрытым покрывалами. — Елена, принимаешь ли ты предложение?

Ее голос был низким и нежным, и достиг каждого уголочка залы. — Принимаю, — было все, что она сказала, но я ощутил трепет людей вокруг меня. Даже я, ребенок, почувствовал это и поразился могуществу этой женщины, которая и с закрытым лицом могла заставить трепетать. Мне вспомнилось, что ее кожа по рассказам была золотистой, а глаза темны, как обсидианы, которые мы вымениваем за оливки и масло. В тот миг она стоила всех сокровищ, громоздившихся в центре залы, и даже большего. Она стоила наших жизней.

Тиндарей кивнул.

— Так быть же по сему. Все, кто желает принести клятву, сделают это немедленно.

Я расслышал бормотание, раздраженные голоса. Но ни один не ушел. Голос Елены и укрывающее ее покрывало, легко колышущееся дыханием, удержали нас.

Поспешно призванный в залу жрец привел к алтарю белую козу. В зале это было лучшей жертвой, нежели бык, чья кровь могла залить весь пол. Животное умерло легко, жрец смешал его темную кровь с кипарисовыми углями из очага. Чаша громко зашипела в тишине залы.

— Ты будешь первым, — Тиндарей указал на Одиссея. Даже я, девятилетний понял, что это было разумно. Ведь Одиссей уже показал себя умнейшим. Наши непрочные союзы держались только тогда, когда никому не дозволялось становиться слишком могущественным. Среди царей раздалось довольное хмыканье — ему не избежать следования собственному совету.

Губы Одиссея покривились в полуулыбке. — Разумеется. С удовольствием. — Но я понял, что это было неправдой. Во время жертвоприношения я заметил, как он укрылся в полутьме, словно желая, чтобы про него забыли. Сейчас он поднялся и подошел к алтарю.

— Ну, Елена, — Одиссей задержал уже протянутую к жрецу руку, — помни, что я клянусь только из дружбы, не как соискатель. Ты никогда не простишь себе, если выберешь меня. — Он насмешничал, и ответом на его слова был приглушенный смех. Все знали, что вряд ли такая красавица как Елена выберет царя из нищей Итаки.

Одного за другим жрец вызывал нас к алтарю, метя наши запястья кровью и золой, связующей как цепи. Я с поднятой на виду у всех рукой проговорил за жрецом слова клятвы.

Когда последний вернулся на свое место, Тиндарей встал. — Теперь выбирай, дочь моя.

— Менелай, — сказала она без колебаний, поразив нас всех. Мы ожидали нерешительности, сомнений. Я взглянул на рыжеволосого мужа, который стоял с широкой улыбкой. В необузданной радости он хлопнул своего молчаливого брата по спине. Остальные были в ярости, разочаровании и скорби. Но ни один не коснулся меча — клятвенная кровь засохла на наших запястьях толстой коркой.

— Так тому и быть, — Тиндарей также встал. — Я рад приветсвовать в своей семье младшего сына Атрея. Ты получишь Елену, даже если твой достойный брат однажды решит взять за себя мою Клитемнестру. — Он жестом показал высокой встать. Но она не шелохнулась. Может быть, не услышала.

— А как насчет третьей девушки? — это крикнул коротышка из-за спины гиганта Аякса. — Твоя племянница — могу я получить ее?

Он засмеялся, радуясь спавшему напряжению.

— Ты опоздал, Тевкр, — перекричал шум Одиссей. — Она обещана мне.

Больше я ничего не услышал. Рука отца сжала мое плечо, сердито сталкивая со скамьи. — Здесь нам больше нечего ждать. — Мы отправились домой этим же вечером, я снова вскарабкался на своего ослика, полный разочарования: мне даже не удалось увидеть воспетое многими лицо Елены.

Отец никогда не говорил больше об этой поездке, но и дома картинки произошедшего все крутились в моей голове. Кровь и клятва, зала, полная царей, они казались бледными и далекими, как те, о ком пели аэды, а не как живые люди. Вправду ли я склонял перед ними колени? И клятва, которую я принес — она казалась безумием, неправдоподобным и нелепым, как послеобеденный сон.

Глава 3

Я стоял посреди поля. В моих руках были две пары игральных костей, подарок. Не от отца, который никогда и не думал об этом. Не от матери, которая иногда меня не узнавала. Я не помнил, кто мне их подарил. Царственный гость? Кто-то из приближенных вельмож?

Они были вырезаны из слоновой кости, с очками из оникса, гладкие. Стоял конец лета, я бежал от самого дворца и теперь дышал тяжело. С самого дня игр мне придали учителя разных атлетических искусств — кулачного боя, умения управляться с копьем и мечом, метания диска. Но я сбежал от него и наслаждался беспечной легкостью одиночества. Впервые за много недель я остался один.

Потом появился тот мальчик. Звали его Клисоним, и был он сыном вельможи, часто появлявшегося во дворце. Старше, выше меня, неприятно плотный. Он заметил сверкание костей в моей руке. Алчно глядел на них, протягивая руку. — Дай-ка посмотреть.

— Нет. — Мне не хотелось, чтоб его пальцы, грубые и толстые, касались костей. И я-то был царевичем, пусть и юным. Разве у меня не было прав царевича? Но сынки вельмож уже привыкли, что я поступаю, как они того хотят. Они знали, что отец за меня не вступится.

— Отдавай их мне, — он пока и не думал угрожать. За это я его ненавидел. Я должен был заслуживать хотя бы угроз.

— Нет.

Он сделал шаг вперед. — Давай их мне!

— Они мои, — ощерился я. Я огрызался, как те собаки, что грызлись за объедки с нашего стола.

Он потянулся за ними, и я его оттолкнул. Он застыл в удивлении, и я был этому рад. Ему не заполучить того, что принадлежит мне.

— Эй! — он пришел в ярость. Я был мал, меня считали дурачком. Если он сейчас отступит, это будет бесчестьем. Он надвинулся на меня, лицо покраснело. Неосознанно я сделал шаг назад.

Тогда он ухмыльнулся. — Трус.

— Я не трус! — мой голос зазвенел, а лицо обдало жаром.

— Твой отец так считает, — он говорил уверенно, словно о давно известной вещи. — Я слышал, как он говорил моему отцу.

— Он этого не говорил. — Но я знал, что он так и сказал.

Мальчик подошел ближе. Поднял кулак. — Я, по-твоему, лжец? — Я знал, что он меня ударит. Ему просто нужно было оправдание. Я хорошо представлял, как отец произносит это. Трус. Я уперся руками в его грудь и толкнул, что было сил. Наша земля — земля травы и пшеницы, так что падать не больно.

Я оправдывал себя. На нашей земле было и немало камней.

Голова его глухо ударилась о камень, и я заметил застывшее в глазах удивление. Земля пропитывалась кровью.

Я все смотрел, горло сжалось от ужаса, от того, что я наделал. До сих пор я не видел смерти человека. Да, были быки, козы, даже бескровные задыхающиеся рыбы. Я видел смерть на картинах, гобеленах, черные фигуры на расписных блюдах. Но я не видел ее по-настоящему — как хрипят, задыхаются, скребут землю. Запах крови. Я лишился чувств.

Позже меня нашли у корявой оливы. Я был слаб и бледен, и валялся в собственной блевоте. Кости исчезли, я потерял их в драке. Отец посмотрел на меня со злостью, приоткрыл было рот, обнажив желтоватые зубы. Махнул рукой, слуги подняли меня и понесли в дом.

Семья мальчика потребовала немедленного моего изгнания или смерти. Они были могущественны и он был их старшим сыном. Они могли позволить царю сжечь их поля и обесчестить их дочерей, если за это было заплачено. Но сыновей трогать было нельзя. За это вельможи могли взбунтоваться. Мы знали законы, мы следовали им, чтоб избежать анархии, на волосок от которой всегда находились. Кровная вражда. Слуги делали пальцами ограждающие знаки.

Отец потратил жизнь на укрепление своего царства и не хотел терять все из-за такого сына, как я — ведь наследника и чрево, которое его породит, найти не трудно. Так что он согласился — я буду изгнан и отдан на воспитание в другое царство. В обмен на золото равное моему весу, меня дорастят до возраста мужа. У меня не будет ни семьи, ни имени, ни наследства. Тут даже смерть показалась бы привлекательнее, однако отец был человеком практичным. Мой вес золотом был меньше, чем стоимость роскошных похорон, которые требовала бы моя смерть.

Так я подошел к своему десятилетию сиротой. И так я попал во Фтию.

* * *

Крошечная, как драгоценный камень, Фтия, самая маленькая из наших областей, лежала на севере изогнутой полосы земли между отрогами гор Отрис и морем. Ее царь, Пелей, был из любимцев богов — сам не являясь их потомком, он был смел, умен, красив и превосходил своих сверстников в милосердности. В награду божества сосватали ему морскую нимфу. Это сочли большой честью. Ведь кто же из смертных откажется заполучить на ложе богиню и иметь от нее сына? Божественная кровь делает чище наш грязный род, порождающий героев из праха и глины. А богиня принесла великое пророчество: предрешено было, что ее сын превзойдет отца. Род Пелея укрепится. Но, как и во всех дарах богов, здесь были подводные камни — сама богиня не желала этого.

Все, даже я, знали, как он овладел Фетидой. Боги привели Пелея в тайное место, где она любила сидеть на берегу. Они предупредили, чтобы он не тратил времени на предисловия — она никогда не согласится на брак со смертным.

Они также предупредили о том, что будет, когда он поймает ее: нимфа Фетида была хитра, как и ее отец Протей, скользкий морской старец, и умела придавать своей коже тысячи подобий — меха ли, перьев или голой плоти. Так что клювы и когти, зубы и зубцы, и жалящие хвосты будут раздирать его, но Пелей не должен ее отпускать.

Пелей был благочестив и послушен, и сделал все так, как научили его боги. Он дождался, пока из свинцово-серых морских волн покажется она, с волосами черными и длинными, как хвост коня. Тогда он схватил ее, удерживая, несмотря на ее отчаянную борьбу, сжимая ее в объятиях пока оба они не обессилели, почти бездыханные и исцарапанные. Кровь из ран, которые она ему нанесла, смешалась со следом утраченной девственности на ее бедрах. Ее сопротивление было теперь бесполезно — лишение ее девственности было равно брачным узам.

Боги заставили ее поклясться, что она останется со своими смертным супругом по крайней мере на год, и она провела этот год на земле, словно неся повинность, безмолвная, равнодушная и мрачная. Теперь, когда он овладевал ею, она не давала себе труда вырываться или извиваться в знак протеста. Вместо этого она лежала недвижно, немая и холодная, как рыба. Ее сопротивляющееся чрево породило лишь одного ребенка. В час, когда ее срок вышел, она выбежала из дома и нырнула обратно в море.

Возвращалась она только проведать мальчика, ни для чего более и ненадолго. Остальное время ребенок был под присмотром нянек и наставников, за которыми надзирал Феникс, довереннейший советник Пелея. Сожалел ли Пелей о даре богов? Обычная женщина была бы счастлива иметь мужа, обладающего его мягкостью, его улыбчивым лицом. Но для морской нимфы Фетиды ничто не могло затмить его смертной природы.

* * *

Меня провел во дворец слуга, чьего имени я не уловил. Может, он его не сказал. Залы были меньше, чем у нас дома, словно на них влияли скромные размеры царства, которым из них правили. Стены и полы были местного мрамора, белее того, который добывали на юге. В сравнении с их белизной мои ноги выглядели темными.

У меня с собой ничего не было. Немногие мои пожитки перенесли в мою комнату, а золото, посланное моим отцом, было отправленное в сокровищницу. Когда золото унесли, я почувствовал странное беспокойство. Оно было моим спутником в недели путешествия, свидетельством моей ценности. Я наизусть помнил, что было в золотой поклаже — пять кубков с гравировкой, тяжелый скипетр с навершием, ожерелье витого золота, две украшенные фигурки птиц и резная лира, позолоченная на концах. Последняя, я знал, была жульничеством: дерево дешевое, его было много и весило оно немало, занимая место золота. Но лира была такой красивой, что никто не возразил; она была частью приданого моей матери. Пока мы ехали, я все тянулся к седельной сумке погладить отполированное дерево.

Я думал, что меня проводят в тронный зал, где я преклоню колена и выскажу свою благодарность. Но слуга неожиданно остановился у боковой двери. Царя Пелея сейчас нет, сказал он, поэтому вместо него мне надлежит представиться его сыну. Я забеспокоился. Не к этому я готовился, не для этого зубрил все положенные слова, восседая на спине своего осла. Сын Пелея. Я еще помнил темные листья на фоне его светлых волос, то, как его розовые стопы ударяли в дорожку для бега. Таким должно быть сыну.

Он лежал на спине, на широкой скамье с подушкой в изголовье, установив лиру себе на живот. Он бренчал на ней, лениво и бездумно. Он не слыхал, как я вошел, или решил сделать вид, что не слыхал. Вот так я уразумел, где мое место. Прежде я был царевичем, меня ждали и о моем приходе объявляли. Теперь мною пренебрегали.

Я сделал еще шаг вперед, шаркнул ногой, и он повернул голову, смотря на меня. С того времени, как я видел его пятилетним, он перерос младенческую пухлость. Я застыл, пораженный его красотой, глубоким зеленым цветом глаз и чертами, прекрасными, как у девушки. Его красота отозвалась во мне неприязнью — сам-то я не изменился настолько сильно и настолько прекрасно.

Он зевнул, полузакрыв глаза.

— Как твое имя?

Его царство было половиной, четвертью, восьмушкой царства моего отца, я убил мальчика и был изгнан — и все же он не знал меня. Я стиснул зубы и промолчал.

Он повторил, уже громче:

— Как твое имя?

Мое молчание было извинительно в первый раз — возможно, я его не расслышал. Но теперь это не пройдет.

— Патрокл, — это имя дал мне отец при рождении, с надеждой, но безрассудно; теперь оно имело горький привкус. Оно значило «слава отца». Я ожидал, что он посмеется, может, превратит имя в шутку или остроту, показывающую мой позор. Но он этого не сделал. Может, слишком глуп, подумал я.

Он повернулся на бок, лицом ко мне. Золотистый локон упал ему на глаза, он сдул его прочь. — Мое имя Ахилл.

Я чуть опустил подбородок, всего на палец, в знак того, что услыхал его. Мы рассматривали друг друга некоторое время, потом он моргнул и зевнул опять, широко, по-кошачьи раскрыв рот. — Добро пожаловать во Фтию.

Я вырос при дворе и понимал, когда следует уходить.

* * *

В тот день я увидел, что являюсь не единственным воспитанником Пелея. Во дворце скромного царя оказалось множество отверженных сыновей. Однажды он, поговаривали, и сам был беглецом, и теперь был особенно приязнен к изгнанникам. Моей постелью был лежак в большой общей комнате, полной других мальчиков, тузящих друг друга или отдыхающих. Слуга показал, куда положили мои вещи. Несколько мальчишек подняли головы, рассматривая меня. Один спросил мое имя, и я его назвал. Они вернулись к своим играм. Никому не нужен. На дрожащих ногах я прошел к своему лежаку и стал дожидаться ужина.

На трапезы нас собирали ударом гонга, бронзовый звон раздавался из глубины дворцовых переходов. Мальчики бросали игры и высыпали в коридоры. Дворец был выстроен как кроличья нора, много извилистых ходов и скрытых комнат. Я почти наступал на пятки мальчику передо мной, боясь отстать и заблудиться.

Комната для трапез была длинным залом в передней части дворца, ее окна открывались на подножье Отрис. Места было достаточно, чтобы накормить в несколько раз больше народу, чем было нас всех; Пелей был гостеприимным царем. Мы садились на дубовые скамьи, столешницы были вытерты и исцарапаны сотнями тарелок. Пища была простой, но обильной — соленая рыба, мягкий хлеб, подаваемый с посыпанным травами сыром. Мяса, говяжьего или козьего, тут почти не было, оно подавалось лишь к праздникам. На другой стороне большого зала я заметил золотистый блеск волос в свете светильника. Ахилл. Он сидел с несколькими мальчиками, которые не закрывали ртов, внимая тому, что он рассказывал или делал. Таким должно быть царевичу. Я сжал хлеб, и жесткие зерна прошлись, как терка, по моим пальцам.



После завтрака мы могли делать, что душе угодно. Некоторые ребята играли, собравшись в углу. — Играешь? — спросил один. Его волосы еще были по-детски кудрявы, он был младше меня.

— Играю?

— Кости, — он раскрыл ладонь, показывая их, резная кость блеснула черными точками.

Я замер, отступил назад. — Нет! — сказал я — наверное, слишком громко.

Он моргнул в удивлении. — Ладно, — пожал он плечами и отошел.

Той ночью мне приснился мертвый мальчик, его расколотый как яйцо череп, покоящийся на земле. Он последовал за мной. Кровь растекалась, темная, как пролитое вино. Его глаза открылись, а рот задвигался. Я зажал уши. Голос мертвых, говорят, сводит живых с ума. Я не должен был слышать его.

Я проснулся в ужасе, надеясь, что не кричал вслух. Булавочные головки звезд в окне были единственным светом, луны я не видел. Дыхание мое казалось громким в этой тишине, а камышовый тюфяк мягко потрескивал подо мной, касаясь спины тонкими волоконцами. Но присутствие других мальчиков не успокоило меня — мертвецы приходят мстить независимо от того, есть ли тому свидетели.

Звезды сдвинулись, и, выйдя откуда-то, луна поползла по небу. Когда мои глаза снова смыкались, он все так же ожидал меня, окровавленный, с лицом бледным, как мертвая кость. Конечно, он ждал меня. Ничья душа не жаждет до срока сойти в бесконечный мрак подземного мира. Изгнание может удовлетворить ярость живых, но не умиряет мертвецов.

Наутро глаза у меня были словно засыпаны песком, все члены отяжелели и двигались медленно. Остальные уже поднялись и одевались к завтраку, радостно встречая новый день. Уже прошел слух о том, что я нелюдим, и младший мальчик больше не подходил ни с костями, ни с чем иным. Во время завтрака пальцы мои проталкивали хлеб в рот, а горло глотало. Мне налили молока, и я выпил его.

Затем нас вывели на пыль и солнце площадки для занятий, где мы должны были учиться обращению с копьем и мечом. Здесь я понял доброту Пелея — обученные и преданые, мы однажды станем его армией.

Мне дали копье, и мозолистая рука поправила мой захват, потом поправила снова. Я кинул копье и задел лишь край дуба-мишени. Наставник выдохнул и дал мне второе копье. Мой взгляд скользнул по рядам мальчиков, отыскивая сына Пелея. Его не было. Я снова взглянул на дуб, на его кору, искореженную и потрескавшуюся, со следами ударов. И кинул копье.

Солнце поднялось высоко, потом еще выше. Горло мое пересохло, став жестким от пыли. Когда наставники отпустили нас, большинство мальчишек побежало к морю, где еще не утих легкий бриз. Они играли в кости и бегали, шутили, перекликаясь с жестким северным выговором.

Глаза ломило, а рука болела после утренних упражнений. Я сел под жидкой тенью оливы и стал глядеть на морские волны. Никто не заговаривал со мной. Мной было легко пренебречь. Почти так же, как дома, никакой разницы.

На следующий день было то же самое, утро с изнурительными упражнениями, а потом долгие часы в одиночестве. Ночью луна уменьшалась и уменьшалась. Я смотрел на нее, пока наконец смог видеть желтый серп, и закрыв глаза, сквозь веки. Я надеялся, она не пропустит видение мальчика. Наша богиня Луны обладает волшебным даром, властью над мертвыми. Она может изгнать эти сны, если пожелает.

Но она не пожелала. Мальчик приходил, ночь за ночью, так же смотря на меня и с тем же расколотым черепом. Иногда он поворачивался и показывал мне дыру в своей голове, откуда свисали сгустки его мозга. Иногда он тянулся ко мне. Я просыпался, задыхаясь от ужаса, и до рассвета не смыкал глаз, смотря в темноту.

Глава 4

Трапезы в сводчатом зале были моей единственной отрадой. Здесь стены не казались такими давящими, а пыль двора не забивала горло. Постоянное жужжание голосов стихало, когда рты были заняты едой. Я мог поесть в одиночестве и вздохнуть спокойно.

Только там я видел Ахилла. Он свои дни проводил отдельно, в подобающих царевичу заботах и занятиях, к которым мы не имели отношения. Но ел он вместе с нами и, как все, проходил между столами. Его красота сияла в огромной зале, как живой и яркий огонь, приковывая помимо воли мой взгляд. Изгиб его губ напоминал формой лук, а его нос был прям и изящен, как стрела. Когда он садился, ноги и руки его не казались неуклюжими, как мои, он располагался на скамье с такой грацией, словно позировал скульптору. Наверное, самым необычным в нем было отсутствие заносчивости. Он не был кичлив и горд, как другие красивые дети. Он, казалось, и в самом деле не осознавал, какое впечатление производит на других ребят. Я не мог понять, как он этого добивался, но они толпились вокруг него, словно преданные собачонки с высунутыми языками.

Я наблюдал за всем этим со своего места за угловым столом, стискивая в кулаке хлеб. Острое жало зависти было как огниво, искрой поджигающее костер.

Однажды он сел ближе ко мне, чем обычно, всего через стол. Его покрытые пылью ноги шаркали по камням пола, пока он ел. Пятки его не были грубыми и потрескавшимися, как мои, они оставались розовыми или чуть коричневатыми сквозь грязь. Царевич, хмыкнул я про себя.

Он повернулся, будто услышав меня. На миг наши взгляды встретились, и я ощутил дрожь. Быстро опустил глаза и занялся своим хлебом. Щеки мои горели, по коже пробежали мурашки, как перед грозой. Когда я, наконец, решился снова поднять глаза, он уже отвернулся и говорил с другими мальчишками.

После этого я стал хитрее, наблюдая за ним; я опускал голову и был готов в любой миг отвести взгляд. Но он был еще похитрей меня. По крайней мере раз за ужин он оборачивался и подлавливал меня, прежде чем я успевал изобразить безразличие. Эти мгновения, доли мгновений, на которые встречались наши взгляды, были единственными за весь день, когда я хоть что-то ощущал. Как что-то сжималось в животе, и тут же я чувствовал ярость загнанного зверя. Я был как рыба, взирающая на крючок.

* * *

На четвертой неделе моего изгнания я пришел в обеденную залу и увидел его сидящим за столом, где обычно садился я. Из-за него теперь все скамьи были забиты толкающимися мальчишками. Я так и застыл, разрываясь между желанием ускользнуть и яростью. Ярость победила. Тут было мое место, и он меня отсюда не сгонит, сколько бы мальчишек он ни привел.

Я сел на последнее свободное местечко, встопорщил плечи словно перед дракой. Напротив меня ребята кривлялись и болтали — о копьях, о птице, издохшей на берегу, и о весенних бегах. Я их не слушал. Его присутствие было будто камешек в сандалии, его нельзя было не замечать. Кожа его была цвета свежеотжатого оливкового масла, и блестела, как полированое дерево, без струпьев и прыщей, какие попадались у каждого из нас.

Ужин окончился, блюда опустели. Полная луна, круглая и оранжевая, висела в сумерках за окном обеденной залы. Но Ахилл медлил. Он бездумно убрал прядь волос, падавшую на глаза; волосы его отросли за те недели, что я пробыл тут. Он потянулся к миске с фигами и выгреб несколько штук.

Одним движением кисти он подбросил фиги — одну, вторую, третью, — жонглируя ими с такой легкостью, что их тонкая шкурка даже не помялась. Он добавил четвертую, затем пятую. Мальчики зашумели и захлопали в ладоши. Еще, еще!

Плоды летали, расплываясь в моих глазах — так быстро, что они, казалось, не касались его рук. Жонглерство приличествовало только нищим актерам и попрошайкам. Но он делал нечто иное — живой узор в воздухе, такой красивый, что даже я не мог притвориться равнодушным.

Его взгляд, следящий за мелькающими плодами, встретился с моим. Я не успел отвести глаза, как он сказал, мягко, но настойчиво: — Лови! — Фига словно выпрыгнула из узора и, описав изящную дугу, полетела ко мне. Она шлепнулась в мои сложенные чашечкой ладони, мягкая и чуть теплая. Я понял, что другие мальчики аплодируют.

Один за другим Ахилл поймал оставшиеся плоды и вернул их на стол жестом фокусника. Кроме последнего, который он съел; под его зубами темная мякоть брызнула розовыми семенами. Фига была спелой, сок так и играл в ней. Не раздумывая, я поднес плод, что он мне бросил, к губам. Мой рот наполнился сладкими зернышками, язык ощущал нежную кожицу. Когда-то я любил фиги.

Он встал, и мальчики учтиво попрощались с ним. Я думал, он еще раз взглянет на меня. Но он ушел, удалился в свои покои в другом крыле дворца.

* * *

На следующий день во дворец вернулся Пелей, и я предстал перед ним в его тронной зале, дымной, с запахом тиса от горящих в очаге дров. Я преклонил колена и приветствовал его, получив в ответ милостивую улыбку. — Патрокл, — назвался я в ответ на его вопрос. Я почти привык к нелепости моего имени при том, что у меня больше не было отца. Пелей кивнул. Он показался мне старым, сгорбленным, а ведь ему было не больше пятидесяти, как и моему отцу. Он не походил на человека, покорившего богиню и породившего такого сына как Ахилл.

— Ты здесь потому, что убил мальчика. Тебе это понятно?

Такова жестокость взрослых. Тебе это понятно?

— Да, — отвечал я ему. Я мог бы рассказать ему много больше, о снах, оставлявших меня одурманеным, с покрасневшими глазами, о том, как крик застревал у меня в горле и царапал изнутри, когда я пытался сдержать его, о том, как звезды плыли и плыли сквозь ночь над моими бессонными глазами.

— В таком случае, добро пожаловать. Ты все еще можешь стать хорошим человеком, — так он, видимо, пытался успокоить меня.

* * *

Чуть позже в тот же день, возможно от царя, а возможно, от подслушивавших слуг, мальчикам стало известна причина моего изгнания. Этого следовало ожидать. Я много раз слышал, как они сплетничали; слухи были тут единственной разменной монетой. И все же меня застало врасплох то, как все вокруг меня изменились — страх и любопытство отражались на лицах, когда я проходил мимо. Теперь даже самый отчаянный бормотал молитвы, минуя меня — неудачей можно заразиться, а Эринии, шипящие духи возмездия, бывали неразборчивы. Мальчишки наблюдали с безопасного расстояния, заинтригованные. Как ты думаешь, они станут пить его кровь?

От их шепота я давился, словно еда у меня во рту превращалась в прах. Я отталкивал тарелку и бросался прочь, в поисках укромного уголка, где меня не потревожат, где разве что слуги проходят мимо. Мой маленький мирок еще уменьшился — до трещинок в полу и завитушек орнамента стен. Они мягко поскрипывали, когда я обводил их пальцем.

* * *

— Я услышал, что ты тут, — голос, чистый как ручьи талой воды.

Он заставил меня вздрогнуть. Я сидел в кладовой, прижав колени к груди, между кувшинами оливкового масла. Я воображал себя рыбой, серебрящейся под солнцем, когда она выпрыгивает из моря. Тут волны морские исчезли, и вокруг меня снова были кувшины с маслом и мешки с зерном.

Ахилл стоял надо мной. Лицо серьезно, а зелень глаза показалась бездонной, пока он разглядывал меня. Я виновато вскочил. Меня тут не должно было быть, и я это знал.

— Я тебя искал, — сказал он. Прозвучало это очень просто, без скрытых намеков. — Ты не присутствовал на утренних занятиях.

Я покраснел. Кроме чувства вины, во мне тяжелела ярость. Он вправе был уличить меня, но за это я его ненавидел.

— Откуда ты узнал? Тебя там не было.

— Наставник заметил и сказал моему отцу.

— А отец послал тебя, — мне хотелось, чтобы он ощутил, как гадка его роль осведомителя.

— Нет, я сам пришел, — голос Ахилла был холоден, но его челюсти отяжелели, совсем чуть-чуть. — Я подслушал их разговор. Пришел посмотреть, не болен ли ты.

Я не ответил. Несколько мгновений он словно изучал меня.

— Мой отец обдумывает, как тебя наказать, — сказал он.

Мы знали, что это значило. Наказание было телесным и обычно публичным. Царевичей не пороли, но я-то больше не был царевичем.

— Ты вовсе не болен, — сказал он.

— Не болен, — вяло ответил я.

— Так что этим оправдаться не выйдет.

— Что? — от страха я не сразу понял, что он имел в виду.

— Оправдаться, где ты был, — терпеливо объяснил он. — Чтоб не наказывали. Что ты будешь говорить?

— Не знаю.

— Ты должен как-то оправдаться.

Его настойчивость привела меня в ярость. — Ты же царевич, — бросил я.

Это его удивило. Он чуть наклонил голову, как любопытная птица. — И что?

— Поговори с отцом, скажи, что я был с тобой. Тогда он простит, — сказал я, увереннее, чем чувствовал на деле. Если бы я заступался за другого мальчика перед своим отцом, тот наоборот выпорол бы за такое. Но я не был Ахиллом.

Легкая складка пролегла на его переносье. — Я не люблю лгать, — сказал он.

Это была та бесхитростность, над которой насмехаются другие ребята; в ней обычно не признаешься, даже если обладаешь ею.

— Тогда возьми меня на свои занятия, — сказал я. — Вот и лгать не придется.

Он поднял брови, внимательно смотря на меня. Застыл — люди не умеют быть столь неподвижны, чтоб замерло все, кроме дыхания и биения сердца, — словно олень, прислушивающийся к луку охотника. У меня перехватило дыхание.

Потом что-то изменилось в его лице. Решение принято.

— Пошли, — сказал он.

— Куда? — я был настороже: возможно, теперь меня накажут за подстрекание к плутням.

— На мой урок игры на лире. Так что, как ты и сказал, лгать не придется. А потом мы поговорим с отцом.

— Прямо сейчас?

— Ну да, а что? — удивленно взглянул он на меня. А что?

Когда я встал, чтоб идти за ним, мои ноги пронзила боль после долгого сидения на холодном камне. В груди дрожало что-то, чему я не знал названия. Спасение, опасность и надежда — все вместе.

* * *

Мы шли молча сквозь продуваемые сквозняком залы и пришли наконец в маленький покой, где были только большой ларь и табуреты для сидения. Ахилл показал на один, с кожаным сидением, натянутым на раму, и я сел. Сидение для музыкантов. Я такие видел только, когда — очень редко, — приходили аэды играть моей матери.

Ахилл открыл ларь. Вынул оттуда лиру и протянул мне.

— Я не играю на лире, — сказал я ему.

Он удивленно поднял брови на эти слова. — И никогда не играл?

Почему-то мне не хотелось его разочаровывать. — Отец не любил музыку.

— Ну и что? Тут же нет твоего отца.

Я взял лиру. Она была прохладной и гладкой. Пальцы мои скользнули по струнам, я услышал тихий музыкальный вздох — это была та самая лира, которую я видел в день приезда.

Ахилл снова нагнулся к сундуку, извлек еще один инструмент и присоединился ко мне.

Он пристроил ее на коленях. Дерево было резным, позолоченным, и сверкало — за лирой хорошо следили. Это была лира моей матери, которую отец послал в виде платы за мое содержание.

Ахилл тронул струны. Нота сорвалась, теплая и звучная, сладостно чистая. Мать всегда подвигала кресло поближе к аэдам, когда они приходили, так близко, что отец ворчал, а слуги перешептывались. Я вдруг вспомнил темный блеск ее глаз в огнях очага, когда она следила за руками певца. Лицо ее было, как у человека, страдавшего от жажды.

Ахилл тронул другую струну, и нота зазвучала глубже. Его рука взялась за колок, повернула его.

Это была лира моей матери, едва не сказал я. Эти слова дрожали у меня на губах, а за ними толпились другие. Это моя лира. Но я молчал. Что бы он ответил на такое заявление? Это теперь была его лира.

Я сглотнул, в горле пересохло. — Красивая.

— Мне отец дал, — сказал он беспечно. Только то, как бережно его пальцы держали ее, удержали во мне поднимающуюся ярость.

Он не заметил. — Если хочешь, можешь взять.

Ее дерево, я знал, гладко и знакомо так же, как моя собственная кожа.

— Нет, — ответил я, с болью в груди. Перед ним я рыдать не стану.

Он начал что-то говорить, но тут вошел наставник, человек неопределенных лет со смозоленными руками музыканта. Он нес собственную лиру темного орехового дерева.

— Это еще кто? — спросил он. Голос у него был груб и громок. Ну да, музыкант же, не певец.

— Это Патрокл, — сказал Ахилл. — Он не играет пока, но он научится.

— Только не на этом инструменте! — рука потянулась отобрать у меня инструмент. Мои пальцы тут же стиснулись на лире — она не была такой красивой, как материна, но все равно это был царственный инструмент. Я не собирался сдаваться.

Но мне не пришлось. На полудвижении Ахилл перехватил запястье наставника. — Нет, на этом, если он так хочет.

Наставник рассердился, однако промолчал. Ахилл отпустил его, он сел и сухо сказал:

— Начинай.

Ахилл кивнул и согнулся над лирой. Я не успел задуматься над его вмешательством — он коснулся струн, и все мои мысли исчезли. Звуки были чисты и сладки, как вода, и ярки, как лимонная кожица. Подобной музыки я ранее не слыхивал. Она согревала как огонь, а ощущением напоминала полированную слоновую кость. Она волновала и успокаивала одновременно. Несколько прядей упали Ахиллу на глаза, пока он играл. Они были так же светлы, как струны, и так же сияли.

Он остановился, убрал со лба волосы и повернулся ко мне.

— Теперь ты.

Я затряс головой, я чувствовал себя столь наполненным, что боялся пролить и каплю. Я не мог играть. Ни за что, если мог слушать его.

Ахилл снова прикоснулся к струнам, и вновь зазвучала музыка. Теперь он подпевал себе, переплетая аккомпанимент с чистым высоким дискантом. Голова его склонилась набок, и я увидел его горло, нежное как у олененка. Легкая полуулыбка изогнула левый углок рта. И я понял, что тянусь к нему.

Когда все окончилось, я ощутил пустоту в груди. Я смотрел как Ахилл складывает лиры, как закрывает сундук. Он поклонился на прощание наставнику, который кивнул в ответ и вышел. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и заметить, что Ахилл ждет меня.

— Теперь пойдем поговорим с отцом.

Я не представлял, как у меня получится говорить, так что просто кивнул и пошел за ним прочь из покоя и по извилистым переходам к царской зале.

Глава 5

Ахилл оставил меня у отделанной бронзой двери Пелеева зала для приемов. — Подожди здесь.

Пелей сидел в другом конце зала, в кресле с высокой спинкой. Человек в летах, которого я прежде видел рядом с царем, стоял подле — видно, они совещались. Очаг слегка дымился, было жарко, и покой казался меньше, чем на самом деле.

Стены были увешаны гобеленами и старинным оружием, которое до блеска натирали слуги. Ахилл прошел мимо них и преклонил колена у ног отца. — Отец, я прошу меня простить.

— Что? — поднял брови Пелей. — Ну, говори. — Оттуда, где я стоял, его лицо показалось мне холодным и недовольным. Неожиданно я испугался. Мы явно прервали разговор — Ахилл вошел, даже не постучавшись.

— Я забрал Патрокла с его занятий. — Мое имя странно прозвучало в его устах, я почти не узнал его.

Старый царь сдвинул брови. — Кого?

— Менетида, — ответил Ахилл. Сына Менетия.

— А… — Пелей вгляделся туда, где, стараясь не двигаться, стоял я. — Того мальчика, которого наставник по искусству боя хотел выпороть.

— Да. Но это не его вина. Я забыл сказать, что хочу, чтоб он был моим спутником.

Ферапон — так он это назвал. Собрат по оружию царевича, связанный с ним кровавой клятвой верности. Во время войн эти люди были почетной стражей, во время мира — ближайшими советниками. Это было большой честью; вот почему мальчики всегда толпились вокруг сына Пелея — они надеялись попасть в число избранных.

Глаза Пелея сузились. — Подойди, Патрокл.

Ковер под моими ногами был толстым и пушистым. Я преклонил колена перед Ахиллом. Я чувствовал на себе взгляд царя.

— Ахилл, я уже давно пытался подобрать тебе спутника, но ты всегда отвергал их. Почему вдруг этот мальчик?

Этот вопрос мог бы задать и я сам. Мне нечего было дать этому царевичу. Отчего вдруг он делает мне подобное одолжение? И Пелей, и я ждали ответа.

— Он умеет удивить.

Я взглянул на него, насупился. Он, похоже, единственный, кто так думает.

— Удивить, — повторил Пелей.

— Да, — далее объяснять Ахилл не стал, хоть я надеялся на объяснение.

Пелей задумчиво почесал нос. — Мальчик — изгнанник, с темным прошлым. Он не добавит блеска твоей репутации.

— Этого мне и не нужно, — отвечал Ахилл. Без гордости и похвальбы. Откровенно.

Пелей это признал. — И другие мальчики станут завидовать тому, что ты избрал этого. Что ты им скажешь?

— Ничего не скажу, — незамедлительно последовал простой и краткий ответ. — Не им решать, что мне делать.

Я почувствовал, как кровь забилась в моих жилах, в страхе, что Пелей разгневается. Но этого не случилось. Взгляды отца и сына встретились, и легкая тень удовольствия промелькнула в уголке губ Пелея.

— Встаньте, оба.

Я встал, трепеща.

— Мое решение таково: Ахилл, ты принесешь извинения Амфидамасу, и так же поступит Патрокл.

— Да, отец.

— Это все, — царь отвернулся к советнику, отпуская нас.

* * *

Выйдя из залы, Ахилл снова оживился. — Увидимся за ужином, — сказал он и повернулся, чтоб уйти.

Час назад я был бы рад избавиться от него, но сейчас, как ни странно, я почувствовал себя уязвленным.

— Ты куда?

Он остановился. — Тренироваться.

— Один?

— Да. Никто не должен видеть, как я учусь сражаться, — сказал он, словно о чем-то обыденном.

— Почему?

Он задержал на мне взгляд, будто что-то взвешивая. — Моя мать запретила. Из-за предсказания.

— Какого предсказания? — О таком я не слыхал.

— Что я буду лучшим воителем своего поколения.

Звучало это, как выдумка маленького ребенка. Но произнес он это так обыденно, будто просто называл свое имя.

Я собирался спросить «И что, ты лучший?» Но вместо этого выпалил: — Когда это было предсказано?

— Когда я родился. Прямо перед рождением. Илифия явилась и сказала матери.

Илифия, богиня деторождения — говорили, она приходит перед рождением полубогов. Тех, чье появление на свет слишком важно, чтобы полагаться на случай. Я и забыл. Его мать — богиня.

— Об этом знают?

— Кто-то знает, кто-то нет. Поэтому я и иду один. — Но он не уходил. Он наблюдал за мной. Словно ждал.

— Тогда увидимся за ужином, — сказал я наконец.

Он кивнул и пошел прочь.

* * *

Он уже сидел, когда я пришел — устроившись за моим столом в обычном окружении мальчишек. Я и ожидал, и не ожидал этого — это приснилось мне под утро. Сев, я встретился с ним взглядом, быстро и почти виновато, и сразу отвел глаза. Уверен, мое лицо пылало. Руки словно отяжелели, и я неуклюже потянулся к еде. Я следил за собой, за каждым своим глотком, за каждым движением лица. В тот раз еда была необыкновенно вкусной — запеченная рыба с лимоном и травами, свежий сыр и хлеб; он ел с удовольствием. Мальчишек мое присутствие не заботило. Они давно забыли обо мне.

— Патрокл, — Ахилл не глотал звуков моего имени, как обычно делали другие, будто торопясь поскорее произнести и избавиться от него. Вместо этого он выделил каждый слог — «Патрокл». Все смотрели с любопытством. Нечасто он обращался к нам по именам.

— Сегодня ты ночуешь в моем покое, — сказал он. Я был так изумлен, что приоткрыл рот. Но вокруг были ребята, а я все же был воспитан царевичем.

— Хорошо, — ответил я.

— Слуга перенесет твои вещи.

Я, кажется, мог расслышать мысли уставившихся на нас мальчишек. Почему он? Пелей говорил правду — он всегда хотел, чтоб Ахилл избрал себе спутника. Но все годы Ахилл не проявлял особой дружбы к кому-то одному из мальчиков, хотя был со всеми учтив, как предписывало воспитание. И вот теперь он удостаивает долгожданной чести самого неказистого, маленького и неблагодарного, и возможно даже проклятого.

Он собрался уходить, и я последовал за ним, стараясь не споткнуться, ощущая взгляды, провожающие меня. Он вел меня мимо моей прежней комнаты, мимо зала с высоким троном. Еще поворот, и мы оказались в той части дворца, которую я не знал — крыло, что спускалось к воде. Стены тут были раскрашены яркими узорами, которые серели, когда свет его факела миновал их.

Его комната располагалась так близко к морю, что в воздухе чувствовалась соль. Тут не было настенных росписей, только камень да на полу единственный мягкий ковер. Мебель была простой, но хорошо сделанной — резное темное дерево, показавшееся мне чужеземным. У одной стены я увидел толстый соломенный тюфяк.

— Это для тебя, — он указал на тюфяк.

— О… — Слова благодарности не казались мне удачным ответом.

— Устал? — спросил он.

— Нет.

Он кивнул, словно я сказал нечто очень разумное. — Я тоже.

Я тоже кивнул. Каждый из нас, наклонив голову, словно птица, настороженно рассматривал другого. Повисла тишина.

— Хочешь помочь мне жонглировать?

— Я не умею.

— Тебе и не нужно. Я покажу.

Я пожалел, что не сказался уставшим. Мне не хотелось стать для него посмешищем. Но он смотрел с надеждой, и я не смог отказаться.

— Ладно.

— Сколько ты можешь удержать?

— Не знаю.

— Покажи руку.

Я протянул ему ладонь. Он положил сверху свою. Я постарался сдержать дрожь — кожа у него была мягкой и после еды чуть липкой. Подушечки пальцев, чуть касающиеся моих, были очень теплыми.

— Почти одинаково. Раз так, начнем с двух. Бери, — он показал на кожаные мячики вроде тех, что использовали мимы. Я послушно взял два.

— Как я скажу, бросишь мне один.

Обычно я начинал раздражаться, когда мной вот так командовали. Но слова в его устах не звучали как приказания. Он принялся жонглировать оставшимися мячиками. — Давай! — мячик вылетел из моей руки, и я увидел, как он словно сам собой вошел в летающий круг остальных мячиков.

— Еще! — Я кинул еще один мячик, и он тоже присоединился к остальным.

— У тебя хорошо получается.

Я быстро взглянул на него. Он что, издевается? Но лицо его было вполне искренним.

— Лови! — и мячик вернулся в мои руки — так же, как та фига за ужином.

Моя работа не требовала большого искусства, но все же я ею наслаждался. Мы оба смеялись в ответ на каждый удачный бросок.

Спустя какое-то время он остановился, зевнул. — Поздно уже, — сказал он. Я удивился, заметив, что луна за окном успела подняться высоко; я и не следил, как бежало время.

Я присел на тюфяк и наблюдал, как он готовится ко сну, умывается водой из широкогорлого кувшина, развязывает кожаный шнур, связывавший его волосы. В этой тишине моя неловкость вернулась. Зачем я здесь?

Ахилл задул светильник.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — эти слова странно звучали в моих устах, будто на чужом языке.

Летели мгновения. В лунном свете я едва мог разглядеть его профиль, будто изваянный скульптором. Губы его были приоткрыты, а рука беспечно заброшена за голову. Спящий, он казался другим, прекрасным, но холодным, как свет луны. И я ощутил, что про себя желаю, чтоб он проснулся, чтоб я смог увидеть, как к нему возвращается жизнь.

* * *

На следующее утро после завтрака я отправился в общую спальную комнату, ожидая, что вновь увижу там свои вещи. Но их там не было, а с моей постели, как оказалось, сняли покрывало. Я снова проверил после обеда, и после занятий с копьем, и еще раз перед тем, как ложиться спать — но моя постель оставалась пустой и незастеленной. Вот так. Все еще. Я с опаской направился в покой Ахилла, то и дело ожидая, что меня остановит какой-нибудь слуга. Но никто не остановил.

У дверей его комнаты я заколебался. Он был там, отдыхал — так же, как в день моего приезда, свесив ногу с ложа.

— Здравствуй, — сказал он. Если б я заметил, что он удивился, то тотчас бы ушел. Но ничего подобного не было. Тот же легкий тон и острое внимание в его глазах.

— Здравствуй, — ответил я и пошел к своему месту у противоположной стены.

* * *

Не скоро, но я привыкал — больше не цепенел, когда он говорил со мной, не ожидал наказаний и выговоров. Я перестал каждый день ждать, что меня прогонят. После ужина ноги сами несли меня в его комнату, и я стал считать тюфяк в его покое своим.

Ночами я все так же видел во сне мертвого мальчика. Но когда я просыпался в поту и страхе, луна, чистая и яркая, играла на глади моря, и я слышал плеск волн о берег. В тусклом свете луны я видел, как он тихо дышал во сне, как недвижны были члены его тела. И мое сердце прекращало бешеное биение, успокаивалось. Такова была его жизненная сила, даже спящего — смерть и темные духи казались глупостями. И спустя какое-то время я понял, что снова могу спокойно спать. Спустя еще какое-то время сны стали тускнеть, а потом исчезли вовсе.

Я понял, что он не был таким уж величественным, каким казался. Под его выдержкой и невозмутимостью таилась другая личина, полная озорства и искрящаяся, как драгоценный камень под лучами солнца. Он любил играть, испытывая свои умения — пытался поймать что-либо с закрытыми глазами, совершал головокружительные прыжки через кровати и кресла. Когда он улыбался, кожа в уголках его глаз сбегалась морщинками, будто на листе, поднесенном к пламени.

Он и сам был как пламя. Его сверкание, его блеск резали глаза. В нем было сияние, даже когда он только просыпался, со спутанными волосами и еще заспанным лицом. Даже ноги его казались неземными — пальцы совершенной формы, сухожилия, дрожавшие, как струны лиры. Пятки были розовыми, с белыми натоптышами от того, что он везде бегал босиком. Его отец заставлял его умащать их маслом, пахнувшим сандалом и гранатовым деревом.

Прежде, чем мы отходили ко сну, он принимался рассказывать мне, как прошел его день. Сперва я просто слушал, но спустя время язык у меня развязался, и я тоже стал говорить — сперва о дворце, а потом крохотными кусочками о своем прежде: прыгающие по воде камешки, деревянная лошадка, с которой я играл, лира из приданого моей матери.

— Хорошо, что твой отец послал ее с тобой, — сказал он.

Скоро наши беседы перетекли в полунощные откровенничания. Я сам удивлялся, сколько каждый день случалось такого, о чем стоило рассказать — обо всем, что происходило на берегу или во время ужина, о том или ином из мальчишек.

Я перестал ожидать издевок, скорпионьего жала в его словах. Он имел в виду именно то, что говорил, и был озадачен, если ты не вел себя так же. Некоторые, возможно, страдали от его прямоты. Но разве это не признак своего рода гения — ранить в самое сердце?

* * *

Однажды, когда я собирался покинуть его перед его одинокими занятиями боем, он сказал: — Может, пойдешь со мной? — Голос у него был чуть напряженным; если бы я не считал, что подобное невозможно, сказал бы, что он волнуется. Воздух, прежде свободно текущий между нами, вдруг словно сгустился.

— Ладно, — сказал я.

Шли тихие послеполуденные часы; весь дворец дремал в жарком мареве, оставляя нас наедине. Мы отправились самым долгим путем, по извилистым тропинкам оливковых зарослей, к домику, где хранилось вооружение.

Я оставался в дверях, пока он искал свое тренировочное оружие, копье и меч, чуть притупленные на концах. Я взял свои, но потом заколебался.

— Мне придется?.. — Он покачал головой. Нет.

— Я не сражаюсь с другими, — молвил он.

Я прошел за ним к кругу из утоптанного песка. — Никогда?

— Нет.

— Откуда же ты тогда знаешь, что… — я проследил, как он занял стойку в круге, с копьем в руке и мечом на поясе.

— Что пророчество сбудется? Наверное, я и не знаю.

Божественная кровь по-разному проявляется в каждом порожденном богом чаде. Голос Орфея заставлял плакать деревья, Геракл мог убить человека, лишь хлопнув его по спине. Чудом Ахилла была его быстрота. Его копье, когда он начал двигаться, мелькало скорее, чем мой глаз мог уследить. Оно жалило, прядая вперед, отступало, вращалось и вспыхивало уже сзади. Древко будто текло в его руках, темно-серое оконечье мерцало, как змеиный язык. Ноги двигались, как у танцора, не останавливаясь ни на миг.

Я глядел, не в силах пошевелиться. Почти забыл дышать. Лицо его оставалось спокойным и чистым, почти без следа усилий. Движения были столь точны, что я едва ли не видел его противника, десять, двадцать противников, приближавшихся с разных сторон. Он взлетел в воздух, вращая копьем, а вторая рука его тем временем обнажала меч. Теперь он вращал ими обоими, двигаясь так, словно был текуч как вода, подвижен, как рыба в волнах.

Внезапно он остановился. В полуденной тишине я слышал его дыхание, лишь чуть более глубокое, чем обычно.

— Кто тебя обучал? — спросил я. Не зная, что же еще сказать.

— Отец, немножко.

Немножко. Я почти испугался.

— И больше никто?

— Нет.

Я ступил вперед. — Сразись со мной.

Он едва не рассмеялся. — Нет. Ни за что.

— Сразись со мной! — я словно обезумел. Его обучал, немножко, его отец. А все остальное вот это — что? Божественное? В этом было гораздо больше божественного, чем я видел за всю свою жизнь. Вот это потное, хрипящее наше искусство он сделал прекрасным. Я понимал, почему его отец не позволял ему сражаться с другими. Как мог обычный человек гордиться своим искусством, когда в мире существовало вот такое?

— Не хочу.

— Я тебя вызываю.

— У тебя нет оружия.

— Достану!

Он присел и положил свое оружие в грязь. Взглянул мне в глаза. — Не буду. И больше не проси.

— Стану просить. Ты мне не запретишь, — я дерзко ступил вперед. Что-то зажглось во мне — нетерпение, уверенность. Я добьюсь. Он уступит мне.

Его лицо чуть исказилось, я почти видел ярость. Это мне понравилось. Я все-таки допеку его, если уж нельзя иначе. Он со мной сразится. Нервы мои натянулись струнами от сознания опасности.

Но вместо этого он пошел прочь, оставив оружие в пыли.

— Вернись, — сказал я. И, громче: — Вернись! Боишься?

Снова этот странный смешок, он все еще спиной ко мне. — Нет, не боюсь.

— А стоило бы, — я пытался выдать все за шутку, но в замершем между нами воздухе шуткой это не прозвучало. Его спина была все еще обращения ко мне, неподвижно, непоколебимо.

Я заставлю его взглянуть на меня, подумал я. Ноги мои, словно сами собой, сделали пять шагов, и я обрушился на него.

Он споткнулся, наклонившись вперед и я в него вцепился. Мы упали, и я услышал быстрый шумный выдох, воздух вырвался из его груди. Но прежде, чем я смог говорить, он крутнулся подо мной, захватывая мои запясться. Я боролся, не понимая хорошенько, чего добиваюсь. Но схватка была, и это было хоть что-то. Я мог сражаться. — Отпусти! — я дернул руки из его захвата.

— Нет, — быстрым движением он подмял меня, прижав к земле, его колени уперлись мне в живот. Я тяжело дышал, злой, но странно довольный.

— Никогда не видел, чтоб сражались так, как ты, — сказал я ему. Покаяние или признание, или все вместе.

— Не так уж много ты видел.

Я едва сдержался, несмотря на его мягкий тон. — Ты знаешь, о чем я.

Его взгляд был непроницаемым. Зеленые оливки легонько простучали по нам обоим.

— Может и знаю. Так о чем ты?

Я с силой дернулся, и он меня отпустил. Мы сели, туники наши были в пыли и пропотели на спинах.

— О том, что… — я прервался. Тут была грань, за которой знакомые острые ярость и зависть вспыхивали, как от искры огнива. Но горькие слова исчезли, едва я подумал о них.

— Нет никого, подобного тебе, — наконец сказал я.

Он молча смотрел на меня. — И что?

Было в том, как он это сказал, нечто, прогнавшее остатки моей ярости. Один раз я уже попробовал. Да и кем был я теперь, чтобы вот такому завидовать?

Словно услышав меня, он улыбнулся, и лицо его было подобным солнцу.

Глава 6

Дружба нахлынула на нас, как весенний поток, низвергающийся с гор. Прежде и мальчишки, и я вслед за ними, считали, что день его наполнен приличествующими царевичу занятиями искусством управлять страной и тренировками с копьем. Но я скоро понял, что кроме уроков игры на лире и занятий с копьем он более ничем особенно не занимается. Мы могли сегодня пойти купаться, а на другой день лазать по деревьям. Мы сами себе выдумывали игры, вроде бега вперегонки или акробатики. Мы могли лежать на теплом песке и говорить — «Угадай, о чем я сейчас думаю».

О соколе, увиденном в окне.

О мальчишке с кривым передним зубом.

Об ужине.

Это чувство пришло, пока мы плавали, играли или болтали. Это было почти как плач — так оно неспешно заполняло меня, поднималось где-то в груди. Но и на плач не похоже — не тяжко, а легко, не тускло, а ярко. Что-то похожее я чувствовал прежде, урывками, когда удавалось побыть в одиночестве — кидая камешки, играя сам с собой в кости или просто мечтая. Но по правде тогда это была скорее радость от отсутствия, чем от присутствия — рядом не было ни отца, ни мальчишек. Я не был голоден, не был измотан и не был болен.

Это же чувство было другим. Я вдруг понимал, что улыбаюсь так широко, что щеки болят, и, кажется, даже кожа головы готова слететь. Язык двигался быстро, будто убегал от меня, опьяненный свободой. Это, и это, и это еще нужно было сказать. Перестало страшить, что я говорю слишком много. Не нужно было переживать, что я слишком тощий или слишком медленно бегаю. Это, и это, и это! Я учил его кидать камешки, он учил меня вырезать из дерева. Я чувствовал каждый нерв своего тела, каждое дуновение ветра на коже.

Он играл на лире моей матери, и я смотрел, как он играет. Когда приходила моя очередь, мои пальцы путались в струнах, к отчаянию наставника. Мне было все равно. «Поиграй еще», — говорил я ему. И он играл, пока в сумерках я едва мог различать его пальцы.

Я заметил, что изменился. Теперь мне было не жаль проиграть в беге; я проигрывал, когда мы плавали, проигрывал, когда мы метали копье или кидали камешки. Потому что разве стыдно проигрывать такой красоте? Достаточно было смотреть на то, как побеждает он, видеть его подошвы, его ноги, крепко бьющие на бегу в песок, или то, как поднимаются и опускаются его плечи, когда он плывет. Этого было довольно.

* * *

Стоял конец лета, более года прошло с моего изгнания — тогда я и рассказал ему, как убил того мальчика. Мы сидели на ветвях дуба во дворе дворца, густое переплетение листвы скрывало нас. Тут было как-то проще, над землей, ощущая спиною могучий ствол. Он слушал молча, а когда я закончил, спросил:

— Почему же ты не сказал, что защищался?

Это было так похоже на него — спросить как раз то, о чем я сам и не подумал бы.

— Не знаю.

— Или мог бы солгать. Сказать, что нашел его уже мертвым.

Я уставился на него, ошеломленный этой простотой. Это было как откровение: если бы я солгал, то и сейчас был бы царевичем. Не из-за убийства я был изгнан, а от недостатка хитрости. Теперь я понял отвращение в глазах отца. Слабоумный сын, признающийся во всем. Я вспомнил, как отяжелели отцовские челюсти, пока я рассказывал. Он не заслуживает того, чтобы стать царем.

— Ты бы не солгал.

— Нет, — признал он.

— А что б ты сделал?

Ахилл побарабанил пальцами по ветке, на которой сидел. — Не знаю. Не могу представить. То, как тот мальчишка говорил с тобой, — он передернул плечами. — Никто не пытался отобрать что-либо у меня.

— Никогда? — не мог я поверить. Прожить без того, чтобы такое случилось хоть раз, казалось невозможным.

— Никогда. — Он помолчал, задумавшись. — Я не знаю, — наконец, повторил он. — Наверное, разозлился бы. — Он прикрыл глаза и откинул голову назад, в сплетение ветвей. Зеленые дубовые листья окружили его, будто корона.

* * *

Теперь я часто видел царя Пелея — иногда нас призывали на совет, иногда — на прием в честь прибывших с визитом царей. Мне дозволялось сидеть за столом рядом с Ахиллом, и даже говорить, если бы я пожелал. Но я не желал, мне было приятнее молчать и наблюдать за людьми вокруг. Скопс, так звал меня Пелей. Сова, за мои большие глаза. Ему удавалось быть приветливым ненавязчиво и ненапоказ.

После того, как все расходились, мы оставались — сидели у огня и слушали рассказы Пелея о его юности. Старик, теперь седой и увядший, рассказывал нам, как сражался вместе с Гераклом. Я сказал, что видел Филоктета, и он улыбнулся.

— Да, хранитель большого лука Геракла. Тогда он был копьеносцем и едва ли не храбрейшим из нас. — Подобные признания были в его духе. Я теперь понимал, отчего его сокровищница была полна даров в знак союза. Среди наших гонористых, задиристых героев Пелей был исключением — человек, одаренный скромностью. Мы слушали его, а слуги подбрасывали в огонь сперва одно полено, потом еще одно. Обычно лишь в сумерках нас отправляли спать.

* * *

Я не сопровождал его лишь когда он уходил повидать свою мать. Уходил он поздним вечером или же перед рассветом, пока не проснулся дворец, и возвращался раскрасневшийся и пахнущий морем. Когда я стал спрашивать, он охотно рассказал мне обо всем, но голос его был до странности бесцветным.

— Всегда одно и то же. Она хочет знать, чем я занимаюсь и все ли у меня в порядке. Потом говорит о моем положении среди людей. А в конце спрашивает, пойду ли я с нею.

Мне стало любопытно. — Куда?

— В подводные пещеры. — Туда, где живут морские нимфы, так глубоко, что даже лучи солнца туда не достигают.

— И ты пойдешь?

Он покачал головой. — Отец говорит, чтоб я этого не делал. Говорит, что смертный, который их увидит, вернется совсем другим человеком.

Когда он отвернулся, я сотворил знак, каким крестьяне отгоняют зло. Боги, храните нас. Меня чуть испугало то, с каким спокойствием он об этом говорит. В наших преданиях из общения богов со смертными никогда не выходило ничего путного. Но она же его мать, уверял я себя, да и сам он наполовину бог.

Со временем эти его посещения стали просто еще одной странностью, к которой я привык, как привык к чуду его ног или к нечеловеческой ловкости его рук. Когда я слышал, как на рассвете он возвращается через окно, я бормотал, не вставая с постели «В добром ли она здравии?»

И он всегда отвечал «Да, в добром». Иногда он мог добавить «Сегодня полно рыбы», или «Вода в заливе как парное молоко». И мы засыпали опять.

* * *

Однажды утром, в мою вторую весну во Фтии, он вернулся от матери позднее, чем обычно — солнце уже почти поднялось из моря, и с холмов слышались козьи колокольчики.

— В добром ли она здравии?

— В добром. Она хочет видеть тебя.

Я ощутил набежавший волной страх, но подавил его. — Думаешь, мне пойти? — Я не мог себе представить, что ей захочется видеть меня. Она известна своей ненавистью к смертным.

Ахилл избегал моего взгляда, пальцы его вертели найденный на берегу камешек. — Вреда тебе не будет. Завтра вечером, сказала она. — Теперь я понял, что это было приказанием. Боги не просят. Я достаточно успел его узнать, чтобы заметить, что он сам был в замешательстве. Никогда ранее он не говорил со мной так жестко.

— Завтра?

Он кивнул.

Я не хотел, чтоб он заметил мой страх, хотя обычно мы ничего не таили друг от друга. — Мне… Мне следует принести подношение? Медовое вино? — Обыкновенно мы лили его на алтари богов в дни празднеств. Это было одним из самых дорогих подношений.

Он покачал головой. — Она его не любит.

На следующий вечер, когда все во дворце уснули, я вылез из нашего окна. Луна выросла до половины, было достаточно светло, чтобы я мог пройти между скал без факела. Он сказал, чтобы я встал в полосе прибоя, и она придет. Нет, уверил он меня, тебе не нужно ничего говорить. Она и так поймет.

Волны были теплыми и густо плескали песком. Я поежился, увидев маленьких белых крабов, снующих по мокрому песку. Прислушался, думая, что смогу расслышать плеск от приближающихся шагов. Бриз дул с моря, и, благодарный, я закрыл глаза. А когда открыл, она уже стояла передо мной.

Она была выше меня, выше любой виденной раньше женщины. Ее черные волосы стекали по спине, а кожа светилась и была невозможно белой, словно впитывала лунный свет. Она была так близко, что я мог почуять ее запах, смесь ароматов моря и темного меда. Я затаил дыхание. Я не смел дышать.

— Ты Патрокл, — я вздрогнул от звука ее голоса, хриплого и скрежещущего. Я ждал звона колокольчиков, а не звука разбивающихся о скалы волн.

— Да, госпожа.

На ее лицо набежала тень отвращения. Глаза ее не были похожи на человеческие — они были темными и в середине мерцали золотом. Я не мог заставить себя смотреть в ее глаза.

— Он станет богом, — сказала она. Я не знал, что сказать, потому промолчал. Она приблизилась, и я подумал было, что сейчас она коснется меня. Но она, конечно же, не коснулась.

— Ты понимаешь? — я ощущал ее дыхание на щеке, не теплое, а холодящее, как морские глубины. Ты понимаешь? Он говорил, что она ненавидит ждать.

— Да.

Она приблизилась еще, нависнув надо мной. Ее губы были багряно-красными, словно вспоротый живот жертвы, окровавленный и скрывающий предсказания. Из-за губ остро и бело, будто голая кость, блестели ее зубы.

— Хорошо. — Безразлично, будто обращаясь к самой себе, она прибавила: — Ты все равно скоро умрешь.

Она отвернулась от меня и нырнула в море, не оставив после себя ни всплеска, ни ряби.

* * *

Я не пошел во дворец. Не мог. Отправился вместо этого в оливковую рощу, посидеть среди корявых стволов и упавших оливок. До моря тут было далеко. Я не хотел сейчас чуять его соленый запах.

Ты все равно скоро умрешь. Она произнесла это холодно, как данность. Она не желала, чтоб я был его спутником, но и убийства я не стоил. Для богини несколько десятилетий человеческой жизни были всего лишь досадной помехой.

А она желала, чтоб он стал богом. Она произнесла это так просто, будто это была очевидная вещь. Бог. Я не мог его таким представить. Боги холодны и далеки, как луна — ничего общего с его блестящими глазами, с теплым озорством его улыбки.

Желание ее было слишком честолюбиво — нелегко сделать бессмертным даже полубога. Правда, такое происходило, с Гераклом, с Орфеем или с Орионом. Теперь они на небесах и в виде созвездий, и пируя с богами за чашами амброзии. Но ведь они-то были сыновьями Зевса, их жилы полнила могучая небесная кровь. Фетида же была низшей из низших богинь, всего-навсего морской нимфой. В наших преданиях эти божества жили лестью и угодничеством, жили милостью, получаемой от более могущественных богов. Сами они почти ничего не могли. Разве что жили вечно.

* * *

— О чем задумался? — Ахилл разыскал меня. Его голос громко прозвучал в тишине рощи, но я не вздрогнул. Я почти ожидал, что он придет. Я хотел, чтобы он пришел.

— Ни о чем, — сказал я. Это была неправда. Наверное, это всегда бывает неправдой.

Он сел рядом, ноги его были босы и в пыли.

— Она сказала тебе, что ты скоро умрешь?

Я повернулся к нему, ошеломленный.

— Да.

— Прости, — сказал он.

Ветер взвихрил над нами серо-зеленые листья, и где-то поодаль я услышал легкое «теп» от падения оливки.

— Она хочет, чтоб ты стал богом, — сказал я ему.

— Я знаю, — замешательство отразилось в его лице, и несмотря на все, на сердце у меня посветлело. Так это было по-мальчишески. И так по-человечески. Родители, что делать, снова родители.

Но один вопрос все еще вертелся на языке. Я не мог успокоиться, не задав его, я должен был знать ответ.

— Ты хочешь стать… — я прервался, борясь с собой, хотя прежде обещал себе не запинаться. Я же твердил про себя этот вопрос, пока ждал его. — Ты хочешь стать богом?

Затененные глаза его показались совсем темными. Я не мог уловить проблесков золота в их зелени. — Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, что это значит и как это происходит. — Он посмотрел на свои ладони, обхватившие колени. — Я не хочу покидать это место. И вообще, когда это будет? Скоро?

Я растерялся. Я не знал ничего о том, как делаются богами. Я был всего только смертным.

Он теперь помрачнел, и голос его стал громче. — И есть ли на самом деле такое место? Олимп? Она даже не знает, как это сделать. Притворяется, что знает. Думает, что если я стану достаточно знаменитым… — он затих.

Ну, вот это я еще мог уразуметь. — Тогда боги возьмут тебя сами.

Он кивнул. Но на мой вопрос он не ответил.

— Ахилл…

Он повернулся ко мне, глаза все еще потерянные и полные какой-то отчаянной ярости. А ему едва исполнилось двенадцать.

— Ты хочешь стать богом? — в этот раз вышло легче.

— Пока нет, — сказал он.

Тиски, которые я только сейчас ощутил, чуть ослабли. Пока еще я не теряю его.

Он положил подбородок в ладонь; черты его лица казались сейчас еще совершеннее — будто резной мрамор статуи. — Но я все равно хотел бы быть героем. Думаю, я смогу. Если пророчество правдиво. И если будет война. Мать говорит, что я даже лучше Геракла.

Я не знал, что на это ответить. Я не знал, материнское это ослепление или истина. Мне было все равно. Пока нет.

Он помолчал. Потом резко повернулся ко мне. — А ты бы хотел быть богом?

Тут, среди лишайников и олив, это показалось мне ужасно смешным. Я расхохотался, и спустя мгновение он вторил мне.

— Не думаю, что такое возможно, — сказал я.

Я встал и протянул ему руку. Он схватился за нее, поднимаясь. Туники наши были в пыли, а мои ноги еще и в пятнах высохшей морской соли.

— На кухне есть фиги, я видел, — сказал он.

Нам было по двенадцать, мы были слишком молоды, чтоб задумываться надолго.

— Держу пари, я съем больше тебя.

— Догоняй!

Я рассмеялся. Мы побежали.

Глава 7

Следующим летом нам исполнилось по тринадцать лет — сперва ему, а потом и мне. Тела наши стали расти, сухожилия и суставы вытягивались так, что порой болели и казались совсем слабыми. В полированном бронзовом зеркале Пелея я едва узнавал себя — долговязый и тощий, худые ноги, заострившийся подбородок. Ахилл был повыше, обещая перегнать меня в росте. Пока же мы были почти одинаковы, разве что он мужал скорее, с поражающей быстротой, верно, благодаря божественности своей крови.

Остальные ребята тоже взрослели. Мы теперь частенько слышали стоны за закрытыми дверями и видели тени возвращавшися под утро в свои постели. В наших краях мужчина берет себе жену до того, как обрастет бородой. Насколько же ранее этого он берет служанку? Таково обыкновение, мало кто приходит к супружескому ложу, не делав подобного. Эти поистине несчастны — слишком слабые, чтоб покорить, слишком неказисты, чтоб очаровать, или же слишком бедны, чтобы заплатить.

В обычае во дворцах держать женщин благородного происхождения для услуг хозяйке. Но у Пелея во дворце не было супруги, потому служанки, которых мы видели, были по большей части рабынями. Купленные или же захваченные в походах, или же рожденные от таковых. День-деньской они разливали вино, скребли пол, работали в кухне. А ночами отдавались стражникам или мальчикам-воспитанникам, или же гостям царя Пелея. Непраздные выпуклые животы не были чем-то постыдным — напротив, тут своя выгода, приплод рабов. Подобные союзы не обязательно были насильственны; порой все происходило ко взаимному удовольствию и даже по влечению. По крайней мере, в этом были уверены те, кто потом рассказывал о своих ночах.

Ахиллу, да и мне было бы несложно уложить в свою постель одну из таких девушек. В наши тринадцать нам было даже поздновато начинать, особенно ему — царевичи-то славятся ненасытностью. А вместо того мы молча наблюдали, как воспитанники сажали девчонок на колени или же Пелей требовал самых пригожих в свои покои после ужина. Однажды я слышал, как царь предлагал одну из девушек сыну. Но тот почти равнодушно ответил: «Я сегодня устал». Позднее, когда мы шли в нашу комнату, он избегал встречаться со мной взглядом.

Ну, а я? Я был тих и стеснителен со всеми, кроме Ахилла; я и с мальчишками-то с трудом общался, не говоря уже о девушках. Как сотоварищу царевича, мне, правда, и не надо было говорить — жеста или взгляда было бы довольно. Но мне это и в голову не приходило. Чувства, будоражившие меня ночами, были далеки от этих служанок, с их опущенными глазами и покорностью. Я смотрел, как один из парней неловко щупал девушку через платье, на ее унылое лицо, с каким она в это время наливала вино. Нет, такого мне не хотелось.

* * *

Однажды мы задержались допоздна в покоях Пелея. Ахилл лежал на полу, подложив под голову локоть вместо подушки. Я сидел более пристойно, на стуле. Не только из-за Пелея — меня стесняла новообретенная длина моих ног.

Очи старого царя были полузакрыты, он рассказывал.

— Мелеагр был славнейшим воином своего времени, но и самым гордым. Он требовал лучшего из возможного, и получал это, поскольку был любим народом.

Мой взгляд упал на Ахилла. Его пальцы шевелились в воздухе — он всегда делал так, когда сочинял новую мелодию. История о Мелеагре, решил я, которую рассказывал его отец.

— Но однажды царь Калидона сказал: «Для чего мы так много отдаем Мелеагру? В Калидоне есть много иных достойных мужей».

Ахилл повернулся, туника его натянулась на груди. В тот день я слышал, как служанка шепталась с подругой «Ты думаешь, царевич смотрел на меня за ужином?» В ее тоне была надежда.

— Услышал Мелеагр слова царя и пришел в ярость.

Сегодня утром Ахилл запрыгнул на мою постель и прижался носом к моему носу. «Доброе утро», — сказал он. Я ощутил кожей его горячее дыхание.

— Он сказал: «Не стану более за вас сражаться». И ушел в свой дом, и отдыхал в объятиях супруги.

Я ощутил, как меня потянули за ногу. Ахилл усмехался мне с пола.

— У Калидона были непримиримые враги, узнали они, что Мелеагр более не сражается за Калидон…

Я подвинул ногу к нему, поддразнивая. Его пальцы легли на мой подъем.

— Они напали. И город Калидон понес великие потери.

Ахилл дернул меня за ногу, и я наполовину съехал со стула. Пришлось уцепиться за деревянную раму, чтоб совсем не сползти на пол.

— И люди пришли к Мелеагру, умоляя его о помощи. И… Ахилл, ты слушаешь?

— Да, отец.

— Не слушаешь. Ты мучаешь нашего бедного Филина.

Я сразу постарался выглядеть измученным. Но все что я ощущал — холодок на подъеме ноги, который только что оставили его пальцы.

— Возможно, это и к лучшему. Я устал. Закончим в другой раз.

Мы встали и пожелали старцу доброй ночи. Но когда мы повернулись уходить, он сказал: — Ахилл, ты бы глянул на ту светловолосую, с кухни. Она, я слышал, под всеми дверями тебя караулит.

Не знаю уж, алый ли отсвет факела упал на лицо Ахилла или что другое окрасило его.

— Возможно, отец. Сегодня я слишком устал.

Пелей усмехнулся, словно это было доброй шуткой. — Я уверен, она способна тебя разбудить. — И он жестом отпустил нас.

Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть за Ахиллом, пока мы шли к нашему покою. Мы молча умылись, но боль, словно ноющий зуб, преследовала меня. Я не мог от нее избавиться.

— Та девушка — она нравится тебе?

Ахилл повернулся ко мне лицом. — А что? А тебе?

— Нет-нет, — зарделся я. — Я не то имел в виду. — С самых первых дней я не испытывал такой неловкости, говоря с ним. — Я хотел сказать, ты хочешь…

Он бросился ко мне, толкнул меня спиной на тюфяк. Навис надо мной. — Меня уже тошнит от разговоров о ней! — сказал он.

Жар заливал меня, поднимаясь вверх по шее, сковал лицо. Его волосы падали на меня, я не ощущал ничего, кроме его запаха. Губы его, казалось, были в волоске от моих.

Потом, так же, как сегодня утром, он исчез. Отошел в другой конец комнаты, налил в чашку воды. Лицо его было неподвижно и спокойно.

— Доброй ночи, — сказал он.

* * *

Ночью в постели, пришли видения. Они сперва были полуснами, плыли сквозь дрему, и я проснулся, дрожа. Я лежал без сна, и все же они не пропадали — отблеск факела на шее, изгиб бедра, линия сбегающая вниз… Руки, гладкие и сильные, тянущиеся ко мне. Я знал эти руки. Но даже тогда, в темноте закрытых век, я не смел дать имя тому, на что надеялся. Дни проходили в беспокойной суете. Но прогулки, пенье и беганье не могли воспрепятствовать этим видениям. Они все приходили и приходили.

* * *

Лето, один из первых ясных дней. После обеда мы приходим на берег, укладываемся спиной на топляк, вынесенный прибоем. Солнце высоко, воздух вокруг тепел. Рядом со мной Ахилл переворачивается, ступня его ложится на мою. Она прохладна, натерта песком до красноты, и еще мягка после зимы, проведенной в помещении. Ахилл мурлычет что-то себе под нос — обрывок мелодии, которую он играл раньше.

Я поворачиваюсь посмотреть на него. Лицо у него гладкое, без прыщей и пятен, которые так досаждают другим мальчишкам. Черты лица его высечены уверенной рукой — ничего смазанного, небрежного, ничего лишнего — все точно, будто вырезано острейшим из лезвий. Не производящее, однако, впечатления резкости.

Он поворачивается и ловит на себе мой взгляд. — Что? — спрашивает он.

— Ничего.

Я чувствую его запах. Масла, которыми он натирает ноги, — сандал и гранатовое дерево, — солоноватый чистый запах пота, те гиацинты, через которые мы шли — их аромат остался на наших ногах. И кроме того, его собственный аромат, тот, с которым я засыпаю и просыпаюсь. Не могу его описать — он сладок, но не просто сладок. Он силен, но не слишком силен. Схож с миндалем, но все же не миндаль. Иногда, после того, как мы позанимаемся борьбой, так же пахнет и моя кожа.

Он опускает ладонь, потягивается. Мышцы на его руках мягко бугрятся, проявляясь и исчезая, когда он движется. Его глаза, глубокие и зеленые, смотрят в мои.

Сердце у меня колотится, и причины я не знаю. Он же тысячи раз смотрел на меня; но сейчас в его взгляде что-то иное, сила, которой я раньше не знал. Рот у меня пересох, и я сам слышу, как сглатываю.

Он наблюдает за мной. Мне кажется, он ждет.

Я чуть заметно, едва заметно поворачиваюсь к нему. Это как прыгнуть в водопад. Я не думаю, что делать, пока это не делается. Я тянусь вперед, и наши губы неловко соприкасаются. Они как тельца пчел, округлые, мягкие и будто присыпаны пыльцой. Я ощущаю горячую сладость его рта — вкус меда, который мы ели. В животе у меня сжимается, и теплое удовольствие растекается под кожей. Еще.

Сила моей страсти, скорость, с которой она вспыхнула, ошеломили меня. Я отпрянул и замер. Лишь мгновение, одно мгновение я видел его лицо в послеполуденном свете, полуоткрытые губы, еще хранящие след поцелуя. Глаза, широко раскрытые в изумлении.

Я ужаснулся. Что я наделал? Но времени просить прощения не было — он встал и отступил назад. Лицо непроницаемо, невозмутимо и отстраненно; и все оправдания будто примерзли к моим губам. Он повернулся и побежал, самый быстрый мальчик в мире, вверх по берегу, прочь.

Он ушел и мне сделалось холодно. Моя кожа будто натянулась, а лицо, я знал, покраснело и пылало, как от ожога.

Милые боги, подумал я, не дайте ему меня возненавидеть!

Мне следовало лучше думать, когда стоит взывать к богам.

* * *

Когда я повернул за угол, на дорожку сада, она уже была там — резкая, как лезвие ножа. Голубое одеяние облепило ее, словно было влажным. Ее темные глаза приковали мой взгляд, а ее пальцы, холодные и нечеловечески бледные, потянулись ко мне. Ноги мои стукнулись друг о друга, когда она приподняла меня.

— Я видела, — прошипела она. Звук волн, разбивающихся о камни.

Я не мог говорить, она держала меня за горло.

— Он уезжает, — ее глаза теперь были черны, темны, как мокрые от морской воды скалы, и столь же тверды. — Мне следовало гораздо раньше его отослать. Не пытайся последовать за ним.

Я не мог дышать. Но бороться не пытался. Уж это-то и я понимал. Она подождала, и я уж подумал, она снова заговорит. Но она этого не сделала, только разжала руку и отпустила меня. Я упал на землю, будто разом лишившись всех костей.

Желания матерей. В наших краях они немногого стоят. Но она-то была прежде всего богиней.

Когда я вернулся в покои, уже стемнело. Я увидел, что Ахилл сидит на ложе, уставясь на свои ноги. Когда я показался в дверях, он поднял голову — с надеждой. Я ничего не говорил — черные глаза его матери все еще горели перед моим взором, как и его мелькающие стопы, когда он убегал. Прости, это было ошибкой. Это я должен был сказать, если бы не она.

Я вошел, сел на свою постель. Он повернулся, глаза вспыхнули, встретившись с моими. В нем не было ни одной ее черты, как обычно в детях есть черты родителей — линия подбородка, форма глаз. Но что-то было в его движениях, в его сияющей коже. Сын богини. Чего я еще ожидал?

Даже оттуда, где я сидел, я ощутил идущий от него запах моря.

— Завтра мне уезжать, — сказал он. Почти обвиняюще.

— О… — Рот мой словно сковало, я онемел, не в силах вымолвить ни слова.

— Меня будет обучать Хирон, — он помолчал, потом добавил: — Он обучал Геракла. И Персея.

Пока нет, сказал он мне. Но его мать решила иначе.

Он встал и снял тунику. Стояло лето, жара, и мы обычно спали обнаженными. Луна освещала его живот, плоский и мускулистый, со светло-коричневыми волосками, темневшими, когда они сбегали ниже его талии. Я отвел глаза.

На следующее утро он встал и оделся. Я не спал; я так и не уснул. Смотрел на него из-под полуприкрытых век, притворяясь спящим. Время от времени он взглядывал на меня; в полутьме его кожа отливала серым и была гладка как мрамор. Он перебросил сумку через плечо и остановился, в дверях, в последний раз. Так я и запомнил его, стоящим в каменной раме дверного створа, с неподвязанными волосами, еще спутанными со сна. Я закрыл глаза, и миг был упущен. Когда я их снова открыл, я был один.

Глава 8

К завтраку все уже знали, что он ушел. Взгляды и шепотки раздавались у меня за спиной, смолкая, когда я тянулся за едой. Я жевал и глотал, хотя хлеб камнем падал в мой желудок. Я спешил оказаться подальше от дворца — мне нужен был воздух.

Я прошел через оливковую рощу, земля под моими ногами была суха. Мне подумалось, следует ли мне теперь, когда он ушел, присоединиться к мальчишкам. Подумалось, заметит ли кто-то, если я не сделаю этого. Мелькнула надежда, что заметят. Выпорите меня, подумал я.

И тут я ощутил запах моря. Он был всюду, в моих волосах, в одежде, в липкой влажности моей кожи. И даже в роще, среди листвы меня преследовала докучливая солоноватая вонь. Желудок мой сжался, и я перегнулся через упавший ствол дерева. Уперся лбом в толстую ветку. Я должен избавиться от этого запаха.

Я пошел на север, к дворцовой дороге, пыльной, выглаженной колесами повозок и копытами лошадей. Чуть позади дворцового подворья она разделялась на две; одна бежала на юго-запад, сквозь поросшие травой и усеянные камнями невысокие холмы — я прибыл сюда этой дорогой три года назад. Вторая вилась, уходя на север, к горе Отрис, а потом далее, к горе Пелион. Я проследил ее глазами. Она ныряла меж лесистых холмов, пока не исчезала среди них.

Лучи солнца жгли меня, жаркие и тяжелые — словно гнало обратно во дворец. Но я медлил. Я слышал, они прекрасны, наши горы — кипарисы и грушевые деревья, и ручьи талой воды. Там должно быть прохладно и тенисто. И далеко до сверкающих побережий и плещущегося моря.

Я могу уйти. Эта мысль была внезапной и соблазнительной. Сперва-то я пришел к дороге, лишь стремясь сбежать от моря. Но путь лежал передо мной, и впереди были горы. И Ахилл. Грудь моя вздымалась и опускалась, пока я пытался укротить бег своих мыслей. Вещей у меня нет, ничего своего, даже туника и сандалии были Пелеевы. Мне даже не нужно собираться.

Разве что материна лира, хранящаяся в ларе во внутренних покоях. Я поколебался мгновение, думая, что мог бы вернуться и забрать ее. Но был уже почти полдень, на дорогу у меня осталось всего полдня; а там мое исчезновение заметят — так я себе льстил — и пошлют за мной. Оглянувшись на дворец, я никого не увидел. Стражей не было видно. Сейчас. Если уйти — то сейчас.

Я бежал. Прочь от дворца, по тропе, уходящей в лес; стопы мои горели, ударяя в накаленную солнцем землю. И пока бежал — обещал себе: если еще увижу его — буду держать себя в узде. Я уже понял, что грозит мне, если этого не делать. Боль в ногах, резь в тяжело дышащей груди казались ясными и благими. Я бежал.

Пот лился мне и капал на землю. Грязь, и еще грязь, весь в поту, пыль и обрывки листьев налипли на ноги. Мир вокруг меня сузился до ударов моих ног и пыльного куска дороги впереди.

И наконец — после часа? двух? — я не смог более двигаться. Согнулся от боли, полуденное солнце сделалось черным, а бьющаяся в висках кровь оглушала. Теперь лес вокруг тропы сгустился и дворец Пелея остался далеко позади. Справа виднелась Отрис, с Пелионом сразу за ней. Я взглянул на вершину и постарался прикинуть, сколько еще осталось. Десять тысяч шагов? Пятнадцать? Я перешел на шаг.

Бежали часы, мышцы мои отяжелели и ослабли, ноги подгибались. Солнце перевалило зенит и спускалось к западу. До темноты оставалось часа четыре, возможно пять, а вершина была все так же далеко. Внезапно я понял, что не доберусь до Пелиона к ночи. У меня не было еды, воды и никаких надежд найти убежище. У меня вообще не было ничего, кроме сандалий на ногах и промокшей насквозь от пота туники.

Теперь я был уверен, что Ахилла мне не догнать. Он уже давно проехал верхом эту дорогу, и теперь, должно быть, взбирался по склонам пешком. Хороший следопыт, обследовав поросль у лесной дороги, мог заметить сломанные или согнутые листья папоротника там, где прошел мальчик. Но я не был хорошим следопытом и поросль у дороги выглядела для меня одинаковой. Меня оглушали звон цикад, пронзительные крики птиц, шум моего собственного дыхания. Живот болел — от голода или от отчаяния.

И тут появилось что-то еще. Тихий звук, на грани слышимости. Но я уловил его и похолодел, несмотря на жару. Словно кто-то затаился и пытается остаться незамеченным. Отзвук случайного неосторожного шага — но и его оказалось довольно.

Я замер, прислушиваясь, страх подкатил к самому горлу. Откуда оно? Взгляд мой ощупывал заросли по обе стороны дороги. Я не смел двинуться — любой звук отдастся эхом по этим горным склонам. Пока я бежал, об опасностях не думалось, но сейчас они завладели моим разумом: солдаты, посланные Пелеем, сама Фетида, ее холодные, как морской песок, руки на моем горле. Или разбойники. Они, бывает, таятся у дорог, и я помнил рассказы от том, как мальчиков похищали и те потом умирали от издевательств. Пальцы сжались так, что суставы побелели; я старался замереть, не дыша. Взгляд мой упал на густые заросли цветущего тысячелистника, где можно было спрятаться.

Из леса за моей спиной раздался шорох, я вздрогнул, повернув голову на звук. Поздно. Что-то — кто-то — ударило сзади, толкнув вперед. Я рухнул лицом на дорогу, и кто-то навалился на меня. Я закрыл глаза, ожидая удара ножом.

Ничего. Ничего, кроме тишины и тяжести колен, придавивших мне спину. Мгновение спустя я понял, что колени не слишком тяжелы и прижимают меня осторожно, не вредя и не раня.

— Патрокл. — Патрокл.

Я не двигался. Тяжесть колен пропала, руки схватили меня, переворачивая. Сверху вниз на меня смотрел Ахилл.

— Я надеялся, ты придешь, — сказал он. Внутри у меня будто что-то подпрыгнуло, от радости и облегчения. Я будто пил его взглядом — его яркие волосы, мягкий изгиб губ. Радость моя была так остра, что я не смел дыхнуть. Не знал, что говорить. Наверное, надо просить прощения. Или еще что… Я открыл рот.

— Мальчик ранен?

Позади нас раздался глубокий голос, и Ахилл повернул голову. Из-под него, лежа, я видел только лошадиные ноги — бурые, и щетки над копытами посерели от пыли.

И снова тот голос, ровный и спокойный. — Очевидно, Ахилл Пелид, это причина того, что ты до сих пор не прибыл ко мне в горы?

Мое сознание стало проясняться. Ахилл направился к Хирону. И ждал здесь. Ждал меня.

— Приветствую тебя, учитель Хирон, и приношу свои извинения. Да, поэтому я задержался, — он сейчас говорил как царевич.

— Понимаю.

Мне хотелось, чтоб Ахилл встал. Я чувствовал себя глупо, лежа на земле под ним. А еще я боялся. В голосе человека не было ярости, но и доброты тоже не обнаруживалось. Он был ясен, ровен и бесстрастен.

— Вставай, — сказал он.

Ахилл медленно поднялся.

Я бы, наверное, закричал, если бы мое горло не сковало страхом. Вместо этого я издал полузадушенный всхлип и отполз назад.

Мускулистые лошадиные ноги переходили в столь же мускулистый человеческий торс. Я глядел на это непостижимое соединение природы человека и коня, где гладкая кожа переходила в блестящую бурую шерсть.

Ахилл позади меня склонил голову. — Господин кентавр, — сказал он. — Прошу простить за задержку. Я ждал своего сотоварища. — Он преклонил колена, его чистая туника коснулась дорожной пыли. — Прошу, прими мои извинения. Я уже давно желал быть твоим учеником.

Лицо человека — кентавра — было столь же серьезно, как его голос. Он был немолод, насколько я мог судить, лицо его обрамляла аккуратно подстриженная черная борода.

Несколько мгновений он смотрел на Ахилла. — Не нужно преклонять передо мной колени, Пелид. Но мне приятна твоя учтивость. И что же это за сотоварищ, который нас обоих задержал?

Ахилл повернулся опять ко мне и протянул руку. Я неуверенно подал свою и поднялся.

— Это Патрокл.

Повисла тишина, я знал, что теперь мой черед говорить.

— Господин, — сказал я. И поклонился.

— Я не господин, Патрокл Менетид.

Я вздрогнул при имени моего отца.

— Я кентавр и наставник людей. Имя мое Хирон.

Я сглотнул и кивнул головой. Я не смел спросить, как он узнал мое имя.

Его глаза изучали меня. — Я вижу, ты утомлен. Тебе нужна вода и пища. Путь до моего жилища на Пелионе слишком тяжек для тебя. Потому мы поступим иначе.

Он повернулся, и я постарался не слишком пялиться на его лошадиные ноги.

— Поедете на моей спине, — сказал кентавр. — Обычно я не предлагаю такого при первом знакомстве. Но должно порой делать исключения. — Он помолчал. — Полагаю, вы оба учились ездить верхом?

Мы быстро кивнули.

— Жаль. Забудьте чему вас учили. Я не люблю, когда сжимают ногами бока или погоняют пятками. Один из вас будет держаться за меня, а тот, что сзади, будет держаться за переднего. Почувствуете, что падаете — дайте знать.

Мы с Ахиллом обменялись быстрыми взглядами.

Он сделал шаг вперед.

— А как мне…

— Я опущусь на колено, — конские ноги подогнулись, опуская кентавра в пыль. Спина у него была широкой и чуть влажной от пота. — Держись за мою руку, — говорил кентавр. Ахилл так и сделал, перебросил ногу и уселся.

Теперь был мой черед. По крайней мере, мне не выпало сидеть впереди, где кожа переходит в бурую шерсть. Хирон протянул мне руку и я ухватился за его предплечье. Оно было мускулистое, толстое, покрытое черными волосами, ничуть не похожими на те, что росли на его конской половине. Я уселся, ноги мои обхватили его спину, их пришлось раздвинуть очень неудобно широко.

— Встаю, — сказал Хирон. Движение его было плавным, но все же я схватился за Ахилла. Хирон был вполовину выше обычной лошади, и ноги мои оказались так высоко, что мне стало не по себе. Рука Ахилла легко лежала на животе кентавра. — Будешь держаться так слабо — упадешь, — сказал кентавр.

Мои пальцы вспотели, сомкнувшись в замок на груди Ахилла. Я и на миг не смел расслабиться. Ход кентавра был не так плавен, как у лошади, да и дорога была неровной. Я же то и дело съезжал по скользкой от пота конской шерсти.

Тропы я не видел, но мы мягко взбирались вверх сквозь лес, несомые осторожными уверенными шагами Хирона. Я вздрагивал от каждого толчка и невольно сжимал коленями бока кентавра.

Пока мы ехали, Хирон показывал нам, мимо чего мы проезжали, все тем же уверенным ровным голосом.

Это гора Отрис.

Видите, тут, на северной стороне, кипарисы растут гуще.

Этот ручей питает реку Апидан, что бежит через земли Фтии.

Ахилл, обернувшись ко мне, улыбнулся.

Мы забирались все выше, и кентавр размахивал своим пышным черным хвостом, отгоняя мух от себя и нас.

* * *

Хирон остановился неожиданно, и я съехал вперед, уткнувшись в спину Ахилла. Мы оказались на небольшом участке, где лес уступал чему-то вроде рощицы, полуокруженной скалистыми отрогами. Мы не были на самой вершине, но были близко, небо голубело и сияло над нами.

— Прибыли, — Хирон опустился, и мы неловко сползли с его спины.

Перед нами была пещера. Но назвать ее так — унизить, потому что слагал ее не темный простой камень, а бледно-розовый кварц.

— Входите, — сказал кентавр, и мы последовали за ним. Вход был так высок, что ему не надо было пригибаться. Мы заморгали — внутри было темновато, хотя, благодаря хрустальным стенам, светлее, чем должно было. В одном углу бежал родничок, утекавший куда-то наружу, в скалы.

На стенах висели странные вещи — тонкие бронзовые орудия. Над нами на потолке пещеры проглядывали очертания и линии созвездий и движения небесных светил. На выдолбленных в камне полках стояли дюжины глиняных горшочков с косыми метками. В одном углу висели инструменты, лиры и флейты, а вслед за ними — разные орудия и утварь для готовки.

Постель человеческого размера — высокая, покрытая звериными шкурами, — приготовленная для Ахилла. Не видно было, где мог бы спать кентавр. Может, и вовсе не спал.

— Сядьте, — сказал Хирон. В пещере было прохладно, приятно после солнца, и я с благодарностью опустился на одну из подушек, предложенных Хироном. Он отошел к роднику и наполнил чаши, которые и принес нам. Вода была сладкой и чистой. Пока я пил, Хирон стоял надо мной. — Завтра ты почувствуешь боль и будешь слаб, — сказал он мне. — А сейчас тебе стоит поесть.

Из горшка, булькающего на небольшом огне поодаль в пещере он положил нам жаркого с кусочками овощей и мясом. Были еще круглые красные ягоды, которые он достал из углубления в скале. Я ел быстро, удивленный, насколько же успел проголодаться. Взгляд мой все время возвращался к Ахиллу, и меня покалывало от радости и облегчения. Спасся.

С новообретенной смелостью я показал на бронзовые орудия на стене. — Что это?

Хирон сидел напротив нас, согнув и подобрав под себя лошадиные ноги. — Это для хирургии, — сказал он мне.

— Хирургии? — Этого слова я не знал.

— Врачевания. Я и забыл о том, как невежественны люди внизу, — голос его был равнодушен и спокоен, просто сообщая данность. — Иной раз надо избавляться от конечностей. Эти чтобы резать, а эти чтобы сшивать. Часто, избавляясь от чего-то, мы можем спасти остальное, — он наблюдал, как я рассматриваю орудия, особенно их острые и пилообразные края. — Ты желал бы изучать медицину?

Я покраснел. — Я о ней ничего не знаю.

— Ты отвечал не на тот вопрос, который я задал.

— Прошу прощения, учитель Хирон, — я не хотел сердить его. Он отошлет меня назад.

— Тут не за что прощать. Просто ответь.

Я чуть запнулся. — Да, я хотел бы научиться. Мне кажется, это пригодится, не правда ли?

— Это может очень пригодиться, — согласился Хирон. Он повернулся к Ахиллу, который следил за беседой.

— А ты, Пелид? Ты также думаешь, что медицина может пригодиться?

— Конечно, — сказал Ахилл. — Прошу не зови меня Пелидом. Когда я здесь, я просто Ахилл.

Что-то промелькнуло в темных глазах Хирона. Искра, почти веселье.

— Хорошо. Что из того, что есть тут, ты хотел бы изучить?

— Вот, — Ахилл указал на музыкальные инструменты, лиры и флейты, и семиструнную кифару. — Ты умеешь играть?

Взгляд Хирона был тверд. — Умею.

— И я умею, — сказал Ахилл. — Я слышал, ты обучал Геракла и Ясона, хоть пальцы их и не отличались проворством. Это так?

— Это так.

Это показалось мне невероятным — он знал Геракла и Ясона. Знал их детьми.

— Я хочу, чтобы ты обучал меня.

Взгляд Хирона смягчился. — Затем ты сюда и прислан. Я обучу тебя тому, что знаю сам.

* * *

Под лучами заходящего солнца Хирон провел нас через утесы, которые окружали пещеру. Он показал нам, где были логова горных львов[1], и где течет река, медленная и нагретая солнцем — там мы могли купаться.

— Искупайся, если желаешь, — он посмотрел на меня. Я-то и позабыл, что грязен, весь в поту и дорожной пыли. Прибрал пальцами волосы — там было полно песка.

— И я с тобой, — сказал Ахилл. Он сбросил тунику и мгновением позже я сделал то же самое. Вода на глубине была прохладной, но приятно прохладной. — Вон там, видите, вьюны. И окуни. А это рыбец, которого южнее вы уже не найдете. Его можно узнать по выгнутому рту и серебристому брюшку, — говорил Хирон с берега.

Его речь мешалась со звуком текущей по камням воды и сглаживала отчуждение между мной и Ахиллом. Твердость, спокойствие и сила в лице Хирона делало нас снова детьми, и внешний мир, кроме этой возни в воде и сегодняшнего ужина, просто исчез. Когда он был рядом, трудно помнить о случившемся на побережье. Даже наши тела казались меньше рядом с туловом и крупом кентавра. И как мы могли думать, что повзрослели?

Мы выбрались из воды, свежие и вымытые, осушая волосы в последних лучах солнца. Присев на мелководье, я с помощью камней отскреб свою тунику от грязи и пота. Пришлось походить нагишом, пока она не высохнет, но таково уж было влияние Хирона, что я об этом и не задумывался.

Мы возвращались за Хироном в пещеру с полувысохшими туниками, наброшенными на плечи. Время от времени он останавливался и указывал нам на следы зайцев, коростелей и оленей. Он сказал нам, что мы будем со временем охотиться на них и учиться распознавать их следы. Мы слушали, с охотой задавая вопросы. Во дворце Пелея был только наставник в игре на лире да еще иной раз сам Пелей, то и дело задремывающий на середине рассказа. Мы ничего не знали о лесных премудростях и многом другом, о чем нам поведал Хирон. Мысленно я вернулся к тем инструментам, которые видел на стене пещеры, к лечебным травам и врачебным орудиям. Хирургия, так он сказал.

Когда мы вернулись в пещеру, уже почти стемнело. Хирон задал нам простую работу — собрать хворост и развести огонь на расчищенном месте в устье пещеры. Когда огонь разгорелся, мы остались у костра, наслаждаясь его теплом — вечерний воздух уже холодал. Наши тела наполнила приятная усталость, они были тяжелы от дневных трудов. Усевшись, мы с удовольствием вытянули ноги. Говорили о том, что станем делать завтра, но разговор шел лениво, слова падали тяжело и медленно. На ужин снова было жаркое, с тонкими лепешками, которые Хирон готовил на бронзовых листах над огнем. На сладкое были ягоды и добытый в горах мед.

Огонь угасал, и мои глаза слипались в полудреме. Мне было тепло, а земля подо мной была мягка от мха и палой листвы. Я не мог поверить, что еще этим утром я проснулся во дворце Пелея. Эта маленькая площадка у костра, сверкающие стены пещеры казались более яркими, чем когда либо был для меня белый дворец.

Слова Хирона, когда он заговорил, заставили меня оцепенеть. — Должен сказать, твоя мать прислала мне послание, Ахилл.

Я ощутил, как Ахилл напряг мускулы. Мое горло сжалось.

— О… Что она сказала? — голос его был ровен и бесцветен.

— Она сказала, что если за тобой последует изгнанный сын Менетия, я должен удалить его от тебя.

Я сел, и все умиротворение разом пропало.

— Она сказала, почему? — равнодушно спросил Ахилл в темноту.

— Нет, этого она не сказала.

Я прикрыл глаза. По крайней мере, я не буду опозорен в глазах Хирона рассказом о том, что произошло тогда на берегу. Но утешением это было слабым.

Хирон продолжал: — Полагаю, тебе было известно ее мнение по этому поводу. Не люблю, когда меня обманывают.

Мое лицо вспыхнуло, и я порадовался, что вокруг темно. Голос кентавра звучал тяжелее, чем прежде.

Я прочистил горло, разом пересохшее. — Прошу простить, — расслышал я свой голос. — Это не вина Ахилла. Я пришел сам. Он не знал, что я приду. Я не думал… — тут я остановился, — я надеялся, она не заметит.

— Ты поступил глупо, — лицо Хирона скрывала тень.

— Хирон… — храбро начал Ахилл.

Кентавр поднял руку. — Послание прибыло сегодня утром, еще до вашего прибытия. Так что, несмотря на твою глупость, обманут я не был.

— Ты знал? — это спросил Ахилл. Я бы никогда не заговорил так дерзко. — Так ты принял решение? Ты не последуешь ее посланию?

В голосе Хирона зазвучало недовольство. — Она богиня, Ахилл, и кроме того, она твоя мать. Ты настолько пренебрегаешь ею?

— Я чту ее, Хирон. Но вот в этом она неправа, — Ахилл так сжал кулак, что, несмотря на полутьму, я увидел, как напряглись его жилы.

— И в чем же она неправа, Пелид?

Я следил за ним глазами, и внутри у меня все сжималось. Я не знал, что он собирается сказать.

— Она чувствует, что… — Ахилл помедлил мгновение, и я почти забыл дышать, — что он смертный и нестоящий спутник.

— А ты думаешь, что стоящий? — спросил Хирон. В голосе его не было намека на ответ.

— Да.

Мои щеки потеплели. Ахилл вышвырнул это слово сквозь стиснутые челюсти без колебания.

— Понимаю, — кентавр повернулся ко мне. — А ты, Патрокл? Ты — стоящий?

Я сглотнул. — Не знаю, стоящий ли я. Но я хочу остаться, — я помедлил и снова сглотнул. — Пожалуйста.

Повисла тишина. Потом Хирон сказал: — Когда я вас привез сюда, то еще не решил, как поступить. Фетида усматривает тут множество бед; некоторые истинны, некоторые мнимы.

Его голос снова был бесцветным. Во мне по очереди вспыхивали и гасли надежда и отчаяние.

— А еще она молода и предубеждена, как и многие из ее породы. Я старше и, льщу себя надеждой, знаю людей получше. И не стану возражать, чтобы Патрокл был твоим спутником.

Тело мое будто отпустило от облегчения — как после окончившейся грозы.

— Она будет недовольна, но мне уже приходилось утишать ярость богов, — кентавр помолчал. — А теперь поздно, и вам время отойти ко сну.

— Спасибо, учитель Хирон, — голос Ахилла, искренний и живой. Мы встали, но тут я заколебался.

— Я только хотел… — моя рука чуть заметно дернулась в сторону Хирона. Ахилл понял и исчез в пещере.

Я повернулся лицом к кентавру. — Если будут неприятности, я уйду.

Повисла долгая тишина, и я уж почти подумал, что он не услышал. — Не стоит так легко растрачивать то, чего ты достиг за сегодня, — ответил он наконец.

Потом он пожелал мне доброй ночи и я пошел в пещеру к Ахиллу.

Глава 9

На следующее утро я проснулся от тихой возни — Хирон готовил завтрак. Тюфяк, на котором я спал, был мягкий, и выспался я отлично. Я потянулся, замерев на миг, когда мои ноги уперлись в ноги Ахилла, еще спавшего рядом. Пару мгновений я глядел на него, на румянец щек и на то, как ровно он дышит во сне. Что-то словно мягко толкнулось внутри, но тут Хирон с другого конца пещеры приветственно поднял руку, я робко ответил ему тем же, и мягкий толчок внутри был забыт.

Поев, мы принялись помогать Хирону в его ежедневных занятиях. Это была легкая и приятная работа — собирать ягоды, ловить рыбу к ужину, ставить силки на перепелов. Начало нашего учения, если его так можно было назвать. Ибо Хирон любил учить не в течение обычного урока, а просто по ходу жизни. Когда козы, пасшиеся среди утесов, заболевали, мы учились готовить слабительное для их больных желудков, а когда они поправлялись — учились готовить им примочки от клещей. Когда я свалился в овражек, сломав руку и сильно содрав колено, мы учились накладывать лубок, очищать раны, и узнавали, какие травы препятствуют заражению.

В охотничьих вылазках, после того как мы спугнули коростеля с гнезда, Хирон учил нас двигаться бесшумно и разбираться в путанице следов. А когда мы находили дичь — учил, как лучше всего попасть в нее из лука или пращи, чтобы смерть зверя была быстрой.

Если нам хотелось пить, а поблизости не было источника, он показывал нам растения, корневища которых содержали много влаги. Когда упало рябиновое дерево неподалеку, мы учились плотничать, обрубать сучья, обтесывать и шкурить древесину. Я сделал ручку для топора, а Ахилл — древко копья. Хирон сказал, что скоро мы обучимся ковать наконечники и лезвия для подобных вещей.

Каждый вечер и каждое утро мы помогали готовить пищу, сквашивать густое козье молоко, получая простоквашу и сыр, чистить рыбу. Это была работа, до которой ранее мы, как царевичи, не допускались. И делали мы все с охотой. Следуя указаниям Хирона, мы восхищенно наблюдали, как на наших глазах из молока получается масло, как птичьи яйца растекаются и зажариваются на раскаленных в очаге камнях.

Месяц спустя, после завтрака, Хирон спросил, чему еще мы хотели бы научиться. — Вот это, — указал я на орудия на стене. Для хирургии, сказал он. Хирон один за одним показал орудия нам.

— Осторожно. Лезвия очень остры. Это для отрезания плоти, которая начала гнить. Прижмите пальцы к коже вокруг раны и вы услышите особый треск.

Затем он велел нам ощупать кости друг друга, чтобы изучить их расположение, проследить пальцами косточки позвонка на спине. Пальцами он указывал, где располагаются какие органы.

— Рана в любой из них как правило смертельна. Но самая быстрая смерть тут, — его палец легонько постучал по виску Ахилла. Холодная дрожь пробрала меня, когда он касался места, где жизнь Ахилла была столь уязвима. Я ощутил облегчение, когда мы заговорили о другом.

Вечерами мы лежали на мягкой траве у входа в пещеру, и Хирон показывал нам созвездия, рассказывая о них — Андромеда, трепещущая перед пастью морского чудовища, и Персей, бросающийся к ней на помощь; вздымающий крылья бессмертный конь Пегас, который родился из перерубленной шеи Медузы. Он также рассказывал нам о Геракле, о его подвигах и о безумии, охватившем его. В приступе безумия герой принял жену и детей за врагов и убил их.

— Как же он мог не узнать своей жены? — спросил Ахилл.

— Такова природа безумия, — ответил Хирон. Голос его казался глубже обычного. Он знал этого мужа, вспомнил я. Он знал и его жену.

— Но отчего наступило это безумие?

— Боги пожелали наказать его.

Ахилл затряс головой. — Но это же было больше наказанием для нее. Это несправедливо.

— Нет закона, по которому богам должно быть непременно справедливыми, Ахилл, — сказал Хирон. — Да и, возможно, гораздо больше скорби в том, чтобы жить после того, как тот, кто тебе дорог, ушел. Как ты думаешь?

— Пожалуй, это так, — согласился Ахилл.

Я слушал молча. Глаза Ахилла вспыхивали огоньками костра, темные тени резче обозначили черты лица. Я бы узнал его и во тьме, и под любой личиной. Я бы узнал его даже сквозь безумие.

— Добро, — сказал Хирон. — Рассказывал ли я вам об Асклепии, и о том, как он раскрыл секреты врачевания?

Рассказывал, но мы хотели послушать снова, историю о том, как герой, сын Аполлона, пощадил змею. Змея в благодарность лизнула его уши, так что он обрел способность слышать, как она шепотом поведает ему тайны целебных трав.

— Но ведь на самом деле это ты обучил его врачеванию, — сказал Ахилл.

— Да, я.

— И ты не в обиде, что твою заслугу приписали змее?

Зубы Хирона сверкнули в темной бороде. В улыбке. — Нет, Ахилл, я не в обиде.

Потом Ахилл играл на лире, а Хирон и я слушали. Лира моей матери. Он привез ее сюда.

— Жаль, что я не знал раньше, — сказал я в первый же день. — Я уж почти решил не идти за тобой, потому что не хотелось ее оставлять.

— Теперь я знаю, как заставить тебя всюду следовать за мной, — улыбнулся он.

Солнце садилось за отрогами Пелиона; мы были счастливы.

* * *

Время у горы Пелион бежало быстро, дни протекали безмятежно. Теперь гулять по утрам было прохладно, теплело неохотно, когда слабеющие солнечные лучи пробивались сквозь пожелтевшие листья. Хирон дал нам меховую одежду и повесил на входе в пещеру шкуры, чтобы не выпускать тепло. Днями мы готовили дрова на зиму, солили мясо впрок. Звери еще не попрятались в норы, но скоро, сказал Хирон, должны были. По утрам мы любовались схваченными инеем листочками. Мы знали о снеге лишь по рассказам аэдов, сами мы его никогда не видели.

Однажды поутру, проснувшись, я увидел, что Хирона нет. Это было обычным делом, он чаще всего просыпался прежде нас, чтобы подоить коз и собрать фрукты к завтраку. Я вышел из пещеры, чтоб Ахилл мог поспать, и сел ждать Хирона. Пепел вчерашнего костра успел остыть и побелеть, я разгребал его палочкой и слушал лесные шорохи. Перепелка курлыкнула из подлеска, ей отозвался тоскующий голубь. Я слышал, как потрескивал дерн, от ветра ли или от легких шагов зверя. Я уж собирался пойти принести дров и разжечь огонь.

Странное ощущение пришло, словно мурашки по коже. Сперва затихла перепелка, потом голуби. Листва замерла, и ветер утих, и ни один зверь больше не шуршал в зарослях. Тишина была такая, как будто все вокруг затаило дыхание. Совсем как кролик, завидевший тень ястреба. Я ощутил, как сильно заколотилось сердце.

Порой, сказал я себе, Хирон творит волшебства, вроде того, чтобы согреть воду или успокоить зверя.

— Хирон? — позвал я. Голос мой дрожал и прерывался. — Хирон?

— Не Хирон.

Я обернулся. Фетида стояла у самого края полянки, ее белая как кость кожа и черные волосы казались яркими, как вспышки молнии. Платье, что было на ней, облегало тело и блестело как рыбья чешуя. Вдох застрял в моем горле.

— Тебя не должно быть тут, — сказала она. Так острые скалы царапают корабельное днище.

Она шагнула вперед, и трава, казалось, увядала под ее ногами. Она была морской нимфой, и земные создания не любили ее.

— Прошу простить, — выдавил я, голос был словно застрявший в горле сухой лист.

— Я предупреждала тебя, — Чернота ее глаз словно вливалась в меня, перекрывала горло, не давая дышать. Даже если бы я посмел крикнуть, я бы не смог.

Шорох за моей спиной и затем голос Хирона, громкий в этой тишине. — Приветствую тебя, Фетида.

Тепло вернулось моей коже, вернулось и дыхание. Я почти побежал к нему. Но его твердый взгляд удержал меня. Пожелай она, могла бы меня достать и тут.

— Ты пугаешь мальчика.

— Ему здесь не место, — ответила она. Губы ее были красны, словно от свежей крови.

Рука Хирона твердо легла на мое плечо. — Патрокл, вернись в пещеру. Поговорим с тобой позднее.

Все еще чувствуя дрожь в ногах, я повиновался.

— Ты слишком долго прожил среди смертных, кентавр, — услышал я ее слова, прежде чем за мной опустилась шкура-полог. Я прижался к стене пещеры; в горле было солоно и мерзко.

— Ахилл, — позвал я.

Он открыл глаза и оказался рядом прежде, чем я смог говорить.

— Что с тобой?

— Твоя мать здесь.

Я увидел, как он напрягся. — Она тебя не тронула?

Я помотал головой. Не сказав, что видел — она хотела. И могла бы, если бы Хирон не пришел.

— Я должен идти, — сказал Ахилл. Шкуры зашуршали, раздвинувшись и пропуская его, а потом снова сомкнулись.

Я не слышал, о чем там говорили на полянке. Они говорили негромко, а может, отошли куда-то. Я ждал, обводя пальцем спиральки на каменном полу. За себя я больше не волновался — Хирон, видно, твердо решил меня оставить, он был старше ее, был уже взрослым, когда боги еще только качались в колыбельках, а уж она-то тогда была всего лишь яйцом в морских глубинах. Но было нечто, которое трудно как-то назвать. Она могла многого лишить меня.

Когда они вернулись, был уже почти полдень. Первым делом я взглянул в лицо Ахилла, стараясь понять все по его глазам, по тому, как сжался его рот. Но ничего не заметил, разве что следы усталости. Он бросился на тюфяк рядом со мной.

— Так есть хочу, — сказал он.

— Этому и следует быть, — отозвался Хирон. — Время обеда прошло давно. — Он уже готовил нам еду, легко двигаясь по пещере несмотря на свои размеры.

Ахилл повернулся ко мне. — Все хорошо. Она просто хотела повидать меня. Поговорить со мной.

— И снова придет поговорить, — И, словно прочтя мои мысли, Хирон добавил: — Так тому и следует быть. Она его мать.

В первую очередь она богиня, подумал я.

Пока мы ели, страхи мои рассеялись. Я немного беспокоился, что она расскажет Хирону о произошедшем на берегу, но его отношение к нам не изменилось, да и Ахилл остался таким же, каким был всегда. Так что спать я лег если не со спокойствием, то с облегчением.

С того дня она стала приходить чаще, как и говорил Хирон. Я научился чувствовать ее приход — падала тишина, словно тяжелый занавес, — и старался тогда держаться поближе к Хирону и пещере. Оставалась она неподолгу, и я говорил себе, что не испытываю к ней неприязни. Но ее уходу я радовался.

* * *

Пришла зима. Река замерзла[2]. Мы с Ахиллом ходили туда, ноги наши скользили по льду. Позднее мы пробивали лунки и удили рыбу. Только это из свежатины мы и ели — леса опустели, попадались разве что мыши да случайная куница.

Выпал снег, как и говорил Хирон. Мы лежали на земле и смотрели, как падают снежинки и как они тают от нашего дыхания. У нас не было ни обуви, ни плащей, кроме тех меховых одеяний, что дал нам Хирон, потому мы с удовольствием возвращались в тепло пещеры. Даже сам Хирон надевал лохматую накидку из, как он говорил, медвежьей шкуры.

Мы отсчитывали дни с первого снегопада, отмечая их черточками на камне. — Когда дойдет до пятидесяти, — говорил Хирон, — лед на реке начнет ломаться. — Утром пятидесятого дня мы услышали звук, словно упало большое дерево. Трещина прошла по ледяной корке от берега до берега. — Скоро весна, — сказал Хирон.

Прошло совсем немного дней, и начала пробиваться трава, белки, отощавшие после зимы, стали выбираться из дупел. Мы, подражая им, тоже выбирались из пещеры и завтракали на свежем весеннем воздухе. В одно из таких утр Ахилл спросил Хирона, будет ли тот учить нас сражаться.

Не знаю, что навело его на эту мысль — зима взаперти, без телесных упражнений, или же встреча с матерью неделю назад. А может, ни то, ни другое.

Ты будешь обучать нас сражаться?

Я медленно вдохнул и выдохнул. Хирон ответил: — Если пожелаешь, я стану учить тебя.

Позднее в тот же день он отвел нас на полянку повыше в горах. При нем были копейные древка и два учебных меча из хранилища в углу пещеры. Он велел каждому из нас показать, что мы знаем из обращения с оружием. Я показал, медленно, приемы, защиту и перемещения, которым научился во Фтии. Уголком глаза я увидел очертания ног Ахилла, размытые и нечеткие от быстроты его движений. Хирон принес окованную бронзой палку и то и дело атаковал нас ею, проверяя быстроту и сноровку.

Прошло, казалось мне, много времени, руки ослабели от взмахов меча. Наконец, Хирон остановил нас. Мы жадно напились из родника и легли на траву. Моя грудь тяжело вздымалась, Ахилл же дышал ровно.

Хирон молчал, стоя перед нами.

— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спросил Ахилл, и я вспомнил, что Хирон был всего четвертым, кто видел, как Ахилл сражается.

Не знаю, какого ответа я ждал от кентавра, но уж точно не ждал того, что прозвучало.

— Мне нечему тебя учить. Ты знаешь все, что знал Геракл, и даже более того. Ты самый великий воин своего поколения и поколений, что были прежде.

Краска выступила на щеках Ахилла. Не знаю уж, от изумления или от удовольствия.

— О твоих умениях узнают люди, и захотят, чтобы ты сражался в их войнах, — он помолчал. — Каким будет твой ответ?

— Я не знаю, — сказал Ахилл.

— Пока что и это ответ. Но скоро тебе придется давать иной.

Настала тишина, и я ощутил как воздух сгустился вокруг нас. Лицо Ахилла, впервые с того дня как мы сюда прибыли, было сурово и печально.

— А что можешь сказать обо мне? — спросил я.

Темные глаза Хирона остановились на моем лице. — Тебе никогда не прославиться в боях. Это тебя удивляет?

Тон его был ровным, и каким-то образом он смягчил то, что сказал Хирон.

— Нет, — честно ответил я.

— Но в твоих силах стать умелым бойцом. Желал бы ты этому научиться?

Я вспомнил погасшие глаза мальчика, как быстро его кровь впиталась в землю. Я подумал об Ахилле, самом великом воине своего поколения. Я подумал о Фетиде, которая забрала бы его у меня, если бы могла.

— Нет, — сказал я.

Тем и кончились наши занятия боем.

* * *

Весна сменилась летом, и леса согрелись и ожили, и полнились теперь плодами и весельем. Ахиллу исполнилось четырнадцать и посланники привезли ему дары от Пелея. Странно было видеть здесь их доспехи и дворцовые цвета одежды. Я видел, как их взгляды перебегали от Ахилла ко мне, потом к Хирону, к Хирону больше всего. Во дворце любили сплетни, и эти люди, когда вернутся, будут приняты по-царски. Так что я был рад увидеть, как они закидывают на спину опустевшие заплечные мешки и уходят.

Дары были приняты с благодарностью — новые струны для лиры и новые туники из лучшей шерсти. Также был новый лук и к нему стрелы с железными наконечниками. Мы пробовали их остроту, должную помочь нам добывать ужин.

Некоторые вещи не были столь полезны — златотканые плащи, которые за пятьдесят шагов выдадут присутствие носящего, усыпанный камнями пояс, слишком тяжелый, чтобы носить его ежедневно. Также была попона, богато расшитая и призванная украсить скакуна царевича.

— Думаю, это для меня, — поднял бровь Хирон. Мы разорвали ее потом на повязки и тряпки, грубая ткань отлично подходила для того, чтоб отчищать грязь и остатки пищи.

В тот день мы лежали на траве перед входом в пещеру. — Уже почти год прошел, как мы тут, — сказал Ахилл. Ветерок холодил нашу кожу.

— И не скажешь, что уже так долго, — ответил я. В полудреме, я бездумно смотрел в синее послеполуденное небо.

— Скучаешь по дворцу?

Я подумал о дарах его отца, о слугах и их взглядах, о том, как они шептались за нашими спинами, когда мы возвращались во дворец.

— Нет.

— И я нет, — ответил он. — Думал, что буду, но нет.

Шли дни и месяцы, и так пробежали два года.

Глава 10

Была весна, нам исполнилось пятнадцать. В тот год зимний лед не таял долее обычного, и мы были рады выйти наконец на воздух, на солнце. Туники мы сбросили, подставив кожу легкому ветерку. Я почти не раздевался зимой; было так холодно[3], что мы снимали меховую одежду и плащи лишь для краткого омовения в скальной выемке, служившей нам ванной. Ахилл растягивался и вращал руками и ногами, разрабатывал суставы, отвыкшие от движения за время долгого затворничества. По утрам мы занимались плаваньем и бегали друг за дружкой по лесам. Мои мускулы ощущали приятную усталость, словно от радости, что ими снова пользуются.

Я наблюдал за Ахиллом. Кроме неверной речной поверхности, на Пелионе зеркал не было, и я мог судить о том, как изменился, только по тому, как менялся Ахилл. Члены его были еще худы, но уже можно было видеть, как ходят под кожей мускулы, когда он двигается. Лицо его тоже стало тверже, а плечи шире, чем были.

— А ты повзрослел, — сказал я.

Он обернулся ко мне: — Неужели?

— Да, — я подтверждающе кивнул. — А я?

— Поди сюда. — Я встал и подошел к нему. Несколько мгновений он рассматривал меня. — И ты тоже.

— Насколько? — допытывался я. — Намного?

— Лицо изменилось, — ответил он.

— Где же?

Он дотронулся до моей челюсти, провел по ее линии кончиками пальцев. — Тут. Лицо стало шире, чем раньше. — Я провел рукой там же, чтобы самому ощутить разницу, но для мне все казалось таким же, как и прежде — кожа да кости. Он взял меня за руку и провел ею по моей ключице. — Тут тоже стало шире, — сказал он. — И вот тут, — его палец легко прикоснулся к выпуклости, появившейся на моем горле. Я сглотнул и ощутил, как его палец сопровождает ее движение.

— А еще где?

Он указал на дорожку тонких темных волосков, сбегавшую по середине груди вниз к животу.

Потом остановился; я ощутил, как лицо заливает жаром.

— Довольно, — сказал я — резче, чем хотелось. Сел на траву, а он продолжил растягиваться. Я смотрел, как ветер играет его волосами, смотрел, как солнце падает на его золотистую кожу. Откинулся назад, чтоб и на меня оно тоже попало.

Через какое-то время он прекратил упражнения и сел возле меня. Мы глядели на траву, на деревья, на шишечки набухающих бутонов.

Его беззаботный голос сейчас показался доносящимся издалека. — Ты не будешь разочарован тем, как сейчас выглядишь.

Мое лицо снова обдало жаром. Но более мы об этом не говорили.

* * *

Нам скоро должно было исполниться шестнадцать. Скоро прибудут посланники Пелея с дарами; скоро созревать ягодам, а фруктам придет время спеть и падать прямо нам в руки. Шестнадцать — последний год детства, год, когда отцы должны назвать нас мужами, а мы получим право носить не только тунику, но и хитон, и гиматий. Ахиллу, верно, устроят брак, да и я смог бы взять себе жену, если б захотел. Я снова вспомнил служанок с унылыми лицами. Вспомнил обрывки разговоров, слышанных от мальчишек, про груди, бедра и совокупление.

Она как сливки, такая мягкая.

Когда ее бедра обхватывают тебя, можно и собственное имя позабыть.

Голоса мальчишек переливались всеми красками возбуждения. Но когда я пытался представить суть того, о чем они говорили, она ускользала от меня, как юркая рыба, которую невозможно поймать.

Вместо этого приходили другие образы — изгиб шеи, склоненной над лирой, волосы, в которых поблескивают сполохи огня, руки с играющими под кожей сухожилиями. Мы были вместе целыми днями, и я не мог избавиться от этого: от аромата масел, которыми он умащался, от гладкости его кожи, когда он переодевался. Я отводил взгляд и заставлял себя вспомнить тот день на пляже и холод в его глазах, и то, как он убегал от меня. Ну и конечно, я вспоминал о его матери.

Теперь я отправлялся бродить в одиночку, по утрам, пока Ахилл еще спал, или после полудня, когда он упражнялся с копьем. С собою я брал флейту, но играл на ней редко. Вместо того я находил тенистое дерево и растягивался под ним, дышал пряным свежим кипарисовым ароматом, которые ветер приносил с самых верховий.

Медленно, словно пытаясь ускользнуть от внимания сознания, рука моя двигалась к паху. Это было постыдно, и еще более постыдным было то, какие мысли приходили вместе с этим. Но хуже всего было, когда эти же мысли приходили ко мне внутри пещеры розового кварца, когда он был рядом.

Порой после такого было трудно возвращаться в пещеру. — Где ты был? — спрашивал он.

— Да так, — отвечал я и неопределенно махал рукой.

Он кивал. Но я знал, что он замечал румянец на моих щеках.

* * *

Лето становилось все жарче, и мы искали укрытия в реке, в прохладной воде, разлетавшейся вспышками света, когда мы брызгались и ныряли. Камни реки были покрыты водорослями и прохладны, я оскальзывался на них, пытаясь удержать равновесие. Наши крики распугивали рыб, которые спешили укрыться в иле или уходили на глубину. Давно прошла пора бурного весеннего ледохода, я ложился на спину и позволял легкому течению нести меня. Мне нравилось ощущать, как солнце припекает мой живот, а водная глубь холодит спину. Ахилл лежал на воде рядом со мной или же плыл, преодолевая слабое течение, вверх по реке.

Когда это нас утомляло, мы хватались за низко склонившиеся ветви ив и покачивались так, наполовину вылезши из воды. В тот день мы пинались, наши ноги то и дело переплетались, стараясь отбросить друг дружку или хотя бы уцепиться за ветки. Неожиданно для себя я отпустил свою ветку и обхватил его торс. «Ох…» — вскрикнул он от неожиданности. Хохоча, мы боролись, мои руки обхватывали его. Потом раздался громкий треск, его ветка сломалась, обрушив нас в воду. Прохладная вода сомкнулась вокруг, но мы продолжали бороться, скользя ладонями по коже.

Достигнув дна, мы все еще не оставили борьбы и азарта. Он дотянулся до меня, таща наверх, сквозь прозрачные воды. Сцепившись, мы спешили набрать воздуха и нырнуть снова.

Наконец, когда легкие наши запекло, а лица покраснели от долгих задержек дыхания, мы выползли на берег и легли там, среди осоки и камыша. Ступни зарывались в прохладный ил на урезе воды. Вода все еще бежала с его волос, я следил, как она струйками стекала по плечам, обрисовывая дорожками линии груди.

* * *

Утром его шестнадцатого дня рождения я проснулся рано. Еще прежде Хирон показал мне дерево на склонах Пелиона, где первыми должны были созреть фиги. Ахилл о них не знает, как уверил меня кентавр. День за днем я наблюдал, как блестящие налитые узлы плодов темнели, тяжелея от семян. А сегодня я соберу их ему к завтраку.

Это был не единственный мой дар. Как-то я нашел хорошо высушенный кусок ясеневого дерева и взялся резать по нему, придавая форму податливой древесине. Спустя два месяца появилась фигурка мальчика, играющего на лире, поднявшего голову к небу, рот его был приоткрыт, будто он пел. Идя, я взял фигурку с собой.

Фиги тяжело и утомленно покачивались на ветвях, их мякоть под шершавой кожей была податливой — еще пара дней и они бы переспели. Я собрал их в деревянную миску и бережно понес к пещере.

Ахилл сидел перед входом вместе с Хироном, ящики с новыми дарами от Пелея стояли, нераскрытые, у его ног. Я заметил, как расширились его глаза при виде фиг. Он вскочил и бросился к миске прежде, чем я успел надлежащим образом поставить ее. Мы наелись до отвала, наши пальцы и подбородки сделались липкими от сладкого сока.

В ящиках снова оказались туники, струны для лиры и на этот раз, к его шестнадцатилетию, плащ, окрашенный драгоценным пурпуром из раковин багрянок. Это был плащ царевича, будущего царя, и я увидел, что он рад получить этот плащ. Ему пойдет, я знал, пурпур будет выглядеть еще роскошнее рядом с золотом его волос.

Хирон также приготовил подарки — снаряжение для пеших походов и новый нож на пояс. И наконец, я протянул ему фигурку. Он ощупал ее, кончики пальцев касались маленьких зазубринок, оставленных моим ножом.

— Это ты, — сказал я, глупо улыбнувшись.

Он поднял глаза, и я увидел в них огоньки удовольствия.

— Я знаю.

* * *

Однажды вечером, спустя несколько дней, мы допоздна задержались у угасающих углей костра. В тот день Ахилла не было пол-дня — пришла Фетида и задержала его долее обычного. Теперь же он играл на лире моей матери. Музыка была тиха и ясна, как звезды над нашими головами.

Я услышал, как Хирон рядом со мной зевнул, устраивая удобнее подогнутые ноги. Спустя миг музыка смолкла, и голос Ахилла громко спросил из темноты: — Ты утомился, Хирон?

— Утомился.

— Раз так, мы оставим тебя, отдыхай.

Обычно он не уходил так скоро, не спросив меня, но я и сам устал, так что не был против. Ахилл поднялся, пожелал Хирону доброй ночи и повернулся идти в пещеру. Я потянулся, наслаждаясь еще несколькими мгновениями у костра, и последовал за ним.

В пещере Ахилл уже забрался на ложе, лицо его было влажным после умывания из родника. Я тоже умылся, холодная вода охладила лоб.

— Ты еще не спрашивал о приходе моей матери, — сказал он.

— Как она поживает? — спросил я.

— Она в добром здравии, — ответил он — как всегда. Вот почему я иногда и вовсе не спрашивал.

— Это хорошо, — я набрал пригоршню воды, чтобы смыть с лица мыло. Мы делали его из оливкового масла, и оно густо и маслянисто отдавало оливками.

Ахилл заговорил снова: — Она сказала, что не может увидеть нас здесь.

— Мммм? — Я не ожидал, что он скажет что-то еще.

— Она не может увидеть нас здесь. На Пелионе.

В его словах будто скрывался второй смысл. Я повернулся к нему: — О чем ты?

Его взгляд блуждал по потолку. — Она сказала… Я спросил, следит ли она за нами, — его голос стал громче. — Она сказала, что нет.

В пещере настала тишина. Ничего, кроме звука текущей воды.

— О…

— Я хотел сказать это тебе. Потому что… — он помедлил. — Подумал, ты захочешь об этом знать. Она… — снова помолчал. — Ей не понравилось, когда я спросил об этом.

— Она была недовольна, — повторил я. Голова закружилась, и его слова снова и снова возникали в сознании. Она не может видеть нас. Я вдруг ощутил, что озяб, стоя у родника, а полотенце все еще прижато к моему подбородку. Почти силой я заставил себя раздеться и подошел к ложу, полный надеждой и испугом.

Я откинул покрывало и лег на ложе, уже согретое его телом. Его взгляд был по-прежнему устремлен на свод пещеры.

— Ты… обрадовался ее ответу? — спросил я наконец.

— Да, — сказал он.

Несколько мгновений мы лежали в напряженной, ощутимо живой тишине. Обыкновенно перед сном мы шутили и рассказывали истории. Свод над нами был расписан созвездиями и, устав от разговоров, мы называли их друг другу. «Орион, — говорил я, следя за его пальцем. — Плеяды».

Но сегодня ничего такого. Я прикрыл глаза и подождал, долго, пока не решил, что он уснул. Тогда я повернулся посмотреть на него.

Он лежал на своем краю ложа, следя за мной. Я и не слышал, как он повернулся. Я никогда не слышал, как он двигается. Он был сейчас неподвижен, тою своей особенной неподвижностью. Я тяжело дышал, обнаженная откровенность темной подушки, разделявшей нас, пугала меня.

Он потянулся ко мне.

Соприкосновение губ, сладость его рта, вливающаяся в мой. Я не мог думать, не мог более ничего, кроме как впивать его, каждое его дыхание, мягкое движение его губ. Это было словно чудо.

Я трепетал, боясь спугнуть его. Я не знал, что делать, что ему понравится. Я поцеловал его шею, ложбинку груди и ощутил соленый вкус на губах. Он будто набухал под моими прикосновениями, созревал, словно плод. От него пахло миндалем и землей. Он прижался ко мне, до стона впиваясь в мои губы.

Он замер, когда я обнял его, кожа его была мягка, как нежнейший бархат лепестков. Я знал золотистую кожу Ахилла и изгиб его шеи, и остроту его локтей. Я знал, как на нем отражается наслаждение. Наши тела сомкнулись, будто ладони в рукопожатии.

Простыни обвились вокруг меня, он выдернул их из-под нас обоих. Воздух вокруг меня словно похолодел, и я вздрогнул. Его силуэт наложился на нарисованное звездное небо, Полярная звезда сидела на его плече. Его рука скользнула по моему животу, бурно вздымающемуся дыханием. Он ласкал меня нежно, будто касался тончайшей тканью, и мои губы приоткрылись навстречу его прикосновению. Я потянул его к себе, трепеща. Он тоже дрожал, и дыхание его было рваным, словно от долгого быстрого бега.

Кажется, я произнес его имя. Оно словно выдохнулось из меня, я был пустым, как подвешенный на ветру полый тростник. Время исчезло, было лишь наше дыхание.

Я ощутил его волосы под пальцами. Что-то росло во мне, кровь билась в такт движению его руки. Он прижался ко мне лицом, но я старался притиснуть его еще ближе. Не останавливайся, сказал я.

Он не остановился. Ощущение взрастало и взрастало, пока хриплый вопль не вырвался из моего горла, и во мне будто лопнул бутон, заставив с силой выгнуться.

Нет, мне было не довольно. Моя рука потянулась ко средоточию его наслаждения. Его глаза были закрыты. По его жаждущему дыханию я понял, какой ритм ему нравился. Мои пальцы не останавливались, подхлестываемые его ускоряющимися стонами. Его веки были цвета закатного неба; от него пахло увлажненной дождем землей. Рот его приоткрылся в беззвучном крике, и мы так тесно прижались друг к другу, что я ощутил его теплый выплеск. Он содрогнулся, и мы замерли, вытянувшись.

Словно в полусне я ощутил, как сильно вспотел, ощутил влажность покровов ложа и влагу между нашими телами. Мы отодвинулись, отлепившись друг от друга, лица наши раскраснелись и словно припухли от поцелуев. В пещере стоял душный и сладкий запах, как у нагретых солнцем плодов. Взгляды наши встретились, мы молчали. Я вдруг ощутил страх, внезапный и острый. Этот миг был самым опасным, я напрягся, боясь его сожаления о случившемся.

— Я и не думал… — сказал он. И замолк. Более всего в мире я желал услышать то, чего он недосказал.

— Что? — спросил я. Если все плохо, надо скорее с этим покончить. — Я не думал, что мы когда-либо… — он медлил с каждым словом, и я не мог его за это винить.

— Я тоже не думал.

— Ты сожалеешь? — это вырвалось из него единым выдохом.

— Нет, — ответил я.

— И я нет.

Потом наступила тишина, и мне уже было плевать на влажный тюфяк и на то, насколько я вспотел. Взгляд его глаз, зеленых с золотистыми искорками, был тверд. И во мне взросла уверенность, она поселилась где-то в ямке у горла. Я никогда не оставлю его. И так будет до тех пор, пока он мне позволит.

Если бы я нашел нужные слова, я бы сказал это. Но ни одно не казалось достаточным, чтобы вынести эту сияющую истину.

Словно услышав, он потянулся к моей руке. И не глядя, я ощутил это; его пальцы будто отпечатались в моем сознании, тонкие, с прожилками, словно лепестки, сильные и быстрые, и никогда не ошибающиеся.

— Патрокл, — сказал он. Говорить у него всегда получалось лучше, чем у меня.

* * *

На следующее утро я проснулся с легкой головой, с телом размякшим в тепле и ласке. После нежности пришел черед страсти; мы двигались медленнее, растягивая жаждущую мечтательную ночь. Теперь же, смотря как он лежал подле меня, как его рука отдыхала на моем животе, влажная словно цветок на рассвете, я снова испугался. Вспомнил, будто в лихорадке, все, что делал и говорил, все звуки. Я боялся, что чары будут разрушены, что свет, льющийся в отвор пещеры, обратит их в камень. Но вот и он проснулся, губы сложились в сонную полуулыбку, а рука коснулась моей. Так мы и лежали, пока пещеру не залил утренний свет и нас не позвал Хирон.

Мы поели, потом сбежали к реке мыться. Я наслаждался чудом того, что мог открыто смотреть на него, смотреть, как пятна света играют на его коже, как изгибается его спина, когда он уходит под воду. Потом мы лежали на берегу реки и заново изучали тела друг друга. Тут, и тут, и еще тут. Мы были словно боги на заре мира, и наша радость была столь яркой, что мы не видели ничего, помимо друг друга.

* * *

Если Хирон и заметил в нас перемену, он ничего не сказал. Но я не переставал волноваться.

— Думаешь, он рассердится?

Мы были в оливковой роще на северном склоне. Легкие ветерки тут казались самыми сладкими, прохладными и чистыми, как родниковая вода.

— Не думаю, чтоб рассердился, — он прикоснулся к моей ключице; он любил водить по ней кончиками пальцев.

— Но ведь может. Он наверняка уже обо всем знает. Должно ли нам самим сказать ему?

Не первый раз я так беспокоился. Соблюдая осторожность, мы часто говорили об этом.

— Если хочешь, — так он мне отвечал и прежде.

— Но ты не думаешь, что он рассердится?

Он помолчал, размышляя. Я любил эту его черту — сколько бы раз я ни задавал вопросы, он всякий раз отвечал так, будто я спрашивал впервые.

— Не знаю, — его взгляд встретился с моим. — Это что, важно? Я не остановлюсь, — голос его был согрет желанием. Я ощутил ответное тепло.

— Но он может сказать твоему отцу. А вот тот может рассердиться, — отчаянно бросил я. Когда жар, охватывавший меня, становился сильнее, я уже не в силах был о чем-то думать.

— Ну и что, даже если и так? — Когда он впервые сказал что-то вроде этого, я был потрясен. То, что отец может быть недоволен, а Ахилл продолжит поступать по своей воле, я не мог ни понять, ни даже просто представить. Слушать, как он снова и снова говорит такое, было сродни дурману, от которого я никогда не уставал.

— А как же твоя мать?

Триада моих страхов — Хирон, Пелей и Фетида.

Он передернул плечами. — И что она сделает? Похитит меня?

Она убьет меня, подумалось мне. Но вслух я этого не сказал. Слишком уж сладостны были дуновения, слишком грело солнце, чтобы высказывать вслух подобные мысли.

Несколько мгновений он разглядывал меня. — Тебе так беспокоит, сердятся ли они?

Да. Я приходил в ужас при мысли, что огорчу Хирона. Боязнь осуждения гнездилась глубоко в моей душе, я не мог просто стряхнуть ее, как Ахилл. Но если уж на то пошло, я не желал, чтобы это нас разделяло. — Нет, — сказал я.

— Хорошо.

Я потянулся погладить колечки волос на его виске. Он прикрыл глаза. Я глядел в его лицо, подставленное солнцу. Его черты были столь нежны, что порой он казался моложе своего возраста. Губы его алели и были полны.

Он открыл глаза. — Назови героя, который был бы счастлив.

Я задумался. Геракл обезумел и убил свою семью; Тезей лишился невесты и отца; дети и новобрачная жена Язона были убиты прежней; Беллерофонт убил Химеру, но падение со спины Пегаса изувечило его.

— Не сможешь. — Он сидел теперь прямо, подавшись вперед.

— Не смогу.

— Знаю. Невозможно быть разом прославленным и счастливым. — Он поднял бровь. — Открою тебе тайну.

— Открой, — таким я его любил.

— Я собираюсь стать первым, — он взял мою руку и прижался своей ладонью к моей. — Клянись в том.

— Почему вдруг я?

— Потому что это из-за тебя. Клянись.

— Клянусь в том, — сказал я, теряясь в пылании его щек, в пламени его глаз.

— Клянусь в том, — эхом повторил он.

Несколько мгновений мы сидели, рука об руку. Он широко ухмыльнулся.

— Я, кажется, готов сырым сожрать целый мир.

Где-то на склоне, пониже, проиграла труба. Звук был резким и рваным, словно предупреждал о чем-то. Прежде чем я смог что-то сказать или двинуться, он был уже на ногах, выдернул из ножен на бедре кинжал. Всего лишь охотничий нож, но в его руках и этого достаточно. Он застыл, неподвижный, прислушиваясь всеми своими полубожественными органами чувств.

У меня также был нож. Я тихонько достал его и встал. Ахилл стоял как раз между мной и источником звука. Я не знал, стоит ли мне подойти к нему, встать рядом и поднять собственное оружие. В конце концов, я этого не сделал. Это была военная труба, а, как ясно сказал Хирон, битвы были даром Ахилла, не моим.

Снова прозвучала труба. Мы расслышали шорох подлеска, раздвигаемого человеческими шагами. Один человек. То ли заблудился, то ли ему грозит опасность. Ахилл сделал шаг туда, откуда шел звук. Словно отвечая ему, труба послышалась снова. Потом снизу взвыл голос «Царевич Ахилл!»

Мы замерли.

— Ахилл! Я пришел за царевичем Ахиллом!

Птицы вспорхнули с деревьев и с шумом разлетелись.

— От твоего отца, — прошептал я. Только царский вестник мог знать, где следует искать нас.

Ахилл кивнул, но, кажется, не слишком спешил ответить. Я мог представить как сильно бьется его пульс — за миг до того он был готов убивать.

— Мы здесь! — крикнул я, приложив ко рту сложенные ладони. Звук оборвался на мгновение.

— Где?

— Сможешь идти на голос?

Он смог, но плохо. Прошло некоторое время, прежде, чем он вышел на полянку перед нами. Лицо исцарапано, а пот пропитывал его дворцовую тунику. Он неуклюже преклонил колено. Ахилл опустил нож, и я заметил, сколь крепко он его сжимал.

— И что? — голос его был холоден.

— Тебя призывает отец. Срочные дела на родине.

Я почувствовал, что застыл, застыл так же, как прежде застывал Ахилл. Может, подумал я, если я буду недвижен, нам не придется ехать.

— Что за дела? — спросил Ахилл.

Человек будто опамятовался, вспомнил, что говорит с царевичем.

— Господин мой, прошу простить, но я знаю не все. Посланцы из Микен явились к Пелею с новостями. Твой отец собирается сегодня говорить с народом и желал бы, чтобы ты также был с ним. Я привел лошадей.

На миг настала тишина. Почти наверняка, думал я, Ахилл откажется. Но наконец он сказал: — Патроклу и мне нужно уложить вещи.

Возвращаясь к пещере и Хирону, мы с Ахиллом обсуждали новости. Микены были далеко, к югу, и их царем был Агамемнон, любивший называть себя властителем людей. Говорили, что из всех царств у него самое могучее войско.

— Что бы там ни было, мы уедем всего на день или два, — сказал мне Ахилл. Я кивнул, радуясь сказанному им. Всего на пару дней.

Хирон нас ожидал. — Я услышал крики, — молвил кентавр. Хорошо зная его, мы с Ахиллом расслышали нотки неодобрения. Он не любил, когда нарушали покой его горы.

— Отец призывает меня домой, — сказал Ахилл. — Лишь на сегодня. Я надеюсь скоро вернуться.

— Ясно, — ответил Хирон. Он сейчас казался выше обычного, стоял перед нами, копыта резко выделялись на яркой зеленой траве, а каштанового цвета бока отблескивали на солнце. Я подумал, не будет ли ему одиноко без нас. Других кентавров я тут никогда не видел. Мы спрашивали его о них однажды, и его лицо сразу стало жестким. — Варвары, — ответил он.

Мы собрали вещи. Мне брать было почти нечего, немного одежды и флейта. У Ахилла имущества было немногим более, его одежда да несколько сделанных им наконечников копий, да фигурка, которую я ему вырезал. Мы уложили все это в кожаные мешки и пошли попрощаться с Хироном. Ахилл, всегда бывший посмелее, обнял кентавра, руки его легли на то место, где конское тело сменялось человечьей плотью. Посланник, ожидавший за моей спиной, затоптался на месте.

— Ахилл, — молвил Хирон, — помнишь ли, как я спросил, что станешь ты делать, когда пожелают, чтоб ты сражался?

— Да, — сказал Ахилл.

— Тебе следует обдумать свой ответ, — сказал Хирон. Холодок побежал по моей спине, но у меня не было времени думать о том. Хирон повернулся ко мне.

— Патрокл, — позвал он. Я ступил вперед, и он положил руку, которая была велика и тепла как солнце, мне на голову. Я ощутил его запах — лошади, пота, целебных трав и леса.

Голос его был тих. — Не сдавайся так же легко, как ты сделал это однажды.

— Благодарю тебя, — сказал я, не зная, что на это ответить.

Тень улыбки. — Будь счастлив, — рука убралась, и моей голове без нее сразу стало холодно.

— Мы скоро вернемся, — снова сказал Ахилл.

Глаза Хирона казались совсем темными в косых лучах послеполуденного солнца. — Я буду ждать вас, — сказал он.

Мы взвалили на плечи наши мешки и покинули полянку перед пещерой. Солнце уже перевалило зенит, и посланник проявлял нетерпение. Мы быстро спустились и сели на лошадей, ожидавших нас. После нескольких лет, когда я передвигался только пешком, седло казалось непривычным, и лошади как-то нервировали меня. Я чуть ли не ожидал, что они заговорят, но, уж конечно, они этого не умели. Повернувшись в седле, я взглянул назад, на Пелион. Я надеялся разглядеть пещеру из розового кварца или самого Хирона. Но мы были уже далеко. Я снова вернулся к дороге, и мы направились во Фтию.

Глава 11

Когда мы миновали межевой камень, отмечающий земли дворца, последние лучи солнца уже угасали на западе. Мы слышали крики стражников, ответный звук трубы. Мы поднялись на холм — дворец лежал прямо перед нами, а за ним расстилалось море.

И там, у дворца, нежданно, как удар молнии, встала Фетида. Ее волосы чернели на фоне белого мрамора дворцовых стен. Платье темнело, как бурное море, оттенки кровоподтека в нем смешались с пенно-пепельными. Позади нее виднелись стражники, где-то там был и Пелей, но я на них не смотрел. Я видел лишь ее, хищно, как лезвие, изогнутую линию ее челюсти.

— Твоя мать, — прошептал я Ахиллу. Готов поклясться, глаза ее вспыхнули в мою сторону, словно она услышала меня. Я сглотнул и принудил себя шагнуть вперед. Она меня не тронет; Хирон сказал, что не тронет.

Странно было видеть ее среди смертных; рядом с нею все — и Пелей, и стражники, — будто бледнели и выглядели бесцветно, хотя это ее кожа была костяной белизны. Она стояла отдельно от них, словно упираясь макушкой в небо благодяря своему нечеловеческому росту. Стражники, робея, опускали взгляды.

Ахилл спешился и я последовал за ним. Фетида заключила его в объятия, и я заметил, как стражники затоптались на месте. Им, небось, было любопытно, какова на ощупь ее кожа — их счастье, что они этого не знали.

— Сын мой, плоть от плоти моей, Ахилл, — сказано это было не громко, но голос ее разнесся над дворцовой площадью. — Добро пожаловать домой.

— Благодарю, матушка, — отвечал Ахилл. Он понял — мать заявляла на него свои права. Мы все это поняли. Должно сначала сыну приветствовать отца, а уж затем мать — если ее вообще приветствуют. Но она была богиней. Пелей поджал губы, но ничего не сказал.

Освободившись из ее рук, Ахилл подошел к отцу. — Добро пожаловать, сын, — сказал Пелей. После голоса его богини-супруги его голос казался слабым, и выглядел он постаревшим. Три года прошло, как мы уехали.

— Приветствую и тебя, Патрокл.

Все повернулись ко мне, и я низко поклонился. Ощутил, как Фетида прошлась по мне взглядом. Взгляд ее был словно укус, или будто меня протащило волной по острым камням. Я обрадовался, когда заговорил Ахилл.

— Что случилось, отец?

Пелей глазами показал на стражников. Должно быть, тут по-прежнему коридоры полнились слухами и сплетнями.

— Я еще не объявлял об этом, не хотел, пока все не соберутся. Мы ожидали тебя. Пойдем, пора начинать.

Вслед за ним мы последовали во дворец. Мне хотелось перемолвиться словечком с Ахиллом, но я не смел — вслед за нами шла Фетида. Слуги отшатывались от нее, изумленно затаив дыхание. Богиня. Ее ноги бесшумно ступали по каменным плитам пола.

* * *

Большой обеденный зал был уставлен столами и скамьями. Слуги торопились разнести блюда с едой и большие чаши для смешивания вина. В передней части зала было устроено возвышение — там должен был сидеть Пелей, с сыном и супругой. Три сидения. Щеки мои порозовели — а чего я ожидал?

Даже в суете приготовлений голос Ахилла прозвучал громко: — Отец, я не вижу места для Патрокла. — Я еще сильнее покраснел.

— Ахилл, — прошептал я. Это не имеет значения, хотел я сказать. Я сяду на общих скамьях, все хорошо. Но он меня даже не слушал.

— Патрокл мой верный сотоварищ. Его место рядом со мной. — Глаза Фетиды вспыхнули. Я ощущал их жар и увидел, как она протестующе сжала губы.

— Хорошо, — сказал Пелей. Он сделал знак слуге и для меня так же было приготовлено место, к счастью, на противоположном от Фетиды краю стола. Стараясь сделаться как можно более незаметным, я последовал за Ахиллом к нашим местам.

— Теперь она меня возненавидит.

— Она тебя давно ненавидит, — ответил он, чуть улыбнувшись.

Это меня не успокоило. — Зачем она пришла? — прошептал я. Лишь что-то крайне важное могло заставить ее покинуть морские пещеры. Ее отвращение ко мне было ничем в сравнении с тем, что я заметил на ее лице, когда она повернулась к Пелею.

Ахилл покачал головой. — Не знаю. Это так необычно. Я их вместе не видел с тех пор, как был ребенком.

Я вспомнил раздельно падавшие в тишину слова Хирона, обращенные к Ахиллу — «Тебе нужно будет взвесить свой ответ».

— Хирон считал, что это весть о войне.

Ахилл помрачнел. — В Микенах всегда войны. Не знаю, зачем для этого нужно было вызывать нас.

Пелей сел; подавая знак к началу трапезы, трижды протрубили в трубу. Обыкновенно проходило какое-то время, пока люди собирались — неспеша возвращались они с полей для военных упражнений и не слишком торопились оставить недоделанными начатые дела. Но в этот раз они прибывали как бурный поток, какой по весне ломает на реке лед. Зала быстро заполнилась людьми, они занимали места и переговаривались. Я слышал обрывки разговоров. Никто не шпынял слуг и не отгонял выпрашивающих кости собак — мысли всех занимал посланец из Микен и вести, которые он принес.

Фетида также села. Перед нею не было ни тарелки, ни ножа — боги живут нектаром и амброзией, а еще дымом наших жертвенных костров и вином, которым мы орошаем их алтари. Удивительно, но сейчас она не столь выделялась среди людей, не столь блистала, как снаружи дворца — словно громоздкие скамьи и столы зала делали ее меньше и бесцветнее.

Пелей встал. В зале все стихли, до самой дальней скамьи. Он поднял кубок.

— Я получил послание из Микен, от сынов Атрея Агамемнона и Менелая. — Последние разговоры немедленно утихли. Даже слуги замерли. Я затаил дыхание; под столом Ахилл прижался ногой к моей ноге.

— Было совершено злодеяние, — он помолчал, словно взвешивая каждое слово. — Супруга Менелая, царица Елена была похищена из дворца в Спарте.

Елена! Тихие перешептывания. Со времени ее замужества слухи о ее красоте только ширились. Менелай возвел вокруг ее дворца стену из двойного ряда камней, он поставил обученных солдат на защиту этой крепости. Но несмотря на все, Елена похищена. Кто же сделал это?

— Менелай принял у себя посольство от царя Трои Приама. Во главе посольства был сын Приама царевич Парис, вот он и учинил похищение. Он похитил царицу Спарты прямо из спальни, пока царь спал.

Гул возмущения. Только выходец с Востока мог так надругаться над святостью гостеприимства. Всем известно, что эти обильно надушенные люди развратны с самого младенчества. Но настоящий герой вернет ее силой своего меча.

— Агамемнон и микенцы призывают мужей Эллады плыть в царство Приама спасать ее. Троя богата и завоевать ее легко, говорят они. Все, кто отправится сражаться, обогатятся и прославятся.

Сказано было хорошо. Богатство и слава — за это людей обычно и убивают.

— Они попросили меня тоже послать отряд из Фтии, и я дал согласие, — он переждал перешептывания и затем добавил: — Однако же я не стану никого к тому понуждать против воли и сам войска не поведу.

— Кто же встанет во главе войска? — крикнули из залы.

— Это еще не решено, — отвечал Пелей. Но я заметил, что взгляд его на миг упал на сына.

Нет, подумал я. Моя рука, лежащая на подлокотнике, отяжелела. Не теперь. Лицо Фетиды оставалось холодным и отстраненным. Она знала, что так будет, понял я. Она желает, чтобы он отправился туда. Хирон и пещера розового кварца казались такими невозможно далекими — идиллия детства. Я внезапно понял все значение Хироновых слов — весь мир считает, что Ахилл рожден для этой войны. Что его руки и быстрые ноги созданы именно для того, чтобы сокрушить мощные стены Трои. Они кинут его против тысяч троянских копий и будут с восторгом смотреть, как он обагрит кровью свои чистые руки.

Пелей сделал знак Фениксу, старому своему другу, сидевшему за одним из ближних столов. — Фенис занесет на скрижаль имена всех, кто захочет идти воевать.

На скамьях произошло движение, многие начали вставать. Но Пелей поднял руку.

— Еще одно, — он поднял лист, казавшийся темным — так густо он был исписан. — Перед помолвкой Елены с царем Менелаем руки ее искали многие. И, кажется, соискатели принесли клятву защищать ее, кто бы ни стал ее избранником. Теперь Агамемнон и Менелай требуют, чтобы эти люди исполнили свою клятву и вернули ее законному супругу. — И он передал список глашатаю.

Я застыл. Клятва. Мне сразу вспомнились очаг и брызги крови белой козы. Богато убранная зала, полная вызвышающихся надо мною людей.

Глашатай поднял список. Зала, казалось, накренилась, и перед глазами у меня все поплыло. Он начал читать.

Антенор.

Эрифил.

Махаон.

Многие имена были знакомы — и мне, и всем вокруг. Цари и герои. Но для меня в этом было нечто большее — всех их я видел своими глазами в зале, полной дымом жертвенного огня.

Агамемнон. В памяти всплыла густая черная борода; плотный крепкий муж с пронизывающим взглядом прищуренных глаз.

Одиссей. Шрам, змеящийся по его ноге, розовый, будто голые десны.

Аякс. Вдвое выше любого из присутствовавших, с огромным щитом позади.

Филоктет, лучник.

Менетиды.

Глашатай остановился на мгновение, и я расслышал перешептывания «А это еще кто?» Со времени моего изгнания отец мой не прославился ничем. Его слава угасла, и имя его позабыли. А, те, кто знал его, не знали о его сыне. Я сидел оцепеневший, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. Я связан с этой войной.

Глашатай прочистил горло.

Идоменей.

Диомед.

— Это ведь ты? Ты был там? — Ахилл повернулся ко мне. Голос его был тих, едва различим, но я все же опасался, что кто-то услышит.

Я кивнул. Горло слишком пересохло, чтоб я мог произнести хоть слово. До того я думал только о том, как бы задержать здесь Ахилла, не пустить его. О себе я не задумывался.

— Послушай, это ведь больше не твое имя. Ничего не говори. Мы подумаем, как тут поступить. Спросим Хирона, — раньше Ахилл никогда не говорил так торопливо, чтоб слова словно гнались друг за другом. Его беспокойство вернуло меня к мыслям о себе самом, а его взгляд придал мне храбрости. Я снова кивнул.

Имена следовали одно за другим, и с ними приходили воспоминания. Три женщины на возвышении, и Елена одна из них. Гора из даров, то, как хмурился мой отец. Камень под моими коленями. Раньше это казалось сном. Но сном это не было.

Когда глашатай закончил, Пелей разрешил собравшимся удалиться. Люди встали, заскрипели, застучали скамейки — все торопились записаться в Фениксов список. Пелей повернулся к нам. — Идемте, я хочу прежде переговорить с вами обоими. — Я обернулся к Фетиде, желая знать, пойдет ли и она с нами. Но она уже исчезла.

* * *

Мы сели у очага. Пелей предложил нам вина, едва разбавленного водой. Ахилл отказался, я взял кубок, однако не пил. Царь сидел в прежнем своем кресле, том, что ближе всего к огню, с подушками и высокой спинкой. Взгляд его остановился на Ахилле.

— Я призвал тебя домой с мыслью о том, что ты пожелаешь вести эту армию.

Итак, это было сказано. Огонь затрещал — дрова были сыры.

Ахилл встретился взглядом с отцом. — Я не закончил обучение у Хирона.

— Ты оставался на Пелионе дольше, чем я и чем кто-либо из героев прежних времен.

— Это не означает, что я должен спешить на помощь сынам Атрея каждый раз, как они лишаются жен.

Я думал, Пелей улыбнется, но этого не произошло. — Не сомневаюсь, что Менелай в ярости от пропажи супруги, но посланцы прибыли от Агамемнона. Он видел Трою, богатевшую и процветавшую годами, и теперь хочет сорвать этот плод. Завоевать Трою — деяние, достойное славнейших из героев. Плыть с ними — честь.

Губы Ахилла сжались. — Будут и другие войны.

Пелей воздержался от согласного кивка, но по его взгляду я понял, что он оценил справедливость сказанного. — А как же тогда Патрокл? Ведь ему предстоит идти.

— Он более не сын Менетия. Он не связан этой клятвой.

Пелей, всегда благочестивый, поднял бровь. — В этом есть нечестье.

— Я так не думаю, — вздернул подбородок Ахилл. — Его клятва перестала существовать, когда отец от него отрекся.

— Я бы не хотел ехать, — сказал я мягко.

Пелей внимательно смотрел на нас обоих. Затем сказал: — Такие вещи не мне решать. Оставляю это на ваше усмотрение.

Напряжение чуть отпустило меня. Он не собирался меня выдавать.

— Ахилл, должны прибыть те, кто пожелает говорить с тобой. Цари, посланные Агамемноном.

Через раскрытое окно я слышал ровный плеск, с каким море набегало на песчаный берег. Я различал запах соли.

— Они станут просить меня сражаться, — сказал Ахилл. Утверждая, не спрашивая.

— Станут.

— Ты желаешь, чтобы я говорил с ними.

— Желаю.

Снова воцарилась тишина. Затем Ахилл сказал: — Я не посрамлю ни их, ни тебя. Я выслушаю их доводы. Но скажу так — им вряд ли удастся убедить меня.

Я видел, что Пелей слегка удивлен уверенностью своего сына, однако не выглядел недовольным. — И это также не мне решать, — мягко сказал он.

Огонь снова затрещал, выбросил искры.

Ахилл преклонил колена и Пелей возложил руку ему на голову. Я привык видеть, как это делал Хирон — рука Пелея в сравнении с его рукой казалось высохшей и покрыта была выступающими венами. Порой было трудно представить, что когда-то Пелей был воином, общавшимся с богами.

* * *

Покой Ахилла был таким же, каким мы его оставили, разве что моя лежанка исчезла. Я даже обрадовался — это было хорошим оправданием, если бы кому-то вздумалось спросить, отчего мы делим постель. Мы потянулись друг к другу, и я подумал про множество проведенных в этой комнате ночей, когда я лежал без сна и мыслями любил его.

Потом Ахилл, прижимаясь ко мне, сонно прошептал: — Если тебе придется отправиться туда, ты же знаешь, что я пойду с тобой. — И мы уснули.

Глава 12

Меня разбудил едва начинающий алеть рассвет. Я продрог, правое плечо обдувал утренний бриз из окна, выходящего на море. Постель рядом со мной пустовала, но подушка все еще хранила его след, а простыни сохраняли наш с ним запах.

Я частенько и раньше оставался один в этой комнате, пока Ахилл навещал свою мать, так что не усмотрел ничего странного в его отсутствии. Прикрыл глаза и снова погрузился в дрему. Время шло, солнце уже горячо било в окно. Давно проснулись птицы, и слуги, и все обитатели дворца. С берега и с площадок для военных упражнений доносились их голоса, стук и брязканье. Я сел. Его сандалии, забытые, валялись у кровати. В этом тоже не было ничего необычного — он частенько ходил босиком.

Верно, пошел завтракать, подумал я. Решил дать мне выспаться. Я и хотел бы остаться в комнате до его возвращения, но это было бы трусостью. Я имел право находиться подле него и не мог позволить, чтобы косые взгляды слуг отобрали у меня это право. Набросил тунику и отправился искать его.

* * *

Его не было в общей зале, полной занятых обычной возней с посудой слуг. Его не было в Пелеевой зале совета, увешанной пурпурными гобеленами и оружием царей Фтии. И его не было в покоях, где он обычно играл на лире. Сундук, где обычно хранились инструменты, одиноко стоял посреди комнаты.

И во дворе его тоже не было, и у тех деревьев, на которые мы когда-то лазали. Ни возле моря, ни у скал, где обычно он ждал свою мать. Ни на площадках, где, потея, воины вовсю орудовали деревянными мечами.

Не стоит и говорить, что мой страх, глухой к голосу рассудка, все возрастал так, что превратился в какое-то отвратительно скользкое живое существо. Я торопился — кухня, подвал, кладовые с амфорами вина и масла. Но и там я его не нашел.

В полдень я решился отправиться в покои Пелея. Можно представить мою неловкость — я никогда прежде не говорил со стариком наедине. Стража у входа в покои меня остановила. Царь отдыхает, сказали они. Он один и не желает никого видеть.

— А Ахилл… — я запнулся, заметив огонек любопытства в их глазах и понимая, что не следует давать лишнего повода к сплетням. — Царевич там, с ним?

— Он один, — повторил стражник.

Затем я отправился к Фениксу, старому советнику, присматривавшему за Ахиллом, когда тот был маленьким. Я едва не задыхался от страха, входя в его приемный покой, скромную квадратную комнату в самом центре дворца. Он сидел, разложив перед собой глиняные таблички со сделанными вчера метками — палочками и крестиками, — отметками тех, кто желал отправиться с отрядом против Трои.

— Царевич Ахилл… — сказал я. Говорил я отрывисто, голос срывался от охватившего меня ужаса. — Я не могу отыскать его.

Он поднял на меня глаза, изумленный. Видно, не слыхал, как я вошел; со слухом у него было неважно, и глаза, когда он встретился со мной взглядом, были белесыми и выцветшими.

— Пелей, верно, тебе не сказал, — проговорил он мягко.

— Нет, — язык мой словно окаменел, я едва мог им ворочать.

— Мне жаль, — в его голосе была теплота. — Он с матерью. Мать забрала его прошлой ночью, пока он спал. Они исчезли, никто не знает куда.

Уже потом я заметил красные отметины от собственных ногтей, вжавшихся в мякоть ладони. Никто не знает, куда. Может, на Олимп, куда мне никогда не попасть. В Африку, в Индию. В какую-нибудь деревеньку, где мне и в голову не придет его искать.

Мягкие руки Феникса препроводили меня обратно в мою комнату. Мысли мои отчаянно метались от одной идеи к другой. Вернуться к Хирону и просить совета. Бродить по окрестностям, зовя его по имени. Мать, должно быть, похитила его или обманула — своей волей он бы с ней не пошел.

Съежившись в нашей опустевшей комнате, я представлял себе, как это было — богиня, тянущаясь через нас, ее хладная бледность рядом с теплым сном наших тел. Ее ногти впиваются в его кожу, она поднимает его, шея ее серебрится в бьющем из окна свете луны. Его тело перевешивается через ее плечо — он то ли спит, то ли зачарован. Она уносит его от меня, как, должно быть, воин уносит труп. Она сильна, ей и одной руки хватит держать его.

Мне не было нужды дознаваться, отчего она его забрала. Я это знал. Она хотела разлучить нас, при первом же удобном случае, сразу, как мы покинули горы. Я злился — какими же глупцами мы были. Ну еще бы, она сделала бы это — как я мог думать, что мы в безопасности? Что защита Хирона сохранится и здесь, даже если прежде его защита сюда не простиралась.

Она унесет его в морские пещеры и научит презирать смертных. Станет питать его снедью богов и выжжет в его жилах человечью кровь. Сделает из него того, кого должно изображать на вазах, о ком слагают песни, кто пойдет сражаться с Троей. Я представил его в черной броне, темном шлеме, оставляющем открытым лишь одни глаза, бронзовые поножи закрывают ноги. Он стоит, в каждой руке по копью, и он знать меня не знает.

Время текло, обволакивало, погребало меня под своей тяжестью. Луна в окне потеряла свою округлость и обрела ее вновь. Я мало спал и мало ел, печаль приковала меня к постели, будто якорь. И лишь врезавшиеся в мою память слова Хирона заставили меня, наконец, подняться. Не сдавайся так же легко, как ты сделал это однажды.

Я пошел к Пелею. Я преклонил перед ним колена, встав на коврик, сотканный из ярко окрашеных пурпуром нитей. Он начал было говорить, но я его опередил. Одна ладонь моя легла на его колени, а вторую я протянул к его подбородку и коснулся его. Поза мольбы. Этот жест я видел много раз, но сам никогда так не делал. Теперь я был под его защитой, он должен был чинить со мной справедливо, согласно законам богов.

— Скажи мне, где он, — проговорил я.

Он не двинулся. Я слышал глухие удары его сердца. Я и не думал раньше, сколь близкими делает людей эта поза мольбы, как близко мы оказались друг от друга. Ребра его острились под моей щекой, кожа его ног была мягка и истончилась от старости.

— Не знаю, — сказал он, и слова его отдались эхом, заставив стражу взять оружие наизготовку. Я чувствовал, как их глаза буравят мне спину. Такая поза мольбы была редкостью во Фтии, Пелей был добрым царем и просящим не нужно было решаться на столь отчаянный шаг.

Я ухватил его за подбородок, притянув его лицо к своему. Он не противился.

— Я тебе не верю.

Молчание.

— Оставьте нас, — наконец сказал он страже. Они нерешительно потоптались, но подчинились приказу. Мы остались одни.

Он подался ко мне, и в самое ухо мне прошептал: — Скирос.

Место на земле, остров. Ахилл.

Когда я встал, колени мои болели, словно я долго простоял коленопреклоненным. Может, я и вправду долго простоял. Не знаю, сколько времени прошло, пока мы были там вдвоем в длинной зале царей Фтии. Я потом опустил глаза, как должно, но он теперь на меня не смотрел. Как благочестивый царь, он вынужден был ответить мне — потому что я обратился с мольбой, потому что так велел закон богов. Иначе он, конечно, не сказал бы ничего. Между нами будто повисло что-то темное, тяжкое, как ярость.

— Мне потребуются деньги, — сказал я ему. Не знаю уж, откуда взялись эти слова. Ни с кем я раньше так не говорил. Но терять мне было уже нечего.

— Скажи Фениксу, он даст.

Я склонил голову. Конечно, следовало сделать еще что-то, следовало снова встать на колени и поблагодарить его, уткнувшись лбом в его дорогой ковер. Но я этого не сделал. Пелей привстал и взглянул в окно — отсюда моря было не видать, его закрывал угол дворца, но оба мы слышали его рев и шорох набегающих волн.

— Можешь идти, — сказал он. Думаю, он хотел, чтоб это прозвучало холодно, как слова разгневанного на своего вассала царя. Но в голосе его я услышал лишь усталость.

Я снова наклонил голову и вышел.

* * *

Золотых, которые дал мне Феникс, хватило бы, чтоб дважды съездить на Скирос и обратно. Капитан корабля так и уставился на них, когда я протянул ему деньги. Я видел, как блестели его глаза, как он взвешивал золото на руке, оценивая его.

— Возьмете меня с собой?

Мое рвение ему не понравилось. Не по себе ему было от тех, кто так отчаянно стремился на борт; с пустыми руками и в спешке — стало быть, есть чего опасаться. Но слишком уж щедро я платил, чтобы он слишком уж возражал. Он что-то буркнул в знак согласия и показал, где мне разместиться.

Прежде я никогда не был в море и удивился тому, как медленно мы двигались. Корабль был широкобоким торговым судном, которое не спеша плыло от острова к острову, торгуя шерстью, маслом и резной мебелью, которую привозило с большой земли в отдаленные царства. Каждый вечер мы бросали якорь в новом месте, пополняли запас воды и разгружали товары. Целыми днями простаивал я на носу, смотрел как волны разваливаются надвое черным просмоленным корпусом корабля, и ждал, когда покажется земля. В другое время я, верно, был бы очарован всем этим — морскими словечками, вроде фала, мачты, кормы, переливами морской воды, чистым резким запахом морского ветра. Но сейчас я едва все это замечал. Я думал только о маленьком острове, лежащем где-то впереди, и о светловолосом юноше, которого надеялся отыскать там.

* * *

Гавань Скироса была такой маленькой, что я увидел ее лишь когда мы обогнули скалистый южный мыс острова и оказались прямо перед бухтой. Судно скользнуло между далеко выходящих в море краев узкой бухты, и моряки у бортов затаили дыхание, высматривая проплывающие мимо острые скалы. Внутри гавани вода была очень спокойной, ветер упал и пришлось идти на веслах. Подойти к берегу оказалось очень непросто, и тут я капитану не позавидовал бы.

— Прибыли, — урюмо бросил он мне, когда я уже сходил по трапу.

Передо мной высился отвесный скалистый обрыв. По уступам вилась узкая дорожка из выдолбленных в скале каменных ступеней, ведущая к царскому дворцу, и я направился по ней. На вершине обрыва я увидел коз, корявые деревья и дворец, невзрачный и унылый, построенный наполовину из камня, наполовину из дерева. Если бы это здание не было единственным в окрестностях, мне бы и в голову не пришло, что это царский дворец. Я дошел до ворот и вошел внутрь.

Зала была узкой и сумрачной, в воздухе витали запахи от прошлых трапез. В дальнем конце стояли два пустых тронных кресла. Несколько стражей бездельничали за столами, занятые игрой в кости. Они уставились на меня.

— Чего? — спросил меня один.

— Я прибыл к царю Ликомеду, — сказал я, вздернув подбородок, чтоб они знали, что с ними говорит человек непростой. На мне была одна из лучших туник, что я мог найти — Ахиллова.

— Пойду доложу, — сказал другой своим приятелям. Он оставил кости и стаканчик и куда-то пропал. Пелей бы не спустил стражникам такого недружелюбия — содержал своих людей он достойно и взамен требовал достойного поведения. А в этом в зале все казалось поношенным и серым.

Уходивший стражник вернулся. — Идем, — сказал он. Я последовал за ним, сердце колотилось. Я долго перед тем раздумывал, что буду говорить. И теперь я был готов.

— Сюда, — стражник показал на открытые двери и вернулся к своим костям.

Я прошел в двери. Внутри перед угасающими угольками очага сидела молодая женщина.

— Я царевна Деидамия, — проговорила она. Голос ее, ясный и по-детски звонкий, оживлял уныние залы. У нее был вздернутый нос и остренькое лисье личико. Она была миловидна и сознавала это.

Призвав на помощь все свои светские манеры, я поклонился. — Я чужеземец, ищу милости твоего отца.

— Отчего же не моей милости? — улыбнулась она, склонив голову. Она была на удивление миниатюрной, думаю, что стоя она едва достала бы мне до груди. — Отец мой стар и болен. Ты можешь изложить мне свою просьбу, и я выслушаю ее. — Она приняла царственную позу, стараясь, чтобы свет из окна падал на нее сзади.

— Я ищу своего друга.

— О… — подняла она бровь. — И кто твой друг?

— Один юноша, — сказал я острожно.

— Понимаю. Что ж, у нас такие есть, — тон у нее был игривым и самоуверенным. Темные волосы ниспадали на спину крупными кольцами. Она легонько тряхнула кудрями и снова улыбнулась мне. — Может, для начала назовешься сам?

— Хиронид, — сказал я. Сын Хирона.

Она сморщила нос — такое странное имя.

— Хиронид. Итак?

— Я ищу друга, он прибыл сюда, должно быть, с месяц назад. Он из Фтии.

Что-то мелькнуло в ее взгляде, а может, мне это только почудилось. — И для чего ты ищешь его? — спросила она. Мне показалось, тон ее стал менее легкомысленен.

— У меня к нему послание, — я пожалел, что говорю с нею, а не с царем, пусть и старым и больным. Ее лицо было как ртуть, все время меняющимся. Это вселяло беспокойство.

— Мммм. Послание, — она лукаво усмехнулась и побарабанила крашеными кончиками пальцев по подбородку. — Послание к другу. И что должно заставить меня сказать, знаю ли я этого человека?

— Ты могущественная царевна, а я твой покорный проситель, — преклонил я колена.

Это ей польстило. — Возможно, я и знаю этого человека. А возможно, нет. Мне надо подумать. Останешься ужинать и подождешь моего решения. Если тебе повезет, для тебя даже спляшут девы из моей свиты. — Она вдруг вскинула голову: — Ты ведь слышал про дев из свиты Деидамии?

— Сожалею, но об этом я не слыхал.

Она недовольно хмыкнула. — Все цари посылают сюда своих дочерей на воспитание. О том ведомо всем, кроме тебя.

Я с сожалением склонил голову. — Я много месяцев провел в горах и мало видел мир.

Она едва заметно нахмурилась. Затем взглянула на дверь. — До ужина, Хиронид.

Остаток дня я провел на пыльном дворе. Дворец располагался на самой высокой точке острова, будто упираясь в голубизну неба, и несмотря на убогость здания, вид отсюда был прекрасен. Сидя тут, я пытался припомнить все, что мне было известно о Ликомеде. Он был известен своей добротой, но он был слабым царем с тощей казной. Эвбея, что на западе, и Иония, что лежала к востоку, кидали жадные взгляды на его земли; кто-то из них непременно пойдет на него войной, несмотря на опасные для кораблей здешние берега. Если они прознают, что тут правит женщина, это только приблизит время войны.

Когда солнце село, я вернулся в залу. Зажжены были светильники, но это, кажется, только добавило уныния. Деидамия, в золотом венце, поблескивающем в ее волосах, провела в залу старика. Он сутулился и кутался в меха так, что в них и тела было не разглядеть. Она усадила его на трон и повелительно махнула слуге. Я стоял среди стражи и тех мужей, должность которых была мне неясна. Советники? Родичи? Вид у них был такой же невзрачный и потертый, как и все здесь. Румяные щеки и блестящие пышные волосы Деидамии указывал на то, что лишь ей удалось этого избежать.

Слуга прошел к колченогим скамьям и столам; я сел. Царь и царевна к нам не присоединились — они все так же сидели в тронных креслах на другом конце зала. Принесли еду и напитки, но взгляд мой то и дело падал на сидящих на тронах. Я не знал, стоит ли снова заявить о себе. Она обо мне позабыла?

Но вот она поднялась и повернулась к нашим столам. — Чужеземец с Пелиона, — позвала она, — теперь ты более не сможешь сказать, что не слыхал про дев из свиты Деидамии. — Еще одно мановение руки, унизанной браслетами. Девушки появились толпой, наверное, пара дюжин, тихо переговариваясь между собой; волосы их были связаны сзади и прикрыты покрывалами. Они встали на пустующей середине залы, которая, как я лишь теперь увидел, была кругом для танцев. Появились люди с флейтами и барабанами, и один с лирой. Деидамия не ждала от меня ответа, ее не волновало, кажется, даже то, слыхал ли я ее. Она сошла с тронного помоста и подошла к девушкам, выбрав самую высокую в качестве партнерши.

Заиграла музыка. Танец был сложен и запутан, но девушки танцевали легко и умело. Помимо воли это захватило меня. Их одежды развевались, и во время поворотов на запястьях и щиколотках звенели украшения. Поворачиваясь, они резко взбрасывали головы, будто горячие кровные кони.

Конечно, Деидамия была самой прекрасной из них. С золотым венцом и распущенными по плечам волосами, она притягивала взоры, подняв руки и легко вращая кистями в такт музыке. Лицо ее сияло удовольствием, и чем более я смотрел на нее, тем более замечал, как это сияние становилось ярче. Она будто заигрывала со своей партнершей. Вот она вперила взор в девушку, вот ступила к ней, словно желая подразнить своим прикосновением. Любопытство мое возрастало, я захотел было рассмотреть девушку, с которой танцевала царевна, но та терялась среди других белых платьев.

Музыканты сыграли заключительную часть и танец также завершился. Деидамия выстроила их в ряд, чтобы мы могли выразить свое восхищение. Ее партнерша стояла позади нее с опущенной головой. Она поклонилась вместе со всеми и подняла голову.

Я тихо вскрикнул — у меня перехватило дыхание. В тишине и этого было достаточно. Глаза девушки вспыхнули в мою сторону.

И одновременно произошло несколько событий: Ахилл — ибо это был Ахилл — отпустил руку Деидамии и радостно бросился ко мне, едва не сшибив с ног. Деидамия вскрикнула «Пирра!» и разрыдалась. Ликомед, который оказался вовсе не таким слабосильным стариком, как меня пыталась убедить Деидамия, встал.

— Пирра, что это значит?

Я едва мог их слышать. Мы сжимали друг друга в объятиях, едва не лишаясь чувств от счастья.

— Моя мать, — прошептал Ахилл, — моя мать, она…

— Пирра! — голос Ликомеда пронесся по залу, покрыв шумные рыдания его дочери. Он обращался к Ахиллу, понял я. Пирра. Светлокосая.

Ахилл и ухом не повел; Деидамия зарыдала громче. Царь, проявив рассудительность, которой я от него не ожидал, окинул взором своих придворных и женщин. — Вон, все, — велел он. Приказу подчинились с неохотой; уходя, все бросали любопытные взгляды на нас.

— Итак, — Ликомед прошел к нам, и я впервые увидел его лицо. Кожа его отливала желтизной, а седеющая борода походила на свалявшуюся грязную шерсть, но взгляд был остр и внимателен. — Кто этот человек, Пирра?

— Никто! — крикнула Деидамия, стискивая руку Ахилла.

И одновременно с нею Ахилл холодно произнес: — Мой супруг.

Я закрыл рот, чтоб не выглядеть, как выброшенная на берег рыба.

— Неправда! Никакой он не супруг! — голос Деидамии взвился, вспугнув усевшихся под кровлей птиц. Несколько перышек упало на пол. Она говорила еще что-то, но за плачем слов было не разобрать.

Ликомед повернулся ко мне, словно ища спасения, как мужчина у мужчины. — Это правда, уважаемый?

Ахилл сжал мои пальцы.

— Это так, — сказал я.

— Нет! — взвизгнула царевна.

Ахилл, не обращая внимания на то, что она его толкала, склонил голову перед Ликомедом. — Мой супруг пришел за мною, теперь я могу оставить твой двор. Благодарю за твое гостеприимство. — Ахилл поклонился так, как это делают женщины. Какая-то часть моего сознания отметила, что он проделал это невероятно красиво.

Ликомед поднял руку, останавливая нас. — Следует сперва переговорить с твоей матерью. Это ведь она отдала тебя мне на воспитание. Она знает про этого супруга?

— Нет! — снова сказал Деидамия.

— Дочь моя! — Ликомед нахмурился — очень похоже на свою дочку. — Прекрати это. Отпусти Пирру.

Лицо ее пошло пятнами и было мокро от слез, грудь тяжело вздымалась. — Нет! — она повернулась к Ахиллу. — Ты лжешь! Ты предал меня! Чудовище! Апатес! — Бессердечный.

Ликомед замер. Пальцы Ахилла сильнее сжали мои. Слова имеют род — и она употребила мужской.

— Что это было? — медленно проговорил Ликомед.

Лицо Деидамии побледнело, но она упрямо вздернула подбородок и голос ее не дрогнул.

— Он — мужчина, — сказала она. И затем: — Мы женаты.

— Что?! — Ликомед схватился за горло.

Я не мог говорить. Лишь рука Ахилла не дала мне упасть.

— Не делай этого, — сказал ей Ахилл. — Прошу тебя.

Это ее, кажется, только разозлило. — Нет, я это сделаю! — Она повернулась к отцу. — Ты глупец! Только я об этом знала! Я знала! — она в доказательство ударила себя в грудь. — И теперь скажу всем. Ахилл! — Она выкрикнула его имя так, будто хотела, чтоб оно донеслось сквозь толстые каменные стены до самих богов. — Ахилл! Ахилл! Я скажу всем!

— Не скажешь, — слова были холодны и остры как нож; они легко пресекли крики царевны.

Я знаю этот голос. Я обернулся.

Фетида стояла в дверях. Лицо ее сияло, будто бледно-голубая сердцевина пламени. Глаза чернели, огромные на бледном лице, и она казалась мне даже выше, чем прежде. Волосы ее были так же блестящи и платье прекрасно, как всегда, но что-то было в ней невообразимо дикое, будто вокруг нее вился невидимый ветер. Она казалась Фурией, демоном, что выходит из крови людской. Я почувствовал, как дыбом встают волосы, и даже Деидамия смолкла.

Мгновение мы стояли, смотря на нее. Затем Ахилл поднял руку и сбросил покрывало со своих волос. Он разорвал платье спереди, обнажив торс. Огни факелов играли на его коже, окрашивая ее золотом.

— Довольно, матушка, — сказал он.

Что-то дрогнуло в ее лице. Я было испугался, что она его ударит. Но она продолжала смотреть на него все теми же беспокойными черными глазами.

Тогда Ахилл повернулся к Ликомеду. — Моя мать и я, мы ввели тебя в заблуждение, за что я прошу простить. Я царевич Ахилл, сын Пелея. Она не желала, чтобы я отправился на войну, и спрятала меня здесь.

Ликомед сглотнул, но ничего не сказал.

— Мы уходим, — мягко сказал Ахилл.

Эти слова вывели Деидамию из оцепенения. — Нет, — сказала она, снова возвысив голос. — Ты не можешь уйти. Твоя мать произнесла над нами слова, связующие нас узами брака. Ты мой муж.

Ликомед с шумом втянул воздух, глаза его остановились на Фетиде. — Это действительно так? — спросил он.

— Это так, — ответила богиня.

В моей груди будто что-то оборвалось и упало с большой высоты. Ахилл повернулся ко мне, собираясь что-то сказать. Но мать его опередила.

— Ты связан с нами теперь, царь Ликомед. Ты продолжишь укрывать здесь Ахилла. Ты не скажешь, кто он таков. Взамен твоя дочь сможет когда-нибудь заявить свои права жены знаменитого мужа. — Взгляд ее скользнул по голове Деидамии и вновь вернулся к царю. — Это лучше, чем то, что она собиралась сделать.

Ликомед с силой провел рукой по своей шее, словно разглаживая морщины. — У меня нет выбора, — сказал он, — как ты понимаешь.

— А что, если я не стану молчать? — снова возвысила голос Деидамия. — Ты меня уничтожила, ты и твой сын. Я спозналась с ним, как ты мне велела, и моя честь утрачена. Я заявлю свои права на него теперь, перед всем двором.

Я спозналась с ним.

— Глупая девчонка, — сказала Фетида. Каждое слово падало, будто острие секиры, острое и безжалостное. — Нищая и заурядная, разве что лукава. Ты не заслуживаешь моего сына. Ты будешь знать свое место, или я сама укажу его тебе.

Деидамия отступила, глаза ее расширились, а губы сделались белыми. Руки ее дрожали. Одну она прижала к животу и стянула ткань платья, будто пытаясь защититься. Мы услышали, как за стенами дворца громадные волны с ревом разбиваются об острые скалы, там и сям торчащих у берега.

— Я беременна, — прошептала царевна.

Пока она говорила это, я смотрел на Ахилла. В его лице я увидел ужас. Ликомед застонал, будто от боли.

Моя грудь будто опустела и стала хрупка, как скорлупа яйца. Довольно. Не знаю, произнес я это или только подумал. Я отпустил руку Ахилла и бросился к двери. Фетиде пришлось посторониться, иначе я бы влетел в нее. Я выскочил во тьму двора.

* * *

— Подожди! — крикнул Ахилл. Чтобы догнать меня, ему потребовалось более времени, нежели обычно, равнодушно отметил я про себя. Должно быть, платье мешало ногам. Он схватил меня за руку и сжал ее.

— Отпусти, — сказал я.

— Прошу, подожди. Прошу, дай мне все объяснить. Я не хотел этого. Мать… — он едва не задыхался. Никогда я не видел его в таком отчаянии.

— Она привела ту девушку в мою комнату. Она заставила меня. Я не хотел. Мать сказала, она сказала… — он путался в словах. — Она сказала, что если я это сделаю, она скажет тебе, где я.

Чего ожидала Деидамия, думал я, когда показывала мне танцы своих дев? Она что, и вправду думала, что я его не узнаю? Я бы узнал его по одному прикосновению, по запаху, я бы и слепой узнал его, по дыханию, по звуку, с каким его ноги ступают по земле. Я узнал бы его и в смерти, и в конце времен.

— Патрокл, — он положил обе ладони на мои щеки. — Ты слышишь? Прошу тебя, скажи хоть что-нибудь.

Но я словно наяву видел ее под ним, ее вздымающиеся груди и округлые бедра. Вспомнил долгие дни тоски по нему, свои руки, обнимающие вместо него пустоту — так изголодавшаяся птица клюет сухую бесплодную землю.

— Патрокл?

— Ты сделал это зря.

Он вздрогнул от пустоты в моем голосе. Но как еще мог мой голос звучать?

— О чем ты?

— Твоя мать не сказала мне, где ты. Это сделал Пелей.

Его лицо побелело, будто вся кровь от него отхлынула. — Она тебе не сказала?

— Нет. Ты что, и вправду надеялся, что скажет? — голос мой прозвучал резче, чем я хотел.

— Да, — прошептал он.

Я мог привести тысячу доводов, чтоб развеять его наивность. Он всегда был слишком доверчив; ему за всю жизнь не приходилось опасаться или подозревать. До того, как началась наша дружба, я его за это почти ненавидел, и какие-то искры этой ненависти еще тлели во мне, и сейчас пытались разгореться. Любой другой на его месте сразу понял бы, что Фетида просто добивается своего. Как он мог быть таким глупцом? Злобные слова готовы были слететь с моих уст.

Я уж было собрался произнести их — и не смог. Его щеки пылали от стыда, а под глазами залегли темные круги. Доверие было его частью, так же как его руки или его волшебные ноги. И как бы мне ни было больно, я любой ценой желал бы удержать его от того, чтобы стать таким же опасливым и недоверчивым, как мы все.

Он продолжал смотреть мне в лицо, будто жрец, пытающийся прочитать предзнаменования. Я видел, как на лбу его появилась легенькая складка, знак высшей сосредоточенности.

Что-то содрогнулось во мне, будто треснула по весне ледяная корка Апиданоса. Я же видел, как он смотрел на Деидамию — вернее, как он ее не видел. Такой же взгляд, как и на мальчишек во Фтии, незамечающий, не видящий. И ни единого раза он так не посмотрел на меня.

— Прости меня, — снова сказал он. — Я не хотел. Это было ради тебя. Мне это… мне не понравилось.

С этими его словами во мне угасли последние отголоски отчаяния, которое вспыхнуло, едва Деидамия выкрикнуло его имя. Горло мне перехватило от набежавших слез. — Тут нечего прощать, — сказал я.

* * *

Потом мы вернулись во дворец. Большая зала была темна, в очаге дрова прогорели до углей. Ахилл, как мог, привел в порядок платье, но спереди оно было порвано, и он придерживал его рукой на случай, если мы встретим зазевавшихся стражников.

Из полутьмы раздался голос, вспугнувший нас.

— Вы вернулись. — Свет луны не достигал трона, но мы разглядели очертания человека, закутанного в меха. Голос его теперь был глубже и словно бы тяжелее.

— Вернулись, — сказал Ахилл. Я расслышал, что он колебался, прежде чем решился ответить. Он не ожидал так скоро снова увидеть царя.

— Твоя мать ушла. Не знаю куда, — царь помолчал, будто ожидая ответа.

Ахилл ничего не сказал.

— Моя дочь, твоя жена, плачет в своих покоях. Она надеется, ты к ней придешь.

Ахилл виновен — это заставило меня дрогнуть. Его слова были жестки; быть жестким он не привык.

— Жаль, что она надеется на это.

— И правда, жаль, — сказал Ликомед.

Несколько мгновений мы стояли в тишине. Затем Ликомед устало вздохнул. — Полагаю, ты желаешь, чтобы твоему другу отвели покой?

— Если ты не возражаешь, — осторожно сказал Ахилл.

Ликомед издал короткий смешок. — Нет, царевич Ахилл, я не возражаю. — Снова повисла тишина. Я расслышал, как царь поднял кубок, отпил из него, поставил на стол.

— Ребенок должен носить твое имя. Ты это понимаешь? — вот зачем он ждал в темноте, укутанный в свои меха, у умирающего огня.

— Понимаю, — тихо сказал Ахилл.

— И ты клянешься в том?

В повисшем молчании мне стало жаль старого царя. И я был рад, когда Ахилл сказал: — Я в том клянусь.

Старик вздохнул. Но слова его были теперь сухи — перед нами снова был царь.

— Доброй ночи вам обоим.

Мы поклонились и оставили залу.

В коридорах дворца Ахилл отыскал стражника, попросив его показать нам покои для гостей. Он говорил высоким мелодичным голосом, девичьим голосом. Стражник осмотрел его спутавшиеся волосы, порванное платье и улыбнулся мне во все зубы.

— Конечно, госпожа, — сказал он.

* * *

В легендах говорится, что богам дана сила остановить смену лунных фаз, если они пожелают — чтобы растянуть одну ночь на множество ночей. Такой была эта ночь, щедрая на неиссякающие часы. Мы впивали ее большими глотками, утоляя жажду дней, пока были далеко друг от друга. И лишь когда небо начало светлеть, я вспомнил, что Ахилл сказал Ликомеду в зале. Оно было забылось за беременностью Деидамии, его браком и нашим воссоединением.

— Твоя мать пыталась спрятать тебя от войны?

Он кивнул. — Она не хочет, чтобы я отправился к Трое.

— Отчего? — мне всегда думалось, она хотела, чтобы он сражался.

— Не знаю. Говорит, я еще слишком молод. Не теперь, говорит она.

— А это она придумала?.. — я указал на обрывки платья.

— Ну конечно. Сам бы я такого не сделал, — он скорчил рожу и дернул себя за волосы, сохранявшие женственные завитки. Неприятность, но не смертный стыд, как это выглядело бы для другого юноши. Ахилл не боялся быть смешным; он и не знал, каково это. — В любом случае, это ненадолго, лишь пока армия не выступит.

Я никак не мог этого осмыслить.

— И что, это действительно не из-за меня? Она тебя забрала?

— Ну, Деидамия, наверное, как раз из-за тебя, — он взглянул на свои ладони. — Но все остальное — из-за войны.

Глава 13

Далее дни потекли спокойно. Мы ели в нашей комнате и много времени проводили за пределами дворца, бродя по острову, ища тенистого убежища под корявыми деревьями. Нам приходилось быть острожными — никто не должен был заметить, что Ахилл слишком уж быстро двигается или слишком уж ловко взбирается по склонам, или орудует копьем. Но за нами не следили, а на острове было множество мест, где он мог сбросить свою женскую личину.

На дальней оконечности острова обнаружилась пустынная полоса пляжа, очень каменистая, но зато длиной она была как две обычные дорожки для бегов. Ахилл издал восторженный возглас, когда ее увидел, и содрал с себя платье. Я смотрел, как он бежит вдоль берега, столь же легко, как если бы пляж был гладким. — Считай, — крикнул он через плечо. Я принялся считать, ритмично похлопывая по песку.

— Сколько? — крикнул он с другого конца пляжа.

— Тринадцать, — крикнул я в ответ.

— Это я разминался.

На следующий раз вышло одиннадцать. А в последний было девять. Он уселся подле меня, лишь слегка запыхавшийся, с румянцем во всю щеку. Он уже рассказал мне, что в женском обличье проводил долгие часы в вынужденном безделье, разве что танцы были хоть какой-то отдушиной. Теперь на свободе он растягивал застоявшиеся в безделье мускулы, словно крупный горный кот с Пелиона, наслаждающийся собственной силой.

По вечерам, однако, нам приходилось возвращаться в дворцовую залу. Ахилл с неохотой вновь надевал платье и прибирал волосы. Чаще всего он укрывал их под покрывалом, так же как делал в первый день, когда я увидел его — золотистый цвет волос был достаточно редким, моряки и купцы, приплывающие в гавань, могли приметить его. И их рассказы могли достигнуть ушей кого-то достаточно сообразительного — и я даже думать о подобном боялся.

Стол для нас накрывался в передней части залы, перед тронными креслами. Мы ужинали там вчетвером — Ликомед, Деидамия, Ахилл и я. Иногда к нам присоединялся кто-то из советников. Ужин проходил в молчании; ужинать в общей зале нужно было, чтоб унять слухи и убедить досужих в том, что Ахилл — моя супруга и находится под опекой царя. Взгляд Деидамии то и дело устремлялся к Ахиллу, в надежде, что и он на нее посмотрит. Но он на нее не смотрел. «Добрый вечер», — только и произносил он, произносил высоким девичьим голосом. И ничего более. Она была ему откровенно безразлична, и на ее милое личико то и дело ложились тени стыда, боли и гнева. Она тогда взглядывала на отца, в надежде, что он вмешается. Но Ликомед отправлял в рот кусок за куском, не проронив ни слова.

Иногда она ловила мой наблюдающий взгляд, лицо ее тяжелело, а глаза сужались. Она клала руку на живот, собственнически, словно отгоняя любого рода порчу, которая могла от меня исходить. Возможно, ей казалось, что я, торжествуя, насмехаюсь над ней. Может, думала, что я ее ненавижу. Она и не знала, что сотни раз я был близок к тому, чтобы попросить Ахилла быть к ней добрее. Нет нужды так ее оскорблять, думал я. Но ему не доброты не хватало — он царевну просто не замечал. Взгляд его проходил сквозь нее, словно ее вообще не было.

Однажды она попыталась заговорить с ним, в голосе ее дрожала надежда.

— Все благополучно, Пирра?

Ахилл продолжал есть, изящно, маленькими кусочками. Мы с ним собирались после ужина взять копья на дальний конец острова и половить рыбу при свете луны. Мне пришлось слегка толкнуть его под столом.

— Что такое? — спросил он меня.

— Царевна желает знать, все ли благополучно.

— О… — он мельком взглянул на нее, а затем на меня. — Да, все благополучно, — сказал он.

* * *

Спустя несколько дней Ахилл взял в обыкновение уходить спозаранку, чтобы до начала жары попрактиковаться с копьем. Оружие мы прятали в дальней роще, и он упражнялся с ним, прежде чем вернуться к своей женской роли во дворце. Иногда вместо этого он встречался с матерью, садясь на скалистые прибрежные утесы Скироса и спуская ноги в морскую воду.

В одно из таких утр, пока Ахилла не было, раздался сильный стук в мою дверь.

— Кто там? — отозвался я. Но стражники уже вошли. Вид у них был более грозный, чем обычно, они сжимали копья и сразу встали навытяжку. Странно было видеть их такими вне тронного возвышения.

— Ты должен пройти с нами, — сказал один из них.

— Для чего? — я едва успел встать с постели и еще не вполне проснулся.

— Приказание царевны, — стражники подхватили меня под руки и поволокли к дверям. Когда я стал было упираться, первый стражник наклонился ко мне и впился в меня взглядом. — Лучше будет, если ты просто тихо пойдешь, — он театральным жестом указал на острый конец своего копья.

Не то чтобы я считал их действительно способными что-то со мной сделать, но все же мне не хотелось, чтоб меня волокли силой по залам дворца. — Ладно, — сказал я.

* * *

Прежде мне не довелось бывать в тех узких проходах, по которым они меня вели. Это была женская часть дворца, отделенная от основной части и полная маленьких комнатушек, где жили Деидамия и воспитанницы царя. Я слышал из-за дверей смех и бесконечные «шу-шу-шу» ткацких челноков. Ахилл говорил, туда никогда не проникает солнце и там нет ни ветерка. Он тут провел почти два месяца — не представляю, каково это.

Наконец мы пришли к большой двери, лучшего дерева, чем другие. Стражник постучался, потом открыл дверь и втолкнул меня вовнутрь. Я услышал, как дверь за мной плотно закрылась.

Деидамия восседала на крытом кожей кресле, рассматривая меня. За нею был стол, а под ее ногами маленькая скамеечка; более в комнате не было ничего.

Она, должно быть, все продумала. Знала, что Ахилла не будет.

Сесть мне было некуда, так что я остался стоять. Каменный пол был холоден, а я стоял босиком. Была там еще одна дверка, она вела, как я догадался, в спальню царевны.

Она наблюдала за тем, как я осматривался, ясными как у птицы глазами. Ничего разумного мне в голову не пришло, так что я сказал очевидную глупость.

— Ты желала говорить со мной.

Она презрительно сморщилась. — Да, Патрокл, я желала говорить с тобой.

Я подождал, но более она ничего не сказала, лишь изучала меня, барабаня кончиками пальцев по поручню кресла. Платье ее ниспадало свободнее, чем всегда, она не подвязала его поясом, как делала обычно. Волосы были распущены, лишь на висках их прихватывали резные гребни слоновой кости. Она чуть склонила набок голову и усмехнулась.

— Ты даже не красив, вот что забавно. Довольно обыкновенный.

У нее была манера ее отца, сказав что-то, останавливаться, дожидаясь ответа. Я почувствовал, что краснею. Надо что-нибудь сказать. Я прокашлялся.

Она свирепо глянула на меня. — Я не разрешала тебе говорить! — и продолжала смотреть на меня, словно чтобы убедиться, что я не ослушаюсь. — Забавно. Только взгляни на себя, — она поднялась и быстро прошла те несколько шагов, что отделяли ее от меня. — Шея короткая. Грудь узкая как у мальчишки, — она пренебрежительно ткнула в меня пальцем. — А лицо… — она поморщилась. — Отвратительно. И девушки из моей свиты так считают. И даже мой отец согласен. — Ее хорошенькие красные губки разомкнулись, показывая белые зубки. Я никогда еще не видел ее так близко. От нее пахло чем-то сладким, как от цветка аканфа, вблизи было заметно, что волосы у нее не просто черные, а чуть отливают густым коричневым.

— Ну, что скажешь? — она уперлась руками в бедра.

— Ты не позволила мне говорить.

Ее лицо вспыхнуло гневом. — Не будь дураком! — бросила она.

— Я не…

И тут она отвесила мне пощечину. Ее маленькая рука ударила поразительно сильно, так что голова моя мотнулась в сторону. Кожу жгло, а губа больно горела в том месте, куда пришелся ее перстень. Меня так не били с тех пор, как я был ребенком. Обычно мальчикам пощечин не дают, но отцы порой делают так, в знак презрения. Мой вот делал. Сейчас же это меня так поразило, что я не мог заговорить, даже если бы и нашел, что сказать.

Она оскалилась, словно вызывая меня ударить ее в ответ. Когда же она поняла, что отвечать я не буду, лицо ее просияло торжеством. — Трус! Твое малодушие отвратительно. Да ты еще и полудурок, как я слышала. Не понимаю! Почему же он… — она вдруг оборвала себя, и уголок ее рта пополз вниз, будто его зацепило рыболовным крючком. Она повернулась ко мне спиной и замолкла. Я слышал звук ее дыхания, нарочито медленного, чтоб я не догадался, что она плачет. Это было мне знакомо. Я сам такое порой проделывал.

— Ненавижу тебя, — сказала она, но голос звучал слабо и глухо. Что-то похожее на жалость поднялось во мне, приливая теплом ко щекам. Вспомнилось, каково это — сносить безразличие.

Я услышал, как она сглатывает, и рука ее поднялась к лицу, словно для того, чтобы вытереть слезы. — Завтра я отбываю, — сказала она. — Ты должен радоваться. Отец хочет, чтобы я как можно раньше отбыла. Говорит, чтобы избавить меня от стыда, что беременность обнаружилась ранее, чем пришло известие о замужестве.

Отбывает. В голосе ее я расслышал горечь. Какой-нибудь домишко у границ владений Ликомеда. Она не сможет там ни танцевать, ни общаться со своими спутницами. Будет одна — со служанкой и растущим чревом.

— Мне жаль, — сказал я.

Она не ответила. Я видел как легко содрогалось ее тело под белым платьем. Шагнул к ней и замер. Хотел было коснуться, пригладить ее волосы, успокоить. Но не мне было ее успокоить. И рука моя, поднявшись было, снова опустилась.

Так мы стояли какое-то время, и в комнате слышались только звуки нашего дыхания. Потом она обернулась, ее лицо раскраснелось после рыданий.

— Ахилл меня даже не замечает, — голос ее чуть дрожал. — Хотя я его жена и ношу его ребенка. Ты знаешь… отчего это?

Так дети спрашивают, отчего идет дождь или отчего бесконечно плещется море. Я почувствовал себя старше ее, хоть это было не так.

— Не знаю, — мягко ответил я.

Лицо ее исказилось. — Лжешь. Причина в тебе. Ты уплывешь с ним, а я останусь здесь.

Я знал, каково это — быть одному. И каково это, когда чужая удача колет, словно рожном. Но поделать я ничего не мог.

— Мне пора, — сказал я как мог ласково.

— Нет! — она быстро заступила мне дорогу. Заговорила отрывисто: — Не уйдешь. Я позову стражу, если попробуешь. Скажу… скажу, что ты напал на меня.

Жалость к ней обрушилась на меня, останавливая. Даже если она позовет стражу, даже если ей поверят, это ей не поможет. Я был спутником Ахилла и был неприкосновенен.

Должно быть, она прочла это по моему лицу, потому что отскочила от меня как ужаленная. И снова вспыхнула ненавистью.

— Ты разозлился, что он женился на мне, что спознался со мной. Ты ревновал. И правильно делал, — она вздернула подбородок. — Это было не единожды.

Это было дважды. Ахилл мне рассказал. Она думала посеять рознь между нами, но тут она была бессильна.

— Мне жаль, — повторил я. Лучшего я ничего не мог придумать. Он ее не любил и никогда не полюбит.

Она словно услышала мои мысли, лицо ее смялось. Слезы падали на пол, капля за каплей, и камень под ними из серого становился черным.

— Я приведу твоего отца, — сказал я, — или одну из твоих спутниц.

Она подняла на меня глаза. — Прошу тебя, — прошептала она. — Прошу, не уходи.

Ее бил озноб, словно она только что родилась заново. Прежде ее огорчения были мелкими и всегда находился кто-то, утешавший ее. Теперь же у нее была лишь эта комнатушка, с голыми стенами и креслом, убежище в ее скорби.

Почти против воли, я шагнул к ней. Она вздохнула, легко, словно сонный ребенок, и благодарно скользнула в кольцо моих рук. Слезы ее пропитали мою тунику, я обнимал ее талию и ощущал теплую мягкую кожу ее рук. Наверное, он так же обнимал ее. Но сейчас Ахилл был далеко, в этой унылой комнатке не было места его яркости. Ее лицо, горящее, будто в лихорадке, прижалось к моей груди. Я видел лишь вьющиеся пряди блестящих черных волос и проблеск бледной кожи на макушке.

Но вот ее всхлипывания стали утихать, и она крепче обняла меня. Я ощутил, как ее руки ласкают мою спину, а тело прижимается ко мне. Сначала я не понял ничего. Потом понял.

— Ты же не хочешь этого, — я ступил было прочь, но она крепко обнимала меня.

— Хочу, — ее глаза смотрели с почти пугающей твердостью.

— Деидамия, — я попытался сказать это тем же голосом, каким заставил уступить Пелея. — Там стража. Ты не должна…

Но теперь она была спокойна и уверена. — Они нас не потревожат.

Я сглотнул, горло мое пересохло от страха. — Ахилл станет меня искать.

Она печально улыбнулась. — Здесь он искать не станет. — Взяла меня за руку, — Пойдем, — и повела к двери в свою спальню.

Ахилл рассказывал мне об их ночах, я расспрашивал его. Неловкости он не испытывал — между нами не было запретного. Ее тело, сказал он, было мягким и маленьким, как у ребенка. Она пришла в его комнату ночью, вместе с его матерью, и легла подле него на ложе. Он боялся причинить ей боль, все произошло быстро, между ними не было никаких разговоров. Сбиваясь, он говорил о тяжелом, густом запахе, о влаге между ее бедер. — Скользкая, — сказал он, — как масло. — Когда я стал расспрашивать дальше, он потряс головой. — Правда, не помню. Темно было, и я ничего не видел. Хотел, чтобы все скорее закончилось, — он погладил меня по щеке. — Скучал по тебе.

Дверь за нами закрылась, мы остались одни в скромно убранной комнатке. Тут стены были завешаны гобеленами, а пол застлан овечьими шкурами. Ложе находилось у окна, видимо, чтобы до него доносились хоть какие-то дуновения ветра.

Она сдернула через голову платье и кинула его на пол.

— Я красива, как ты думаешь? — спросила она меня.

Я был рад возможности ответить одним словом. — Да, — сказал я. Тело у нее было изящным, и живот лишь едва заметно круглился растущим в нем ребенком. Я не мог оторвать глаз от виденного впервые — покрытого пушком треугольника внизу, темные волоски из него чуть заходили на живот. Она поняла, куда я смотрю, дотянулась до моей руки и положила ее на это место; оттуда исходил жар, будто от очага.

Кожа, скользящая под моими пальцами, была нежной и теплой, и такой тонкой, что я почти боялся порвать ее касаниями. Другая моя рука погладила ее щеку, провела по мягкой коже под глазами. Взглянув в ее глаза, я ужаснулся — в них не было ни надежды, ни удовольствия, лишь одна решимость.

Я едва не сбежал. Но я не мог допустить, чтоб лицо ее исказилось еще одной мукой, еще одним разочарованием — из-за еще одного юноши, который не мог дать ей того, чего она хотела. И я позволил ее неловким рукам отвести меня к ложу и привести меж раздвинутых бедер туда, где в нежных складках ее кожи уже блестели капли влаги. Я ощутил сопротивление и едва не подался назад, но она замотала головой. Лицо ее было напряжено, а челюсти сжались будто от боли. Оба мы ощутили облегчение, когда кожа, наконец, подалась, пропуская меня, когда я скользнул в тугую теплоту ее недр.

Не скажу, что я не был возбужден. Медленное тягучее напряжение поднялось во мне. Странное, будоражащее ощущение, так несхожее с острым и явным желанием, которое охватывало меня при близости с Ахиллом. Ее, видно задело то, как скованно я отвечал ей. Снова безразличие. И я принялся двигаться, издавать стоны наслаждения, прижался к ней, словно в порыве страсти, сминая ее мягкие круглые груди.

Теперь она удовлетворилась, и стала яростно-страстной, толкая себя навстречу мне, прижимаясь сильнее и двигаясь быстрее, и глаза ее зажглись торжеством, когда мое дыхание отяжелело и ускорилось. И затем, в медленно поднимающемся изнутри наслаждении ее маленькие сильные ножки обвились вокруг моих бедер и вжали меня в нее, заставив на пике удовольствия выплеснуться в ее недра.

Потом мы лежали почти бездыханные, бок о бок, однако не прикасаясь друг к другу. Лицо ее было темным и отстраненным, а поза неожиданно напряженной. Я еще не вполне пришел в себя после соития, однако потянулся обнять ее. Утешить ее хоть этим.

Но она отодвинулась прочь и встала, глаза у нее были измученными, а под ними темнели круги усталости. Она повернулась спиной, потянулась за платьем, и ее ягодицы в форме сердечка казались мне укором. Я не понимал, чего она хотела — знал только, что этого я ей дать был не в силах. Встал и накинул тунику. Хотел было коснуться ее, погладить по лицу, но ее взгляд, острый и предупреждающий, остановил меня. Она распахнула дверь. Без всякой надежды я ступил через порог.

— Погоди, — голос ее прозвучал почти грубо. Я обернулся. — Попрощайся с ним за меня. — И дверь, темная и твердая, отделила ее.

* * *

Найдя Ахилла, я прижался к нему с облегчением — от радости быть с ним и избавиться от ее боли и печали.

Потом я почти убедил себя, что всего этого на самом деле не было, что это был только сон, порожденный рассказами Ахилла и моим воображением. Но это была неправда.

Глава 14

Как она мне и сказала, Деидамия отбыла на следующее утро. «Она отправилась погостить к своей тетке», — сказал Ликомед за завтраком; голос его был бесцветен. Если у кого и были вопросы, задать их не решились. Ее не будет здесь, пока не родится ребенок и Ахилл сможет быть объявлен его отцом.

Недели теперь проходили будто в странном подвешенном состоянии. Мы с Ахиллом старались проводить вне дворца как можно больше времени, и наша бурная радость от воссоединения сменилась нетерпением. Мы хотели уехать, вернуться к прежней жизни на Пелионе или во Фтии. Теперь, после отбытия царевны мы ощущали себя уличенными в кознях воришками — глаза всех при дворе следили за нами с удвоенной внимательностью, нам было неловко. Ликомед хмурился, едва нас завидев.

А потом началась война. Даже здесь, на забытом всеми Скиросе, до нас доходили новости. Те, кто когда-то искал руки Елены, сдержали свою клятву, и войско Агамемнона пополнилось царями из разных краев. Говорили, что ему удалось то, что не удавалось прежде никому — объединить разрозненные царства во имя единой цели. Я его запомнил угрюмой тенью, косматой, будто медведь. По моим, девятилетнего мальчика, воспоминаниям, брат его Менелай со своими рыжими волосами и веселыми речами гораздо более стоил того, чтоб его помнить. Но Агамемнон был старше, и войско его сильнее; он-то и поведет армию к Трое.

Было утро, и был конец зимы, хотя зимой и не пахло. Тут, на юге, листья с деревьев не опадали и холода не ощущалось в утреннем воздухе. Мы сидели у расщелины на скале, откуда, кажется, можно было заглянуть за горизонт, высматривая лодки или спины играющих в воде дельфинов. Мы сбрасывали с края мелкую гальку и, свесившись, следили, как она катилась вниз по камням. С высоты, где сидели мы, даже не слышно было, как галька, наконец, падает на камни у подножия скалы.

— Хотел бы я сейчас поиграть на лире твоей матери, — сказал Ахилл.

— И я. — Но лира осталась во Фтии, как и все остальное. Несколько мгновений мы молчали, вспоминая ее сладостное звучание.

Ахилл подался вперед. — А это что?

Я сощурился, всматриваясь. Сейчас, зимой, солнце восходило по-иному и било в глаза словно со всех сторон сразу.

— Даже не знаю, — я смотрел туда, где море переходило в небо. Что-то, мелькнувшее там, могло быть и кораблем, и игрой солнечного света. — Если корабль — возможно есть новости, — сказал я, ощущая, как знакомо и неприятно сосет в животе. Каждый раз я опасался, что сюда прибудут искать еще одного из тех, кто искал руки Елены. Того, кто не сдержал клятвы. Я тогда был слишком молод и не знал, что ни один вождь не пожелал бы, чтоб узнали о ком-то, кто не откликнулся на его призыв.

— Это точно корабль, — сказал Ахилл. То, что казалось крохотной щепочкой, теперь было гораздо ближе — должно быть, корабль двигался очень быстро. Яркие цвета паруса выделяли его теперь на сероватой голубизне моря.

— Не похож на торговый, — продолжал Ахилл. Торговые корабли все были с белыми парусами, дешево и удобно; тот, кто тратил краску на парус, должен был быть богачом. У посланцев Агамемнона были паруса багряные с пурпуром, на манер восточных владык. У этого же корабля парус был желтым с черным волнистым узором.

— Ты знаешь, чей это узор на парусах? — спросил я.

Ахилл покачал головой.

Мы видели, как судно вошло в узкое горло бухты Скироса и пристало у песчаного берега. Брошен каменный тяжелый якорь, спущены сходни. Но издали не разглядеть было людей на палубе, мы видели только темноволосые головы.

Мы задержались дольше, чем предполагали. Ахилл заправлял растрепанные ветром волосы под головную накидку. Я же был занят тем, что оправлял складки его платья, стараясь уложить их как можно изящнее, и завязывал шнурки на его одеянии — для меня уже стало почти привычным видеть его в женском одеянии. Когда мы с этим закончили, Ахилл потянулся поцеловать меня. Губы его были мягки и нежны, это меня завело. Он поймал выражение моих глаз и улыбнулся. «Позже», — пообещал он, потом повернулся и двинулся по тропинке к дворцу. Ему предстояло пройти на женскую половину и там, среди тканья и платьев, дождаться отбытия посланников.

Головная боль вдруг проявилась тонкими трещинками, замелькавшими перед моими глазами. Я отправился в свою спальню, прохладную и затемненную, где ставни препятствовали лучам полуденного солнца, и лег спать.

Разбудил меня стук. Слуга, должно быть, от Ликомеда. — Войдите, — не открывая глаз, я отозвался я.

— Поздно, я уже вошел, — ответили мне. Тон был насмешливым и сухим. Я открыл глаза и сел на ложе. В проеме открытой двери стоял человек. Был он крепок и мускулист, с коротко подстриженной бородкой ученого, темно-каштановой с рыжинкой. Он улыбнулся мне, и я увидел в этой улыбке тысячи других. Улыбаться было для него привычным, легким и обыденным делом. Что-то знакомое мелькнуло в этой улыбке.

— Прошу прощения за беспокойство, — голос у него был приятным, хорошо поставленным.

— Не стоит, право, — осторожно ответил я.

— Я желал бы переговорить с тобой. Не возражаешь, если я присяду? — жестом широкой ладони он указал на стул. Просьба была вежливой, и несмотря на чувство неловкости, у меня не было причин отказать ему.

Я кивнул, и он пододвинул к себе стул. Руки у него были загрубевшими и мозолистыми, такими бы плуг держать, однако манеры его выдавали человека не простого рода. Стараясь потянуть время, я встал и подошел открыть ставни, надеясь хоть так стряхнуть с себя сонливость и обрести ясность ума. Я не мог представить, зачем кому-либо могло потребоваться говорить со мной. Вот разве что он явился, чтобы требовать от меня исполнения клятвы. Я обернулся к нему.

— Кто ты?

Он рассмеялся. — Хороший вопрос. Я, разумеется, был непростительно груб, врываясь вот так в твой покой. Я один из военачальников великого царя Агамемнона. Езжу с острова на остров и беседую с многообещающими молодыми людьми вроде тебя, — он чуть заметно склонил голову в мой адрес, — о том, чтобы присоединиться к войску, что отправляется против Трои. Ты слышал о войне?

— Да, я об этом слышал.

— Хорошо, — он усмехнулся и вытянул ноги перед собой. Свет вечернего солнца упал на его ногу, и я увидел ярко-розовый шрам на загорелой коже его правой голени, от подъема до колена. Розовый шрам. Внутри у меня все оборвалось, словно я сорвался с самой высокой из скал Скироса, и меня не ждало ничего, кроме долгого падения в море. Теперь он стал старше, конечно, и выглядел крепче, муж в полном расцвете зрелости. Одиссей.

Он что-то сказал, но я его не слышал. Я словно перенесся в залу Тиндарея, вспоминая внимательные, смышленые темные глаза, которые ничего не могли пропустить. Узнал ли он меня? Я внимательно смотрел на его лицо, но прочесть в нем смог лишь ожидание. Он ждет, что я отвечу. Я постарался приглушить свои страхи.

— Прошу прощения, я не расслышал. Что ты сказал?

— Ты хотел бы? Воевать вместе с нами?

— Не думаю, что вам самим это нужно. Из меня плохой воин.

Рот его искривился в усмешке. — Забавно — так говорят все, кого бы я ни приглашал. — Тон его был легок и беспечен, словно он просто делился удачной шуткой, а не бросал вызов. — Как твое имя?

Я постарался, чтобы это прозвучало так же обыденно, как его речь. — Хиронид.

— Хиронид, — повторил он. Я внимательно наблюдал, ожидая, что он мне не поверил — но ничего такого в нем не заметил. Напряжение мое немного спало. Конечно, он меня не узнал. Со своих девяти лет я очень переменился.

— Ну что ж, Хиронид, Агамемнон сулит золото и славу всякому, кто станет сражаться в его войске. Война, судя по всему, будет недолго, так что мы вернем тебя домой еще прежде следующей осени. Я пробуду тут еще несколько дней и надеюсь, что ты подумаешь хорошенько. — Он хлопнул ладонями по коленям в знак того, что разговорт окончен, и встал.

— И все? — я ожидал, что он станет долго убеждать меня, пытаться заставить.

Он рассмеялся почти дружелюбно. — И все. Полагаю, мы увидимся за ужином?

Я кивнул. Он вроде бы совсем собрался уходить, но остановился. — Забавно, знаешь ли — я все думаю, не встречал ли я тебя раньше.

— Сомневаюсь, — быстро сказал я. — Я тебя не знаю.

Несколько мгновений он изучал мое лицо своим внимательным взглядом, затем, сдаваясь, пожал плечами. — Должно быть, я спутал тебе с другим молодым человеком. Знаешь, как говорят — чем старше становишься, тем хуже память, — тут он задумчиво потеребил бородку. — А кто твой отец? Может, я его знаю.

— Я в изгнании.

Он изобразил сочувствие. — Сожалею о том. Откуда ты?

— С побережья.

— Северного или южного?

— Южного.

Он с сожалением покачал головой. — А я был готов поклясться, что ты с севера. Откуда-то из Фессалии, скажем. Или из Фтии. Так же округло выговариваешь гласные, как они.

Я сглотнул. Во Фтии согласные звучали жестче, чем в других местах, а гласные — звучнее. На мой слух это звучало отвратительно, пока я не услышал, как говорит Ахилл. Я и не думал, что до такой степени усвоил эту манеру.

— Я… этого не знал, — промямлил я. Сердце заколотилось. Только бы он ушел.

— Боюсь, всякие ненужные сведения это мое проклятие, — он будто воспрял духом, снова эта легкая улыбка. — Не забудь найти меня, если вдруг решишь ехать с нами. Или если ты случайно узнаешь о другом подходящем молодом человеке, с которым мне стоило бы переговорить. — Дверь за ним закрылась.

* * *

Позвонили к обеду и коридоры заполнились слугами, несущими блюда и кресла. Когда я вошел в зале, мой посетитель был уже там; вместе с еще одним незнакомцем он стоял рядом с Ликомедом.

— Хиронид, — Ликомед сразу заметил меня. — Это Одиссей, правитель Итаки.

— Да хранят боги хозяев, — молвил Одиссей. — Только покинув тебя, я осознал, что так и не сказал своего имени.

А я не спросил оттого, что знал его. Это было промашкой, но не безнадежной. Я изумленно взглянул на него. — Так ты царь? — и пал на колени, наилучшим образом выражая почтительное смирение.

— Вообще-то, всего лишь царевич, — растягивая слова, проговорил третий, бывший с ними. — Царь — это я. — Я взглянул на говорившего — глаза у него были такого светлого коричневого цвета, что казались желтыми. Взгляд острый. Черную бороду он стриг коротко, что подчеркивало его жесткое лицо с будто вырубленными чертами.

— Это Диомед, царь Аргоса, — сказал Ликомед. — Спутник Одиссея. — И еще один жених Елены, хоть я и не помнил о нем ничего, кроме имени.

— Господин, — я склонился перед ним. Мне даже не пришлось опасаться, что он меня узнает — он уже отвернулся и не смотрел на меня.

— Ну что ж, — Ликомед указал на стол. — Прошу к трапезе.

За ужином к нам присоединились придворные Ликомеда, и я был рад затеряться среди них. Одиссей и Диомед по большей части не обращали на нас внимания, занятые беседой с царем.

— Как живется в Итаке? — учтиво спрашивал Ликомед.

— В Итаке хорошо, благодарю, — отвечал Одиссей. — Я оставил там жену и сына, оба в добром здравии.

— Спроси его о жене, — сказал Диомед. — Он обожает говорить о ней. Ты слышал о том, как он с ней встретился? Это его любимая история. — В тоне его была едва скрытая дразнящая насмешка. Сидящие вокруг меня бросили есть, ожидая, что будет дальше.

Ликомед посмотрел на обоих гостей, затем решился. — И как же ты встретил свою жену, царевич Итаки?

Если Одиссей и почувствовал неловкость, он этого не показал. — Благодарю за вопрос. Когда Тиндарей искал супруга Елене, соискатели прибыли изо всех краев. Уверен, ты это помнишь.

— Я уже был женат, — сказал Ликомед. — Я не поехал.

— Конечно. А эти были, боюсь, слишком молоды, — он послал мне улыбку, а потом снова повернулся к царю.

— Мне повезло прибыть прежде всех остальных. Царь пригласил меня трапезовать с его семейством — Еленой, ее сестрой Клитемнестрой и их двоюродной сестрою Пенелопой.

— «Пригласил», — глумливо проговорил Диомед. — Так, значит, называется, когда соглядатай подглядывает из зарослей папоротников?

— Уверен, царевич Итаки никогда не совершил бы подобного, — нахмурился Ликомед.

— К сожалению, именно это я и сделал. Но благодарю за доверие ко мне, — сердечно улыбнулся Одиссей. — Пенелопа-то и застигла меня. Сказала потом, что наблюдала за мной уже с час, и сочла, что стоит вмешаться прежде, чем я вытопчу все колючки. Конечно, возникла определенная неловкость, но тут поблизости случился Тиндарей и пригласил меня остаться. Так что к ужину я уже понял, что Пенелопа в два раза умнее своих двоюродных сестер и столь же красива. Так что…

— Столь же красива, как и Елена? — перебил Диомед. — Оттого ей уже сравнялось двадцать, а мужа все не было?

— Я уверен, ты не станешь вынуждать человека сравнивать его жену с другой женщиной не в пользу последней, — мягко ответил Одиссей.

Диомед закатил глаза и откинулся назад, сжав на миг зубами кончик ножа.

Одиссей снова повернулся к Ликомеду. — Так что, когда в продолжении нашей беседы выяснилось, что госпожа Пенелопа избрала меня…

— Уж конечно, не за твою внешность, — отметил Диомед.

— Конечно, нет, — согласился Одиссей. — Она спросила меня, какой свадебный подарок подарил бы я своей невесте. Брачное ложе, любезно ответил я, из лучшего каменного дуба. Но этот ответ ей не понравился. «Брачное ложе не должно быть из мертвого, сухого дерева, но скорее из чего-то живого и зеленого», — сказала она мне. «А если я смогу сделать такое? — спросил я. — Пойдешь за меня?» А она сказала…

Царь Аргоса недовольно фыркнул. — Мне уже тошно от этой байки про твое брачное ложе.

— Тогда не стоило предлагать мне ее рассказывать.

— Может, тебе стоило бы позаботиться о новых историях, чтобы, хрен его побери, я не повесился тут со скуки.

У Ликомеда был ошарашенный вид — подобные слова были уместны разве что в дальних покоях или на тренировочной площадке, но никак не во время торжественного ужина. Но Одиссей лишь грустно покачал головой. — Царь Аргоса и впрямь с каждым пролетающим годом все более и более варваром становится. Ликомед, давай покажем царю Аргоса, что такое культура. Я надеялся иметь счастье увидеть прославленных танцорок твоего острова.

Ликомед сглотнул. — Да, — сказал он. — Я и не подумал… — тут он прервался и и уже другим, самым царственным своим тоном сказал: — Если вы желаете.

— Желаем, — это сказал Диомед.

— Ну что ж, — взгляд Ликомеда перебегал с одного из гостей на другого. Фетида приказала держать женщин подальше от гостей, но отказ мог вызвать подозрения. Он прокашлялся, решаясь. — Ну что ж, раз так, призовем же их. — Он сделал знак слуге, который тут же выбежал из залы. Я опустил глаза в свою тарелку, чтобы никто не прочитал в моем лице охватившего меня страха.

Женщины были захвачены врасплох приказом царя и, войдя в залу, все еще были заняты одеждой и внешностью, наводя последние штрихи. Ахилл был среди них, голову он тщательно укрыл покрывалом, а глаза его были скромно опущены. Я с беспокойством следил за Одиссеем и Диомедом, но ни один из них на него и не глянул.

Девушки заняли свои места, и ударила музыка. Все мы следили за сложными шагами начала танца. Это было прекрасно, впрочем, чуть менее прекрасно, чем с Деидамией — та была лучшей среди них.

— Которая из них твоя дочь? — спросил Диомед.

— Тут ее нет, царь Аргоса. Она гостит у родных.

— Жаль, — сказал Диомед. — Я надеялся, что она — вон та. — Он указал на девушку в конце линии, маленькую и темноволосую; она немного походила на Деидамию, и в танце щиколотки ее изящно выглядывали из-под развевавшегося подола платья.

Ликомед прокашлялся. — Ты женат, досточтимый царь Аргоса?

— Пока да, — Диомед усмехнулся и отвел глаза от женщин.

Когда танец окончился, Одиссей встал и, возвысив голос, так что услышали его все, молвил: — Великая честь для нас смотреть на ваш танец; не всякий скажет, что ему привелось видеть танцы Скироса. В знак нашего восхищения мы принесли дары вам и вашему царю.

Восхищенный шепот. Не часто на Скирос привозили роскошные вещи — ни у кого тут не было на них денег.

— Вы слишком добры, — лицо Ликомеда сияло неподдельным удовольствием, он не ожидал такой щедрости. Слуги по знаку Одиссея принесли ларцы и начали выгружать их содержимое прямо на длинные столы. Я видел блестящее серебро, сверкающее стекло и драгоценные камни. Все присутствующие, и мужчины и женщины, потянулись поглядеть.

— Пожалуйста, берите то, что каждому по душе, — сказал Одиссей. Девушки кинулись к столам, и я увидел как тонкие пальчики перебирали предметы: скляночки с благовониями, запечатанные воском, зеркальца, вправленные в рамки слоновой кости, браслеты витого золота, ленты, крашеные драгоценным пурпуром. Среди них были вещи, как я понял, предназначенные для Ликомеда и его придворных — обтянутые кожей щиты, кованые наконечники для копий, отделанные серебром мечи с ножнами, обтянутыми мягкой кожей козленка. Взгляд Ликомеда так и впился в один из них, словно то была рыбка, которую он вознамерился поймать. Одиссей стоял рядом с видом снисходительного благодетеля.

Ахилл держался сзади, медленно продвигаясь вдоль столов. Он остановился, капнул благовоний на свои тонкие запястья, погладил пальцами полированную ручку зеркальца. Помедлил, рассматривая пару серег, голубые камни в серебряной оправе.

Движение в дальнем конце комнаты привлекло мое внимание. Диомед пересек залу и говорил с одним из своих слуг — тот кивнул и вышел в главные двустворчатые двери. Что бы там не случилось, это не казалось особо важным, вид у Диомеда был сонный, веки его были скучающе полуопущены.

Взгляд мой вернулся к Ахиллу. Теперь он поднес серьги к ушам, поворачивая их так и сяк, играя в девушку. Это его забавляло, губы улыбались. Глаза блеснули, когда она на мгновение поймал мой взгляд. Я не мог удержаться от улыбки.

И тут громко и пронзительно зазвучала труба. Звук шел снаружи, долгий, а следом три коротких — наш сигнал опасности, надвигающегося несчастья. Ликомед вскочил, головы стражников повернулись к двери. Девушки вскрикнули и сбились в кучу, под звук бьющегося стекла роняя на пол свои сокровища.

Все девушки — кроме одной. Еще прежде, чем отзвучал последний сигнал, Ахилл схватил один из отделанных серебром мечей и стряхнул ножны из кожи козленка. Стол преграждал ему путь к двери, он разом перемахнул через него, второй рукой меж тем схватив копье. Он встал на ноги, с оружием наготове, спокойный как смерть — каким не может быть в такой миг ни девушка, ни даже любой из мужчин. Величайший воитель своего поколения.

Я глянул на Одиссея и Диомеда и ужаснулся — они улыбались. — Приветствую тебя, царевич Ахилл, — сказал Одиссей. — Мы искали тебя.

Беспомощно стоял я — весь двор Ликомеда слышал слова Одиссея. Они повернулись к Ахиллу. Мгновение Ахилл был неподвижен. Затем, очень медленно, он опустил оружие.

— Царевич Одиссей, — сказал он. Голос его был замечательно ровен. — Царь Диомед. — Он учтиво склонил голову, равный с равными. — Я польщен, что стоил таких усилий. — Сказано это было хорошо, с достоинством и легкой насмешкой. Теперь им будет трудно оскорбить его.

— Полагаю, вы желали говорить со мной? Я немедленно присоединюсь к вам, — он аккуратно положил меч и копье на стол. Уверенным движением развязал головное покрывало и сбросил его. Волосы его, освобожденные, сияли как полированное золото. Люди Ликомедова двора перешептывались в смятении, их взгляд были прикованы к нему.

— Может, вот это подойдет? — Одиссей вытащил откуда-то тунику. Он перебросил ее Ахиллу, который поймал ее.

— Благодарю, — сказал Ахилл. Весь двор, будто завороженный, смотрел, как он распахнул тунику, обхлестнул ею бедра и перебросил через плечо.

Одиссей повернулся к царю. — Ликомед, можем мы занять покой для приемов? Нам есть о чем поговорить с царевичем Фтии.

Лицо Ликомеда казалось застывшей маской. Я знал, что он думает о Фетиде и наказании. Он ничего не ответил.

— Ликомед, — голос Диомеда был резок и прозвучал как удар.

— Да, — выхрипнул Ликомед. Мне было жаль его. Мне было жаль нас всех. — Да. Сюда, вот сюда. — Он показал.

Одиссей кивнул. — Благодарю. — Он двинулся к дверям, уверенно, не сомневаясь, что Ахилл последует за ним.

— После тебя, — ухмыльнулся Диомед. Ахилл заколебался, взгляд его на один краткий миг упал на меня.

— Ах, да, — обронил Одиссей, оборачиваясь через плечо. — Если желаешь, Патрокл также может пойти с нами. К нему у нас тоже есть разговор.

Глава 15

В комнате только и было, что потертые гобелены по стенам да четыре кресла. Я заставил себя сидеть выпрямившись, не касаясь твердой деревянной спинки, как и подобает царевичу. Лицо Ахилла было напряженным и даже шея чуть покраснела.

— Плутовство, — обвиняюще начал он.

— Ты умно спрятался, нам пришлось быть еще умнее, чтобы все же отыскать тебя, — Одиссей оставался невозмутим.

Ахилл поднял бровь с царственным презрением. — Ну так что? Вы меня отыскали. Что вам надо?

— Чтоб ты отправился с нами к Трое, — сказал Одиссей.

— А если я не желаю?

— Тогда об этом всем станет известно, — Диомед поднял сброшенное Ахиллом платье.

Ахилл вспыхнул, будто от пощечины. Одно дело носить женское платье по необходимости — и совсем другое, если об этом все узнают. Люди в наших краях приберегают для ведущих себя как женщины мужчин самые оскорбительные наименования; после такого позора жизнь кончена.

Одиссей предостерегающе поднял руку. — Мы все здесь люди благородные и не должны до такого опуститься. Надеюсь, у нас найдутся более приятные доводы, которые тебя убедят. Например, слава. Ты ее заслужишь, и немало, если станешь сражаться вместе с нами.

— Будут и другие войны.

— Но не такие, как эта, — сказал Диомед. — Эта война станет величайшей изо всех, что вели наши народы, и через много поколений она останется жить в легендах и песнях. Ты глуп, если не видишь этого.

— Я вижу лишь мужа-рогоносца и алчность Агамемнона.

— Значит, ты слеп. Что может быть достойнее героя, нежели сражаться за честь наипрекраснейшей из женщин мира, против самого могущественного города Востока? Ни Персей, ни Язон не совершали подобного. Геракл за такую возможность снова убил бы свою жену. Мы покорим Анатолию, всю, вплоть до аравийских земель. Наши имена останутся в истории на все грядущие столетия.

— Мне казалось, ты говорил, что это будет несложным походом, не долее, чем до будущей осени, — решился вставить я… Нужно было как-то остановить этот бесконечный поток речей.

— Я солгал, — пожал плечами Одиссей. — Я и понятия не имею, сколько продлится война. Возможно, этот срок сократится, если ты будешь с нами, — он взглянул на Ахилла. Одиссей смотрел, и взгляд темных глаз был, словно прочные оковы, из которых не выбраться, как ни пытайся. — Сыны Трои известны своей доблестью на поле битвы, и их смерти вознесут твое имя к самым звездам. Упустив эту возможность, ты упустишь шанс обрести бессмертие. Останешься, всеми забытый. И будешь стареть и стареть в безвестности.

— Ты не можешь знать наверняка, — помрачнел Ахилл.

— Вообще-то, я знаю наверняка, — Одиссей откинулся на спинку своего кресла. — Мне посчастливилось обрести некоторые знания от самих богов. — Он улыбнулся, будто припоминая какие-то божеские плутни. — И боги сочли возможным разделить со мной знания о пророчестве, которое касается тебя.

Следовало предположить, что, кроме дешевого шантажа, Одиссей припасет в качестве козыря кое-что еще. Недаром его именовали «полютропос», мнообразным. Страх пронзил меня, словно копье.

— Что за пророчество? — медленно проговорил Ахилл.

— Что, ежели ты не отправишься к Трое, твоя божественность угаснет в тебе, неиспользованная. Сила твоя убудет. При наилучшем исходе ты станешь как Ликомед, прозябать на забытом всеми острове, и лишь дочери будут тебе наследовать. Скоро Скирос будет покорен соседними государствами, ты знаешь об этом так же хорошо, как и я. Царя не убьют — зачем его убивать? Он сможет прожить оставшиеся годы в каком-нибудь уголке, питаясь хлебом, который для него размачивают, ибо он больше не сможет пережевывать его сам, презираемый и одинокий. И когда он умрет, люди спросят «Кто-кто умер?»

Слова Одиссея наполнили комнату, разрежая воздух так, что мы едва могли дышать. Такая жизнь — настоящий кошмар.

Но Одиссей неумолимо продолжал: — Сейчас его знают лишь потому, что его жизнь соприкоснулась с твоей. Если ты отправишься к Трое, твоя слава станет столь велика, что имена людей будут вписаны на скрижали вечных легенд лишь за то, что они передали тебе чашу вина. Ты станешь…

Двери вдруг взорвались яростью разлетевшихся щепок. Фетида стояла в дверном проеме и была словно живой огонь. Божественное пламя, исходившее от нее, ослепляло нас и вычерняло обломки дверей. Я ощутил, как оно врывается в мое тело, высасывая кровь из вен, словно стремясь выпить меня всего. Я съежился — так сильно, как только мог.

Темная борода Одиссея оказалась осыпанной маленькими щепочками от сломанной двери. Он поднялся. — Приветствую тебя, Фетида.

Ее взгляд упал на него, как взгляд змеи на добычу, кожа ее засияла. Воздух вокруг Одиссея словно бы задрожал, как от удара ветра. Диомед, все еще находившийся на полу, начал отползать. Я же зажмурился, не желая видеть, как Одиссея разорвет в куски.

Тишина, я, наконец, решился открыл глаза. Одиссей был цел и невредим. Фетида стиснула кулаки так, что они побелели, глядеть на нее уже было не больно.

— Сероокая дева всегда была добра ко мне, — сказал Одиссей едва ли не извиняющимся тоном. — Она знает, зачем я здесь; она благословила меня и осенила своей защитой.

Я словно пропустил мимо ушей часть их беседы — и теперь попытался вникнуть в ее суть. Сероокая дева — богиня войны и воинского искусства. Говорили, что более всего она ценит изворотливый ум.

— У Афины нет дитяти, которое она могла бы потерять, — исторгнутые горлом Фетиды слова словно повисли в воздухе.

Одиссей не дал себе труда ответить, лишь повернулся к Ахиллу. — Спроси ее, — сказал он. — Спроси, что ей известно.

Ахилл сглотнул, звук отдался в тишине комнаты. Его взгляд встретился со взглядом черных глаз матери. — Правда ли то, что он говорит?

Последние отблески ее огня угасли; осталась лишь холодная мраморность. — Это правда. Но есть нечто худшее, о чем он не сказал. — Слова падали, бесцветные, как будто их произносила статуя. — Если ты отправишься к Трое, то уже не вернешься назад. Ты умрешь молодым.

Ахилл побледнел. — Это известно наверное?

Это первое, что спрашивают все смертные — не веря, поражаясь, страшась. Может ли быть какое-нибудь смягчающее условие?

— Это известно наверное.

Если бы он тогда взглянул на меня, я бы не выдержал. Я бы зарыдал, и рыдал бы без конца. Но его взгляд был прикован к матери. — Что мне делать? — прошептал он.

Легкая дрожь прошла по ее лицу, будто рябь по водной глади. — Не проси меня делать этот выбор, — сказала она. И исчезла.

* * *

Не помню, что мы сказали потом тем двоим, как мы ушли, как вернулись в нашу комнату. Я помню лишь его лицо, как туго натянулась кожа на скулах, как залегла складка между бровей. Плечи его, всегда расправленные, сейчас поникли. Горе вливалось в меня, я задыхался от горя. Его смерть. Я чувствовал, что начинаю умирать, даже просто думая об этом, лечу в слепое черное небо.

Ты не должен ехать. Тысячу раз я едва не выговорил это. Но вместо того просто сжал его руки, холодные и неподвижные.

— Не думаю, что вынесу это, — наконец сказал он. Глаза его были закрыты, словно он испугался. Я знал, что он говорит не о смерти, но о том кошмаре, который развернул перед ним Одиссей, об утрате своего сияния, угасании своей божественной искры. Я знал, сколько радости приносило ему его воинское умение, рвущаяся наружу живость, которая всегда бурлила в нем. Что бы осталось от него без этого чудесного сияния? Кем был бы он без предназаначения обрести славу?

— Мне все равно, — сказал я. Слова выговаривались с трудом. — Чем бы ты ни стал, я всегда буду с тобой. Мы будем вместе.

— Я знаю, — тихо сказал он, но на меня не взглянул.

Он знал, но ему этого было недостаточно. Печаль была так велика, что готова была излиться наружу, прорвав мою кожу. Если он умрет, все прекрасное и яркое будет похоронено вместе с ним. Я открыл рот, но было уже поздно.

— Я поеду, — сказал он. — Я отправлюсь к Трое.

Его розовые губы, лихорадочная зелень глаз. В его лице не было ничего неявного, смутного, все четко, ясно. Он как родник, золотой и сияющий. Завистливая Смерть, испив его кровь, снова обретет молодость.

Он смотрел на меня, и глаза его были глубоки, как земные недра.

— Отправишься со мной? — спросил он.

Бесконечная боль любви и печали. Возможно, в какой-нибудь иной жизни я бы отказался, закричал бы, вцепившись в собственные волосы, и заставил бы его принять судьбу в одиночку. Но не в этой. Он поплывет к Трое, и я последую за ним даже на смерть. — Да, — прошептал я. — Да.

Облегчение отразилось на его лице, он потянулся ко мне. Я позволил обнять себя, позволил прижаться, близко-близко, чтобы ничто не могло вклиниться между нами.

Слезы пришли и ушли. Над нами проплывали созвездия, и луна совершала обычный свой путь по небу. Мы лежали, без сна, как натянутые струны, и так прошли часы.

* * *

Когда наступил рассвет, он вскочил. — Я должен сказать матери, — сказал он. Лицо его было бледно, а глаза потемнели. Он будто сделался старше. Во мне росла паника. Не иди, хотел я сказать. Но он набросил тунику и ушел.

Я снова лег и старался не думать об убегающих минутах. Еще вчера у нас их было предостаточно. А теперь каждая была, словно вытекающая из раны кровяная капля.

В комнате засерело, затем посветлело. Постель без него казалась холодной и слишком большой. Я не слышал ни звука, и это беззвучие пугало. Как могила. Я поднялся и принялся растирать руки и ноги, похлопывать по ним, стараясь прогнать подступающую панику. Так будет каждый день без него. Я почувствовал, как ужасающе стиснулось все в груди, словно задавленный крик. Каждый день без него.

Не в силах справиться с этими мыслями, я покинул дворец. Пришел к скалам, к высоким утесам Скироса, нависающим над морем, и начал взбираться вверх. Ветер хлестал меня, камни были скользкими от росы, но напряжение и осознание опасности как-то успокаивали. Я стремился все выше, к самой вершине, к предательски острым скалам, куда ранее не отваживался забираться. Я до крови содрал руки острыми краями скал. Мои ступни оставляли кровавые следы там, куда ступали. Но боль была приятной, обычной и ясной. Выносить ее с такой легкостью казалось почти забавным.

Я достиг вершины, нагромождения валунов на краю скалы, и остановился. Пока я взбирался, в голову пришла мысль столь же отчаянная и безрассудная, как и все мои ощущения сейчас.

— Фетида! — повернувшись к морю, крикнул я прямо в завывающий ветер. — Фетида! — Солнце было уже высоко; их встреча уже давно завершилась. Я в третий раз набрал воздуха.

— Не смей больше произносить мое имя.

Я резко обернулся к ней и потерял равновесие. Камни покатились из-под ног, ветер толкнул меня. Лишь ухватившись за выступ, я удержался. И взглянул вверх.

Кожа ее была бледнее обычного, словно первый снег. Губы разлепились, обнажая зубы.

— Глупец! — сказала она. — Спускайся. Твоя дурацкая смерть его не спасет.

Я не был так бесстрашен, как думал — от ее оскала меня пробрала дрожь. Но я принудил себя говорить, спросить то, что желал узнать от нее. — Сколько он проживет?

Из ее горла вырвался звук, подобный лаю тюленей. Не сразу я осознал, что это был смех. — Зачем тебе это? Чтобы приготовиться? Попытаться остановить? — На ее лице отразилось презрение.

— Да, — ответил я. — Если смогу.

И снова этот звук. — Прошу тебя, — я упал на колени. — Прошу, скажи мне.

Возможно, лишь потому, что я встал на колени, звук стих, несколько мгновений она словно изучала меня. — Прежде него умрет Гектор, — сказала она. — Это все, что мне дозволено было узнать.

Гектор. — Благодарю тебя.

Ее глаза сузились, а в голосе проявилось шипение, подобное тому как вода отступает сквозь щели меж камнями. — Не смей благодарить. Я пришла сюда по иной причине.

Я ждал. Ее лицо было подобное обнаженной кости.

— Это не так просто, как он думает. Богини Судьбы обещали славу — но сколь много? Ему придется оберегать свою честь. Он слишком доверчив. Греки… — эти слова она будто выплюнула, — словно собаки, грызущиеся за кость. Так просто они не поступятся своим превосходством. Я сделаю, что в моих силах. И ты, — ее взгляд скользнул по моим долгим рукам и костлявым коленям. — И ты не смей опозорить его. Ты понял?

Ты понял?

— Да, — сказал я. И это было правдой. Его слава должна оправдать свою цену, жизнь, которой он платит за нее. Легчайшее дуновение ветра коснулось подола ее платья, я понял, что она готова уйти, исчезнуть в подводных пещерах. Что-то заставило меня осмелеть.

— Гектор — хороший воин?

— Лучший из всех, — ответила она. — Кроме моего сына.

Ее взгляд упал на спуск с утеса. — Он идет.

* * *

Ахилл перелез через гребень утеса и подошел туда, где сидел я. Он оглядел меня, увидел кровь на коже. — Я слышал твой голос, — сказал он.

— Тут была твоя мать.

Он склонился и взял в руки мою ступню. Осторожно извлек осколки из ранок, сдул грязь и пыль. Оторвал полосу от подола своей туники и крепко прижал, останавливая кровь.

Мои руки легли поверх его ладоней. — Ты не должен убивать Гектора, — сказал я.

Он взглянул вверх, его лицо, обрамленное золотистыми волосами, было прекрасным. — Мать досказала тебе оставшееся пророчество.

— Именно.

— И ты думаешь, что никто, кроме меня, не способен убить Гектора.

— Да, — сказал я.

— И ты думаешь о том, как бы обмануть Судьбу?

— Да.

— А… — лукавая улыбка расцвела на его лице — шалости ему нравились всегда. — Ну, зачем мне убивать Гектора? Он мне ничего не сделал.

Впервые передо мной забрезжила тень надежды.

* * *

Мы отплыли тем же вечером, не было причин медлить. Верный обычаю, Ликомед пришел проводить нас. Мы стояли втроем, Одиссей и Диомед уже прошли на корабль. Они сопроводят нас до Фтии, откуда Ахилл сам поведет свое войско.

Было еще одно дело, которое следовало завершить, и я знал, что Ахиллу этого очень не хотелось.

— Ликомед, моя мать просила донести до тебя ее желание.

Тень пробежала по лицу старика, но он все же встретился взглядом с зятем. — Это касается ребенка, — сказал он.

— Да.

— И что ей угодно? — осторожно спросил царь.

— Она желает сама растить его. Она… — Ахилл запнулся, взглянув в лицо старика. — Ребенок будет мальчиком, сказала она. Когда его отлучат от груди, она придет за ним.

Молчание. Потом Ликомед прикрыл глаза. Я знал, что он думает о дочери, лишившейся сперва мужа, а затем и ребенка. — Я желал бы, чтоб ты никогда не приезжал на Скирос, — сказал он.

— Мне жаль, — сказал Ахилл.

— Оставьте меня, — прошептал старый царь. Мы повиновались.

* * *

Корабль, на котором мы отплыли, был остойчивым, прочным и хорошо управляемым. Команда была опытной, тросы выглядели новенькими и мачты казались живыми деревьями. На форштевне была фигура красавицы, прекраснейшей изо всех, когда либо виденных мной. Высокая женщина с темными волосами и темными глазами, руки простерты вперед, будто в мольбе. Она была прекрасна, линия щеки и ниспадающие волосы подчеркивали нежную шею. Раскрашена она была с большим искусством, прекрасно переданы каждый блик и тень.

— Вижу, вас восхищает моя жена, — Одиссей присоединился к нам у борта, мускулистая рука оперлась на фальшборт. — Она сперва отказывалась, не терпела, чтоб рядом был художник. Пришлось устроить так, чтоб он следовал за нею тайно. И думаю, получилось хорошо.

Брак по любви, такой же редкий как восточные кедры.

Ахилл учтиво спросил Одиссея, как ее имя.

— Пенелопа, — ответил тот.

— Корабль недавней постройки? — спросил я. Если он желал говорить о жене, то я желал поговорить о чем-то другом.

— Очень недавней. Каждый клинышек — все из лучшего дерева в Итаке. — Он хлопнул по фальшборту, словно по крупу лошади.

— Снова похваляешься своим новеньким кораблем? — к нам присоединился Диомед. Его волосы были подвязаны кожаной лентой, отчего лицо казалось еще суровее прежнего.

— Да, похваляюсь.

Диомед сплюнул в воду.

— Царь Аргоса сегодня красноречив, — сказал на это Одиссей.

Ахилл ранее не был свидетелем их словесной игры, как я. Его взгляд перебегал с одного на другого. Легкая улыбка заиграла на уголках его губ.

— Скажи-ка, — продолжал Одиссей, — как ты считаешь, такая живость ума происходит от отца, евшего человеческие мозги?

— Что? — Ахилл приоткрыл рот.

— Ты разве не слышал историю могучего Тидея, царя Аргоса, поедателя мозгов?

— Я слыхал о нем. Но не о… мозгах.

— Я думаю, эта история должна быть изображена на наших блюдах, — сказал Диомед.

Там, в дворцовом зале я принял Диомеда за верного пса Одиссея. Но в отношениях этих двоих ощущалась особая чуткость, удовольствие, с которым они состязались в словесных баталиях, было доступно лишь между равными. Я вспомнил, что Диомед также считался любимцем Афины.

Одиссей скривился. — Напомните мне в ближайшее время воздержаться от трапез в Аргосе.

Диомед рассмеялся; смех его звучал не слишком приятно.

Беседа захватила обоих царей. Облокотившись о фальшборт подле нас, они перебрасывались историями — о других морских путешествиях, о битвах, о прошлых победах в состязаниях и играх. Ахилл был благодарным слушателем и задавал вопрос за вопросом.

— Откуда у тебя это? — он указал на шрам на ноге Одиссея.

— А… — тот потер ладонь о ладонь. — Эту историю стоит рассказать. Но сперва мне следует переговорить с капитаном. — Он указал на солнце, ярко алевшее низко над горизонтом. — Скоро нам нужно будет встать где-то на якорь.

— Я пойду, — Диомед встал со своего места. — Я эту историю слыхал столько же раз, сколько отвратительные сказки на ночь.

— Тем хуже для тебя, — бросил Одиссей ему вслед. — Не обращайте на него внимания. У него жена — настоящая сучка, а это кого угодно превратит в бирюка. Тогда как моя жена…

— Клянусь… — прилетел голос Диомеда откуда-то с дальнего конца корабля, — если ты закончишь эту фразу, я тебя швырну за борт, и в Трою тебе придется добираться вплавь.

— Видали? — Одиссей покачал головой. — Бирюк. — Ахилл засмеялся, его потешали эти двое. Казалось, он совсем забыл о том, что именно они его разоблачили, и о том, что было после.

— Так о чем это я?

— Шрам, — с готовностью откликнулся Ахилл.

— Да, шрам. Когда мне было тринадцать…

Я смотрел, как он был поглощен рассказом Одиссея. Он слишком доверчив. Но становиться предвестником бед, вороном на его плече я не собирался.

Солнце склонялось, и мы подошли совсем близко темнеющей громаде суши, где собирались остановиться на ночлег. Для корабля нашлась бухта, и моряки выволокли его на берег. Выгрузили припасы — провизию и шатры для знатных особ.

Мы стояли посреди уже обустроенного лагеря с небольшим костром и навесом. — Все в порядке? — подошел к нам Одиссей.

— В порядке, — ответил Ахилл. И улыбнулся своей легкой улыбкой, самой открытой из всех. — Благодарю.

Одиссей улыбнулся в ответ, зубы сверкнули белизной в темноте его бороды. — Превосходно. Одного шатра довольно, я полагаю? Я слыхал, вы предпочитаете разделять. И спальню, и спальный тюфяк, сказали мне.

Мое лицо будто обдало жаром. Я слышал, как Ахилл, стоявший позади, задержал дыхание.

— Ну что вы, тут нечего стыдиться… это обычная вещь среди отроков, — Одиссей задумчиво почесал щеку. — Хотя вы уже не отроки. Сколько вам лет?

— Это неправда, — жар, опаляющий мое лицо, прорвался в моем голосе, который далеко разнесся по берегу.

Одиссей поднял бровь. — Правда — лишь то, во что люди верят, а они верят в это относительно вас. Возможно, они ошибаются. Если слухи вас так уж беспокоят, оставьте их позади себя, отправляясь на войну.

Голос Ахилла стал жестким, в нем дрожала ярость. — Это не твое дело, царевич Итаки.

Одиссей поднял обе руки. — Приношу свои извинения, если ненароком обидел. Я пришел всего лишь пожелать вам обоим доброй ночи и убедиться, что все в порядке. Царевич Ахилл. Патрокл. — Он наклонил голову, а потом отошел к своему шатру.

Сидя в шатре, мы долго молчали. Я всегда думал, когда это время наступит. Как и сказал Одиссей, многие отроки становились любовниками. Однако оставляли подобные отношения, становясь взрослыми. Разве что развлекались с рабами или нанятыми куртизанами. Мужам в наших краях по вкусу победы, и они не станут доверять тем, которые сами побеждены.

Не смей позорить его, сказала богиня. Вот как раз что-то подобное и было у нее тогда на уме.

— Возможно, он прав, — сказал я.

Ахилл поднял голову и нахмурился. — Ты ведь так не считаешь.

— Не считаю… — я скрестил пальцы. — Я все равно буду с тобой. Но я могу спать снаружи, чтоб все это не бросалось в глаза. И мне нет необходимости сопровождать тебя на советах. Я…

— Нет. Фтиянам это безразлично. А остальные могут болтать, что им вздумается. Я все равно буду «аристос ахайон». Лучший из греков.

— Это может омрачить твою славу.

— Ну так пусть омрачит, — он упрямо стиснул челюсти. — Если в их глазах моя слава возвысится или падет от подобного, значит, они глупцы.

— Но Одиссей…

Его зеленые как листва глаза встретились с моими. — Патрокл… Я и так отдал им немало. Уж этого я им не отдам.

После таких слов сказать мне было нечего.

* * *

На следующий день южный ветер наполнил наши паруса; Одиссея мы нашли у форштевня.

— Царевич Итаки, — сказал Ахилл. Тон его был сух, и ни одна из прежних мальчишеских улыбок не оживляла его лицо. — Мне хотелось бы послушать о Агамемноне и других царях. Я желал бы побольше узнать о человеке, к которому собираюсь присоединиться, и о царевичах, с которыми мне предстоит сражаться.

— Это разумно, царевич Ахилл, — если Одиссей и заметил перемену, он никак этого не показал. Провел нас к скамьям у основания мачты, под большим надутым ветром парусом. — С чего же начать? — с отсутствующим видом поскреб шрам на ноге. При дневном свете бугристый и лишенный волос шрам выделялся ярче. — Есть Менелай, жену которого мы и собираемся вернуть. После того, как Елена выбрала его в мужья — об этом тебе может рассказать Патрокл, — он стал царем Спарты. Его знают как хорошего человека, бесстрашного в битвах и пользующегося уважением и любовью. Многие из царей встали на его сторону, и не только те, что были связаны клятвой.

— Кто же? — спросил Ахилл.

Одиссей перечислял, загибая пальцы на своей большой руке землепашца. — Мерион, Идоменей, Филоктет, Аякс. Оба Аякса, и Великий, и Малый. — Одного из этих я помнил по сватовству у Тиндарея, огромного человека со щитом, второго же не знал вовсе.

— Старый царь Нестор из Пилоса также будет там. — Это имя я слыхал, в юности он плавал с Язоном за Золотым Руном. Он давно уже не участвовал в войнах, но тут привел своих сыновей и советников.

Ахилл слушал внимательно, глаза его потемнели. — А троянцы?

— Приам, разумеется. Царь Трои. У него, поговаривают, пятьдесят сыновей, и все с детства приучены к мечу.

— Пятьдесят сыновей?

— И пятьдесят дочерей. Он известен своим благочестием и любим богами. И сыновья его известны, каждый по-своему — Парис, конечно, любимец Афродиты, и особенно известен благодаря своей красоте. И даже самый младший, которому едва десять сравнялось, будет сражаться со всей свирепостью. Троил, если не ошибаюсь. Их двоюродный брат также сын богини, и станет сражатся за них. Его имя Эней, он дитя самой Афродиты.

— А что скажешь о Гекторе? — Ахилл не сводил глаз с Одиссея.

— Старший сын Приама, его наследник, любимец Аполлона. Самый могущественный защитник Трои.

— Как он выглядит?

Одиссей пожал плечами. — Не знаю. Говорят, он велик ростом и мощен, но так говорят почти обо всех героях. Ты встретишься с ним прежде меня, так что это ты расскажешь мне, как он выглядит.

— Почему ты так говоришь? — Ахилл сощурился.

Одиссей скривил рот. — Я, с чем наверняка согласится и Диомед, всего лишь умелый воин, и не более того. Мои таланты в ином. Если с Гектором в битве встречусь я, то новостей о нем я назад точно не принесу. Ты, конечно, дело другое. Его смерть принесет тебе великую славу.

Я похолодел.

— Может, я и победил бы его, но смысла в этом не вижу, — ответил Ахилл ледяным тоном. — Он мне ничего не сделал.

Одиссей хмыкнул, словно это было славной шуткой. — Если каждый воин станет убивать лишь тех, кто ему лично нанес обиду, войн вообще не будет, — он поднял бровь. — Хотя это, возможно, не так уж плохо. В подобном мире, наверное, я был бы аристос ахайон, вместо тебя.

Ахилл не ответил. Он обернулся, смотря на волны за бортом корабля. Свет солнца упал на его щеку, позлатив кожу. — Ты ничего не сказал об Агамемноне.

— Да, наш могущественный царь Микен, — Одиссей снова откинулся назад. — Гордый отпрыск рода Атрея. Его прадед Тантал был сыном Зевса. Ты, разумеется, знаешь эту историю.

История вечных мук Тантала была известна всем. В наказание за презрение к их могуществу, боги низвергли его в наиглубочайшую бездну подземного царства. Они обрекли царя терпеть вечные голод и жажду и не мочь дотянуться до еды и воды.

— Я о нем слышал. Но никогда не знал, в чем же его преступление, — сказал Ахилл.

— Что ж, в дни царя Тантала все наши царства были одинаковы по размеру, и цари жили мирно. Но Тантал был недоволен своим уделом и принялся силой отбирать соседские земли. Владения его удвоились, но это Тантала не удовлетворило. Успех вскружил ему голову, и превзойдя всех живших прежде людей, он решил бросить вызов самим богам. Не в силе оружия, разумеется, ибо никто из людей не может тягаться с богами на поле битвы. В хитрости. Он решил доказать, что боги не всезнающи, как они утверждают.

Итак он призвал сына Пелопса и спросил, желает ли тот помочь своему отцу. Конечно, сказал Пелопс. Отец его улыбнулся и обнажил меч. Одним ударом он перерезал сыну горло. Разрубил тело на куски и поджарил их над огнем.

Желудок мой сжало, когда я представил холодное острие, рассекающее плоть мальчика.

— Когда мясо мальчика был готово, Тантал воззвал к своему отцу Зевсу, что живет на Олимпе. «Отец, — сказал он, — я решил задать пир в твою честь и в честь твоих сродников. Собирайтесь скорее, пока мясо не остыло и еще нежно и свежо». Богам нравились подобные пиры, так что они собрались в залу дворца Тантала. Однако когда они прибыли, запах жареного мяса, обычно такой приятный, едва их не удушил. В одно мгновение Зевс понял, в чем было дело. Он схватил Тантала за ноги и швырнул в Тартар, на вечное наказание.

Небо было ясным, а ветер свежим, но после рассказа Одиссея мне показалось, что мы сидим у костра, а вокруг сгущается ночь.

— Затем Зевс сложил куски тела мальчика вместе и снова вдохнул в него жизнь. Пелопс, хоть и был еще юн, стал правителем Микен. Он был добрым царем, преуспел в благочестии, был мудр, однако много бедствий постигло его царство. Порой говорят, что боги прокляли род Тантала, приговорив их к злодействам и несчастьям. Сыновья Пелопса, Атрей и Фиест, унаследовали гордыню своего деда и преступления их были темны и кровавы, так же как его деяния. Дочь, обесчещенная отцом, сын, зажаренный и съеденный, и вся их отчаянная борьба за трон.

Лишь теперь доблесть Агамемнона и Менелая вернула их роду удачу, участь его изменилась. Дни междуусобиц позади, и под могучей рукой Агамемнона Микены процветают. Он известен своим мастерством во владении копьеми и твердостью в управлении страной. Нам повезло, что у нас такой военачальник.

Мне казалось, что Ахилл не слушает. Но тут он повернулся, чуть нахмурился. — Каждый из нас — военачальник.

— Разумеется, — согласился Одиссей. — Но нам предстоит сражаться с общим врагом, разве нет? Две дюжины военачальников на поле битвы — это сумятица, ведущая к поражению. — Он осторожно улыбнулся. — Ты же знаешь, как мы уживаемся между собой — мы, верно, кончили бы тем, что вместо троянцев поубивали друг друга. В подобных войнах успех приходит лишь когда у людей общая цель, они будто один мощный удар копьем, а не сотни слабеньких уколов иголками. Ты поведешь фтиян, я — итакийцев, однако должен быть кто-то, использующий все наши умения… — он протянул руку к Ахиллу, — сколь бы велики они ни были.

Ахилл пропустил эту лесть мимо ушей. Садящееся солнце бросило тени на его лицо, глаза потемнели, а взгляд отяжелел. — Я пришел по своей воле, царевич Итаки. Я приму советы Агамемнона, но не его приказы. Желаю, чтобы ты это понял.

Одиссей покачал головой. — Да хранят нас боги от самих себя. Еще и битвы нет, а уже беспокойство за свою честь.

— Я не…

Одиссей поднял руку. — Поверь мне, Агамемнон понимает, сколь много значит твое участие в войне. Он первым захотел, чтобы ты присоединился. Ты будешь встречен в войске со всем почетом, которого только можешь пожелать.

Это было не совсем то, что имел в виду Ахилл, но достаточно близко. Я был рад, что упреждающие удары сделаны.

* * *

В тот вечер, после того как мы поужинали, Ахилл вытянулся на постели. — Что ты думаешь о тех, кого нам предстоит встретить?

— Не знаю.

— Хорошо, что Диомед наконец отбыл.

— И я этому рад. — Царя мы высадили на северном эвбейском побережье, там он должен был подождать своей аргосское войско. — Я ему не доверяю.

— Надеюсь, вскоре мы сами узнаем, что это за люди, — сказал он.

Мы несколько мгновений помолчали. Снаружи начинался дождь, он мягко шуршал по скатам шатра.

— Одиссей сказал, ночью будет штормить.

Эгейский шторм, быстро налетает, быстро заканчивается. Наш корабль в безопасности, вытащен на берег, а завтра погода будет ясной.

Ахилл смотрел на меня. — Вот тут твои волосы никогда не лежат гладко, — он коснулся моей головы. — По-моему, я тебе не говорил, что мне это нравится.

Там, где он коснулся, я ощутил щекотку. — Нет, не говорил.

— А должен был, — его рука спустилась к ямке у моего горла, мягко дотронулась до места, где билась кровь. — А об этом? Говорил я тебе, что думаю об этом?

— Нет.

— А об этом точно говорил, — его рука переместилась на мою грудь, кожа моя согревалась под его ладонью. — Говорил я тебе об этом?

— Об этом говорил, — дыхание мое слегка сбивалось.

— А как насчет вот этого? — рука потянулась к моим чреслам, обвела бедренную косточку. — Об этом я тебе говорил?

— Говорил.

— А об этом? Уж это-то я точно не должен был забыть. — Кошачья улыбка. — Скажи, что не говорил.

— Не говорил.

— И об этом тоже. — Его рука теперь двигалась без остановок. — Точно знаю, об этом я тебе говорил.

Я закрыл глаза. — Скажи еще раз.

* * *

Позднее, Ахилл спал подле меня. Пришел шторм, о котором предупреждал Одиссей, грубая ткань шатра содрогалась от ветра. Я слышал, как хлестали струи дождя, как волны с грохотом накатывались на берег. Он повернулся во сне, и с ним словно повернулся воздух, принеся сладковато-молочный запах его тела. Вот этого мне будет не хватать, подумал я. Я скорей покончу с собой, чем лишусь этого, подумал я. Сколько нам еще осталось, подумал я.

Глава 16

Мы прибыли во Фтию на следующий день. Солнце было в зените, Ахилл и я стояли у борта.

— Видишь?

— Что? — Как и всегда, его глаза были острее моих.

— На берегу. Что-то странное.

Когда корабль подошел ближе, мы разглядели. Берег был забит народом, люди нетерпеливо толкались, вытягивали шеи, стараясь получше разглядеть нас. И этот звук — я сперва подумал, что нарастающий рев шел от волн, рассекаемых кораблем. Но звук становилсся слышнее с каждым ударом весел, пока мы не поняли, что это были человеческие голоса, выкликавшие слова, которые мы скоро стали различать — «Царевич Ахилл! Аристос ахайон!»

Когда наш корабль достиг берега, сотни рук взметнулись вверх и сотни глоток заорали приветствие. В этом реве затерялись и звук ударившихся о камни берега сходней, и команды матросам. Мы были поражены.

Наверное, это и был тот миг, когда наша жизнь переменилась. Не прежде, на Скиросе, не еще раньше, на Пелионе. Но именно здесь мы осознали все то величие, которое будет сопровождать теперь Ахилла, куда бы он ни отправился. Он выбрал стать легендой, и это было ее началом. Он было заколебался, но я незаметно для толпы коснулся его руки. — Иди, — поторопил я. — Они ждут тебя.

Ахилл взошел на сходни, поднял руку в знак приветствия и толпа взорвалась неистовым воплем. Я опасался, что они ринутся на корабль, но стража подалась вперед, оттесняя толпу и освобождая нам проход сквозь людское море.

Ахилл обернулся и что-то проговорил — слов я не расслышал, но понял его. Идем со мною. Я кивнул и мы пошли. По обе стороны толпа напирала на сдерживающих ее солдат. В конце прохода показался ожидающий нас Пелей. Лицо его было мокро, и он даже не пытался остановить текущие по щекам слезы. Он обнял Ахилла, прижал к себе и долго-долго не отпускал.

— Наш царевич вернулся! — голос его был глубже, чем ранее, звучнее, он перекрыл рев толпы. Она стихла, внимая своему царю.

— Пред всеми вами я приветствую своего возлюбленного сына, единственного наследника царства моего. Он со славою поведет вас на Трою и вернется домой с победой!

Даже под жарким солнцем я ощутил, что холодею. Он не вернется, вообще не вернется. Однако этого Пелей пока не знал.

— Он взращен человеком и рожден богиней. Аристос ахайон!

Не время было сейчас думать об этом. Воины ударяли копьями в щиты, женщины кричали, мужчины ревели. Я взглянул на Ахилла — лицо его было изумленным, но недовольства он не выказывал. И стоял он как-то по-новому — расправив плечи, грудь вперед, чуть расставив ноги. Он казался сейчас старше и даже выше ростом. Потянулся к отцу, проговорил ему на ухо что-то, чего я не расслышал. Нас ожидала колесница, мы ступили в нее, и толпа сомкнулась на берегу позади нас.

Во дворце вокруг нас засновали слуги и прислужники. Нам дали слегка перекусить и попить, а потом повели в дворцовый внутренний двор, где двадцать пять тысяч человек ожидали нас. При нашем приближении они воздели кверху квадратные щиты, сиявшие, как полированные черепашьи панцири, приветствуя своего нового полководца. И то, что он теперь был их командиром, было самым непостижимым. От него ожидалось, что он будет знать их, их имена, вооружение, знать о них все. Больше он не принадлежит мне одному.

Если он и волновался, этого не заметил даже я. Я смотрел, как он приветствует их, как говорит, и его голос несется над их головами, заставляет подравнять ряды. Они улыбаются, они сейчас обожают его, своего прекрасного царевича — его сияющие волосы, несущие смерть руки и быстрые ноги. Они тянутся к нему, как цветы к солнцу, впивая его сияние. Все так, как и говорил Одиссей — в нем достаточно сияния, чтобы всех их сделать героями.

* * *

Мы ни на миг не оставались наедине. Ахилла постоянно призывали по какой-нибудь надобности — его взгляд нужен был на площадке с тренировочными чучелами, спрашивали его совета по поставкам припасов и по спискам новобранцев. Феникс, старый советник его отца, будет сопровождать нас, но и к Ахиллу были тысячи вопросов — сколько этого, не много ли того, кто возглавит отдельные отряды. Он говорил и делал все, что мог, затем объявлял: «В остальном я полагаюсь на опыт и мудрость Феникса». Я слышал, как вздыхала служанка. Красив и статен…

Он знал, что мне тут особо нечего было делать. Когда он ко мне оборачивался, выражение его лица было все более виноватым. Он всегда старался повернуть таблички так, чтоб и я мог увидеть написанное, спрашивал моего мнения. Но я не делал ничего, чтоб ему помочь, лишь стоял позади, безразличный и молчаливый.

Но даже и так я не мог избавиться от этого всего. Из каждого окна доносился лязг оружия, хвастливые возгласы воинов и звуки затачиваемых копий. Мирмидоняне — так они начали называть себя, «люди-муравьи», старинное гордое прозвание. Еще одно предание, которое Ахилл рассказал мне — о том, как Зевс сотворил фтиян из муравьев. Я смотрел, как они шагают, за рядом ряд. Я видел, что они мечтают о добыче, которую привезут домой, о триумфе. Такие мечтания были не для нас.

Я стал сбегать. Находил предлог отойти назад, когда посетители и дела увлекали его вперед — будто мне нужно почесаться или поправить развязавшийся ремешок сандалии. Обыкновенно они уходили вперед, сворачивали, оставляя меня позади в благословенном одиночестве. Тогда я шел по извилистым коридорам, изученным еще в детстве, с облегчением входил в нашу пустующую комнату. Там я ложился на холодный камень пола и закрывал глаза. Я не мог перестать думать о том, как все это закончится — на острие копья, на лезвии меча или под колесами колесницы. И я видел кровь, неостановимо струящуюся из сердца Ахилла.

Однажды ночью, через две недели после прибытия, мы лежали в полудреме, и я спросил: — Как ты скажешь отцу? О пророчестве.

В тишине ночи это прозвучало громко. На мгновение он замер. Затем сказал: — Думаю, что не скажу вовсе.

— Никогда?

Он покачал головой, едва заметно в полутьме. — Он ничего не может сделать. Это лишь внесет скорбь в его жизнь.

— А твоя мать? Она ему не скажет?

— Нет. Это одна из просьб, с которыми я обратился к ней в последний день на Скиросе.

Я помрачнел. Этого он мне не рассказывал. — А что, кроме этого?

Я заметил, что он колеблется. Но мы не лгали друг другу, никогда не лгали. — Я просил ее защитить тебя, — ответил он. — После того…

Я смотрел на него, губы мои пересохли. — Что же она сказала?

Снова молчание. Затем, тихо, так, что я почти увидел в полутьме краску стыда на его щеках, он сказал: — Она отказалась.

Потом, когда он спал, а я лежал без сна и смотрел на звезды, я подумал об этом. Знание того, что он просил за меня, согревало — прогоняло холод этих дней, когда он был нужен каждое мгновние, а я нужен не был.

Что до ответа богини, то он меня не заботил. Защита ее мне не нужна. Я не собирался жить после того, как его не станет.

* * *

Прошло шесть недель — шесть недель, за которые было собрано войско, снаряжен флот, свезены припасы и одежда на весь период войны, то есть на год или два. Осады всегда долги.

Пелей хотел, чтобы у Ахилла все было наилучшим. Он заказал сыну столько доспехов и оружия, что их хватило бы на шестерых. Бронзовые нагрудники с выгравированными львами и взлетающими фениксами, жесткие кожаные поножи с золотыми полосами, шлемы с гребнями из конского волоса, отделанный серебром меч, дюжины наконечников для копий и две легкие колесницы. Далее следовала четверка коней, пара из которых была подарена Пелею богами на его свадьбу. Ксанф и Балий были их имена, Золотой и Пестрый; они косили глазами в нетерпении, когда им не дозволяли бежать. Пелей дал и колесничего, юношу моложе нас, но крепкого сложения и славившегося искусством управлять конями. Автомедоном звали его.

И наконец, длинное копье, ясень древка очищен от коры и отполирован так, что казался серым пламенем. Дар Хирона, как сказал Пелей, подавая сыну копье. Мы склонились над копьем, наши пальцы скользили по его поверхности, словно мы пытались ощутить присутствие кентавра. Для изготовления такого подарка требовались недели; должно быть, Хирон начал делать его сразу же, как мы покинули его. Знал он или только догадывался о судьбе Ахилла? Приходили ли к нему озарения, посещали ли его пророческие видения, пока он лежал в одиночестве в своей пещере из розового кварца? Может, он просто предполагал развитие событий — с горечью привычности, когда отрок за отроком, которых он учил музыке и медицине, уходили от него, чтобы убивать и быть убитыми.

Но это великолепное копье было создано не горечью, а любовью. Оно было создано ни для какой иной руки, кроме руки Ахилла, и никому, кроме него, не было по силам владеть им. И хотя наконечник его был остер и смертоносен, дерево древка скользило под пальцами легко, будто смазанный маслом корпус лиры.

* * *

Наконец, наступил день отбытия. Наш корабль был даже прекраснее корабля Одиссея — узкий и гладкий как острие ножа, созданный, чтоб резать волны как масло. Он сидел в воде низко, тяжело нагруженный едой и другими припасами.

И это был лишь головной корабль. Кроме него, было еще сорок девять, настоящий город из дерева, легко покачивающийся на волнах гавани Фтии. Их раскрашенные носы венчали фигуры зверей, морских нимф и химер, а мачты возвышались словно деревья, которыми они некогда и были. На носу каждого корабля стояли навытяжку новоназначенные капитаны, приветствуя нас, пока мы шли по берегу к нашему судну.

Ахилл шел первым, его пурпурный плащ развевался под морским ветром, за ним следовал Феникс, рядом с которым шел я, в новом плаще, поддерживая старика под руку. На лодчонках подплыли еще люди, они приветствовали нас и воинов. Все вокруг выкликали обеты и пожелания — вернуться со славой и золотом, добытым в богатом городе Приама.

Пелей, стоявший на урезе моря, поднял руку в знак прощания. Как он и собирался, Ахилл ничего не сказал отцу о пророчестве, просто обнял так крепко, словно хотел выдавить старика из его кожи. Затем и я обнял старого царя, ощутил его сухие изможденные слабые члены. Таким же станет Ахилл, когда состарится, подумалось мне. А потом я вспомнил — ему не придется состариться.

Борт судна был липок от свежей смолы. Мы перегнулись через край, прощаясь в последний раз, навалились животами на нагретое солнцем дерево. Матросы подняли якорь, четырехугольный, белый от наросших на нем ракушек, развернулись паруса. Затем гребцы расселись по скамьям и взялись за весла, которые опустились по обоим бортам судна, словно ресницы. Гребцы ожидали команды. Ударили барабаны, поднялись и опустились весла, направляя нас к Трое.

Глава 17

Но сперва к Авлиде. Авлида, лежащая в море указующим перстом, где места вдоль берега довольно, чтобы пристать всем нашим кораблям. Агамемнон пожелал, чтобы его великое воинство собралось в одном месте, прежде чем отплыть. Возможно, это казалось символичным — вся мощь Греции Негодующей.

Посли пяти дней болтанки в суровых водах у Эвбейского побережья мы, наконец, обошли последние рифы на этом извилистом пути, и вот она, Авлида. Она возникла перед нами внезапно, словно сорвали скрывающую ее вуаль — прибрежные воды, занятые судами всех размеров, форм и цветов, побережье, густо усеянное тысячами людей. Выше виднелись полотняные шатры, и их верхушки тянулись к самому горизонту, яркие штандарты указывали на шатры царей. Гребцы наши налегли на весла, направляя корабль к свободному месту у побережья — достаточно большому, чтобы вместить весь наш флот. С пятидесяти кораблей были брошены якоря.

Пропели рога. Мирмидоняне с других кораблей уже высадились и встали на урезе моря в ожидании нас, их туники ярко белели. По знаку, которого мы не заметили, они принялись выкликать имя своего царевича, все две с половиной тысячи человек в один голос. А-хилл! И головы всех бывших на берегу — спартанцев, аргивян, микенцев и остальных, — повернулись к нам. Новость, передаваемая из уст в уста, облетела всех. Ахилл здесь!

Пока матросы опускали сходни, мы смотрели, как собираются на берегу и цари, и новобранцы. Я не мог различить издали царственных ликов, но видел флаги, несомые оруженосцами — желтый Одиссея, синий Диомеда и самый большой, самый яркий — лев на пурпурном фоне, знак Агамемнона из Микен.

Ахилл взглянул на меня, у него перехватило дух — орущая толпа во Фтии была просто ничем в сравнении с этой. Но он был к этому готов. Я понял это по тому, как он выпрямился, как яростной зеленью полыхнули его глаза. Он прошел к сходням и остановился в их начале. Мирмидоняне продолжали выкликать его имя, и теперь к ним присоединились остальные. Широкогрудый капитан из мирмидонян приложил обе ладони ко рту. — Царевич Ахилл, сын царя Пелея и богини Фетиды. Аристос Ахайон!

И словно в ответ на это, что-то переменилось вокруг. Яркий солнечный свет упал прямо на Ахилла, зажег золотом его волосы, окрасил золотистым сиянием кожу. Ахилл вдруг словно стал выше, и туника его, смявшаяся было, расправилась и стала белоснежной, словно парус. И волосы отражали свет, словно были пылающим огнем.

По толпе прокатился вздох изумления, и приветственные крики зазвучали еще громче. Фетида, подумал я. Это могла быть только она. Она помогла проявиться божественной природе сына, озаряя каждую пядь его тела. Помогая укрепить его столь дорогой ценой достающуюся славу.

Я заметил тень улыбки в уголках его губ. Он наслаждался этим как впивал и поклонение толпы. Он и не думал, как признавался мне позднее, что такое случится. Но не выказал и тени колебания — для него это не было внове.

Для него освободили проход, он вел прямо туда, в сердце людского моря, где собрались цари. Каждый царственный вождь должен был представиться своим союзникам. Настал черед Ахилла. Он ступил на берег, прошел вдоль приветствовавших его людей и остановился шагах в десяти от царей. Я шел в нескольких шагах позади него.

Нас ожидал Агамемнон. Острый нос его был подобен клюву орла, а в глазах читались алчность и острый ум. Был он крепок и широк в плечах, и ноги его твердо попирали землю. Он казался одновременно зрелым мужем и битым жизнью — насколько мы знали, ему было уже за сорок. Справа от него, на почетном месте, стояли Одиссей и Диомед. Слева я увидел Менелая, царя Спарты и причину войны. Ярко-рыжие волосы, которые я запомнил со сватовства во дворце Тиндарея, теперь подернулись серебристыми нитями седины. Как и его брат, Менелай был высок и широк в груди, плечи его были сильны, как бычья выя. Темные глаза, крючковатый нос и другие обычные в их роду черты у Менелая были словно смягчены. Лицо у него было улыбчивым и приятным глазу, чего не доставало его брату.

Из других царей я смог признать лишь Нестора — старика с редкой белой бородкой и острым взглядом выцветших от старости глаз. Поговаривали, он был старейшим из ныне живущих, и счастливо избежал тысяч опасностей позора, войн и заговоров. Он правил в песчаном Пилосе и за трон свой держался упрямо, чем разочаровывал дюжины своих сыновей, которые все старели и старели, пока ветхие чресла Нестора производили новых детей. Двое его сыновей сейчас стояли с оружием наготове подле своего отца, оттесняя других царей. Он рассматривал нас так внимательно, что даже рот приоткрыл, а редкая бороденка его колыхалась от тяжелого дыхания. Старик любил всяческие сборища и волнения.

Агамемнон выступил вперед. Он чуть раскинул руки в приветственном жесте, ожидая поклона, повиновения и клятвы верности. Ахиллу следовало преклонить колени и принести эти клятвы.

Но он на колени не опустился. Он не выкликнул приветствие великому царю, не склонил головы и не преподнес даров. Он не сделал ничего, только стоял перед ними всеми, гордо вздернув подбородок.

На лице Агамемнона угрожающе заходили желваки — с этими приглашающе раскрытыми объятиями он выглядел глупо. Я поймал предупреждающие взгляды, которые то и дело посылали Ахиллу Одиссей и Диомед. Воцарилась гнетущая тишина. Все поглядывали друг на друга.

Я в напряжении сцепил руки за спиной, наблюдая за игрой, которую вел сейчас Ахилл. Лицо его было сейчас словно высечено из камня, и всем своим видом он предупреждал царя Микен — «Не тебе мною повелевать». Тишина длилась, болезненная, бездыханная, словно певец слишком затянул последнюю ноту.

Затем, как раз когда Одиссей уже готов был ступить вперед и вмешаться, Ахилл заговорил: — Я — царевич Ахилл, сын Пелея, богорожденный, лучший среди греков, — сказал он. — Я пришел принести тебе победу. — Снова воцарилась тишина, а затем нас накрыл рев одобрения. Гордость наш удел — среди героев скромников не водилось.

Глаза Агамемнона словно потухли. А потом рука Одиссей тяжело легла на плечо Ахилла, сминая ткань туники, и голос его разорвал тишину.

— Агамемнон, властитель, мы привели царевича Ахилла, который предлагает тебе свою верность. — В его взгляде было предупреждение — еще не поздно. Но Ахилл просто улыбнулся и ступил вперед, так что рука Одиссея упала с его плеча.

— Я по своей воле пришел предложить тебе помощь, — сказал он громко. И затем, повернувшись к толпе: — Сражаться вместе со столь благородными воинами наших земель — честь для меня.

И снова приветственные крики, громкие и долгие, которым нужно было немало времени, чтобы утихнуть. Наконец, будто окаменев лицом, Агамемнон сказал — терпеливо, что достигается лишь тяжким опытом:

— И впрямь, мое войско лучшее в мире. И я приветствую тебя, юный царевич Фтии, — он коротко ухмыльнулся. — Как жаль, что ты так задержался.

Это было почти оскорблением, но ответить Ахилл не успел. Агамемнон заговорил снова, и голос его разнесся над толпой: — Мужи Ахайи, мы слишком долго мешкали. Отправляемся в Трою завтра. Готовьтесь, собирайте лагеря. — Заключив этим речь, он отвернулся и пошел прочь по берегу.

Цари из ближайшего окружения Агамемнона последовали за ним, возвращаясь к своим кораблям — Одиссей, Диомед, Нестор, Менелай и другие. Но все остальные потянулись приветствовать нового героя — Эрифил из Фессалии и Антилох из Пилоса, Мерион с Крита и лекарь Подарилий. Люди со всех дальних уголков страны, привлеченные жаждой славы, предлагали свою дружбу и клялись в верности. Многие из них находились тут уже несколько месяцев, ожидая, пока соберется все войско. После столь тягостного ожидания, с лукавой усмешкой говорили Ахиллу, они рады любой невинной забаве. В особенности касательно…

— Царевич Ахилл, — прервал речи Феникс. — Прости мое вмешательство — позволь сообщить, что твой лагерь готов. — В его голосе слышалось неодобрение, но здесь, перед всеми, он не решался его высказать.

— Благодарю тебя, достойный Феникс, — отвечал Ахилл. — Вы извините меня?..

О, да, конечно, заговорили все. Они придут позже или завтра. Они принесут лучшего вина, и мы вместе почнем его. Ахилл пожимал руки, обещая, что так оно и будет.

* * *

В лагере мимо нас сновали мирмидоняне, перенося припасы, оружие, устанавливая шатры и навесы. Человек в церемониальном наряде, посланник Менелая, приблизился и поклонился нам. Его царь не смог прийти лично, о чем сожалеет, но он прислал своего человека, чтобы пригласить нас. Мы с Ахиллом обменялись взглядами. Тонкая дипломатия — с его братом мы дружбы не завели, так что самому Менелаю прийти было нельзя. Но привет и приглашение от него «лучшему из греков» последовало. — Играет на две стороны, — прошептал я Ахиллу. — Не может позволить себе нанести мне обиду, если хочет, чтоб ему вернули жену, — прошептал Ахилл в ответ.

Примем ли мы приглашение, спросил посланник. Да, сказали мы с самым царственными видом. Примем.

Основной лагерь был словно кипящее варево, движение самое разнородное — трепетали на ветру флажки, сохло выстиранное белье, дрожали полотняные стены шатров, сновали туда и сюда тысячи людей. За всем этим протекала река, со старой отметкой, поставленной, когда прибыли первые отряды — на локоть выше нынешнего уровня воды. Далее была рыночная площадь, агора с жертвенником и переносным помостом. И наконец — отхожие места, длинные, открытые канавы, где толпилось много народу.

Всюду, где мы проходили, на нас глазели… Я все поглядывал на Ахилла, ожидая, что Фетида снова сделает его волосы ярче, а мышцы — мощнее. Но если она это и делала, я не заметил; обаяние, которое исходило от него, было его собственным — простым, безыскусным и полным сияния славы. Он приветствовал, подняв руку, тех, кто на него смотрел, он улыбался и здоровался с ними, проходя мимо. Я слышал слова, перелетавшие из уст в уста, вылетавшие из бородатых и щербатых ртов — Аристос Ахайон. Был ли он таковым, как о том говорили Одиссей и Диомед? Неужели они впрямь верили, что эти тонкие руки смогут победить целое троянское войско? Мог ли этот шестнадцатилетний мальчик и вправду быть величайшим из воителей? И везде, куда бы я ни глянул и где бы ни увидел этот вопрос, я немедленно видел и ответ. Да, кивали они друг другу, да, да.

Глава 18

В ту ночь я проснулся, хватая ртом воздух. Я был весь в поту, в шатре было душно. Кожа Ахилла, спящего подле меня, тоже была влажной.

Я вышел наружу, желая охладиться под ветром с моря. Но и здесь воздух был тяжел и влажен. Стояло странное затишье. Я не слышал ни трепетания полотнищ на ветру, ни шелеста незакрепленной снасти. Даже море стихло, и волны перестали накатываться на берег. Гладь морская была словно отполированное бронзовое зеркало.

Я осознал — ветра нет. И это было странно. Воздух вокруг меня словно застыл, его не тревожило ни малейшее колебание. Помнится, я подумал — если такая погода сохранится, мы завтра не сможем отплыть.

Я умылся, радуясь прохладной воде, потом вернулся к Ахиллу и попытался уснуть снова.

* * *

На следующее утро повторилось то же самое. Я проснулся весь в поту, горло пересохло, словно в засуху. К счастью, нашлась вода, которую ранее принес Автомедон. Ахилл тоже проснулся, потер ладонью вспотевший лоб. Нахмурился, вышел наружу, вернулся.

— Ветра нет.

Я кивнул.

— Сегодня нам не отплыть. — Наши люди — хорошие гребцы, но и они не смогут пройти весь путь на веслах. Нам нужен ветер, который погонит корабли к Трое.

Его не было. Ни в тот день, ни ночью, ни на следующий день. Агамемнону пришлось выйти на рыночную площадь и объявить, что отбытие снова откладывается. Как только задует ветер, мы отплываем, пообещал он.

Но ветра все не было. Мы страдали от жары, и воздух был горячим, как дыхание костра, он обжигал наши легкие. Раньше мы и не замечали, как обжигающ бывает песок, как жестки наши покрывала. Это изводило всех, то и дело вспыхивали драки. Мы с Ахиллом проводили все время у моря, ища хоть малейшего облегчения.

Идут дни, лбы хмурятся в беспокойстве. Две недели без ветра — это противоестественно, но Агамемнон ничего не предпринимает. — Я поговорю с матерью, — говорит, наконец, Ахилл. Я сижу в шатре, потея и ожидая, пока он призывает ее. — Это дело рук богов, — бросает он, вернувшись. Но мать не сказала — возможно, не могла сказать, — каких именно.

Мы идем к Агамемнону. У царя кожа красна и раздражена от жары, он зол — на ветер, на беспокойное войско и на всякого, кто хоть как-то старается придумать этому оправдание. — Ты ведь знаешь, что моя мать — богиня, — говорит Ахилл.

Агамемнон отвечает почти звериным рычанием. Одиссей предостерегающе кладет руку ему на плечо.

— Она говорит, что такая погода неестественна. Это боги желают дать нам какой-то знак.

Агамемнону не слишком по нраву это слышать, он бросает на нас сердитый взгляд и велит уйти.

Проходит месяц, изнурительный месяц душных ночей и иссушающих дней. Лица людей налились злобой, но драк больше нет — слишком жарко. Люди лежат в тени и ненавидят друг друга.

Еще месяц. Все мы медленно сходим с ума, задыхаясь под тяжестью неподвижного воздуха. Сколь долго еще это будет продолжаться? Это ужасно — сияющее небо, пригвождающее наших людей к земле, удушающая жара, когда борешься за каждый глоток воздуха. Даже мы с Ахиллом в своем шатре, всегда знающие, чем себя занять — даже мы чувствуем себя опустошенными. Когда это закончится?

И наконец, приходит весть — Агамемнон имел беседу с верховным жрецом Калхасом. Мы его знаем — он мал ростом, оброс кудлатой темной бородой. Некрасивый, с лицом хорька и манерой быстро облизывать языком губы, прежде чем что-то сказать. Но самая отвратительная его черта — глаза. Голубые, ярко-голубые. Когда люди говорят с ним, они смаргивают от его взгляда. Подобное пугает. Ему повезло, что его не убили при рождении.

Калхас уверен, что мы прогневали богиню Артемиду, но чем именно — не говорит. Лишь дает обычный совет — принести обильную жертву. Разумеется, жертвенные животные собраны, приготовлено вино с медом. На следующем собрании Агамемнон уведомляет нас, что он пригласил свою дочь помочь жрецам в проведении обряда. Она жрица Артемиды, самая юная из женщин, когда-либо удостоенных этой чести. Возможно, ей удастся утишить ярость богини.

Затем мы услышали еще кое-что — дочь Агамемнона прибудет из Микен не только лишь для жертвенной церемонии, но и затем, дабы выйти замуж за одного из царей. Свадьба всегда благодатна и угодна богам, возможно, это также поможет.

Агамемнон призывает Ахилла и меня в свой шатер. Его лицо помято и блестит, как у человека, долго лишенного сна. Нос все еще красен от раздражения кожи. Подле него сидит Одиссей, как всегда невозмутимый.

Агамемнон прокашливается. — Царевич Ахилл, я призвал тебя, дабы сделать одно предложение. Возможно, ты уже слыхал, что… — он снова прокашливается. — У меня есть дочь Ифигения. Я желал бы, чтоб она стала твоей женой.

Мы замираем, Ахилл в удивлении приокрывает рот.

Одиссей говорит: — Агамемнон предлагает тебе великую честь, царевич Фтии.

Ахилл преодолевает неловкость и говорит: — Да, и я ему благодарен. — Его взгляд встречается с глазами Одиссея, и я понимаю, о чем он думает — «А как же Деидамия?» Ахилл уже женат, и Одиссей хорошо знает об этом.

Но царь Итаки кивает, легонько, чтоб не заметил Агамемнон. Нам следует притвориться, что царевны Скироса не существует.

— Я польщен той честью, которой ты удостоил меня, — говорит Ахилл, все еще колеблясь. Его взгляд падает на меня, вопрошая.

Одиссей замечает это, как он замечает все. — К сожалению, у вас будет всего одна брачная ночь, прежде чем она отбудет назад. Разумеется, и за одну ночь многое может случиться, — он улыбается. Кроме него, не улыбается никто.

— Полагаю, свадьба — дело благое, — медленно говорит Агамемнон. — Благо для наших родов, благо для наших людей. — Он избегает встречаться с нами взглядом.

Ахилл ожидает моего ответа, если я пожелаю, он откажет. Ревность вспыхивает, но лишь на миг. Всего одна ночь, думаю я. Это поможет ему обрести почет и высокое положение, и примирит с Агамемноном. Это ничего не значит. Я киваю — легонько, как Одиссей прежде.

Ахилл протягивает руку. — Я принимаю твое предложение, Агамемнон. Я с радостью назову тебя тестем.

Агамемнон берет руку юноши. И в то время, как он это делает, я замечаю, что глаза его холодны и почти печальны. Позднее я еще вспомню об этом.

Он снова прокашливается. — Ифигения, — говорит он, — хорошая девушка.

— Уверен, что это так, — отвечает Ахилл. — Для меня честь назвать ее своей женой.

Агамемнон кивает нам на прощание, и мы уходим. Ифигения. Легкое имя, в нем цокот козьих копыт по скалам, быстрый, живой, радостный.

* * *

Несколькими днями позднее она прибыла вместе с микенской охраной — ее составляли те, кто уже не годен был идти на войну. Когда ее повозка ехала по каменистой дороге к нашему лагерю, солдаты вовсю глазели на нее. Они уже давно не видели женщин. Они пялились на ее шею, на изгиб ее стоп, на ее руки, разглаживающие свадебное одеяние. Ее карие глаза вспыхивали волнением — она ведь прибыла выйти замуж за лучшего из греков.

Свадьба должна была состояться на рыночной площади, на квадратном деревянном возвышении, позади которого располагался алтарь. Колесница подъехала ближе, миновала клубящуюся толпу людей. Агамемнон стоял на возвышении, сопровождаемый Одиссеем и Диомедом. И Калхас также был тут. Ахилл, как надлежит жениху, ожидал чуть поодаль.

Ифигения легко сошла со своей колесницы и ступила на деревянный помост. Она была совсем юной, едва достигла четырнадцати, и в ней сочеталась величавость жрицы и детская восторженность. Она обняла отца, взлохматила пальцами его волосы, что-то прошептала ему и засмеялась. Я не видел его лица, но руки, обнимавшие ее, словно вдруг отяжелели.

Одиссей и Диомед шагнули вперед, улыбаясь, и поклонились, приветствуя ее. Она ответила учтиво, но явно выражая нетерпение. Взгляд ее искал будущего супруга, которому она была обещана. Она нашла его легко, и взгляд ее скользнул по его золотым волосам. Она улыбнулась увиденному.

Под ее взглядом Ахилл вышел вперед, навстречу ей. Он стоял на самом краю возвышения. Сейчас он мог коснуться ее, и я увидел, что он уже протянул руку к ее дрожащим пальчикам, гладким как отполированные морем раковины.

И вдруг девушка покачнулась. Помню, лицо Ахилла посмурнело. Помню, он рванулся поймать ее.

Но она не падала — ее волокли прочь, к алтарю. Никто не заметил, как кинулся к ней Диомед, в следующее мгновение его рука уже легла на ее шею, огромная рядом с ее тонкими ключицами. Она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться, чтобы вообще осознать, что происходит. Агамемнон выхватил что-то из-за пояса, и оно сверкнуло на солнце, когда он воздел его.

Лезвие ножа полоснуло ее горло, и кровь хлынула на алтарь, залила ее платье. Она захрипела, пытаясь что-то сказать, но уже не смогла. Тело ее содрогнулось, выгнулось, но руки царя прижали ее к алтарю. Последние судороги борьбы, они были все слабее и, наконец, она вытянулась и затихла.

Кровь лилась на руки Агамемнона. В повисшей тишине он промолвил: — Богиня удовлетворена.

Кто знает, что могло тогда случиться? Воздух все еще был напоен железным, солоноватым запахом ее смерти. Человеческие жертвоприношения были мерзостью, давным-давно изгнанной из наших краев. И свою собственную дочь!.. Мы были в ужасе и ярости, и вот-вот мог вспыхнуть мятеж.

Но прежде, чем мы двинулись, что-то коснулось наших щек. Мы замерли, не в силах поверить — и вот снова. Прохладно и легко, и пахнуло морем. Шепоток пробежал в толпе. Ветер. Подул ветер. И разжались кулаки. Богиня удовлетворена.

Ахилл словно оцепенел, прирос к месту на помосте, где стоял. Я взял его за руку и потащил сквозь толпу к нашему шатру. Глаза у него были безумные, а на лице остывали брызги ее крови. Я смочил тряпицу и попытался оттереть ее, но он схватил меня за руку. — Я мог их остановить, — сказал он. Лицо его было совсем бледным, голос словно разом охрип. — Я был рядом. Я мог ее спасти.

Я помотал головой. — Ты же не знал.

Он закрыл лицо руками и не отвечал ни слова. Я обнял его и бормотал все успокаивающие словечки, какие мог найти.

* * *

Он успел умыться, вымыть окровавленные руки и переменить испачканную кровью одежду, когда Агамемнон прислал за нами, приглашая вернуться на рыночную площадь. Артемида, сказал он, разгневалась на столь большое войско, готовое пролить много крови. Она потребовала за то плату, плату наперед. Коров было недостаточно. Потребовалась невинная жрица, человечья кровь за человечью кровь, старшая дочь предводителя.

Ифигения обо всем знала, сказал он. Она была согласна. Большинство стояли слишком далеко и не видели смертельного ужаса в ее глазах. К счастью, они поверили лжи своего предводителя.

Ее сожгли той же ночью на костре из кипариса, дерева, посвященного темнейшим из наших богов. Агамемнон пожаловал сотню амфор вина для празднования; наутро мы отплывали к Трое. В нашем шатре измученный Ахилл забылся сном, легши головой на мои колени. Я поглаживал его лоб, видя, как дрожь пробегает по его лицу. В углу шатра лежала его испачканная кровью свадебная туника. Когда я смотрел на нее, в груди тяжелело. Это была первая смерть, которой он стал свидетелем. Я осторожно снял его голову с моих коленей и встал.

Снаружи пили, пели и кричали воины. На берегу горели костры, раздуваемые свежим бризом. Я шел меж лагерных костров, минуя празднующих воинов. Я знал, куда идти.

У его шатра стояла стража, но стражники дремали, опершись на копья. — Кто таков? — проснувшись, спросил один. Я шагнул мимо него в шатер.

Одиссей обернулся. Он стоял, облокотившись на низкий столик, и водил пальцем по карте. Подле него я увидел тарелку с недоеденным ужином.

— Приветствую тебя, Патрокл. Все в порядке, я его знаю, — добавил он стражнику, сунувшемуся было за мной. Подождал, покуда тот ушел. — Я так и знал, что ты придешь.

Я хмыкнул. — Что бы ты на самом деле ни думал, ты бы все равно это сказал.

Он ухмыльнулся. — Сядь, если хочешь. Сию минуту, я доем.

— Это ты дал им ее убить, — бросил я ему.

Он подтянул табурет к столу. — Отчего ты думаешь, что я мог им помешать?

— Ты бы помешал, будь это твоя дочь, — я чувствовал, что мои глаза мечут искры. Я хотел его испепелить.

— У меня нет дочери, — он оторвал кусочек хлеба, обмакнул его в подливу. Съел.

— Тогда будь это твоя жена. Что, если бы это была твоя жена?

Он поднял на меня глаза. — Что ты хочешь, чтоб я сказал? Что тогда я бы этого не сделал?

— Да.

— Не сделал бы. Но возможно, именно потому Агамемнон — царь Микен, а я повелеваю всего лишь Итакой.

Слишком легко давались ему ответы. Его спокойствие меня разозлило.

— Это была твоя идея убить ее.

Сухая усмешка искривила его рот. — Ты слишком много от меня хочешь. Я всего лишь советник, Патрокл. Не полководец.

— Ты нам солгал.

— Про свадьбу? Да. Только так можно было заставить Клитемнестру отпустить девушку. — Ее мать, там, в Аргосе. Вопросы вертелись у меня на языке, но я знал его уловки. Нельзя было дать ему отвлечь меня от гнева. Кулак мой взметнулся вверх.

— Ты его опозорил. — Ахилл пока не думал об этом, он слишком скорбел о смерти девушки. Но я должен был об этом думать. Позор от их деяния мог лечь и на него.

Одиссей махнул рукой. — Люди уже позабыли, что он был к этому причастен. Они забыли думать о нем, едва пролилась ее кровь.

— Тебе удобно думать именно так.

Он налил себе вина, выпил. — Ты гневаешься, и не без оснований. Но для чего ты пришел с этим ко мне? Я не держал ни ножа, ни девушки.

— Там было полно крови, — выхрипнул я. — На его лице, на губах. На одежде. Знаешь, что было с ним после этого?

— Он скорбит, что не предотвратил того, что случилось.

— Конечно! — бросил я. — Он едва может говорить.

Одиссей пожал плечами. — У него чересчур нежное сердце. Завидное качество, ничего не скажешь. Если это его утешит, передай ему, что это я поставил Диомеда так, чтобы Ахилл увидел лишь самый конец действа. Когда было уже поздно.

Я так ненавидел его в тот миг, что едва мог говорить.

Он подался вперед. — Можно, я дам тебе один совет? Если ты и впрямь друг ему, помоги ему избавиться от этого мягкосердечия. Он направляется к Трое убивать людей, а не спасать. — Его темные глаза удерживали меня, как сильное течение. — Он — оружие, убийца. Не забывай об этом. Можно использовать копье как посох, для опоры в ходьбе, но копьем оно оттого быть не перестанет.

Эти слова словно лишили меня дыхания. — Он не…

— Он таков, как я сказал. Лучшее оружие, когда-либо сотворенное богами. И пора ему это понять. Если уж ты не желаешь слушать ничего, выслушай хотя бы это. Я говорю без злого умысла.

Я был ему не соперник, и слова его застревали во мне, как дротики, и их было не стряхнуть.

— Неправда, — сказал я. Он не ответил, лишь проводил меня взглядом. Я молча вышел из его шатра.

Глава 19

Мы отплыли на следующий день, очень рано, вместе с остальным флотом. С кормы нашего корабля берег Авлиды казался до странности голым. Канавы отхожих мест и пепельно-белесые остатки костра девушки — вот и все, что осталось после нашего тут пребывания. Я разбудил Ахилла утром и передал ему слова Одиссея — чтоб он не успел прежде того перехватить Диомеда. Он выслушал меня равнодушно, глаза были в темных кругах, хоть он и спал достататочно. Затем Ахилл сказал: — Она мертва, так что это безразлично.

Теперь он шагал по палубе позади меня. Я старался отвлечь его, указывая то на дельфинов, преследующих наше судно, то на тяжелые дождевые облака, собирающиеся у горизонта, но он оставался безмолвным и слушал вполуха. Позднее я видел, что он, оставшись в одиночестве, мрачный и сосредоточенный, упражнялся с мечом и копьем.

Каждый вечер мы приставали в новом месте; наши корабли не были предназначены для далеких многодневных плаваний. Мы видели только фтиян и диомедовых аргосцев — флот на стоянках разделялся так, чтобы не приходилось всей армаде искать пристанища на одном острове. Я был уверен, что неспроста царь Аргоса все время был с нами. Они что, думают, мы сбежим? Я старался не обращать на него внимания, и он оставил нас в покое.

Все острова были для меня на одно лицо — высокие утесы, опушенные белой пеной, каменистое побережье, где галька царапала днища наших кораблей, будто когти. Низкорослая жесткая трава пробивалась под оливами и кипарисами. Ахилл все это едва замечал. Он склонялся над своими доспехами и начищал их, пока они не начинали гореть, будто жаркое пламя.

На седьмой день мы добрались до Лемноса, как раз напротив мыса при входе в Геллеспонт. Он был ниже, чем большинство наших островов, полон болотец и стоячих прудов, поросших водяными лилиями. Неподалеку от лагеря мы нашли заводь и уселись подле нее. Над водой гудели жуки, а луковицы водяных лилий смотрели из водорослей, будто глаза. Мы были всего в двух днях пути от Трои.

— Каково было убить того мальчика?

Я поднял взгляд. На его лицо падала тень, волосы скрывали глаза.

— Каково? — переспросил я.

Он кивнул, смотря на воду, словно стараясь разглядеть что-то в глубине.

— Как оно?

— Так просто не расскажешь. — Он застал меня врасплох. Я прикрыл глаза, стараясь вызвать в памяти ту картину. — Кровь пошла сразу, это я помню. Поверить не мог, что ее бывает столько. Голова его раскололась, и чуть-чуть виднелись мозги. — Даже сейчас я ощутил тошноту. — Я запомнил звук, с которым его голова ударилась о камень.

— Он дергался перед смертью? Как звери?

— Я не стоял там и не следил.

Он помолчал. — Отец говорил мне как-то, что надо считать, будто они просто звери. Люди, которых я убиваю.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но не смог. Он же не отрывался от созерцания водной глади.

— Не думаю, что смогу так, — сказал он. Просто как и всегда.

Слова Одиссея отдались у меня в ушах, язык мой онемел. Это хорошо, хотел сказать я. Но что я знал? Мне-то не нужно завоевывать себе бессмертие, я оставался в стороне.

— Все время это вижу перед собой, — тихо сказал он. — Ее смерть. — Я тоже не мог перестать видеть это — густую кровавую струю, ужас и боль в ее глазах.

— Но будет иное, — услышал я свой голос. — Она-то была невинной девушкой. Но другие — воины, с которыми тебе придется сражаться и которые убьют тебя, если ты не ударишь первым.

Он повернулся ко мне, взгляд его отяжелел.

— Но ты сражаться не станешь, даже если они нападут. Тебе это ненавистно. — Если бы это сказал кто-то другой, это прозвучало бы оскорблением.

— Мне не дано умения, — сказал я.

— Не думаю, что это единственная причина.

Его глаза были зелены с коричневым — как лес, и даже в неярком свете я замечал золотистые искорки.

— Может, и не единственная, — ответил я наконец.

— Но ты простишь меня?

Я дотянулся до его руки и взял ее в свою. — Мне нечего тебе прощать. Ты не можешь меня обидеть, — сказано это было очень поспешно, но я вложил в слова всю свою убежденность.

Он посмотрел на наши сплетенные пальцы. Затем его рука выскользнула из моей и метнулась мимо меня так скоро, что я не смог уловить движения. Он встал, и что-то схожее с длинным куском мокрой веревки свисало из его пальцев. Я уставился на него, не понимая.

— Гидра, — сказал Ахилл. Водяная змея. Блекло-серая, плоская голова ее безжизненно свисла. Тело ее, умирая, еще чуть вздрагивало.

Меня охватила противная слабость. Хирон заставил нас запомнить, как они выглядят и где водятся. Серо-коричневые, цвета воды. Легко разозлить. Укус смертелен.

— Я ее даже не видел, — едва смог выговорить я. Он вышвырнул тварь прочь, она упала в водоросли. Он сломал ей шею.

— Тебе и не нужно было, — ответил он. — Ее видел я.

* * *

После того случая ему стало полегче, больше он не мерял шагами палубу, уставясь перед собой. Но я знал, что Ифигения все еще владела им. Нами обоими. Он теперь все время носил с собой копье. Подбрасывал его и ловил, вновь и вновь.

Постепенно весь флот снова собрался вместе. Некоторые плыли вокруг Лесбоса, другие, избравшие самый короткий путь, уже ожидали нас у Сигея, к северо-западу от Трои. Остальные подтянулись, идя вдоль побережья Фракии. Собравшись, мы отправились к Тенедосу, острову напротив широкого троянского побережья. Перекличка передавала от корабля к кораблю приказ Агамемнона — корабли царей будут идти в первом ряду, а другие суда, встав веером, последуют за ними. Пока перестраивались, поднялась сумятица — столкновения корабля с кораблем или же весла одного корабля прошивали борт другого.

Наконец, мы заняли боевой порядок, Диомед был с левого края, а Мерион — с правого. Ударили барабаны, и корабли двинулись вперед, взмах за взмахом весел. Агамемнон отдал приказ идти медленно, держать строй и сохранять полную согласованность. Но царям не улыбалось выполнять чужие приказы, каждый хотел добыть славу ступившего на троянский берег первым. Пот струился по лицам гребцов, которых нещадно подгоняли командиры.

Мы стояли на носу вместе с Фениксом и Автомедоном, наблюдая, как приближается берег. Ахилл лениво подкидывал копье. Гребцы подладились под этот ритм, опуская весла, когда опускалась его рука.

Подойдя ближе, мы могли разглядеть берег — высокие деревья и горы окаймляли зеленовато-бурую землю. Мы обогнали Диомеда и были на корабельный корпус впереди Мериона.

— На берегу люди, — сказал Ахилл. Прищурился. — С оружием.

Прежде чем я успел ответить, на одном из кораблей пропел рог, ему ответили другие. Тревога. Ветер принес отзвуки криков. Мы думали застать троянцев врасплох, но они знали, что мы идем. Они ждали нас.

По всей линии кораблей гребцы опустили весла в воду, замедляя ход. Люди на берегу были, несомненно, воинами, в их одежде были заметны пунцовые цвета Приама. Колесница мчалась вдоль их рядов, взметая за собою песок. На человеке, что стоял в колеснице, был шлем с оперением из конского волоса, и даже издали мы увидели, сколь могуч телом этот человек. Он был велик, не настолько, впрочем, как Аякс или Менелай. Мощь исходила от его осанки, развернутых плеч, прямой линии спины, устремлявшейся к небесам. Он не был изнеженным царевичем винопитий и оргий, как обычно описывали людей с востока. Этот человек словно готовился предстать пред очи богов, каждое движение его было выверенным и точным. Это не мог быть никто иной, кроме Гектора.

Он сошел с колесницы и что-то крикнул своим людям. Мы увидели, как поднялись копья и вздернулись луки. Мы были все еще недосягаемы для их стрел, но с каждым взмахом весел напряжение возрастало, и скрежета якорей слышно не было. По линии кораблей вразнобой полетели крики. Приказов от Агамемнона не было — остановиться ли, не высаживаться пока.

— Мы почти в досягаемости их стрел, — проговорил Ахилл. Он был очень спокоен, но вокруг нас росла суматоха, слышался топот множества ног по палубе.

Я смотрел, как приближается берег. Гектор теперь направился к другой части своего войска. Но вместо него появился другой человек, сотник, по видимому, в кожаных доспехах и шлеме, закрывавшем все лицо, кроме бороды. Когда линия наших кораблей приблизилась, он натянул тетиву своего лука. Тот не был столь велик, как лук Филоктета, но и до берега теперь было ближе. Он поднял лук и приготовился убить первого грека.

Но не успел. Я не заметил движения Ахилла, лишь услышал свист воздуха и его выдох. Копье ушло из его руки и полетело над полосой воды, отделявшей наш корабль от берега. Конечно, это лишь угроза. Ни один копейщик не смог бы метнуть копье на расстояние полета стрелы. Оно упадет на мелководье.

Но оно не упало. Его черный наконечник пробил грудь лучника, чьи онемевшие пальцы отпустили тетиву. Он рухнул на песок и более не поднялся.

С кораблей позади нас раздались победные кличи и звуки рога. Новость летела по рядам кораблей греков, во все концы — первая кровь за нами, пролита богоравным царевичем Фтии.

Лицо Ахилла было бесстрастным, почти мирным. Он не выглядел человеком, сотворившим чудо. На берегу троянцы потрясали оружием и что-то гортанно кричали. Несколько из них встали на колени подле упавшего. Позади меня Феникс шепнул что-то Автомедону, который метнулся прочь. Через несколько мгновений он появился с охапкой копий. Ахилл, не глядя, взял одно, воздел его и метнул. Теперь я видел и грациозный изгиб его руки, и то, как он поднял подбородок. Он не замирал, подобно другим, чтобы прицелиться или посмотреть, куда попало его копье. Он точно знал, куда оно летело. На берегу упал еще один.

Теперь мы были близко, и с обеих сторон полетели стрелы. Одни ушли в воду, другие вонзились в мачты и борта. Несколько человек вскрикнуло на наших кораблях, несколько человек на берегу упало. Ахилл спокойно взял поданный Автомедоном щит. — Стань позади меня, — сказал он. Я так и сделал. Прилетевшую стрелу он отбил щитом и взял еще одно копье.

Солдаты обезумели — их стрелы и копья летели теперь слишком далеко и шлепались в воду. Чуть подальше в линии судов Протесилай, царевич Филаки, хохоча, спрыгнул с носа корабля и поплыл к берегу. Может, он был пьян, а может, кровь его воспламенила жажда славы. А может, он хотел превзойти царевича Фтии. Копье, пущенное рукою самого Гектора, пронзило его, и вода вокруг его тела окрасилась кровью. Он был первым погибшим среди греков.

Наши люди соскользнули по веревкам и, прикрываясь от стрел щитами, бросились к берегу. Троянцы были стойки и мужественны, но на берегу не было природных укрытий и мы превосходили их числом. По команде Гектора они подняли своих павших товарищей и отступили с побережья. Свое дело они сделали — показали, что победить их будет нелегко.

Глава 20

Мы достигли берега и вытащили первый из кораблей на песок. Прежде войска были посланы лазутчики, чтобы избежать возможной засады троянцев, у кораблей была выставлена стража. Несмотря на жару, никто не снимал доспехов.

Хотя корабли еще толпились в бухте позади нас, многие из них вытаскивали на берег, чтобы отметить места для лагеря каждого из царей. Отведенный фтиянам участок находился на дальнем конце побережья, в стороне от будущей рыночной площади, далеко от Трои и от остальных царей. Я бросил быстрый взгляд на Одиссея — именно он назначал места. Лицо его было так же спокойно и непроницаемо, как всегда.

— И как далеко нам идти? — спросил Ахилл. Поставив ладонь козырьком, он вглядывался в северный край побережья. Песчаный берег, казалось, тянулся бесконечно.

— Пока песок не кончится, — отвечал Одиссей.

Ахилл подал знак нашим кораблям, и капитаны мирмидонян принялись отводить их от остального флота, чтобы проследовать к месту лагеря. Солнце палило — казалось, тут оно ярче, но, может быть, это впечатление усиливалось белизной песка. Мы шли, пока не добрались до поросшей травой возвышенности, отходящей от песчаной полосы берега. Она имела форму серпа, окаймляя место нашего будущего лагеря с трех сторон. На самом верху ее рос лес, простирающийся на восток до поблескивающей поодаль реки. С юга на горизонте виднелась Троя. Если выбор принадлежал Одиссею, нам следовало поблагодарить его — место было наилучшим, тихим, зеленым и тенистым.

Мы оставили мирмидонян под началом Феникса и пошли обратно, к главному лагерю. Везде кипела работа и делалось одно и то же — вытаскивали на берег корабли, ставили шатры и навесы, выгружали припасы. Лихорадочно, с целеустремленностью одержимых — «наконец-то, прибыли».

Путь наш пролегал через лагерь знаменитого родича Ахилла, гиганта Аякса, царя острова Саламин. Мы лишь издали видели его в Авлиде и слышали рассказы о нем — что палуба треснула, когда он ступил на нее, что он нес на плечах быка целую милю. Мы увидели, как Аякс стаскивает громадные тюки со своего корабля. Мышцы его были словно огромные валуны.

— Сын Теламона, — приветствовал его Ахилл.

Гигант повернулся. Разглядел того самого меткого мальчишку, глаза его сузились, но требования вежливости взяло верх. — Пелид, — хрипло ответил он. Опустил свой тюк и протянул руку, заскорузлую, с мозолями размером с оливку. Я немного сочувствовал Аяксу — если бы не Ахилл, именно его титуловали бы «аристос ахайон».

Придя в главный лагерь, мы встали на холмике, отделяющем прибрежный песок от травы, и принялись рассматривать то, для чего сюда прибыли. Трою. От нас ее отделяла поросшая травой равнина, а с двух сторон города протекали широкие реки. Даже с такого расстояния каменные стены сияли в отраженных лучах солнца. Мы зачарованно смотрели, как блестел металл знаменитых Скейских ворот, чьи бронзовые петли, рассказывали, были в рост человека.

Позднее я увижу эти стены вблизи, увижу, как плотно пригнаны друг к другу их обтесанные камни — говорят, это работа самого бога Аполлона. И снова вопрошу себя — как вообще можно взять такой город? Стены слишком высоки для осадных башен, слишком мощны для катапульт, и никто бы не смог вскарабкаться по их божественно гладкой поверхности.

* * *

Когда солнце склонилось к западу, Агамемнон созвал первый военный совет. Огромный шатер уставлен был сидениями в несколько рядов, они образовали полукруг. Впереди сели Агамемнон и Менелай, сопровождаемые Одиссеем и Диомедом. Цари приходили и один за другим занимали места. Наученные чтить старшинство с самого детства, мелкие цари занимали менее почетные места, оставляя передние ряды для самых знатных. Ахилл без колебания занял место в первом ряду и указал мне сесть рядом с ним. Я сел, ожидая, что сейчас начнутся возражения и все потребуют, чтоб я удалился. Однако и Аякс пришел со своим сводным братом-бастардом Тевкром, и Идоменей привел своего оруженосца и колесничего. Очевидно, для лучших были сделаны послабления.

В отличие от тех советов, что проходили в Авлиде и на которых мы слышали только жалобы (преувеличенные, бессмысленные и бесконечные), этот совет был посвящен конкретным делам — обустройству отхожих мест, поставкам провизии, стратегии. Цари колебались между войной и дипломатией — не следует ли нам попытаться сперва договориться, как разумные люди? К удивлению, Менелай громче всех ратовал за переговоры. «Я и сам охотно отправлюсь говорить с ними, — сказал он. — Это мой долг».

— Что, мы проделали весь путь, чтобы ты уговаривал их сдаться? — пробурчал Диомед. — Я бы мог остаться дома.

— Мы не дикари, — упрямо возразил Менелай. — Возможно, они внемлют нашим доводам.

— Скорее, нет. Так к чему терять время?

— К тому, дражайший царь Аргоса, что если за переговорами и отлагательствами настанет черед войны, мы не будем выглядеть злодеями, — это сказал Одиссей. — Что означает — города Анатолии не будут чувствовать себя столь уж обязанными оказать помощь Трое.

— И вы тоже за этот план, Итака? — спросил Агамемнон.

Одиссей пожал плечами. — Есть множество способов начать войну. Я всегда думал, что вылазка, захват прилегающих земель — хорошее начало. Почти то же самое, что дипломатия, но с большей выгодой.

— Да! Вылазки! — бросил Нестор. — Прежде всего остального мы должны показать свою силу.

Агамемнон потер подбородок, переводя взгляд с одного царя на другого.

— Я думаю, Нестор и Одиссей правы. Сперва вылазки. Затем мы, возможно, пошлем послов. Начинаем завтра.

Ему не нужно было вдаваться в детали. Захват прилегающих земель — обычная тактика при осадах: вы не нападаете на город, но атакуете селения вокруг него, снабжающие город зерном и мясом. Тех, кто сопротивляется, убивают, остальные становятся рабами. Вся провизия теперь ваша, а жены и дочери становятся заложницами, обеспечивающими лояльность окрестных мелких правителей. Уцелевшие будут искать убежища в городе, что скоро сделает его многолюдным и привнесет хаос. Возрастут болезни. И в конце концов ворота города будут открыты — если не из гордости, то от отчаяния.

Я надеялся, что Ахилл будет возражать, скажет, что нет чести в убийстве землепашцев. Но он лишь кивнул, словно уже сотни раз осаждал города, словно больше ничем и не занимался в жизни, как только захватывал селенья.

— Последнее — во время атаки никакого хаоса. Сохранять строй, идти отрядами, — Агамемнон поерзал в своем кресле; он, казалось, нервничал. Немудрено — цари наши гонористые, а тут был первый случай, когда им предстояло доказать свою доблесть, что зависело и от места отряда. Как раз тот случай, когда могли взбунтоваться против главенства. Эта мысль, видно, злила Агамемнона, голос стал жестче. Так у него обычно и выходило — чем более он принимал предосторожностей, тем менее приятен делался.

— Мы с Менелаем, конечно, встанем в центре. — Тут послышался недовольный ропот, но Одиссей прервал его.

— Очень разумно, царь Микен. Посыльным будет легче отыскать тебя.

— Именно так, — коротко кивнул Агамемнон, будто это и была истинная причина его решения. — Слева от моего брата встанет царевич Фтии. А справа от меня — Одиссей. На правом и левом крыльях будут Диомед и Аякс.

Это были самые опасные позиции, места, где враг будет пытаться обойти войско или же прорваться сквозь него. Оттого было важно удержать их, и, конечно, они приносили более всего славы.

— Места остальных будут разделены по жребию. — Когда ропот умолк, Агамемнон встал. — Итак, решено. Начинаем завтра, с рассветом, с вылазки.

Солнце уже садилось, когда мы возвращались по побережью к нашему лагерю. Ахилл выглядел довольным. Одно из почетнейших мест принадлежало ему и даже без борьбы. Ужинать было рановато, так что мы влезли на поросший травой холм позади лагеря, узкую полоску луга у самого леса. Постояли немного, обозревая лагерь и море, открывающееся за ним. Его волосы освещало закатное солнце, лицо смягчилось.

Один вопрос мучил меня еще с той битвы на корабле, но не было случая поговорить.

— Ты думал о них, как о зверях? Как тебе говорил отец?

Он покачал головой. — Я вообще не думал.

Над нашими головами со стонами кружились чайки. Я пытался представить каким он будет после своей первой завтрашней вылазки — покрытым кровью убийцей.

— Боишься? — спросил я. За спиной раздалась первая соловьиная трель.

— Нет, — отвечал он. — Для этого я и был рожден.

* * *

На следующее утро я проснулся от звука троянских волн, плещущихся в троянский берег. Ахилл все еще дремал подле меня, так что я вышел из шатра, оставив его досыпать. Небо было столь же безоблачным, как и накануне, встало солнце, яркое и жгучее, и море, отражая его свет, рассыпало сияющие блики. Я сел и ощутил как струйки пота скатываются по моей спине.

Менее чем через час начнется вылазка. С этой мыслью я заснул вчера, с этой мыслью проснулся. Ранее мы решили, что я не приму в ней участия как и большинство. Это была первая вылазка, участвовать и прославиться в ней предстояло лучшим из воинов. Это будет его первым настоящим боем.

Да, прежде были те люди, на берегу. Но тогда Ахилл убивал с расстояния, мы даже не видели крови. И падали они почти забавно, издалека не видно было ни их боли, ни их лиц.

Из шатра показался Ахилл, он был уже одет. Сел возле меня и принялся за ожидавший его завтрак. Говорили мы мало.

Я не знал, о чем говорить с ним сейчас. Наш мир — мир крови и славы, которую надо завоевать; не сражаются только трусы. Для царевича же иного выбора не было. Ты сражаешься и побеждаешь, или же сражаешься и умираешь. Вон, даже Хирон послал ему копье.

Феникс тоже уже поднялся, собрался и строил мирмидонян, долженствовавших идти вместе с Ахиллом. Это было их первое сражение, и они хотели слышать того, кто поведет их. Ахилл встал, и я видел, как он шел к ним — бронзовые бляхи на тунике вспыхивали на солнце, пурпур плаща оттенял солнечное золото его волос. Он выглядел настоящим героем, так что я с трудом вспоминал, как мы вчера пулялись косточками от оливок через блюдо с сыром, которое оставил нам Феникс. И как мы взвыли от восторга, когда он попал одной из них, скользкой и мокрой, с остатками мякоти, прямо мне в ухо.

Говоря с ними, он сжал копье, потряс им, и серое оконечье копья было словно море в бурю. Мне стало жаль других царей, которым пришлось сражаться за власть или которые с трудом несли ее бремя — им приходилось быть настороже, быть нарочито грубыми. Ахилл же выглядел благословением богов, и люди его обращали к нему лица, будто к верховному жрецу.

После того он пришел проститься. Он снова стал обычным, земным, и копье держал почти лениво.

— Поможешь надеть доспехи?

Я кивнул и вслед за ним прошел в прохладу шатра, откинув тяжелый входной полог — когда его закрывали, ощущение было такое, словно задули светильник. Я подавал доспехи из кожи и металла, на которые Ахилл указывал — для бедер, рук, груди. Смотрел как он одну за другой прилаживает их, как жесткий кожух давит на плоть и кожу, до которой вот только этой ночью дотрагивались мои пальцы. И рука потянулась к тугим застежкам, стремясь ослабить их, освободить его. Но я этого не сделал — его уже ждали.

Я подал последнее, шлем, украшенный гребнем с конским волосом, и смотрел, как Ахилл надевает его, оставляя открытой лишь узкую полоску лица. Он потянулся ко мне — лицо в бронзе, от него пахло потом, кожей и железом. Я закрыл глаза, ощутил его губы на своих губах — единственное, оставшееся мягким. Затем он ушел.

Без него шатер стал словно бы меньше, теснее. Пахло шкурами, висевшими на стенках. Я лег на ложе и слушал, как он отдавал команды, затем услышал топанье и фырканье лошадей. И, наконец, скрип колес колесницы, увозившей его. По крайней мере, за его жизнь я пока не боялся. Пока жив Гектор, он не будет убит. Я закрыл глаза и уснул.

* * *

Проснулся я оттого, что он прижался ко мне носом, пробуждая меня, в то время как я все не желал расставаться со сном. От него пахло остро и странно, и на миг я даже испугался существа, которое было сейчас рядом и чье лицо приблизалось ко мне. Но вот он подался назад, уселся на пятки — и это снова был Ахилл; волосы его были влажны и потемнели, словно из них выжали все утреннее солнце. Они прилипли к его лицу, к ушам, мокрые от прижимавшего их шлема.

Ахилл был весь в крови, брызги ее еще не припорошила пыль. Сперва я испытал ужас — он ранен, истекает кровью? Но брызги явно попадали извне. Медленно до моего полусонного сознания начало доходить — это не была его кровь.

— Они даже не могли подойти, чтоб достать меня, — сказал он. В голосе его была сдержанная гордость. — И не думал, что это будет так легко. Пустяково. Вот бы тебе увидеть. Меня потом так славили, — голос его был почти мечтательным. — Я не промахиваюсь. Ты бы видел.

— Сколько? — спросил я.

— Двенадцать.

Двенадцать человек, не имеющих отношения к Парису, Елене или кому-либо из нас.

— Крестьяне? — горечь в моем голосе словно вернула его на землю.

— Они были вооружены, — быстро сказал он. — Я бы не стал убивать безоружных.

— Как ты думаешь, скольких ты убьешь завтра? — спросил я.

Ахилл услышал резкие нотки в моем голосе и отвернулся. Боль, отразившаяся на его лице, пронзила меня. Где же мое обещание простить? Я знал, какова его судьба, и я решил отправиться к Трое несмотря на это. Поздно было что-то менять лишь оттого, что меня начала грызть совесть.

— Прости, — сказал я. Попросил его рассказать, как оно все было — как мы всегда все рассказывали друг другу. И он рассказал, обо всем, начиная с того, как его первое копье пробило дыру в щеке человека, выйдя с другой стороны вместе с кусочками плоти. И как второй упал с пробитой грудью, и копье зацепилось за ребра, когда Ахилл попытался вытащить его. Селение смердело, когда они уходили — воняло грязно, с металлическим привкусом, и уже начали слетаться мухи.

Я слушал каждое слово, представляя, что это лишь рассказ. Что говорил он не о людях, а о черных фигурках на вазе.

* * *

Агамемнон выставил дозорных, которые постоянно следили за Троей. Мы ждали хоть чего-то — нападения, посланников, демонстрации силы. Но ворота Трои оставались запертыми — и вылазки по окрестностям продолжились. Я выучился спать днем, чтобы быть отдохнувшим, когда он возвращался — ему всегда нужно было поговорить, рассказать мне все до мельчайших подробностей о людях, их движениях и их ранах. И я хотел быть в состоянии слушать эту кровавую исповедь, и заносить ее в виде черных фигурок на вазу прошедшего. Освобождать его от этого и делать его снова прежним Ахиллом.

Глава 21

Вместе с набегами настал черед дележа добычи — таково уж принятое у нас обыкновение вознаграждать победителей. Каждый имел право оставить себе то, что захватил он лично — доспех, содранный с мертвого воина, ожерелье, сорванное с шеи вдовы. Но все остальное — сосуды, ковры, вазы — сносилось на помост для дележа.

Это было скорее вопросом чести, нежели стоимости вещи. Уделенная вам часть сообразовывалась с вашим положением в войске. Первым вознаграждался лучший из воинов, но Агамемнон поименовал лучшим себя, а Ахилла — вторым. Я был удивлен, что Ахилл лишь пожал плечами.

— Все знают, что лучшим был я. Так что Агамемнон лишь подчеркнул свою алчность.

Разумеется он был прав. И тем слаще было слушать, как воины приветствовали нас, толпясь у предназначенной нам доли добычи, не обращая внимания на Агамемнона. Того славили лишь его микеяне.

За Ахиллом шел Аякс, затем Диомед и Менелай, затем Одиссей и так далее все по очереди, до Кебриона, которому доставались лишь деревянные шлемы и дешевые нагрудники. Иной раз, правда, если воин отличался в бою, военачальник мог вознаградить его чем-то ценным даже прежде очереди самых доблестных. Так что даже Кебрион не терял надежды.

* * *

На третьей неделе на помосте помимо мечей, шерстяных покрывал и золота, оказалась девушка. Он была красива, кожа ее была смугла, а волосы черны и блестящи. На скуле наливалась ссадина от удара кулака. В сумерках и глаза ее казались следами от удара, темные, словно египетская сурьма. Платье на ней было разорвано на плече и покрыто кровью. Руки были связаны.

Вокруг быстро собралась толпа. Все знали, что означает присутствие этой девушки на помосте для добычи — Агамемнон тем самым дозволял брать наложниц и рабынь для утех. До сего мига женщин лишь насиловали и оставляли в поле. Однако делать это в шатре было, разумеется, удобнее.

Агамемнон поднялся на помост, и я увидел, как его глаза жадно шарили по телу девушки. Как и все из дома Атреева, он был известен своей ненасытностью. Не знаю, что на меня нашло, но я стиснул руку Ахилла и прошептал ему на ухо:

— Забери ее.

Он повернулся ко мне, его глаза расширились от изумления.

— Забери ее как свою награду. Пока это не сделал Агамемнон. Пожалуйста.

Он колебался, но лишь миг.

— Мужи Эллады, — он вышел вперед, еще в доспехах, все еще пахнущий кровью. — Великий царь Микен.

Агамемнон повернулся к нему, нахмурился. — Пелид?

— Я забираю эту девушку, как свою боевую награду.

Стоящий у помоста Одиссей поднял бровь. Народ вокруг нас зашептался. Такое требование было необычным, но не беспричинным — в любом ином войске право первого выбора в любом случае было бы за Ахиллом. Раздражение блеснуло в глазах Агамемнона. Я видел, как по лицу его пробежала тень — Ахилл ему не нравился, но пока у него не было причин упорствовать в ответе. Она была прекрасна, но ведь будут и другие девушки.

— Я выполню твое желание, царевич Фтии. Она твоя.

Толпа одобрительно загудела — им нравилась щедрость полководцев и дерзостная развратность героев.

Глаза девушки следили за говорящими с неослабным вниманием. Когда она поняла, что ей предстоит отправиться с нами, я увидел, как она сглотнула, ее взгляд уперся в Ахилла.

— Мои люди останутся здесь, забрать остальное, что является моей долей. Девушка же пойдет со мной сейчас.

В толпе раздались одобрительный хохот и свистки. Девушка снова задрожала, легко, как кролик, которого приметил парящий в вышине ястреб. — Пойдем, — приказал Ахилл. Опустив голову, она последовала за нами.

* * *

Уже в нашем лагере Ахилл вытащил нож — и девушка вздрогнула от страха. Его все еще покрывала кровь прошедшей битвы; это ее деревню он разорил.

— Позволь мне. — Он отдал мне нож и отступил назад, почти обескураженно.

— Я хочу освободить тебя, — сказал я.

Теперь, вблизи, я увидел как темны, словно плодородная земля, ее глаза — они казались огромными на ее лице. Взгляд ее перебегал с лезвия кинжала на меня. Я подумал о напуганных собаках, которых мне приводилось видеть — вот так же они пятятся, забиваясь в угол.

— Нет-нет, — быстро проговорил я. — Мы не причиним тебе вреда. Я хочу тебя освободить.

Она смотрела на нас с ужасом. Только богам известно, что услышала она в моих словах. Она ведь была простой девушкой из Анатолии, и ранее ей, конечно, не приводилось слышать эллинскую речь. Я шагнул к ней, хотел погладить по руке, чтоб успокоить. Она сжалась, будто в ожидании удара. Я заметил в ее глазах страх — насилия или чего-то похуже.

Этого я вынести не мог. В голову мне пришло лишь одно. Я повернулся к Ахиллу, обнял его и поцеловал.

Когда я от него отстранился, она смотрела на нас во все глаза. Смотрела и смотрела.

Я указал на связывающие ее веревки и на нож. — Ну как?

Мгновение она колебалась. Потом медленно протянула мне руки.

* * *

Ахилл остался поговорить с Фениксом об обустройстве еще одного шатра. Я же отвел ее на поросший травой холм и заставил сесть, приложил примочку к ссадине на ее лице. Осторожно, опустив глаза, она приняла это. Я указал на ее ногу — там была открытая рваная рана, длинный разрез вдоль голени.

— Можно взглянуть? — спросил я ее, подкрепив слова жестами. Она не ответила, но нехотя дала мне обработать и перевязать ее рану. Она во все глаза следила за моими действиями, не встречаясь, однако же, со мной взглядом.

Потом я отвел ее в новый шатер. Она была, казалось, ошарашена, боялась войти. Я поднял полог, показав ей внутренность шатра — еда, покрывала, кувшин с водой и немного чистой ношенной одежды. Боязливо ступила она внутрь, там я ее и оставил разглядывать обстановку широко распахнутыми глазами.

* * *

На следующий день Ахилл снова отправился в набег. Я же бродил по лагерю, собирая выброшенный морем топляк, остужая стопы в прибое. Все это время я не выпускал из виду новый шатер. Он не подавал и признаков жизни, полог был закрыт плотно, как врата Трои. Десяток раз я едва удержался, чтобы не окликнуть его обитательницу.

Наконец, уже в середине дня я увидел ее на пороге шатра. Она наблюдала за мной, полускрывшись за пологом. Когда она поняла, что я ее заметил, быстро повернулась и собралась уходить.

— Подожди!

Она замерла. Туника, которую она надела — одна из моих — была ей ниже колен, и это делало ее совсем юной. Сколько ей лет? Я и понятия не имел.

Я подошел к ней. — Здравствуй. — Она смотрела на меня своими широко распахнутыми глазами. Волосы ее были отброшены назад, открывая изящную линию скул. Она оказалась очень хорошенькой.

— Ты хорошо спала? — не знаю, отчего я продолжал говорить с нею. Думал, это ее как-то успокоит. Как-то слышал от Хирона, что младенцы успокаиваются, когда с ними говорят.

— Патрокл, — сказал я, указывая на себя. Ее глаза блеснули, потом снова потухли.

— Патрокл, — повторил я медленно. Она не ответила, не шевельнулась; ее пальцы вцепились в полог шатра. Мне стало неловко — она меня боялась.

— Ладно, ухожу, — сказал я. Наклонил голову и повернулся было.

Она сказал что-то, так тихо, что я не расслышал. Я остановился.

— Что?

— Брисеида, — повторила она. Указывая на себя.

— Брисеида? — сказал я. Она застенчиво кивнула.

Это было началом.

* * *

Оказалось, она немного понимала греческий. Несколько слов, которым научил ее отец, когда услышал о приближении нашего войска. «Пощади» было одним. «Да» и «пожалуйста», и «чего вы хотите?» Отец, учащий свою дочь, как быть рабыней.

Днем лагерь почти пустел, мы оставались одни. Сидели на берегу и изредка обменивались фразами. Я учился распознавать сперва выражения ее лица, задумчивую тишину взгляда, мимолетную улыбку, которую она скрывала ладонью. Много поговорить у нас в те дни не получалось, но я не имел ничего против тишины. Было так спокойно просто сидеть подле нее, пока волночки легко перекатывались через наши ноги. Это напоминало мне о моей матери, но глаза Брисеиды были полны интереса, впитывали все окружающее так, как никогда не впитывали глаза матери.

Иногда после полудня мы вдвоем бродили вокруг лагеря, показывая на каждую вещь, названия которой она еще не знала. Предметы, однако, закончились так быстро, что мы принуждены были прибегнуть к пантомиме. Готовить ужин, видеть дурной сон. Даже когда мой показ был неуклюжим, Брисеида догадывалась о его смысле и переводила в серию жестов — настолько точных, что я почти ощущал запах готовящейся пищи. Я часто смеялся ее изобретательности, и она отвечала мне робкой улыбкой.

* * *

Набеги продолжались. Каждый день Агамемнон взбирался на помост среди награбленной добычи и произносил — «Никаких новостей». Никаких новостей — это означало, что ни воинов, ни знака, никаких проявлений внимания от города. Он упрямо высился на горизонте, заставляя нас ждать.

И люди занимали себя иными способами. После Брисеиды почти каждый день на помост выводили девушку или двоих. Все это были деревенский девушки, привыкшие работать под палящим солнцем, с обожженными солнцем носами и натруженными руками. Агамемнон забирал свою долю, и прочие цари также. Пленниц теперь можно было видеть повсюду, в тех самых сборчатых длинных платьях, в которых им случилось быть в день пленения, таскающими ведра с водой. Они подавали фрукты, сыр и оливки, нарезали мясо и наполняли кубки вином. Они чистили доспехи, сев на песке и зажав панцири между ног. Некоторые даже пряли, вытягивая нить из пуков овечьей шерсти — с тех овец, что мы захватывали во время набегов.

А ночами они прислуживали иным способом, и я весь сжимался от криков, которые слышны были даже в нашем конце лагеря. Я старался не думать об их сожженных деревнях и убитых отцах, но эти мысли было трудно подавить. Набеги отразились на лице каждой — тяжелой печатью горя, наполнявшего их глаза тою же влагой, что и ведра, которые покачивались у их бедер. И ссадины, и синяки, конечно — от ударов локтем и кулаком, а порой и круглые следы от ударов древком копья по лбу или в висок.

Я едва мог глядеть на то, как этих девушек вводили в лагерь, чтобы продать. Я посылал Ахилла вытребовать стольких из них, сколь возможно, и другие цари потешались над его ненасытностью и похотливостью. «И не думал, что тебе нравятся девушки», — подначивал его Диомед.

Каждая новая девушка сперва шла к Брисеиде, которая умела успокоить ее на своем мягком анатолийском наречии. Ей дозволялось вымыться, ей давали чистую одежду, а затем она присоединялась к остальным, жившим в шатре. Мы поставили новый шатер, достаточно большой, чтобы вместить всех — восемь, десять, одиннадцать. В основном говорили с ними Феникс или я, Ахилл держался осторонь. Он знал, что девушки видели, как он убивал их братьев, отцов и любимых. Некоторые вещи невозможно простить.

Медленно, но все они переставали так бояться. Они пряли, говорили на своем языке, обменивались узнанными от нас словами — повседневными словами вроде «сыр» или «вода», или «шерсть». Учились они не столь быстро, как Брисеида, но с помощью друг дружки скоро выучили достаточно, чтобы говорить с нами.

Брисеида подала мысль проводить с ними по нескольку часов в день, обучая их. Однако уроки эти оказались труднее, чем я думал — девушки держались настороженно, переглядывались, не в силах понять, что означает мое внезапное появление. И снова Брисеида успокоила их страхи и сделала наши занятия более вольными, переходя от пояснений к красноречивой пантомиме. Теперь ее греческий был вполне сносен, и все более я полагался на нее. Она была гораздо лучшим наставником, нежели я, и гораздо более остроумным. Ее пантомима веселила нас — полусонная ящерица, два дерущихся пса. С ними было хорошо проводить дни — пока не слышался звук подъезжавшей колесницы и отдаленный звон бронзовых доспехов, и я шел встречать своего Ахилла.

В такие мгновения было нетрудно вообще позабыть, что война пока даже не началась по настоящему.

Глава 22

Набеги, как бы триумфальны они ни были, были всего лишь набегами. Погибавшие были пахарями, торговцами из огромного числа деревень поддерживавших могучий город — но не солдатами. На советах челюсти Агамемнона сжимались все яростнее, и люди волновались — где же та война, что он пообещел?

Скоро, сказал Одиссей. Он указал на неиссякаемый приток беженцев в Трою. Город скоро просто разорвет изнутри. Голодные семьи займут часть дворца, а шатры встанут посреди улиц. Это всего лишь вопрос времени, говорил он.

И словно повинуясь его предсказанию, флаг перемирия взвился над стенами Трои на следующее же утро. Увидивший это солдат что было духу помчался с вестью на берег к Агамемнону: царь Приам готов принять посольство.

Лагерь бурлил от этой новости. Так или иначе, что-то должно было произойти. Они вернут Елену или сразятся за нее как должно, на поле битвы.

Совет царей послал Менелая и Одиссея, выбор был очевиден. Оба отбыли с первыми лучами на своих неспешно ступающих конях, вычищенных до блеска и украшенных. Мы следили за ними с травы широкой троянской равнины, пока они не скрылись в дымке у темно-серых стен города.

Мы с Ахиллом ждали. Увидят ли они Елену? Парис не посмеет скрывать ее от мужа, но вряд ли посмеет и показать ее. Менелай отправился практически безоружным, верно, он не доверял своей выдержке.

— Ты знаешь, за что она выбрала его? — спросил меня Ахилл.

— Менелая? Нет. — Я вспомнил лицо царя, виденное в зале Тиндарея — оно светилось здоровьем и весельем. Он был красив, но там были мужчины и покрасивее. Он был могущественен, но там много было облаченных большими богатством и властью, тех, кто успел свершить более великих деяний. — Он привез щедрый дар. И ее сестра уже была замужем за его братом, может, частично и по этой причине.

Ахилл раздумывал об этом, заложив руку за голову. — Как думаешь, она пошла с Парисом по собственной воле?

— Думаю, что если и так, перед Менелаем она этого не признает.

— Мммм, — он побарабанил пальцами по груди, размышляя. — Похоже, однако, что по собственной. Дворец Менелая охраняется, как крепость. Если бы она боролась или кричала, кто-то обязательно услыхал бы. Она знала, что ее будут требовать обратно — с тем хотя бы, чтоб восстановить его честь, если не по иной причине. И что Агамемнон воспользуется возможностью напомнить о клятве.

— Этого я не знаю.

— Ну, ты же не замужем за Менелаем.

— Так что, ты считаешь, она нарочно так сделала? Чтобы вызвать войну? — Эта мысль поразила меня.

— Возможно. Раньше ее знали как прекраснейшую из женщин наших царств. Теперь говорят, что она прекраснейшая в мире, — он пропел высоким голосом: — «Тысяча судов прибыла за ней…»

Тысяча — это число повторяли сказители Агамемнона; тысяча сто восемьдесят шесть не ложилось в строку.

— Может, она и вправду влюбилась в Париса.

— А может, ей стало скучно. После десяти лет в Спарте и я бы решил сбежать.

— Может, ее заставила Афродита.

— Может, они вернутся с нею.

Так мы судили и рядили.

— Думаю, Агемемнон все равно пойдет на город.

— И я так думаю. О ней ведь на советах и не упоминается.

— Разве что в разговорах между людьми.

Мы помолчали.

— А кого из женихов избрал бы ты?

Я пихнул его в бок и он засмеялся.

***

Они вернулись с сумерками, одни. Одиссей докладывал на совете, тогда как Менелай сидел безмолвно. Царь Приам тепло принял их, устроил пир в зале своего дворца. Затем он вышел перед ними, сопровождаемый Парисом и Гектором, а остальные сорок восемь его сыновей собрались вокруг. «Мы знаем, зачем вы здесь, — сказал он. — Однако госпожа не желает возвращаться и отдала себя под нашу защиту. Я никогда не отказывал женщине в защите и не собираюсь этого делать теперь».

— Умно, — сказал Диомед. — Они нашли способ обойти свою вину.

Одиссей продолжал: — Я сказал им, что если они так решили, то говорить более не о чем.

Агамемнон встал, возвысил голос.

— И впрямь, не о чем говорить. Мы пытались вести переговоры, но не были услышаны. И единственное, что нам остается — война. Завтра вы пойдете за славой, которой заслуживаете, каждый из вас.

Говорилось что-то еще, но я не слышал. Каждый. Страх пронзил меня. Как я не подумал об этом? Конечно, предполагается, что и я буду сражаться. Мы на войне, и сражаться должен каждый. Особенно ближайший соратник Аристос Ахайон.

В ту ночь я едва мог заснуть. Копья, что стояли у стен нашего шатра, казались невозможно длинными, и я старался припомнить те немногие уроки обращения с ними, что получил — как поднимать копье, как целиться. Богини Судьбы ничего не говорили обо мне — о том, сколь долго проживу я. В ужасе я разбудил Ахилла.

— Я буду рядом, — пообещал он.

* * *

В предрассветной мгле Ахилл помог мне надеть доспехи. Поножи, наручи, кожаный поддоспешник и на него бронзовый нагрудник. Все это казалось более обузой нежели защитой, било по подбородку, когда я шел, отягощало руки, пригибало тяжестью к земле. Он убеждал, что я привыкну. Я ему не верил. Выходя утром из шатра, я чувствовал себя глупо, как будто надел доспехи страшего брата. Мирмидоняне ожидали, подбадривая друг друга. И все вместе мы двинулись по долгой дороге к остальному огромному войску. Дыхание мое было неровным и сбивчивым.

Прежде чем мы увидели войско, мы его услышали — хвастливые выклики, лязг оружия, трубные звуки рогов. Когда взглядам открылся берег, вместе с ним открылось и все бескрайнее море людей, разделенных на аккуратные квадраты. Каждый отмечался знаменем со знаком своего царя. И лишь один квадрат пока не нес знака — место, оставленное для Ахилла и его мирмидонян. Мы прошли на место и выстроились, Ахилл, затем его военачальники вместе со мной, а далее ряд за рядом гордые фтияне.

Перед нами расстилалась троянская равнина, оканчивающаяся у массивных врат и башен города. У их подножия клубилась людская масса, сонмище темных голов и блестящих доспехов, вспыхивающих на солнце. — Стань позади меня, — повернулся ко мне Ахилл. Я кивнул, и шлем качнулся вместе с моей головой, сжимая ее. Страх скручивал мои внутренности, переливающийся кубок ужаса, грозящий затопить меня. Поножи впились в ноги, копье отягощало руку. Заиграла труба, и в моей груди затяжелело. Сейчас. Вот сейчас.

Лязгающей, клубящейся массой устремились вперед и мы. Так проходили обычно сражения — неудержимый бег навстречу друг другу и стычка с врагом на полпути. В случае удачи была возможность сразу же смять их ряды.

Наши ряды скоро смешались, кто-то кого-то обогнал, рвясь вперед в жажде славы, жажде убить своего первого настоящего троянца. На полпути к вражеским рядам уже не было рядов, не было даже отрядов отдельных царей. Мирмидоняне далеко обогнали меня, и я оказался среди длинноволосых спартанцев Менелая, их тела были натерты маслом и волосы заплетены для битвы.

Я бежал, доспехи бряцали, дыхание стало перехватывать, земля сотрясалась от топота и рев становился все слышнее. Я не видел Ахилла, не видел бегущих за мной. Все, что я мог — стиснуть свой щит и бежать вперед.

Передние ряды сошлись в схватке, взорвавшись лязгом бронзы, криками и разлетающимися ошметками кожи и крови. Бурлящая масса людей, воплей поглощала ряд за рядом, словно Харибда. Я видел, как разеваются рты в крике, но самих криков не слышал. Был лишь грохот, с каким щит ударялся в щит и бронза сталкивалась с деревом копейных древков.

Спартанец рядом со мной вдруг рухнул — копье пронзило его грудь. Я закрутил головой, выискивая метнувшего копье, но ничего не разглядел в круговерти сражающихся. Опустился к спартанцу, чтобы закрыть его глаза и прочесть краткую молитву, и меня едва не стошнило, когда я увидел, что он все еще жив и хрипит, умоляюще гладя на меня.

Рядом со мной послышался грохот — я оцепенел, увидев Аякса, который своим гигантским щитом, словно битой, крушил тела и головы. Под его ударом треснуло колесо троянской колесницы и юноша вылетел из ее бока, окровавленно щерясь, словно пес. Мимо пронесся Одиссей, пытаясь удержать разбегающихся лошадей. Спартанец вцепился в меня, его кровь лилась мне на руки. Рана оказалась слишком глубокой, ничего нельзя было поделать. И когда свет, наконец, померк в его глазах, я почувствовал облегчение. Дрожащими пальцами я закрыл ему глаза.

С трудом поднялся я на ослабевшие ноги; равнина словно качалась и выскальзывала из-под меня. Я ничего не мог хорошенько разглядеть — слишком много движения, вспышек солнца на доспехах, оружии и коже.

Ахилл появился словно из ниоткуда. Он был весь в кровавых брызгах, тяжело дышал, лицо пылало, а копье окрасилось красным до того места, где он держал его. Он улыбнулся мне, потом повернулся и устремился на отряд троянцев. Земля усеялась телами и ошметками доспехов, но ни разу он не остановился и не замедлился. На поле битвы он был единственным, кто не метался лихорадочно по людскому морю, словно корабль, готовый быть поглощенным пучиной.

Я никого не убил, и даже не попытался. К исходу утра, после часов нарастающего хаоса, я едва не ослеп от солнца, руки болели от рукояти копья — которое я использовал более для опоры, чем для угрозы. Шлем, кажется, потихоньку вдавливал мои уши в череп.

Я чувствовал себя так, будто пробежал много миль, но когда глянул под ноги — увидел, что кручусь на одном и том же пятачке, увидел все ту же вытоптанную сухую траву, словно место готовили для танцев. Постоянный страх измучил, опустошил меня, хотя каким-то образом я все время оказывался словно бы в коконе, в странном пустом пространстве, где никого не было и где ничто не могло мне угрожать.

Представьте меру моей растерянности и опустошенности, если лишь к полудню я заметил, что этот кокон был делом рук Ахилла. Он не выпускал меня из виду, сверхъестественным образом угадывая момент, когда во мне обнаруживали удобную мишень. И прежде чем обнаруживший успевал вздохнуть во второй раз, Ахилл убивал его.

Он был чудом, копье за копьем вылетало из его рук, — те, что он с легкостью вытаскивал из упавших наземь тел, чтобы пустить их в новую цель. Снова и снова я видел движение его запястья, обнажающее бледную внутреннюю сторону руки, и то, как двигались под кожей подобные флейте кости. Мое собственное копье лежало, забытое, на земле, пока я смотрел на него. Я даже перестал замечать уродливость смертей, ошметки костей, брызги мозга из разбитых голов, что я потом смывал со своих кожи и волос. Все, что я видел — его красота, поющие движения его членов, быстрое мелькание его ног.

* * *

Пришли, наконец, сумерки, и отпустили нас, изможденных и выхолощенных, назад к нашим шатрам, утаскивать туда раненых и убитых. Хороший день, сказали наши цари, похлопывая друг друга по плечам. Благоприятное начало. Завтра продолжим.

И мы продолжали и продолжали. День боя стал неделей, потом месяцем. Потом двумя.

Это была странная война. Не было захватов земли, не забирали пленников. Все лишь ради чести, человек против человека. Со временем появился в этом определенный ритм — мы сражались благопристойные семь дней из десяти, остальное время уходило на пиры и похороны. Ни набегов, ни внезапных нападений. Вожди, сперва окрыленные надеждой на быструю победу, теперь склонялись в сторону долгой осады. Войска обеих сторон были почти равны силами, и проведенные на поле сражения дни не выявляли сильнейшего. Происходило это благодаря воинам со всех концов Анатолии, которые прибывали на помощь Трое, желая прославить свои имена. Не только в наших рядах были мужи, взыскующие славы.

Ахилл просто расцвел. Он шел на бой с легким сердцем, и сражаясь, он улыбался. Не убийства радовали его — он быстро понял, что один на один никто не может тягаться с ним. И даже двое, и трое. Он не находил удовольствия в такой резне, и вот так поодиночке от его рук погибала едва ли половина тех, кого он имел случай убить. Он стремился схватиться с целым ринувшимся ему навстречу отрядом. Там, среди двух десятков кружащихся вокруг него вражеских клинков, он мог по-настоящему сражаться. Он сиял в лучах собственной славы, в своей силе, словно скаковой конь, которого долго сдерживали и наконец-то дали бежать вольно. С непостижимой красотой он сражался один против десяти, пятнадцати, двадцати пяти. Наконец-то делать то, что действительно умеешь.

Мне не пришлось часто ходить с ним в бой, как я того опасался. Чем на дольше это все затягивалось, тем менее требовалось поднимать всех до единого эллинского солдата. Я не был царевичем, которого гнала жажда славы. Не был и солдатом, связанным обязательством, или героем, чьего воинского искусства не доставало войску. Я был изгнанником без всякого положения. И если Ахилл решал оставить меня в лагере, это было только его дело.

И я стал появляться на поле битвы пять дней из семи, потом три дня, а потом и вовсе раз в неделю. И то лишь тогда, когда о том просил меня Ахилл. Что случалось нечасто. В большинстве случаев он отправлялся один и сражался лишь за себя. Но иной раз он уставал от этого одиночества и просил меня присоединиться к нему, стянуть тело пропитанной кровью и потом кожей и вместе с ним лететь по телам павших. Быть свидетелем его чуда.

Иногда, когда я наблюдал за ним, я замечал позади него клочок пространства, куда не заходили ни свои, ни вражеские воины. Совсем рядом с Ахиллом; когда я смотрел на него, он становился светлее, светлее. И почти нехотя я улавливал очертания — женщина, бледная как смерть, ростом выше всех мужей, что кружились вокруг. Как бы ни разлетались вокруг брызги крови, ничто не пятнало ее бледно-серого одеяния. Ее босые ноги, казалось, не касались земли. Она не помогала сыну, в том не было нужды. Лишь следила за ним, как и я сам — огромными темными глазами. Я не мог уловить выражения ее лица — было ли то удовольствие, или скорбь, или ни то, ни другое.

Кроме того раза, когда она обернулась и заметила меня. Ее лицо исказилось отвращением, губы раздвинулись, обнажая зубы. Она зашипела по змеиному и исчезла.

На поле битвы позади Ахилла мои ноги словно окрепли. Я стал различать сражающихся, видеть их по-настоящему, а не только в виде разлетающихся ошметков плоти или застывших безжизненных тел. Из надежной гавани, какой была защита Ахилла, я даже рисковал делать вылазки вдоль линии боя, наблюдая за остальными царями. Ближе всех к нам был Агамемнон, «копьем искусный», всегда окруженный своими вооруженными микенцами. Из этого безопасного укрытия он отдавал приказы и метал копья. И в этом он впрямь был искусен — ему приходилось метать копья через головы двадцати человек.

Диомед, в отличие от своего военачальника, был бесстрашен. Он сражался как грубый дикий зверь, прядая вперед, оскалив зубы, внезапным броском, где быстрыми ударами не столько пронзал плоть, сколько рвал ее. После он по-волчьи кидался на тело, срывал доспехи и золото и швырял в свою колесницу, прежде чем она трогалась с места.

У Одиссея был легкий щит, и он встречал своих врагов, словно разъяренный медведь, низко держа копье своей загорелой рукой. Блестящими глазами он следил за движением, напружа мускулы, ждал, кто и откуда метнет копье. Когда оно пролетало мимо, он устремлялся на метнувшего и бросался на него, словно рыбак, гарпунящий рыбу. Его доспехи к концу дня битвы были всегда покрыты кровью.

Я также узнал многих из троянцев — к примеру, Париса, пускающего беспечные стрелы с мчащейся колесницы. Его лицо, даже под шлемом, было красиво жестокой красотой — черты изящны, как пальцы Ахилла. Низкие стенки колесницы дерзко открывали его узкие бедра, и алый плащ развевался за ним. Неудивительно, что он был любимцем Афродиты — он был так же тщеславен и пуст, как и она.

Издали, лишь мельком сквозь движущиеся ряды воинов я видел Гектора. Он всегда был один, на удивление одиноким в том пустом пространстве, которое образовывалось вокруг него. Он был искусен, стоек и расчетлив, каждое движение было продуманным. Руки его были велики и загрубелы, и порой, когда наши войска расходились, мы видели, как он омывает руки, чтобы совершить моления без скверны. Человек, продолжающий чтить богов, хотя его родичи и братья пали благодаря им, сражающийся не за хрупкий ледяной хруст славы, а за свою семью. Затем ряды смыкались, и его становилось не видать.

Я никогда не пытался подобраться к нему ближе, и Ахилл поступал так же — завидев высокую видную фигуру Гектора, он устремлялся к другим отрядам троянцев. И когда Агамемнон спрашивал его, когда он сойдется в бою с троянский царевичем, Ахилл улыбался самой искренней, сводящей с ума улыбкой. «Что такого сделал мне Гектор?»

Глава 23

В один из дней празднеств, вскоре после нашей высадки, Ахилл встал с рассветом.

— Куда ты? — спросил его я.

— К матери, — ответил он и выскользнул из отвора шатра раньше, чем я успел что-то сказать.

Его мать. Какая-то часть меня глупо надеялась, что она не последует сюда за нами. Что ее скорбь удержит, либо ей помешает расстояние. Но конечно же это было не так, анатолийский берег был для нее столь же удобен, как и побережье Греции. А скорбь лишь сделала ее посещения более долгими. Он уходил на рассвете, и солнце уже подбиралось к зениту, когда он возвращался. А я ждал, беспокойно и нетерпеливо. О чем она могла так долго говорить с ним? О каких-то божественных непорядках, как я опасался. Божественное вмешательство, отбиравшее его у меня.

Брисеида обычно приходила в такое время ко мне, чтобы разделить со мной это ожидание. — Не хочешь прогуляться по лесу? — она помогала мне сбежать от самого себя. Помогала сама сладость ее низковатого голоса и то, как она жаждала утешить меня. Прогулка с нею в лес также помогала успокоиться. Кажется, она, как и Хирон, ведала все тайны леса — где прятались грибы и где кролики устраивали свои норки. Она даже учила меня местным названиям трав и деревьев.

Под конец мы садились на обрывчике, глядя на лагерь, так, чтобы я не мог пропустить возвращения Ахилла. В тот день она набрала в маленькую корзиночку кориандра, и свежий лиственный пряный запах, кажется, окружал нас.

— Я уверена, он скоро вернется, — говорила она. Ее слова были словно новая кожа, еще не потертая, не сношенная. Когда же я промолчал в ответ, она спросила: — Где он пропадает так подолгу?

Неужели она не знала? Это не было секретом.

— Его мать — богиня, — сказал я. — Морская нимфа. Он идет с нею повидаться.

Я ожидал, что она оцепенеет от удивления или испуга, но она лишь кивнула.

— Я так и думала, что он… что-то такое… — она помедлила. — Он двигается не как обычный человек.

На это я улыбнулся. — Как же должен двигаться обычный человек?

— Так, как ты, — сказала она.

— То есть неуклюже.

Это слово был ей неизвестно. Я показал, как это, думая, что это рассмешит ее. Но она решительно покачала головой. — Нет, ты не так делаешь. Это не то, о чем я думала.

Я так и не узнал, что она имела в виду — как раз в то время Ахилл взобрался на холм.

— Так и думал, что найду вас тут, — сказал он. Брисеида извинилась и поспешила в свой шатер. Ахилл улегся на землю, забросил руку за голову.

— Умираю с голоду, — сказал он.

— Вот, возьми, — я отдал ему остаток сыра, который мы взяли с собой перекусить. Он съел его с охотой.

— О чем ты говорил со своей матерью? — едва нашел силы спросить я. Эти его часы с матерью не были запретными, но они отделяли его от меня.

Его дыхание замерло. — Она волнуется за меня, — сказал он.

— Отчего? — мысль о том, что она мучается и переживает за него, разозлила — мучиться было моим делом.

— Говорит, среди богов происходит что-то странное, они даже сражаются друг с другом, выбирая разные стороны в этой войне. Она боится, что боги, хоть и пообещали мне славу, но дадут ее недостаточно.

Такого оборота я не мог и предположить. Но ведь и правда — в наших легендах множество героев. Прославленный Персей и скромный Пелей, Геракл и полузабытый Гилл. Кому-то посвящены поэмы, а кому-то лишь пара строчек.

Он сел, обхватив колени руками. — Кажется, она боится, что Гектора убьет кто-то еще. Раньше, чем это сделал бы я.

Новый страх. Жизнь Ахилла может оказаться короче, чем даже мы предполагаем. — Кого она имеет в виду?

— Я не знаю. Аякс пытался сделать это, и Диомед тоже. Оба они — лучшие после меня. Не могу предположить, кто еще мог бы это быть.

— А как насчет Менелая?

Ахилл помотал головой. — Никогда. Он храбр и силен, но это и все. Он против Гектора — как вода против скалы. Так-то. Это буду я или же никто.

— Ты не станешь этого делать, — я постарался, чтобы это прозвучало не слишком умоляюще.

— Нет, — он помолчал несколько мгновений. — Но я вижу это. Вот что странно. Как сон. Я вижу себя мечущим копье, вижу, как он падает. Я иду к его телу и встаю над ним.

Ужас поднялся в моей груди. Я затаил дыхание, потом с силой выдохнул. — А потом что?

— Это-то и есть самое странное. Я смотрю вниз, на его кровь, и знаю, что моя смерть близка. Но в том сне мне нет до этого дела. Все что я ощущаю — облегчение.

— Думаешь, это может быть вещий сон?

Этот вопрос словно вернул его в реальность. Он помотал головой. — Нет. Наверное, это ничего не значит. Просто сонное марево.

Я постарался, чтоб мой голос звучал так же легко, как и его. — Уверен, что ты прав. В конце концов, Гектор тебе ничего не сделал.

Он тогда улыбнулся, на что я и надеялся. — Да, — сказал он. — Это я уже слышал.

* * *

Долгие часы, пока Ахилла не было, я уходил из лагеря, ища какого-то дела, чего-то, чтобы занять себя. Рассказанное Фетидой взволновало меня — распря среди богов, могучая слава Ахилла в опасности. Я не представлял, что можно с этим поделать, и вопросы эти не переставали крутиться в моей голове, сводя с ума. Я жаждал отвлечься, на что-то ощутимое и реальное. И один человек указал мне в сторону навеса лечебницы. — Если ты желаешь чем-то заняться, там всегда нужна помощь, — сказал он. Я вспомнил терпеливые руки Хирона, инструменты на стенах пещеры розового кварца. И пошел к лечебнице.

Под тем навесом было полутемно и дымно, воздух тяжел и густ, и пропитан металлическим запахом крови. В одном углу находился лекарь Махаон, бородатый, с квадратной челюстью, обнаженный по пояс, туника небрежно обвязана вокруг талии. Он был смуглее большинства греков, хотя большую часть времени проводил не на солнце, волосы его были коротко, удобно, подстрижены — так, чтобы не лезли в глаза. Сейчас он склонился над раненым в ногу, ощупывая плоть вокруг места, куда вонзилась стрела, ища ее конец. Поодаль его брат Подалирий заканчивал стягивать ремнями свои доспехи. Он что-то бросил Махаону прежде, чем, оттерев меня в сторону, прошел к выходу. Было известно, что лекарскому навесу он предпочитает поле битвы, хотя служит равно и там и там.

Махаон заговорил, не глянув на меня. — Не слишком-то ты страдаешь от ран, раз стоишь так долго.

— Нет, — сказал я, — я здесь… — Я помедлил, смотря, как наконечник стрелы вышел из тела, повинуясь пальцам Махаона, и раненый воин испустил стон облегчения.

— Да?.. — его голос был по-деловому сухим, но не недобрым.

— Тебе нужна помощь?

Он пробормотал что-то, похожее на согласие. — Сядь сюда и подавай мне мази, — сказал он, не взглянув на меня. Я так и сделал, собрав маленькие бутылочки, расставленные на полу; в некоторых шелестели травки, некоторые были тяжелы от наполнявшего их лекарства. Я перенюхал их и вспомнил: чесночно-медовая мазь предохраняет от заражения, маковая вытяжка — успокоительное, тысячелистник останавливает кровь. Дюжины разных трав, поднесенные мне терпеливыми пальцами кентавра, сладковато-травянистый запах в пещере из розового кварца.

Я подал те, которые требовались ему, и стал следить за его осторожными движениями — горошинку успокоительного состава на верхнюю губу раненого, чтобы вдыхал и расслабился, мазок бальзама против заражения, накрыть и перевязать. Махаон наложил последний слой пахучего пчелиного воска на ногу раненого наконец взглянул на меня. — Патрокл, не так ли? И тебя обучал Хирон? Добро пожаловать.

Возня снаружи шатра, громкие голоса и крики боли. Он указал туда подбородком. — Новых принесли — возьмешь их.

Воины из отряда Нестора перенесли своего товарища на пустующий тюфяк в углу шатра. Он был ранен стрелой, ее конец торчал из правого плеча. Пот заливал его лицо, он отчаянно закусывал губу, чтобы не кричать. Дыхание вырывалось короткими обжигащими толчками, а глаза были так крепко зажмурены, что дрожали веки. Я подавил желание позвать Махаона, который занят был другим стенающим от боли, и потянулся за тряпицей отереть лицо раненого.

Стрела с зазубренным наконечником очень глубоко, вошла в плечо в самом широком месте, и прошила его, словно чудовищная игла. Мне нужно было отломить торчащий конец с оперением и извлечь остальное, не слишком терзая плоть и не оставив обломки, которые могли загноиться.

Я быстро дал ему средство, о котором узнал от Хирона — смесь маковой вытяжки и настоя ивовой коры, которая делала голову больного ясной и утишала боль. Он не мог удержать чашки, потому я напоил его, приподняв его и поддерживая голову, чтоб он не захлебнулся. Его пот и кровь впитывались в мою тунику.

Я старался выглядеть уверенным и не выказывать свою панику. Раненый был по виду годом-двумя старше меня. Один из сыновей Нестора, Антилох, миловидный юноша, глубоко преданный своему отцу. — Все будет хорошо, — снова и снова повторял я — себе или ему, не знаю.

Загвоздка была в наконечнике; обыкновенно лекарь отламывал оперенный конец прежде чем вытащить остальное. Но в том случае этого было не сделать без того, чтобы не разорвать плоть еще больше. И я не мог ни оставить стрелу так, ни вытащить ее из раны. Что делать?

За моей спиной у выхода топтался один из принесших раненого воинов. Я поманил его жестом.

— Нож, быстро. Самый острый, что найдешь, — я сам удивился, насколько уверенно это прозвучало. Приказом, не предполагающим неповиновение. Воин вернулся с коротким превосходно закаленным клинком, верно, для разделки мяса, в ржавых пятнышках высохшей крови. Он обтер его о тунику и протянул мне.

Юноша обмяк, язык его расслабленно вывалился изо рта. Я навис над ним и сжал торчащий конец стрелы, сминая ее оперение в своей вспотевшей ладони. Другой рукой я стал пилить стрелу, осторожно, медленно и настолько легко, насколько мог, по волоконцу за раз, так чтобы не ранить еще больше плечо парня. Он шипел и бормотал что-то, потерявшись в своем забытьи.

Я пилил и держал, и снова пилил. Спина затекла, и я ругал себя за то, что оставил его голову у себя на коленях, а не выбрал позу поудобнее. Наконец, оперенная часть отломилась, оставляя лишь тоненькую щепочку, которую нож быстро перерезал. Наконец-то.

Оставалось еще одно затруднение — вытащить оставшийся кусок стрелы из его плеча. По какому-то наитию я зачерпнул мази от заражения и нанес ее на торчащий конец древка, чтобы облегчить протаскивание и избежать слишком сильных разрывов. Потом, понемножку, потихоньку я принялся протаскивать стрелу. Прошли, казалось, многие часы, прежде чем и отломанный конец, покрытый кровью, показался наружу. На остатках сознания я прикрыл и забинтовал рану, сделав что-то вроде перевязи через всю грудь.

Позднее Подалирий скажет мне, что я верно, был не в своем уме, делая то, что делал. Резал так медленно и под таким углом — хорошее усилие, сказал он, и конец был бы обломан. Рваные раны и оставшиеся в них щепки были для лекарей проклятием, на подходе были другие раненые с подобными увечьями. Но Махаон, увидевший, как хорошо зажило плечо того парня, без заражения и слишком сильной боли, в следующие разы при ранениях от стрел звал меня, и с видом терпеливого ожидания протягивал мне острый нож.

* * *

Странное это было время. Над нами каждый миг висел ужас предстоящей Ахиллу судьбы, а гром войны вокруг становился все отчетливее. Но даже я не мог все время пребывать в страхе. Я слышал, что те, кто живет подле водопада, научаются не слышать его — так же и я научился жить в нарастающем грохоте потока его судьбы. Бежали дни, и он был жив, и я мог провести целый день, ни разу не задумавшись о пророчестве о его смерти. Чудо длилось год, потом два.

И другие, кажется, также ощущали сходное размягчение чувств. Наш лагерь стал чем-то вроде семьи, собиравшейся на ужин у общего огня. Когда всходила луна и по темному небу рассыпались звезды, все собирались вместе: мы с Ахиллом, старый Феникс, женщины, — сперва только Брисеида, а затем и остальные стягивались в круг робко улыбающихся лиц, ободренных тем, как тепло приняли ее. И еще один — юный Автомедон, самый молодой из нас, ему едва минуло семнадцать. Это был тихий юноша, и мы с Ахиллом наблюдали, как взрастали его сила и умения, когда он научился хорошо править норовистыми конями Ахилла, носясь по полю боя быстро, но без излишней суеты.

И для меня, и для Ахилла было приятно собирать собственный кружок людей, разыгрывая из себя взрослых, каковыми мы себя не слишком ощущали, передавая мясо и наливая вино. Когда огонь начинал угасать, мы вытирали губы после еды и предавались слушанию рассказов Феникса. Он подавался вперед на своем сидении, изображая почтительность, и начинал рассказывать. Всполохи огня заостряли его черты, придавали значительности, пророческой глубины, в какую пытаются вникнуть авгуры.

Брисеида тоже рассказывала истории, странные и схожие с грезами — о чародействе, волшебных деяниях богов и о смертных, что бездумно нарушали их волю. Боги были необычны, полулюди, полуживотные — низшие божества крестьян, не из тех великих богов, которым поклонялись в городах. Они были прекрасны, те рассказы, несомые ее низковатым певучим голосом. Иногда они бывали забавны — то как она изображала циклопов или дыхание льва, вынюхивающего спрятавшегося человека.

Позднее, когда мы оставались одни, Ахилл повторял обрывки тех рассказов, возвышая голос и подыгрывая себе на лире. Такие рассказы легко превращались в песни. И я был доволен — он видел ее, он понимал ее и понимал, как я мог проводить с нею целые дни, пока его не было. Она одна из нас, думал я. Часть нашего кружка, на всю жизнь.

* * *

В один из таких вечеров Ахилл спросил Брисеиду, что она знает о Гекторе.

Она полулежала, опираясь на руки, сгиб ее локтя подсвечивало огнем костра. Но вопрос заставил ее замереть, а потом подняться и сесть. Ахилл не часто обращался прямо к ней, да и она не часто на него смотрела. Оголосок, я полагал, того, что произошло в ее селении.

— Мне известно немного, — сказал она, — Я не видела ни его, ни кого другого из семьи Приама.

— Но ты слышала, что говорили, — Ахилл и сам сел ровнее.

— Немного. Я больше знаю о его жене.

— Что угодно рассказывай, — ответил Ахилл.

Она кивнула, мягко прокашлялась, как делала всегда, начиная рассказ. — Ее зовут Андромаха, она единственная дочь царя Эетиона из Киликии. Говорят, Гектор любит ее превыше всего.

Впервые он ее увидел, когда приехал на празднество в его царство. Она встретила его и на пиру в тот вечер развлекала его. К концу вечера Гектор попросил у ее отца ее руки.

— Должно быть, она очень красива.

— Люди говорят, она хороша собой, но не лучше других, которых мог найти Гектор. Она более славна добрым нравом и благородным духом. Селяне любят ее, потому что в тяжелые времена она присылает им еду и одежду. Она была беременна, но я о ребенке не слышала.

— А где это Киликия? — спросил я.

— На юг вдоль побережья, отсюда недалеко, если ехать верхом.

— Поблизости от Лесбоса, — сказал Ахилл. Брисеида кивнула.

Позднее, когда остальные разошлись, он сказал: — Мы ходили набегом на Киликию. Знаешь об этом?

— Нет.

Он кивнул. — Я помню этого Эетиона. У него было восемь сыновей. Они старались сдержать нас.

И я все понял по тому, каким затих вдруг его голос.

— Ты убил их. — Целая семья, вырезана полностью.

Он уловил мгновенно промелькнувшее в моем лице отвращение, как я ни пытался его скрыть. Но он мне никогда на лгал.

— Да.

Я знал, что он убивает каждый день, он возвращался, забрызганный их кровью, пятна которой он отмывал перед ужином. Но были мгновения, такие как сейчас, когда я уже не мог этого выносить — когда думал обо всех тех слезах, что были пролиты из-за него за прошедшие годы. И вот теперь Андромаха, а с нею и Гектор скорбели из-за него. Словно весь мир отделял его от меня, хотя сидел он так близко, что я ощущал исходящее от его кожи тепло. Руки его были сложены на коленях, уже загрубевшие от копейного древка, но все же прекрасные. Ни одни руки в мире не могли быть столь же нежны — и столь же смертельны одновременно.

Над нашими головами звезды заволокло тучами. Воздух отяжелел — верно, ночью будет гроза. Дождь будет проливным, он наполнит землю, пропитает насквозь, и вода выступил наверх, устремится с вершин гор вниз, сметая все на своем пути — животных, дома, людей.

Он и сам — такой же поток, подумал я.

Голос его разорвал тихий ход моих мыслей. — Одного сына я оставил в живых, — сказал он. — Восьмого. Чтобы не прервался род.

Странно, как малое добро может показаться великой благодатью. И тем не менее, какой еще воин делал подобное? Убить все семейство — это было достойно похвальбы, это славное деяние, доказывающее, что у тебя довольно сил, чтобы стереть имя с лица земли. Этот выживший сын породит потомков, он передаст им имя своей семьи и расскажет ее историю. Его родные уцелеют, если не в жизни, то хотя бы в памяти.

— Я рад, — сказал я от всего сердца.

Поленья в костре затянулись седой золой. — Странно, — сказал он. — Я всегда говорил, что мне Гектор не причинил зла. Но теперь он не может сказать того же про меня.

Глава 24

Годы шли, и один солдат из войска Аякса начал жаловаться на то, сколь долго длится война. Сперва его не слушали — человек тот был чудовищно безобразен, и знали его за отъявленного негодяя. Но он становился все красноречивее. Четыре года, говорил он, и никакого просвета. Где сокровища? Где женщина? Когда мы отплываем домой? Аякс отвесил ему затрещину, но тот не угомонился. Видите, дескать, как с нами обращаются?

Мало-помалу его слова ширились от лагеря к лагерю. Год выдался плохим, мокрым и не благоприятствовал для сражений. Раны, да и простые потертости заражались и гнили. Острожалых мух прилетало столько, что части лагеря, где они налетали, казались укрытыми дымным облаком.

Угрюмые и раздраженные, люди сгрудились вокруг агоры. Сперва ничего не делая, лишь собираясь небольшими группками и перешептываясь. Потом тот солдат, с которого все началось, объединил их, и голоса зазвучали громче.

Четыре года!

Откуда известно, что она все еще там? Кто-нибудь ее видел?

Трою нам никогда не взять.

Нам стоит просто прекратить войну.

Агамемнон, услышав, приказал выпороть крикунов. Но на следующий день их стало вдвое больше, и среди них немало микенцев.

Агамемнон послал вооруженный отряд разогнать их. Люди разбежались, но стоило отряду уйти, они собрались вновь. В ответ Агамемнон приказал фаланге охранять агору весь день. Но то была тяжкая служба — палило солнце, и мух там было более всего. К концу дня фаланга заметно поредела, а число бунтовщиков значительно увеличилось.

Агамемнон послал соглядатаев выследить жалобщиков — эти люди были схвачены и высечены. На следующее утро несколько сотен людей вообще отказались сражаться. Некоторые отговаривались нездоровьем, некоторые и вовсе ничем не отговаривались. Слух о том прошел повсюду, и еще больше людей внезапно заболели. Они кучей побросали мечи и щиты на помост и окружили агору. Когда Агамемнон попробовал пройти туда, люди встали живой стеной, сплетя руки, и даже не шелохнулись.

Отвергнутый собственной агорой, Агамемнон сперва покраснел, а потом и побагровел лицом. Костяшки его пальцев, сжимающих скипетр, побелели. Когда один из стоящих перед ним плюнул ему под ноги, Агамемнон поднял скипетр и с силой опустил на его голову. Все мы услышали треск ломающейся кости. Человек упал.

Не думаю, что Агамемнон намеревался ударить его столь сильно. Он словно закаменел, не в силах двинуться и уставившись на тело у своих ног. Кто-то откатил тело прочь — половина черепа была смята, такова была сила удара. Новость распространилась со скоростью огня. Многие обнажили кинжалы. Я услышал, как Ахилл что-то пробормотал, а затем отошел от меня куда-то.

На лице Агамемнона постепенно проступало осознание своей ошибки. Он беспечно оставил верных телохранителей позади себя и теперь был в окружении. Помочь ему не могли, даже если бы хотели. Я затаил дыхание, уверенный, что его ждет смерть.

— Мужи Эллады!

Все в удивлении обернулись на крик. Ахилл стоял на верхушке кучи щитов, сброшенных на помост. Он выглядел героем, лучшим до самых кончиков ногтей — сильный и прекрасный; лицо его было необычайно серьезным.

— Вы гневаетесь, — сказал он.

Это привлекло их внимание. Они гневались. Необычным было то, что полководец признавал за своим войском право это чувствовать.

— Скажите же, что вызвало ваш гнев, — сказал он.

— Мы хотим уйти! — раздались голоса из середины толпы. — Эта война безнадежна!

— Военачальник лгал нам!

После этого возгласа раздалось одобрительное бормотание.

— Уже четыре года! — этот выкрик был самым злобным. Я не мог винить их. Для меня эти годы были облегчением, временем, вырванным из рук несчастливой судьбы. Но для них это было время, украденное у их жен и детей, у их семей и дома.

— Вы вправе задавать такие вопросы, — сказал Ахилл. — Вам кажется, что вас провели — ведь вам обещали победу.

— Да!

Я видел как лицо Агамемнона словно свело судорогой от ярости. Но он был окружен толпой, он не мог говорить, как не мог и освободиться.

— Скажите же, — проговорил Ахилл, — полагаете ли вы, что Аристос Ахайон станет сражаться в безнадежной войне?

Люди молчали.

— Итак?

— Нет, — подал голос кто-то.

Ахилл величественно кивнул. — Нет. Я бы не стал, и клянусь в том самой торжественной из клятв. Я здесь, потому что верю в нашу победу. И я останусь до конца.

— Тебе-то хорошо, — раздался еще один голос. — А если кто-то желает уйти?

Агамемнон приготовился ответить, и я легко мог представить, что он скажет. «Ни один не уйдет! Дезертиры будут казнены!» Но ему повезло, что Ахилл опередил его.

— Вы вольны уйти, когда пожелаете.

— Вольны? — раздались голоса.

— Разумеется. — Он помолчал, потом улыбнулся самой дружеской улыбкой. — Но я тогда заберу себе ваши доли сокровищ, когда мы возьмем Трою.

Я ощутил напряжение, повисшее в воздухе после его слов, а потом раздались одобрительные смешки. Царевич Ахилл говорил о сокровищах, которые должно было захватить, и вот тут в дело вступала алчность.

Ахилл заметил перемену. Он сказал: — Пришло время выйти на поле боя. Троянцы, боюсь, уже думают, что мы их боимся, — он вырвал из ножен ярко вспыхнувший на солнце меч. — Кто из вас убедит их в обратном?

Раздались одобряющие крики, сопровождаемые лязганьем — люди разбирали брошенное было оружие, брались за копья. Убитого подняли и унесли, и все сказали, что он всегда только мутил воду. Ахилл спустился с помоста и, отвесив Агамемнону приличествующий поклон, ушел. Царь Микен не сказал ничего. Но я видел, как он еще долго следил глазами за Ахиллом.

* * *

После едва не вспыхнувшего бунта Одиссей придумал, как держать людей относительно занятыми — взялись строить гигантскую ограду, тянущуюся вокруг всего лагеря. Десять миль — такова была ее длина, она призвана была отгородить шатры и корабли от равнины. У основания должен был быть ров, утыканный острыми кольями.

Когда Агамемнон оповестил всех об этих планах, я был уверен, что люди сразу разгадают уловку. За все годы войны ни разу не случилось так, чтоб опасности подверглись лагерь и корабли, каким бы ни был натиск троянцев. Да и, кроме всего, кто бы мог живым миновать Ахилла?

Но вперед выступил Диомед, восхваляя план и пугая людей описанием набегов и сцены горящих кораблей. Последнее было самым действенным — без кораблей мы не могли вернуться домой. Так что глаза людей загорелись рвением. И пока они, взявши топоры и мерные рейки, устремились в лес, Одиссей отыскал настоящего зачинщика — Терситом звали его, — и избил его до беспамятства.

Это было концом бунтов под Троей.

* * *

После этого все изменилось, то ли из-за работ над стеной, то ли от облегчения после того, как угроза насилия миновала. Все мы, от последнего солдата до самого высокого военачальника, стали считать Трою чем-то вроде дома. Наше вторжение стало обыденностью, почти ремеслом. Ранее мы жили как пришлецы из других земель, устраивали набеги и жгли селения. Теперь же мы начали строиться, и строили не только стену, но и что-то вроде городских строений — кузню, загоны для захваченного в селениях скота и даже гончарню. В последней владевшие гончарным ремеслом пытались заменить хоть чем-то разбитую посуду — большинство из того, что мы взяли с собой, треснуло и протекало от небрежного обращения. Да и все, чем мы пользовались теперь, было переделано, перелицовано, залатано и заклепано. Лишь личное оружие царей оставалось блестящим как новенькое.

Да и люди перестали выглядеть воинами, скорее поселянами. Все, кто отплывал от Авлиды как критяне, киприоты и аргивяне, теперь стали просто греками, будто племена сплавились в котле под девизом отличности от троянцев, делясь пищей и женщинами, одеждой и рассказами о битвах; отличия между ними сглаживались. На поколения вперед не будет войн меж теми, кто был вместе под Троей.

* * *

Даже я не стал исключением. В течение всего этого времени — шесть, семь лет, в которые я все более времени проводил в шатре Махаона и все менее с Ахиллом на поле боя, — я хорошо узнал многих людей. Все хоть раз да попадали в шатер лекаря, пусть и по причине всего лишь сломанного пальца или вросшего ногтя. Даже Автомедон как-то пришел, прикрывая рукой кровоточащий ужасный ожог. Мужчины брюхатили рабынь и приводили их с раздутыми животами, и мы принимали нескончаемых орущих младенцев, а потом лечили, когда они становились старше.

И приходили в шатер не только простые воины — со временем я также узнал и царей. Нестор, которому в конце дня непременно требовался подогретый сироп с медом от кашля, Менелай и опийная настойка от головной боли, больной желудок Аякса. Меня трогало то, насколько они доверяли мне, с какой надеждой обращались ко мне в поисках на облегчение. Я начинал любить их, вне зависимости от того, сколь неприятны они были во время военных советов.

Я заслужил уважение, свое место в лагере. Меня звали, зная мои быстрые руки и то, что я старался причинить как можно менее боли. Все реже Подалирий вступал на смену своему брату — когда в шатре не было Махаона, его место занимал я.

Теперь я, удивляя Ахилла, окликал знакомых, пока мы прогуливались по лагерю. Мне всегда приятно было видеть, как они приветливо махали мне в ответ, указывали на шрамы от удачно затянувшихся ран.

Когда мы миновали их, Ахилл качал головой. — Как ты только их всех помнишь? Клянусь, для меня они все на одно лицо.

Я же смеялся и указывал ему на них. — Вон Сфенел, колесничий Диомеда. А это Подарк, чей брат, помнишь, первым пал в войне.

— Слишком их много, — сказал он. — Насколько проще, если они просто будут помнить меня.

* * *

Кружок, который собирался у нашего очага, поредел, так как женщины одна за другой обзаводились мирмидонянами-любовниками, которые потом становились мужьями. Более они не нуждались в нашем огне, обзаводясь собственным. Мы радовались. Смех, голоса страсти и удовольствия, звучащие в ночи, и даже надутые животы — мирмидоняне довольно улыбались, — все это было во благо, словно золотые стежки их счастья окаймляли наше.

Со временем осталась одна Брисеида. Она не заводила любовников, хоть красота ее и привлекала очень многих мирмидонян. Вместо этого она стала кем-то вроде всеобщей тетушки — со сластями и любовными снадобьями, и платком для утирания слез. Именно такими я помню наши вечера под Троей — мы с Ахиллом рядом друг с другом, улыбающийся Феникс, Автомедон, сыпящий бесконечными шуточками, и Брисеида с ее загадочным взглядом и звенящим смехом.

* * *

Я проснулся до рассвета, ощутив прохладное дуновение утреннего ветерка. Был день празднеств, приношение первых плодов богу Аполлону. От Ахилла, лежащего рядом, веяло теплом, его обнаженное тело отяжелело ото сна. В шатре было очень темно, но я мог разглядеть его лицо, сильную линию челюсти и нежный изгиб брови. Я захотел, чтоб он пробудился и открыл глаза. Тысячи тысяч раз я видел это, но никогда не уставал смотреть вновь и вновь.

Моя рука легко легла на его грудь, лаская мышцы. Мы оба возмужали, стали сильнее с того дня в белом шатре посреди поля. Порой я с изумлением ловил собственное отражение. Я теперь выглядел вполне мужчиной, широкоплечим как отец, но много выше.

Он вздрогнул под моей рукой, и я ощутил, как во мне просыпается желание. Я отбросил прочь покрывало, желая видеть его всего. Потянулся и прижался губами к его коже, покрывая нежными поцелуями его грудь и спускаясь к животу.

Рассвет просочился в отвор шатра. Стало светлее. Я поймал то мгновение, когда он проснулся и узнал меня. Наши руки сомкнулись, ладони прошлись путями, хожеными великое множество раз, и все же каждый раз это было внове.

Некоторое время спустя мы встали и позавтракали. Откинули полог шатра, впуская свежий воздух, он приятно обвеял влажную кожу. В открытый отвор мы видели снующих по лагерю в повседневных заботах мирмидонян. Видели, как промчался к морю купаться Автомедон. Видели само море, влекущее и по-летнему нагретое солнцем. Моя рука привычно лежала на его колене.

Она не вошла в отвор. Она просто появилась в самой середине шатра, где за миг до того было пусто. Я коротко выдохнул и быстро убрал руку. Зная, что это глупо — она была богиней и могла видеть нас когда пожелает.

— Матушка, — приветствовал ее Ахилл.

— Мне было дано предупреждение, — слова вырывались, будто злые укусы острого совиного клюва, терзающие кость. В шатре было сумеречно, но кожа Фетиды сияла ярким холодным светом. Я видел каждую черточку ее лица, каждую складку ее блестящего одеяния. Так много времени прошло с тех пор, как я видел ее на Скиросе. С тех пор я изменился, набрал силы, вырос, у меня росла борода, которую приходилось сбривать. Но она оставалась прежней. Уж конечно, она-то не менялась.

— Аполлон гневается и собирается выступить против греков. Ты сегодня принесешь ему жертву?

— Принесу, — сказал Ахилл. Мы всегда приходили на празднества, где обязательно перерезались глотки и вытапливался жир жертвенных животных.

— Ты должен принести жертву, — сказала она. Взгляд ее был устремлен на Ахилла, меня она словно не видела. — Гекатомбу. — Величайшее из наших жертвоприношений, сотня овец или коров. Лишь самые богатые и могущественные могли позволить себе такое беспримерное благочестие. — Что бы ни делали остальные, ты сделай это. Боги выбирают, на чьей стороне им быть, и ты не должен вызывать их гнев.

Потребуется почти целый день, чтобы забить их, и лагерь не менее недели будет пахнуть как бойня. Но Ахилл кивнул. — Мы так и сделаем, — пообещал он.

Ее губы крепко сжались, два алых росчерка, словно края открытой раны.

— Еще одно, — сказала она.

Даже несмотря на то, что она на меня не смотрела, она была пугающей. За ней вставала целая вселенная, полная могучими и гневными божествами и тысячью грозящих опасностей.

— Что же?

Она заколебалась и страх сжал мое горло. То, что способно заставить богиню замолчать, должно быть воистину пугающим.

— Пророчество, — сказала она. — Лучший из мирмидонян падет прежде чем минуют два года.

Лицо Ахилла было застывшим, застывшим каменно. — Мы знали, что это грядет, — сказал он.

Короткое покачивание ее головы. — Нет. В пророчестве сказано, что ты все еще будешь жив, когда это случится.

Ахилл нахмурился. — И что, по-твоему, это значит?

— Я не знаю, — сказала она. Ее глаза были сейчас огромными черными омутами, разверзшимися так широко, будто она желала поглотить его, вернуть его в свое чрево. — Я боюсь обмана. — Хорошо известно, что богини Судьбы любят такие загадки, неясные и темные, пока последний кусочек головоломки не ляжет на место. А потом становящиеся до горечи ясными.

— Будь осторожен, — сказала она. — Береги себя.

— Буду осторожен, — ответил Ахилл.

Меня она словно и не видела, не замечала моего присутствия, но вот ее взгляд упал на мое лицо, и она поморщилась, будто от смрада. И снова взглянула на него. — Он тебя не стоит. И никогда не стоил.

— В этом мы не достигнем согласия, — отвечал Ахилл. Так, как, должно быть, отвечал множество раз до того.

Она издала низкий протестующий звук, затем исчезла. Ахилл повернулся ко мне. — Она боится.

— Я знаю, — сказал я. Сглотнул, стараясь избавиться от ужаса, комком подкатившего к горлу.

— Как ты думаешь, кто это «лучший из мирмидонян»? Если уж я исключаюсь.

Я вспомнил поочередно всех наших военачальников. Подумал про Автомедона, который стал верным и надежным соратником Ахилла на поле битвы. Но лучшим назвать его я не мог.

— Я не знаю, — сказал я.

— Не думаешь ли ты, что речь о моем отце? — спросил он.

Пелей, оставшийся во Фтии; сражавшийся с Гераклом и Персеем. Известный своими храбростью и благочестием, пусть это и не войдет в предания и не останется в веках. — Возможно, — признал я.

Мы помолчали. Затем он сказал: — Полагаю, мы скоро узнаем это.

— Это не ты, — ответил я. — По крайней мере не ты.

В тот день мы совершили жертвоприношение, как велела его мать. Мирмидоняне разожгли на алтаре большой огонь, и я держал чаши с кровью, пока Ахилл перерезал глотку за глоткой. Мы сожгли лучшие части туш вместе с ячменем и плодами граната, и лучшим вином увлажнили угли. Аполлон гневается, сказала она. Один из самых могущественных из наших богов, со стрелами, что способны остановить человеческое сердце, стремительными как лучи солнца. Я никогда не отличался благочестием, но в тот день я возносил моления Аполлону так рьяно, что мог бы соперничать в этом с Пелеем. И кем бы ни был лучший из мирмидонян, я попросил милости божества и для него.

* * *

Брисеида попросила меня научить ее лекарскому искусству и пообещала взамен поделиться знаниями о местных травах, жизненно необходимых при том, что запасы Махаона истощались. Я согласился и провел с нею множество дней в лесу, отодвигая низко свешивающиеся ветви и пробираясь в сырые лощины за грибами, нежными и мягкими как ухо младенца.

Иногда в те дни ее рука случайно касалась меня, и тогда она взглядывала на меня и улыбалась, и капли росы стекали по ее волосам, словно жемчужинки. Ее длинная юбка была поддернута почти до коленей, открывая ее ноги, стройные и сильные.

В одни из таких дней мы остановились перекусить. Разложили на тряпице хлеб и сыр, полоски сушеного мяса, а воду зачерпнули из ручья. Была весна, и вокруг нас пробуждалась плодоносная природа Анатолии. В пару недель земля успевала расписать себя яркими красками всех цветов, успевал взорваться цветом каждый бутон, вырваться наружу каждый росток. А затем буйство утихало, и земля готовилась к более тихой и спокойной летней работе. Это была моя любимейшая пора года.

Я, конечно, должен был догадаться. Возможно, вы сочтете меня глупцом, раз я этого не сделал. Я рассказывал ей какую-то историю — кажется, что-то о Хироне, — и она слушала, и ее глаза былы темны, как та земля, на которой мы сидели. Я закончил, но она продолжала молчать. В том не было ничего необычного — она всегда была молчалива. Мы сидели рядом, наклонясь друг к другу, будто заговорщики. Я мог ощутить даже запах фруктов, которые она ела, я мог ощутить запах розового масла, которое она выжимала для других девушек и которое еще оставалось на ее пальцах. Она так мне дорога, думал я. Ее серьезное личико и глубокие глаза. Я представлял ее девочкой, с царапинками от лазания по деревьям, с худыми руками и ногами, будто несущими ее над землей во время бега. Хотел бы я видеть ее в ту пору, хотел бы, чтоб она жила в доме моего отца, чтоб бросала камешки вместе с моей матерью. Я почти видел ее там, в той части воспоминаний, что пряталась на краю сознания.

Ее губы коснулись моих. Я был так удивлен, что не шелохнулся. Губы ее были мягки и целовали робко. Глаза были так нежно прикрыты. Едва ли не по привычке я приоткрыл рот навстречу поцелую. Так прошел миг, и земля под нами источала аромат цветов. Затем она отстранилась, опустила глаза, ожидая приговора. Кровь стучала у меня в ушах, однако совсем не так, как заставлял ее стучать Ахилл. Скорее это было изумление и страх повредить ей. Я положил свою руку на ее.

Она все поняла. Почувствовала по тому, как я взял ее за руку, по тому, как смотрел на нее. — Прошу простить меня, — прошептала она.

Я покачал головой, но так и не смог придумать, что еще сказать.

Ее плечи вздрогнули как опавшие крылья. — Я знаю, что ты любишь его, — сказала она, слегка запинаясь перед каждым словом, — Я знаю. Но я подумала, многие… имеют и жен, и любовников.

Личико ее стало таким униженно печальным, что я не смог далее молчать.

— Брисеида, — сказал я, — если бы я когда-либо решился взять себе жену, ею стала бы ты.

— Но ты не желаешь брать жену.

— Нет, — сказал я — настолько мягко, насколько смог.

Она кивнула и снова опустила глаза. Я слышал ее медленное дыхание, легкую дрожь в ее груди.

— Прошу простить, — сказал я.

— А ты никогда не хотел детей? — спросила она.

Вопрос меня изумил. Я до сих пор ощущал себя ребенком, хоть в моем возрасте многие становились родителями и не по одному разу.

— Не думаю, что гожусь в родители, — сказал я.

— Не верю, — ответила она.

— Я и сам не знаю. А ты знаешь?

Я задал вопрос как бы между прочим, но кажется, это ее вдохновило. — Возможно, — сказала она. И тогда, слишком поздно, я понял, о чем она меня просила. Я зарделся, ошарашенный своим легкомыслием. И оробевший. Я собирался было сказать хоть что-нибудь, поблагодарить ее, наверное.

Но она уже встала и отряхивала свое платье. — Пойдем?

Ничего не оставалось, как встать и присоединиться к ней.

* * *

В ту ночь я никак не мог выкинуть это из головы — дитя Брисеиды и мое. Я видел неуверенно ступающие ножки и темные волосики, и большие, как у матери, глаза. Я видел нас у огня, Брисеиду, меня и малыша, играющего вырезанными мной деревянными фигурками. И в этой идиллии имелась какая-то брешь. Где был Ахилл? Мертв? Или его вообще не существовало? Нет, такой жизнью жить я не мог. Но об этом Брисеида меня и не просила. Она предлагала мне все — и себя, и ребенка, и Ахилла.

Я повернулся к Ахиллу. — Ты когда-нибудь хотел иметь детей?

Глаза его были закрыты, но он не спал. — У меня есть ребенок, — ответил он.

Всякий раз это заново поражало меня. Его ребенок от Деидамии. Мальчик, которого, как рассказала Фетида, назвали Неоптолемом. «Новая война». И дали прозвище Пирр за огненно-рыжие волосы. Я не мог спокойно думать о нем — частичке Ахилла, где-то ходящей по земле. — Он похож на тебя? — однажды спросил я его. Ахилл пожал плечами. — Я не спрашивал.

— Ты хотел бы видеть его?

Ахилл покачал головой. — Замечательно, если его вырастит моя мать. С ней ему будет лучше всего.

Согласиться с этим я не мог, но сейчас говорить об этом было явно не время. Я ждал, что он спросит, не хотел бы я иметь ребенка. Но он этого не спросил, и дыхание его стало еще более ровным и сонным. Он всегда засыпал прежде меня.

— Ахилл?

— Ммм?

— Нравится ли тебе Брисеида?

Он нахмурился, но глаза оставались закрытыми. — Нравится?

— Влечет ли тебя к ней, — спросил я, — ну… ты понимаешь.

Он открыл глаза, более ожидаемого обеспокоенный. — И как это связано с детьми?

— Никак. — Но я, разумеется, лгал.

— Она хочет ребенка?

— Может, и так, — ответил я.

— От меня?

— Нет.

— Это хорошо, — сказал он, снова опуская ресницы. Мгновения бежали одно за другим, и я уж было подумал, что он уснул. Но потом он сказал: — От тебя. Она хочет ребенка от тебя.

Мое молчание было ему ответом. Он сел, покрывало сползло с его груди. — Она беременна? — спросил он.

В его голосе была натянутость, которой я ранее не слышал.

— Нет, — ответил я.

Его взор вперился в меня, будто ища ответа.

— А ты этого хочешь? — спросил он. На его лице отразилась борьба. Ревновать для него было делом непривычным. Он ощущал боль, но не знал, как ее выразить, и я почувствовал, что жестоко было взваливать на него подобное.

— Нет, — сказал я. — Не думаю. Нет.

— Если ты хочешь, то пусть так и будет, — он словно аккуратно ставил на место каждое слово; он старался быть справедливым.

Я снова подумал о темноволосом дитяте. И подумал об Ахилле.

— Нет, и так хорошо, — сказал я.

Облегчение на его лице наполнило меня нежностью.

* * *

С того дня многое изменилось. Брисеида старалась меня избегать, но я привычно позвал ее, и мы снова пошли на прогулку, как делали всегда. Мы болтали о лагерных слухах и о лекарством искусстве. Она ни словом не упоминала жен, а я ни словом не упоминал детей. Я и теперь замечал, как смягчался ее взор, когда она смотрела на меня. И делал все, чтобы, как смогу, отвечать тем же.

Глава 25

В один из дней на девятый год войны на помост взошла девушка. На щеке ее была ссадина, казавшаяся разлившимся по лицу винным пятном. Ленты, вплетенные в волосы, указывали на то, что она служила богам. Дочь жреца, услыхал я чьи-то слова. Мы с Ахиллом обменялись взглядами.

Она была красива, несмотря на свой испуг — огромные карие глаза на округлом лице, мягкие кудри цвета ореховой скорлупы ниспадали на плечи, хрупкая девичья стать. Пока ее осматривали, эти огромные глаза наполнились слезами, словно озера, выходящие из берегов, светлые дорожки сбегали по щекам и капли капали с подбородка на землю. Она не вытирала их. Руки ее были связаны за спиной.

Пока собирался народ, она все чаще возводила очи к небу в немой мольбе. Я толкнул Ахилла в бок, и он кивнул — однако прежде, чем он успел потребовать ее, вперед вышел Агамемнон. Он положил руку на ее хрупкие поникшие плечи. — Это Хрисеида, — молвил он. — Ее я беру себе. — И он толкнул ее прочь с помоста, грубо направляя к своему шатру. Я заметил, как жрец Калхас приоткрыл рот, словно собираясь возразить… Однако возражения не было, и Одиссей продолжил распределять добычу.

* * *

Прошло около месяца с того дня, и за девушкой явился ее отец. Он шел по побережью, опираясь на отделанный золотом деревянный посох, увитый низками четок. У него была длинная борода, как это заведено у анатолийских жрецов, волосы не подвязаны, но украшены лентами, указывающими на его ремесло. Одеяние было украшено алым и золотым и свободно развевалось и хлопало вокруг его ног. Позади молчаливые младшие жрецы сгибались под тяжестью громадных деревянных сундуков. Он не обращал внимания на их тяжелую медленную походку, но шел свободной широкой поступью.

Эта небольшая процессия миновала шатры Аякса, Диомеда и Нестора, бывшие ближе всего к агоре, и приблизилась к самому помосту. К тому времени, как мы с Ахиллом прослышали об их прибытии и побежали, поторапливая более медлительных солдат, жрец уже встал на помосте, прямо и уверенно. Когда Агамемнон и Менелай поднялись и приблизились к нему, он и ухом не повел, гордо возвышаясь над богатствами и тяжкими сундуками своих подчиненных. Агамемнон вознегодовал было, но счел за благо придержать язык.

Наконец, когда, прослышав о прибывшем, собралось достаточно воинов, он обозрел их, выделяя царей из чреды простых людей. И, наконец, взор его остановился на сыновьях Атрея, стоящих перед ним.

Он заговорил голосом внятным и зычным, годным лишь для возглашения молений. Назвал свое имя — Хрис, — и то, что является верховным жрецом Аполлона. Затем указал на уже отпертые сундуки, что являли миру золото, драгоценные камни и бронзу, отблескивающие на солнце.

— Ничто из этого не поясняет причин твоего прихода, жрец Хрис, — голос Менелая был ровен, но с нотками нетерпения. Троянцам не следует взбираться на помост греческих царей и произносить речи.

— Я пришел внести выкуп за свою дочь, Хрисеиду, — сказал жрец. — Уведенную воинами греков незаконно из нашего храма. Деву, что хрупка и юна, и в волосах ее ленты.

Греки зашептались. Принесшие выкуп обычно падали на колени и умоляли, но не говорили так, словно провозглашающий приговор суда царь. Однако же Хрис был верховным жрецом, не привыкшим склоняться ни перед кем, кроме своего бога, так что подобное было допустимо для него. Золото, предлагаемое им, было более чем щедрым выкупом, вдвое превышающим стоимость девушки, к тому же мало кто решился бы пренебречь благоволением жреца. Слово, брошенное им, «незаконно», было остро подобно мечу, однако мы не могли сказать, что он употребил это слово ошибочно. Даже Диомед и Одиссей согласно качали головами, а Менелай набрал в грудь воздуха, готовясь заговорить.

Но Агамемнон выступил вперед, широкий и могучий как медведь, жилы на его шее надулись от ярости.

— Разве так должно просить? Тебе повезло, что я не убил тебя на месте. Я полководец этого войска, — бросил он. — И тебе никто не давал дозволения обращаться к моим воинам. Мой ответ — нет. Никакого выкупа. Она моя добыча, и я не отдам ее ни сейчас, ни когда-либо еще. Ни за это барахло, ни за что иное, что ты решишь принести. — Пальцы его сжались в полувершке от горла жреца. — Теперь убирайся, и если ты хоть раз попадешься мне на глаза в моем лагере, даже твои четки тебя не спасут.

Челюсти Хриса стиснулись, то ли от страха, то ли удерживая ответ — мы не знали того. В глазах его плеснуло горе. Не произнеся ни слова, он резко повернулся и спустился с помоста, направившись к побережью, и за ним потянулись младшие жрецы со своими позвякивающими сундуками сокровищ.

Даже после того, как Агамемнон ушел, и люди вокруг меня принялись обсуждать произошедшее, я продолжал следить глазами за удаляющейся фигурой оскорбленного жреца. Бывшие на другом конце побережья говорили потом, что он что-то кричал, открыв небу свои сокровища.

В ту ночь, скользя среди нас будто змея, проворная, безмолвная и внезапная, пришел мор.

* * *

Проснувшись на следующее утро, мы увидели мулов, вытянувшихся в изнеможении у своих загородок — они исторгали желтую слизь и закатывали глаза. К полудню к ним присоединились собаки — они скулили, хватали пастями воздух, высунув языки и исходя кровавой пеной. К концу дня все эти твари были мертвы или же умирали, содрогаясь на земле в лужах кровавой рвоты.

Махаон, я, а также и Ахилл, старались сжечь тела как можно скорее, дабы избавить лагерь от пропитанных ядовитой желчью тел и костей, которые стучали и гремели, пока мы оттаскивали их к костру. Возвращаясь вечером в лагерь, мы с Ахиллом скребли свои тела морской солью и омывались потом свежей пресной водой лесного ручья. Мы не пользовались водой Скамандра или Симоиза, больших троянских рек, из которых пили и в которых мылись остальные.

Уже в постели мы долго не засыпали, перешептываясь, не в силах перестать прислушиваться к звуку собственного дыхания, к тому, не собирается ли слизь в горле. Но слышали мы лишь собственные голоса, повторяющие названия снадобий, которым учил нас Хирон — как некую молитву.

* * *

На следующее утро пошли умирать люди. Десятками косила их болезнь, они падали там, где стояли, глаза у них выпучивались и слезились, из потрескавшихся, сведенных судорогой губ на подбородки струилась алая кровь. Махаон, Ахилл, Подалирий и я, а иной раз и Брисеида спешили оттащить подальше каждого упавшего — упавшего внезапно, словно сраженного копьем или стрелою.

На окраине лагеря, на отведенном для того месте росло количество больных. Десять, двадцать, пятьдесят, мучимых судорогами, молящих дать им воды, разрывающих на себе одежды, дабы избавиться от огня, который, как им казалось, терзал их. Затем их кожа трескалась, будто изношеное полотно, и из трещин сочилась слизь и сукровица. И наконец яростные судороги утихали, и они подергиваясь, затихали в темной луже извергнутого содержимого желудков, смешанного с кровью.

Ахилл и я разжигали костер за костром, употребляя на то каждый кусок дерева, что могли найти. Наконец мы стали пренебрегать следованием ритуалу, и в одном костре сгорало не одно тело, но целая гора тел. У нас даже не хватало времени на то, чтобы стоять и смотреть, как сплавляются и сгорают вместе их плоть и кости.

К нам присоединились все цари — сперва Менелай, потом Аякс, который мог расщепить одним ударом целое дерево, давая пищу бесконечным кострам. Пока мы работали, Диомед ходил меж шатрами и отыскивал тех, кто, захворав, прятался в углах, содрогаясь в лихорадке и корчась от рвотных позывов, кого прятали друзья, не желавшие отправлять его на поле смертников. Агамемнон своего шатра не покидал.

День следовал за днем, и вот уже каждый из царей потерял много десятков воинов. Странностью, замеченной Ахиллом и мною, было то, что никто из умерших не был царем. Гибли лишь простые воины и мелкие военачальники. Среди погибших также не было женщин — мы и это заметили. Наши глаза натыкались на подозрительные взгляды, когда кто-то из воинов падал с отчаянным криком, раздирая грудь ногтями, пораженный моровым поветрием, будто копьем или стрелою.

* * *

Шла девятая ночь — еще одна ночь, полная трупов, огня и лиц в прожилках гноя. Сдирая туники в своем шатре и швыряя их в огонь, мы чувствовали, что полностью выжаты. Подтверждаемые тысячью косвенных свидетельств, крепли наши подозрения в том, что мор этот был не естественного происхождения — на это указывало и стремительное распространение болезни, и ее смертельная молниеносность. Мор был сродни тому смертельному штилю в Авлиде, внезапному и грозному. Немилость богов.

Мы вспомнили о Хрисе и его праведном гневе после кощунства Агамемнона, после его пренебрежения законами войн и честного выкупа. И также мы вспомнили, которому из богов Хрис служил. Божеству света, исцеления — и мора.

Едва поднялась луна, Ахилл ускользнул из шатра. И вернулся лишь спустя какое-то время, от него исходил запах моря.

— Что она сказала? — спросил я, сидя на ложе.

— Сказала, что мы правы.

* * *

На десятый день мора сопровождаемые мирмидонянами, направились к агоре. Ахилл взошел на помост и скрестил руки, чтобы голос звучал более уверенно. Перекрывая гомон, рев пламени костров, стоны умирающих и стенания женщин, он призвал всех в лагере собраться на агоре.

Медленно, боязливо потянулись к помосту люди, щурясь на ярком солнце. Они были бледны и измучены, и полны боязни смертоносных стрел морового поветрия, что разили грудь так же легко, как разбивает водную гладь упавший туда камень. Ахилл, в блещущих на солнце доспехах, опоясанный мечом, с отливающими начищенной мокрой бронзой кудрями смотрел, как они собираются. Для других военачальников, кроме главного командующего, не было запрета созывать общий сбор, однако во все наши десять лет, проведенные под Троей такого еще не происходило.

Агамемнон протолкался сквозь толпу собравшихся сопровождаемый своими микенянами, и взобрался на помост. — Что это тут такое? — потребовал он разъяснений.

Ахилесс учтиво приветствовал его. — Я собрал людей, чтобы говорить с ними о моровом поветрии. Позволишь ли ты обратиться к ним?

Плечи Агамемнона напряглись и весь он будто надулся от смешанной со стыдом ярости — он сам должен был собрать людей, еще много дней назад, и сознавал это. Едва ли он мог сейчас запретить Ахиллу говорить, в особенности пред глазами стольких людей. Разница между обоими была очевидна — Ахилл, владеющий собой и уверенный, и Агамемнон, с лицом красным и сведенным яростью, как сжатый кулак скряги, нависший над толпой, над всеми нами.

Ахилл дождался, пока не соберутся все, и цари, и простые воины. Тогда он выступил вперед и улыбнулся. — Владыки, — молвил он, — властители, подданые греческих царств! Как можем мы воевать, если изнываем от морового поветрия? Мы должны понять, чем разгневали богов и чем заслужили их ярость.

Шепотки и шорохи разговоров — люди уже догадывались, что всему виной боги. Не все ли блага и напасти ниспосылаются их руками? Однако услышать это из уст Ахилла, произнесенное столь легко, было едва ли не облегчением. Его мать была богиней, и кому знать, как ни ему.

Агамемнон ощерился, губы его раздвинулись, обнажая зубы. Он стоял столь близко к Ахиллу, будто готов был столкнуть его с помоста. Ахилл же словно не замечал этого. — Среди нас есть жрец, человек, близкий к богам. Не следует ли нам выслушать его?

Обнадеженный ропоток пробежал по толпе. Я смог расслышать тихое лязгание металла — Агамемнон стиснул собственное запястье, схваченное металлическим наручем.

Ахилл повернулся к царю. — Не это ли советовал ты мне, Агамемнон?

Глаза Агамемнона сузились. В искренность он не верил, как не верил вообще ни во что. Он несколько мгновений разглядывал Ахилла, словно ожидая подвоха. Наконец произнес безо всякой благодарности: — Да, именно это я советовал, — и грубо махнул микенянам: — Приведите сюда Калхаса.

Жреца вытолкнули из толпы. Выглядел он еще безобразнее обычного, с клочковатой, пролысинами, бородой, со свалявшимися и слипшимися от застарелого пота и сала волосами. У него была привычка, прежде чем заговорить, быстро проводить кончиком языка по потрескавшимся губам.

— Великий царь, царевич Ахилл, вы застали меня врасплох. Я не думал, что… — пугающе голубые глаза метались между двоими военачальниками. — То есть, я не ожидал, что мне нужно будет говорить пред столь многими, — голос его был визглив и прерывист, будто тявканье выбирающейся из гнезда ласки.

— Говори, — приказал Агамемнон.

Калхас, казалось, потерялся, язык его снова и снова проходился по губам.

Звучный голос Ахилла подтолкнул его. — Ты несомненно принес жертвы? Ты молился?

— Я… конечно, конечно же. Но… — голос жреца задрожал. — Боюсь, что то, что я скажу, разгневает кое-кого из присутствующих. Кого-то могущественного и неспособного прощать обиды.

Ахилл, присев, дотянулся до трясущегося от страха жреца и с видом сердечным и доброжелательным похлопал его по плечу. — Калхас, мы умираем. Сейчас не время для подобных страхов. Кто из нас посмеет сказать хоть слово против тебя? Я не скажу ничего, даже если меня ты назовешь причиной. А вы, любой из вас? — он взглянул на собравшихся людей. Те также закачали головами.

— Видишь? Никто в здравом уме не посмеет причинить вред жрецу.

Жилы на шее Агамемнона натянулись, как корабельные канаты. Я внезапно осознал, как необычно то, что царь стоит один. Ранее рядом с ним всегда были его брат, Одиссей или Диомед. Однако сейчас все они стояли вместе с остальными царями и царевичами.

Калхас прокашлялся. — Гадания по птичьим внутренностям показали, что это прогневался Аполлон. — Аполлон. Имя прошелестело по рядам, словно ветер по полю спелой ржи.

Глаза Калхаса впыхнули в сторону Агамемнона, затем вернулись к Ахиллу. Он сглотнул. — Бог оскорблен, как говорят знамения, тем, как обошлись с его преданным слугой. Хрисом.

Плечи Агамемнона словно закаменели от напряжения.

Калхас заторопился. — Дабы умирить его, дева Хрисеида должна быть возвращена без выкупа, и великий царь Агамемнон должен вознести моления и принести жертвы, — он замолк, и последнее его слово прервалось так внезапно, будто его разом лишили воздуха.

Лицо Агамемнона приняло темно-красный цвет — признак крайнего гнева. Казалось, что лишь крайняя гордыня или глупость могли помешать ему признать свою вину, однако он ее не признавал. Тишина была столь глубокой, что я, кажется, мог расслышать как трутся друг о друга песчинки у ног каждого из нас.

— Благодарю тебя, Калхас, — голос Агамемнона разорвал застывший воздух. — Спасибо за то, что всегда приходишь с хорошими новостями. В прошлый раз это была моя дочь. Убей ее, сказал ты, ибо ты прогневал богиню. Теперь ты желаешь оскорбить меня перед моим войском.

Он подался навстречу толпе, лицо его перекосило от ярости. — Разве я не ваш главнокомандующий? Разве вы стоите тут передо мной, сытые, одетые и увенчанные славой? И разве мои микеняне не наибольшая часть этого войска? Дева моя, она часть моей добычи, и я ее не отдам. Разве позабыли вы, кто я таков?

Он замолчал, словно надеясь услышать «Нет! Нет!» Но никто ничего не крикнул.

— Царь Агамемнон, — выступил вперед Ахилл. Голос его был легок и почти легкомыслен. — Не думаю, чтобы мы тут забыли, что ты вожак этого войска. Но, кажется, ты сам позабыл, что мы также полновластные цари своих племен, царевичи или же главы родов. Мы союзники, но не рабы. — Некоторые закивали, еще большее число готово было сделать это.

— И теперь, пока мы умираем, ты жалуешься на утрату девы, которую должен был бы отдать за выкуп еще много дней тому назад. И не говоришь ни слова о смертях и о море, который постиг нас по твоей вине.

Агамемнон издал нечленораздельный возглас, лицо его побагровело от злости. Ахилл поднял руку.

— Я не стремлюсь обесчестить тебя. Я лишь желаю прекратить мор. Отошли девушку ее отцу, и покончим с этим.

У Агамемнона от гнева даже щека задергалась. — Понимаю, чего ты хочешь, Ахилл. Думаешь, раз ты сын морской нимфы, у тебя есть право изображать повсюду высокородного царевича? Ты никак не запомнишь своего места.

Ахилл приоткрыл было рот, собираясь ответить.

— Помолчи, — бросил Агамемнон, резко, будто кнутом ударил. — Произнесешь еще хоть слово и пожалеешь об этом.

— Пожалею об этом? — лицо Ахилла было очень спокойным. И говорил он негромко, но его слышали даже стоящие поодаль. — Не думаю, великий царь, что ты можешь позволить себе говорить мне подобные вещи.

— Ты мне угрожаешь? — крикнул Агамемнон. — Вы слышите, он мне угрожает!

— Это не угроза. Что стоит твое войско без меня?

Агамемнон зловеще прищурился. — Ты слишком высокого мнения о себе, — насмешливо проговорил он. — Тебя следовало оставить там, где мы тебя нашли, прячущимся под материнской юбкой. Одетого в юбку.

Собравшиеся заперешептывались.

Руки Ахилла сжались в кулаки, он едва владел собой. — Ты говоришь это дабы отвлечь от себя внимание. Если бы я не созвал людей на совет, сколь долго еще ты позволял бы им умирать? Что ты ответишь на это?

Но Агамемнон взревел, перекрикивая его: — Когда все эти храбрецы, прибыли в Авлиду, они преклонили колени предо мною в знак верности. Все — кроме тебя. Думаю, мы достаточно попустительствовали твоей гордыне. Теперь наконец-то, — ехидно добавил он, — пришло время и тебе принести клятву.

— Мне нет нужды что-либо доказывать тебе или кому-то еще из здесь присутствующих, — голос Ахилла был холоден, он вздернул подбородок. — Я здесь по доброй воле, и тебе повезло, что это так. И я не из тех, кто преклоняет колени.

Это было уже слишком. Я ощутил, как задвигались вокруг меня люди. Агамемнон ухватился за сказанное, словно птица, схватившая клювом рыбу. — Все слышали, какова эта гордыня? — он повернулся к Ахиллу. — Не преклонишь колени?

Ахилл был словно скала. — И не подумаю.

— Стало быть, ты предаешь это войско, и будешь наказан как предатель. Твои трофеи и награды теперь будут в залоге у меня, пока ты не окажешь должное почтение и повиновение. И начнем мы с девушки. Ее ведь зовут Брисеидой? Она послужит заменой той деве, которую ты вынуждаешь меня отдать.

Вздох замер в моей гортани.

— Она моя, — сказал Ахилл. Каждое слово падало, словно острый мясницкий нож. — Она была дана мне всеми эллинами. Ты не можешь забрать ее. Если попытаешься, попрощаешься с жизнью. Подумай об этом, царь, прежде чем вредить себе.

Ответ Агамемнона был скор. Он не имел привычки отступать перед лицом толпы. Никогда.

— Я тебя не боюсь, и я ее заполучу, — он повернулся к микенянам. — Приведите девушку.

Лица царей вокруг меня были полны изумления. Брисеида была военной добычей, живым свидетельством славы и доблести Ахилла. Отбирая ее, Агамемнон отрицал все то, что было сделано Ахиллом на этой войне. Народ волновался, и я надеялся, что начнутся возражения. Но никто не проронил ни слова.

Отвернувшись, Агамемнон не мог видеть, как рука Ахилла потянулась к мечу. У меня перехватило дыхание. Я знал, что он был на это способен, один удар, прямо в трусливое сердце Агамемнона. На его лице я видел борьбу. Я так и не понял, что его удержало — возможно, он желал для царя более тяжкой кары, чем смерть.

— Агамемнон, — сказал он. Я вздрогнул от грубости его голоса. Царь повернулся, и Ахилл вытянул руку, уперевшись пальцем в его грудь. Великий царь от изумления не смог удержать шумного выдоха. — Сегодняшние твои слова станут причиной твоей смерти и смерти твоих людей. Я не стану более за тебя сражаться. Без меня же твое войско падет. Гектор разотрет ваши кости в кровавую грязь, а я буду смотреть на это, смеясь. И ты придешь, взывая о милосердии, но от меня ты его не получишь. Они все умрут, Агамемнон, из-за того, что сделано тобой сегодня.

Он смачно сплюнул прямо между ступней Агамемнона. И вот он уже подле меня, вот прошел мимо меня, и я, дрожа, последовал за ним, чувствуя, что мирмидоняне идут за нами — сотни человек, прокладывающих себе путь сквозь толпу, стремящихся к своим шатрам.

* * *

Размашистые широкие шаги быстро привели Ахилла к самому берегу. Ярость его была раскаленной, словно под его кожей струился огонь. Мышцы напряглись так, что я боялся коснуться его, опасаясь, что они лопнут, как тетива лука. Он не остановился, когда мы достигли лагеря. Он не повернулся и не заговорил с людьми. Он прошел в шатер, дернув входной полог и оставив его висеть.

Рот его был сжат, некрасиво и столь сильно, как я еще ни разу не видел. Глаза были почти безумны. — Я убью его, — поклялся он. — Я убью его. — Он схватил копье и разломал его, так что брызнули щепки, швырнув обломки наземь.

— Я едва не убил его. Надо было все же сделать это. Как он посмел? — он отшвырнул кувшин, и он разбился, ударившись о кресло. — Трусы! Видел, как они прикусили губы и не смели и пикнуть? Надеюсь, он и их добычу отберет. Надеюсь, он проглотит их одного за другим.

Снаружи послышался неуверенный голос: — Ахилл?

— Входи, — прорычал Ахилл.

Вошедший Автомедон едва переводил дыхание. — Прости, что докучаю тебе. Феникс велел мне оставаться и слушать, что будет дальше, и затем передать тебе.

— И что же? — потребовал продолжения Ахилл.

Автомедон затрепетал. — Агамемнон спросил, отчего Гектор все еще жив. Он сказал, что ты им более не нужен. Потому что ты, возможно, не тот… кем себя называешь. — Еще одно копье переломилось в пальцах Ахилла. Автомедон сглотнул. — Теперь они идут сюда, за Брисеидой.

Ахилл стоял ко мне спиной, лица его я не видел. — Оставь нас, — велел он своему колесничему. Автомедон попятился к выходу и скрылся, оставив нас одних.

Они идут за Брисеидой. Я встал, сжав кулаки. Я чувствовал себя сильным и свободным, словно ноги мои могли продавить землю до самой ее изнанки.

— Мы должны что-то сделать. Можно ее спрятать. В лесу или…

— Теперь он заплатит, — сказал Ахилл. В его голосе я услышал мрачное торжество. — Пусть они ее забирают. Он себя приговорил.

— О чем ты?

— Я должен поговорить с матерью, — он двинулся к выходу из шатра.

Я удержал его за руку. — У нас нет времени. К тому времени, как ты вернешься, они уже успеют забрать ее. Мы должны сделать что-то, прямо сейчас!

Он повернулся ко мне. Зрачки его глаз казались необычно расширенными, будто заполняли все лицо. Казалось, он пребывал где-то бесконечно далеко. — О чем ты говоришь?

Я уставился на него. — Брисеида…

Он смотрел мимо меня. Я никак не мог уловить то, что таилось в его взгляде. — Для нее я ничего не могу сделать, — сказал он наконец. — Если Агамемнон выбрал свой путь, он должен заплатить за это.

Чувство, будто я падаю в океанские глубины, поглотило меня и придавило тяжелее камней.

— Ты ведь не дашь им забрать ее.

Он отвернулся, он более не смотрел на меня. — Это его выбор. Я сказал ему, что случится, если он это сделает.

— Ты ведь знаешь, что он сделает с нею.

— Это его выбор, — повторил Ахилл. — Лишить меня чести? Наказать меня? Пускай сделает это. — В его глазах плясали отблески пламени.

— Ты не поможешь ей?

— Я ничего не могу сделать, — отрезал он.

Голова кружится, словно я пьян. Я не мог ни говорить, ни думать. Я никогда ранее не злился на него, я просто не знал, как это делать.

— Она ведь одна из нас. Как ты можешь просто дать им увести ее? Где же твоя честь? Как ты можешь дать ему овладеть ею?

И вдруг я понял. Отвращение овладело мною. Я повернулся к двери.

— Куда ты? — спросил он.

Голос мой был хрипл и безумен. — Я должен ее предупредить. У нее есть право знать, что ты выбрал.

* * *

Я стоял перед ее шатром. Маленький, коричневый, с откинутыми створками входного полога. — Брисеида, — услышал я собственный голос.

— Входи! — ее голос потеплел и был полон радости. Пока шел мор, мы не могли поговорить, все время отнимали насущные хлопоты.

Она сидела на табурете, со ступкой и пестом в руках. Воздух пропитывал густой аромат мускатного ореха. Она улыбнулась.

Я ощутил, как от горя у меня пересохло во рту. Как мне все ей сказать?

— Я… — попытался я начать и остановился. Она смотрела на меня, и улыбка ее погасла. И вот она уже возле меня.

— Что? — она приложила прохладную ладонь к моему лбу. — Ты болен? С Ахиллом все хорошо? — Мне от стыда едва не сделалось дурно. Но сейчас было не время для самобичевания. Они были близко.

— Кое-что случилось, — проговорил я, едва ворочая языком, слова не желали идти с губ. — Ахилл сегодня говорил с народом. Мор — гнев Аполлона.

— Как мы и думали, — кивнула она. Руки ее сжали мои запястья, стараясь успокоить меня. И я едва смог продолжать.

— Агамемнон не… он был в ярости. Они с Ахиллом поссорились. Агамемнон возжелал его наказать.

— Наказать его? Как?

Теперь она начала понимать, по выражению моих глаз. Лицо ее стало отстраненным и недвижным. — Что же дальше?

— Он послал людей. За тобой.

Я заметил вспышку панического ужаса, хоть она и попыталась скрыть его от меня. Ее пальцы сжали мои. — Что же будет?

Стыд мой был как едкая сода, и обжигал каждый нерв. Это было как в кошмаре — каждый миг я ожидал, что проснусь. Но пробуждения не было. Все было по-настоящему. Он не поможет.

— Он… — более я не мог сказать ни слова.

Этого было довольно. Она поняла. Правая рука ее сжалась, забрав в кулак платье, измятое и прорванное за последние тяжкие девять дней. Я выдавил какие-то жалкие успокаивающие слова, говорил о том, что мы заберем ее обратно, что все будет хорошо. Ложь, от начала и до конца. Мы оба знали, что произойдет с нею в шатре Агамемнона. Это знал и Ахилл, и все равно отдавал ее.

Сознание мое переживало катастрофу — я желал землетрясения, извержения, потопа. Только это казалось достаточным, чтобы объять мои гнев и печаль. Я желал, чтобы мир перевернулся будто лоток с яйцами, и разбился у моих ног.

Снаружи раздались звуки трубы. Она потянулась к щеке, смахнула слезы. — Иди, — прошептала она. — Пожалуйста.

Глава 26

Показались двое, в одежде с пурпуром и символами войска Агамемнона; они шли в нашу сторону по длинной прибрежной песчаной полосе. Я знал их — Талфибий и Эврибат, главные посланники Агамемнона, известные как наиболее приближенные к ушам царя люди. Ненависть перехватила мне дыхание. Я желал им сдохнуть.

Вот они близко, проходят мимо провожающих их взглядом мирмидонских стражей, которые угрожающе наклоняют копья. Останавливаются за десять шагов от нас — думают, что этого будет достаточно, чтобы сбежать от Ахилла, потеряй он внезапно терпение. Я тешу воображение зловещими картинками — Ахилл делает бросок и ломает им шеи, оставляя их обмякшими, будто кроличьи тушки на охоте.

Они склоняются в приветственном поклоне, топчутся на месте, опустив глаза. «Мы пришли забрать с собой девушку»

Ахилл отвечает им — с холодом и горечью, но настолько умно, что за этим его ярость почти не видна. Я знаю, это игра в верность, покорность, и зубы мои стискиваются от спокойствия его тона. Ему, я знаю, нравится этот его образ — несправедливо обиженного юноши, стоически выносящего лишение его воинской награды, мученика в глазах всего лагеря. Я слышу свое имя и вижу, что они смотрят на меня. Мне предстоит привести Брисеиду.

Она меня ожидает. Она идет с пустыми руками, ничего не взяв с собой. — Мне так жаль, — шепчу я. Она не говорит, что все в порядке — ибо все не в порядке. Она подается вперед, и я ощущаю теплую сладость ее дыхания. Ее губы касаются моих. Затем она минует меня и уходит.

Талфибий становится по одну сторону от нее, а Эврибат по другую, они совсем не нежно толкают ее под руки. Они почти волокут ее, только бы скорее оказаться от нас подальше, так что ей приходится бежать, чтобы не упасть. Она оборачивается, смотря на нас, и мне хочется выть от той отчаянной надежды, что мелькает в ее глазах. Я смотрю на Ахилла, стараясь своей волей заставить его переменить решение, передумать. Но он не делает этого.

Они уже за пределами нашего лагеря, двигаются они быстро. Очень скоро я уже не могу различить их от других темных фигурок, что движутся вдалеке — жующие, прогуливающиеся, сплетничающие о своих правителях и царях. Ярость вскипает во мне.

— Как ты мог ее отпустить? — пробормотал я сквозь стиснутые зубы.

Его лицо непроницаемо, словно чужой язык. — Я должен поговорить с матерью, — сказал он.

— Ну так иди, — выхрипнул я.

Я смотрел, как он уходит. Внутри меня все горело, ладони болели — я так сильно сжимал кулаки, что ногти вошли в мякоть. Я не знаю этого человека, думал я. Я никогда раньше не встречал его. Мой гнев на него был горяч, словно кровь. Никогда его не прощу. Я представил, как разрываю наш шатер, разбиваю лиру, вгоняю меч себе в живот и умираю, истекая кровью. Я хотел увидеть, как его лицо исказится от горя и скорби. Я хотел разбить холодную каменную маску, что наросла на мальчика, которого я знал. Он отдал ее Агамемнону, зная, что за этим последует.

Теперь он думает, что я буду дожидаться его, бессильный и покорный. Мне нечего предложить Агамемнону за ее безопасность. Я не могу выкупить ее и не могу умолить его. Царь Микен слишком долго ждал своего триумфа. Он ее не отпустит. Это как с волком, охраняющим свою кость. Такие водятся на Пелионе — они и человека загрызут, если будут голодны. «Если один из таких за вами гонится, — учил Хирон, — следует дать ему то, что он желает более, чем вашей плоти».

Есть лишь одно, чего Агамемнон вожделеет более, чем Брисеиды. Я выдернул из-за пояса нож. Никогда не любил кровь, но сейчас этого не избежать.

* * *

Стражники замечают меня слишком поздно и слишком удивлены, чтобы успеть обнажить оружие. Один попытался было схватить меня, но я вцепился ему ногтями в руку и он меня отпустил. Их лица глупо вытянулись от удивления — разве я не просто ручной кролик Ахилла? Будь я воином, они бы сражались со мной, но я не воин. И прежде, чем они опомнились и решились задержать меня, я проскользываю внутрь шатра.

Первое, что я вижу — Брисеида. Руки ее связаны, она дрожит, забившись в угол. Агамемнон говорит ей что-то, стоя спиной к входу в шатер.

Он оборачивается, недовольный тем, что его прервали. Но когда он видит меня, его лицо вспыхивает самодовольством триумфатора. Конечно, он считает, что я пришел умолять. Что пришел просить о милосердии, как посол Ахилла. Или же что я взорвусь бесполезной яростью ему на потеху.

Я заношу нож и глаза Агамемнона расширяются в изумлении. Он тянется к ножу на поясе и уже готов позвать стражу. Но не успевает сказать ни слова — я вонзаю нож в свое левое запястье. Нож разрезает кожу, но входит неглубоко. Вонзаю снова, и в этот раз попадаю по вене. Кровь брызгает вокруг, я слышу испуганный вскрик Брисеиды. Лицо Агамемнона покрывается испариной.

— Клянусь, что новость, что я принес, — правда, — говорю я. — Клянусь в том своею кровью.

Агамемнон замирает. Кровь и клятва останавливают его руку — он всегда был суеверен.

— Ну что ж, — говорит он, стараясь соблюсти достоинство, — говори, раз так.

Я чувствуя, как кровь бежит из раны на запястье, но не пытаюсь, унять ее.

— Ты в смертельной опасности, — говорю я.

Он ухмыляется. — Ты мне угрожаешь? За этим он тебя послал?

— Нет. Он вовсе не посылал меня.

Агамемнон прищурился, я понял, что его ум работает, пытаясь сложить воедино всю эту разрозненную мозаику. — Тогда ты пришел с его согласия.

— Нет, — отвечаю я.

Теперь он слушает.

— Он знает, что ты алчешь девушку.

Уголком глаза я вижу, что Брисеида следит за нашим разговором, но я не смею прямо взглянуть на нее. Рука моя повисает бессильно, и я чувствую, как теплая кровь наполняет горсть, которая затем пустеет, разжавшись. Роняю нож и пережимаю вену большим пальцем, чтобы не дать всей крови вытечь из сердца.

— И?

— Как думаешь, отчего он не воспрепятствовал тебе забрать ее? — мой голос звучит презрительно. — Он мог бы убить твоих посланцев, да и все твое войско. Разве не думаешь ты, что он мог тебя устранить?

Лицо Агамемнона краснеет. Но я не даю ему рта раскрыть.

— Он позволил тебе взять ее. Он знает, что ты не удержишься от того, чтобы овладеть ею, и это будет твоим падением. Она принадлежит ему, он ее получил честно, за доблесть. Люди повернут против тебя, если ты ее обесчестишь, и так же поступят боги.

Я говорю медленно и свободно, и слова летят как стрелы, каждая в свою цель. Все, что я говорю — правда, хотя он ослеплен гордыней и похотью и не замечает этого. Она во власти Агамемнона, но она все еще военная награда Ахилла. И обесчестить ее значит лишить чести и его, оскорбить его славу. Ахилл убьет его за это, и даже Менелай назовет такое убийство честным.

— Ты подошел к меже своей власти, даже просто забрав ее. Воины спустили это тебе, потому что он слишком возгордился, но большего они тебе не спустят. — Мы подчиняемся царям, но лишь по своим причинам. Если уж добыча Аристос Ахайон не защищена, значит наша добыча тем более рискует быть отобранной. Такому царю недолго править.

Агамемнон о таком и не думал. Осознание приходит волнами, поглощая его. — Мои советники не говорили мне ни о чем подобном, — в отчаянии произносит он.

— Возможно, они не знали твоих намерений. Или же это служит их собственным целям, — я медлю, давая ему возможность осознать это. — Кто станет царем, если ты падешь?

Ответ ему известен — Одиссей и Диомед, вместе, и Менелай в качестве подставной фигуры. Он начинает понимать, наконец, какой подарок принес ему я. Он не так уж глуп.

— Ты предаешь его, предупредив меня.

Это так. Ахилл подготовил Агамемнону меч, на который тот должен упасть, а я встал у него на пути. Слова горчат во рту.

— Предаю.

— Почему? — спрашивает он.

— Потому что он неправ, — говорю я. В горле сухо першит, будто я напился соленой воды с песком.

Агамемнон оценивающе глядит на меня. Я известен честностью и мягкосердечием. Нет причин не верить мне. Он улыбается. — Ты хорошо поступил, — говорит он. — Ты доказал верность своему истинному господину, — медлит, подчеркивая сказанное. — Он знает, что ты сделал?

— Еще нет, — отвечаю я.

— Ааа, — его глаза полуприкрыты, он представляет себе эту картину. Я вижу, как его гордыня возвращается. Он знаток душевных мук — ничто не способно так ранить Ахилла, как то, что злейшему противнику его предал человек, которого он держал ближе всего к своему сердцу.

— Если он придет и падет на колени, прося прощения, клянусь, я ее отпущу. Лишь его гордыня лишает его славы, не я. Передай это ему.

Я не отвечаю. Я иду к Брисеиде, перерезаю веревки, связывающие ее. Глаза ее полны слез — она знает, чего мне это стоило. — Твоя рука, — шепчет она. Я не могу ничего сказать на это. В голове моей мешаются триумф и отчаяние. Песок на полу шатра красен от моей крови.

— Обращайся с ней хорошо, — говорю я.

Поворачиваюсь и ухожу. С ней теперь все будет в порядке, говорю я себе. Он теперь будет наслаждаться костью, что я принес ему. Отрываю полоску от туники перевязать руку. Меня лихорадит, от потери ли крови или от сделанного мной. Медленно я иду вдоль берега.

* * *

Когда я возвращаюсь, он стоит у шатра. Туника его влажна там, где он преклонял колена в морской воде. Лицо его непроницаемо, но в чертах ощущается усталость, та же, что и у меня.

— Где ты был?

— В лагере. — Пока я не готов сказать ему. — Как твоя матушка?

— Она в добром здравии. У тебя кровь.

Повязка пропитана насквозь.

— Знаю, — отвечаю я.

— Дай взглянуть. — Я покорно следую за ним в шатер. Он берет мою руку и разматывает повязку. Приносит воды промыть рану и прикладывает к ней рубленый тысячелистник и мед.

— Нож? — спрашивает он.

— Да.

Мы знаем, что грядет гроза, мы ждали ее так долго. Он перевязывает рану чистой тканью, приносит мне вина с водой и поесть. По его лицу вижу, что вид у меня неважный, болезненный и бледный.

— Скажешь, кто ранил тебя?

Представляю, как произношу «Ты». Но это было бы ребячеством.

— Я сам.

— Зачем?

— Чтобы принести клятву, — долее ждать нельзя. Я прямо смотрю в его лицо. — Я ходил к Агамемнону. Я рассказал ему о твоем плане.

— Моем плане? — голос его ровен, почти лишен красок.

— Позволить ему обесчестить Брисеиду, чтоб ты мог отомстить ему, — произносить это вслух — ужаснее, чем я себе представлял.

Он поднялся, вполоборота ко мне, так что лица его я не видел. Вместо этого я мог все прочесть по напряжению его плеч и шеи.

— Итак, ты его предупредил?

— Да.

— Ты знаешь, что сделай он это, я бы его убил, — тот же ровный бесцветный тон, — или изгнал бы. Сместил с трона. Люди славили бы меня как бога.

— Я знаю, — сказал я.

Настала тишина, опасная тишина. Я все ждал, когда он повернется ко мне. Закричит, ударит. И он повернулся наконец лицом.

— Ее безопасность за мою честь. Доволен сделкой?

— Нет чести в том, чтобы предать друзей.

— Удивительно, — сказал он, — что ты говоришь о предательстве.

В этих словах было больше боли, нежели я мог вынести. Я принудил себя думать о Брисеиде. — Это был единственный способ.

— Ты выбрал ее, — сказал он, — вместо меня.

— Вместо твоей гордыни. — Я использовал слово hubris, которым мы обозначаем спесь, достигающую звезд, склонность к насилию и ярости.

Его кулаки сжались. Теперь, наверное, он кинется на меня.

— Моя жизнь в моей славе, — сказал он. Дыхание его рвано. — Это все, что у меня есть. Долго мне не прожить. Память — это все, на что я могу надеяться. — Он тяжело сглотнул. — Ты это знаешь. И ты позволишь Агамемнону все это уничтожить? Поможешь ему отобрать это у меня?

— Нет, — ответил я. — Я лишь хочу, чтобы память была достойна человека. Я хочу, чтобы ты был собой, не тираном, которого помнят за его жестокость. Агамемнона можно заставить заплатить и по-другому. Мы сделаем это. Я помогу тебе, клянусь. Но не так. Никакая слава не стоит того, что ты сегодня сделал.

Он снова отвернулся и замолчал. Я смотрел в его спину. Запоминал каждую складку его туники, каждую полоску высохшей соли и каждую песчинку, прилипшую к коже.

Когда он наконец заговорил, голос его был устал и слаб. Он не умеет злиться на меня, так же как и я на него. Мы как сырое дерево, которому не загореться.

— Теперь все закончилось? Она в безопасности. Должно быть, да, иначе ты бы не вернулся.

— Да. Она в безопасности.

Усталый вздох. — Ты лучше меня.

Начало надежды. Мы нанесли друг другу раны, но они не смертельны. Брисеиду не тронут, и Ахилл вспомнит себя, и мое запястье исцелится. Будут еще мгновения жизни, и за ними другие мгновения.

— Нет, — сказал я. Встал и подошел к нему. Положил руку на теплую его кожу. — Неправда. Ты был не в себе. Теперь вернулся.

Его плечи поднялись и опустились, он вздохнул. — Не говори так, — сказал он, — пока не знаешь, что еще я сделал.

Глава 27

На коврике в нашем шатре валяются три плоских камешка — занесли ли их мы, или они сами как-то попали сюда, я не знаю. Беру их в руки — чтобы было за что удержаться.

Ахилл говорит, и я вижу, как апатия покидает его. «…не стану больше сражаться за него. Каждый раз он пытается лишить меня славы, моей по праву. Повергнуть меня в сомнения и отодвинуть в тень. Он не выносит, когда кого-то славят более, чем его. Теперь я покажу, чего стоит его армия без Аристос Ахайон».

Я безмолвствую. Я вижу, как поднимается в нем ярость. Это похоже на приближающийся шторм, от которого негде укрыться.

«Без меня, их защитника, греки падут. И ему придется умолять меня — или умереть».

Я помню, как выглядел он, идя к матери. Дикий блеск в глазах, его трясло, как в лихорадке. И я представил, как он встает на колени перед матерью, как выстанывает свой гнев, бия кулаками в прибрежные камни. Они его оскорбили, говорит он матери. Опозорили. Разрушили его бессмертную славу.

Она слушает, водя кончиками пальцев по белому своему горлу, скользкому, как у тюленя, — потом кивает. У нее есть задумка, решение богини, мстительное и гневное. Она сообщает о задумке, и его стоны прекращаются.

— Он это сделает? — изумленно спрашивает Ахилл. Они говорят о Зевсе, царе богов, чья голова сокрыта в тучах, а руки способны метать молнии.

— Сделает, — отвечает Фетида. — Он передо мною в долгу.

Зевс, великий равновес, возьмется за свои весы. Он заставит греков терпеть поражение за поражением, пока они не будут прижаты к морю, так чтоб ноги их запинались о тросы и якоря, а мачты и носы упирались в их спины. И вот тогда они поймут, кого им надлежит умолять.

Фетида подается вперед и целует сына, губы ее как алая морская звезда на его щеке. Потом поворачивается и исчезает, скрывшись в воде как камень, что, упав, сразу идет на самое дно.

Камешки выпадают из моих пальцев, падая на землю, бессмысленные и словно полные скрытого значения — предвестники несчастья. Будь здесь Хирон, он смог бы прочесть их смысл, предсказать наше будущее. Но его здесь нет.

— А что если он не станет умолять? — спрашиваю я.

— Он погибнет тогда. Все они погибнут. Не стану сражаться, пока он не попросит прощения, — лицо его тяжелеет, он готовится к упрекам.

Я измотан. Рука болит, и вся кожа покрывается нездоровым потом. Я ничего не отвечаю.

— Ты не слышал, что я сказал?

— Слышал, — говорю я. — Греки погибнут.

Хирон сказал как-то, что нации — самое глупое из людских изобретений. «Не может один человек быть важнее другого, откуда бы он ни был родом».

«А что если он твой друг? — спросил его Ахилл, пнув стену пещеры из розового кварца. — Или твой брат. Следует ли обращаться с ним так же, как и с чужестранцем?»

«Ты задал вопрос из тех, в которых нет согласия и среди мудрецов, — молвил Хирон. — Наверное, такой человек важнее, для тебя. Но чужестранец также чей-то друг или брат. Так чья же жизнь более важна?»

Мы примолкли. Нам было тогда по четырнадцать, и понять такие вещи нам было трудно. Сейчас нам по двадцать семь, и подобное столь же трудно понять.

Он — половина моей души, как говорят поэты. Ему скоро суждено умереть, и слава — все, что останется после него. Это его дитя, дражайшая его часть. Стоит ли мне упрекать его за это? Я спас Брисеиду. Я не могу спасти всех их.

Теперь, наконец, я знаю, как ответил бы Хирону. Я бы сказал, что не может быть тут правильного ответа. Что бы ты не выбрал, ты будешь неправ.

* * *

Тем же вечером, позднее, я возвращаюсь в лагерь Агамемнона. Идя, ощущаю, как за мной следят множество пар глаз — любопытствующих и жалеющих. Смотрят мне за спину, выискивая, не следует ли за мною Ахилл. Но его нет.

Когда я сказал ему, куда иду, это, кажется, снова повергло его в печаль. «Скажи ей, мне жаль», сказал он, опустив глаза. Я не ответил. Жаль ли ему оттого, что теперь он нашел лучший способ мести? Такой, который раздавит не одного Агамемнона, но все его неблагодарное войско. Я не позволяю себе погрузиться в подобные мысли. Ему жаль. Этого довольно.

— Входи, — говорит Брисеида; с ее голосом что-то не то. На ней платье с золотыми нитями и ожерелье из ляпис-лазури, на запястьях — браслеты резного серебра. Когда она двигается, они позванивают — словно на ней надеты доспехи.

Она ошеломлена, это видно. Но времени поговорить у нас нет, потому что вслед за мной в узкий отвор шатра протискивается самолично Агамемнон.

— Видишь, сколь хорошо я содержу ее? — говорит он. — Весь лагерь увидит, сколь высоко ценю я Ахилла. Ему лишь следует принести извинения, и я воздам ему такие почести, каких он заслуживает. Так печально лицезреть, сколь много гордыни в таком юном существе.

Самодовольное выражение его лица меня злит. Но чего же я ждал? Я сотворил это. Ее безопасность за его славу. — Это твоя заслуга, о могущественный царь, — говорю я.

— Скажи Ахиллу, — продолжает Агамемнон, — скажи ему, как хорошо я с нею обхожусь. Можешь приходить повидать ее в любое время. — Он гнусно ухмыляется, смотря на нас. И не собирается уходить.

Я поворачиваюсь к Брисеиде. Кое-что из ее языка я успел выучить, и этим я сейчас пользуюсь.

— Ты в самом деле в порядке?

— Да, — отвечает она на звонком и певучем анатолийском. — Как долго еще мне тут быть?

— Не знаю, — говорю я. И я правда не знаю. Сколько нужно огня, дабы раскалить железо так, чтоб оно гнулось? Я подаюсь вперед и нежно целую ее в щеку. — Скоро я вернусь, — говорю я на греческом.

Она кивает.

Агамемнон следит за тем, как я выхожу. Слышу, как он спрашивает: «Что он тебе сказал?»

И слышу ее ответ — «Он восхищался моим платьем».

* * *

На следующее утро войска всех царей идут биться с троянцами. Но войско Фтии за ними не следует. Мы с Ахиллом не торопимся завтракать. Почему бы и нет? Более нам нечем заняться. Можно поплавать, если захотим, поиграть в шашки или же весь день соревноваться в беге. Такого привольного досуга у нас не было со времени Пелиона.

Но досугом это не ощущается. Это более схоже с тем, как затаивают дыхание, с тем, как орел зависает в воздухе, готовясь ринуться вниз. Плечи мои напряжены, и я не могу удержаться от того, чтобы не смотреть время от времени на пустое побережье. Мы ждем, что предпримут боги.

И ждать нам недолго.

Глава 28

В тот вечер, Феникс пришел к нам с берега с новостями о сражении. Когда оба войска поутру выстроились, Парис принялся проезжаться вдоль линии троянцев, сверкая золотом доспехов. Он бросал вызов — поединок один на один, победитель забирает Елену. Греки выкликами высказали свое одобрение — кто не желал бы отплыть домой в тот же день? Добыть Елену в одиночном поединке и покончить со всем этим одним махом. К тому же Парис выглядел доступной мишенью, сияющий и хрупкий, узкобедрый, словно невинная дева. Но, сказал Феникс, вперед вышел Менелай, вышел, прорычав, что принимает вызов как возможность вернуть одновременно свою честь и свою прекрасную жену.

Поединок начался с копий и скоро перешел к мечам. Парис оказался проворнее, чем ожидал Менелай, он не был воином, но обладал быстротой. Наконец троянский царевич оступился, Менелай схватил его за увенчанный конским волосом гребень шлема и поднял в воздух. Парис беспомощно сучил ногами, пальцы его судорожно хватались за душащий подбородный ремешок. А потом внезапно шлем в руке Менелая полегчал и Парис исчез. Там, куда шлепнулся троянский царевич, была только голая сухая земля. Куда он исчез? Оба войска принялись выискивать глазами Париса, и Менелай искал вместе со всеми. Он и не заметил, как откуда-то из рядов троянцев с лука из рога горного козла сорвалась стрела, понеслась к нему и впилась в живот, пробив пластину кожаных доспехов.

Кровь заструилась по его ногам и закапала на сандалии. Рана была поверхностной, но греки этого пока не знали. Они завопили и ринулись на ряды троянцев, разъяренные таким предательством. Началось кровавое побоище.

— Но что же сталось с Парисом? — спросил я.

Феникс покачал головой. — Я не знаю.

* * *

Оба войска бились целый день, пока снова не зазвучала труба. Гектор, заглаживая бесчестье исчезновения Париса и выстрела в Менелая, предлагал снова сразиться в одиночном поединке. Он стоял на том же месте, где прежде был брат, вызывая всех, кто дерзнет ответить. Менелай, сказал Феникс, снова хотел выйти вперед, но его не пустил Агамемнон. Тому не хотелось видеть, как брат умрет от руки сильнейшего из троянцев.

Из греческих рядов выступило немало тех, кто желал сразиться. Представляю себе их трепет, когда шлем потрясли и жребий выпал. Одиссей наклонился поднять его. Аякс. Все ощутили облегчение — это был единственный, кому по плечу было сразиться с царевичем Трои. Единственный — из тех кто сегодня сражался.

Итак, Аякс и Гектор сражались, меча друг в друга тяжелые камни и копья, что сотрясали щиты, и сражались так, пока не стало смеркаться и не возвестили об окончании дня битвы. До странности мирно разошлись два войска, и Гектор с Аяксом пожали руки, словно равные. Воины шептались — не так окончилось бы все, будь там Ахилл.

Пересказав новости, Феникс тяжело поднялся на ноги и, опираясь о руку Автомедона, направился к своему шатру. Ахилл повернулся ко мне. Дыхание его участилось, щеки горели от волнения. Он сжал мою руку, пересказывая события дня, говоря о том, как у всех на устах было его имя, несмотря на его отсутствие, как слава его шагала тяжелой поступью среди воинов подобно циклопу. Волнения дня так и искрились в его речи, вспыхивали как огонь на сухой траве. Сперва он думал об убийстве, о славном ударе своим непобедимым копьем в сердце Гектора. У меня мурашки по коже побежали от его речей.

— Видишь? — сказал он. — И это только начало.

Я не мог избавиться от ощущения, что где-то глубоко, под поверхностью, что-то сломалось.

* * *

На рассвете следующего дня снова заиграла труба. Мы поднялись и взобрались на холм, чтобы посмотреть на войско всадников, что подъезжало к Трое с востока. Кони были рослыми и двигались необычайно быстро, влача за собой легкие колесницы. Во главе всех ехал огромный муж, ростом выше даже Аякса. Волосы его, длинные и черные, были убраны так, как это делают спартанцы, смазаны маслом и зачесаны назад. В руках его было знамя с конской головой.

К нам подошел Феникс. «Ликийцы», — сказал он. Они так же были жителями Анатолии, давними союзниками Трои. Много было разговоров о том, отчего прежде они не присоединились к войне. Однако вот теперь они были здесь, словно призваны самим Зевсом.

— Кто это? — указал Ахилл на гиганта, их вожака.

— Сарпедон. Сын Зевса. — Солнце скользнуло по плечам человека, покрытым потом от быстрой езды; кожа его была цвета темного золота.

Ворота открылись и в них показались троянцы, вышедшие встречать союзников. Гектор и Сарпедон пожали друг другу руки, а затем вывели войска в поле. Оружие у ликийцев необычное — дротики с зазубринами как у пилы и нечто, похожее на большие крючья для рыбной ловли, долженствующее впиваться в плоть. Весь день слышались боевые кличи ликийцев и топот копыт их коней. И в шатер Махаона потянулись раненые.

Феникс, единственный из нашего лагеря, отправился на вечерний совет. Когда он вернулся, то бросил острый взгляд на Ахилла. — Идоменей ранен, и ликийцы смяли левое крыло войска. Сарпедон и Гектор раздавят нас.

Ахилл словно и не заметил неодобрения Феникса. Он повернулся ко мне с победным блеском в глазах. — Слышал?

— Я слышал, — отвечал я.

День шел за днем, по лагерю ползли слухи, их было много как мух в жаркий день — о троянском войске, рвущемся вперед, дерзком и неостановимом без Ахилла; о советах, на которых цари неистово обсуждали отчаянные планы: ночные вылазки, лазутчики, засады. А затем стали говорить о том, как Гектор врывался в ряды греков, подобно пламени, и с каждым днем убитых было все больше. Наконец заговорили о панических отступлениях и о ранах царей.

Ахилл ловил эти слухи, вертя их так и эдак. «Теперь недолго осталось», — говорил он.

Погребальные костры горели всю ночь, их жирный маслянистый дым уходил к луне. Я старался не думать о людях, которых знаю. Знал.

* * *

Когда они пришли, Ахилл играл на лире. Их трое — первым шел Феникс, а вслед за ним Одиссей и Аякс.

Я сидел подле Ахилла, когда они зашли; поодаль Автомедон нарезал мясо к ужину. Ахилл пел, чуть подняв подбородок, голос его был чист и нежен. Я потянулся, убирая руку с его ноги.

Троица подошла к нам и встала за очагом, ожидая, пока Ахилл закончит петь. Он отложил лиру и встал.

— Добро пожаловать. Надеюсь, вы останетесь поужинать? — он тепло пожал им руки, улыбаясь их скованности.

Я знал, для чего они пришли. «Пойду присмотрю за обедом», — пробормотал я. Уходя, я чувствовал спиной взгляд Одиссея.

Куски баранины шкворчат и капают соком на огне. Сквозь дымок я вижу, как они сидят вокруг огня, словно старинные приятели. О чем они говорят, я не слышу, но Ахилл улыбается застывшей улыбкой, словно не замечая их мрачности, притворяясь, что не видит ее. Потом он зовет меня, и больше я не могу оставаться в стороне. Несу блюда и усаживаюсь возле него.

Он отрывисто говорит о битвах и шлемах, пока раскладывает еду — заботливый хозяин, накладывающий каждому гостю вдвое, а Аяксу втрое. Они едят и слушают его. Окончив есть, они утирают рты и отставляют тарелки в стороны. Всем ясно, что время пришло. И конечно же, начинает Одиссей.

Сперва он говорит о вещах — обычные слова, которые он роняет в наше молчание, одно за другим. Словно список. Дюжина быстрых коней, семь бронзовых трисвечий, семь красивых дев, десять мер золота, двадцать бронзовых чаш и сверх того кубки, мисы, доспехи, и под самый конец, как главный довод — нам возвращают Брисеиду. Он улыбается и пожимает плечами с лукавым видом. Это движение его я помню по Скиросу, по Авлиде и теперь вот по Трое.

Второй список, почти столь же длинный как и первый — список погибших греков. Ахилл только стискивает зубы, пока Одиссей вынимает табличку за табличкой, испещренные именами. Аякс утыкается взглядом в руки, заскорузлые и огрубевшие от древок копий и держателей щитов.

Затем Одиссей поведал то, чего мы еще не знали — что троянцы менее чем в тысяче шагов от нашей стены, стали лагерем на отвоеванной равнине, которую мы не смогли отбить у них до сумерек. Нужны доказательства? Мы, должно быть, видели сигнальные огни с холма за нашим лагерем. С рассветом они нападут.

Тишина повисла надолго, прежде чем Ахилл заговорил. «Нет», — сказал он, отринув и сокровища, и свою вину. Его честь не безделица, которую можно вернуть ночным посольством, с рукопожатием у лагерного очага. Его лишили ее перед всем войском, чему были свидетелями все до единого человека.

Царь Итаки попытался пригасить вспышку.

— Как ты знаешь, ей не было причинено обиды. Брисеиде. Одни боги знают, как Агамемнону удалось сдержаться, но ее хорошо содержат и не трогают. Она, как и твоя честь, ожидают лишь того, чтобы ты вернул их себе.

— Звучит так, будто это я сам оставил свою честь, — сказал Ахилл, и голос его был как терпкое молодое вино. — Это ты мне приплетаешь? Ты что, паук Агамемнона, ловящий мух на приманку в виде россказней?

— Очень поэтично, — отвечал Одиссей. — Но завтра не будет песен сказителей. Завтра троянцы прорвутся сквозь стену и сожгут корабли. И ты будешь стоять и смотреть?

— Это зависит от Агамемнона. Если он исправит причиненное мне, я прогоню троянцев хоть до самой Персии, если пожелаете.

— Скажи мне, — спросил Одиссей, — а почему Гектор до сих пор жив? — Он поднял руку. — Нет, я ответа не ищу, я лишь повторяю то, что желали бы знать все. В прошедшие десять лет ты тысячу раз мог убить его. И все же не убил. Это удивляет людей.

Тон его давал понять, что он не спрашивает. Он знает о пророчестве. Я был рад, что с ним лишь Аякс, который не понял этой перемены.

— Ты продлил свою жизнь на лишние десять лет, и я рад за тебя. Но остальные… — он поджал губы. — Остальные вынуждены пережидать твой отдых. Ты держишь нас тут, Ахилл. Тебе дан был выбор и ты выбор сделал. И с ним тебе жить.

Мы уставились на него, но он еще не закончил.

— Ты устроил бега вперегонку с судьбой. Но ты не можешь продолжать их бесконечно. Боги не позволят тебе, — он помолчал, чтобы мы усвоили каждое из сказанных им слов. — Нить будет тянуться и дальше, хочешь ты этого или нет. Как друг, предупреждаю тебя — лучше пусть это будет срок, установленный тобой, нежели ими.

— Это я и делаю.

— Очень хорошо, — сказал Одиссей. — Я сказал то, что пришел сказать.

Ахилл встал. — Тогда тебе время уходить.

— Погоди, — это сказал Феникс. — У меня тоже найдется что сказать.

Медленно, разрываясь между гордостью и уважением к старику, Ахилл сел. И Феникс начал.

— Когда ты был мальчиком, Ахилл, твой отец отдал мне тебя на воспитание. Матери твоей подолгу не было, так что я был твоей единственной нянькой, я нарезал для тебя мясо и я учил тебя. Теперь ты мужчина, и все же я поставлен присматривать за тобой, хранить тебя от копья, от меча и от безрассудства.

Я поднял на Ахилла глаза — он был напряжен, обеспокоен. Я понял, чего он боится — быть вынужденным мягкостью старика, быть вынужденным его словами поступиться чем-то. И худшее внезапно пришедшее сомнение — что, если Феникс сговорился с этими двоими, он столь же неправеден.

Старик поднял руку, словно пытаясь остановить бег подобных мыслей.

— Что бы ты ни делал, я буду на твоей стороне, как делал всегда. Но прежде чем ты примешь решение, тебе следует выслушать одну историю.

Он не дал Ахиллу времени возразить. — В дни отца твоего отца был юный герой Мелеагр, чей город Калидон постоянно подвергался нападению свирепого народа, называемого куретами.

Я, кажется, знал эту историю. Слышал, как ее рассказывал Пелей, давным-давно, и Ахилл тогда улыбался мне из полутени. И на руках его не было крови, и не было над головой его смертного приговора. Другая жизнь.

— В начале куреты проигрывали, побеждаемые Мелеагровым воинским умением, — продолжал Феникс. — Однако потом было оскорбление, урон чести Мелеагра, нанесенный его же народом, и Мелеагр отказался далее сражаться за свой город. Народ предлагал ему дары и просил о прощении, но он их не слышал. Он закрылся в своих покоях, возлежал со своей женой Клеопатрой и был доволен.

Произнося ее имя, Феникс бросил на меня быстрый взгляд.

— Наконец, когда город его пал и друзья его погибали, Клеопатра более не могла этого выносить. Она пошла умолять мужа снова сражаться. Он любил ее более всего на свете и потому согласился, и одержал славную победу для своего народа. Однако же, хоть он и спас их, было слишком поздно. Слишком много жизней было утрачено из-за его гордыни. И они не воздали ему благодарностью и не поднесли даров. Лишь ненависть за то, что он не смилостивился над ними прежде.

В тишине я слышал дыхание Феникса, уставшего от слишком долгой речи. Я не смел ни двинуться, ни заговорить. Я боялся, чтобы никто не заметил мысли, которая, казалось мне, могла быть прочитана на моем лице. Не честь заставила сражаться Мелеагра, не друзья, не стремление к победе, не месть, не страх за собственную жизнь. Лишь коленопреклоненная Клеопатра, ее лицо, залитое слезами. Вот в чем был тайный смысл речей Феникса — Клеопатра, Патрокл. Ее имя состоит из тех же частей, что и мое, только переставленных.

Если Ахилл и заметил это, вида он не подал. Голос его был мягок из уважения к старику, но все же он отказался. Не ранее, чем Агамемнон вернет отобранную у меня честь. Даже в полутьме я видел по лицу Одиссея, что тот не удивлен. Я почти слышал, как он будет говорить об этом остальным, видел, как разведет с сожалением руками: — «Я старался». Согласится Ахилл — хорошо. Не согласится — отказ его перед такой горой даров и после принесенных извинений покажется безумием, всплеском ярости и необыкновенной гордыни. Они его возненавидят, также как возненавидели Мелеагра.

В груди у меня комом отяжелело дыхание от внезапного желания пасть перед ним на колени и умолять. Но я не сделал этого. Со мной, как и с Фениксом, было все решено. Мне теперь предстояло не вести, а быть ведомым, влачиться во тьме и за ее пределами с одной лишь рукой Ахилла на руле.

Аякс не имел Одиссеевой невозмутимости — он уставился на нас, и лицо его исказилось яростью. Ему не так-то легко было придти сюда и просить о собственном унижении. Пока Ахилл не сражался, именно он был Аристос ахайон.

Когда они ушли, я встал и подал руку Фениксу. Он устал, я видел это, шаги его были медленны и неверны. С тому времени, как я проводил его — старые кости со вздохом приняло ложе, — и вернулся в наш шатер, Ахилл уже спал.

Я был огорчен. Я надеялся, по крайней мере на беседу, на то, что мы, двое в одной постели смогут убедить меня в том, что Ахилл, виденный мною за ужином, может быть и иным. Но будить его я не стал, выскользнул из шатра, оставив его спать.

* * *

Я прокрался по мягкому песку, в тень небольшого шатра.

— Брисеида? — прошептал я.

Сперва было тихо, а потом я услышал: — Патрокл?

— Да.

Она приподняла полотно шатра и быстро втащила меня внутрь. Лицо ее было искажено страхом. — Слишком опасно тебе быть тут. Агамемнон в ярости. Он тебя убьет, — бормотала она быстрым шепотом.

— Из-за того, что Ахилл отказал посольству? — прошептал я в ответ.

Она кивнула и быстрым движением задула маленький светильник. — Агамемнон часто приходит взглянуть на меня. Тут тебе быть небезопасно. — В темноте я не мог видеть, сколь озабочено ее лицо, но голос ее был полон беспокойства. — Тебе нужно уйти.

— Я недолго. Мне нужно переговорить с тобой.

— Тогда тебе надо спрятаться. Он приходит без предупреждения.

— Где же? — шатер мал, в нем нет ничего, кроме ложа, подушек, покрывал и одежды.

— Постель.

Она громоздит вокруг меня подушки и покрывала. Укладывается рядом со мной и укрывает нас обоих. И меня окружает ее аромат, знакомый и теплый. Я придвигаюсь ближе и шепчу ей в самое ухо: — Одиссей говорит, завтра троянцы прорвутся через стену и сметут лагерь. Нужно найти, где тебя спрятать. Среди мирмидонян или в лесу.

Я щекой чувствую движение, она качает головой. — Не могу. Именно там и станут в первую очередь искать. От этого лишь прибавится неприятностей. Здесь со мной будет все в порядке.

— Но что если они возьмут лагерь?

— Я отдамся на милость Энея, двоюродного брата Гектора. Он известен своим благочестием, и его отец в свое время жил пастухом близ моей деревни. Если не смогу, отыщу Гектора или других сыновей Приама.

Я покачал головой. — Слишком опасно. Тебе не следует обнаруживать себя.

— Не думаю, чтобы они нанесли мне какую-то обиду. Я одна из них, в конце концов.

Тут я почувствовал себя глупо. Для нее троянцы были не захватчиками, а освободителями. — Да, конечно, — быстро сказал я. — Ты будешь свободна. Ты хочешь быть со своими…

— Брисеида! — полотнище на входе в шатер взлетело и упало, и Агамемнон ступил вовнутрь.

— Да? — она села, осторожно, чтобы не сдернуть покрывало с меня.

— Ты с кем-то говорила?

— Я молилась, мой господин.

— Что, лежа?

Даже через плотную шерстяную ткань я видел свет факела. Голос был зычен, словно он стоит совсем рядом. Я не пошевельнулся. Ее накажут, если я буду здесь пойман.

— Так меня учила мать, господин. Это неправильно?

— Тебе отныне нужно учиться получше. Разве жрецы не поправили тебя?

— Нет, господин.

— Я предлагал вернуть тебя ему, но ты ему не нужна, — я слышал, как отвратительно исказился его голос. — Если он продолжит отказываться, возможно, я сделаю тебя своей.

Я стиснул кулаки. Но Брисеида сказала лишь: — Да, мой господин.

Я слышал, как отдернулся полог и свет пропал. Я не двигался, почти не дышал, пока Брисеида не вернулась под покрывало.

— Тебе нельзя тут оставаться.

— Все в порядке. Он просто угрожает. Ему нравится видеть, как я пугаюсь.

Обыденность ее тона ужаснула меня. Как я могу оставить ее тут, в этом шатре, одинокую, под плотоядными взглядами, и еще эти браслеты, словно оковы? Но если я останусь, ей грозит еще большая опасность.

— Мне пора, — говорю я.

— Подожди, — она касается моей руки. — Воины… — колеблясь. — Они злы на Ахилла. Обвиняют его в поражениях. Агамемнон подсылает людей, чтобы разжигать эти толки. Они уже почти забыли про чуму. Чем долее он не будет сражаться, тем больше его будут ненавидеть. — Это и мои самые серьезные опасения, на ум приходит рассказ Феникса. — Он не станет сражаться?

— Не станет, пока Агамемнон не принесет извинения.

Она прикусывает губу. — Еще и троянцы. Именно его они более всего боятся и ненавидят. Завтра они, если смогут, убьют его и всех, кто ему дорог. Ты должен быть осторожен.

— Он меня защитит.

— Я знаю, что защитит, — говорит она, — пока он жив. Но даже Ахилл может не справиться одновременно с Гектором и Сарпедоном. — Она снова колеблется. — Если лагерь падет, я скажу, что ты мой муж. Это может помочь. Не проговорись, кто ты есть на самом деле, это будет смертным приговором. — Ее рука стискивает мою. — Пообещай.

— Брисеида, — говорю я, — если он будет мертв, я вскоре последую за ним.

Она прижимает мою ладонь к своей щеке. — Тогда пообещай мне вот что, — говорит она. — Пообещай, что, что бы ни случилось, ты не покинешь Трою без меня. Я знаю, ты не можешь… — ей перехватывает дыхание. — Я буду скорее жить с тобой рядом как твоя сестра, чем останусь здесь.

— Тебе не нужно привязывать меня этим, — отвечаю я. — Я и так не оставлю тебя, если ты захочешь уйти. Меня безмерно печалит мысль, что завтра война закончится и я никогда более тебя не увижу.

В ее голосе задрожала улыбка. — Я рада. — И я не сказал ей, что не верю в возможность для себя покинуть Трою.

Я привлек ее в свои объятия, она положила голову мне на грудь. И какие-то мгновения мы не думали об Агамемноне, о погибающих греках — были лишь ее маленькая ручка на моем животе и мягкость ее щеки под моими пальцами. Удивительно, каким это ощущалось правильным. Как легко я касался губами ее волос, мягких и пахнущих лавандой. Она привздохнула, устраиваясь уютнее. И я почти вижу свою жизнь в милом кольце ее рук. Я бы женился на ней и у нас был бы ребенок.

Возможно, если бы я не знал Ахилла.

— Я должен идти, — говорю я.

Она откидывает покрывало, освобождая меня, берет в ладони мое лицо. — Завтра будь осторожен, — говорит она. — Лучший из мужей. Лучший из мирмидонян. — Кладет пальцы на мои губы, предупреждая возражения. — Это правда, — говорит она. — И пусть так и будет. — Затем она ведет меня к стенке шатра и помогает проскользнуть под полотнищем. Последнее, что я ощущаю — прощальное пожатие ее руки.

* * *

В ту ночь я лежал подле Ахилла. Лицо его было невинным, спокойным во сне и мило мальчишеским. Люблю смотреть на него такого. Такой он — настоящий, искренний и бесхитростный, полный лукавства, но лукавства беззлобного. Он просто потерялся во всех этих речах с двойным дном, в речах Агамемнона и Одиссея, в их лжи и жажде власти. Они опозорили его, привязали к столбу, затравили. Я погладил его лоб. Я бы освободил его, если бы смог. Если бы он мне позволил.

Глава 29

Мы проснулись от криков и грома. От грозы, что пришла из голубизны неба. Но дождя не было, лишь воздух, серый, сухой и скрежещущий, и рваные звуки ударов, словно хлопки огромных ладоней. Мы поспешили к выходу и выглянули. Дым, серый и сухой, плыл на нас с берега, неся запах обожженной молнией земли. Атака началась, Зевс выполняет свою часть договора, поддерживая троянцев своей божественной мощью. Мы ощущаем дрожь земли — звук приближающихся колесниц, ведомых, должно быть, могучим Сарпедоном.

Рука Ахилла сжала мою, лицо его застыло. Первый раз за все десять лет троянцы угрожают воротам и вообще впервые троянцы пересекают всю равнину перед лагерем. Если они ворвутся за стену, они сожгут корабли — единственное средство вернуться домой, единственное, что делает нас войском, а не беженцами. Именно этого жаждал Ахилл вместе с матерью — отчаяния и потерянности греков без его поддержки. Внезапного и неоспоримого доказательства его ценности. Но когда же с него будет довольно? Когда он остановится?

— Никогда, — ответил он, когда я спросил его об этом. — Никогда — до тех пор пока Агамемнон не попросит прощения или пока Гектор не придет в мой лагерь и станет угрожать близким мне. Я поклялся до того не вступать в битву.

— Что если Агамемнон уже мертв?

— Покажи мне его тело и я пойду в бой, — лицо его было невозмутимо, словно лицо статуи неумолимого божества.

— И ты не боишься того, что тебя возненавидят?

— Ненавидеть следует Агамемнона. Это его гордыня убивает их.

И твоя. Но я знал это его выражение, темное безрассудство в его глазах. Он не отступит. Не умеет отступать. Я прожил с ним восемнадцать лет и никогда он не сдавал назад, никогда не проигрывал. Что станется, если это с ним произойдет? Мне страшно за него, за себя и за всех нас.

Мы оделись и поели, и Ахилл говорил о будущем с уверенностью. Он говорил о завтрашнем дне, что мы возможно пойдем купаться, или вскарабкаемся на голые стволы упавших кипарисов, или пойдем смотреть, как вылупляются детеныши морских черепах, которые и сейчас откладывают яйца в прогретый солнцем песок. Но мои мысли уносились от его слов к плывущему под синим небом серому дыму, к холодному, словно мертвые тела, песку и далеким, едва слышным крикам знакомых мне людей. Сколько еще из них умрет до конца дня?

Я смотрю, как он вглядывается в морскую ширь. Необычайно неподвижен и, подобно Фетиде, затаил дыхание. Глаза его темны и словно подернуты утренней дымкой. И золотое пламя его волос вьется по гладкому челу.

— Кто это? — вдруг спросил он. С холма к белому шатру кого-то несли на носилках. Кого-то не из простых, вокруг него собрались люди.

Я воспользовался возможностью сломать эту застывшую недвижность. — Пойду посмотрю.

Вне нашего лагаря звуки боя стали слышнее — пронзительные крики лошадей, натыкающихся на колья на дне рва, отчаянные вопли погонщиков, лязганье металла о металл.

Подарилий протиснулся мимо меня в белый шатер — воздух в шатре сгустился от запахов трав и крови, страха и пота. Нестор кинулся ко мне, его рука схватила за плечо, холод ее ощущался сквозь тунику. — Мы пропали! — завизжал он, — Стена пробита!

За его спиной на тюфяке лежал стонущий Махаон, вокруг его ноги натекла целая лужа крови, бегущей из рваной раны от стрелы. Подарилий, согнувшийся над братом, уже перевязывал его.

Махаон заметил меня. — Патрокл, — пробормотал он, задыхаясь.

Я подошел к нему. — С тобой все хорошо?

— Не могу пока сказать. Я думаю… — он откинулся назад, глаза закрылись.

— Не заговаривай с ним, — резко бросил Подарилий. Руки его были красны от крови брата.

Голос Нестора же продолжал возносить жалобу за жалобой — стену прорвали, корабли в опасности, и столько царей ранено — Диомед, Агамемнон, Одиссей, их разбросало по лагерю, словно мятые туники.

Махаон открыл глаза. — Можешь ли ты поговорить с Ахиллом? — хрипло спросил он. — Прошу тебя. За всех нас.

— Да! Фтия должна придти к нам на помощь, или мы погибли! — пальцы Нестора вцепились в мою руку, и на мое лицо попали брызги слюны, вылетавшей из его рта вместе с бросаемыми в панике словами.

Я закрыл глаза. Я вспомнил историю, рассказанную Фениксом, вспомнил изображение калидонцев, павших на колени перед Клеопатрой, обливающих ее руки и ноги слезами. В моем воображении она не смотрит на них, лишь протягивает им руки, как протягивают тряпицу осушить текущие из глаз слезы. А смотрит она на своего супруга Мелеагра, ища его ответа, видя по очертаниям сжатых губ, что должна сказать «нет».

Я вырвался из стиснувшихся пальцев старика, в отчаянии стараясь сбежать от кисловатого запаха страха, что, словно пепел, оседал на всем. Я отвернулся от бледно-серого лица Махаона и от простирающихся ко мне старческих рук и выбежал из шатра.

Выбежав, я услышал страшный скрежет, словно пополам ломался корабельный киль, словно гигантский ствол дерева разлетался от удара о землю. Стена. И следом крики ужаса и торжества.

Вокруг меня многие несли павших товарищей на наспех сделанных носилках, либо же ползли по песку, влача раненые ноги. Я знал их, их тела, что несли следы от залеченных и зашитых мною ран. Их плоть, что я очищал от железа, бронзы и крови. Их лица, что искажались, морщились, гримасничали, пока я обрабатывал раны. И снова эти люди падали, снова их покрывала кровь и снова ломались их кости. Из-за него. Из-за меня.

Передо мной юноша пытался опереться на раненую стрелой ногу. Эрифил, царевич Фессалии.

Я не потерял разума, я поднырнул под его плечо, давая опереться, обхватил за пояс и поволок его в шатер. Он едва не обезумел от боли, но меня узнал. — Патрокл, — выдавил он.

Я склонился перед ним, осматривая его ногу. — Эрифил, — сказал я. — Можешь говорить?

— Чертов Парис, — простонал он. — Моя нога… — Рваная рана опухала. Я обнажил кинжал и взялся за работу.

Он засрежетал зубами. — Не знаю, кого ненавижу больше, троянцев или Ахилла. Сарпедон сломал стену голыми руками. Аякс сдерживал его, сколько мог. Теперь они здесь, — проговорил он, задыхаясь. — В лагере.

Сердце мое сжалось от ужаса после его слов, пришлось сделать над собой усилие и сосредоточиться на том, что было сейчас передо мной — вынуть наконечник стрелы из его ноги и обработать рану.

— Скорее, — бормотал он торопливо. — Я должен туда вернуться. Они сожгут корабли.

— Ты не можешь снова идти туда, — сказал я. — Ты потерял слишком много крови.

— Нет, — Тут голова его откинулась назад, он почти терял сознание. Будет он жив или нет — на все воля богов. Я сделал все, что мог. Вздохнул и отступил прочь.

Два корабля были объяты пламенем, долгие концы их мачт загорелись от троянских факелов. Горстка людей бежала к кораблям, взбиралась на палубу сбить пламя. Я узнал Аякса, оседлавшего штевень корабля Агамемнона, массивную его фигуру. Не обращая внимания на огонь, он целил копьем вниз в подступающих троянцев, будто рыбак с острогой в стаю рыб.

Оцепенев от ужаса, я вдруг заметил, как поверх кровавого месива протянулась смуглая рука, сильная и уверенная. И вцепилась в нос одного из кораблей. Подтянувшись, человек оказался висящим на носу корабля — все загорелое, сильное, мускулистое тело Гектора раскачивалось между голубизной неба и голубой морской пучиной, его спина была подобна дельфиньей — так вздымалась она над волной боя. Лицо его было спокойным и мирным, глаза прикрыты — словно этот человек возносил молитву богам, искал их милости. Он висел, казалось, всего одно мгновение, доспехи поддернулись вверх, обнажив его тазовые косточки, словно триглифы храмового фриза. Затем второй рукой он швырнул ярко пылающий факел на деревянную палубу.

Бросок был хорош, и факел попал в свернутые бухтами старые канаты и упавший парус. Пламя мгновенно взлетело по канатам и перебросилось на дерево под ними. Гектор улыбнулся. И почему бы не улыбнуться? Он победил.

Аякс закричал в отчаянии — еще один корабль объят огнем, с еще одной палубы в панике сыпались в воду люди, и Гектор был снова недосягаем, отступив в толпу своих соратников. Его, Аякса, сила — лишь она удерживала греков от поражения.

А затем откуда-то сзади прилетело копье, рыбьим серебряным плавником блеснув на солнце. Вспыхнуло, едва доступное в своей быстроте моему глазу, и внезапно бедро Аякса окрасилось алым. Я довольно поработал в шатре Махаона, чтобы понять, что копье прошило мышцу. Ноги Аякса задрожали, подгибаясь, и он упал.

Глава 30

Ахилл видел, как я бегу к нему, бегу так быстро, что перехватывало дыхание и во рту стоял вкус крови. Я рыдал, меня трясло, и в горле пересохло до жесткости. Его теперь возненавидят. Никто не вспомнит его славу, его честность, его красоту; золото его обратится в прах и черепки.

— Что случилось? — спросил он. Брови его удивленно взлетели. Неужели он и вправду не знал?

— Они гибнут! — выдохнул я. — Все. Троянцы в лагере, они жгут корабли. Аякс ранен, кроме тебя, их некому спасти.

Его лицо оставалось холодным. — В их гибели вина одного Агамемнона. Я говорил ему, что так будет, если он оскорбит мою честь.

— Вчера он предлагал…

Он хмыкнул. — Ничего он не предложил. Несколько треножников, какие-то доспехи. Ничего, что сравнялось бы с глубиной нанесенного мне оскорбления, ничего, признающего его неправоту. Я спасал его снова и снова, его войско, его жизнь. — Голос его был глух от сдерживаемой ярости. — Одиссей может лизать ему ноги, и Диомед, и все остальные. Но я не стану.

— Он позор и несчастье, — я прижался к нему, как ребенок ко взрослому. — Я знаю, и все тоже это знают. Забудь о нем. Как ты и говорил, он сам вынес себе приговор. Но не переноси его вину на остальных. Не дай им всем погибнуть из-за его безумия. Они любили и чтили тебя.

— Чтили меня? Ни один из них не встал на мою сторону в споре с Агамемноном. Ни один, — горечь его тона поразила меня. — Они стояли в стороне и позволили нанести мне оскорбление. Словно он был в своем праве! Я бился за них десять лет, и отплатили мне нанесенным оскорблением. — Глаза его потемнели. — Они сделали свой выбор. Я и слезинки не уроню по ним.

С берега прилетел треск ломающейся мачты. Дым стал гуще, все более кораблей горело. Больше людей гибло. Они проклянут его, приговаривая тем самым к темнейшим глубинам Аида.

— Они глупцы, это так, но все же это наши люди!

— Наши люди — мирмидоняне. Остальные пусть сами о себе беспокоятся, — он пошел было прочь, но я удержал его.

— Ты разрушаешь свою славу! Тебя не станут любить, тебя возненавидят и проклянут. Прошу, если ты…

— Патрокл, — слово упало остро, как он еще никогда со мной не говорил. Взгляд был тяжел, и голос его был как судейский приговор. — Я не стану этого делать. Более не проси.

Я смотрел на него — прямого, словно устремленное к небесам копье. Я не мог найти слов, что достигли бы его ушей. Может, их и не было. Серый песок, серое небо и мои уста, праздные и бессильные. Конец всему. Он не станет сражаться. Люди будут гибнуть, и погибнет его слава. Ни сожаления, ни милосердия. И все же я, словно скребя по сусеком пустого амбара, пытался найти хоть что-то, способное смягчить его.

Я встал на колени и прижал его ладони к лицу. Слезы увлажнили мои щеки, они текли как вода со скал. — Тогда… ради меня. — сказал я. — Спаси их ради меня. Я знаю, чего прошу. Но я прошу. Ради меня.

Он взглянул на меня, и я увидел, что слова мои тронули его, увидел в его глазах борьбу. Он сглотнул.

— Что угодно, — сказал он. — Что угодно, но не это. Я не могу.

Я взглянул на его прекрасное окаменевшее лицо, и пришел в отчаяние. — Если ты меня любишь…

— Нет! — лицо его застыло в напряжении. — Не могу! Если я сдамся, Агамемнон сможет оскорблять меня, когда заблагорассудится. Меня не станут уважать ни цари, ни воины! — Он дышал тяжело, словно после долгого бега. — Думаешь, я желаю их гибели? Но я не могу! Не могу! Я не могу поступиться этим!

— Тогда сделай иначе. Пошли мирмидонян, в крайнем случае. Пошли меня вместо себя. Одень меня в свои доспехи, я поведу мирмидонян. Все подумают, что это ты. — Сказанное мной поразило нас обоих. Словно слова были произнесены помимо моей воли, порожденные кем-то иным. И все же я уцепился за эту мысль словно утопающий. — Понимаешь? Ты не нарушишь клятвы и греки будут спасены.

Он уставился на меня. — Но ты же не умеешь сражаться, — сказал он.

— Мне и не придется! Они так тебя боятся, что если я покажусь, они разбегутся.

— Нет, — сказал он. — Это слишком опасно.

— Прошу тебя, — схватил я его за руки. — Опасности нет, все будет в порядке. Близко я не стану подходить, и Автомедон будет рядом, и остальные мирмидоняне. Не можешь сражаться — не надо. Но спаси их хоть так. Позволь мне сделать это. Ты же обещал все, что угодно.

— Но…

Я не дал ему ответить. — Подумай! Агамемнон узнает, что ты все так же противостоишь ему, но воины будут тебя обожать. Нет большей славы — ты докажешь им, что даже твоя тень более могущественна, нежели все войско Агамемнона.

Он слушал.

— Могучее имя твое спасет их, не сила копья в твоих руках. Тогда они станут смеяться над слабостью Агамемнона. Понимаешь?

Я следил за его взглядом, видел как исчезает из него нежелание. Он представил это, троянцев, разбегающихся при виде его доспехов, то, как он обойдет Агамемнона. Людей, валящихся с благодарностью ему в ноги.

Он сжал мою руку. — Поклянись, — сказал он. — Поклянись мне, что если пойдешь, не станешь сражаться. Останешься с Автомедоном в колеснице и позволишь моим мирмидонянам пойти впереди тебя.

— Да, — я сжал его руку. — Разумеется. Я же не безумец. Просто напугаю их, и все. — Я пришел в возбуждение от этой мысли. Наконец виден свет в бесконечном мраке его ярости и гордыни. Я спасу людей, и спасу его от него самого. — Позволишь?

Он колебался, зеленые глаза вперились в мои. Затем, очень медленно, он кивнул.

* * *

Ахилл опустился на колени, застегивая на мне доспехи, пальцы его были столь быстры и легки, что я почти не мог уследить за тем, как он завязывал, подтягивал лямки и ремешки. Он надевал на меня предмет за предметом — бронзовые нагрудник и наголенники, туго облегшие мое тело, кожаный поддоспешник. Проделывая все это, он не прекращал тихо и настойчиво наставлять меня. Я не должен сражаться, не должен отходить от Автомедона и других мирмидонян. Мне следует оставаться в колеснице и отступать при первых же признаках опасности. Можно преследовать бегущих троянцев до Трои, но нельзя сражаться с ними у ее стен. И более всего следует мне держаться подальше от стен города, откуда в меня могут попасть лучники, выискивающие, кто из греков подберется к ним слишком близко.

— Будет совсем не так, как было раньше, — сказал он. — Когда там был я.

— Знаю, — я пожал плечами. Тяжелые доспехи неотвратимо давили на плечи. — Чувствую себя Дафной, — сказал я ему. Он не улыбнулся, только подал мне два копья, наконечники их ярко сверкали. Я взял их, кровь начинала шуметь у меня в ушах. Он еще говорил что-то, советовал, но я уже не слышал. Слышал лишь нетерпеливое биение своего сердца. — Скорее, — помню, сказал я.

Последнее, шлем, укрывший мои темные волосы. Он повернул ко мне бронзовое зеркало. Я смотрел на себя в доспехах — зрелище было знакомым, словно собственные руки, прорезь шлема, серебристый меч на поясе, бляхи кованого золота. Все так безошибочно, помимо воли узнаваемо. Только глаза были моими собственными, темными и большими, чем у него. Он поцеловал меня, перехватывая мое дыхание своей сладкой теплотой. Потом взял меня за руку и мы вышли к мирмидонянам.

Они были уже построены, вооружены и выглядели неожиданно грозно — ряды, закованные в сверкающий, как крылышки цикад, металл. Ахилл провел меня к колеснице, запряженной его тройкой — не покидай колесницу, не мечи копья, — и я понял, что он боится, что я выдам себя, если ввяжусь в бой. — Все со мной будет хорошо, — говорил я ему. И отвернулся, устраиваясь в колеснице, пристраивая копья и стараясь встать устойчиво.

Ахилл бросил несколько слов мирмидонянам, махнув рукой в сторону дымящихся корабельных палуб, черный пепел от которых летел к небесам, человеческая масса, клубившаяся подле них. — Верните мне его невредимым, — сказал он им. Они закивали и заколотили копьями о щиты в знак согласия. Автомедон встал впереди меня и разобрал вожжи. Все мы знали, отчего колесница была необходимостью — побеги я просто по берегу, и меня невозможно будет выдать за него.

Кони зафыркали и дернули, чувствуя руки колесничего. Колеса вздрогнули, я пошатнулся и копья мои стукнули друг об дружку. — Разбери их, — сказал он. — Так будет проще. — Все ждали, пока я неловко переложил одно из копий в левую руку, при этом задев собственный шлем. Пришлось потянуться поправить его.

— Все будет хорошо, — сказал я им. И себе.

— Готов? — спросил Автомедон.

Я бросил последний взгляд на Ахилла, стоящего у своей колесницы, почти в растерянности. Дотянулся до его руки, и он схватил мою. — Будь осторожен, — сказал он.

— Буду.

Хотелось еще много чего сказать, но тогда мы этого не сделали. Будет, думали мы, еще время поговорить, вечером, завтра, и еще целые дни после того. Он отпустил мою руку.

Я повернулся к Автомедону. — Я готов, — сказал я ему. Колесница покатилась, Автомедон направлял ее к плотной полосе песка у заплесков наката. Я ощутил, как мы достигли ее, колеса выровнялись и колесница покатилась легче. Мы повернули к кораблям, набирая скорость. Я ощущал, как ветер бьет в шлем, в его гребень, и знал, что конский волос его летит за мной по ветру. Я поднял копье.

Автомедон пригнулся, чтобы меня увидели первым. Песок разлетался из-под колес, а позади нас бежали мирмидоняне. У меня стало перехватывать дыхание, а пальцы до боли сжались на древках копий. Мы пронеслись мимо пустых шатров Идоменея и Диомеда, повернули вслед линии берега. И наконец первые групки людей. Лица их было не различить, но я услышал их крики, полные неожиданной радости — «Ахилл! Это Ахилл!» И я ощутил облегчение. Получается.

Еще две сотни шагов пронеслись под колесами, впереди были корабли и войска, головы повернулись в нашу сторону и ноги мирмидонян били слитно били в песок позади нас. Я задержал дыхание и расправил придавленные моими — нет, его, — доспехами плечи. И, высоко подняв голову, я воздел копье, уперся ногами в боковины колесницы, молясь, чтобы мы не наехали на кочку, что могла вышвырнуть меня, — и закричал, и дикий леденящий вопль потряс все мое существо. Тысячи лиц, греческих и троянских, обратились ко мне, полные ужаса и полные радости. И с грохотом мы оказались среди них.

Я снова закричал, имя его вырвалось из моей глотки, и я услышал ответные крики сражающихся греков, звериный вой надежды. Троянцы перед нами начали разбегаться во все возрастающем ужасе. Я победно оскалился, кровь закипела в моих жилах, злобная радость обуяла меня, когда я увидел, как они бегут. Однако троянцы были храбры, и далеко не все из них побежали. Рука моя, сжимающая копье, угрожающе поднялась.

Должно быть, дело было в доспехах. Или в том, что я годами наблюдал за ним. Но плечи мои и все тело утратили привычную колеблющуюся неуклюжесть. Я словно стал выше, сильнее и ловчее. И, не успев подумать, долгим, сильным движением я метнул копье в грудь троянца. Факел, что он готов был швырнуть в корабль Идоменея, выскользнул из его руки и зашипел на песке, а тело завалилось назад. Истек ли он кровью или разбил голову, я не видел. Мертв, подумал я.

Губы Автомедона двигались, а глаза широко раскрылись. Ахилл не хотел, чтоб ты сражался — думаю, именно это он сказал. Но другое копье уже было в моей руке. Я могу это. Кони рванулись вперед и люди разбежались с нашего пути. И снова это ощущение, полное спокойствие, мир замер в ожидании. Взгляд мой углядел троянца, я метнул копье, ощутив, как дерево древка скользнуло по большому пальцу. Он упал с пробитым бедром, мой удар, как я знал, разбил кость. Второй. Все вокруг выкликали имя Ахилла.

Я сжал плечо Автомедона. — Копье! — Он колебался мгновение, потом натянул вожжи, замедлившись, так чтоб, перегнувшись за борт колесницы, я смог выдернуть копье из тела упавшего. Древко словно само легло в мою руку. И взгляд мой уже искал следующую жертву.

Греки включились в нашу гонку — Менелай убил кого-то возле колесницы, один из сыновей Нестора простер копье перед моей колесницей словно на удачу, прежде чем метнуть его в голову одного из троянских царевичей. В отчаянии кинулись троянцы к своим колесницам, спеша отступить. Меж ними бежал Гектор, вопя о том, чтоб соблюдали порядок. Он достиг своей колесницы и повел людей к воротам и по узкому мостику, перекинутому через ров, на равнину.

— Вперед! За ними!

На лице Автомедона отразилось колебание, но он подчинился, поворачивая коней в погоню. Я вытянул еще несколько копий из мертвых тел, трупы какое-то время волоклись за колесницей, прежде чем мне удавалось выдернуть наконечник — и помчал вдогонку колесницам троянцев, которые неслись к воротам города. Я видел, как озирались возницы, в ужасе, в ярости, на подобное фениксу восстание Ахилла из поглощавшей его пучины гнева.

Не все лошади были столь же послушны, как кони Гектора, и много колесниц, влекомые взбесившимися, понесшими животными, валились в ров, выбрсывая своих возниц. Мы преследовали их, богоравные кони Ахилла мчались, едва не летя над землей. Мне нужно было сдержать, остановить их, потому что многие троянцы уже скрылись за стеной. Но за мной мчались греки, выкликая мое имя. Его имя. И я не остановился.

Я указал вперед и Автомедон послал коней в пролом, гоня их вслед бегущим троянцам. Мы обогнали их и развернулись, чтобы перенять убегающих. Копья мои снова и снова попадали в цель, впиваясь в животы и в горла, пробивая легкие и сердца. Я беспощаден и непоколебим, распарывая пряжки и сдирая бронзовые пластины, чтоб добраться до плоти, которая разорванная, красна от брызжущей крови. После дней, проведенных в белом шатре, я все знаю о уязвимых местах людских тел. Это так просто.

Из месива вынырнула одна колесница; ею правил гигант с длинными летящими по ветру волосами, он гнал своих взмыленных, всех в пене коней. Темные глаза его остановились на мне, рот искривился от ярости. Доспехи облегали его тело, будто тюленья шкура. Сарпедон.

Рука его поднялась, направляя копье мне в сердце. Автомедон крикнул что-то и дернул вожжи. Свистнуло у моего плеча, острие копья вошло в землю позади меня.

Сарпедон закричал, и я не знал, проклятие это было или вызов. Я воздел копье, словно во сне. Этот человек убил столь многих из греков. Это его руки сломали ворота.

— Нет! — Автомедон поймал мою руку. Другой он подхлестнул коней и мы вырвались на равнину. Сарпедон развернул свою колесницу, направляя ее прочь, и на какой-то миг я подумал, что он сдается. Но вот он снова повернул и поднял копье.

Мир словно взорвался. Колесница взмыла в воздух, завизжали лошади. Меня вышвырнуло на траву, голова стукнула о землю. Шлем съехал на глаза, я сдвинул его. Увидел коней, переплетшихся постромками, одна лошадь упала, сраженная копьем. Автомедона я не видел.

Откуда-то появился Сарпедон, колесница его неумолимо приближалась. Бежать не было времени, и я встал, готовясь встретить его. Воздел копье, сжимая так, будто это была шея змеи, которую я душил. Представил, как бы сделал это Ахилл — утвердив на земле ноги, напружив спину. Но я не Ахилл. Я увидел нечто иное — свою единственную возможность. Они уже почти рядом. Я метнул копье.

Оно вонзилось в его живот, туда, где пластины доспехов были прочны и толсты. Но земля была неровной, а метнул копье я изо всех сил. Оно не пронзило его, но заставило сделать шаг назад. Этого было довольно. Его вес перевернул колесницу, и он вылетел из нее. Лошади пронеслись мимо меня, оставив его позади, недвижным, на земле. Я сжал рукоять меча, боясь, что сейчас он поднимется и убьет меня; затем я заметил, как неестественно выгнулась его сломанная шея.

Я убил сына Зевса, но этого недостаточно. Они должны думать, что это сделал Ахилл. Пыль уже оседала на длинные волосы Сарпедона, словно пыльца на брюшко пчелы. Я поднял свое копье и со всей силы вонзил в его грудь. Кровь потекла, но слабо. Сердце, что могло вытолкнуть ее, уже не билось. Когда я вытянул копье обратно, оно подалось трудно, будто клубень из ссохшейся земли. Все решат, что его убило именно это.

Я услышал вопли, в мою сторону бежали люди, на колесницах и пешие. Ликийцы, видевшие кровь своего царя на моем копье. Рука Автомедона сжала мое плечо, он втащил меня в колесницу. Он успел перерезать постромки мертвого коня, выровнял колесницу. Лицо его было белым от ужаса, он выдохнул: — Надо ехать.

Автомедон подогнал ретивых коней и мы помчались прочь от предследовавших нас ликийцев. Во рту моем стоял железный привкус крови. Я и не заметил, как близко подошел к смерти. Перед глазами все еще стояла пелена ярости, алая как кровь на груди Сарпедона.

Спасаясь от погони, Автомедон поехал слишком близко к Трое. Стены выросли прямо передо мной, громадные обтесаные камни, возведенные по рассказам руками богов, ворота, огромые, темной старой бронзы. Ахилл предупреждал о лучниках на башнях, но битва и погоня случились так внезапно, что еще никто не вернулся в город. Троя была почти беззащитна. Ее сейчас взял бы и ребенок.

Мысль о падении Трои пронзила меня дикой радостью. Они заслужили сдать свой город. В конце концов, это их вина. Мы потеряли тут десять лет, потеряли столь многих, и Ахилл погибнет из-за них. Довольно.

Я соскочил с колесницы и побежал к стенам. Пальцы мои нашли маленькие выбоинки в камне, схожие с ослепшими глазницами. Лезть. Ноги мои искали невидимых глазу зазубрин в вытесанных богами камнях. Я не слишком ловок, но цепок, мои руки вцепляются в камни, так что кровоточат пальцы. И все же я карабкаюсь. Я сокрушу этот несокрушимый город и захвачу Елену, золотое сокровище. Представляю, как волоку ее и швыряю перед Менелаем. Сделано. Более никто не должен будет умирать за ее бесполезную красоту.

«Патрокл». Голос, звучащий как музыка, раздается надо мной. Я смотрю вверх и вижу, как со стены вниз тянется человек, он сияет как солнце, темные волосы распущены по плечам, за спиной беспечно покачиваются колчан и лук. Оцепенев, я немного сползаю вниз, колени скользят по камням. Он убийственно прекрасен, гладка и нежна кожа изящно очерченного лица, светящегося нечеловеческим светом. Черные глаза. Аполлон.

Он улыбается, будто все, что ему нужно было — чтоб я его узнал. Тянется вниз, рука его невозможно далеко вытягивается между мною, зависшим на стене, и ним. Я закрываю глаза и все, что ощущаю — палец, зацепивший мои доспехи на спине, оторвавший меня от стены и швырнувший меня вниз.

Я упал тяжело, лязгнули доспехи. Сознание мое помрачилось от удара, от разочарования столь внезапно ощутить под собой землю. Я думал, что все еще карабкаюсь. Но передо мной возвышалась все еще упрямо непокоренная стена. Я поправил нащечники и снова полез — я не позволю победить себя. Я лихорадочно одержим своим стремлением, видением захваченной моими руками Елены. Стены словно темные воды, беспрепятственно переливающиеся через нечто, что я упустил. И теперь жажду вернуть. Я позабыл о боге, о том, почему упал, почему ноги соскользнули с камней, на которые я уже успел взобраться. Может, это я все время и делаю, в помрачении подумалось мне — взбираюсь на стены и падаю с них. Но на сей раз, когда я взглянул вверх, бог уже не улыбался. Пальцы схватили меня за тунику и подняли, раскачивая. Потом отпустили.

* * *

Голова моя ударилась оземь, я пал почти бездыханно. Лица собравшихся вовкруг расплывались. Они пришли мне на помощь? И вдруг я ощутил прохладное дуновение ветра охладило вспотевший лоб, растрепало темные волосы, наконец-то не придавленные ничем. Мой шлем. Я увидел его подле себя, перевернутым, словно пустая раковина. И доспехи свободно болтались на мне, все пряжки и завязки, что Ахилл затянул, сейчас были ослаблены, развязаны богом. Доспехи упали с меня, звякнув — остатки моей содранной, расколотой раковины.

Застывшую тишину разорвали яростные, злобные выкрики троянцев. Рассудок вернулся ко мне — я безоружен, я один и все знают, что я всего лишь Патрокл.

Бежать. Я вскочил на ноги. Блеснуло копье, опоздав лишь на миг, вспороло кожу на голени, прочертив алую линию. Я увернулся от готовой схватить руки, паника перехватила мое дыхание. Сквозь пелену ужаса я увидел человека, целящего копьем мне в лицо. Я оказался достаточно быстр, оно миновало меня, лишь воздухом обдало волосы, будто дыхание любовника. Копье вонзилось у ног. Я подхватил его, изумленный тем, что все еще жив; никогда в жизни еще я не был столь проворен.

Копье, не увиденное мной, прилетело сзади. Оно пробило кожу на спине, пронзило мое тело и вышло у ребер. Сила броска швырнула меня вперед, я оцепенел от разрывающей боли и горящей пустоты в животе. Я ощутил рывок, наконечник копья исчез. Кровь хлынула потоком, она была горячей, жгла мою похолодевшую кожу.

Троянцы чуть подались назад и я упал. Кровь моя хлынула сквозь пальцы на траву. Толпа расступилась и я увидел человека, направлявшегося ко мне. Он шел будто бы издалека, он спускался ко мне — сам я был, казалось, на дне глубокой расселины. Я узнал его. Ноги словно колонны храма, брови сдвинуты в гневе. Он не смотрел на окружавших его, он шел так, словно был один на поле битвы. Он пришел убить меня. Гектор.

Дыхание мое замерло, и рваная боль усилилась, будто ран стало больше. Воспоминание ударило как биение в висках собственной крови. Он не может убить меня. Не должен. Ахилл в этом случае не пощадит его. А Гектор должен жить, всегда, даже когда станет старым, даже когда станет так дряхл, что кости его будут выпирать под кожей, словно большие камни в обмелевшем ручье. Он должен жить, потому что жизнь его, думал я, отползая назад по траве, это последняя плотина, что прорвется прежде, чем прольется кровь самого Ахилла.

В отчаянии я повернулся к стоящим вокруг, я хватал их ноги. Прошу, прохрипел я. Прошу.

Но они и не глянули. Они смотрели на своего царевича, старшего сына Приама, на то, как неотвратимо он приближается ко мне. Голова моя откинулась назад и я увидел, что он уже рядом, копье его поднимается. Единственное что я слышал сейчас, это как мои легкие со свистом нагнетают в грудь воздух, который тут же вырывается из нее. Копье Гектора занесено надо мной, словно острога рыбака. И вот она падет, сияющее серебром, на меня.

Нет. Руки мои взлетают в воздух, будто вспугнутые птицы, стараясь удержать неотвратимое движение копья к моему животу. Но против силы Гектора я слаб как младенец, и рука моя скользит, брызгая кровью. Острие копья несет такую боль, что дыхание мое замирает, всплеск предсмертной судороги сотрясает мое тело и угасает в животе. Голова моя откидывается назад, и последнее, что вижу я — Гектора, склонившегося надо мной, проворачивающего копье во мне так, словно он лепил горшок. Последнее, что я успел подумать, было — «Ахилл».

Глава 31

Стоящий на валу Ахилл вглядывается в темные тени, мечущиеся в круговерти боя на поле у Трои. Не в силах различить отдельных воинов. Погоня за троянцами кажется косяком рыб, и мечи и доспехи взблескивают как рыбья чешуя под солнечными лучами Греки гонят троянцев, как и говорил Патрокл. Скоро он вернется, а Агамемнон склонит колени. И они снова будут счастливы.

Но этого Ахилл не ощущает, в нем все занемело. Поле сражения, словно голова Горгоны, медленно превращает его в камень. Перед его взором извиваются змеи, сплетаясь в темный клубок у подножия троянских стен. Пал царь или царевич, и теперь идет бой за его тело. Кто? Он прикрывает ладонью глаза, но ничего не в силах разглядеть. Патрокл приедет и расскажет.

* * *

Все видится ему кусками. Люди, идущие по берегу к лагерю. Одиссей, плетущийся в стороне от остальных царей. Менелай, несущий что-то на руках. Покачивается бессильно испачканная травой и землей нога. Слипшиеся пряди волос выбились из-под подвязывающей их кожаной ленты. Немота сейчас кажется милосердной. Последние ее мгновения. Перед тем, как ей упасть.

Он хватается за меч, чтобы перерезать себе горло. И рука его опускается лишь когда он осознает — меч свой он отдал мне. Затем Антилох удерживает его за запястье, и вокруг заговаривают все разом. Но все, что видит он — испещренную кровавыми пятнами одежду. С рычанием он отшвыривает Антилоха прочь, сбивает с ног Менелая. Падает на мертвое тело. Понимание приходит к нему, не давая вздохнуть. Дыхание прорывается криком, прорывает немоту. Снова и снова. Он хватает себя за волосы и вырывает, и золотые пряди падают на мертвое окровавленное тело. «Патрокл!» — зовет он, — «Патрокл». Патрокл. Снова и снова, звучит только одно это имя. Где-то поодаль Одиссей, сев, требует еды и питья. Прихлынувшая кровавая алая ярость велит разделаться с ним. Но ведь это означает отпустить меня. Ахилл не может сделать этого. Он сжимает меня так крепко, что я могу ощутить слабое движение его груди при дыхании, словно крылья мотылька. Эхо слабых этих движений все еще привязывает мою душу к мертвому телу. Это пытка.

* * *

Брисеида бежит к нам с искаженным лицом. Склоняется над телом, прекрасные темные глаза ее источают влагу, словно летний дождь. Она прикрывает лицо руками и рыдает. Ахилл не глядит на нее. Даже не видит. Встает.

— Кто это сделал? — голос его ужасен — глух и будто надломлен.

— Гектор, — отвечает Менелай. Ахилл хватает свое огромное серое копье и пытается вырваться из рук, что удерживают его.

Одиссей хватает его за плечи. — Завтра, — говорит он. — Он укрылся в городе. Завтра. Послушай меня, Пелид. Завтра ты убьешь его. Клянусь. А теперь тебе нужно поесть и отдохнуть.

* * *

Ахилл стенает. Он держит меня в объятиях и не желает ни есть, ни пить, лишь снова и снова произносит мое имя. Лицо его видится мне словно сквозь водную толщу — так, должно быть, рыба видит солнце. Слезы его текут, но я не в силах осушить их. Теперь мое существо — полуживой неупокоенный дух.

Приходит его мать. Я слышу ее, звук волн, разбивающихся о берег. Если уж живым я внушал ей отвращение, то каково же ей видеть сына, обнимающего мой труп.

— Он мертв, — говорит она своим бесцветным голосом.

— Гектор мертв, — отвечает он. — Завтра.

— У тебя нет доспехов.

— Они мне не нужны. — он оскаливается, пытаясь говорить еще.

Она тянется к нему, бледная и холодная, пытаясь убрать от меня его руки. — Он сам виноват, — говорит она.

— Не прикасайся ко мне!

Она отшатывается, смотрит, как Ахилл продолжает баюкать меня в объятиях.

— Я принесу тебе доспехи, — говорит она.

* * *

Так продолжается снова и снова, полог шатра поднимается, за ним показывается обеспокоенное лицо. Феникс, Автомедон, Махаон. И наконец Одиссей. «Агамемнон желает видеть тебя и вернуть девушку». Ахилл не говорит «она уже возвращена». Возможно, он этого не знает.

Двое стоят друг против друга, освещенные отблесками пламени. Агамемнон прокашливается. — Время забыть все недоразумения, возникшие между нами. Я пришел вернуть тебе девушку, Ахилл, в целости и сохранности. — Он медлит, ожидая благодарностей. Но в ответ тишина. — Вероятно, боги лишили нас обоих разума, если мы наделали столько глупостей. Но теперь с этим покончено, мы снова союзники. — Последнее он произнес громко, чтоб слышали все. Ахилл ничего не ответил. Он думал о том, как убьет Гектора. Только это и помогало ему держаться.

Агамемнон в легком замешательстве. — Царевич Ахилл, я слышал, завтра ты идешь в бой?

— Да. — Внезапность его ответа ошеломляет их.

— Хорошо, очень хорошо. — Агамемнон снова медлит. — И после того ты тоже будешь сражаться?

— Если желаешь, — отвечает Ахилл. — Мне все равно. Скоро я буду мертв.

Пришедшие переглянулись. Агамемнон заговорил снова.

— Что ж, тогда все решено, — он повернулся уходить. — Сожалею о смерти Патрокла. Он вчера храбро сражался. Ты слышал, что он убил Сарпедона?

Ахилл поднимает глаза — черные и мертвые. — Хотел бы я, чтоб он дал всем вам погибнуть.

Агамемнон слишком растерян, чтобы ответить. В тишине раздается голос Одиссея. — Мы оставим тебя, чтоб ты мог оплакать его, царевич Ахилл.

* * *

Над моим телом склонилась Брисеида. Она принесла воду и тряпки, смывает кровь и грязь с моего тела. Руки ее нежны, словно она омывает младенца, а не мертвое тело. Ахилл откинул полог шатра и взгляды их встретились над моим мертвым телом.

— Прочь от него, — говорит он.

— Я почти закончила. Он не заслужил того, чтобы лежать в грязи.

— Не желаю, чтобы ты к нему прикасалась.

Ее глаза наполняются слезами. — Думаешь, ты единственный, кто его любил?

— Прочь. Прочь!

— По смерти тебе больше дела до него, чем когда он был жив, — голос ее горек от скорби. — Как ты мог его отпустить? Ведь знал, что он не умеет сражаться!

— Прочь! — Ахилл хватает блюдо.

Брисеида даже не моргает. — Убей меня. Его это не вернет. Он стоил десятерых таких как ты. Десятерых! А ты послал его на смерть!

Голос его едва ли можно назвать человеческим. — Я старался остановить его! Предупреждал не покидать побережья!

— Он пошел туда из-за тебя, — сказала Брисеида, подходя к нему. — Он сражался, чтобы спасти тебя и твою драгоценную славу. Потому что он бы не вынес твоих страданий!

Ахилл закрывает лицо руками. Но она безжалостна. — Ты его не заслуживал.

Не знаю, почему он вообще тебя любил. Ты думаешь лишь о себе!

Ахилл медленно поднимает голову, встречаясь с нею взглядом. Она испугана, но не сдается. — Надеюсь, Гектор убьет тебя.

Он выдыхает, горлом, и спрашивает: — А ты не думала, что и я надеюсь на то же самое?

* * *

Он рыдает и возлагает меня на наше ложе. Труп мой начинает разлагаться, в шатре тепло и скоро будет пахнуть. Но ему, похоже, это безразлично. Он обнимает меня всю ночь, прижимая холодные мои руки к своим губам.

На рассвете возвращается его мать, со щитом, мечом и доспехами, только что вычеканеными, и бронза еще тепла. Она смотрит, как он вооружается, но не пытается заговорить с ним.

* * *

Он не ждет мирмидонян или Автомедона. Он бежит вдоль побережья, мимо греков, которые выскакивают посмотреть, что стряслось. Они хватают оружие и бегут за ним. Они не хотят все пропустить.

— Гектор! — кричит он. — Гектор! — он прорывает передовые ряды троянцев, ломая ребра и разбивая лица, метя их неистовством своей ярости. Он исчезает раньше, чем тела успевают упасть на землю. Трава, выбитая многими годами сражений, пьет горячую кровь царевичей и царей.

Но Гектор его избегает, с помощью богов уходя сквозь строй колесниц и людей. Он бежит, и никто бы не назвал это трусостью. Ему не жить, если его настигнут. На нем собственные доспехи Ахилла, тот самый нагрудник с птицей феникс, что забрал он с моего тела. Все следят за этой погоней, и выглядит все так, словно Ахилл гонится сам за собой.

Уже тяжело дыша, Гектор бежит к широкой троянской реке, Скамандру. Ее воды отливают цветом золота, окрашиваемые камнями, которыми устлано речное ложе, желтыми скалами, которыми и известна Троя.

Сейчас воды реки не золоты, они мутны, ржаво-красны, река завалена трупами и оружием. Гектор прыгает в воду и плывет, руки разгребают воду, доспехи и мертвые тела. Он стремится к другому берегу и Ахилл прыгает вниз, преследуя его.

Преграждая ему путь, со дна реки поднимается огромная фигура. Грязная вода сбегает по его мускулистым плечам, течет с черной бороды. Он выше самого высокого из смертных, и полон силы, будто ручьи по весне. Он любит Трою и ее народ. Летом они совершают для него возлияния вина и бросают в его воды венки и гирлянды цветов. И наиболее благочествым всегда был Гектор, троянский царевич.

Лицо Ахилла забрызгано кровью. — Тебе не удержать меня.

Речной бог Скамандр поднимает тяжелую дубинку, она не меньше ствола небольшого дерева. Ему не нужен клинок — один удар этой дубинки разобьет кости и перебьет хребет. У Ахилла лишь меч. Копей его уже нет, они погребены в мертвых телах.

— Это стоит твоей жизни? — спрашивает бог.

Нет. Пожалуйста. Но я лишен голоса, меня не услышат. Ахилл ступает в воды реки и поднимает меч.

Руками, что толще человеческого торса, речной бог взмахивает своим оружием. Ахилл отшатывается и затем делает кувырок, уходя от свистнувшей на возвратном ударе дубинки. Вскакивает на ноги и разит, метя в незащищенную грудь бога. Легко, почти равнодушно бог уклоняется, острие клинка проходит мимо, не задев его — никогда ранее такого еще не случалось.

Бог атакует, взмахи его дубинки заставляют Ахилл пятиться по илистому мелководью. Бог машет дубинкой как молотом — по широкой дуге. Ахиллу приходится каждый раз отпрыгивать в сторону. И илистое дно словно не засасывает его, как засасывало бы любого иного человека.

Меч Ахилла вспыхивает быстрее мысли, но ему не удается коснуться бога. Скамандр отбивает каждый удар своим мощным оружием, заставляя двигаться еще и еще быстрее. Бог стар, стар как стары первые потекшие с этих гор талые ручьи, и повидал многое. Он видел все битвы, что проходили на этой равнине, ничто не ново для него. Движения Ахилла стали медленнее, он устал отбивать удары тяжелой дубинки всего лишь полоской металла. Щепки от дубинки разлетаются во все стороны, но она толста, как ноги Скамандра, никакой надежды сломать ее. Бог улыбается, видя, что скоро человеку не станет сил даже уклониться от его ударов, не то что отбивать их. Лицо Ахилла искажено усилием и сосредоточенностью. Он сражается на пределе возможности, на самом пределе своих сил. В конце концов, он не бог.

Я вижу, как он собирается с силами, готовясь к последней отчаянной атаке. Он начинает наступать, меч нацелен богу в голову. На долю мгновения Скамандр вынужден уклониться, чтобы избежать его. Это то мгновение, которое и требуется Ахиллу. Я вижу, как его мускулы напряжены для последнего, единственного удара. Он бросается вперед.

Впервые в жизни он недостаточно быстр. Бог упреждает его удар и с яростью отбрасывает его в сторону. Ахилл дрогнул. Всего лишь на долю мгновения потерял он равновесие, я даже не замечаю этого, но бог замечает. Он бросается вперед, в ту самую долю мгновения, на которую Ахилл теряет равновесие. Дубинка описывается смертельную дугу.

Ему следовало быть внимательнее. И мне также. Эти ноги никогда не дрожат, ни разу, за все время что я его знал. Если уж что и допустит промах, то не они, не эти кости и напрягшиеся мышцы. Ахилл бросил наживку в виде человеческой ошибки, и бог заглотнул ее.

Бросившись вперед, Скамандр открылся, и меч Ахилла устремился туда. Рана расцвела в боку бога, и по водам реки снова побежали золотистые струи — сукровицы, что потекла из тела ее хозяина.

Скамандр не умрет. Но ему придется бежать прочь, изможденному и вымотанному, к горам, чтобы там, напитавшись водой от истока, восстановить силы. Он ныряет в воды реки и исчезает.

Лицо Ахилла покрыто потом, он дышит тяжело. Но не останавливается. — Гектор! — кричит он. И снова начинается охота.

Где-то боги шепчутся:

Он поразил одного из нас.

Что будет, если он нападет на город?

Трое еще не время пасть.

И я думаю — не бойтесь за Трою. Все что ему нужно — Гектор. Гектор и только Гектор. Когда Гектор умрет, он остановится.

* * *

У подножия высоких стен Трои есть роща, где растет священный кудрявый лавр. И там Гектор наконец остановился. Под сенью ветвей друг против друга стоят двое. Один, смуглый, ноги упираются в землю крепко, словно корни дерев. На нем позолоченный нагрудник и шлем, блестящие поножи. Мне они подходили вполне, но он крупнее меня и шире в плечах. У горла металл нагрудника отстает от кожи, оставляя зазор.

Лицо второго перекошено яростью почти до неузнаваемости. Одежда его все еще мокра после боя в реке. Он воздевает ясеневое древко копья.

Нет, умоляю я его. Свою собственную смерть он держит сейчас в руках, его собственная кровь прольется следом. Но он меня не слышит.

Гектор выглядит испуганным, но более бежать он не станет. — Обещай. Верни мое тело моей семье, когда убьешь меня.

— Какие могут быть договоренности меж львом и человеком? — задыхаясь от ярости, отвечает Ахилл. — Я убью тебя и сожру. — Наконечник его летящего копья в потемневшем небе сверкает как вечерняя звезда, он ударяет прямо в зазор у горла Гектора.

* * *

Ахилл возвращается в шатер, где лежит мое тело. Он весь красен, красен, ржаво-красен до самых локтей, колени, шея, словно он плавал в полостях человеческого сердца и едва-едва выплыл. Он волочет за собой тело Гектора, обвязанное кожаным ремешком за щиколотки. Аккуратно подстриженная борода троянца сейчас вся в грязи, лицо темно от крови и пыли. Его волокли за колесницей всю дорогу от троянских стен.

Цари Греции ожидают его.

Сегодня твой триумф, Ахилл, — говорит Агамемнон. — Омой тело и отдохни, а после мы будем пировать в твою честь.

— Я не стану пировать, — он проталкивается меж них, волоча за собой Гектора.

* * *

— Хокуморос, — так называет его мать своим наимягчайшим голосом. «Краткосудьбинный». — Не станешь есть?

— Знаешь ведь, что не стану.

Она касается пальцами его щеки, словно для того, чтобы смахнуть кровь.

Он отшатывается. — Прекрати, — говорит он.

Ее лицо на миг застывает, так быстро, что он не успевает заметить. Когда она заговаривает снова, голос ее жесток.

— Время вернуть тело Гектора его семье для погребения. Ты убил его и отомстил. Довольно.

— Никогда не будет довольно, — говорит он.

* * *

Впервые с моей смерти он засыпает — тревожным, зыбким сном.

Ахилл, я не могу видеть как ты скорбишь.

Он вздрагивает во сне.

Дай покоя нам обоим. Сожги и погреби меня. Я буду ждать тебя среди теней. Я буду…

Но он уже просыпается. — Патрокл! Подожди! Я здесь!

Он трясет мое тело, лежащее подле него. Когда я не отвечаю, он снова рыдает.

* * *

Он поднимается на рассвете, чтоб проволочь тело Гектора вокруг троянских стен — чтобы все видели. То же самое он делает днем и вечером. Он не замечает, что греки отворачиваются от него. Он не видит, как поджимаются неодобрительно губы, когда он проходит мимо. Как долго это будет длиться?

Фетида ждет его в шатре, прямая и высокая будто язык пламени.

— Что тебе нужно? — он швыряет тело Гектора у дверей.

На ее щеках появляется след румянца — словно следы крови на мраморе. — Ты должен прекратить это. Аполлон в гневе. Он ищет отмщения.

— Пускай, — он встает на колени, откидывает прядки волос с моего лба. Я завернут в покрывала, чтобы заглушить неприятный запах.

— Ахилл, — она бросается к нему, берет его за подбородок. — Послушай меня. Ты зашел слишком далеко. Я не смогу больше защищать тебя.

Он вырывает от нее голову и оскаливается. — Я в этом не нуждаюсь.

Ее кожа сейчас бледнее, чем я когда либо видел. — Не будь глупцом. Лишь моя сила…

— И что это означает? — обрывает он ее, резко и хрипло. — Он мертв. Может твоя сила вернуть его?

— Нет, — сказала она. — Ничто не может.

Он встает. — Думаешь, я не вижу, как ты радуешься? Ты ненавидела его, я знаю. Всегда его ненавидела! Если бы ты не пошла к Зевсу, он был бы жив!

— Он смертный, — говорит она. — А смертные умирают.

— И я смертный! — вскрикивает Ахилл. — Чего стоят божества, если они не могут этого? Чего стоишь ты?

— Я знаю, что ты смертный, — говорит она. Кладет каждое слово, словно холодный кусочек мозаики. — Знаю лучше чем кто-либо. Я слишком надолго оставила тебя на Пелионе. Это тебя сгубило. — Она указывает на разорванную его одежду, на исчерченное следами слез лицо. — Это не мой сын.

Его грудь тяжело вздымается. — Тогда кто я, матушка? Разве я не прославлен? Я убил Гектора. И кого еще? Да выстави против меня всех, я их убью!

Лицо ее искажается. — Ты ведешь себе как дитя. В свои двенадцать Пирр более мужчина, чем ты.

— Пирр, — выдыхает он.

— Он прибудет, и Троя падет. Город не взять без него, сказали Мойры. — Лицо ее сияет.

Ахилл смотрит на нее во все глаза. — Ты приведешь его сюда?

— Он — следующий Аристос Ахайон.

— Но я еще не умер.

— Все равно что умер, — слова падают как удары плети. — Знаешь, что я вынесла, чтобы сделать тебя великим? И ты уничтожил все ради этого? — она указывает на мое разлагающееся тело, лицо ее искажется от омерзения. — С меня довольно. Я ничего более не могу сделать, чтобы спасти тебя.

Ее черные глаза гаснут, словно умирающие звезды. — Я рада, что он мертв, — говорит она.

И это последнее, что она говорит ему.

Глава 32

В самый глухой час ночи, когда задремывают даже дикие псы и стихают даже совы, к шатру подошел старик. Одежда его, да и сам он, были в пыли и грязи. Плащ мокр от вод реки, что он пересек. Но глаза его, когда он заговорил, были ясны и внимательны. — Я пришел за своим сыном, — сказал он.

Царь Трои пересек шатер и преклонил колена перед Ахиллом. Склонил седую голову. — Выслушаешь ли ты мольбу отца, могучий царевич Фтии, лучший из греков?

Ахилл смотрел на плечи старика, словно в оцепенении. Плечи дрожат, на них груз прожитых лет и пережитого горя. Этот человек породил пятьдесят сыновей и потерял всех, кроме горсточки.

— Я выслушаю тебя, — сказал он.

— Благословение богов да пребудет с тобой за твою доброту, — проговорил Приам. Его прохладные руки легли на пылающую кожу Ахилла. — Я пришел в ночи с надеждой. — Непроизвольная дрожь прошила его тело — ночь прохладна, а одежды его мокры. — Прости за то, что явился перед тобой тайно и в столь жалком виде.

Эти слова словно пробудили Ахилла от дремы. — Встань с колен, — сказал он. — Позволь предложить тебе еду и питье. — Он протянул руку помочь старому царю подняться на ноги, дал сухой плащ и мягкие подушки, которые более всего любил Феникс, налил вина. Рядом с морщинистым Приамом, в сравнении с его медленными движениями Ахилл выглядел совсем юным.

— Благодарю тебя за гостеприимство, — сказал Приам. Он произнес эти слова с анатолийским выговором, медленно, но греческий его правилен. — Я слышал о твоем благородстве, и на твое благородство сейчас полагаюсь. Мы враги, но ты никогда не был известен жестокостью. Я молю тебя вернуть мне тело сына для погребения, чтоб душа его не бродила потерянно по этому миру. — Говоря, он старался не смотреть на то, что лицом вниз лежало в углу.

Ахилл неподвижно уставился в темноту меж неплотно сжатых ладоней. — С твоей стороны приход сюда потребовал немалого мужества, — произнес он. — Как ты попал в лагерь?

— Меня привела милость богов.

Ахилл взглянул на старика. — Как ты мог знать, что я тебя не убью?

— Я не знал этого, — ответил Приам.

Повисла тишина. Еда и питье стояли праздно, и ни один из двоих не прикоснулся к ним. Через тунику я заметил, как проступили у Ахилла ребра.

Взгляд Приама упал на другое мертвое тело, мое, лежащее на ложе. Несколько мгновений он колебался. — Это… твой друг?

— Филтатос, — резко ответил Ахилл. Возлюбленный. — Лучший из людей, и зверски убит он был твоим сыном.

— Сочувствую твоей потере, — молвил Приам. — И сожалею, что именно мой сын отобрал его у тебя. И все же я молю тебя о милосердии. В скорби люди должны помогать друг другу, даже если являются врагами.

— А что если я не соглашусь? — голос зазвучал жестче.

— Значит, не согласишься.

На мгновение воцарилась тишина. — И я все еще могу убить тебя, — сказал Ахилл.

Ахилл.

— Я это знаю, — голос царя оставался спокойным и бестрепетным. — Но если душа моего сына может обрести покой, это стоит моей жизни.

Глаза Ахилла наполнились слезами, он отвернулся, чтобы старик этого не заметил.

Голос же Приама был мягок. — Просить для мертвых покоя — достойное деяние. Оба мы с тобой знаем, что непогребенные так и останутся неупокоенными.

— Так и останутся, — прошептал Ахилл.

В шатре царило безмолвие и все сделалось недвижно; казалось, даже время остановило течение. Затем Ахилл встал. — Близится рассвет, и я не хочу подвергать тебя опасности по пути домой. Мои слуги подготовят тело твоего сына.

* * *

Когда все ушли, он улегся рядом со мной, лицом к моему телу. Кожа моя стала скользкой от непрерывных потоков его слез.

На следующий день он отнес меня для сожжения. Брисеида и мирмидоняне смотрели, как он кладет меня на поленницу и высекает искру. Пламя окружило меня, и я ощутил как отдаляюсь от жизни, становясь лишь легчайшим дуновением ветра. Я скользнул в темноту подземного мира, где смог обрести покой.

Он собрал мой пепел собственноручно, хотя это и женское дело. Положил его в золотую урну, красивейшую изо всех, и повернулся к смотрящим на него грекам.

— Когда я умру, я хочу, чтобы вы смешали наш прах и похоронили нас вместе.

* * *

Гектор и Сарпедон мертвы, но другие герои прибыли на их место. Анатолийская земля богата военными союзами, они тут обычны для того, чтобы отражать нападения завоевателей. Первый — Мемнон, сын розоперстой Зари, царь Эфиопии. Муж высокий, черный, в короне, движущийся во главе своего войска, черного, как и он, сверкающего чернотой. Он встал, глаза его, прищурившись, искали одного. Он прибыл ради одного человека, только лишь одного.

И этот человек вышел против него, вооруженный лишь копьем. Нагрудник его застегнут небрежно, когда-то сияющие волосы свисают грязными, слипшимися прядями. Мемнон рассмеялся. Это будет легко. Когда же он скорчился, пронзенный длинным ясеневым древком, улыбка угасла на его лице. Ахилл устало вытащил свое копье из тела.

Следующими были женщины-всадницы, обнаженные до пояса, кожа их блестела будто смазанная маслом. Волосы их были связаны сзади, в руках они сжимали копья и дротики. Резные щиты были приторочены к их седлам. Впереди всех — одна, на гнедой лошади, с развевающимися волосами, анатолийского разреза очи темны и сверкали яростью. Будто драгоценные камни беспечно плыли впереди нее и войска. Пентезилея.

На ней был плащ, и он ее подвел — позволил спешить, хоть она и кувыркнулась с лошади грациозно, словно кошка. Прянула на землю легко, и в руке сверкнуло копье, бывшее прежде прихваченным к седлу. Чуть присела, прицеливаясь. Лицо того, кто был ее целью, казалось тусклым и темным. На том, в кого направлено было ее копье, не было более доспехов, он весь на виду. И он повернулся к ней с надеждой, ожидая.

Выпад — и Ахилл уклонился с пути острия, невозможно гибкий, бесконечно быстрый. Как всегда, его мышцы подвели, выбрав жизнь вместо спасительного покоя, что несло копье. Она ударила снова, и снова он отпрыгнул в сторону, легко, будто амфибия, расслабленно и невесомо. С печальным возгласом. Он так надеялся на нее — она убила столь многих. Потому что на лошади она была так схожа с ним, грациозная и легкая. Но ей с ним не тягаться. Первый же удар швырнул ее наземь, вспахивая и вспарывая ее грудь как поле вспахивает плуг. Ее воительницы криками ярости и отчаяния провожали уходящего с поникшими плечами победителя.

Последним был юноша, почти мальчик, Троил. Его держали подальше от войны — младший сын Приама, он должен был выжить. Но смерть брата вытолкнула его из-за стен. Он был храбр и безрассуден, и не желал никого слушать. Я видел, как он вырывался из удерживавших рук старших братьев и вскакивал на колесницу. Он летел сломя голову, словно гончий пес, ищущий отмщения.

Копье тупым концом ударило в его грудь, лишь начавшую обретать мужскую ширину и разворот. Он упал, еще сжимая вожжи, и испуганные кони понесли, волоча его за собой. Копье его застучало о камни, прочерчивая бронзовым наконечником длинный след в дорожной пыли.

Наконец, он освободился и встал, весь в пыли, спина и руки ободраны и исцарапаны. И оказался лицом к лицу с мужем старше себя, с тем, что словно проклятая тень витал над полем боя, обреченно неся смерть одному за другим. Я видел, что у юноши не было ни малейшей возможности избежать смерти, я видел его горящие глаза и смело вздернутый подбородок. Наконечник вонзился в его мягкое горло, и кровь полилась словно краска, цвет ее казался мне в моей полумгле блеклым. Мальчик упал.

* * *

За стенами Трои на лук торопливо натягивали тетиву. Стрела выбрана, и ноги царевича вознесли его на башню, что возвышалась над битвой, над умершими и умирающими. Туда, где ожидал бог.

Парису нетрудно было найти свою цель. Она двигалась неспеша, будто раненый и ослабевший лев, и золотые волосы безошибочно выдавали. Парис наложил стрелу.

— Куда мне целиться? Я слышал, что он неуязвим. Кроме…

— Он человек, — сказал Аполлон. — Не бог. Попадешь в него и он умрет.

Парис прицелился. Бог коснулся пальцем оперения стрелы. Потом дунул — словно сдувал пушинки одуванчиков или пускал на воду игрушечный парусник. И стрела полетела, пряма и бесшумна, по дуге — прямо в спину Ахилла.

Ахилл услышал тихий свист ее приближения за мгновение до того, как она ударила. Чуть повернул голову, словно ища, откуда она прилетела. Закрыл глаза, ощутив, как острый наконечник проходит сквозь тугие мускулы, проталкивается между ребрами. И, наконец, вонзается в сердце. Кровь потекла между пластин доспехов, темна и густа как масло. Когда лицо его коснулось земли, Ахилл улыбнулся.

Глава 33

Морские нимфы приходят за его телом, влача за собой пенные одеяния. Они омывают его тело розовым маслом и нектаром, вплетают цветы в его золотые волосы. Мирмидоняне возводят для него костер, и вот он возложен на поленницу. Когда пламя охватывает его, нимфы рыдают. Его прекрасное тело обращается в кости и серый пепел.

Но многие не оплакивают его. Брисеида, что застыла на месте и неподвижно смотрит на костер, пока не угасают последние янтарные искорки. Фетида, натянувшаяся струной, черные волосы распущены и трепещут на ветру. Воины, цари и простые люди. Они собрались поодаль, побаиваясь чуткости нимф и подобного удару молнии взора Фетиды. Аякс с забинтованной ногой, что уже почти исцелилась, кажется ближе всех к слезам. Впрочем, может он просто думает о столь долгожданном признании его первым из воителей Греции.

Костер догорает. Если пепел не собрать сейчас, ветер развеет его, но Фетида, чьей заботой это должно быть, не двигается. Наконец Одиссей послан поговорить с нею.

Он преклоняет колена. — Богиня, яви нам свою волю. Должны ли мы собрать пепел?

Она поворачивается к нему. Невозможно понять, скорбит она или же нет.

— Соберите. Похороните его. Я сделала все, что зависело от меня.

Он склоняет голову. — Великая Фетида, твой сын желал, чтоб его пепел был помещен…

— Я знаю, чего он желал. Делайте, как пожелаете. Это более не моя забота.

* * *

Служанки посланы собрать пепел, они ссыпают его в золотую урну, где покоятся мои останки. Смогу ли я ощутить его прах, когда он смешается с моим? Я думаю о снежинках, обжигающе ледяных, что падали зимой на Пелионе на наши щеки. Тяга к нему охватывает меня, словно голод. Где-то там душа его ожидает меня, но я не могу достичь ее. Похорони нас и обозначь наши имена на могиле. Освободи нас. Его пепел смешивается с моим, но я ничего не чувствую.

* * *

Агамемнон созывает совет, чтобы решить, где построить гробницу.

— Ее нужно строить на поле, где он пал, — говорит Нестор.

Махаон качает головой. — Гораздо лучше на побережье, у агоры.

— Этого нам не хватало. Ходить мимо нее каждый день, — отзывается Диомед.

— На холме, я думаю. На валу у их лагеря, — предлагает Одиссей.

Где угодно, где угодно, где угодно.

— Я пришел занять место моего отца, — покрывает все голоса один ясный голос.

Лица всех царей обращены к пологу шатра. В проеме входа стоит юноша. Волосы его ярко-рыжего цвета, цвета сердцевины пламени; он прекрасен, но обликом холоден, как зимнее утро. И лишь глупец бы не понял, какого отца он имеет в виду. Его черты сквозят в лице юноши, и от этого на мои глаза наворачиваются слезы. Лишь подбородок его схож с материнским, острый.

— Я сын Ахилла, — возглашает он.

Цари взирают на него с изумлением. Большинство даже не знает, что у Ахилла был отпрыск. Только Одиссею достает смекалки заговорить. — Позволено ли нам будет узнать имя сына Ахилла?

— Меня зовут Неоптолем. Прозван Пирром. — Пламень. Но, кроме цвета волос, в нем ничего от пламени. — Где место моего отца?

Это место занимал Идоменей. Он поднялся. — Здесь.

Взгляд Пирра скользнул по лицу царя Крита. — Я прощаю тебе самонадеянность. Ты не знал о моем прибытии. — Он сел. — Повелитель Микен. Повелитель Спарты, — легчайший наклон головы. — Я предлагаю свою помощь вашему войску.

На лице Агамемнона смесь недоверия и неудовольствия. Он думал о том, как повел себя с Ахиллом. А заносчивость этого мальчика так странна и раздражающа.

— Ты кажешься совсем юным.

Двенадцать. Ему двенадцать.

— Я жил с богами в глубинах морских, — ответил он. — Пил нектар и вкушал их амброзию. Я прибыл, чтобы одержать победу в этой войне. Мойры сказали, что Трое не суждено пасть без моего участия.

— Что такое? — переспросил ошеломленный Агамемнон.

— Если это действительно так, мы рады твоему приходу, — сказал Менелай. — Мы говорили о гробнице твоего отца, о том, где построить ее.

— На холме, — сказал Одиссей.

Менелай кивнул. — Это достойное их место.

— Их?

Возникло небольшое замешательство. — Для твоего отца и его спутника Патрокла.

— И почему же этот человек должен быть похоронен подле названного Аристос Ахайон?

Воздух словно сгустился. Все ожидали, что же ответит Менелай.

— Таковой была воля твоего отца, царевич Неоптолем, чтобы их прах был смешан. Мы не можем похоронить их отдельно.

Пирр вздернул острый подбородок. — Рабу не место в гробнице господина. Если прах их смешан, этого, конечно, уже не изменить, но я не позволю никому преуменьшать славу моего отца. Памятник должен быть лишь ему одному.

Не позволяйте этому случиться! Не оставляйте меня здесь без него.

Цари переглядываются.

— Хорошо, — ответил Агамемнон. — Будет так, как ты говоришь.

Я лишь воздух, лишь мысль, и я ничего не могу сделать.

* * *

Чем более велик человек, тем величественнее его памятник. Камень, что вытесывают греки для его могилы, огромен, бел и устремляется высоко в небо. АХИЛЛ начертано на нем. Камень — память о нем, говорящий о том, что Ахилл жил и погиб, и все же продолжает жить в памяти.

* * *

Знамена Пирра несут знаки Скироса, земли его матери, а не Фтии. И солдаты его также со Скироса. Повинуясь долгу, Автомедон выстраивает мирмидонян и всех женщин, чтобы приветствовать его. Все следят, как он идет вдоль берега, как движутся его блестящие новыми доспехами отряды, как пламенеют его огненно-золотистые волосы на фоне голубого неба.

— Я сын Ахилла, — говорил он им. — И вы подчинены мне по праву наследования и праву рождения. Теперь вы будете верны мне. — Взгляд его останавливается на женщине, стоящей с опущенными глазами, сплетя пальцы опущенных долу рук. Он подходит к ней и приподнимает голову за подбородок.

— Как твое имя?

— Брисеида.

— Я слышал о тебе. Ты была причиной того, что мой отец прекратил сражаться.

Той же ночью он посылает за ней стражу. Они ведут ее за руки к шатру, она же, покорно опустив голову, и не пытается сопротивляться.

Полог шатра откинут и ее вталкивают внутрь. Пирр раскинулся в кресле, перебросив одну ногу через подлокотник. Ахилл тоже сидел так однажды — однако никогда у Ахилла не было таких глаз, пустых, в которых нет ничего кроме безбрежных темных океанских глубин, в которых живут лишь рыбы с бесцветной кровью.

Она преклоняет колени. — Господин.

— Мой отец оставил войско из-за тебя. Ты, должно быть, очень хорошая наложница.

Глаза Брисеиды темнее, чем когда бы то ни было. — Ты льстишь мне господин, говоря так. Но я не думаю, что он отказался сражаться именно из-за меня.

— Тогда отчего же? Каково мнение рабыни? — изящного рисунка бровь вздернута. Ужасно видеть, как он говорит с ней — словно змея, бросок которой невозможно предугадать.

— Я была военным трофеем, и Агамемнон обесчестил его, забрав меня. Это все.

— И ты не была его наложницей?

— Нет, господин.

— Довольно, — голос его резок. — Более никогда не лги мне. Ты лучшая из женщин лагеря. Ты принадлежала ему.

Ее плечи едва заметно вздрогнули. — Я бы не хотела, чтоб ты думал обо мне лучше, нежели я того заслуживаю. Я не удостоилась такого счастья.

— Отчего? Что это с тобой?

Она заколебалась. — Господин, разве ты не слышал о человеке, который погребен вместе с твоим отцом?

Лицо его разом лишилось всякого выражения. — Конечно же, я о нем не слышал. Он никто.

— Но твой отец очень любил и ценил его. И был бы счастлив знать, что их похоронили вместе. Во мне твоему отцу не было нужды.

Пирр уставился на нее.

— Господин…

— Молчать, — слово упало в тишину как удар бича. — Я покажу тебе, что значит лгать Лучшему Среди Ахейцев — Аристос Ахайон. — Он встал. — Иди сюда. — Ему двенадцать, но на этот возраст он не выглядит. У него тело взрослого мужчины.

Ее глаза расширились. — Господин, прошу прощения, что вызвала твое неудовольствие. Можешь спросить кого угодно, Феникса или Автомедона. Они подтвердят, что я не лгу.

— Я, кажется, приказал.

Она встает, руки теребят подол платья. Беги, шепчу я. Не подходи к нему. Но она подходит.

— Господин, что вам нужно от меня?

Он делает шаг к ней, глаза вспыхивают. — Все, чего я захочу.

Я не вижу, откуда появилось лезвие. Оно уже в ее руке и метит в его грудь. Но она никогда не убивала людей, она не знает, сколь сильно нужно ударить и куда удар следует направить. А он быстр, он уже успел отшатнуться. Лезвие царапает кожу, прочерчивая рваную линию, но не проникает глубоко. Он злобно толкает ее наземь. Она швыряет нож ему в лицо и бежит.

Вырывается из шатра, из рук зазевавшихся стражей, — и к берегу, и в море. За ней выскакивает Пирр в разорванной на груди тунике, заляпанной спереди его кровью. Он останавливается подле ошеломленной стражи и спокойно берет одно из их копий.

— Бросай! — торопит стражник. А она уже минует буруны.

— Погоди, — бормочет Пирр.

Ее руки взлетают над серыми волнами как сильные птичьи крылья. Из нас троих в плавании она всегда была лучшей. Она клялась, что как-то раз доплывала до Тенедоса, что в двух часах пути на корабле отсюда. Я ощущаю дикую радость, видя, как она уплывает все дальше и дальше от берега. Единственный, чье копье могло бы достичь ее, уже мертв. Она свободна.

Единственный — кроме сына этого человека.

Копье летит с берега, бесшумное и точное. Наконечник входит в ее спину, как падающий камень, что кинули в плывущий лист. Всплеск черных вод поглощает ее.

Феникс посылает людей, посылает ныряльщика найти ее тело, но тела так и не находят. Может, ее боги добрее наших и она наконец обрела покой. Я снова отдал бы жизнь за то, чтоб это было так.

* * *

Пророчество сбылось. Когда прибыл Пирр, Троя пала. Конечно, не он один стал тому причиной. Был конь, и хитроумная выдумка Одиссея, и все войско, что стояло за этим. Но именно Пирр убил Приама. И именно он отыскал жену Гектора, Андромаху, что пряталась в подвале вместе с сыном. Он вырвал ребенка из ее рук и столь сильно ударил его головой о стену, что череп разбился, словно спелый плод. Даже Агамемнон побледнел, узнав об этом.

Город опустошен, кости на его улицах высохли и потрескались. Греческие цари набрали сколь смогли золота и царственных пленниц. Быстрее, чем я в силах вообразить, лагерь свернут, собран, забиты на мясо животные, и мясо засолено впрок. Побережье голо, как кости обглоданной туши.

Я проникаю в их сны. Не уходите, умоляю я их. Дайте мне покой. Но если кто из них меня и слышит, не отвечает ни один.

Пирр пожелал принести последние жертвы на могиле отца, прежде чем отплыть. Цари собрались у могилы, и Пирр во главе их, со склонившимися у его ног царственными пленниками — Андромахой, царицей Гекубой и юной царевной Поликсеной. Он таскает их за собой, всюду устраивая себе триумф.

Калхас подводит к подножью могилы белую телку. Но едва он протягивает руку к ножу, Пирр останавливает его. — Всего одна телка. И это все? То же, что вы сделали бы и для любого другого? Мой отец был Аристос Ахайон. Он был лучший из всех вас, и его сын также доказал свое превосходство. И несмотря на это вы столь скупы.

Рука Пирра вцепилась в белое, тонкое одеяние царевны Поликсены и швырнула ее к алтарю. — Вот чего действительно заслуживает душа моего отца.

Он не сделает этого. Не посмеет.

И, словно в ответ на это, Пирр улыбается. — Ахилл удовлетворен, — говорит он и перерезает ее горло.

Я все еще ощущаю этот вкус, солоноватый металлический оттенок. Оно впитывается в траву на том месте, где мы погребены, и душит меня. Да, мертвые жаждут крови жертв — но не таких. Не таких.

* * *

Завтра греки отбывают, и я в отчаянии.

Одиссей.

Сон его неглубок, веки дрожат.

Одиссей. Слушай меня.

Он вздрагивает. Даже во сне он не вполне покоен.

Когда ты пришел к нему за помощью, я отвечал тебе. Неужто сейчас ты мне не ответишь? Ты знаешь, чем был он для меня. Ты видел это, до того, как привел нас сюда. Наш покой в твоих руках.

* * *

— Прошу прощения, что тревожу тебя в столь поздний час, царевич Пирр, — он улыбается самой приветливой из своих улыбок.

— Я не сплю, — отвечает Пирр.

— Как удачно. Немудрено, что ты успел совершить более, чем мы, все остальные.

Пирр смотрит на него, чуть сощурившись — он не уверен в том, что над ним не смеются.

— Вина? — Одиссей поднимает бурдюк.

— Пожалуй, — Пирр указывает подбородком в сторону двух кубков. — Оставь нас, — говорил он Андромахе. Пока она собирает одежду, Одиссей разливает вино.

— Что ж, ты должен быть доволен тем, что совершил здесь. Герой в тринадцать лет — немногие могут так о себе сказать.

— Никто не может, — голос холоден. — Что ты хочешь?

— Боюсь, привело к тебе редкое для меня чувство вины.

— Да?

— Завтра мы отплываем, и позади оставляем множество погибших греков. Все они похоронены как должно, и их имена остаются на могилах в память о них. Все — кроме одного. Я не больно благочестив, но мне не слишком нравится думать о блуждающих среди живых душах мертвых. Хочется, чтобы на моей совести не оставалось таких бесприютных душ.

Пирр слушает, губы его кривятся в привычном неодобрении.

— Не могу назваться другом твоего отца, как и он не был моим другом. Но я восхищался его искусством и считал его великим воином. За десять лет человека узнаешь, даже если особо не желаешь того. Могу сказать, что не верю, чтобы он желал для Патрокла забвения.

Пирр натягивается струной. — Он так и сказал?

— Он просил, чтобы их прах соединили, просил, чтобы они были погребены вместе. И думаю, мы можем сказать, что да, таковой была его воля. — Впервые я благодарен остроте его ума.

— Я его сын. И лишь я буду решать, чего на самом деле жаждет его душа.

— Для того я и пришел к тебе. У меня нет на это права. Я лишь честный человек, который ратует за благое дело.

— Разве благо — то, что слава моего отца умалится? Запятнается простолюдином?

— Патрокл не простолюдин. Он был рожден царевичем и изгнан. Он храбро сражался в нашем войске, и многие восхищались им. Он убил Сарпедона, второго после Гектора.

— В доспехах моего отца и овеянный его славой. Сам по себе он никто.

Одиссей склоняет голову. — Верно. Но слава странная вещь. Некоторые достигают ее после смерти, тогда как слава других после их смерти исчезает. Тем, что восхищает одно поколение, гнушается следующее. — Он разводит руками. — Нам не дано знать, кто преодолеет всесожжение памяти. Кто может это знать? — Он улыбается. — Возможно, когда-нибудь и я стану знаменит. Возможно, более знаменит, чем ты.

— Сомневаюсь.

Одиссей пожимает плечами. — Нам не дано знать. Мы всего лишь люди, трепещущие на ветру огоньки факела. Те, что придут следом, вознесут нас или же низвергнут, как пожелают. И Патрокл, возможно, также возвысится в грядущем.

— Этого не будет.

— Тогда это будет просто благое деяние. Деяние милосердия и благочестия. В честь твоего отца и для покоя усопшего.

— Он пятно на чести моего отца, и пятно на моей чести. Я не позволю этому случиться. — Слова Пирра резки и звучат треском ломающихся палок.

Одиссей встает, но не уходит. — У тебя есть жена? — спрашивает он.

— Конечно, нет.

— У меня есть жена. Я не видел ее уже долгие годы. Не знаю, жива ли она и не погибну ли я сам прежде, чем вернусь к ней.

Я всегда думал, что жена для Одиссея была шуткой, выдумкой. Но его голос сейчас смягчился. Каждое слово падает медленно, словно исторгаемое из самых глубин.

— Для меня утешение думать, что мы с ней будем вместе в подземном мире. Что я встречу ее вновь там, если уж не в этой жизни. Я не хотел бы быть там без нее.

— У моего отца такой жены не было, — ответил Пирр.

Одиссей взглянул в бесстрастное лицо юноши. — Я сделал что мог, — сказал он. — Пусть запомнится хотя бы то, что я пытался.

Я запомнил.

* * *

Греки отплывают, и уносят с собой мою надежду. Я не могу последовать за ними. Я привязан к этой земле, где лежит мой прах. Я обвиваюсь вокруг каменного обелиска на его могиле. Наверное, он холоден наощупь, не знаю. АХИЛЛ — так написано на нем, и более ничего. Он исчез в подземном мире, а я здесь.

* * *

Навестить его могилу приходят люди. Некоторые держатся поодаль, будто опасаются, что дух его поднимется и бросит им вызов. Другие останавливаются у подножия и рассматривают вырезанные на камне сцены из его жизни. Резьба сделана наспех, но довольно четка. Ахилл, убивающий Мемнона, убивающий Гектора, убивающий Пентезилею. И ничего, кроме смертей. Так должна выглядеть гробница Пирра. Неужели так его и запомнят?

Приходит Фетида. Я наблюдаю за ней, вижу, как увядает трава там, где она ступает. Давно я не испытывал к ней такой ненависти. Это она сотворила Пирра, и она же полюбила его больше, чем Ахилла.

Она смотрит на то, что вырезано на подножии гробницы, смерть за смертью. Тянется, словно хочет прикоснуться к ним. Этого я не могу вынести.

Фетида, говорю я.

Она отдергивает руку и исчезает.

Потом она приходит вновь. Фетида. Она не отвечает. Лишь стоит и смотрит на гробницу своего сына.

Я погребен здесь, в могиле твоего сына.

Она ничего не говорит. Ничего не делает. Она просто не слышит.

Приходит каждый день, садится на подножии гробницы, и я, кажется, ощущаю ее холод сквозь толщу земную, легкий жгучий запах соли. Мне не дано заставить ее уйти, но я могу ее ненавидеть.

Ты сказала, что Хирон его погубил. Ты богиня, ты холодна и ничего не знаешь. Это ты его погубила. Смотри, каким его теперь станут помнить. Убийца Гектора, убийца Троила. Будут помнить за то жестокое, что он сотворил в скорби.

Ее лицо словно сам камень. Неподвижно. Дни идут за днями.

Может, для богов это благо. Но разве есть слава в отбирании жизней? Мы столь легко умираем. И ты сделаешь из него еще одного Пирра? Пусть его история будет чем-то большим, чем череда смертей.

— Чем — большим? — спрашивает она.

И тут я понимаю, что не боюсь ее. Что еще она способна со мной сделать?

Возвращением тела Гектора Приаму, говорю я. Это должно вспоминаться.

Она надолго замолкает. — А еще?

Его искусство в игре на лире. Его прекрасный голос.

Она словно ждет.

Девушки. Он забирал их, чтоб им не пришлось страдать от рук других царей.

— Это сделал ты.

Почему ты не вместе с Пирром?

Что-то вспыхивает в ее глазах. — Он мертв.

Я злорадствую. Отчего? Это почти приказ говорить.

— Убит сыном Агамемнона.

За что?

Она долго не отвечает. — Он похитил его невесту и обесчестил ее.

«Все, чего я захочу», — так сказал он Брисеиде. И этого сына ты предпочла Ахиллу?

Губы ее сжимаются. — Что еще ты помнишь?

Я соткан из памяти.

— Тогда говори.

* * *

Я готов ответить отказом. Но страдание по нему сильнее моего гнева. Я хочу говорить о чем-то бессмертном, божественном. Я хочу оживить его.

Сперва это странно. Я привык оберегать его от нее, храня его лишь для себя. Но воспоминания словно талые воды, прибывают быстрее, чем я успеваю удержать их. Они приходят не словами, но словно бы снами, поднимаются как запах влажной от дождя земли. Это, говорю я. Это и это. То, как сверкали его волосы под летним солнцем. Его лицо, когда он бежал. Его глаза, во время уроков отрешенные как глаза совы. Это и это, и вот это. Столь много этих радостных мгновений толпится передо мной.

Она закрывает глаза — кожа вокруг них цвета зимнего песка. Она слушает и тоже вспоминает.

Вспоминает, как стояла на берегу, с развевающимися волосами, черными и длинными как конский хвост. Свинцово-серые волны, разбивающиеся об скалы. Затем руки смертного, грубые, оставляющие отметины на ее гладкой коже. Царапающий песок и то, как разрывает изнутри. Боги, которые привязали ее к нему.

Она вспоминает, как ощутила в себе дитя, оно было точкой света во тьме ее чрева. Повторяет про себя пророчество, что прорекли три старухи: твой сын будет более велик, чем его отец.

Другим богам удалось подслушать это. Они знали, что могучие сыновья могли сделать с отцами — Зевсовы молнии все еще пахли опаленной плотью и отцеубийством. И они отдали ее смертному, стремясь обезопасить себя от могущества этого ребенка. Смешать с человеческой сущностью, преуменьшить.

Она возлагает руки на живот, ощущая, как он плавает внутри. Ее кровь делает его таким сильным.

Но все же недостаточно сильным. «Я смертный!» — кричит он ей, и лицо его бледно и смято.

* * *

Отчего ты не идешь к нему?

— Не могу, — боль в ее голосе, будто что-то рвется. — Я не могу идти в подземный мир. — Подземный мир, с его пещерным мраком и стенающими душами, где могут ходить лишь мертвые. — Вот все, что мне осталось, — говорит она, взгляд ее останавливается на обелиске. Вечность в камне.

Я воскрешаю в памяти мальчика, которого знал. Ахилл, усмехающийся, когда фиги мелькают в его руках. Его зеленые глаза, смеющиеся и глядящие на меня. Лови, говорит он. Ахилл, четко видный в голубизне неба, свесившийся с ветки, что протянулась над рекой. Тепло его сонного дыхания на моей щеке. «Если ты должен уйти, я уйду с тобой». Мои страхи забыты в золотой бухте его объятий.

Воспоминания приходят и приходят. Она слушает, смотря на серый зернистый камень. Мы все там, богиня, смертный и юноша, который был и богом, и смертным.

* * *

Солнце садится за море, проливая свое сияние в водную гладь. Она стоит рядом, безмолвна в неверном свете заката. Лицо ее так же неясно, как и в тот день, когда я впервые увидел ее. Руки скрещены на груди, словно она сохраняет нечто потаенное только для себя.

Я рассказал ей все. Ничего не утаил, ничего не оставил из того, что помнил о нас обоих.

Мы смотрим, как свет солнца тонет в могиле западного моря.

— Я не могла сделать его богом, — говорит она. Ее ломкий голос полон скорби.

Но именно ты сотворила его.

Она долгое время ничего не отвечает, лишь сидит, и глаза ее сияют отраженным светом последних лучей умирающего солнца.

— Я сделала это, — говорит она. Сперва я не понимаю. Но потом вижу гробницу, и надпись, что сделала она на камне. АХИЛЛ, написано там. И рядом — ПАТРОКЛ.

— Иди, — произносит она. — Он ждет тебя.

* * *

Во тьме две тени тянутся друг к другу через безнадежные, тяжкие сумерки. Их руки встречаются, и свет брызжет и затопляет собой все — словно проливаются сотни золотых урн солнца.

Заметки патологоанатома или

Послесловие переводчика

Текст жив лишь пока он пишется. Выйдя из-под пера, текст застывает и остается вещью в себе, которую при каждом прочтении читатель извлекает из ее вместилища — и с каждым извлечением эта вещь предстает перед читателем немного иной. Переводчик же не только перелагатель на другой язык — он еще и очень въедливый читатель. Своего рода патологоанатом.

Причины, побудившие меня взяться за перевод «Песни об Ахилле», довольно просты — глаз зацепился за красивый кусочек, за картинку, которые автор умеет рисовать очень зримо и, я бы сказала, кинематографично. И таких красивых кусочков в тексте довольно много. К сожалению, они, на мой взгляд, служат лишь красивой отделкой довольно топорно скроенного и сшитого повествования — но об этом самом «моем взгляде» в этой небольшой статье речь пойдет лишь постольку-поскольку. В основном же пойдет речь о том, что вызвало у меня фактические вопросы и недоумения.

Итак, начнем с ГЛАВЫ 1. Мать главного героя сразу же заявлена как «дурочка» — и впоследствии мы понимаем, что это не человеческое ее качество, а скорее медицинский диагноз. Далее в тексте нам не раз намекают (скорее всего ненамеренно), что таковое качество, или же диагноз, благополучно передалось герою по наследству. А поскольку практически весь текст идет от первого лица (это ПОВ Патрокла), то читатель, читая, смотрит на события глазами персонажа. И таким образом картина мира должна преломляться сквозь наличествуемый у персонажа (ПЕРСОНАЖА, а не АВТОРА!) культурный и мировоззренческий багаж.

Вот — очень грубый пример. Допустим, у нас главный герой — дебил. По идее он и должен на все смотреть глазами дебила. А ты, автор, отнюдь не дебил, и в твоем восприятии все выглядит совсем не так, как в восприятии дебила. И вот тут, если ты пишешь ПОВ своего героя-дебила, тебе придется влезть в его шкуру, а не натягивать на него свою.

Это грубый пример, да. А если, скажете вы, оба — и герой, от лица которого ПОВ, и автор, — плюс-минус нормальные люди? Но и у нормальных людей мировосприятие бывает совершенно разным — так что автору, пишущему ПОВ, приходится сначала представить как видится мир его героем, исходя из опыта, характера героя, темперамента, а потом как бы влезть в его тело и смотреть его глазами. Опыт героя и опыт автора могут отличаться и сильно, характер героя и характер автора — точно так же могут отличаться. Это почти как актерство — влезаешь в шкуру другого.

К чему я все это пишу — да к тому, что стало мне заметно уже с первой главы «патологоанатомического чтения»: у Миллер все время «скачет» мировосприятие героя. Читая в первый раз, я думала, что это скорее положительное качество, потому как таков сложный и противоречивый характер героя, объемно выписанный автором. Но при перечитывании фича чудесным образом превратилась в баг. Проще говоря, картинка, которую мы, читатели, видим, предстает то глазами героя, то глазами автора. И Патрокл, от лица которого все повествуется, то умнеет, то вдруг катастрофически тупеет. Иногда кажется, что автор иногда забывает влезть в шкуру героя и пишет «из своих глаз». А потом спохватывается — ах батюшки, я же вроде как Патрокл! И снова пишет «изнутри Патрокла». Таким образом из греческого пацана энного века до нашей эры то и дело выглядывает правильная пацифистка-гринписовка-феминистка 21-го века и говорит «Здра-асте!» Сей мировоззренческий франкенштейн очень часто дополняется франкенштейном стилистическим. И они сопровождают читателя в течении всего повествования.

С ГЛАВЫ 8 начинаются фактологические чудеса. И начинаются они на горе Пелион, куда главные герои попадают вместе с кентавром Хироном, обучающим Ахилла.

Первым таким чудом для переводчика было появление «горного льва», который вообще-то пума и в Греции никогда не жил. А имевшийся, очевидно, в виду азиатский лев — почти вымерший сейчас подвид львов, в древности водившийся в изобилии на территориях Индии и Греции — горным не был.

Но это было только начало. В следующих главах переводчик был весьма удивлен, когда следы «зайцев, коростелей и оленей» были помещены в один ряд. Если вы не знаете — коростель это такая болотная птичка-невеличка. И как-то странно, что она оставляет настолько же заметные следы, как заяц или олень. Не говоря уже о том, что коростель в горах обычно не водится. Так что появление коростеля на Пелионе стало для переводчика загадкой.

Еще большей загадкой стало покрывание коркой льда ГОРНЫХ рек в ГРЕЦИИ. Не говоря уже о том, что горной реке для замерзания нужна гораздо более низкая температура, нежели реке равнинной, в Греции реки вообще замерзают крайне редко.

Следующее чудо встречает нас в ГЛАВЕ 12, когда Патрокл умоляет царя Пелея рассказать ему, где же Ахилл.

«Одна ладонь моя легла на его колени, а вторую я протянул к его подбородку и коснулся его. Поза мольбы. Этот жест я видел много раз, но сам никогда так не делал. Теперь я был под его защитой, он должен был чинить со мной справедливо, согласно законам богов».

Автор весьма подробно описывает позу, в которой Патрокл просит Пелея — и упоминает, что эта поза является едва не ритуальной. То есть идет речь о некоей прописанной в обычаях позе мольбы, которую использовали для того, чтобы… грубо говоря, чтобы меньше было вероятности, что откажут. Переводчик не большой знаток древнегреческих обычаев, возможно что-то такое и существовало. Но переводчика терзают очень большие сомнения, что эта поза выглядела так, как нам тут описывает автор. Потому что автор описывает что-то сродни картине Энгра «Юпитер и Фетида».*

ГЛАВА 19 встречает нас очередным чудом, а именно — в ней оказывается, что у Патрокла феноменально острое зрение. Ибо он с расстояния больше полета стрелы в разглядывает Гектора, в красках описывая подробности его телосложения и линий мускулатуры. Рассуждаем — на сколько там у нас лук стреляет? Лонгбоу вроде на 200 м, по грубой прикидке. У греков были не лонгбоу, но пусть будет 200. Рекорд по метанию копья — чуть больше 90 м, длина футбольного поля. Ахилл у нас полубог, так что берем вдвое. Итак, под 200 м расстояние. Вы с такого расстояния увидите, что некто, в одетом виде стоящий на берегу обладает выгодной мускулатурой? (Кстати, «устремленная в небеса линия спины» отдельно доставила, я даже не стала ее причесывать — Дали рыдает от зависти вместе с фикбуконяшами, любящими завернутые пассажи).

Храбрый как зайчик Патрокл, прячущийся за спиной Ахилла, но тем не менее разглядывающий подробности чужой мускулатуры, доставил отдельно.

Ну и написание АРИСТОС АХАЙОН в греческой транскрипции. Почему? Для чего? Разве герои говорят на каком-то другом языке, так что это словосочетание требуется выделять?

В ГЛАВЕ 20 греки — и Ахилл тоже — начинают производить рейды по селениям и деревням окрест Трои. И занимаются этим десять лет почти что изо дня в день.

Сколько деревень может быть в радиусе одного дня пути от большого военного лагеря? Явно же очень ограниченное количество. Но нет, Ахилл утром уезжает в набег, как бизнесмен на работу, вечером приезжает. И так много, много дней.

Ну, про пансион благородных девиц, организованный из выкупленных Ахиллом пленниц, я уже просто молчу — нет таких фейспалмов. И Патрокл тут в своем хм… репертуаре — сам сидит в лагере, но добыча «наша» и приветствуют воины «нас». «Мы пахали», в общем.

Далее, наш пацифист, тем не менее, храбрый и благородный ТМ, бросает начавшуюся так удачно карьеру преподавателя в Институте благородных девиц… — то есть я хотела сказать, благородных пленниц, — и подвизается в лагере в качестве фельдшера. И первым его триумфом на этой ниве является героическое извлечение стрелы из раны.

Нет, я не знаю, что помешало ему хотя бы прокалить в огне запачканный бог знает в чем нож прежде, чем использовать его пусть и не на самом раненом, но все же близко. И нет, я не знаю, откуда брали столько дорогой маковой вытяжки, которую использовали в качестве седатива и частичной анастезии. Зато я приблизительно догадываюсь, что и куда запихнул бы Патроклу кентавр Хирон за такую первую помощь раненому.

В ГЛАВЕ 26 несказанно удивили стражники перед шатром Агамемнона. «Стражники замечают меня слишком поздно и слишком удивлены, чтобы успеть обнажить оружие. Один попытался было схватить меня, но я вцепился ему ногтями в руку и он меня отпустил. Их лица глупо вытянулись от удивления — разве я не просто ручной кролик Ахилла? Будь я воином, они бы сражались со мной, но я не воин. И прежде, чем они опомнились и решились задержать меня, я проскользываю внутрь шатра».

Это о стражниках царя и главнокомандующего. Их, оказывается, достаточно поцарапать, чтоб они первого встречного в царский шатер пропустили. Бедняжка Агамемнон, как он еще жив при такой охране?

И замечание Агамемнона относительно Ахилла — о том, что при таком юном возрасте в нем столь много гордыни, — выглядит более чем странно. Ахиллу, на минуточку, двадцать шесть-двадцать семь лет. Это и в наше время не слишком-то юность, а уж во времена, когда четырнадцатилетний уже мог быть воином — это самая настоящая зрелость.

В ГЛАВЕ 27 поражают хронометражные выкладки. Герой и героиня должны переговорить. В весьма опасной для героя обстановке — если его поймают там, где он есть, ему придется плохо. Так что говорить надо быстро. И на фоне этого героиня втаскивает его в свой шатер, они перебрасываются пустопорожними репликами где-то минут семь-десять, она его прячет в своей постели (sic!) и только после того, как угроза приходит и уходит, они приступают к типа важному разговору. Который продолжается тоже до-олго. Л — логика.

Наконец, мы доходим до ГЛАВЫ 30, где Патрокл героически сражается в доспехах Ахилла. Справка — копьем в человека попасть непросто. С движущейся платформы — еще более непросто. И трижды более сложно копьем человека убить. По предыдущему повествованию выходит, что сражаться Патрокл не учился. Принципиально. И тем не менее Патрокл входит на колесницу и мечет копья метко аки Зевес-громовержец молнии. Если это влияние Ахилловских доспехов — то мистическую составляющую автор как-то слабо приобозначил. Так что больше это умение похоже на рояль в кустах.

Опустим дальнейшие трансформации мертвого тела Патрокла — жара, шатер, процессы гниения; что такое в слезах Ахилла, что труп — тепло, в закрытом помещении, еще и весь в слезах — стал просто скользким (как можно стать скользким от слез, отдельный вопрос), но при этом не загнил? Мы определенно многого не знаем о метаболизме полубогов. И то, как это все ощущает неупокоенный дух, в который обращается наш Патрокл, также доставляет.

Далее идут также странные вещи — наш неупокоенный дух может встретиться с Ахиллом в царстве теней только если его имя будет указано на монументе. Причем когда Фетида милостиво делает это, он даже не сразу это замечает. Хотя как дух должен, по идее, обладать определенной тонкостью восприятия.

Повторяю, это не критическая статья. Я не собираюсь касаться тут структуры, системы персонажей и их логичных — а чаще алогичных — взаимоотношений. Это лишь кратенькие замечания и наблюдения по ходу — своего рода… заметки паталоганатома, если угодно. Пожалуй, так и стоит озаглавить.

Примечания

1

Переводчик не уверен, что горные львы, они же пумы, когда-либо водились в Греции, но у автора так. Возможно, имелся в виду азиатский лев.

2

Переводчик не уверен, что горные реки в Греции способны замерзать и покрываться льдом. Но оставляет все на совести автора.

3

Переводчик не уверен, что в Греции вообще мог царить такой холод, но оставляет все на совести автора.


home | my bookshelf | | Песнь об Ахилле |     цвет текста