Book: Исчезновения



Исчезновения

Эмили Бейн Мерфи

Исчезновения

Emily Bain Murphy

THE DISAPPEARANCES

Печатается с разрешения литературных агентств The Park Literary Group и Andrew Nurnberg

Copyright © 2017 by Emily Bain Murphy

Е. Сибуль, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

В оформлении использованы материалы, предоставленные фотобанком Shutterstock, Inc.

***

Шорт-лист премии Waterstones Children’s Book Award 2018


Магия, опасность и тайны прошлого наполняют «Исчезновения». Будьте осторожны, или вы рискуете потерять себя в этом странном и загадочном мире, где вопрос «чем ты готов пожертвовать во имя любви?» приобретает совершенно новое значение. Я в восторге!

Стефани Гарбер, автор бестселлера «Карнаваль»


Амбициозный дебют… искусно сплетенный мир из загадок, волшебства и литературных аллюзий, в котором легко исчезнуть навсегда.

Booklist


Мерфи удалось создать свежий и оригинальный роман, одновременно интеллектуальный и захватывающий, который понравится любителям как сложного, так и увлекательного чтения.

VOYA

***

Посвящается Грегу, Джеймсу и Сесилии.

Вы – сердца, нарисованные на моей руке.

Отвратительно назначать цену тому немногому в жизни, на что каждый человек имеет полное право.

«Мифы, легенды и предания: история Стерлинга»

Спектакль окончился, актеры наши,

Как я уже сказал вам, были духи,

И в воздух, в воздух испарились все.

И, как видений зыбкая основа,

Все башни гордые, дворцы, палаты,

Торжественные храмы, шар земной

Со всем, что есть на нем, все испарится,

Как бестелесные комедианты, даже

Следа не оставляя.

Уильям Шекспир, «Буря» (пер. М. А. Кузмина)

Глава 1

Гарднер, Коннектикут

27 сентября 1942 года


Мне нужно что-то, принадлежавшее ей.

Внизу стоит чашка, которой она пользовалась в последний раз перед смертью. Она не допила свой кофе с цикорием тем утром, и на фарфоре остался едва заметный круг. Ее помада отпечаталась памятным красным пятном по краю. Прошло три недели, а я так и не осмелилась стереть его.

Но мне нужно выбрать не чашку. Ничто хрупкое не переживет сегодняшний день.

– Айла. – Кэсс открывает дверь моей спальни. Ее светлые волосы заплетены в косу и заколоты наверх, а большие глаза темнее, чем обычно. – Твой отец говорит, что я могу пойти с вами на железнодорожную станцию, но нужно отправляться через пять минут.

– Я буду готова, – говорю тихо, – я бы больше волновалась о Майлзе.

Она кивает и снова исчезает в коридоре. Ее шаги слышны на скрипучих досках пола, а потом дом снова возвращается к торжественной тишине, такой, что почти можно услышать, как оседает пыль. Словно мы уже его оставили.

Пять минут.

Я иду в комнату родителей.

В ней прибрались с прошлого раза, когда я была здесь, в день поминок мамы. Теперь кровать заправлена. Все цветы унесли. С ее туалетного столика убрали всю косметику и даже драгоценный стеклянный флакон духов Joy, который она всегда держала на виду, но которым редко пользовалась. Открываю ее ящички, провожу пальцами по ее украшениям, но они все запутались и слишком яркие, и я хочу оставить их там, где их оставила она. Словно она могла бы прийти в любую секунду и нацепить свои большие уродливые сережки, такие же яркие и зубчатые, как солнце.

Я поворачиваюсь к книжной полке. Ее тоже привели в порядок, но мне больше нравилось, как она выглядела раньше, с плотно засунутыми под разными углами книгами, которые в любой момент могли упасть мне на ноги.

На глаза попадается большой том в кожаном переплете, из-за его внушительного корешка все другие книги кажутся маленькими. Я раньше его никогда не видела. Опускаюсь на колени перед ним и чувствую то тонкое место в ковре, где он протерся практически до пола.

Я вытаскиваю книгу и пролистываю ее. Странички шелестят, касаясь моих пальцев, тихо и мягко, как крылышки мотыльков. Это Шекспир, сборник пьес и поэм, и почерк моей мамы повсюду, заполнивший поля и промежутки между строчками словами, написанными чернилами разных цветов. Страницы книги пожелтели, словно эта книга была у мамы давно. Интересно, где она пряталась до этого?

К задней стороне обложки приклеен конверт. На нем ничего не написано, и он не запечатан, а внутри есть записка.

– Айла! Майлз! – голос отца звучит из кухни.

– Иду! – отвечаю я.

Записка написана недавно. Я могу это определить по дрожащему почерку мамы, когда уже приближался конец. В ней написано:


Стивен! Ты найдешь то, что просил, здесь. Я всегда буду тебя любить.

Твоя Виола


Мое внимание задерживается на двух именах. Потому что первое не принадлежит моему отцу. А второе, несмотря на почерк мамы, – не ее имя. Мама была другой известной шекспировской героиней. Той, что тоже умерла рано.

Джульеттой.

– Айла! – снова зовет отец. В этот раз его голос звучит, скорее, как предупреждение.

«Оставь, – думаю я. – Шекспир тебе даже не нравится».

И, может быть, я не хочу знать, кто такой Стивен.

Кладу книгу обратно на полку и решаю, что хочу забрать чашку. Это мама, какой я ее помню, надежная и знакомая, и чашка все еще хранит ее прикосновение. Я возьму ее, даже если мне придется всю дорогу держать ее на открытых, как бабочка, ладошках.

Спешу вниз по узким ступеням, которые с каждым годом все больше и больше кренятся направо. Я нигде не жила, кроме этого дома, который мы с любовью называли Склон, и знаю, где нужно положить руку на перила, чтобы удержать равновесие, и куда ступать, чтобы ступеньки не скрипели. Когда спускаюсь до конца лестницы, различаю голос нашей соседки миссис Рейд. Она на кухне с отцом, выслушивает последние инструкции по присмотру за Склоном, пока нас не будет. Она открывает и закрывает шкафчики, и я уверена, что это она переставляла книги мамы. Может, из-за чувства вины.

– Мне жаль, Гарольд, правда, что мы не можем забрать детей, – говорит она.

Я останавливаюсь на ступенях в тени. Мне видны только ее ноги в чулках и изношенная кожа туфель, но я представляю, как она поджимает губы, а ее легкие белые волосы всегда выглядят так, словно их разметал ветер.

– Учитывая здоровье Эрла, мне думается, что мы не справимся с ними обоими.

Она имеет в виду, что взяла бы меня, но не Майлза. Она не хочет быть ответственной, когда он непременно что-то украдет или подожжет. Морщины на туфлях миссис Рейд становятся глубже, когда она переносит вес на другую ногу.

– Я думала, что кто-нибудь другой в городе точно сможет помочь, но…

– Но, к счастью, мы нашли другой вариант, – сухо отвечает отец. Потом он поворачивается, чтобы снова крикнуть, но я появляюсь перед ним до того, как он произносит мое имя.

– Я здесь, – говорю. Мои глаза переходят от чересчур нарумяненных щек миссис Рейд к ее рукам, в которых она что-то нервно вертит. Полотенце с вышитым узором из зеленых листьев… и вымытую чашку моей мамы.

Я сглатываю.

– Я кое-что забыла, – говорю, поворачиваясь, и бегу наверх по лестнице. Еще раз дотрагиваюсь до аккуратно висящих в шкафу платьев мамы, зная, что их уже уберут в кладовку, когда вернусь. Потом хватаю книгу с пьесами Шекспира и, не раздумывая, запихиваю ее в рюкзак.

***

Отец довозит нас до станции в покрытом грязью «студебекере» – он и Майлз сидят спереди, а мы с Кэсс – сзади, мой тяжелый рюкзак с книгой лежит между нами.

– Думаешь, миссис Рейд справится со Склоном, пока нас не будет? – спрашивает отец. Он улыбается мне в зеркало и протягивает руку, чтобы взлохматить волосы Майлза, но Майлз просто уставился вперед. При выезде я не позволяю себе смотреть на засыхающие георгины в маминых горшках для цветов.

Когда мы приезжаем на вокзал, там все в движении, как будто сам воздух волнуется. Постеры трепещут на стенах, голуби хлопают крыльями и что-то клюют, а белые пряди волос Кэсс выбиваются из ее косы. Утром она помогла мне уложить волосы, потому что мне всегда нравилось, как здорово она это делает, но я уже чувствую, что прическа портится. Платье липнет к ногам, а лодыжки потеют в коротеньких носках. Для позднего сентября не по сезону жарко. Мы с Кэсс заходим в тень карниза, в то время как Майлз и отец покупают билеты. Я прислоняюсь к военному плакату на стене, который предупреждает:

«Рассказывая другу, ты, возможно, рассказываешь врагу». Реклама над головой Кэсс обещает «ИСТИННО АМЕРИКАНСКИЙ сахар с энергией, кристаллизованной солнцем!».

Облака над нами завихряются как суп.

– Ты скоро вернешься, – говорит Кэсс.

– Ты напишешь, – отвечаю я.

– Я хотела бы, чтобы ты осталась со мной, – говорит она, и слезы блестят в ее глазах. Она моя самая давняя подруга, именно она забралась ко мне в кровать в день маминой смерти и заплетала мои волосы в косы, пока я не уснула. На следующее утро я поняла, что она вплела в них свою любимую небесно-голубую ленту с цветочками, ту, которую она всегда планировала надеть на наши первые школьные танцы.

– Я бы тоже хотела остаться, – говорю. Делить комнату с Кэсс и ее тремя старшими сестрами все равно лучше, чем неизвестность впереди, хотя я всегда немного побаивалась маму Кэсс.

Кэсс смотрит на чемодан у наших ног.

– Ты же не влюбишься в какого-нибудь красавчика и не останешься там?

Я сжимаю ее руку.

– Возможно, теперь Диксон Фейрвезер наконец-то поймет, что я за птица.

Она то ли смеется, то ли плачет, когда отец присоединяется к нам на платформе и смотрит на только что купленные билеты в одной руке, а в другой держит чемодан брата.

– Где Майлз? – спрашиваю, и отец поднимает воспаленный взгляд человека, который слишком долго смотрел на солнце.

– Он только что был здесь, – говорит он.

Наш поезд подъезжает, и его белый дым уплывает в небо. Медный звон колокола становится громче.

– Проверю вход, – говорю я, подхватывая сумку.

– Туалет, – говорит отец.

– Я посмотрю на лестнице, – предлагает Кэсс.

На вокзале повсюду люди, по большей части теперь, когда стольких мужчин забрали сражаться, это женщины и дети. Я прохожу сквозь вьющуюся змеей очередь и выглядываю на улицу. Жара и звон колокола поезда стоят в ушах, сердце бьется быстро и легко. Майлза нет.

Я высматриваю прокаленную медь его волос, но по пути обратно на платформу замечаю его твидовую кепку. Майлз сидит на вокзальном полу и ест растаявшее шоколадное печенье «пепперминт патти», которое он, наверное, прятал в кармане шорт.

Я хочу дернуть его за руку или, по крайней мере, вырвать сладость из его рук. Вместо этого стою и позволяю моей тени упасть на него.

– Вот это да, – говорит он невозмутимо, – ты нашла меня.

– Майлз, – шиплю, – мы тебя ищем. Почему ты убежал? – спрашиваю, хотя отчасти желаю, чтобы он ушел далеко и мы опоздали бы на поезд.

– Разуй глаза, – бормочет он, – я есть хотел.

– А ты мозги включи. Ты сеешь хаос, куда бы ни пошел.

«Ты та самая причина, по которой никто не хочет брать нас к себе», – так и хочется сказать ему, но вместо этого я помогаю брату встать. Он идет за мной, волоча ноги, обратно на платформу, к отцу и Кэсс.

– Нашла, – говорю очевидное.

Вижу, что отец не хочет кричать на Майлза в эти последние мгновения. Он смотрит на нас прищурясь и поднимает наши чемоданы. Его широкая и высокая фигура резко контрастирует с их изношенной кожей. Он уедет только завтра, в другом направлении. Самолет в Сан-Франциско. А потом к бескрайнему Тихому океану.

– Пора, – говорит он.

Я сначала обнимаю Кэсс и пытаюсь придумать идеальные слова для прощания, но отец постукивает ногой, не сводя глаз с ближайшего проводника, и каким-то образом Майлз умудрился испортить даже это.

– Ну, – говорю, вдруг оробев, – пока. – Вынимаю одну из моих лент и вкладываю Кэсс в руку.

Потом поворачиваюсь к отцу. Он побрился впервые за последние недели, и сейчас его щека такая гладкая, что мне хочется продлить это прикосновение и вдохнуть запах бадьяна и пены для бритья. Я, бывало, лежала без сна по ночам, боясь, что его тоже заберут в армию. Теперь, когда умерла мама, знаю, что он не умрет – ее смерть послужит чем-то вроде защиты для него, как некий ореол. Для меня это совершенно ясно. Поэтому я в последний раз прижимаюсь щекой к его щеке и потом отпускаю его.

– Я скоро снова увижу вас, – говорит отец. Майлз поджимает губы, но потом бросает сумку и крепко обнимает отца. – Это только временно, – уверяет папа. Он сглатывает, его голос дрожит. Он отпускает Майлза и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо: – Мой маленький эльфик.

Мы с Майлзом садимся в поезд, а Кэсс стоит прямо под окном, и слезы текут по ее щекам. Она повязала мою ленту себе в волосы. Когда носильщик загружает мой чемодан, бирка на нем поворачивается как засохший лист, и я замечаю завитки маминого почерка.

Я машу отцу, но он уже отвернулся. Теперь не осталось сомнений в том, что я снова его увижу. Это не может быть моим последним воспоминанием о нем: с опущенными плечами, под небом графитового цвета. Мое отражение мерцает и тает, пока жду, когда он повернется в последний раз, чтобы посмотреть, как мы уезжаем.

***

До Стерлинга на поезде ехать четыре часа. Я не собираюсь засыпать, но на полпути именно это и делаю. Когда резко просыпаюсь, шея болит. Мне приснился все тот же сон: яркие букеты цветов вокруг кровати мамы, она неподвижна, ее руки словно из мрамора, когда я тянусь, чтобы дотронуться до них, а потом меня до костей пронзает холод, пока не проснусь со вскриком.

На мгновение мне кажется, что мы проехали остановку, но Майлз сидит напротив меня, делая зарисовки, а за окном только поля и небо.

Я тянусь к спрятанной мочке моего шишковатого правого уха: детская успокаивающая привычка, от которой я пыталась избавиться. Вижу, что Майлз замечает это, по тому, как он ухмыляется, уставившись в свой блокнот, лежащий на коленях. Его пальцы водят по бумаге разноцветными карандашами, пока не появляется знакомое очертание надгробного камня нашей мамы с венками из радуги цветов.

Только это он и рисует в последнее время, одну и ту же картину, как и мой повторяющийся сон. Я гадаю, кто из нас остановится первым.

– Есть хочешь? – спрашиваю, разворачивая сэндвичи с арахисовым маслом, упакованные миссис Рейд, и передавая Майлзу полураздавленный сэндвич. Вагон теперь почти опустел. Мы едим молча, и, когда мне надоедает смотреть в окно, я достаю Шекспира.

Обложка плотная, в переплете бордового цвета. Я листаю страницы, размышляя, с чего бы начать. Под некоторыми строчками есть пометки ручкой, и мама написала что-то бессмысленное на полях, обвела такие слова, как «трава для духов», и написала «похоже, что это Вара»…

В пьесе «Двенадцатая ночь» пометок больше всего. Некоторые страницы загнуты, а чернила размазаны. Я снова пролистываю пьесу до конца, но в этот раз оставляю без внимания конверт. Задняя сторона обложки отделана бархатом, и кончики моих пальцев оставляют на ней следы, как на замерзшем стекле.

А потом я замечаю, что угол слегка надорван.

Бросаю взгляд на Майлза. Он поглощен рисованием ярко-желтого подсолнуха. Тогда тяну за нить обложки. Она подается, и я понимаю, что обложка пришита легкими стежками. Мое любопытство разгорается как пламя, и я ногтем распускаю стежки и смотрю за окно, чтобы не привлекать внимания Майлза. Когда обложка отходит достаточно, я прячу книгу в рюкзак, потом засовываю пальцы в отверстие.

Еще до того, как мои пальцы касаются стекла, я уже знаю: внутри что-то спрятано.



Глава 2

Я чуть расширяю отверстие, чтобы можно было двигать пальцами. Что бы ни было спрятано внутри, оно ощущается холодным и гладким.

Это бесцветный драгоценный камень, чистый, как вода, с капелькой слезы, подвешенной внутри, и оправленный в золото. Знакомый холодок из моего сна просачивается через кончики пальцев. Это кольцо мамы. Я никогда не видела, чтобы она снимала его с правой руки, и думала, что оно похоронено вместе с ней. Ее кольца были обычно испачканы грязью из сада, но это выглядит так, словно его тщательно почистили. Немного больно видеть его сейчас. Я хотела бы забрать его с собой, если бы мама предоставила мне выбор. Зачем бы она прятала его в книге и собиралась отправить какому-то незнакомцу по имени Стивен?

Надеваю кольцо с камнем на палец, но оно очень большое, поэтому держу его в ладони. Не прошло и полминуты, как Майлз заметил.

– Что это? – Он поднимает глаза от рисунка, хмурясь.

– Мамино кольцо. Она отдала его мне, – лгу и быстро расстегиваю цепочку, чтобы вместо маленькой подвески в виде сердечка повесить кольцо. Оно стучит о пуговицы платья.

– Следующая остановка ваша, – звучит резкий голос позади меня, так близко, что я подпрыгиваю. Дыхание проводника отдает запахом кофе, наполняя им воздух вокруг нас. Я не видела никаких признаков города с тех пор, как резко проснулась, а поля тянутся бесконечным полотном за окном, только иногда прерываясь фермой или сараем. Гарднер, где я выросла, – маленький городок, а здесь меня словно выкинули посреди океана. Океана выжженных солнцем золотых кукурузных стеблей.

– Финальное слово, – говорит Майлз, ставя ботинки на сиденье рядом со мной и закрывая блокнот, – давай.

Я играю застежкой пятнистой заколки. «Финальное слово» было маминой игрой, и я не уверена, что когда-либо захочу снова в нее играть. Каждый километр на этом поезде, каждая минута увозит меня все дальше от моей старой жизни. Жизни, которой я все еще хочу жить.

Незаметно ко мне приходит мысль, она звучит в голове маминым голосом: «Этот корабль уплыл, милая. Теперь тебе остается либо утонуть, либо сесть на другой».

Положит ли кто-нибудь цветы на ее могилу, пока нас не будет?

Хотя я не особо задумываюсь, ко мне внезапно приходит гениальная мысль.

– Мое финальное слово «палимпсест»[1], – говорю и с триумфом защелкиваю заколку.

Майлз откидывается назад на сиденье.

– Никогда не слышал такое слово. Ты его, скорее всего, придумала.

– Нет, не придумала. Ты знаешь выражение tabula rasa?

Он смотрит на меня непонимающе.

– Мы начинаем с чистого листа, но не оставили полностью наше прошлое.

Он жует щеку, словно пытается понять, верить ли мне.

– А твое какое? – спрашиваю сквозь шум тормозов поезда. Стеганое одеяло полей превращается в мощеные улицы центра маленького городка.

– Мое финальное слово – «покинутый», – говорит Майлз.

– Как драматично.

– Хорошо. Тогда пусть будет «авантюра». Красивый синомим для приключения.

– Хорошее слово, – признаю я. – Ты выиграл. – Это сильное финальное слово, особенно для восьмилетки – даже если бы я изначально не собиралась позволить ему выиграть. – Хватай сумку.

Брови Майлза изгибаются дугой, а потом его зеленые глаза прищуриваются.

– А что будешь делать, если я не сойду? – спрашивает он.

– Сойдешь, – говорю, поднимая его сумку вместе со своей, и притворяюсь, что они не такие тяжелые, как на самом деле.

– Никто бы не винил меня, знаешь ли, – говорит он, но двигается по проходу к дверям. – Моя мама только что умерла.

– Правильно, ведь я вообще не представляю, что это такое, – говорю и, когда Майлз останавливается на ступеньке поезда, подталкиваю его. Потом сама делаю глубокий вдох и ступаю на платформу.

Только два человека ждут в тени под навесом станции: женщина средних лет и, как мне кажется, ее сын. Помню миссис Клиффтон с похорон мамы. Она была единственным человеком не из Гарднера, поэтому выделялась среди расплывчатой вереницы скорбящих, которые приходили в тот день. Она держалась официально, когда взяла меня за руку.

– Матильда Клиффтон. Я была лучшей подругой твоей мамы с детства, – объяснила она, и я узнала ее имя.

– Мама всегда любила получать от вас письма, – сказала я ей и уже собиралась поздороваться с другим человеком, как неожиданно она меня обняла, словно не могла уйти, пока не сделает этого.

Я слышала, как она предлагала отцу помочь чем сможет. Думаю, она, вероятно, не предвидела, что я и Майлз сойдем здесь с поезда три недели спустя.

– Привет! – зовет миссис Клиффтон, делая к нам шаг. Она сменила траурное платье из черного крепа на костюм цвета сливы и шляпку в тон. Ее рыжие волосы собраны в аккуратный пучок. И она красивее, чем я помнила. Но, может, это просто из-за того, что сейчас она улыбается.

– Добро пожаловать! – говорит она. – Айла, видеть тебя здесь – все равно что вернуться назад во времени. Ты так похожа на Джульет во времена нашей юности.

– Спасибо, – говорю. Я благодарна ей за то, что она может произносить имя мамы и мы все еще способны говорить о ней. – Вы, должно быть, помните моего брата Майлза.

Майлз протягивает руку:

– Майлз Куинн, – повторяет он официально, когда миссис Клиффтон берет ее. Гель отца испарился, и чуб Майлза торчит как позабытый пучок травы.

– Добро пожаловать, Майлз. А это мой сын Уильям. Он возьмет ваши сумки, – говорит миссис Клиффтон.

– Уилл, – говорит парень, протягивая руку. На вид он примерно моего возраста. Темные волосы немножко длинноваты, и я не могу не заметить, что они прикрывают кончики его ушей. Его зубам немного тесновато во рту, а таких голубых глаз я не видела раньше ни у кого.

Он в своем роде красив, что-то среднее между неряшливым и эффектным.

– Итак, это Стерлинг? – быстро говорю, осматриваясь.

– Вообще-то, нет, – отвечает миссис Клиффтон. – До Стерлинга еще достаточно долго ехать, но это самая близкая к нам станция. – Она бросает взгляд на темнеющее небо. – Нам бы постараться обогнать дождь.

Уилл берет наши сумки у носильщика, а миссис Клиффтон ведет к «форду» с кузовом и деревянными бортами, такими гладкими, что они кажутся глазированными.

Майлз толкает меня.

– Просто чтобы ты знала, – шепчет он, – видно твое ухо.

Моя рука подлетает к кончику правого уха, но оно все еще спрятано под аккуратно уложенными волосами. По лицу Майлза расползается такая широкая улыбка, что видна маленькая щербинка между его двумя передними зубами.

– Финальное слово сейчас будет «невыносимый», – шиплю. Я игнорирую его движения бровями и забираюсь в машину.

Миссис Клиффтон открывает дверь водителя и садится за руль. Она заводит двигатель и выезжает на дорогу, склонившись вперед, ее пальцы в перчатках лежат на руле. Она особо не разговаривает, и, когда машина качается и дергается, ее губы сжимаются плотнее. Ей требуется лишь мгновение, чтобы включить дворники ветрового стекла, так как дождь начинает заливать его словно краска.

– Спасибо, что терпите меня, – говорит миссис Клиффтон, ее нога то нажимает на педаль, то отпускает ее. – Мы недавно лишились водителя и, кажется, изо всех сил пытаемся адаптироваться. – Она краснеет, будто понимает, как это должно звучать для нас. Вместо ответа я киваю.

– Мы все так надеемся, что война скоро кончится, – добавляет она.

«Это временно», – эхом звучит голос отца в моей голове.

Вес маминого кольца чувствуется на моей шее.

Машина Клиффтонов поднимает густые столбы пыли на дороге позади нас, и многие мили нам не попадаются ни водители, ни дома.

– По большей части у нас тут фермерский край, – объясняет миссис Клиффтон.

– Чем занимается мистер Клиффтон? – спрашиваю вежливо.

Мой вопрос вызывает мгновение колебания.

– Он ученый, – отвечает миссис Клиффтон. – Болел полиомиелитом в детстве, поэтому от него мало проку на ферме или на войне. – Она бросает взгляд на Уильяма. – Теперь он… ищет способы улучшить качество жизни. Посмотри вперед, дорогая, – это Стерлинг.

Я выглядываю из окна, когда мы заезжаем в город. Главная улица украшена американскими флагами. Здесь есть несколько магазинов, над всеми ними – навесы, на стекле окна маленького кафе что-то написано.

– Это магазин Фитца, – говорит Уилл, кивая на ржаво-красные кирпичи универмага.

Мы проезжаем мимо банка, магазина техники, шляпной, пекарни, пустой заправочной станции «Тексако», побитой и серой сквозь дождь. Городок похож на любой другой сонный фермерский поселок, но именно здесь выросла моя мама. Может, я все еще смогу найти здесь часть ее, как солнечный свет находит отпечаток руки на стекле.

– Наш дом чуть дальше, – говорит миссис Клиффтон, напевая себе под нос, и сворачивает на дорогу поуже. Дома и фермы разбросаны вдоль нее, как шарики, между полями и плотной стеной леса. Раскинувшееся над нами небо затянуто тяжелыми тучами. Миссис Клиффтон сворачивает с дороги, и Уилл выпрыгивает, чтобы открыть большие железные ворота. Когда он возвращается, его белая рубашка покрыта серыми пятнами дождя. Машина забирается по извилистой подъездной дорожке, и открывается вид на дом Клиффтонов.

Дом – нечто среднее между тесными и уютными уголками Склона и обширными особняками, посмотреть на которые отец однажды отвез нас на Род-Айленд. Сквозь пелену дождя в окнах первого этажа виден свет. Четыре трубы поднимаются из черепичной крыши, а комнаты находятся в отходящих от центральной части дома застекленных крыльях. Красные кирпичи светятся так, словно они теплые на ощупь. Внезапно я замечаю блеклое пятнышко на подоле своего платья и прикрываю его рукой.

– Простите, кажется, мы забыли зонтики, – говорит миссис Клиффтон, направляясь по круговой подъездной дороге к дому. – Придется пробежаться. Сначала идите вы втроем, а я – прямо за вами.

Уилл открывает дверь под раскат грома, и, хотя мы с Майлзом взбегаем по каменным ступенькам вслед за ним, платье промокает под дождем и прилипает к телу. Волосы, аккуратно уложенные Кэсс сегодня утром, теперь прилипли к щеке.

Уилл открывает тяжелую входную дверь в ярко-желтую прихожую, и я спешу внутрь. Дождевая вода стекает по моим ногам и разливается лужей по клетчатому мраморному полу. Люстра висит в двух этажах над нами, сияя словно солнце.

– Вау, – говорит Майлз, уставившись на высокий потолок.

Его ботинки скрипят по отполированному полу. По крайней мере, дождь скрыл пятно на платье.

Капельки дождя бисером покрывают лоб Уилла и стекают с его ресниц. Он протягивает руку, чтобы смахнуть их.

– Принесу полотенца, – говорит он, и к тому времени, как он возвращается с ними, миссис Клиффтон входит через парадную дверь.

Она вздрагивает, когда видит, что мы все еще стоим там, и тяжело опускает на пол наш багаж.

Я снова смотрю на лужу у своих ног и щурюсь.

Вой ветра стал пронзительнее. Дождь продолжает стучать в окна. Однако миссис Клиффтон и наши кожаные чемоданы идеально сухие.

***

Мы вытираемся и встречаемся с единственной оставшейся служанкой Клиффтонов, поваром и управляющей домом, живущей в нем, Женевьевой. Она высокая и худая как щепка, а ее волосы цвета дыма. Она предлагает крепкий, но неароматный чай. Он как угли опускается по горлу, согревая меня изнутри, когда мы идем за миссис Клиффтон осматривать дом. Я пытаюсь не сравнивать его со Склоном, но не могу не заметить, что все дверные ручки фигурные медные, в отличие от наших: круглых стеклянных. Здесь нет красивых часов дедушки, которые тикают и звенят всю ночь, не имеется и коллекции фигурок-лягушек с маленькими кусочками бумаги, засунутыми под них, чтобы они не съезжали с наклонных полок. Вместо них декоративные книги, узорчатые шторы и крошечные раскрашенные фарфоровые шкатулки, расставленные в идеально ровных витринах. В коридорах картины с изображением ваз и чаш, переполненных фруктами, а не морские карты отца или распечатанные наброски архипелагов. «По крайней мере, он увидит еще океан, когда уедет,» – думаю я. Некоторые предметы мебели выглядят так, словно ими никогда не пользовались. Но, когда мы заворачиваем за угол, миссис Клиффтон с воодушевлением показывает на деревянный стул.

– Уилл сделал его для меня, когда ему было тринадцать, – произносит она с гордостью.

– Он скорее функциональный, чем красивый, – говорит Уилл.

– Я обожаю его, – возражает миссис Клиффтон.

– Ты – моя мама, – отвечает Уилл, улыбаясь мне немного смущенно, и проводит рукой по коротким волосам на затылке. Он идет за нами, пока мы осматриваем застекленную террасу и парадный обеденный зал, а также библиотеку миссис Клиффтон, где книги покрывают все стены, их корешки ровные, как клавиши. Я изучаю старый патефон и аккуратный ряд деревянных тростей, когда Майлз протягивает руку, чтобы крутануть полуночный глобус небесного свода. Я хватаю его за запястье. На его руке все еще остатки арахисового масла.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд, а потом поворачиваюсь к миссис Клиффтон:

– У вас красивый дом, – говорю я.

– Да, – эхом повторяет Майлз и вытирает руки о край рубашки. – Спасибо, что приютили нас.

Миссис Клиффтон машет рукой.

– Ваша мама была мне как сестра, – говорит она, быстро моргает, и на секунду я боюсь, что она заплачет. Майлз напрягается рядом со мной.

– Так что ты и Майлз – члены нашей семьи, – заканчивает она и улыбается. Плечи Майлза снова расслабляются.

– Пойдем наверх? Можете уже расположиться. – Миссис Клиффтон ведет нас обратно в прихожую, где я хватаю с пола свой рюкзак, а Уилл забирает наши чемоданы.

– Айла, – весело говорит миссис Клиффтон, сопровождая нас наверх, – помнишь, как я приезжала в Гарднер? Не на похороны, а много лет назад? Ты тогда была еще очень маленькой. Вообще-то, Уильям тоже был со мной. Вы не помните, как встречались детьми?

– Нет, – отвечаю я через мгновение. Шпильки начинают тянуть волосы, и я хочу найти свою комнату и вытащить их.

– Мы с Джульет отвернулись на минутку, – говорит миссис Клиффтон, когда мы поднимаемся на второй этаж, – и в мгновение ока вы уже оба в поле, с ног до головы покрытые грязью. – Она останавливается перед первой дверью после балкона. – Мы сразу же запихнули вас в ванную.

Когда я понимаю, что это значит: мы с Уиллом видели друг друга в нижнем белье, а может, даже и без него, – стараюсь не смотреть на него. Майлз, сдавленно хихикая, делает все только хуже.

– Это правда, – говорит Уилл быстро, пытаясь взяться за наши чемоданы поудобнее. – Мы закапывали что-то, найденное в поле, какое-то сокровище. Не могу вспомнить, что это было. Может, если бы у нас был Внутренний взор, мы могли бы…

То, как он замолкает на полуслове, заставляет меня взглянуть на него и заметить странное выражение, мелькнувшее на его лице. Его мама отдернула руку от ручки двери, и в воздухе ощущается и искрится резкое напряжение, словно они ожидают от нас какой-нибудь реакции.

– Что такое Внутренний взор? – спрашивает Майлз, и миссис Клиффтон едва заметно качает головой Уиллу.

– О, что-то, о чем мы можем поговорить позже, – говорит миссис Клиффтон, толкая дверь в первую гостевую комнату. – Айла, у тебя красивое ожерелье, – продолжает она, меняя тему и приглашая нас войти. – Я помню это кольцо. Оно твоей мамы?

– Да, – отвечаю я.

– Она правда отдала его тебе? – тихо спрашивает Майлз, пока Уилл ставит мой чемодан на пол. Я киваю, и мне неловко от того, как он и миссис Клиффтон смотрят на мою шею.

– Мне она ничего не дала, – говорит Майлз, и я жду, чтобы они отвернулись, а потом прячу кольцо под ворот платья.

***

Моя комната простая и яркая, с желтыми стенами, уютная, несмотря на грозу, бьющую в окно. Здесь белая кровать с четырьмя столбиками и расшитым стеганым одеялом и сиденье у окна с видом на ветви огромного дуба. Миссис Клиффтон поставила на комод тугие бутончики столистной розы и фотографию в серебряной рамке. Юные Джульет и Матильда одеты в одинаковую школьную форму, обнимаются и смеются.

Я никогда не видела фотографии мамы в моем возрасте. Ее волосы были светлее, чем мои, каштановые, но у нее, как и у меня, серые глаза, немного широко посаженные, маленький нос и острый подбородок. Поразительно, как сильно я похожа на нее.

Я распаковываю платья и выкладываю туалетные принадлежности на молочно-белой раковине, а потом расставляю на полках томики со стихами, которые выбирала из кучи ненужных книг в углу библиотеки Гарднера на протяжении многих лет. Стивенсон, Фрост, Дикинсон, Йетс и Уайльд, все без обложек или покрытые пятнами цвета светлого чая. Пока не могу заставить себя распаковать зимнюю одежду. Может, к тому времени мы уже вернемся домой. Вместо этого раскладываю на ночном столике тупой дротик отца, мамин томик Шекспира и ленту Кэсс. Потом моюсь в фарфоровой ванне с коготками на ножках и одеваюсь к ужину. В ванной нет зеркал – странно для дома, в котором есть практически все. Интересно: не покажется ли наглостью попросить у миссис Клиффтон зеркало?

Я, как могу, укладываю волосы лишь на ощупь и направляюсь вниз на ужин.



Когда вхожу в обеденный зал, доктор Клиффтон встает со своего места у стола из красного дерева. Он – более взрослая и мягкая версия Уилла, с голубыми глазами, но не такими яркими и обрамленными проволокой очков. Я завожу вежливый, натянутый разговор: «я никогда не была так далеко на севере», «точно пойдет дождь» – за ужином, состоящим из кресс-салата, жареных персиков, жареного цыпленка и чего-то вроде тыквенного тортика, поданных Женевьевой. В нашей семье мы так не ели даже до войны и начала раздачи пайков.

– Один из плюсов жизни на ферме, – говорит доктор Клиффтон, замечая, что я смотрю на маленький кусочек свежесбитого масла. Мне хочется размазать его, такое соленое, гладкое и густое, по куску хлеба, но я притворяюсь, что не хочу масла, и передаю тарелку дальше. Майлз повторяет за мной и тоже отказывается. Мы и так слишком вторглись в жизнь Клиффтонов, чтобы есть их драгоценное масло.

Доктор Клиффтон прочищает горло.

– Ваша мама часто рассказывала о Стерлинге? – спрашивает он меня, перестав резать торт. Его нож и вилка зависли над тарелкой.

– Совсем немного, – отвечаю я. По правде говоря, она вообще едва о нем говорила. Следует долгая пауза, как будто я ответила неправильно. Какое-то время я слышу только звон столовых приборов и то, как жую.

– Однажды она мне сказала, что он ей не очень нравился, – добавляет Майлз и вскрикивает, когда я заезжаю ему пяткой по лодыжке.

Доктор Клиффтон вежливо смеется, но в этом есть что-то еще. Он отодвигает стул одновременно с оглушающим раскатом грома и говорит:

– Знаете, думаю, у меня есть как раз кое-что подходящее. – Он немного подволакивает ногу, когда выходит из комнаты, и я вспоминаю коллекцию тростей, которую заметила во время экскурсии по дому.

Доктор Клиффтон снова появляется секунду спустя, а за ним из коридора прилетают яркие ноты Гленна Миллера. Они помогают заглушить равномерный шум дождя.

– Перейдем в библиотеку? – предлагает миссис Клиффтон. – Женевьева могла бы принести нам кофе, а может, даже и мороженое.

Майлз подпрыгивает и кивает.

Я понимаю, что они все так стараются. Но у меня нет сил вести себя так же.

– Вообще-то, думаю, что пойду к себе, – говорю я.

– Долгий день, – соглашается миссис Клиффтон, кивая. Свет мигает.

Вчетвером они переходят в библиотеку доктора Клиффтона, а я поднимаюсь по лестнице в свою комнату.

– Спокойной ночи, Майлз, – кричу я с балкона, а он коротко машет, даже не взглянув на меня.

Я переодеваюсь в ночную рубашку и чищу зубы, уставившись на голую стену перед собой. Завтра попрошу зеркало.

Забираюсь в кровать, вертя в руках дротик отца. Слышу, как Уилл вызывает Майлза на партию в шашки, а потом, всего пять минут спустя, – радостное восклицание «Ура!». Майлз редко терпит поражение в играх и никогда не проигрывает в шашки.

Теперь кто-то включил Билли Холидей, ее голос усыпляющий и теплый. Мама любила ее. Я кладу дротик на ночной столик и подушкой заглушаю звуки музыки и дождя.

Впервые за три недели мне не снится мама.

Глава 3

Тем летом, когда мне было тринадцать, однажды ночью разразилась буря. Раскаты грома звучали настолько мощно, что разбудили нас всех, и Майлз кричал, пока мама не пришла к нему. Не знаю, вернулась ли она в постель после этого, но на рассвете она разбудила меня, стоя на коленях у моей кровати.

– Пойдем со мной, – сказала она, вытягивая меня из теплоты моей постели. Я ворчала, пока она не дала мне чашку горячего шоколада.

– Рассвет красивее всего после большой грозы, – сказала она. Мы натянули пальто поверх ночных рубашек, обулись в резиновые сапожки, и она вывела меня в сад.

Мама насухо вытерла полотенцем одну из скамеек из кованого железа, чтобы я могла сесть и оставаться с ней, пока она вычищала мусор, оставленный бурей. Она не солгала насчет рассвета. Он начался с нежно-розового цвета, а потом разгорелся до обжигающе-оранжевого.

– Я однажды читала про то, что дождь шел с лягушками и рыбой, – сказала она. На ней были перчатки, когда она перебирала сломанные ветви и заталкивала грязь обратно в дерн. – Это было задокументировано как настоящее происшествие. Можешь представить, каково это: идти, думая о чем-то своем, и вдруг тебе на голову падает рыба?

Она смеялась над этим, а потом внезапно замолкла и нагнулась, чтобы пододвинуть разрушенное гнездо. Я увидела белые осколки яиц у ее ног.

– Бедные птички, – сказала она, и ее настроение вмиг испортилось.

Иногда она бывала такой: бумажным журавликом, складывающимся без предупреждения. Я больше ничего не сказала, как и она. Я ненавидела изменение ее настроений и не могла определить, когда оно начнется или как долго продлится. Я просто смотрела, как она обходила лужи, и потягивала свой горячий шоколад, пока он не остыл.

– Мне жаль птичек, – сказала я, когда мы снимали обувь в прихожей, – и что ты расстроилась.

– Дело не в птичках, милая, – сказала она и заправила мои волосы за ухо: не хотела, чтобы я его прятала. – Просто это напомнило мне о ком-то, кого я знала.

– Тогда расскажи мне больше о дожде из лягушек, – попросила я, и мамино плохое настроение так же быстро ушло, как и пришло. После этого утра мы больше никогда не говорили «льет как из ведра». У нас была своя версия.

***

«Лягушки и рыба», – думаю, просыпаясь, и не сразу понимаю, где нахожусь. Я не в своей кровати. Стеганое одеяло поверх меня более жесткое, чем то, к которому я привыкла, и оно не упало на пол, а простыни не запутались в ногах. Должно быть, я спала спокойно.

Потому что мне не снился тот сон.

Сердце не бьется учащенно, только что снова разорванное на части, и из-за этого я чувствую себя легче, чем за все последние недели. Убираю покрывала, надеваю белое хлопковое платье и провожу пальцами по завиткам волос. Но мысль остается и зудит: «Разве я не должна хотеть, чтобы мне снился тот сон, пусть даже он и мучает меня, если это единственный способ снова увидеть маму?»

Когда прихожу на кухню, Женевьева передает мне чашку кофе, от которой идет пар. Я ее беру, хотя обычно не пью кофе.

– Доброе утро, – бросает она и показывает на сад: – Он там.

Майлз сидит один за столом, окруженный воздушной сдобой, джемом, кремом и ягодами. Столько еды мы оба никогда не съели бы, и я невольно думаю о рационе в нашем доме. Майлз с трудом делает паузу, запихивая еду в рот, чтобы кивнуть мне.

– Тебе тоже доброе утро, – говорю я. Воздух кажется чистым и свежим после бури. Бьюсь об заклад: сегодняшний рассвет стоил того, чтобы на него посмотреть.

Я ставлю кофе на стол, набираю еду на тарелку и показываю на кувшин с апельсиновым соком.

– Там есть перья?

Майлз закатывает глаза.

– Я не называл мякоть «перьями» с пяти лет.

Я вызывающе улыбаюсь ему и наливаю себе стакан сока. Он терпкий и густой, самый свежий из тех, что я пробовала.

– Где все? – спрашиваю.

Майлз пожимает плечами.

– Уилл в школе. Доктор Клиффтон работает. У миссис Клиффтон дела, но она сказала, что скоро вернется. Посмотри, – он кивает на что-то позади меня, – у них есть куры.

Пока я поворачиваюсь, он украдкой кладет две печеньки в салфетку и засовывает в карман.

– Не делай этого, Майлз, – говорю я. – Это неприлично.

– Не делать чего? – спрашивает он. Теперь его очередь улыбаться своей самой широкой улыбкой, в которой не хватает зубов. Иногда такая улыбка хуже, чем удар прямо по голове.

Я вздыхаю:

– Неважно.

– Миссис Клиффтон дала мне несколько новых карандашей. Собираюсь порисовать, – говорит он, машет блокнотом и бежит по садовой дорожке, обрамленной аконитом цветов драгоценных камней и пучками иссопа. Я делаю маленький глоток кофе и удивляюсь, насколько мне нравится его горечь. И как сон, немного солнца и настоящий завтрак могут сделать так, что все кажется бесконечно лучше, чем было вчера.

Когда я добираюсь до булочки с пеканом, голова Майлза появляется между оранжевыми восточными лилиями и кустом белоснежных гортензий, а потом снова исчезает. Он так близко к цветам, что они должны быть прямо у него в носу.

Ради всего святого, почему он не может вести себя просто как нормальный человек?

– Айла, – зовет он, – это странно. Здесь ничто не пахнет.

– Ладно, – говорю я и не двигаюсь с места. Это еще один из его трюков, просто чтобы заставить меня встать, когда я наслаждаюсь хорошим завтраком.

– Я не разыгрываю тебя! – зовет он. – Ни у одного цветка в саду я не почувствовал запаха. Сама понюхай.

– Ладно, – повторяю я и снова начинаю улыбаться, когда ко мне приходит мысль: – Значит ли это, что твое финальное слово – «беззапаховые»?

– Ха-ха, – говорит он, подбочениваясь, – поздравляю: помнишь, как шутить.

Я кидаюсь к нему и наклоняюсь туда, куда он показывает, ожидая вдохнуть сладкий аромат увядающего лета. Но на этот раз в любом случае он не преувеличивает. Нет даже намека на запах. Лепестки лилий словно вырезаны из кусков цветной бумаги. Я касаюсь их пальцами. На ощупь они бархатистые и кажутся живыми.

– Хм. – Я думаю снова о том, как миссис Клиффтон вошла в дом после бури, о словах, которые Уилл начал произносить. Каждая странная мелочь выглядит кусочком пазла или загадкой, которые мама всегда любила. Загадки: сводящие с ума подсказки, незаметная игра слов и еле уловимые намеки, указывающие на ответ, о котором не подумал бы ни один здравомыслящий человек.

Ненавижу загадки.

Майлз оставляет свой блокнот и карандаши на столе, а потом отправляется на задание: лично понюхать каждый цветок в саду. Я слежу за ним, накладывая на тарелку голубику и вторую липкую булочку.

– Возьму бумагу, – говорю Майлзу, – чтобы написать Кэсс. – Я пролистываю блокнот с его бесконечными цветными рисунками и вырываю чистый листок ближе к концу блокнота.

Но вместо письма начинаю список.


«Цветы без запаха – пишу я очень маленькими буквами.

Что-то, называемое Внутренним взором.

Сухие чемоданы…»


Я бросаю взгляд на голову Майлза, отливающую медью на солнце, не без беспокойства складываю секретный список и убираю его в карман.

***

– Я подумала, что мы могли бы поехать в город завтра, – миссис Клиффтон говорит мне и Майлзу за ужином тем вечером. – Купить все необходимое вам для школы.

Я принимаю корзиночку с роллами от доктора Клиффтона и прочищаю горло.

– Школа, конечно, – говорю я. – Когда мы начинаем?

– Я договорилась, что вы пойдете послезавтра.

М-м-м, быстрее, чем я ожидала.

– Я достал список книг, которые тебе понадобятся, Айла, – сказал Уилл. Он протыкает вареную морковку вилкой. – Большинство из них те же, что и в прошлом году, так что можешь взять мои.

– Спасибо, – говорю я. Его темные волосы не уложены, и их кончики начинают завиваться. Он резким движением убирает их со лба и улыбается мне. Я замечаю его кривой верхний клык и улыбаюсь в ответ.

После ужина остаюсь помочь убрать со стола.

– Как дела, Айла? – спрашивает миссис Клиффтон, когда Женевьева забирает поднос с грязными тарелками на кухню и мы остаемся одни. – Тебе что-нибудь нужно?

Я колеблюсь, теребя кольцо, спрятанное под платьем, желая попросить ее объяснить то, что я видела. Но что именно я могу сказать?

– Я не заметила зеркала наверху, – начинаю я аккуратно, – может, я смогу купить его, когда будем в городе завтра?

Она моргает несколько раз.

– Конечно. И, дорогая, я хотела с тобой кое о чем поговорить…

– Сегодня вечером играем в кункен, – объявляет Майлз, вальсируя в комнату, не обращая внимания на то, что прерывает нас. – Мы проголосовали: доктор Клиффтон, Уилл и я. Айла, в этот раз будешь играть?

– Не сегодня, – резко отвечаю. – Что вы хотели сказать, миссис Клиффтон?

Я поворачиваюсь к ней, но Майлз все еще стоит тут, и очевидно, что момент упущен.

– Давай поговорим завтра, – отвечает она. – Мы рано выедем. Хороших снов, Айла.

Я забираюсь по лестнице наверх, и раздражение на Майлза возрастает с каждой ступенькой. Закрываю дверь комнаты, падаю на пуховые подушки на кровати и разворачиваю список, начатый ранее.

«Нет зеркал», – добавляю я, беру старый дротик отца и верчу между пальцами.

Острый конец дротика погнут и затуплен. Годами я использовала его для вырезания линий на полу спальни, которые потом прятала под краем коврика. Полосы обозначали разные памятные события: например, девичьи ссоры в школе – многие из них с Кэсс и теперь уже позабыты, и одна длинная неровная черта из-за Диксона Фейервезера, парня, который мне нравился с четвертого класса. Но большинство линий появились там из-за Майлза: когда он раздражал, вел себя ужасно и все равно оставался любимцем мамы. Майлз крал и ломал вещи и скорее вызывал в нас замешательство, чем сочувствие, когда мама впервые заболела.

Когда слышу, как он громко и победно радуется кункену внизу, я напрягаюсь.

«Поздравляю, – с ожесточением вторю ему. – Вспомнил, как быть частью семьи, даже если она не твоя».

Все здесь противоположно тому, чего я ожидала: почему-то я отдалилась и дуюсь, а он отлично приспосабливается. Прижимаю палец к затупленному концу дротика и хочу оказаться в своей комнате, ощутить под пальцами вырезанные линии, словно годовые кольца деревьев, отмечающие времена жизни.

К счастью, Клиффтоны решили послушать сегодня вечером радио, а не Билли Холидей. Я открываю книгу мамы на новой пьесе и просматриваю «Бесплодные усилия любви». Изучаю обведенную ею часть.


Бирон:

Под дождь не выйдут ваши дамы из опаски,

Что смоет он с их лиц все краски.


Услышав внезапный взрыв смеха Уилла, за которым следует добродушное оханье миссис Клиффтон, отрываю взгляд от книги. Потом слышу хихиканье Майлза, высокое и легко узнаваемое, и невольно улыбаюсь. «Ему позволено смеяться, – думаю я. – И сейчас он – единственная твоя семья».

Закрываю книгу и верчу дротик в руках, гадая, не слишком ли поздно к ним присоединиться. Проглотить ли гордость и попросить принять меня в игру, вместо того чтобы слушать здесь все просачивающиеся звуки через щели чистых, без особых отметок досок пола Клиффтонов.

***

К тому времени, как спускаюсь по лестнице, они выходят из библиотеки. Притворяюсь, что шла по другой причине, коротко машу рукой и продолжаю идти.

– Надеюсь, мы не слишком шумели, – говорит миссис Клиффтон.

– Я почти ничего не слышала, – лгу. – Спокойной ночи.

Жду, пока их шаги не затихнут на лестнице, потом приоткрываю боковую дверь в сад. Воздух прохладнее, чем я думала. Смотрю наверх, ожидая увидеть над головой звезды, разбросанные как капли росы на паутине, но небо черное и бесконечное, отмеченное только яркой белой луной.

Иду по кругу садовой дорожки и ложусь на одну из скамеек, наблюдая за луной, пока железные планки не начинают врезаться в спину. Встаю, оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и склоняюсь понюхать цветы. Ни малейшего запаха, как днем.

Распрямляясь, слышу тихие голоса со второго этажа.

– Я пыталась поговорить с Айлой ранее сегодня, но недалеко продвинулась, – говорит миссис Клиффтон. Напрягаю слух.

Окно спальни доктора и миссис Клиффтон открыто достаточно широко, чтобы доносился их разговор. Ухожу из-под окна, чтобы меня не было видно, и усаживаюсь в ожидании на выступе фонтана. Притворяюсь, что рассматриваю фонтанную скульптуру. Это каменная девушка, застывшая в беге по поверхности воды.

– У нас уже осталось мало времени, – говорит доктор Клиффтон. – Не могу поверить, что они еще ничего не заметили.

– Вижу, Айла что-то подозревает, – признается миссис Клиффтон. – Может, мне надо было сразу же им сказать. Я просто не хотела пугать их после всего того, через что они прошли. Я думала, они сначала могли бы освоиться немного. Но ты прав: дольше ждать нельзя.

– Ты правда думаешь, что они ничего об этом не знают? Если Джульет скрывала все это от них, тогда дело обстоит еще сложнее, – доктор Клиффтон вздыхает. – Возможно, мы совершили ошибку…

– Малкольм, – говорит миссис Клиффтон резким голосом, – это дети Джульет. Я никогда не смогла бы простить себе, если бы не приняла их, когда им некуда было идти. Мы сказали, что попробуем, и, если не получится, то, по крайней мере, дали Гарольду время подобрать другой вариант.

Она замолкает. Я скольжу по стене и сажусь на корточки под окном, задерживая дыхание, пока снова не раздается низкий голос доктора Клиффтона.

– Хорошо, Матильда. Я согласился попробовать, мы так и сделаем. Но их пребывание здесь все снова взбаламутит в самое неподходящее время. Не хочу, чтобы они разворошили осиное гнездо.

Повисает долгая пауза, и я гадаю, закончился ли разговор. Но потом миссис Клиффтон тихо спрашивает:

– Ты действительно думаешь, что мы совершили ошибку?

– Нет, – отвечает доктор Клиффтон. – Ну, не знаю, – уточняет он. – Давай будем надеяться, что Стерлинг обойдется с ними лучше, чем с Джульет под конец.

Волосы на затылке встают дыбом. Я наклоняюсь вперед, словно хочу посмотреть на свое отражение в фонтане, и жду, когда он разъяснит сказанное.

Но ничего не вижу. Вода холодная, чистая и темная. Ни звезды, ни луна не отражаются в ней. Машу рукой над водой, но она не прозрачная, пустая, словно я исчезла.

Отшатываюсь назад и натыкаюсь на стену дома.

Что это за место?

– Джульет, должно быть, не хотела, чтобы они знали, если никогда им не рассказывала, – говорит доктор Клиффтон. Я глотаю ночной воздух и едва слышу его голос из-за громкого биения сердца. – Но теперь, когда они здесь, Стерлинг не будет долго скрывать свои секреты, прежде чем выдать их.

Глава 4

29 августа 1940 года

Набросок каштанового лесного певуна.

Птица: певун, вид певчей птицы (oscine).

Певчие птицы не рождаются с умением петь.

Они учатся, слушая родителей.


Ночью, когда я встретил Финеаса, я планировал броситься под поезд.

Но мне было тридцать три, и почему-то я сначала захотел увидеть его. Поэтому я сел на поезд и час ехал до его дома.

В действительности я отследил его адрес месяцем ранее. Даже зашел так далеко, что побывал на его улице. Но в тот раз я остался сидеть на скамейке, рисуя певчих воробьев. Наблюдал, как они взлетают, словно брызги, с земли, чтобы усесться на ветки. Как опадающие листья, только наоборот.

Возможно, что именно тогда зародились первые семена моей идеи, в те моменты, когда я сидел, наблюдая за птицами, желая иметь немного храбрости, вколоть ее себе в вены как прививку.

Но в ночь, когда Финеас и я наконец встретились, храбрость мне нужна была не настолько сильно. Я уже решил прыгнуть. И действительно мало что оставалось терять.

Поэтому я подошел к двери и постучал.

Помню эти бесконечные минуты в ожидании его ответа. Его дом приютился на остром краю скалы, и я смотрел, как океан бросается на камни внизу. Какие-то отвратительные чайки клевали, хлопали крыльями и кричали надо мной. «Чайки», – подумал я, вспоминая свою энциклопедию. Их стиль полета иногда называется «страхом».

Мои нервы напряглись, как только я услышал его скрипучие шаги. Я знал, что его реакция для меня важнее, чем я готов был признать.

И, конечно, за миг до того, как дверь открылась, я подумал о Джульет.

Он открыл дверь и покосился на меня. Выглядел он старше, чем я его себе всегда представлял. Его волосы были седы, глаза глубоко посажены и полны подозрения. Сейчас я понимаю: той ночью он, скорее всего, думал, что я полицейский или вышибала из подпольной организации, пришедший за долгом. Ведь кто еще мог бы стучать в его дверь? Неожиданный ночной визит в дом осужденного, бывшего грабителя могил?

– Здравствуйте. – Я откашлялся, чтобы голос звучал ровнее. – Вы Финеас Шоу?

Его рука крепче сжала край двери, готовая захлопнуть ее перед моим носом в любую секунду. Его кожа была задубевшей, а на суставах пальцев виднелись татуировки, которые получаешь в тюрьме.

– Что вам нужно?

– Можно войти? – спросил я.

– Нет, пока не скажете, кто вы, – ответил он, но, как только слова вылетели из его рта, я заметил проблеск узнавания в его глазах. Он понял.

– Меня зовут Стивен, – сказал я, чувствуя на языке океанскую соль. – Я ваш сын.

Когда он заколебался, я подумал, что он отправит меня прочь. Помню, как слышал гудок поезда вдалеке. Этот звук всегда означает начало путешествия или конец. И чем дольше Финеас ждал, тем больше я уверялся в том, чем он будет для меня.

Но потом он меня удивил.

Он отступил в сторону и пропустил меня в дом.

Глава 5

Той ночью мама мне снова не снилась. Но только потому, что до наступления утра я едва ли сомкнула глаза.

Мне и Майлзу надо выбираться отсюда.

С восходом солнца я вылезаю из кровати. Никак не могу забрать чемоданы, не породив сомнений, но хватаю рюкзак и запихиваю в него как можно больше всего. Напеваю себе под нос, чтобы успокоиться. Закидываю в рюкзак зубную щетку вместе с запасной одеждой. Мой тупой дротик. Поэмы Роберта Луиса Стивенсона. Все деньги, которые отец оставил нам, их более чем достаточно, чтобы добраться до Гарднера. Мы можем остановиться у Кэсс, пока не поймем, что делать дальше.

Хочу забрать том Шекспира, но он очень тяжел и непрактичен, и в последнюю минуту задерживаю на нем руку в прощании, а потом засовываю под кровать.

Я все еще не уверена, что скажу Майлзу. Стучу в его дверь.

– Хорошо позавтракай, – говорю я ему. Когда он направляется в ванную, укладываю его одежду в свой рюкзак. – И не возражаю, если в этот раз ты положишь выпечку в карман.

***

– Поедем сейчас в город? – спрашивает миссис Клиффтон, когда я появляюсь внизу лестницы, пытаясь держать переполненный рюкзак за собой. Я слишком нервничаю, чтобы завтракать, и едва могу смотреть на нее, улыбающуюся, в костюме в честь Дня военно-морских сил и белой креповой блузке, как будто все совершенно нормально. Она натягивает перчатки для вождения. – Пойдемте, – говорит она и жестом показывает Майлзу и мне следовать за ней.

Майлз ничего не замечает. Он совсем не обращает на меня внимания, расцветая под потоком вопросов миссис Клиффтон о завтраке и о том, как он спал, удобна ли его кровать, какие школьные предметы он любит, и я понимаю, как сильно ему не хватало внимания мамы. Пропасть между нами никогда не казалась больше, чем за эти последние месяцы, когда я поняла так много, а он – мне на зависть, так мало.

Когда нет дождя, миссис Клиффтон ведет машину лучше, и я могу критично разглядеть Стерлинг. Он кажется непримечательным. Лес и фермы, ухоженные, в хорошем состоянии дома, но в этот раз я замечаю, что все входные двери разных оттенков одного цвета: серо-коричневого, такого обыденного и грязноватого.

Мама всегда настаивала на том, чтобы наша входная дверь была самой яркой в городе, вишнево-красной, и папа перекрашивал ее при первых же признаках выцветания. При этой мысли я больше не могу сдерживаться: обвинения вылетают из меня.

– Миссис Клиффтон, – выпаливаю, прерывая ее на полуслове, – что-то здесь совершенно неправильно.

Ее спина выпрямляется, но она не пытается взглянуть на меня в зеркало заднего вида. В действительности оно там как будто просто для украшения. Я осознала это в тот момент, когда наклонилась вперед на выступе фонтана и не смогла увидеть свое отражение. Почему в моей ванной или в любой другой комнате дома Клиффтонов нет зеркал?

Потому что они были бы совершенно бесполезными.

Пытаюсь не дать смятению просочиться в мой голос.

– Расскажите нам о зеркалах.

– Хорошо, Айла, – говорит миссис Клиффтон успокаивающим голосом, но сжимает руль, и, когда Майлз смотрит то на нее, то на меня, я жалею, что поддалась импульсу. Может быть, то, что она прячет, настолько ужасно, что Майлзу не стоит знать. Мой страх становится сильнее.

– И скажите нам, почему цветы не пахнут, – добавляет Майлз, наклоняясь вперед.

Краска заливает лицо и шею миссис Клиффтон, совпадая с бордовым цветом ее шляпки.

– Мне очень жаль, – запинаясь, произносит она. – Я планировала сказать вам сегодня. Просто хотела, чтобы вы устроились на месте, и мы не знали… учитывая, что вы дети Джульет, – она колеблется, – повлияет ли это на вас. – Она оглядывается на нас с извинением в глазах. – Мы не говорим с посторонними о том, что происходит здесь.

– Что? – спрашивает Майлз. – Что здесь происходит?

– Мы называем это Исчезновениями.

Мимо нас проезжает машина, женщина за рулем приветственно поднимает руку и машет миссис Клиффтон. Но, когда она видит меня, ее улыбка застывает, и женщина хмурится.

Миссис Клиффтон говорит:

– Ваша мама правда никогда об этом не говорила?

Мы с Майлзом молчим.

Миссис Клиффтон вздыхает.

– Я не виню ее, в общем-то. Просто уехать и забыть все. – Она кивает на дорогу, раздумывая. – Мы никогда не знали, какой была жизнь до них. Они начались в 1907 году, когда мы родились.

Теперь она не так сильно сжимает руль, словно испытывает облегчение, оттого что секрет вышел наружу.

– Первое, что мы потеряли, – запахи. В тот день я была на Ярмарке урожая. Конечно, все туда пошли, но я была еще ребенком в то время.

Руль вращается в ее руках.

– Началось все невинно. Мы всегда поддерживали ежегодные дружеские соревнования между горожанами, чтобы увидеть, кто придумает лучший рецепт с яблоками Стерлинга: пироги и торты, сидр и желе. Понимаете, это глупо, конечно, но люди по природе могут быть склонны к соперничеству, особенно в таком маленьком городе, как этот. Все так сосредоточились на том, кого объявят победителем, что сначала никто не заметил, что что-то пошло не так. Только когда судья открыл блюда и наклонился, чтобы почувствовать аромат.

Начинают виднеться окраины города, и первой появляется станция «Тексако».

– Поначалу никто сильно не беспокоился, – продолжает она. – Конечно, мы не поняли в то время, что это значит, когда судья объявил, что запахи всех изделий словно исчезли. Про награду забыли, когда люди вышли вперед, чтобы самим убедиться в этом.

Ее голос начинает слегка дрожать.

– Возможно, они думали, что это только временно. Конечно же, никто не мог догадаться, что масштаб будет таков, что из Стерлинга исчезнут все запахи. Исчезновения повлияли на всех, молодых и старых – и на все: фрукты и цветы, духи и шампуни, даже на такое, что делает людей сентиментальными: например, запах волос ребенка или запахи, связанные с важными воспоминаниями.

Я думаю о запахах детства: жарящиеся яйца, пышное печенье с кристаллами сахара, мамин кофе с цикорием каждое утро, раскрашенная миска с лимонами на кофейном столике, исчезающий аромат папиного лосьона после бритья, когда он склонялся, чтобы поцеловать меня на ночь, даже запахи, которые я ненавидела. Как, например, вареный шпинат. Куча компоста. Подгоревшая белая рыба, запах которой надолго прилип к стенам Склона, пока мама не поклялась, что больше никогда не будет ее готовить.

– Специалисты по аносмии[2] приезжали со всей страны для исследований, – продолжает миссис Клиффтон. – Но, даже когда в Стерлинге стали понимать размах того, что произошло, никто не знал, чем это вызвано или как все возвратить. Ни к кому не вернулось обоняние, даже когда пытались покинуть город. С тех времен все дети в Стерлинге рождаются с этим. И с годами люди все больше смиряются с тем, что это навсегда.

– Это… – спрашиваю я, колеблясь, и сглатываю, – это будет чем-то постоянным для меня и Майлза?

– Не для вас, дорогая, – быстро говорит миссис Клиффтон. – Вы должны выбраться из его власти, как только покинете наши границы.

Я выдыхаю с чувством облегчения, таким сильным, что мне и стыдно, и я чувствую себя эгоисткой. Смотрю на мужчин и женщин Стерлинга. Они все кажутся такими нормальными, беззаботными, бродя по центру города с пакетами в подмышках, забегая в бакалейный магазин Фитцпатрика. Женщина в большой шляпе с полями показывает на обочину своему сыну с пухлыми ручками.

– Что произошло потом? – спрашивает Майлз.

– Настоящая паника началась позже, – говорит миссис Клиффтон. Она паркует машину. – Когда в тот же самый день через семь лет после первых Исчезновений это произошло снова. – Она выключает двигатель и смотрит на нас. – Однажды утром ваша мама и я проснулись и обнаружили, что у нас больше нет отражений. Я была всего лишь маленькой девочкой, но это было ужасно странно – пойти посмотреть на себя, только чтобы увидеть, что я исчезла. А потом, когда нам исполнилось четырнадцать, из наших красок и ручек словно вытекли все цвета. Все новое, что мы пытались раскрасить ими, получалось серым.

Я представляю свою маму девочкой, ее смятение и печаль, какие она должна была испытать, проснувшись и поняв: то, что она любила, исчезло.

– Кусочек за кусочком эти маленькие части нашей жизни, которые мы всегда считали чем-то само собой разумеющимся, стали ускользать от нас, – говорит миссис Клиффтон. – Каждые семь лет как по часам что-то теряется: запахи, отражения, цвета…

Майлз прерывает ее:

– Но почему?

– Если бы я знала, дорогой. Никто не знает.

– Но моя мама могла чувствовать запахи, – протестую я, вспоминая ее сад, ужасный запах белой рыбы.

– Да, – говорит миссис Клиффтон, в ее голосе появляется напряженность, – но эта история на потом. – Она бросает взгляд на город. – Не здесь.

Я едва могу поверить в то, что она рассказала, хотя видела это своими глазами. У меня кружится голова, и я потею, пытаясь ухватиться за разматывающуюся нить, вспомнить все, что она рассказывала о том, как росла здесь, чтобы посчитать в голове.

– Если что-то исчезает каждые семь лет… – говорю я медленно. – Сколько прошло с последнего раза?

Миссис Клиффтон машет кому-то через улицу, натягивая улыбку на лицо.

– Ну, боюсь, вы приехали как раз вовремя. – Она поправляет шляпу, не пользуясь зеркалом, и открывает дверь с искрой вызова. – Остался месяц до того, как мы выясним, что исчезнет следующим.

***

Пока Финч, портной, снимает с меня мерки для школьной формы, я онемело стою, а потом мы с Майлзом идем за миссис Клиффтон в универмаг. Пробираемся мимо ярких пятен апельсинов, рядов стеклянных бутылок и мыла без запаха, а мысли в голове так крутятся, что сначала я даже не понимаю, что за мной наблюдают. Женщина в белых перчатках и платье цвета весенней травы смотрит на нас из-за штабелей консервов «спам», когда мы выбираем Майлзу бумагу для набросков и пакет свежей картошки для Женевьевы. Как только я замечаю, что она уставилась на нас, женщина резко выпрямляется и машет миссис Клиффтон. Сумочка из крокодиловой кожи висит на сгибе ее локтя, энергично покачиваясь.

– Ю-ху-у-у! – зовет она. – Матильда! Что привело тебя сюда? – Пораженная, я крепче сжимаю мои школьные принадлежности, все еще раздумывая, не стоит ли нам с Майлзом сесть на следующий поезд и сбежать.

– Ой, это, должно быть, те дети! – Женщина кидается к нам, и я отступаю на шаг назад. – Боже мой, она точная копия Джульет, разве нет? Так великодушно с твоей стороны, Матильда, взять их к себе. Мне бы просто не хватило смелости после того, как Совет проголосовал против этого…

Миссис Клиффтон бросает на меня взгляд и резко говорит:

– Айла, Майлз, это Агата Макельрой. Она была подругой вашей мамы в юности.

Но мои мысли споткнулись, и теперь мне трудно сообразить. Какой-то совет проголосовал насчет Майлза и меня?

Проголосовал против?

– Матильда, в каком году родился этот маленький мальчик? – миссис Макельрой громко шепчет, кивая в сторону Майлза. Он бросает на меня взгляд, заходит за стеллаж со сгущенным молоком и делает вид, что задыхается. Я смотрю четко направо от него и молюсь, чтобы он прекратил представление, прежде чем кто-то заметит, но вместо этого он добавляет еще и выдуманную стрелу, попавшую в горло. Только Майлз может отреагировать на самый судьбоносный момент нашей жизни, притворяясь, что умирает посередине прохода с консервированными продуктамии.

– В четвертом, – отвечает миссис Клиффтон, и я посылаю Майлзу мой самый убийственный взгляд. Но потом что-то заставляет меня изменить ход моих мыслей.

Возможно, это из-за того, что он единственный человек в мире, который может понять, что я чувствую сегодня. Поэтому я смотрю ему прямо в глаза, делаю глубокий вдох и протыкаю сердце воображаемым кинжалом. И даже для пущего эффекта изображаю струю крови, текущую по платью.

Майлз уставился на меня.

– Финальное слово – «беспрецедентный», – шепчу я.

Он широко улыбается.

– Ты выиграла, – шепчет он в ответ.

– Матильда, не поверишь, что я слышу как глава библиотеки Общества сохранения, – теперь говорит миссис Макельрой. – Миссис Белинда Бэбкок попала в затруднительное положение на прошлой неделе. Давай просто скажем, что в этом замешаны ее знаменитые запеченные яблоки с корицей и немало рома. Если бы я была судьей на Ярмарке урожая, я бы подошла прямо к ней и потребовала, чтобы она отдала все эти оскверненные синие ленточки.

– Да? – устало спрашивает миссис Клиффтон. Когда она идет оплатить покупки, я замечаю коллекцию маленьких мешочков в глубине ее дамской сумочки.

Но миссис Макельрой не остановить.

– Ну, если она выиграла все эти голубые ленточки за свои яблоки с алкоголем, тогда мы не можем это просто терпеть. Подумай о детях.

Внимание Майлза теперь остановилось на рядах газет, и я встаю перед ним, чтобы закрыть заголовки: «Самолеты США сбили сорок два самолета и нанесли удар по двум крейсерам у Соломоновых островов: нацисты надвигаются на Сталинград».

Я представляю отца в безопасности, на корабле, и внезапно меня захлестывает волна гнева. Как он мог послать нас сюда, даже не предупредив?

Но каким-то образом я знаю, что он не мог бы.

Я сглатываю. Могла ли мама держать все это в тайне даже от него?

– Ох, Агата, я уверена, есть вполне разумное объяснение, – говорит миссис Клиффтон. – Ненавижу быть невежливой, но чувствую, как подбирается головная боль. Передавай привет Джорджу.

– Конечно. Айла, найди моего Джорджа в школе, – говорит Агата. – Матильда, надеюсь, что головная боль скоро пройдет.

Я киваю миссис Макельрой и изображаю улыбку, уверенная, что головная боль миссис Клиффтон прекратится, как только уйдет эта миссис Макельрой.

Когда мы выходим на солнечный свет с сумками с покупками, над нами звонит колокол.

– Хотя я намеревалась лучше познакомить вас с городом сегодня, – говорит миссис Клиффтон, потирая виски, – но не уверена, что хотела бы, чтобы вы узнали его так хорошо.

– Но, миссис Клиффтон, – нетерпеливо вмешивается Майлз, словно вопрос уже мучил его какое-то время, – роллы, которые мы ели вчера за ужином, – я чувствовал их запах.

– Конечно, чувствовал. И это тот момент, дорогой, – говорит она, – где история становится приятнее. – Она роется в глубинах своей сумочки и вытаскивает маленькие пухлые мешочки, которые я заметила раньше. Один сделан из кожи цвета темного шоколада, а другой – из бордового бархата.

Она протягивает их нам на ладони.

– Позвольте показать вам.

Глава 6

Миссис Клиффтон ведет нас по боковой улице и останавливается перед огромной витриной, затененной навесом. Вывеска со стрелкой указывает на «Хозтовары Блума».

– Вы могли почувствовать запах роллов прошлым вечером потому, что Женевьева добавила немного вот этого, – объясняет она, протягивая нам мешочки. – Варианты.

Она засовывает руку в мешочек шоколадного цвета. Когда она открывает ладонь, на ней тысячи крохотных кристалликов, мелких, как пыль. В зависимости от освещения они либо тусклого цвета песка, либо сияют как бриллианты.

– Я не должна делать это на людях, – говорит она, оглядываясь, украдкой. – Слишком много внимания привлекается, когда у наших гостей появляются и исчезают отражения. Хотя вы бы удивились, узнав, сколько людей не обращают внимания на мир вокруг себя. – Она смотрит на нас и улыбается. – О, ну это кажется достойным исключением.

Миссис Клиффтон показывает на витрину магазина Блума. Поверхность ее чистая, словно там даже нет стекла и мы можем протянуть руку и выбрать любой рулон шланга или какие-нибудь грабли, выставленные в ней. Потом она взмахивает рукой и осыпает стекло горстью пыли.

– Вот так, – говорит она, – и получается.

Варианты ударились о стекло как камешки, брошенные в воду, от которых бегут легкие круги по поверхности. Мое отражение вдруг появляется в созданных волнах.

Изумленная, я делаю шаг вперед. Девушка, которая смотрит на меня, четче, чем любое виденное до сих пор изображение. Я разглядываю контуры моих скул, румянец, пробивающийся на щеках, ярко-серый цвет моих широко раскрытых глаз. Удивляюсь, осознавая, что я, вообще-то, достаточно красивая.

– Варианты Зеркала, они временные: отражение останется на четверть часа, а потом снова исчезнет, – объясняет миссис Клиффтон. Она поворачивается, чтобы уйти, но я медлю, наслаждаясь длинным последним взглядом на свое отражение, гадая, когда снова увижу себя.

– Есть правила насчет того, когда можно пользоваться вариантами. Большинство из них разрешено, когда вы достигаете совершеннолетия в семнадцать и вам можно доверять их использование не совсем очевидным способом. Думаю, я уже стала плохим примером этого. Но, Айла, тебе же скоро будет семнадцать?

– Только в мае, – говорю я. Как странно, что до того времени мне нужно будет просить разрешения, чтобы увидеть свое лицо.

– Матильда Файн Клиффтон, я никогда бы!.. О чем ты думаешь?

Женщина в шляпке и маленькой вуали выскакивает из магазина хозтоваров Блума. За ней по пятам следует еще одна.

Я делаю шаг назад, пытаясь закрыть витрину. Наше отражение еще не исчезло. Оно позади и выдает нас.

– Вайолет, Клара, позвольте представить вас детям Джульет, – спокойно говорит миссис Клиффтон. – Айла, Майлз, это миссис Фогг и миссис Пэттон. – Она тянет за полочки своего пиджака, чтобы расправить ткань. – Я просто показываю им немного настоящего Стерлинга.

Миссис Фогг смотрит на нас, прищурив глаза.

– Так Совет решил их все-таки пустить? – Она переводит взгляд на миссис Клиффтон. – Матильда, это такое разочарование, что такая женщина, как ты, поступает подобным образом. Ты служишь людям примером. Надеюсь, ты не забыла об этом. Плохо уже то, что ты приняла их – и прямо перед Ярмаркой.

– Спасибо, Вайолет, – сухо говорит миссис Клиффтон, – я вполне осознаю свою ответственность за использование вариантов.

Вторая женщина, миссис Пэттон, с пронзительными глазами цвета нефрита, пытается сгладить ситуацию. На ней строгий, идеально сидящий костюм, скулы на лице резко очерчены.

– Я уверена, этого больше не произойдет, – добавляет она демонстративно. – Пожалуйста, передай наши лучшие пожелания Малкольму.

Миссис Фогг поджимает губы, но молчит.

– Ю-ху-у-у! – на другой стороне улицы из универмага выходит миссис Макельрой и яростно машет. – Вайолет! Клара!

– Ох, ради всего святого, давайте притворимся, что не увидели ее, – говорит миссис Пэттон. Они наклоняют головы и спешат прочь. Миссис Фогг слегка толкает меня, проходя мимо.

– Пойдемте домой, хорошо? – говорит нам миссис Клиффтон. – Надо же мне было столкнуться с ними, – добавляет она сконфуженно, уводя нас прочь. Ее губы сжимаются. – Уверена, я еще услышу об этом позже.

– Доктор Клиффтон разозлится? – спрашивает Майлз понимающе.

Миссис Клиффтон коротко смеется.

– Нет, дорогой. Не доктор Клиффтон. Другие люди в городе, которые слишком беспокоятся о том, чтобы это все оставалось секретом.

Пока мы едем домой, миссис Клиффтон опускает стекла окон, чтобы залетал легкий ветерок. Я откидываюсь назад на сиденье и неожиданно хочу лишь поспать.

Когда бы я ни спрашивала маму о ее детстве, она просто пожимала плечами и говорила, что рассказывать особо нечего. Она прятала это от всех нас, что означает: она была не тем человеком, которым я ее считала. В любом случае не совсем.

В каком-то смысле это почти хуже, чем тот день, когда она умерла. Я чувствую, словно падаю на стуле назад и не знаю, когда коснусь земли.

Это кажется предательством.

Мои глаза натыкаются на кончик чего-то в кремового цвета пакете для покупок. Он дрожит на ветру, и я достаю его. Жесткий кусочек бумаги грубо сложен, а буквы внутри написаны в спешке крупным жирным шрифтом с таким нажимом, что ручка практически проткнула бумагу.

Я сглатываю. Это анонимное письмо всего из четырех простых слов:


Вам здесь не рады.


Как только мы добираемся до дома Клиффтонов, я незаметно ухожу в свою комнату и разрываю записку на маленькие кусочки.

Если бы я была дома, то такое заслужило бы стать хорошей, глубокой бороздой на полу.

Глаза жжет от слез, и я выкидываю порванную бумажку в мусорное ведро. Если бы я могла показать ее Кэсс, ее рот открылся бы в идеальную букву «О», а глаза сузились бы от негодования и обиды за меня. Вместо этого я отправляюсь на поиски миссис Клиффтон. Она в столовой, наливает воду из графина в стаканы со льдом. Когда она мне улыбается, я решаю, что не расскажу ей про записку.

– Миссис Клиффтон, – говорю, нервно переплетая пальцы, – мой папа знает об Исчезновениях?

Миссис Клиффтон перестает на время наливать воду.

– Я сомневаюсь, что он знает, – говорит она и переходит к другому стакану. – Конечно, не могу быть уверена… – она колеблется, подбирая слова. – Но, когда я намекнула на то, насколько здесь все отличается, мне показалось, что он не совсем понял, о чем я. Он больше хотел убедиться в том, что о вас позаботится кто-то, кому он может доверять.

Она поправляет нож на столе.

– Пожалуйста, помни, что ты в полной безопасности здесь, Айла. – Лед двигается и хрустит в стаканах. Я снова думаю о Совете.

Пытаюсь решить, за какую ниточку ухватиться: «Почему вы здесь остаетесь? Почему мама скрывала это? Что такое Совет? И почему люди не хотят видеть нас в Стерлинге?» – когда приходит Женевьева, балансируя тарелкой с ветчиной.

– Айла, – говорит миссис Клиффтон, поднимая серебряные щипцы для льда, – я убеждена: все это поражает тебя и у тебя много вопросов. Для них будет свое время. Но сейчас можешь позвать всех на ужин?

Неохотно отправляюсь искать Майлза и Уилла. Нахожу их на улице, перекидывающих друг другу мяч. Судя по всему, Уилл вчера подстригся. Его взъерошенные волосы на затылке коротко и ровно уложены, а гель сделал их почти черными. Я останавливаюсь у окна, позволяя себе по-настоящему взглянуть на него – на его скулы, которые, как я вижу теперь, он получил от матери, четкий изгиб линии подбородка, темные длинные ресницы. Я вспыхиваю, когда он поворачивается и внезапно смотрит на окно, и стучу по стеклу, чтобы позвать их в дом. Потом склоняю голову и спешу вперед, к дубовым дверям библиотеки доктора Клиффтона.

– Доктор Клиффтон!

Дверь приоткрыта, и я стучу, прежде чем открыть ее, но, когда вхожу, понимаю, что застала его врасплох. Он резко встает и закрывает книгу, которую читал. Очки сползают вниз по его переносице.

– Айла? – спрашивает он и, могу поклясться, выглядит почти виноватым.

– Ужин готов, – сообщаю. Он улыбается, словно говоря, что я могу идти, и я понимаю, что он не последует за мной, пока не покину комнату.

Но мне удается заметить книгу, которую он читает, до того, как он спрячет ее. На корешке серебряными буквами написано: «Мифы, легенды и предания: история Стерлинга». Я умываюсь перед ужином и щиплю себя за щеки. Ничего не проясняется. Нежелание миссис Клиффтон рассказывать. То, как люди смотрели на нас в городе. Мамины секреты, даже от папы. Начинаю чувствовать, что, если хочу ответов – настоящих, – мне придется самой найти их.

Однако, когда наливаю кленовый сироп на большую желудевую тыкву, чувствую первый проблеск понимания решений мамы. Нет ничего удивительного, что она уехала столько лет назад и никогда больше не говорила о Стерлинге. Да и, учитывая все, что я до сих пор видела, что она могла бы сказать?

После ужина я сталкиваюсь с Уиллом, когда мы оба одновременно встаем, чтобы выйти из-за стола.

– Прости, – извиняюсь я, отступая назад. Наши глаза встречаются.

– Это я виноват, – говорит он. Он отходит в сторону, давая мне больше пространства, чем нужно в действительности. – Полагаю, ты присоединишься вечером к нашей игре? – спрашивает он, переминаясь с ноги на ногу. – Я не давлю на тебя. Только если сама хочешь.

Я думаю о книге, которую доктор Клиффтон пытался спрятать.

– Да, – отвечаю я Уиллу, задвигая стул, – думаю, я присоединюсь к вам сегодня.

***

Мы садимся неровным кругом в библиотеке: Уилл – в чересчур большое кожаное кресло, доктор Клиффтон – на стул «Хичкок», а Майлз – на пол. Я опускаюсь на диван, рядом с миссис Клиффтон.

– Будет здорово играть с еще одной девчонкой в комнате, – говорит миссис Клиффтон, раздавая карты, и я удивлена, понимая, что это действительно весело, хотя играю я ужасно. Меня отвлекает тот факт, что со стола доктора Клиффтона убрано все и книги нет.

Когда мы уходим спать, я слышу голос миссис Клиффтон из соседней комнаты, когда она желает Майлзу спокойной ночи.

– Майлз, – говорит она, – ты хотел меня о чем-то спросить? Желаешь поговорить о завтрашней школе или о чем-нибудь другом?

Я останавливаюсь на середине строчки Кольриджа, чтобы послушать, жалея, что не подумала сама спросить его об этом. Раньше я бы этого не сделала, но почему-то кажется, что мне стоит начать.

Он не спрашивает ее о вариантах, или об Исчезновениях, или о маме, или о войне, как не задает тысячи дугих вопросов, которые я хотела бы, чтобы он задал.

– Зубная фея приходит в Стерлинг? – спрашивает он вместо этого. – У меня шатается один зуб.

Я закатываю глаза: почти уверена, что Майлз знает, что зубной феи не существует, так же как что он собирает монетки на новый комикс «Подводник».

– Конечно, – говорит миссис Клиффтон. – Стерлинг – одно из ее любимых мест. Но ты должен сказать мне, когда зуб выпадет, чтобы я убедилась, что она знает, где его искать.

– О, хорошо, – говорит он.

– Завтра будет чудесный день, – продолжает она. – В вашей школе так много замечательных людей. Волнующе, не так ли, знать, что завтра встретишь много новых друзей?

Майлз молчит. И потом слышу, как он повторяет слова, которые мама всегда говорила нам, когда мы были маленькие. Я давно их не слышала и даже не знала, что он их помнит.

– Миссис Клиффтон, пусть ваши сны будут наполнены звездами, а не тенями, – говорит он. Теперь, когда он мне не виден, его голос словно принадлежит кому-то младше.

– Спасибо, Майлз, – произносит миссис Клиффтон так тихо, что я почти не слышу ее. – Но, боюсь, сны – это то, что ушло из Стерлинга задолго до твоего рождения.

Я закрываю глаза. Так, значит, это не совпадение, что мои кошмары прекратились, как только мы переехали в Стерлинг. Сны, даже плохие, были единственным последним способом дотянуться и коснуться мамы. И даже ее призрак был лучше, чем ничего.

***

Той ночью я жду в своей комнате, пока дом не затихнет. Моя новая форма висит в шкафу. Белая блузка, галстук и темная юбка с заглаженными складками как будто обещают: «Мы поможем тебе выглядеть так, словно твое место здесь». Я пытаюсь не смотреть на них.

Вместо этого завязываю волосы в пучок, позволяя ушам дышать в таинственности комнаты. Из всех черт, которые я не люблю, именно кусок хряща, свернутый как зерно, на кончике моего правого уха я ненавижу больше всего. Несколько месяцев мне он почти нравился, когда вдохновил папу на прозвище для меня. «Мой маленький эльф», – говорил он и брал меня на руки.

Но все кончилось одним весенним днем в восьмом классе, когда Диксон Фейервезер, парень, по которому я тайно страдала четыре года, похлопал меня по плечу на уроке. Я наклонилась к нему с тупейшей улыбкой на лице, пока он вдруг не отпрыгнул.

– Эй, что это? – спросил он, показывая пальцем. – Это бородавка? Отвратительно.

Отвратительно.

Финальное слово для меня и моего уха.

Я заплакала, только когда добралась домой, и вырезала самую глубокую линию в полу. Две недели спустя Диксон разбил собственный нос, пытаясь ударить Саймона Снида тетерболом.

В то время мы обе, Кэсс и я, плакали… от смеха.

Я стряхиваю воспоминания, решив, что прождала достаточно долго, чтобы все заснули. Самое время еще раз взглянуть на библиотеку доктора Клиффтона.

Когда открываю дверь, коридор погружен во тьму. Крадусь вниз по ступеням и проверяю кухню, просто чтобы убедиться, что никого нет. Свет выключен, и Женевьева уже давно ушла спать. Я тянусь к выключателю.

Когда свет включается, раздается скрип стула по полу, и кто-то вскакивает. Я вскрикиваю, а потом закрываю рот рукой, чтобы заглушить крик.

Это Уильям.

Он сидел за кухонным столом в темноте, перед ним на тарелке недоеденный сэндвич. Его лицо кажется более угловатым, чем при свете дня. Новая стрижка чуть-чуть коротковата, но ему идет.

Я замираю, понимая, что мои волосы все еще собраны в пучок на макушке и прикрыть ухо будет нелегко. Не говоря уже о том, что я в ночной рубашке, такой тонкой, что она едва ли скрывает мою грудь. Ты полная дура, говорю себе, не смотри вниз. И чувствую, как лицо горит. Конечно же, я не подумала надеть халат.

Тянется какое-то бесконечно долгое мгновение, и наконец Уилл прочищает горло.

– Не спится? – вежливо спрашивает он. Он уставился на пол рядом с моими ногами.

– Мне хотелось пить, – вру, потом делаю какое-то неуклюжее движение руками и скрещиваю их на груди.

– Здесь есть молоко и немного содовой, – улыбается он, кивая в сторону холодильника.

– Да, – говорю я и двигаюсь туда настолько быстро, насколько могу.

Уилл садится на стул и смущенно показывает на сэндвич на столе.

– Когда занимаюсь, обычно всегда хочу есть, даже после ужина. Только пообещай, что не расскажешь Женевьеве. – Чувствую, как его глаза останавливаются на моем покрасневшем лице, пока он снова не переводит взгляд на стену.

Он откусывает еще кусочек сэндвича.

– Хочешь присесть? – спрашивает он с набитым ртом. Я наливаю стакан молока и медлю в нерешительности. На Уилле белая футболка и голубые пижамные штаны в полоску, из-за чего я чувствую себя немного лучше.

Ставлю молоко обратно в холодильник и опускаюсь на стул напротив Уилла. Когда снова устанавливается тишина, достаточно быстро выпиваю молоко.

– Мы сегодня были в городе, – наконец говорю я. – Я встретила миссис Макельрой.

Уилл смеется, и я замечаю его слегка изогнутый клык.

– Один из ярчайших бриллиантов Стерлинга, – говорит он.

– И твоя мама показала мне варианты Зеркала.

– А, да, варианты. – Он глубоко вздыхает. – Так теперь ты знаешь?

– Думаю, – говорю, – что здесь еще много такого, чего я не знаю. – Я колеблюсь. – У Стерлинга есть Совет?

– Да. Он принимает решения в интересах города, управляет вариантами, планирует события в городе. Мой отец – член Совета.

– И они… должны были проголосовать, чтобы пустить нас?

Уилл катает по тарелке крошки сэндвича и не смотрит на меня.

– Слушай, – наконец говорит он, а взгляд его голубых ясных глаз и что-то в голосе заставляет меня задержать дыхание, – здесь есть люди, которые… не всегда хорошо относились к твоей маме, – говорит он. – Попытайся не обращать на это внимания. Мама говорит, что она была прекрасным человеком.

Это не должно было шокировать меня, только не после записки из города, но почему-то это так.

– О, – говорю я. – Ну, я это знаю. Знаю, какой она была.

Но так ли это?

– Если кто-то что-нибудь скажет, можешь обратиться ко мне, – предлагает он.

– Почему… – Мой голос обрывается и предает меня. Я прочищаю горло. – Почему она им не нравилась?

Крошки от сэндвича разбросаны между нами как созвездия. Уилл проводит пальцами по краю тарелки.

– Я слышал, что она отличалась от других. Ты должна понять, что люди здесь делают все возможное, чтобы доказать их непричастность к Исчезновениям. Но твоя мать… оказалась единственной, кому удалось покинуть это место и освободиться, – говорит он. – Она выбралась и ни разу не оглянулась. Думаю, это оставило неприятный привкус во рту некоторых людей.

Я, жуя нижнюю губу, обдумываю его слова. Моя мама была единственной?

– И, может… – он мнется, – из-за этого они относились к ней немного с подозрением.

Он неловко встает и относит тарелку к раковине.

– Я завтра ухожу на занятия рано, – говорит он. – Но, наверное, увидимся в коридоре.

Дойдя до двери, он оборачивается.

– Просто помни, что это и твое место. – Он потирает руками затылок и смотрит на меня так, словно пытается убедиться, что я не слишком расстроилась. – Они даже в школу тебя не пустили бы, если бы ты не была дочкой Джульет и уже не имела с нами какую-то связь.

Я заставляю себя кивнуть.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отвечает он и оставляет меня смотреть на глубокую линию на кухонном столе, которую как шрам оставил один из ножей Жозефины.

***

Когда я впервые увидела сотни книг на стенах библиотеки мистера Клиффтона, она мне понравилась, но теперь я борюсь с желанием закричать и скинуть каждую из этих книг с полки. Я роюсь среди них, пытаясь найти в темноте корешок нужной, пока усталость не одолевает меня. Наконец признаю, что, если бы доктор Клиффтон хотел спрятать книгу в первую очередь, он бы не оставил ее просто где-то на виду.

Но я найду ее. Буду продолжать возвращаться и искать, пока не обнаружу. Потому что, как мама всегда говорила со смесью гордости и смущения, я унаследовала все свое упрямство от нее.

Возвращаюсь в комнату. Мамин Шекспир лежит там, где я его и оставила, на ночном столике. Беру его в руки и открываю на коленях как одеяло, провожу пальцами по пометкам, которые мама оставила на страницах. Я открыла на «Все хорошо, что хорошо кончается». Читаю слова, которые она обвела ручкой:

Презренный мальчик, недостойный

Такого дара, ты посмел отвергнуть

Мою любовь и милость, но тебе

Не может даже сниться.

Снова читаю, сузив глаза.

Эти строки просто поразили ее, потому что напомнили о Стерлинге? Или они должны быть ответами? Каким-то посланием? Одной из ее любимых загадок?

Закрываю книгу и оставляю на подушке рядом с собой, чтобы смогла спать, ощущая ее вес. Потом роюсь в своем рюкзаке в поисках ручки. Заметив мамины пометки на страницах, понимаю, что почти забыла нашу традицию. Ночью перед первым днем школы она всегда рисовала маленькое сердечко на внутренней стороне моей руки, прямо у сгиба локтя, где почти никто не мог его увидеть, но я замечала его на протяжении дня, словно это тайное любовное послание.

Снимаю колпачок с ручки. Мои пальцы подрагивают, рисуя линию, и чернила серые, но, когда смотрю на окончательный результат, я довольна. Это не должно быть еще чем-то, что умрет вместе с ней.

Пробираюсь в комнату Майлза, беру его мягкую руку в свою и рисую сердечко, похожее на мое. Он лишь слегка шевелится, когда чернила касаются его кожи.

Надеюсь, что, когда завтра проснется и обнаружит это сердечко, он подумает, что мама вернулась, чтобы оставить последний знак, поцелуй на его теле, и показать, как сильно она его любила. Надеюсь, это поможет ему запомнить Джульет Каммингс Куинн, которая жила, двигалась и дышала в наших жизнях.

Это вызов и обещание, которое я даю ему и себе.

Я узнаю, что действительно здесь произошло, и воспользуюсь этим, чтобы очистить имя моей мамы.

Глава 7

29 августа 1940 года

Птицы: великолепный чернокрылый фрегат.

Раздвоенный хвост.

Может непрерывно оставаться в воздухе больше недели.

Вынуждает других птиц отрыгнуть еду и потом крадет ее для себя.


Дом Финеаса – страннейшее сочетание стерильности и разрушения – похож на самого Финеаса. Волосы его растрепаны, а в щетине блестит седина. Зубы желты от табака, на пальцах татуировки, поэтому кажется, что они постоянно покрыты грязью. Но ногти чистые и розовые.

В тот вечер нашей встречи, когда он приглашает меня войти, я остаюсь на ужин. Мы обходим стороной все важные вопросы, пока он ложкой накладывает красное тушеное мясо в две ослепительно-белые, треснутые и со сколами миски.

– Пахнет вкусно, – говорю, когда он ставит жаркое передо мной. Не знаю, почему так говорю: это наглая ложь. Я вообще не могу почувствовать запах. Может, просто привычка или нервы.

– Так с тобой все было хорошо? – спрашивает он угрюмо, и я борюсь с желанием рассмеяться. Я посылал ему несколько писем в тюрьму, пока не понял, что на них не отвечают. Конечно же, он помнит, что я провел большую часть своего детства в инвалидном кресле.

Я не рассказываю ему об одиночестве, о том, как плохо все закончилось у нас с Джульет или как планировал покончить с собой позже, сегодня вечером. Я скольжу по краю линии, отвечая прохладным «Я все еще здесь».

Потом опускаю ложку и с ужасом смотрю, как она падает и забрызгивает красным скатерть. Финеас вскакивает, а я сижу и мучаюсь, пока он несколько минут трет пятно, словно на скатерти кровь.

– Прости, – говорю сухо, а он лишь машет рукой. Но я замечаю, какой чистый этот дом. Пустой и стерильный, как будто он моет его каждый день с отбеливателем.

– За что ты попал в тюрьму? – спрашиваю вдруг, когда он возвращается на место.

Он делает паузу.

– Кража, – говорит он. И частично это правда.

– Когда ты вышел?

– Двадцать пять лет назад.

– И так и не вернулся. – Я имел в виду «Ко мне ты так и не вернулся».

Он ворчит и выскребывет прилипшие остатки жаркого с внутренней части миски.

– А что насчет… – он замолкает. Знаю, о ком спрашивает, но не хочу рассказывать эту длинную, ужасную историю. Не сейчас. Поэтому пожимаю плечами и качаю головой, и он больше ее не упоминает.

Остальная часть ужина наполнена пристальными взглядами и болезненным молчанием. Это, думаю, кульминация, книжный конец моей жизни. Но когда он отводит меня к двери, то дает мне номер телефона, написанный на кусочке бумаги.

– Мне нужна помощь с разной работой, – быстро говорит он. – Может, у тебя получится еще прийти.

Позже, на платформе, когда поезд несется ко мне, я смотрю вниз, на пропасть путей подо мной, и качаюсь с пятки на носок. Я не написал последней записки: некому ее оставить. Но нащупываю в кармане клочок бумаги.

Мои пальцы сжимаются вокруг отцовской записки. Когда поезд уже почти рядом со мной, благополучно отступаю назад, в ясную, беззвездную ночь.

Глава 8

Утром, когда мы с Майлзом впервые идем в школу, миссис Клиффтон ждет у лестницы с перекинутым через руку пальто и кожаным мешочком. Уильям уже ушел на занятия.

– Уверена, вам не терпится, – говорит она. Она применяет варианты Зеркала к ручному зеркальцу, чтобы я могла посмотреть на себя. Потом, прежде чем я действительно заканчиваю поправлять форму и приглаживать волосы, она торопит меня и Майлза идти к машине.

– Не хочу опоздать, – говорит она.

Дорога в школу знакома до последней развилки, на которой мы поворачиваем направо вместо левого поворота в город. Миссис Клиффтон что-то говорит на переднем сиденье, но я смутно осознаю ее слова. Засовываю руку в карман и нащупываю ленту Кэсс как напоминание о том, что я здесь ненадолго.

Когда поднимаю глаза, мы приближаемся к двухэтажному зданию из потускневшего кирпича. Я разглядываю каскад широких бетонных ступеней старшей школы, яблоки и серебряные мечи, изображенные на флагах над аркой входа, и наконец самих учеников, толпящихся группками около каменной стены, которая отделяет территорию школы от сада. Здание начальной школы Майлза едва видно за ним.

– Я отведу Майлза в его новый класс, – говорит миссис Клиффтон. – Кабинет директора на первом этаже, справа. Он ждет тебя. – Она протягивает руку к заднему сиденью и легонько сжимает мое колено. Ее рука теплая, как и мои лицо, уши и шея.

– Не забудь, что Уильям всегда рядом, если тебе что-то понадобится, – говорит миссис Клиффтон, когда я вылезаю из машины.

– Пока, Майлз, – говорю, – увидимся после школы.

– Будет здорово, – говорит Майлз, вздергивая с вызовом подбородок. Я поднимаю руку, чтобы помахать на прощание. Когда он машет в ответ, замечаю маленькое сердечко на внутренней части его локтя.

Потом закрываю дверь, и машина уезжает, а я остаюсь одна.

Шепотки начинаются, как только пересекаю школьный двор. Я хочу стряхнуть их, но они липнут ко мне как нити паутины, пока поднимаюсь вверх по ступенькам и прохожу под изогнутыми арками входа. Я стараюсь смотреть прямо перед собой, но решаюсь глядеть на землю чуть впереди себя. Такое чувство, будто наблюдаю за собой в микроскоп, изо всех сил пытаясь идти и двигаться как нормальный человек. Если говорить о том, чтобы влиться, моя форма не очень-то помогает.

Нахожу кабинет директора там, где указала миссис Клиффтон, – «ДИРЕКТОР КЛИРИ» написано на медной табличке на двери – и стучу.

– Входите, – раздается низкий голос.

Директор Клири сидит за массивным дубовым столом, сцепив пальцы перед собой. Он, похоже, вздрагивает, увидев меня, но быстро берет себя в руки. У него высокий лоб, редеющие каштановые волосы и уши, которые, как мне кажется, расположены слишком низко. Его портреты висят на трех стенах кабинета: на одном он получает диплом, на другом задумчиво смотрит из окна, а на третьем подписывает какой-то документ замысловатой ручкой.

– Мисс Куинн, – он показывает на стул перед столом, – присаживайтесь.

Я сажусь, сгибаю руку так, чтобы могла видеть крошечное сердечко на внутренней части локтя.

– Мы очень редко приветствуем нового ученика в нашей школе, – начинает директор Клири. – Я так понимаю, вы знаете… о наших необычных обстоятельствах в Стерлинге? – Он наклоняется вперед.

– Да, знаю.

– Из-за этих особых условий у нас есть несколько правил, которым вы должны неукоснительно следовать, – говорит он, поднимаясь. Складки на его брюках резкие и четкие. – Эти положения будут особенно строгими, пока вы не достигнете Совершеннолетия, – он дает мне толстый буклет «Руководство по полному соблюдению правил использования вариантов в старшей школе Стерлинга».

– И ваше расписание. – Он передает через стол бумажку. Биология, геометрия, шитье, потом обед. Дневные занятия английским, в разные дни физкультура и навыки жизни в семье, история. Замечаю еще один портрет, поменьше, занимающий главное место на столе директора. Более молодая версия мистера Клири застыла во времени, расчесывая маленького розоватого пуделька.

Я фыркаю, потом пытаюсь скрыть это за кашлем и почти давлюсь.

– Все нормально, мисс Куинн?

Я киваю, слезы наворачиваются на глаза.

– Другие ученики вашего класса уже на несколько недель вас опережают. Вам придется усердно трудиться, чтобы идти вровень с ними. В этой школе мы обучаем целеустремленных, прилежных учеников. Ничто меньшее здесь не потерпят. У вас есть вопросы, мисс Куинн?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжает:

– Я назначил одного из ваших одноклассников провожатым, чтобы вы могли без проблем найти классы для занятий. Вчера здесь была Агата Макельрой и упомянула, что уже встречалась с вами в городе, поэтому она предложила своего сына Джорджа вам в помощь. Если у вас будут другие вопросы, пожалуйста, задавайте их ему.

И на этом директор Клири показывает мне на дверь и плотно закрывает ее перед моим носом.

Какое-то время я стою в коридоре, все еще глядя на запертую дверь и делая вид, что изучаю расписание. Нащупываю ленточку Кэсс в кармане. Ученики проходят мимо и разглядывают меня. Некоторые шепчутся, кто-то врезается прямо в меня, но никто не здоровается и не предлагает помощь.

Потом слышу взрыв смеха Уилла за окном.

Складываю свое расписание и кладу его в книгу, потом выхожу во двор на знакомый голос.

***

– Клиффтон!

Парень с короткой стрижкой передает через двор мяч Уиллу. Я облокачиваюсь о металлические перила лестницы и смотрю, как Уилл останавливает его ногой, а потом отбивает назад. Он вытаскивает форменный галстук из кармана брюк и завязывает вокруг шеи.

Другой парень берет мяч, затем подает его с большей силой. Мяч пролетает мимо Уилла и останавливается у ступенек, прямо передо мной. Уилл бежит трусцой к нему, бросает на меня взгляд и снова смотрит на меня.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю, вспыхнув, вспоминая, что, когда мы виделись в последний раз, я была в ночнушке.

– Кто эта милашка, а, Уилл? – кричит парень с короткими волосами. Другой член команды поднимает пальцы к губам и коротко и пронзительно свистит.

Уилл не смотрит на меня. Он говорит через плечо.

– Хватит. Она друг. – Он кладет руку мне на шею сзади. Потом наклоняется за мячиком и подкидывает его в руках. – Кто-нибудь придет за тобой?

– Мне так сказали, – говорю я.

Другой мальчик продолжает:

– Кажется, Уилл уже помечает свою территорию.

Уилл сжимает зубы.

– Эй, Престон, – кричит он в ответ, – почему бы тебе просто не отвалить?

Он кидает мяч перед собой и обегает других игроков ровным быстрым кругом, бросая им вызов попробовать забрать у него мяч. Это срабатывает и отвлекает их внимание от меня.

Еще один парень появляется в этот момент, легким бегом направляясь из сада к ступенькам, где жду я. У него светло-русые волосы, которые торчат так, словно редко видят расческу. Его рубашка спереди не заправлена, а галстук висит немного криво.

– Айла? – Он протягивают руку, подходя ближе, и я отпускаю перила, чтобы пожать ее. – Я Джордж. Первый урок у нас вместе: биологическая лаборатория доктора Дигби – поэтому я проведу тебя. Пойдем?

– Очень мило с твоей стороны, – говорю. – Спасибо. – Улыбаюсь Уиллу, чтобы он знал, что у меня все хорошо и ему не нужно беспокоиться.

– Ну, Клиффтон, кажется, ты заполучил настоящую сладкую гостью в доме, – громко говорит парень по имени Престон, когда я следую за Джорджем по ступеням.

– Заткнись, – говорит Уилл, быстро толкая Престона в ребра, когда над лужайкой раздается первый звонок.

***

– Так ты уже встречалась с директором Клири? – Джордж кивает на закрытую дверь директорского кабинета, когда ведет меня по коридору. – Нам так повезло с ним. Но мне любопытно: что ты подумала? Лично мне всегда казалось, что он способен вдохновлять.

Это не сулит ничего хорошего для нашей будущей дружбы с Джорджем. Слегка улыбаюсь ему в ответ и этим ограничиваюсь. Директор Клири и вправду кажется тем, кто прикрепил бы ко мне главу своего личного фан-клуба.

– Иногда я не уверен, что мне нравится в нем больше: скромность или тонкий вкус в искусстве, – продолжает Джордж, подтверждая, что мне предстоит очень длинный день. Он идет быстро, и я почти бегу, чтобы не отставать. – Эти портреты в его кабинете, – говорит он, – некоторые ученики ждут всю свою школьную карьеру этой чести, а ты увидела их в первый же день. Сможешь выбрать, какой тебе понравился больше всего? – Он внезапно останавливается и смотрит на меня.

Его брови поднимаются, пока он ждет моего ответа, а потом уголки его рта вздрагивают. С блеклыми веснушками и довольным выражением лица, он немного похож на Майлза.

Он начинает смеяться.

– Шучу, – говорит он. – Он ужасен. Любит разглагольствовать. Но ты бы видела свое лицо. – Джордж снова идет вперед. – Пойдем, – зовет он через плечо.

Я улыбаюсь, смотрю на его удаляющийся затылок и спешу догнать. Мы заворачиваем за угол и почти сталкиваемся с девочкой в черепаховых очках. Коса оплетает ее голову как змея.

Ее взгляд, обращенный на меня, переходит грань обычного любопытства. Она кривится и спешит прочь, а я снова думаю о записке из города.

– Знаешь, я вчера встретила твою маму, – сообщаю я Джорджу.

– Она упомянула об этом. – Он корчит рожицу. – Пожалуйста, я хочу, чтобы ты знала, что я в отца.

– Она была… совершенно милой, – неуверенно говорю я. В ответ Джордж фыркает.

Мы замедляем шаг перед классом, заставленным длинными деревянными столами.

– Практическое занятие по биологии. Мой любимый урок, – Джордж приглашает меня войти в класс. – Вот и пришли.

Когда я вхожу в комнату, весь класс оборачивается. Уголком глаза вижу, что нарисованное мной сердечко уже тускнеет.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – говорит доктор Дигби, выходя вперед. Его увеличенные линзами глаза смотрят из-за толстых очков, из кармана лабораторного халата торчит ряд ручек.

– Класс, это мисс Айла Куинн, – объявляет он. – Какой чудесный день, чтобы присоединиться к нам, мисс Куинн. Сегодня мы начинаем изучать удивительный мир осмоса, и не на ком другом, как на примере Allium cepa, – он показывает белую луковицу классу, – больше известной обывателю как обычный лук. – Второй рукой он дважды стучит линейкой по столу. – Надеваем защитные очки, пожалуйста!

Я следую за Джорджем к дальней парте лаборатории. Есть два стула рядом с девочкой с глазами цвета умбры и закругленной челкой, доходящей ей до бровей. Она улыбается мне с любопытством и убирает футляр от скрипки, чтобы освободить место. Ее нарядные туфли делают ее форму изысканнее, чем мои короткие носки и цветные полуботинки.

Я ставлю сумку вниз, и, как только доктор Дигби отворачивается, под лабораторными столами мчится вихрь записочек. Это особый вид пытки – знать, что все они оценивают меня. Неожиданно я снова в восьмом классе и чувствую горячее дыхание Диксона Фейервезера на моем уродливом ухе.

– Беас, – говорит Джордж, – познакомься с Айлой. Она приехала сюда из…

– Гарднера, – говорю. – Привет.

– Добро пожаловать в сумасшествие, – говорит Беас, передавая мне пару очков. У нее низкий, гортанный голос. Она натягивает свои собственные очки и засовывает леденец в рот. – Хочешь конфету? – предлагает она. Я качаю головой. – Так что ты думаешь на сегодня о нашем сумасбродном городке?

– Он кажется нормальным, – говорю, нервничая. – Я живу у Клиффтонов. Знаешь их?

– Конечно. С Уильямом, – говорит она. Ей, кажется, забавно. Потом она роняет луковицу на стол, и Джордж ловит ее до того, как она покатилась по полу.

Он показывает ножом на луковицу и говорит:

– Да, Уильям разбивает сердца. А теперь давайте займемся работой, ладно?

– Нет, нет, не так, – смеется Беас. – Ты же знаешь, я смотрю только на Тома. Хотя… – она не заканчивает. – Давайте просто скажем, что я знаю людей, которые не будут рады это услышать.

Джордж одновременно кивает и пожимает плечами, словно он точно знает, о ком она.

– Класс, открываем страницу пятьдесят два и давайте начнем, – говорит доктор Дигби. Джордж достает маленький скальпель и начинает счищать тонкие прозрачные слои лука.

– Так, думаю, сейчас мы должны тебе рассказать все разные способы использования вариантов, – говорит Беас. Она не делает попытки помочь Джорджу с экспериментом. Вместо этого протягивает руку в мою полуоткрытую сумку, достает оттуда буклет «Соблюдение правил использования вариантов», открывает его на одной из первых страничек и пробегает пальцем по списку. Там написано:


ВАРИАНТЫ ВОЗМЕЩЕНИЯ

Краска

Аромат

Зеркало


ВАРИАНТЫ УСИЛЕНИЯ

Угольки

Мерцание

Внутренний взор

Ночное зрение

Покрывало


– Понятия не имела, что их так много, – говорю, подтягивая к себе список, чтобы посмотреть внимательнее. – Я только видела эти, с Зеркалом. – Внезапно вспоминаю дождь и грозу в день, когда мы приехали, и неожиданно сухую одежду миссис Клиффтон. – И, наверное, те, что сохраняют предметы сухими.

– Да, это варианты Покрывала, – подтверждает Беас, рассеянно накручивая темные пряди челки на карандаш. – Они отталкивают воду. И мы используем Угольки, чтобы согреться, – поясняет она. – Рассыплешь немного над собой – и ты словно закутался в одеяло. Их можно использовать в школе, если ты Совершеннолетний. Но если пользуешься вариантами Аромата на уроке кулинарии, это считается жульничеством.

– Может, мне даже лучше не чувствовать запаха того, что готовлю, – говорю. Я стала готовить, когда мама заболела. Майлз и папа справились с первым приготовленным мною ужином, бормоча, какой он вкусный, хотя я сожгла курицу до углей.

– И мы должны рассказать тебе о самом запретном варианте для школы, – говорит Беас, – он называется Внутренний взор. Ты наносишь его на веки, и он в той или иной степени улучшает твою память, так что тебя могут исключить, если застукают, что пользуешься им на экзамене.

«Внутренний взор», – думаю я, вспоминая оговорку Уильяма.

– Учителя всегда проверяют наши веки перед тестами, – добавляет Беас.

Джордж кладет срез лука под микроскоп.

– Посмотри, – говорит он.

Я прикладываю глаз к окуляру.

– Что значит: варианты разделены на разные категории – Возмещение и Усиление? – спрашиваю. Я верчу ручки микроскопа, пока клетки лука не расплываются, а потом становятся четкими. Есть что-то успокаивающее в том, как упорядоченно они выстроились, все в аккуратном ряду.

– Варианты Возмещения действуют как замена Исчезновений, – объясняет Джордж. – Они для запаха, зеркал и некоторых замен цветов. Усиление объяснить несколько сложнее.

Я выпрямляюсь, оставляя микроскоп, и пододвигаю его обратно к Джорджу.

– Люди наткнулись на варианты Усиления в те годы, когда искали варианты Возмещения, например, способность видеть звезды или сны, – для этого у нас еще нет вариантов.

«Звезды, – думаю я, и мой желудок сжимается. – Их звезды исчезли».

– Но что варианты Усиления имеют общего с Исчезновениями? – спрашиваю.

Какое-то мимолетное выражение пробегает по лицу Джорджа.

– Нам не известно, – говорит он, хмурясь. – Мы не знаем, усиливают ли они то, что потом может исчезнуть, – и мы наткнулись сначала на лекарство – или это что-то другое. – Он снова смотрит в микроскоп. – С Усилением дело выглядит так, словно мы столкнулись с чем-то, еще не открытым. И фрагменты ничего не объяснят, пока не узнаем всю историю.

– Но посмотри на этот список, Джордж, – говорит Беас. Она перестает играть с челкой и выпрямляется. – Здесь даже не все варианты.

Она пододвигает список Джорджу, потом берет меня за локоть и поворачивает руку, чтобы изучить сердечко.

– Мило, – говорит она одобрительно, подбирает свою юбку и показывает кожу прямо над коленом, спрятанным под столом. – Моя татуировка меняется день ото дня, в зависимости от настроения.

Сердце воспаряет, когда узнаю написанное там предложение. Это фраза Элизабет Барретт Браунинг, нацарапанная петлистым почерком Беас: Как веселый путешественник, выбери дорогу вдоль живой изгороди и пой.

Беас опускает юбку, и она снова закрывает колено.

– И не думай, что я не вижу, как ты смотришь, Джордж.

Джордж смеется и качает головой, отмеряя жидкость в пробирке. Он наносит несколько капель на предметные стекла.

– Так дразняще, Беас.

– Болван, – говорит она, но улыбается и откидывает свой конский хвост на него, прежде чем вернуться к списку.

– Вариантов больше, чем в списке? – спрашиваю.

Джордж делает смесь из соленой воды.

– Несколько больше. Думаю, они слишком противозаконные, чтобы включать их сюда.

– «Противозаконные» – слишком сильное слово, – возражает Беас, приоткрывая карман юбки, чтобы показать фиолетовый мешочек внутри него. – Некоторые просто не любят их из-за того, что они могут привлечь излишне много внимания. Как Бури.

– Бури?

– Это полный отпад. Представь, каким был бы бег, если бы ты стала ветром, – говорит Джордж.

– Эти все еще остались с моего прошлого дня рождения, – говорит Беас, заталкивая мешочек обратно в складку юбки. – Я уже Совершеннолетняя, – объясняет она. – Вообще-то, я в классе Уильяма. – Она поджимает губы и рисует сову в шляпе на моем списке «Правил». – Давай просто скажем, что биология и я не совсем хорошо сработались в прошлый раз.

– Но в этом году все хорошо работает, не так ли? – бормочет Джордж себе под нос, но улыбается, выполняя часть эксперимента Беас.

– Я понимаю, почему им не нравятся Бури, – говорит Беас задумчиво, словно она не слышала Джорджа. Она добавляет молнии вокруг совы. – Но в действительности они по большей части безвредны, в отличие от более темных вариантов.

Когда она возвращает страницу, я вижу предупреждение, написанное внизу.


Все варианты, не указанные в этом списке, строго запрещены к использованию на школьной территории. Их использование приведет к серьезному наказанию и, возможно, к судебному разбирательству.


Темные варианты? Я размышляю. Есть варианты, которые могут навредить?

Доктор Дигби внезапно оказывается позади нас.

– Усердно работаете, я полагаю? – спрашивает он, но продолжает двигаться в ответ на приветствие Джорджа.

Джордж склоняется, чтобы добавить несколько капель соленой воды на предметные стекла.

– Вот так. Девчонки, взгляните.

– Нет необходимости, – говорит Беас, со скукой изучая страницу с нотами, которую вытащила из футляра от скрипки. – Я помню, как оно выглядело в прошлом году.

Джордж отодвигается, чтобы освободить мне место, и я склоняюсь, чтобы снова настроить окуляры. Моим глазам нужно мгновение, чтобы приспособиться. Гладкие, аккуратные ряды клеток остались. Но их внутренности, высушенные солью, скукожились и искривились.

«Это просто лук», – думаю, отодвигаясь. Но мне все равно неприятно, оттого что нечто знакомое может исказиться так, что я больше не узнаю его мгновенно.

Глава 9

Миссис Клиффтон ждет нас после школы. Она припарковала машину на соседней улочке, рядом с садом.

– Хорошо прошел день? – спрашивает она, когда мы забираемся в машину.

Оба, Майлз и я, что-то уклончиво бормочем.

– Ну, дома вас кое-что ждет. – Она поворачивает ключ зажигания.

Женевьева приготовила маленькие чайные сэндвичи, порезанные треугольничками, и печенье с большим количеством арахисового масла, посыпанное сахаром. Но есть кое-что еще лучше: письма. Письма от Кэсс и отца, а это значит, что они их отправили, как только мы уехали. Я разрываюсь между выбором, чье письмо хочу прочитать первым, но Майлз хватает папино, поэтому я открываю письмо от Кэсс. Оно написано крупным, плавным курсивом и пестрит вопросами о Стерлинге и Клиффтонах. Представляю, как она приходит домой после первого дня в школе без меня, забирается по шаткой лестнице в свое единственное место в доме: чердачный уголок, заваленный подушками и одеялами. Мы часто читали там, особенно дождливыми днями. Там было достаточно места, чтобы мы обе могли вытянуть ноги на полу, и наши ступни касались окна, а бесконечный запас леденцов всегда был спрятан под одной из досок пола.

Дважды успеваю прочесть письмо от Кэсс, пока Майлз заканчивает папино.

– Можно теперь мне прочитать? – спрашиваю нетерпеливо. Он нехотя передает письмо. Кончики пальцев брата размазали некоторые слова.

Письмо папы более сдержанное, его почерк четкий и плотный. Скорее всего, он писал за своим столом, при свете лампы из зеленого стекла, куря трубку, на которой выгравирована шхуна. После дежурных вопросов насчет Стерлинга он пишет:


Лечу в Сан-Франциско завтра на «дугласе DC-3». В первый раз на самолете. Будем тренироваться неделю и потом отправимся в путь. Я не уверен, как часто смогу писать, находясь в море, или буду иметь возможность рассказать подробности о том, где я. Не хочу, чтобы вы волновались, если долгое время не будете получать вести от меня. Но знайте: где бы я ни был, это всегда намного дальше от вас, чем я хотел бы находиться, и что вы всегда в моих мыслях.

До того дня, когда мы снова будем вместе…

С сердцем, переполненным гордостью за вас двоих…

папа.


– Все? – спрашивает Майлз и выхватывает письмо из моих рук еще до того, как я могу ответить.

– О, – я выдыхаю, когда он снова складывает письмо по сгибам. Я хотела сохранить его, добавить в растущую коллекцию из кольца мамы, Шекспира, дротика отца и ленточки Кэсс. Как крепко я держусь за те осколки, что они оставили, когда теперь это все, что у меня есть от них.

– Как прошла школа? – начинаю.

Майлз пожимает плечами и выходит из-за стола. Он направляется на улицу, убирая письмо папы в задний карман штанов. Миссис Клиффтон встает с места, где она полола торчащие редкие сорняки в саду, и вижу, что она разговаривает с Майлзом, но не могу расслышать слова.

Я сижу за столом на мгновение дольше, прежде чем меня осеняет: Уилл остался после школы для работы над проектом, доктора Клиффтона нет, а все остальные отвлеклись. Отодвигаю стул от стола, и он скрипит по полу. Лучшей возможности может и не представиться.

При дневном свете легче просматривать ряды книг, которые заполняют стены библиотеки доктора Клиффтона от пола до потолка. Полки располагаются даже вокруг камина и окон. Но, как и прошлой ночью, книги здесь нет.

Останавливаюсь рядом с аккуратно прибранным столом доктора Клиффтона. На там ничего нет, кроме серебряного кейса с красивыми ручками и пресс-папье из тяжелого камня. Становлюсь на колени, чтобы просмотреть ящички, осторожно, чтобы положить все, как оно было.

Когда дохожу до последнего ящика, нахожу аккуратную стопку бумаг. Серебристые буквы на обложке блестят мне: «Мифы, легенды и предания Стерлинга: 35-е, юбилейное, издание».

«Только для членов Совета» – вытиснено на коже.

Осторожно поднимаю ее.

«Пять минут, – думаю, – потом положу все на место».

Максимально быстро просматриваю первые страницы с генеалогическими деревьями самых, наверное, выдающихся семей Стерлинга. Девичьей фамилии мамы, Каммингс, здесь не присутствует.

Продолжаю листать. Каждый раздел содержит историю, отмеченную именами людей из города: Блайт, Пэттон, Фитцпатрик. Вступительная часть, кажется, – это история основания города и важных событий, таких как торжественное открытие Ярмарки урожая в 1850-х, но остальные слова бросаются в глаза: виновный, подозрительный и возможный. Периодически встречаются фотографии или таблицы, а дальше, примерно во второй трети книги, нескольких листов не хватает. Провожу пальцами по открытому переплету. Номера страниц перепрыгивают с 203-го на 208-й.

Кто-то вырвал листы.

Знаю, что трачу чересчур много времени. Мои пять минут пришли и ушли. Отрываюсь от дела, думая, что услышала нечто, потом переворачиваю страницы назад. Есть указатель. Когда подхожу к букве «К», замираю.

На переднем крыльце слышатся безошибочно узнаваемые шаги, звук поворачивающейся ручки. Замираю, когда тяжелая входная дверь захлопывается. Определяю, что это Уилл, по звуку его ровных шагов, отличающихся от шаркающей походки доктора Клиффтона и стука его трости. Засовываю книгу о Стерлинге на место и задвигаю ящик.

Потом, разумеется, переворачиваю серебряную кружку с ручками, которые со стуком падают на пол. Шаги Уилла стихают. Я вполголоса ругаюсь, подбирая ручки и ставя их снова на стол, когда Уилл заглядывает в библиотеку.

– Привет, – говорит он. Его темные брови изгибаются в удивлении. – Что ты здесь делаешь?

– Привет, – отвечаю преувеличенно радостно. – Просто искала… марку, чтобы написать папе.

По его лицу ясно, что лжец я не самый искусный.

– Думаю, они здесь, – говорит он, находит рулон марок в верхнем ящике отцовского стола и встречается со мной глазами, когда передает их мне. – Первый день прошел нормально?

– Неплохо, – говорю. – Но я отстаю по всем предметам. Так что мне надо приниматься за учебу. – Крепко держа рулон марок, прохожу мимо Уилла.

Когда захожу в комнату, кладу марки на ночной столик и падаю на кровать, сердце все еще бешено колотится. Мамин Шекспир рядом, и я хочу взять его в руки.

Вместо этого заставляю себя взять стопку школьных учебников. У меня есть дополнительные задания по каждому предмету, чтобы я могла догнать остальных.

Устраиваюсь на сиденье у окна и пролистываю главу по биологии. Но мысли продолжают возвращаться к книге о Стерлинге из библиотеки доктора Клиффтона. «Тебе нужно изучать осмос», – говорю себе, заставляя глаза вернуться к словам передо мной. Вместо этого вижу позицию в указателе, которую я смогла заметить до прихода Уилла.

Я нашла маму под буквой «К», под ее девичьей фамилией. Там было написано «Каммингс, Джульет – Возможный Катализатор».

Но именно заметка после «Каммингс» заставила волосы на моих руках встать дыбом, словно Исчезновения могли быть частью чего-то более мрачного. Там было написано:

«Проклятие».

Глава 10

15 октября 1940 года

Птица: двуцветная дроздовая мухоловка

Кожа и перья птицы пропитаны парализующим нейротоксином, который она получает, питаясь жуками.

Яд выпускается при контакте и убивает всех врагов птицы, которые смеют ее коснуться.

Птица поглощает столько яда, что в результате сама становится ядом.


Когда мне было одиннадцать, я нашел двуцветную дроздовую мухоловку на страницах энциклопедии. Я рисовал птицу снова и снова, заполняя поля набросками. Точность моих изображений возрастала, пока я не знал всех деталей идеально на память. Клюв, похожий на кинжал. Голова с угольно-черными перьями, которые переходили в ярко-красную грудь. Цвета такие токсичные и тем не менее настолько яркие, что хотелось до них дотронуться.

Меня заворожила сильная, устрашающая красота этой птицы.

Она напоминала мне о рыжей девушке, которую я любил. Они обе – девушка и птица – могли остановить бьющееся сердце, если бы подманили тебя достаточно близко.

До месяцев, проведенных с Финеасом, те дни были самыми счастливыми в моей жизни. Короткие мерцающие недели, когда я думал, что она тоже, возможно, меня любит.

Как оказалось, она никогда не любила меня.

***

Финеас и я постепенно узнаем друг друга, пока выполняю разную работу у него дома.

Заменяю сгнившие доски под порогом и узнаю, что ему нравятся самолеты и музыка Шоссона. Вычищаю лишайник из сточной канавы, пока он рассказывает мне о картах, сигарах и хорошей бутылке бордо. Он говорит о земле, когда делает для нас яйца пашот по утрам: мое – более жидкое, а его – всегда сухое, как мел, и такое упругое, что может отпрыгнуть от стены.

Но более всего заметна его маниакальная любовь к чистоте, всегда идеальной.

Когда отдираю старую краску с двери, висящую как заусенцы, он присоединяется ко мне и передает мне теплую бутылку содовой.

– Кем ты хотел стать, когда был юным?

– Изобретателем.

– Тебе нравилась школа, когда ты учился?

Я моргаю и смотрю на океан, серый и неприветливый, но представляю себе инвалидное кресло. Вижу себя маленьким мальчиком, который наблюдает, как за окном сменяются времена года, рисует птиц. Представляю, как мы с Финеасом провели те же годы, выглядывая во внешний мир, мечтая о совсем другой свободе.

– Я никогда не ходил в школу. В один год даже примерял форму, но потом на меня напал грипп. – Колеблюсь. – Я… не был здоров, пока рос. Мои ноги не всегда так хорошо слушались.

– Что не так с твоими ногами? – спросил он. – Мне кажется, с ними все нормально.

– Теперь они намного сильнее. Я даже больше не хромаю.

– Ты попал в аварию? – спросил он. – Или заболел?

– Просто рант-синдром. Родился слишком рано. – Я старался говорить легко, но вместо этого взял и сделал ситуацию неловкой. Напомнил о дне смерти мамы. Я сделал длинный глоток теплой содовой, и он отвел от меня взгляд, как люди всегда делают, когда я слишком поздно понимаю, что сказал что-то неправильное.

– Но с руками у меня никогда не было проблем. – Быстро засовываю руку в карман, чтобы показать ему деревянную птичку, которую вырезал еще подростком. Он берет ее и проводит большим пальцем по изгибу ее спины точно так же, как всегда это делал я. Это первое напоминание о себе, которое я вижу в нем. Движение, которое я проделал уже столько раз, что шероховатое дерево в том месте стало гладким как шелк.

Я забыл о школьной форме, которой так никогда и не воспользовался, как засыпал, держась за ее рукав, боясь, что она исчезнет ночью. Помню, что, когда эпидемия гриппа прошла, эта форма мне больше даже не подходила.

И тогда я сжег ее.

«Финеас, – почти говорю я, – что-то исчезает во мне каждые семь лет. Не знаю, почему и как это остановить. Но не волнуйся. Я научился с этим жить».

Вместо этого делаю глоток, пока всплеск храбрости не улетучивается. Слишком большой риск. Исчезновения могли бы отпугнуть Финеаса, забрать единственное, чего я хотел. Оставаться здесь и слушать, как он говорит о мелочах, пока я настраиваю радио на наши серийные программы. Так много шансов, подобных этому, пролетело мимо, что стало очень сложно рассказывать.

Прямо как одна из любимых загадок Джульет:

– Чему нужна темнота, а не свет, чтобы расти? – однажды вечером спросила она меня, когда мы были младше.

– Сдаюсь, – сказал я в итоге.

– Разве это не очевидно? – Ее глаза сверкнули, скорее серебром, чем серым. – Секретам.

Глава 11

К утру пятницы начинаю осваиваться и до смешного торжествую, когда нахожу лабораторию Дигби самостоятельно.

Беас переставляет футляр от скрипки, и я усаживаюсь рядом с ней. Сегодня вместо эксперимента доктор Дигби читает нам лекцию о митозе. Джордж старательно делает записи, а Беас, кажется, сочиняет музыку, укладывая потом листки с нотами в скрипичный футляр. Когда Дигби разворачивается к доске, мальчик с напомаженными волосами за столом перед нами поворачивается и губами беззвучно шлет мне «привет». Я улыбаюсь, краснею, тушуюсь и начинаю яростно записывать лекцию на бумаге.

Беас толкает меня.

– У тебя есть кто-то? – спрашивает она шепотом. – Кто-нибудь особенный ждет тебя в Гарднере?

– О, – я качаю головой, – э-э-э, нет.

Беас хитро улыбается.

– Тогда выбрала ли ты уже кого-нибудь здесь?

Она кивает на мальчика впереди нас. Он снова отвернулся и поставил кончик ручки на тетрадь, чтобы казалось, что он пишет. Но вместо этого он кладет голову на стол и собирается вздремнуть. Все это заставляет меня начать дико скучать по Кэсс. Она посмеялась бы над идеей, что я выбираю мальчиков. Почти вижу ее: зажмуренные глаза, как она прижимает подушку к животу, заливаясь самым настоящим захлебывающимся смехом, тем, что заканчивается иканием.

Вместо нее здесь только Беас, ее брови изогнуты, и она не понимает, насколько беспримерна такая ситуация.

– О чем ты? – спрашиваю. – Я здесь всего три дня.

– Вот именно, – отвечает Беас и закрывает тетрадь. – Ты – что-то новое, – говорит она как бы между прочим. – Они помнят, как остальные выглядели с хвостиками. Ты… таинственная.

– Правда, – шепчу, – они пропустили эру кровотечения из носа, когда мне было девять. Это испортило все влюбленности, которые могли бы быть, – говорю ей, – и мои любимые платья.

У нее низкий, гортанный смех.

– Ладно. Послушайся моего совета: не выбирай ту гориллу. – Она кивает на спящего мальчика. – Он плохой вариант.

Звенит звонок, отпуская нас всех на следующий урок. Я набираюсь храбрости спросить Беас, есть ли у нее планы на выходные, когда она собирает книги и прощается:

– Увидимся на следующей неделе.

– Увидимся, – говорю, вдруг пожелав, чтобы мы были в одном классе и у нас могло быть больше общих занятий. Засовываю учебник в сумку, говоря себе: «Мне не нужны лучшие друзья. Скоро я снова буду дома, с Кэсс и папой».

Когда заканчивается последний урок, машу на прощание Джорджу, который стоит в передней части класса и разговаривает с учителем. Он не перестает говорить, но кивает мне. Сегодня его галстук лишь немного помят.

Только я присоединилась к ученикам в коридоре, текущим навстречу солнцу, как кто-то толкает меня сзади настолько сильно, что я врезаюсь в шкафчик.

Ударяюсь и поднимаю глаза вовремя, чтобы увидеть бритый затылок.

Это мальчик из команды Уилла – Питерсон – тот, кто получил удар локтем от Уилла. Он не извиняется, вместо этого продолжает идти вперед с таким самодовольным видом, что подозреваю: он толкнул меня неслучайно.

Восстанавливаю равновесие и сердито смотрю ему в спину. Ленточка Кэсс вяляется на полу, выпав из кармана. Быстро опускаюсь на корточки, чтобы стряхнуть с нее пыль. Когда встаю, вижу дальше по коридору Беас. Она направляется ко мне через движущуюся массу учеников.

Жду ее, решив, что спрошу, хочет ли она как-нибудь позаниматься вместе. Но, пока наблюдаю за ней, другая девочка грациозно выбирается из толпы и присоединяется к Беас. Ее светлые волосы ниспадают на плечи идеальной пышной волной, и у нее горящие глаза нефритового цвета, а ноги такие длинные, что школьная форма кажется на несколько дюймов короче, чем у остальных. Я способна ощутить ее уверенность даже с того конца коридора.

– Это новая девочка, которая остановилась у Уилла, – говорит блондинка Беас, когда они достаточно близко для того, чтобы я могла их услышать. Я отворачиваюсь и укрываюсь за колонной, пока они проходят мимо. – Думаешь, ей известно, как неприятно другим, что она здесь? Учитывая то, как все относились к ее матери, и прочее?

– Знаешь, мы на занятиях вместе сидим. Она достаточно милая. Мне она нравится. – Беас поправляет футляр от скрипки, когда они проходят около колонны.

– Ты говоришь так, словно она домашнее животное, которое ты хочешь оставить, – щебечет другая девочка. – Добренькая Беас, которая всегда присматривает за сбившимися с пути. Но лучше все-таки близко не подходить. Она может быть здесь, чтобы закончить то, что начала ее мать.

– Элиза, – поет низкий голос Беас, – я слышала, что жестокость добавляет морщин и превращает тебя в старуху.

– О, Беас, – отвечает Элиза и шутливо хлопает ее по руке, – тебе повезло, что я нахожу твое нахальство очаровательным. – Они доходят до главных дверей и исчезают в солнечном свете.

Прячусь в тени, снова и снова разглаживая волосы над ухом. «Не смей плакать», – отчаянно твержу себе. Как кто-то может ненавидеть меня еще до того, как встретил?

Успокаиваю себя списком финальных слов. На ум приходит несколько грубоватых, прежде чем останавливаюсь на слове «озлобленный». И даже тогда не сразу могу выйти из-за колонны, пройти по коридору и поискать знакомые очертания машины Клиффтонов.

Вместо этого замечаю Уилла. Он прислонился к одной из яблонь в саду, его школьная сумка висит на длинном ремне через плечо. Он не в своей форме для тренировок и, кажется, кого-то ждет.

Когда замечает меня, выпрямляется.

– Айла, – зовет он, – мне нужно кое-что сделать. Хочешь пойти?

– Конечно, – говорю, все еще пытаясь выбросить из головы то, что сказала Элиза.

И тогда вижу ее. Она сидит на стене дворика вместе с Беас. Ее лицо искажается от удивления, когда я иду к Уиллу, а потом так же быстро, как появилось, сменяется безразличием.

О, теперь все понятнее.

Но меня удивляет то, насколько легче становится на сердце с каждым шагом ближе к Уиллу, как замечаю ветер, ласкающий юбкой заднюю часть моих колен, и как я не уверена, что делать с руками в тот момент, когда он поднимает взгляд и улыбается достаточно широко, чтобы я могла заметить тот один искривленный клык.

***

– Айла идет со мной, – говорит Уилл матери сквозь открытое окно в машине. – Вернемся к ужину.

Мы кладем наши школьные сумки на заднее сиденье, а Майлз забирается на переднее. Он смотрит то на меня, то на Уилла с выражением, которое подразумевает, что он собирается сказать что-то неловкое.

– Пока, Майлз! – говорю и поспешно захлопываю дверь. Он прижимает губы и щеки к стеклу, когда машина уезжает, и это вызывает смех Уилла.

– Не поощряй его, – бормочу. – Так куда мы идем?

– Подумал, ты захочешь увидеть Рыночную площадь.

– Где продают варианты?

Он кивает, и я спешу, чтобы не отставать от его широких шагов, через тени, отбрасываемые ветками деревьев в саду, проходя через полоски тени и солнца. Осознаю, что мы снова одни, и почему-то нервничаю и волнуюсь.

– Можно задать вопрос?

– Конечно, – отвечает он.

Я не смогла перестать думать о словах, которые увидела в книге о Стерлинге. Проклятие. Теперь, в солнечном свете, с Уильямом всего в паре сантиметров от меня, все кажется не таким пугающим, как в библиотеке доктора Клиффтона.

– Почему, как думаешь, Исчезновения произошли здесь?

Желвак на челюсти Уилла дергается.

– Знаешь, – говорит он и, прищурившись, смотрит на небо, – это не только в Стерлинге.

Я широко открываю рот.

– Что ты имеешь в виду?

Замечаю с легким ужасом, что он в действительности не ответил на мой вопрос.

– Два других соседних города, – поясняет он, – Коррандер и Шеффилд. Мы называем себя побратимами. Когда-либо слышала о них?

Я качаю головой.

– Не слышала ничего об этом. Как такое возможно? Почему все должно быть таким секретом?

– Ну, во-первых, подумай, что произойдет, если все остальные в мире поймут, что могут получить выгоду, продавая нам простейшие прелести жизни.

– Но, думаю, чем больше людей знало бы, тем больше было бы шансов найти…

– Аккуратней. – Он показывает на корень, торчащий из земли, и, когда я обхожу его, продолжает: – Думаю, сначала прошел слух о потерянном запахе. Было несколько любопытных посетителей. Моя бабушка говорила, что некоторым жителям казалось, что за ними наблюдают, как за животными. Большинство приезжих были милыми и надеялись помочь. Но были и другие, те, что продавали нам испортившееся мясо, так как знали, что мы не почувствуем запаха, или разбрасывали разлагающийся мусор в местах, где мы его не увидели бы. В бакалее Фитцпатрика однажды пропало множество продуктов, и к тому времени, как он нашел спрятанную кем-то кучу, там уже завелись личинки и вредители.

Я бледнею.

– Не знаю, почему столько людей хватается за любой шанс быть жестокими.

Он отмахивается.

– В любом случае, так как Исчезновения продолжались, нам понадобилось не так много времени, чтобы понять, что они делают нас уязвимыми. Поэтому города проголосовали держаться вместе, сформировать Совет и все хранить в тайне. И мы относимся к этому серьезно, чтобы защищать друг друга.

– И люди не уезжают? – спрашиваю я. – Или… – я колеблюсь, – не могут?

– Мое отражение не вернется просто потому, что покину Стерлинг, в отличие от твоего. – Его желваки снова дергаются. – Ты – гостья. Исчезновения будут влиять на тебя, только пока ты здесь. Но я родился с этим. Это у меня в крови. Единственное облегчение теперь временное, и это – варианты.

Он сворачивает в густую рощу деревьев с белыми цветами. Ветерок сгибает ветки, срывая лепестки, и они падают вокруг нас словно снег.

Внезапно становится понятно, почему война здесь кажется такой далекой. Стерлинг похож на драгоценный фрукт, запертый в стеклянной витрине.

Я сглатываю. Но этот плод гниет.

Уилл неловко переминается с ноги на ногу. Его голос приобретает горьковатую окраску.

– Так что мы остаемся в Стерлинге. – Он протягивает мне лепестки, мягкие как пух. – Вот, сохрани их на потом.

Он снова продолжает путь. Деревья столпились так плотно, что скоро становится больше теней, чем солнца. Я смотрю на лепестки, которые он отдал мне, на утолщения белых жилок, пробегающих по ним, когда он внезапно хватает меня и утягивает за дерево. Дыхание учащается от удивления, но он поднимает палец к своим губам и качает головой.

Теперь я слышу голоса, отдаленные, тихие.

Я стою достаточно близко, чтобы ощущать дыхание Уилла.

– Это больше, чем в прошлый раз, Ларкин, – кто-то протестует.

– Это экономика. Спрос поднялся. Так ты хочешь это или нет?

Тело Уилла напрягается, а я пытаюсь не думать о том, что никогда не стояла так близко к мальчику, не к Майлзу и не к папе.

Наступает пауза.

– Ладно.

– Уверен, что это все, чего ты хочешь? Не могу гарантировать, что в следующий раз не будет еще дороже.

– Я не могу позволить себе больше по такой цене, – ворчит покупатель. Слышны звон монет и шелест бумаги, а потом шаги, затихающие глубже в лесу, в противоположных направлениях.

Даже когда они уходят, Уилл полностью не расслабляется, но внимательно слушает и отходит от меня на шаг.

– Теперь можем идти, – говорит он. – Это были дилеры с черного рынка. Было бы… неудачно, если бы мы набрели на них.

Я думаю о предупреждении в руководстве по вариантам, о нелегальных и опасных вариантах.

И спешу, чтобы снова догнать его.

– Ты уже можешь ощутить напряжение, – говорит Уилл, ослабляя узел галстука. – Оно растет. Все будут становиться более пугливыми, пока мы не узнаем, что исчезнет следующим. – Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Глаза у него цвета чистого неба. – К несчастью, ты приехала как раз вовремя, чтобы увидеть город в худшее время.

– Кое-что из этого мне все еще кажется ненастоящим, – признаюсь.

– А для меня все наоборот, – говорит он. – Завораживающе видеть Стерлинг глазами кого-то постороннего. – Я замечаю, что он ведет нас по пути, петляющему между деревьями, вместо того чтобы идти напрямую, словно пытаясь не оставить тропинки, по которой кто-то может последовать.

– Только несколько людей рискнуло покинуть города-побратимы, – говорит он. – Старшая сестра Элизы Пэттон работает в опере в Нью-Йорке. Она просто изо всех сил притворяется, что испытывает пропавшие чувства. Но с каждым новым Исчезновением делать это становится все труднее.

Перед нами высокая каменная стена, покрытая мхом и плющом. Она кажется еще выше, когда мы приближаемся к ней, пока не нависает над моей головой, и я внезапно надеюсь, что Уилл не ждет, что я заберусь по ней. Конечно, я могла бы, но предпочла бы не делать этого в школьной юбке.

Но карабкаться не пришлось, вместо этого Уилл ступает вперед и разводит ветки плюща на стене. Рядом с ржавыми петлями на двери выведена серая надпись, и я улавливаю низкий гул голосов за стеной. Уилл поворачивает ручку двери, и мы переступаем порог.

– Уильям! – Огромный мужчина стоит внутри, явно кто-то вроде охранника. Он берет руку Уилла и тепло ее пожимает.

Потом, увидев позади парня меня, бросает на него странный, вопрошающий взгляд.

– Она со мной. – Это все, что потребовалось сказать Уиллу, и мужчина отходит назад, пропуская нас.

Мы заходим во двор с большим открытым Рынком. Ветви деревьев над нами образуют подобие крыши. Деревянные будочки стоят вдоль тропинки, ведущей к тому, что когда-то, вероятно, было красивым домом.

– Он большой, – шепчу я Уиллу.

– Есть только один Рынок на все три города-побратима, и он открыт всего несколько дней в неделю. Теперь держись ближе ко мне, – говорит он.

Я спешу за ним по тропинке, сопротивляясь желанию взять его за руку.

Рынок находится в постоянном полумраке под ветвями деревьев, но будочки и дорожки подсвечиваются столбиками в земле, сияющими чем-то ярким, но не совсем огнем.

– Варианты Мерцания, – объясняет Уилл, когда видит, что я смотрю на них.

На прилавках будочек мерцают мешочки и стеклянные бутылочки. Названия вариантов написаны на мозаичных табличках. Мы проходим мимо стола, на котором лежат куски мыла с вариантами, и я улавливаю едва различимый запах сирени. Женщина склоняется, чтобы понюхать мыло, хрустящий белый кусочек, перевязанный лавандовой лентой, и я хочу протянуть руку и дотронуться до него, поднести к носу и глубоко вдохнуть. Вместо этого продолжаю идти, чтобы не отстать от Уилла.

Горстка вариантов разбросана на следующем столе в качестве образца. Когда ветерок раздвигает ветви, варианты ловят лучи солнца. Они мерцают, как бриллианты, на грубой поверхности дерева.

Мы забираемся по ступеням в развалины дома. Часть задней стены обрушилась, и второй этаж выглядит особенно непрочным. Но полы подмели, и ряды будочек и продавцов привносят определенное ощущение порядка. У меня очень странное чувство, как будто я сразу и внутри, и снаружи, с виноградной лозой и сорняками, которые кружевами вьются вдоль стен, и вариантами Мерцания, освещающими комнату из ржавых канделябров. Уилл ведет меня по узкому коридору в большую комнату с обветшавшими обоями, покрытыми лишайником. Чувствую уколы внимания, легкие взгляды и более открытый интерес, не совсем дружелюбный. Я – посторонний человек, которому здесь не место, призрак своей матери, вернувшийся в Стерлинг после стольких лет.

Я держусь к Уиллу настолько близко, насколько осмеливаюсь, замечая, что он словно успокаивает людей. Некоторые нас полностью игнорируют, но многие улыбаются ему, наклоняют головы, заметив его красивое знакомое лицо.

– Вернемся, когда будешь Совершеннолетней, – говорит Уилл тихим голосом, словно дело только в этом. – Технически до того момента тебя здесь не должно быть.

Свет проникает сквозь иголки деревьев и окна без стекол. В комнате три отполированных деревянных стола, один из них с огромной трещиной по центру. На табличке на первом столе написано «Ночное зрение», на втором – «Внутренний взор», на последнем – «Покрывало».

Варианты Ночного зрения темные и кажутся холодными на ощупь, словно черный песок. Они выставлены в плотных бархатных мешочках, покрытых угольно-черными камнями, в то время как варианты Внутреннего взора – смесь серебра и розовато-серого переливчатого цвета, как внутренняя строна раковины. Густая перламутровая жидкость налита в стеклянные пузырьки в форме миниатюрных шаров.

Уилл выбирает коричневый замшевый мешочек с вариантами Покрывала, предъявляя торговцу карточку Совершеннолетнего, и передает три золотые монетки, которые непохожи на валюту, виденную мной до этого. Я думаю о том, что он сказал: что люди чувствуют себя в ловушке, о стенах, смыкающихся вокруг них все плотнее, каждые семь лет.

– Но варианты, – говорю с надеждой и протягиваю руку, чтобы коснуться одного из мешочков, – помогают.

– Варианты действительно помогают, – соглашается Уилл. Торговец кладет в карман деньги Уилла, и мы движемся дальше. – Но они действуют только на территории городов-побратимов. Как только мы покидаем границы, они становятся такими же бесполезными, как горстка песка. Насколько знаю, во всех трех городах был только один человек, который смог по-настоящему спастись от Исчезновений… – Он умолкает и откашливается.

И я понимаю.

Мама. Она стала единственным исключением.

Почему?

Помню, как она стояла в саду с закрытыми глазами, вдыхая воздух, напоенный ароматом цветов, после того как всем нам надоедало и мы шли заниматься чем-то другим. Когда я просыпалась, мама часто бывала там, в галошах, склонившись над цветами, в одном из папиных свитеров, надетых поверх ночной рубашки, с растрепанными, нерасчесанными волосами. Она срезала букеты цветов для старой вазы на кухонном столе, для столика рядом с ее кроватью, засушивала лепестки между страницами тяжелых книг, чтобы сделать ароматический сухоцвет для маленьких фарфоровых мисок и саше для шкафчиков. Почему я не оставалась с ней, собирая букеты диких цветов, столько, сколько она хотела? Может, тогда она бы открылась и позволила мне взглянуть на эту часть ее жизни.

Мы переходим в следующую комнату, и Уилл останавливается у будочки, обставленной маленькими деревянными коробками. Он открывает одну из них, и там оказывается радужный набор карандашей.

– Для Майлза, – говорит он и оставляет на столе две серебряные монетки в обмен на коробочку с карандашами.

– Еще нужна одна, последняя, вещь, – говорит Уилл, и мы идем к задней части дома. Снаружи женщина с волосами дымчатого цвета сидит рядом с мужчиной, выдувающим новые стеклянные пузырьки разных цветов и форм. Иногда она наклоняется вперед, чтобы помешать в маленьком чане дымящуюся жидкость янтарного цвета.

– Привет, Вив, – здоровается Уилл с женщиной. – Айла, у тебя еще есть лепестки, которые я тебе дал?

– Да. – Я разжимаю ладонь. Лепестки немного помялись, но пока целые.

– Кинь их сюда.

Я открываю ладонь так, чтобы лепестки упали в чан. Потрескивая, они кристаллизируются в тонкие диски и плавают на поверхности.

Вив зачерпывает их ложкой и нанизывает на серебряную нить. Уилл берет первый лепесток с ожерелья и засовывает в рот, а потом передает нить мне для того же. Лепесток на языке легче, чем снежинки. Мягкая сладость разливается по моим губам.

– Это какой-то вариант магии вариантов? – спрашиваю я, а он запрокидывает голову и смеется.

– Нет, дорогая, – говорит Вив, – не магия. Просто кленовый сироп.

Уилл тянется в карман за еще одной монеткой, но Вив только машет рукой.

– Я слышала, твой отец ищет варианты для звезд, – говорит она Уиллу. – Моя младшая выходит замуж в мае. Хочет, чтобы были сумерки и фонарики, палатка и прочее. Как думаешь, найдет он их к тому времени?

– Для свадьбы Мэл? – спрашивает Уилл. – Я попрошу его особенно постараться.

Вив подмигивает и бросает ему еще одно ожерелье из цветов.

Слова Уилла опускаются мне на уши как горячие угольки. Я едва могу скрыть свое удивление, когда мы разворачиваемся, чтобы уйти с Рынка.

– Твой отец нашел варианты?

Я смутно знала, что доктор Клиффтон является кем-то вроде ученого, но никогда не думала спросить о подробностях. И так было столько важных вопросов без ответов.

– Да, большинство из них, – отвечает Уилл. То, как он дотрагивается до выбритого затылка, дает мне понять, что он гордится этим.

– Пока, Уилл, – говорит охранник, хлопая парня по спине, когда тот открывает дверь в стене. Она закрывается, плющ снова падает на место позади нас. И теперь я понимаю, почему так много улыбок и признания было направлено в сторону Уилла, отчего дамы в городе не сильно давили на миссис Клиффтон из-за нарушения ею правил использования вариантов.

Потому что Клиффтоны были теми, кто дал Стерлингу шанс вернуть часть утраченного – разрушенную, светящуюся частичку – раз за разом.

***

К тому времени, как мы пробрались через лес и достигли главной дороги, солнце опустилось ниже на ширину ладони. Я не хочу говорить Уиллу о том, что думаю. Когда это кончится? Сколько столов с вариантами будет добавлено за годы его жизни?

Женевьева будет готовить ужин к этому времени, и нам надо бы идти домой. Но я хочу увидеть еще кое-что.

– Уилл, – спрашиваю, – моя мама жила где-то поблизости?

– М-м-м, да. – Мы пересекаем деревянный мост, вода бежит под нашими ногами. – Но, кажется, дом очень давно сгорел.

– Можешь мне показать? В любом случае, – колеблюсь, – хочу его увидеть.

Он размышляет и потом кивает. Мы ускоряем шаг, сворачиваем на главную дорогу и идем еще какое-то время, прежде чем появляется сожженный остов дома. Мои ступни болят, волосы растрепались и падают на лицо.

Когда подходим ближе, я жалею, что мы пришли. Вокруг основания дома выросли сухие выжженные стебли кукурузы, сформировав бесконечную узорчатую стену, которая жутковато неподвижна. Разбитые стеклянные бутылки и окурки сигарет втоптаны в грязь. Все, что осталось от дома, – это распотрошенные плиты двух стен, зияющие провалы выбитых окон и остатки кирпичного камина. Основание исчезает в грязи из смеси осколков, пепла и пучков мокрых, гниющих листьев.

Я останавливаюсь, Уилл стоит рядом со мной, наши плечи почти соприкасаются, пока смотрю на небрежные надписи на обугленных остатках дома и запечатленные многократно в грязи под нашими ногами.

– Что это значит? – тихо спрашиваю, касаясь их носком ботинка. – Катализатор?

Уилл вздыхает, словно жалеет, что привел меня.

– Исчезновения так устроены, что должно было произойти нечто, чтобы они начались, правильно? Что-то или… кто-то, – говорит он. – Никто не знает, что произошло или почему. Поэтому мы называем это, что бы или кто бы ни скрывались за этим, Катализатором или Изменяющим.

Я напрягаюсь.

Он глубоко вздыхает.

– Если сможем выяснить, кого или что винить, то будем на шаг ближе к разгадке, как все исправить.

Я стираю рисунок песочных часов носком ботинка.

– Люди действительно думают, что это что-то намеренное? Как проклятие?

– Некоторые – да, – говорит он. – Но это все дикие теории и тыканье пальцем в небо, как всегда и было. – Он поднимает стеклянную бутылку у своих ног, стучит ею по ладони. Потом неожиданно кидает ее подальше от нас, в кукурузные посадки. – Потому что, если сильно стараться, можно найти причину подозревать практически любого.

Ветер шелестит в кукурузе, и она волной колышется вокруг нас. Я поеживаюсь и снова думаю о книге мамы, о странных пометках в ней.

– Еще кое-что, – говорю, когда поворачиваемся, чтобы уйти. – Исчезновения… имеют они что-то общее с Шекспиром?

Он смотрит на меня в настоящем изумлении.

– Шекспир?

– Забудь, – пожимаю я плечами и слегка улыбаюсь ему, чтобы скрыть свои подозрения и чувство боли при виде сожженного и исписанного клеветой дома мамы. Похоже, у меня и в самом деле неплохо получается быть скрытной.

Я все-таки дочь своей матери.

Глава 12

28 февраля 1941 года

Птица: галка

Галки необычны тем, что часто делятся едой с другими.

Известно, что они крадут драгоценности и другие блестящие предметы и собирают их в гнездах.

Иногда их считают предвестниками смерти.


У Финеаса совсем нет денег.

Сначала я отношу все к изменениям его настроения, которые появляются и исчезают как луна. То, как Финеас гавкает на меня, если я пролью молоко, как неохотно волочит ноги, чтобы заменить перегоревшие лампочки, как искажается его улыбка при резком звонке телефона.

– Не поднимай трубку.

Потом он начинает кашлять, словно телефонные звонки делают все только хуже.

– Знаешь, ты думаешь, что можешь оплатить старые ошибки, – говорит он, сплевывая в один из своих девственно-чистых платков. – Но никогда не можешь. Этот долг просто будет продолжать расти как плесень, пока ты не сможешь дышать.

– Ты кому-то что-то должен? – спрашиваю.

Он качает головой.

– Это было очень давно.


Резкий стук в дверь раздается два дня спустя. Я снимаю старые доски крыльца, когда слышу, как Финеас ругается, а потом открывает дверь. Хватаю карманный нож и иду на кухню.

Незнакомый голос говорит:

– Я пришел за деньгами, Финеас.

Я стою в тени затаив дыхание.

– Я заплатил твоему отцу, Виктор, – говорит Финеас, – все до последней копейки.

– Да, из начального займа. Но не проценты, которые мы потеряли, пока ты был в тюряге. Ничего личного, Финеас, – произносит голос, – просто бизнес.

Я открываю карманный нож, потом закрываю его и захожу в кухню.

– Я достану деньги, – говорю мужчине. У него клочковатые черные волосы, маленькая бородка, острый подбородок – из-за чего он напоминает мышь – и маленькие горящие глазки, которые словно состоят только из зрачка.

– Больше не беспокой его. Он разорен. Я тот, с кем ты будешь иметь дело. Стивен Шоу, – протягиваю руку.

Финеас сердито смотрит на меня, берет жирный кусок мяса из морозильника, разворачивает его и бормочет у стойки.

– Виктор Ларкин, – говорит мужчина, беря мою руку. Он пожимает ее крепко и держит, даже когда я пытаюсь забрать ее.

– Не будь идиотом, Стивен, – говорит Финеас.

– Я достану их, – повторяю я Виктору Ларкину. Мы договариваемся о первой оплате, а потом я настойчиво провожаю его к двери.

Финеас зажигает газовую плиту, повернувшись ко мне спиной.

– Откуда будут эти деньги, Стивен?

– Ты научишь меня своей старой профессии. – Я смотрю на его пальцы, в крови от мяса. – Я сказал тебе, с руками у меня всегда все было хорошо.

Финеас вздыхает и включает огонь на максимум.

– Мне это не нравится, – говорит он, кидает мясо, и оно шипит на сковородке, но решение принято. Я последую по стопам отца.

Научусь искусству грабить могилы.

Глава 13

Утром в понедельник Джордж стоит в коридоре, изучая школьную доску объявлений.

Он приветствует меня вопросом:

– Так что будешь делать на Турнире побратимов?

Хотя лист записи участников появился только этим утром, он уже почти весь исписан фамилиями. Джордж изучает перечень соревнований, пробегая пальцами по светло-русым волосам. Низ его брюк покрыт засохшими стебельками травы.

– В этом году есть хорошая категория, – говорит он. – Я собираюсь ее выиграть. Он берет ручку и пишет свое имя под «Инновациями вариантов». Потом протягивает ручку мне.

Я перебрасываю сумку на другое плечо.

– Нет, спасибо, – говорю, – думаю, что быть новой ученицей в новой школе и заводить новых друзей в странном новом городе – вполне достаточно для меня в этом году.

– О, не будь занудой, – говорит он. – Все что-то делают. Если не будешь, то приготовься столкнуться с гневом директора Клири. Может быть, он нарисует портрет себя, читающего тебе лекции по поводу ценностей школьного духа. – Он снова протягивает мне ручку.

Я изучаю список категорий. Их около двадцати, от фехтования до конного спорта.

– Что такое «Звезды»?

– Это «Бросание звезд», типа дартса, – объясняет Джордж. – В этом обычно преуспевает Коррандер, так что из Стерлинга никто не записывается.

– Хм, – говорю я. Уилл записался на турнир по футболу. А потом я замечаю имя Элизы Пэттон на доске. Оказывается, она записалась на три разных соревнования.

– Давай, турнир только весной. К тому времени ты уже освоишься. – Джордж толкает меня локтем в руку.

«Или, может, война закончится, – думаю, – и меня здесь больше даже не будет».

– Нужно идти на занятия, – говорю и кладу ручку на край доски объявлений. Место рядом с моим именем остается пустым.

***

Позже тем же днем смотрю на стену в женской раздевалке и покорно надеваю спортивную форму через голову. Она сделана из тонкой, почти прозрачной ткани цвета пыли. Я вздрагиваю и пытаюсь сделать так, чтобы складки легли на мне красивее.

Обычно во время физкультуры нас отделяют от мальчиков, но сегодня их построили около окрашенных кирпичей задней стены. Джордж стоит в начале, его острые колени выглядывают из-под шортов. Он машет, подзывая меня к себе.

– Так насчет турнира… – говорю, опираясь о стену рядом с ним, и складываю руки на груди, чтобы прикрыть себя. – Стерлинг соревнуется с другими городами-побратимами?

– Да. – Джордж поочередно хрустит костяшками пальцев, поеживаясь, словно отлично понимает, что форма не очень-то хорошо на нем сидит. – Он проходит в течение трех дней. Твой город получает очки за каждое первое, второе или третье место в соревнованиях, и тот, у кого в итоге больше всего очков, будет принимать Ярмарку урожая в следующем году.

– Думаю, звучит весело.

– Раньше так и было. Теперь люди стали воспринимать это слишком серьезно. Директор Клири всегда ведет себя так, словно на кону стоит его работа.

Я корчу рожицу.

– Знаю, – ухмыляется Джордж, – ему нужно изменить стратегию мотивации.

Миссис Перси, преподаватель физкультуры для девочек, врывается в дверь и хлопает в ладоши.

– Всем привет. Вы собрались сегодня здесь, потому что вы нужны друг другу, чтобы научиться кое-чему новому.

– Нет, – руки Джорджа еще больше суетятся. – Лучше бы не вальсировать. Я думал, это просто слухи.

– Вы научитесь танцевать вальс! – миссис Перси смотрит на нас и сияет, словно ожидает, что мы будем ей аплодировать. – Ко времени Рождественского бала вы должны будете уметь танцевать венский вальс и вальс сомнений как профессионалы, – продолжает она. – А теперь, учитывая, что вас так много, а я одна, в этом году я устроила что-то особенное. Некоторые из старших учеников согласились прийти сегодня и продемонстрировать вам танец.

Вся кровь приливает к лицу. Я тяну за складки своей формы, пытаясь спрятаться за Джорджем. Пожалуйста, пожалуйста, думаю я, пусть Уильям не будет учеником, инструктирующим нас.

Когда двери открываются, я чувствую облегчение, но только на мгновение. Потому что альтернатива ненамного лучше.

В двери появляется Элиза, и Джордж сразу же выпрямляется при виде ее. Она в клетчатой юбке и накрахмаленной белой блузке школьной формы. Рядом с массой нашей серой спортивной одежды она почти сияет. За ней следует Чейз Питерсон.

– Мистер Питерсон, мисс Пэттон, почему бы вам не показать классу, как выглядит их конечная цель? – спрашивает миссис Перси. Она направляется к проигрывателю, запуская пластинку, и из него начинают плыть ленточками ноты. Чейз протягивает руку Элизе, и они начинают скользить по полу на счет «раз-два-три».

– Раз-два-три, раз-два-три, – считает миссис Перси. – Джентльмены, посмотрите, как ведет Чейз. Прекрасная осанка, Элиза. Леди, видите, как она держит спину?

– Что ты знаешь о ней? – шепчу я Джорджу.

– Об Элизе? Лице Стерлинга? – Джордж снова хрустит пальцами. – Она Пэттон, богаче всех, даже Клиффтонов. Уилл и она – друзья с детства. Все всегда считали, что они неизбежно будут вместе.

Я пытаюсь притвориться, что сердце не падает как камень, когда слышу это.

Меня ставят практиковаться в паре с Чейзом, и сердце опускается еще ниже.

– Привет, маленькая гостья Уилла. – Рука Чейза ложится на мою талию. Родинка прячется под темным ежиком его выбритой головы. Зубы у него белые и прямые, но улыбка больше похожа на ухмылку.

Когда я не отвечаю, он ведет нас через толпу танцующих учеников туда, где Элизу поставили танцевать в паре с Джорджем. Не знаю, как ему удается говорить и танцевать одновременно. Я использую всю свою концентрацию, чтобы считать про себя шаги и не наступать ему на ноги.

– Я видел твою маму в прошлые выходные, – говорит Чейз Элизе, когда мы приближаемся. – Она одаривает тебя своим присутствием на этой неделе?

Элиза пожимает плечами.

– Не волнуйся, – говорит она скучающим тоном, – она снова уезжает завтра.

– А вернется до дня Исчезновений или будет подальше от всех… неприятностей? – Он смотрит на нее блестящими глазами, а она прищуривается, словно пытаясь найти в его словах какой-то подтекст.

– Какие мы любопытные сегодня, – говорит она, перемещая руку Джорджа в другое положение, ее голос становится холодным и чопорным. – Она может вернуться, а может и нет. Она будет на аукционе. А у сестры выступление.

Элиза фыркает. Я пытаюсь не смотреть на ее кожу. Она как роса и сливки и выглядит так, словно никогда не знала и пятнышка. В то время как я чувствую, что на левой стороне подбородка еще раз собирается появиться прыщ.

– Ай! – вскрикивает Элиза, отпрыгивая. Джордж только что наступил ей на ногу. – О, ладно. – Она тащит руку Джорджа обратно, на правильную позицию для танца. – Не то чтобы мне на ногах нужны пальцы.

Внезапный смех Чейза раздается как звук бьющегося стекла. На лице Джорджа горят веснушки.

А потом внимание Чейза возвращается ко мне.

– Так, новая девочка, каков Клиффтон дома? – спрашивает он. – Вы остаетесь допоздна, пьете «Ширли Темплз» и делаете друг другу маникюр?

Джордж все еще не оправился от смущения, нагревая воздух вокруг нас. Меня злит, что мы топчемся взад-вперед между Элизой и Чейзом словно жалкие маленькие мышки.

– Вообще-то, Уилл предпочитает наливать коктейли, пока я учу его французскому… – говорю, и Чейз от удивления широко открывает рот, – заплетанию косичек, – добавляю мило. Посылаю Элизе взгляд, говорящий, как надеюсь, «Ты меня не запугаешь».

Чейз коротко свистит.

– А она дерзкая, не так ли?

Элиза сужает глаза и оглядывает меня с головы до ног, как будто просчиталась и теперь производит переоценку.

Рука Чейза опускается чуть ниже по моей спине.

– Итак, Айла, – в конце концов говорит Элиза, склонив голову, – не оказалось никого, кто мог бы тебя принять, кроме Клиффтонов? – Тон ее голоса преувеличенно недоверчивый. Она цокает языком. – Печально, как повторяется история.

Дыхание учащается, и я едва успеваю остановиться, чтобы не споткнуться о ногу Чейза. Я не совсем уверена, на что намекает Элиза. И это меня пугает.

– Что ты имеешь в виду? – подыгрывает Чейз.

– Эй, Элиза, – говорит Джордж, храбро пытаясь поменять тему.

Элиза не обращает на него внимания.

– Разве ты не знаешь? – говорит она Чейзу, словно меня и Джорджа здесь нет. – Ее мама была сиротой. Ей тоже было некуда больше идти, поэтому Элеанор Каммингс взяла ее к себе.

Слова Элизы, как жала, отдаются болью там, где врезались в кожу.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – отвечаю я резко, снова сбиваюсь с шагов танца и отталкиваю руку Чейза. – Моя мама не была сиротой.

Нефритовые глаза Элизы расширяются. Короткий смешок неверия вырывается из ее идеальных розовых губ.

– Она не говорила тебе? – Похоже, девушка искренне недоумевает. «Она лжет», – думаю я. Мама рассказала бы о себе такое важное.

Жестокий голос в моей голове насмехается: «Как она поступила и во всем остальном?»

– А потом она скажет, что никогда не слышала, что ее мать была Катализатором, – говорит Элиза тихонько.

– Ну все, – говорит Джордж.

В то же время Чейз произносит:

– Смелые слова от Пэттон.

Но миссис Перси остановила музыку и идет к нам.

– Разве это не было полезным? – щебечет она. – Давайте поблагодарим старшеклассников за то, что присоединились к нам сегодня. Мы можем многому научиться у тех, кто прошел через это до нас.

– Это всегда так приятно, – говорит Элиза, поднимая бровь. – Мне нравится учить людей тому, чего они раньше не знали. – Махнув на прощание, они с Чейзом уходят, вдохновленные аплодисментами класса.

Что-то едкое поднимается в горле. Я делаю большой глоток воздуха, пытаясь вытащить семена, что Элиза разбросала за собой.

Но уже чувствую, как они прорастают, пока закрепляю шаги танца с Джорджем все оставшееся время занятия.

– Не слушай ее, – говорит Джордж, пытаясь приободрить меня точными замечаниями в адрес директора Клири. Я слабо улыбаюсь ему, но к тому времени, когда занятие заканчивается, семена Элизы пустили корни и выбросили ветви: одна – сомнение, другая – горечь. Из-за мамы. Из-за Элизы.

Из-за меня самой и моей бесконечной наивности.

Я стою перед турнирным листком, когда ко мне подходит Джордж. Он мудро ничего не говорит о слезах, катящихся по моим щекам. Я сердито вытираю их ребром ладони.

«Айла Куинн», – пишу внизу списка под «Звездами».

Глава 14

Тем вечером за ужином мы оба, я и Майлз, молчим, ковыряем еду в тарелке и отвечаем так уклончиво, что скоро миссис Клиффтон оставляет нас в покое и не пытается разговорить. Уилл остался допоздна в библиотеке, чтобы поработать над групповым проектом, поэтому некому заполнить гнетущее молчание. Понимаю, что меня занимает мысль о том, когда он вернется и не с ним ли сейчас там Элиза.

– Ну, мне в любом случае нужно поработать, – говорит доктор Клиффтон в ответ на нашу тишину. – Может, устроим вечер игр завтра. – Так что сразу же после ужина мы все расходимся по своим комнатам.

Я чищу зубы перед пустой стеной, думая о молчании Майлза за ужином и гадая, доставал ли его тоже кто-то в школе. Накидываю халат, крепко завязываю пояс вокруг талии и направляюсь по коридору, чтобы постучать в его дверь.

– Кто там? – спрашивает он.

– Это я. Можно войти? – Когда он не отвечает, я все равно открываю дверь.

Он сидит на полу и рисует.

– Все… хорошо? – Я закрываю за собой дверь.

– Да.

Кончик карандаша полыхает оранжевым, но линии, появляющиеся на бумаге, всего лишь пепельно-серые. Он продолжает рисовать больше линий, словно цвет начнет вливаться в них после неудачного начала.

Он отбрасывает оранжевый в сторону и вытаскивает насыщенный сине-зеленый цвет, который всегда использует, рисуя океан, или вместе с серым карандашом, когда изображает мои глаза. Карандаш оставляет на бумаге такие же тусклые штрихи цвета старого грязного снега. Красный карандаш выдает что-то, больше похожее на дым.

– Не те ли это карандаши, которые Уилл купил для тебя на Рынке?

Он отрицательно качает головой.

– Нет, эти из дома. – Он протягивает руку под кровать и вытаскивает деревянную коробку. – Вот новые. – Он открывает ее и достает красный карандаш. С помощью старых карандашей он рисует из палочек фигуру девочки, потом открывает новую коробку и добавляет ярко-рыжие волосы. Мамины волосы. Вариантные карандаши ярче, насколько помню, настоящих цветов.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю.

Он снова качает головой.

– Хорошо. Приходи ко мне, если передумаешь.

Он не поднимает глаз.

– Спокойной ночи. – Он вернулся к своим старым карандашам, снова и снова проводя на бумаге серые полоски.

***

Но утром меня будит стук Майлза в дверь.

– Заходи, – говорю сонно, не выбираясь из теплоты кровати.

Он проскальзывает в дверь, потом стоит рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу.

Я прищурясь смотрю на него.

– Тебе нужно в туалет или что?

Он не реагирует на мою реплику.

– Мне обязательно идти в школу сегодня?

– Конечно. Не глупи. – Я переворачиваю подушку, чтобы найти сторону, не нагретую кожей. Но тут же поднимаю глаза, услышав его вздох, и замечаю что-то, промелькнувшее на его лице.

– Подойди, Майлз. – Сажусь и хлопаю по кровати рядом с собой. – Почему не хочешь идти в школу сегодня?

Он снова вздыхает, его маленькие плечи поднимаются и опадают. На кончиках ресниц еще остались следы сна.

– Некоторые дети говорят о маме кое-что такое, – произносит он, кривясь. – Что она была ведьмой и что по ее вине все тут плохо.

Я собираю волосы в пучок, не пытаясь закрыть ухо от Майлза.

– Да, – признаю я наконец, – мне тоже люди говорят такое. Но ты же знаешь, что это неправда, да, Майлз?

Я думаю об уверенном самодовольстве Элизы, когда она говорила о том, что мама – сирота.

По крайней мере, не все, что они говорят, – правда.

Он пожимает плечами, но видно, что они немного расслабляются.

– Только это и имеет значение, – продолжаю. – Мы-то ее знали. А они – нет. Так что то, что они говорят, не считается. Вообще.

Что-то странное происходит с его ртом, пока он шевелит языком, обдумывая мои слова. Там, где должен быть его зуб, сейчас дыра.

– Эй, – говорю я, – ты что-то потерял?

Брат лезет в карман, и у него в ладошке оказывается белый зуб.

– Он выпал прошлой ночью, – говорит он. – Я проснулся, а он у меня во рту. Я им чуть не подавился.

– Ой, – я сморщиваю нос. А потом смеется он.

– Айла, – он снова начинает волноваться, – миссис Клиффтон говорит, что ни у кого не может быть снов. – Он катает зуб по руке. – Но прошлой ночью мне снился сон.

Я сохраняю невозмутимый вид, но мой желудок скручивается. А в голове звучат слова Уилла. Твоя мама отличалась от других.

Я кусаю губу.

– О чем был сон? – спрашиваю, чтобы выиграть больше времени.

– Мне приснился кошмар, – признается он. – Прозвучит глупо, когда скажу это вслух. Даже не знаю, почему так испугался.

– У меня были кошмары с черной кошкой, которая носила ювелирные украшения, – говорю я. – Так что… продолжай.

– Там была маленькая птичка, – рассказывает он, – и я знал, что она больна. Она целыми днями жила в темной комнате с задернутыми шторами. Была также и красивая, здоровая птичка, которая прилетала и улетала. И больная птичка ненавидела здоровую. А потом они поменялись местами, и здоровая птичка умерла в постели, а больная становилась сильнее и прилетела к нашей входной двери, и… – он краснеет, – не знаю, почему, но я испугался.

– Мне жаль, – говорю. – Рада, что ты рассказал мне. – Чуть сжав его плечо, слегка похлопываю по нему, но это не настоящее объятие. – Но не говори никому об этом пока, Майлз. Мы с тобой сами разберемся с этим.

– Знаю. Не тупой. – Он делает паузу. – И папе тоже ничего не надо говорить об Исчезновениях?

– Еще какое-то время, – говорю я. – Это слишком сложно объяснить в письме. И мы не хотим, чтобы он беспокоился. Когда-нибудь мы ему расскажем.

Тогда Майлз поворачивается и улыбается мне. Хохолок на его голове торчит вверх. Улыбка брата чуть странная из-за дырки в зубах.

– Не так уж сложно, да? – говорит он. – Притворяться?

– Нет, – соглашаюсь я.

Притворство – финальное слово.

Притворство лучше, чем ложь.

Когда он уходит, я одеваюсь, борясь со странной волной зависти. У меня не было снов с тех пор, как мы оказались в Стерлинге. Значит ли это, что Майлз, как и мама, чем-то отличается?

И, думаю, пряча мамино ожерелье под воротник, значит ли это, что я – нет?

***

– Где доктор Клиффтон? – спрашиваю за завтраком.

– Малкольм будет сегодня весь день в музее в Чешире, чтобы продолжить изучение вариантов для звезд, – говорит миссис Клиффтон, наливая себе чашку кофе. – Он хотел отправиться пораньше, и я сомневаюсь, что нам стоит его ждать до ужина. – Она смотрит на часы. – А всем остальным пора в путь.

Майлз и Уилл направляются к машине следом за ней, а я иду на шаг позади. Когда дохожу до прихожей, останавливаюсь перед приоткрытой дверью библиотеки доктора Клиффтона.

Что Чейз сказал Элизе в спортивном зале? Она обвинила маму в том, что та была Катализатором, а он сказал: «Смелые слова от Пэттон».

Я приняла решение, прежде чем еще раз подумать – бросаюсь в библиотеку, открываю нижний ящик и достаю книгу об истории Стерлинга. Снимаю обложку учебника по биологии, кладу внутрь книгу доктора Клиффтона – это идеальное прикрытие – и направляюсь к машине с томом и надеждой, спрятанными в сумке.

Глава 15

– Доброе утро, Беас, – говорю, когда прихожу на практическое занятие в лаборатории Дигби. Она все еще полусонная, изучает бумагу, покрытую строчками нот ее собственной музыки. По периодическому покачиванию ее подбородка я могу определить, что музыка проигрывается в ее голове. Джордж стоит у доски. Его аккуратные, четкие записи отмечают открытия нашего вчерашнего эксперимента.

К счастью, одноклассники больше не следят за каждым моим движением. Интерес к новой девочке начинает ослабевать. Вытаскиваю книгу и снова нахожу указатель, наклоняя страницы под таким углом, чтобы они были видны только мне.

Сначала ищу маму. Она заслужила только один коротенький параграф в середине книги. Завесив лицо волосами, изучаю ее фотографию. Большие серые глаза, такие же, как у меня, но с проказливым блеском, который больше напоминает Майлза. Я рассматриваю ее чистую кожу, светящуюся молодостью, острый подбородок и высокие скулы. Ее снимок выделяется на странице, но текст рядом с ним небольшой.

***

Джульет Каммингс, осиротевшая при рождении и воспитанная Элеанор Каммингс, – единственная жительница города-побратима, – которая смогла вернуть себе чувства после того, как уехала. 20 марта 1925 года она приехала в Стерлинг, заявив, что ее чувства вернулись за границами города. За ней, словно за Крысоловом, последовала толпа, полная надежд, и Джульет привела их к озеру за границей Стерлинга и показала на воду.

На поверхности отразилось лишь ее лицо.

Джульет никак не могла это объяснить, и город разделился на тех, кто считал, что она искренне удивлена, и тех, кто считал, она задумала какой-то обман. Страсти накалялись. Вскоре она сбежала из города, и больше ее не видели.

После себя она оставила сплетни и самую великую нераскрытую тайну: как мисс Каммингс смогла побороть Исчезновения, чтобы потом исчезнуть самой.

Я впиваюсь зубами в мягкое дерево карандаша и поспешно переворачиваю указатель. Снова провожу пальцем по именам, пока не нахожу: «Пэттон, страницы 3, 9, 54–56».

На странице 54 вижу черно-белую фотографию женщины с гордым аристократическим взглядом. Подпись гласит: «Виктория Антуанетта Пэттон». Сжатыми губами и высокими скулами женщина напоминает Элизу, за исключением того, что ее жесткий взгляд смягчен тонкими гусиными лапками в уголках глаз. Вкус горячего металла снова заполняет мой рот. Я жую щеку и начинаю читать.

ВЕРОЯТНОСТЬ ВИНЫ ПЭТТОНОВ


Семья Пэттон гордится своей долгой и славной историей в Стерлинге. Кроме того, что они числятся одной из семей-основателей, Пэттоны также известны как преданные покровители искусств – нечто поистине исключительное для города масштаба Стерлинга.

Я закатываю глаза. Пэттоны сами писали эту книгу?

В частности, Виктория Пэттон (на фотографии) посвятила свою жизнь пополнению самых знаменитых коллекций семьи Пэттон, включая некоторые впервые найденные иероглифы, египетский саркофаг и два золотых кубка, датируемых временем Древнего Вавилона. Клара Пэттон, ее дочь, планирует организовать передвижные выставки этих экспонатов, чтобы показать их миру.

Но одного произведения искусства будет явно недоставать: самого печально знаменитого из всех – того, который, как полагают некоторые, мог вызвать Исчезновения. Это Цветущий сапфир.

Я выпрямляюсь. Сердце начинает отчаянно биться.

Цветущий сапфир – тиара, инкрустированная бриллиантами и сапфирами, в форме цветка лотоса, предмет, который семья Пэттон искала десятилетия, чтобы завершить ценную коллекцию русских ювелирных изделий.

Однако в 1905 году тиара оказалась в руках семьи Рейб из Коррандера. После нескольких месяцев переговоров Виктория Пэттон заключила сделку по продаже Цветущего сапфира в обмен на то, что имело огромную сентиментальную ценность для Рейбов: сад из стеклянных цветов, созданный несколько веков назад их дальними предками.

Сделка прошла без сучка и задоринки, пока три месяца спустя Рейбы не обнаружили, что, хотя несколько цветов были настоящими, большинство оказались подделкой.

Последствия не заставили себя ждать. Разгневанные Рейбы потребовали, чтобы тиара «Цветущий сапфир» была возвращена им.

Пэттоны настаивали, что они купили сад из стеклянных цветов за внушительную сумму специально, чтобы облегчить обмен. Они поместили Цветущий сапфир под замок. Последовало несколько месяцев всевозрастающего разочарования, обвинений и агрессии, пока Рейбы не разозлились настолько, что навсегда уехали из Коррандера. С тех пор о них нет никаких известий.

Близость этого события к первым Исчезновениям заставила многих поверить, что оно стало Катализатором всех последовавших бед. Рейбы всегда считались необычной семьей, и ходили слухи, что они занимались оккультными практиками. Но, возможно, самым обличительным элементом этой истории является увлеченность Рейбов стеклянным цветочным садом. Цветы были почти идеальной имитацией природы, и говорят, что они были настолько реалистичны, что отличить их от настоящих можно было, только понюхав: у стеклянных цветов отсутствовал запах.

Интересное совпадение, надо отметить…

Доктор Дигби заходит в класс, когда я убираю книгу в сумку. Не могу сдержать улыбку. Теперь становится яснее, почему Элиза так легко возненавидела меня. Это связано с Уиллом, но не совсем. Ненавидеть меня – значит отводить обвинения от ее собственной семьи.

– Так, – говорю небрежно Беас. Звонок на урок звенит по коридорам, и доктор Дигби закрывает дверь. – Ты дружишь с Элизой Пэттон?

– Хм-м-м, – рассеянно отвечает Беас и сжимает карандаш между зубами, все еще глядя на свои ноты.

– Это интересно.

Она поднимает брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, я просто немного удивлена.

Беас глубоко вздыхает и вынимает карандаш изо рта.

– Прости, Айла, не впутывай меня в это, – просто говорит она. – Мне не хочется оказаться между вами. Знаю, что Элиза порой может вести себя смехотворно, но мы друзья с детского сада. А ты знаешь, что если я что-то и ценю, так это верность.

Я сжимаю губы и чешу веснушки на руке.

– Конечно. – Моя шея слегка краснеет. – Ты знала ее всю жизнь. Я не пыталась заставить тебя выбирать сторону. – Поспешно добавляю я. – Просто почему-то кажется, что я уже оказалась в плохом списке Элизы.

Беас закрашивает пустой овал ноты.

– Да, – соглашается она, – быть в хорошем списке Элизы – самое безопасное место. И не думаю, что ты окажешься там в скором времени. – Она делает паузу. – Нет, в любом случае, пока спишь в комнате в том же коридоре, что и Уилл, это исключено.

Или пока мою маму можно использовать, чтобы отвести любые обвинения от семьи Элизы. Должно быть, Пэттоны сочли очень удобным, что их козел отпущения больше не мог себя защищать.

То есть пока не появились мы с Майлзом.

Я отклоняюсь к стене, подальше от Беас. Когда заканчиваю надпись, стучу по ноге Беас под столом, поднимая край своей юбки.

«Гость мой, если было сказано что-то некстати, – написала я на коленке, – забудь и выкинь это из головы».

Беас читает неровно выведенные слова цитаты из Стивенсона и опускает голову, чтобы доктор Дигби не увидел ее улыбку.

– Всегда знала, что ты мне нравишься, – говорит она и продолжает рисовать симфонию нот на странице.

***

Когда тем днем мы возвращаемся домой после школы, машина доктора Клиффтона припаркована на подъездной дорожке.

А его книга до сих пор в моей сумке. Внутри у меня все обрывается.

– Хочешь позаниматься вместе? – спрашивает Уилл, когда мы открываем дверь в библиотеку доктора Клиффтона. Он опускается в роскошное кожаное кресло. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к двухместному дивану, обитому тканью с узором из огурцов, и наблюдаю, как солнце оставляет тени на ковре и моем колене. Отчаянно пытаюсь придумать, как заставить Уилла выйти.

– Тебе разве не нужно сегодня работать у Така? – спрашиваю.

– Он встречается с Клири по поводу сцены для Ярмарки урожая.

Ярмарка урожая. Вежливый эвфемизм Стерлинга для Дня Исчезновений.

Уилл открывает блокнот.

– Осталось двадцать дней, – говорит он, выглядывая из окна.

Обреченность в его голосе напоминает мне о времени, когда заболела мама и мы начали понимать, что, возможно, ей не станет лучше. Понимаю, что чувствуют жители Стерлинга, сражаясь с отсчетом времени, от которого они не могут сбежать, наблюдая за тем, как истекает время, а потом насильно их мир переворачивают, и все начинается сначала.

Чтобы отвлечь нас обоих, встаю и кручу ручки радио, устанавливая каналы, пока голос Джуди Гарланд не наполняет комнату. Он почти не заглушает звука тяжелой походки доктора Клиффтона, под его весом, опирающимся на трость. Я начинаю ерзать. Моя сумка лежит на боку на ковре и даже не в трех шагах от наших ног.

Темные брови Уилла взлетают, когда отец заходит в библиотеку.

– Ну? Успешно? – спрашивает он.

– Успешно в том, что я определил еще несколько вещей, которые не вернут звезды, – говорит доктор Клиффтон и добродушно улыбается. Он подталкивает вверх сползшие на кончик носа очки. – Но, боюсь, в этом деле я все еще в тупике, как и раньше. – Мое беспокойство возрастает, когда он медленно направляется к своему столу.

Он открывает первый ящик, потом второй, словно что-то ищет. Мой желудок сворачивается узлами. Почему я не оставила книгу на месте? Что произойдет, когда он поймет, что ее нет, и потом она окажется в моей сумке? Я отодвигаюсь к своему месту и достаю домашнее задание.

Его рука движется к последнему ящику.

– Доктор Клиффтон! – вырывается у меня, и я разбрасываю листы по полу. – Не расскажете, как вы изобрели первые варианты?

Доктор Клиффтон отпускает ручку ящика и выпрямляется. В его глазах загорается интерес.

– Ты хотела бы услышать историю о дне открытия?

Уилл кладет ноги на оттоманку.

– Думаю, она хочет услышать краткую версию, – говорит он, и его губы изгибаются в улыбке.

Доктор Клиффтон поправляет очки на переносице и хитро смотрит на нас.

– Краткую версию? Я постараюсь.

Я вздыхаю с облегчением, когда он поворачивается, чтобы рассмотреть ближайший к его столу ряд книг, и достает с полки огромный том, называющийся «Энциклопедия трав, специй и растительных лекарств». Я выиграла еще немного времени.

Доктор Клиффтон приносит книгу на стол и резко открывает ее, словно рубит топором дерево. Я оставляю домашнее задание и поднимаюсь, чтобы лучше видеть. Изображение, которое он ищет, не то, что я ожидала: это веретенообразный уродливый маленький цветочек с торчащими зелеными листьями и пушистой головкой шипов ярко-пурпурного цвета.

– Не очень впечатляюще, да? – спрашивает доктор Клиффтон, словно читает мои мысли, и прочищает горло. – Я наткнулся на варианты случайно. Учился в старшей школе в то время. Матильда, Джульет и я как-то сидели в библиотеке, учились, и во время коротких перерывов я часто просматривал энциклопедии растений…

Уилл смеется, выпрямляет ноги и встает рядом со мной.

– Если ты задаешься вопросом, Айла, – говорит он, – это значит, что он читал энциклопедии для удовольствия.

– Думаю, мы можем поблагодарить полиомиелит за то, что он уничтожил все шансы, которые я мог бы иметь в атлетике, – говорит доктор Клиффтон, и в его голосе совершенно нет горечи. – Иначе я бы не считал энциклопедию хорошим времяпрепровождением и, возможно, вообще никогда не нашел варианты. – Он касается шеи точно так же, как Уилл.

– Теперь, Айла, я был ближе, но все еще на неверном пути, – продолжает он. – Заинтригован растением, которое, как я выяснил, называлось кесиданг. Его обычное название – хлебный цветок, из-за запаха его цветков. Я искал, как можно получить его семена. Но в тот день моя сестра Марджори нашла меня в библиотеке. Она все больше беспокоилась о нашей матери, которая заболела несколькими неделями ранее и так и не восстановила аппетит. Марджори подумала, нет ли у меня идеи, как заставить ее питаться. Так как у меня была открыта энциклопедия, я случайно наткнулся на это.

Он стучит пальцем по странице.

– Чертополох. Он также называется святой чертополох, или божественное лекарство для всего, так как им лечили все виды заболеваний еще в Средние века. Его использовали в припарках и как вяжущее средство, прописывали для улучшения пищеварения, лактации, даже чтобы бороться с чумой. И, естественно, его можно использовать как стимулятор аппетита. Я посоветовал его сестре. «Но где мы найдем чертополох в это время года?» – спросила она. Джульет сказала, что могла бы найти немного. На следующий день она пришла с мешочком, набитым семенами чертополоха, их использовали как корм для птиц.

Он смеется.

– Конечно, я не мог предложить моей больной матери кружку с птичьим кормом. Поэтому взял ступку и пестик и растолок семена.

Он показывает на каменную миску на краю стола. Я была всегда так занята поисками книги о Стерлинге, что считала ее пресс-папье. Но теперь понимаю, что это ступка и пестик, вырезанные из тяжелого пестрого гранита, на котором выгравированы три слова: «Искать… всегда искать».

– Я перемолол чертополох в порошок, такой мелкий, что мог посыпать им еду мамы. В то время она ничего не ела, кроме хлеба и воды. – Глаза доктора Клиффтона сияют, и они где-то далеко, словно он сейчас снова сделает открытие. – Ну как описать то, каково это: почувствовать запах чего-то – чего угодно – в первый раз? Вода, конечно, никак не пахла. Но хлеб… – он замолкает. – Он пах так, словно его только что вынули из печи, теплый и мягкий, и его аромат наполнил мамину комнату до того, как я оказался в ней. К тому времени, когда я вошел, она сидела на кровати и улыбалась, поднеся хлеб к лицу, пока я не заставил ее съесть его. Она не переставала клясться, что версия вариантов оказалась даже лучше, чем запах, который она помнила.

Я дотрагиваюсь до грубой круглой шейки пестика.

– Так это и все? Вы размололи чертополох и каким-то образом освободили все запахи?

– Освободил запахи, – повторяет он. – Мне нравится, как это звучит. – Его голубые глаза блестят за очками, когда он замечает выражение моего лица. – Это не та история, которую ты ожидала? Ты надеялась на что-то волшебное?

– Ну, может быть… – признаюсь я, – что-то, больше похожее на магию.

– Но, возможно, так и есть, – говорит он. – Ведь что такое магия? Просто термин, который мы используем для чего-то неожиданного, того, что происходит из-за правильных элементов в комбинации. Возможно, ты просто думала о магии как о правильных словах в заклинании или смеси ингредиентов в горшке.

Я думаю о мамином Шекспире.

– Гори, огонь, кипи, котел![3], – говорю я и улыбаюсь.

– Но на самом-то деле разве нет чуточку магии везде, куда ни глянь? – продолжает доктор Клиффтон. – Мы просто перестали воспринимать ее таким образом.

Я колеблюсь.

– Не уверена, что понимаю, о чем вы.

– Возьмем, к примеру, пирожное, – говорит он насмешливо. – Почему идеальная комбинация ингредиентов при правильной температуре становится воздушным пышным пирожным? Почему молекулы воды иногда становятся хлопьями снега, а порой – градом? Почему два человека, объединенных любовью, могут создать жизнь? – Я краснею и пытаюсь не смотреть на Уилла. – В то время как капризная комбинация двоих других может окончить ее?

Он закрывает книгу.

– Так что да. Если правильные вещи сходятся вместе, всегда есть магия. А когда есть только неправильная комбинация, происходит…

– Трагедия, – заканчиваю я тихо.

– Но ты даже не рассказал лучшую часть истории, – присоединяется Уилл, опираясь руками на стол, и поворачивается ко мне. – После того как папа нашел первые варианты, он отправился на поиски мамы, потому что даже тогда он уже вздыхал по ней, – Уилл улыбается. – А она была с Джульет. Поэтому они втроем растолкли остатки чертополоха и отнесли варианты в пекарню. Потом раздали выпеченный хлеб практически всему городу.

– Знаешь, это было очень характерно для твоей мамы, – говорит доктор Клиффтон. – Она всегда пыталась помочь людям.

Лицо теплеет, когда представляю маму: молодая и красивая, раздающая золотистый хлеб в протянутые руки. Я горжусь, что самые первые варианты были созданы из чертополоха, который принесла она.

Голова доктора Клиффтона снова склоняется, когда он переворачивает энциклопедию на страницу «Травы Lamiaceae», и я впервые замечаю, что его каштановые волосы подернуты сединой. Он показывает на иллюстрацию вечнозеленых иголок с крошечными голубыми веточками цветов между ними.

– Мне остановиться? Я уже достиг предела твоего интереса? Как Уилл знает, я иногда забываю, что другие не так заворожены вариантами, как я…

– Нет, пожалуйста, – говорю я быстро. – Мне нравится.

Варианты. Они как Полярная звезда Стерлинга: один яркий огонек, который направляет людей против неуклонно надвигающейся темноты.

– Варианты Внутреннего взора являются еще одной удачей, – говорит он, и я вижу, что ему приятно продолжать рассказывать. – Вообще-то, я искал вариант потерянных снов. Однако тот оказался весьма неуловимым, даже на сегодняшний день. – Он увлажняет кончик пальца, чтобы перелистнуть страницы.

– Я уже безуспешно экспериментировал с разными растениями: зверобоем, мятой, белым барвинком – когда наткнулся на отрывок текста о средневековых легендах. Там говорилось, что люди клали ветки розмарина под подушку для защиты от кошмаров. Но, конечно, это растение также ассоциируется с памятью. – Он улыбается. – Я мог бы просто заглянуть в «Гамлета». Ты бы удивилась, узнав, сколько подсказок я нашел на страницах Шекспира.

Я поднимаю голову, и Уилл смотрит на меня. Понимаю, что он помнит, как я спрашивала об этом, и вид у него сейчас забавный.

– Угу, – говорит он.

– Шекспир, – я побуждаю доктора Клиффтона рассказать больше.

– Да, – объясняет он, – я обнаружил, что варианты – не все, но по большей части – имеют корни в литературе.

Так еще один кусочек пазла встал на место. Вот что означают пометки мамы: она искала ответы в литературе, чтобы помочь решить проблему с Исчезновениями. Это именно то, что ей нравилось. Загадка из реальной жизни. Возможно, вся жизнь ей казалась одной большой игрой.

– Вот розмарин – это для памяти, – говорит Уилл, держа ступку и пестик перед собой как череп. – Прошу, любимый, не забывай. И есть анютины глазки – для мыслей.

– Если не выгорит победить в качестве плотника на чемпионате в Стерлинге, ты всегда мог бы найти работу как Гамлет, – говорю, мягко толкая его локтем. Потом быстро опускаю руки вниз.

Я флиртую с ним?

– Или, скорее, Офелией, – поправляет Уилл. Он широко улыбается и тоже слегка толкает меня, поставив пестик и ступку на стол.

Он флиртует со мной?

– Теперь мне это кажется таким очевидным, – рассеянно говорит доктор Клиффтон. – Догадываюсь, так происходит с большинством вещей, когда мы смотрим на них по-иному.

Он снова наклоняется к выдвижным ящикам стола, и я напрягаюсь. Но он открывает второй ящичек и, протягивая руку под стопку бумаги, достает маленький флакончик. Он круглый и низкий, со стеклянной пробкой.

– Самая первая сделанная мной партия Внутреннего взора, – говорит он. Потом вынимает пробку и позволяет мне посмотреть внутрь, на вращающийся туман того же самого переливчатого цвета ракушки, что я видела на Рынке. – Этот вариант действует сильнее всего, если нанести его на веки, – говорит он. – Когда я открыл его, обнаружил, что могу вспомнить самый первый разговор с Матильдой. Я прямо-таки увидел ее голубое хлопковое платье, вплоть до такой мельчайшей подробности, что оно было вышито белыми цветами, в наш первый день в начальной школе. Я смог заново пережить все детали того события, которое развалилось в памяти почти тридцать лет назад.

В горле встает комок.

– В тот день, когда находишь то, что считал навеки утерянным, – говорю, – словно возвращаешь его к жизни.

Доктор Клиффтон кивает.

– Думаю, в Стерлинге есть много того, что теперь мы ценим больше, чем ценили до исчезновения.

Весь остаток вечера мысли об этом крутятся в голове как мраморный шарик. Я думаю об этом, когда возвращаю книгу доктора Клиффтона на место, в ящик стола, после того как всех позвали на ужин. Думаю об этом, когда снимаю мамино ожерелье, кладу его на ночной столик, забираюсь в кровать и натягиваю стеганое одеяло до подбородка.

Я крепко сплю, пока утренний свет не будит меня. Когда открываю глаза, им нужно мгновение, чтобы сфокусировать зрение.

Потом рывком сажусь. Смятение взрывается фейерверком в груди.

Протягиваю руку к ночному столику. На его гладкой поверхности ничего нет.

Мамино ожерелье исчезло.

Глава 16

14 марта 1941 года

Птица: крикливый зуек

Чтобы защитить свое гнездо от приближающегося хищника, крикливый зуек привлекает внимание к себе,

беспокойно хлопая крыльями и волоча одно из них по земле, словно он ранен.

Как только хищник уходит от гнезда, крикливый зуек прекращает притворяться и улетает.


Финеас не сразу же начинает учить меня, как грабить могилы. Дело это грязное и опасное. Вместо этого мы начинаем с отбеливателя и замков.

– Если чистота близка божественности, – говорит он, выливая бутылки из желтого стекла в слив раковины, – тогда грязь представляет собой скорейший путь в тюремную камеру.

Он кидает грязный носовой платок в воду с отбеливателем, и мы смотрим, как он становится белоснежным, будто по волшебству.

– Десять лет моей жизни, – говорит он, – просто исчезли, потому что однажды я проявил беспечность. Так что сначала выучи и запомни как следует: грязная работа всегда требует чистейших рук.

Мы посвящаем следующую неделю замкам: дверным, сейфовым; отмычкам от всех дверей: шпилькам, гаечным ключам. Для некоторых замков нужны мелкие точные движения, как при вдевании нитки в иголку. Для других – сильные и простые. Он учит меня, как поворачивать запястье, как приложить необходимое усилие, пока не услышу легкий щелчок штифта. Как определять входы в доме и открывать гробы. Какие лопаты для твердой глины, а какие нужно использовать для суглинков.

– Ты быстро учишься, – ворчит он в особенно тяжелый день. Его утверждение пробуждает во мне ненасытную жажду. Я не солгал. Я всегда хорошо работал руками и перенимаю навыки Финеаса так же естественно, как будто это мое неотъемлемое право.

Забавно, что, потратив жизнь на то, чтобы сделать ноги сильнее, я снова возвращаюсь к хромоте. Люди скорее будут отводить взгляд, чем смотреть на калеку. Поэтому шарканье мне на руку, ведь никто не смотрит на меня пристально.

И подумать только, ведь прежде я считал, что быть невидимым – плохо.


У первой женщины, которую я граблю, в ящике шелковое холодное нижнее белье. За ним – предсказуемо шкатулка с драгоценностями. А в ней – золотые кольца, гранатовая брошь и антикварные часы.

В этот раз храбрость меня не покидает. Она пронизывет меня в биении сердца и пульсации нервов. Но я врезаюсь голенью в кофейный столик на выходе и понимаю, что хотел бы немного Ночного зрения. Впервые за долгие годы я подумал о Стерлинге.

Варианты, варианты. Пока иду домой в темноте, сумка с награбленным бьет меня по ноге в такт шагам. Воспоминания о вариантах остаются до сих пор как ожоги крапивы. Все же чертополох-то был мой. Джульет попросила у меня корм для птиц, и я отдал ей без вопросов прямо из тайного запаса. Но никто об этом не вспомнил, когда они втроем раздавали хлеб и грелись в лучах обожания Стерлинга. Я должен был быть там, с ними.

Возможно, что без меня и моего чертополоха вариантов никогда и не было бы.

Когда добираюсь домой, солнце уже встает. Финеас зовет меня на крыльцо. Я вываливаю содержимое сумки на стол, и он просматривает его, улыбается, обнажив зубы, которые становятся все серее.

– Хорошо, – заявляет он, перебирая добычу.

Тогда на меня накатывает поток чистой эйфории. Я смог! Выполнил свою первую работу.

Финеас наблюдает с ноткой веселья во взгляде.

– Гордишься собой?

– Ну да, у меня хорошо получилось.

Финеас раскуривает сигару.

– Ты справился. Это у нас в крови.

Его следующие слова выходят вместе с дымом.

– Я скучаю по этому ощущению. Оно словно идет из твоей кожи. Если бы я мог поместить его в бутылку. – Он стряхивает пепел с кончика сигары.

Тогда у меня появляется проблеск идеи. Но она пока еще расплывчата.

Варианты. В бутылке. Эйфория.

Потом Финеас заходится кашлем, таким сильным, что ему приходится потушить сигару. Когда он кашляет в руку, звук безошибочно влажный. Он смотрит вниз: пытается спрятать.

Но он недостаточно быстр. При виде ржавого пятна, оставшегося на его ладони, мне все понятно, и огонек моей идеи слабеет и потухает.

Глава 17

Я переворачиваю свою комнату вверх дном. Пробегаю пальцами по всем поверхностям и углам в ящиках стола, перетряхиваю простыни, проверяю стоки. Подумываю попросить запрещенное использование Внутреннего взора, чтобы проверить свою память, но мне он не нужен. Я отчетливо вижу, как открываю замочек цепочки и сворачиваю ее, как всегда, потом кладу ожерелье на ночной столик, чтобы оно не обмоталось вокруг шеи, пока сплю.

Даже когда снимаю наволочки с подушек в последний раз, знаю, что маминого ожерелья там нет.

Холодок пробегает вниз по позвоночнику, словно пальцы по клавиатуре пианино.

Кто-то вошел в комнату и забрал его, пока я спала.

Надеваю помятое шерстяное платье, которое оставила валяться на полу, и резко открываю дверь.

Майлз. Конечно, это должен быть Майлз.

Направляюсь в сад позади дома, где брат пропадал прошлую неделю, играя с моделью самолета, построенной вместе с доктором Клиффтоном. Но сейчас он стоит рядом с западной каменной стеной сада, самолет лежит перевернутый в траве, и одно крыло у него изогнуто, как сломанная рука. Он держит что-то в ладошке, и серебряная нить надежды пробегает по моим венам.

Но, когда он поворачивается, я вижу только остатки лепестков цветка. Он срывает нежные гроздья розовых и белых цветов хелоне и отделяет головки от стеблей. Это любимые цветы миссис Клиффтон.

– Майлз. – Мое сердце гремит в груди. Я даже не буду сильно злиться на него, если он взял ожерелье. Хотя оно у меня было только несколько недель, я так привыкла ощущать его на коже, что чувствую себя странно неуютно без него. Пока иду к Майлзу, моя голова начинает болеть.

– Что? – Он прячет лепестки за спиной. Остальные улики разбросаны как рваные лоскутки по саду Клиффтонов.

– Ты взял мое ожерелье, – спрашиваю, – то, с маминым кольцом?

– Нет, – говорит он, но избегает смотреть мне в глаза.

– Майлз, не лги, – говорю резко и делаю еще шаг по направлению к нему.

– Наверное, оно где-то в твоей комнате. – Он прищуривается и смотрит на лепестки у своих ног. – Может быть, – ухмыляется он, – оно с твоим дротиком, ленточкой и всеми твоими любовными стишками о Диксоне Фейервезере.

Я хватаю его за плечи и трясу так сильно, что зубы у него стучат, и понимаю, что касаюсь его впервые за много лет.

– Не смешно, – шиплю я. – Перестань выделываться хоть на одну минуту и скажи правду.

Он смотрит на меня так, будто я его ударила.

– Нет, – произносит он тихо, – я не знаю, где оно.

Я отпускаю его маленькие плечи, и он сразу же убегает. Наблюдаю за его хохолком, пока он не добегает до кур и они не разлетаются, кудахча, в разные стороны. Когда закрываю глаза, то почти вижу мамино недовольное выражение лица: она бы пошла за ним, а я бы отправилась в комнату и добавила еще одну борозду на полу.

Слезы жгут глаза. Между мной и Майлзом все останется по-прежнему, что бы ни изменилось вокруг нас.

Я нахожу миссис Клиффтон в солнечной комнате, она раскладывает бобы в ряд сияющих стеклянных банок для консервации.

– Можете помочь мне? – спрашиваю. – Я потеряла свое ожерелье.

Вместе с Женевьевой она помогает мне разобрать и снова застелить кровать, поднять матрас, отодвинуть шкаф с одеждой от стены. Доктор Клиффтон и Уилл присоединяются к поискам в других комнатах дома.

– Мне так жаль, дорогая, – говорит миссис Клиффтон в конце концов, вставая с места, где она на коленях смотрела под столом. Ладонями она отводит назад волосы. – Я знаю, что ожерелье имеет для тебя особую ценность. Уверена, оно найдется.

– Наверное, я просто где-то положила его, – говорю. Это ложь, но мне не хочется, чтобы она думала, что я обвиняю кого-либо. Я борюсь со слезами, а потом отправляюсь в сад.

Изучаю поврежденные временем кирпичи дома и дерево, чья огромная ветвь тянется прямо к окну.

Мое ожерелье не просто исчезло. И это значит: либо вор проник в мою комнату посреди ночи и украл его, пока я спала, либо кто-то в доме Клиффтонов лжет мне.

Сейчас не могу решить, что из этого хуже.

***

Когда дохожу до школьного поля для моих первых тренировок по «Звездам», миссис Перси уже там, прикрывает лицо от солнца, держа прямоугольную металлическую коробку на сгибе руки. Моя голова гудит от боли, которая не проходит с тех пор, как три дня назад потерялось мамино ожерелье.

– Давай начинать, – говорит миссис Перси. Я помогаю ей поставить на краю поля нечто вроде цели для стрельбы из лука. Шесть линий отходят от яблочка в центре, и я с облегчением вздыхаю. Если «Звезды» похожи на дартс, есть шанс, что я неплохо с ними справлюсь.

Но потом миссис Перси начинает навешивать тонкие проволочки перед целью. Она продевает серебряную и красную свечи в первый узел на проволоке, два стеклянных сосуда с водой – в узлы по обеим сторонам. Они достаточно легкие, чтобы свободно качаться на слабом ветру.

– Ну, начнем? – спрашивает миссис Перси. По моему кивку она дает мне пару плотных белых перчаток. – Меры предосторожности, – объясняет она. – Нам ведь не нужны случайно отрезанные пальцы в первый же день.

Она подмигивает. Я переношу вес с одной ноги на другую и нервно смеюсь. Уже начинаю потеть. Сейчас нет времени думать о мамином ожерелье, если хочу оставить в целости и сохранности все конечности.

– Боюсь, я не много знаю о «Звездах», – признаюсь я. – Может быть, лучше начать вам.

– В действительности все просто. – Миссис Перси натягивает свои перчатки светло-лавандового цвета, потом с треском открывает металлическую коробочку. Внутри лежит аккуратный набор серебристых звезд, каждая размером примерно с мою ладонь. Их концы сияют, острые как бритвы.

– Всего три раунда, в каждом раунде бросают три звезды, – объясняет она. – Это значит, что у тебя есть девять шансов набрать очки. За каждую звезду, попавшую в цель, получаешь очки, и чем ближе к яблочку попадаешь, тем больше очков.

Я киваю.

– Но по-настоящему хорошо – попасть в висящую свечку с такой силой, чтобы звезда прорезала воск, свеча упала и подожгла топливо под целью. Прямое попадание в яблочко – пятьдесят очков. Если успешно зажжешь топливо – сто пятьдесят. Честно говоря, – продолжает миссис Перси, прищурившись, – не рассчитывай, что это произойдет. За всю историю турнира такое случилось только дважды. Тебе нужно лишь избегать попадания в эти флаконы с водой, которые висят по обеим сторонам свечи. Если они разобьются или прольются, то теряешь очки – и, скорее всего, пламя свечи погаснет.

– Поняла. – Я плотно натягиваю перчатки. – Никогда не слышала об этой игре.

– Эта версия «Звезд» появилась в Коррандере, – говорит миссис Перси. – Турнир отдает предпочтение традиционным играм, но с несколько неожиданным поворотом.

Это имеет смысл. Описание, подходящее самим городам-побратимам.

– А, кое-что еще, – добавляет миссис Перси, – в третьем раунде цель будет двигаться.

Мое всевозрастающее беспокойство, должно быть, очень заметно, потому что миссис Перси быстро ставит меня напротив мишени и демонстрирует правильный бросок.

– Главное – хорошенько прицелиться и правильно двигать кистью руки, – объясняет она. – Тебе нужно взять звезду за кончик и придать максимально возможную вращательную силу, когда отправляешь ее в полет. – Она несколько раз демонстрирует мне движение, прежде чем бросить первую звезду, которая прорезает воздух и попадает в цель.

– Нам придется поэкспериментировать и понять, какой стиль лучше всего тебе подходит: из-за плеча или от бедра.

Миссис Перси передает мне звезду. Она тяжелее и тверже, чем я предполагала. Совсем не похожа на папины маленькие, с грузиком дротики дартса, которые помещаются в мои ладони, как камешки для бросков.

Я осторожно дотрагиваюсь до кончика звезды пальцем в перчатке.

– Они кажутся… – колеблюсь. – Похоже, они могут быть опасными.

Выражение, пробегающее по лицу миссис Перси, не очень-то успокаивает.

– Да, именно так, – подтверждает она. – Брошенные в человека – с целью самозащиты, конечно, – они даже могут быть смертельными.

В целях самозащиты.

– Теперь, – говорит миссис Перси, и я выхожу на линию, – давай начнем.

***

Во время нашей карточной игры вечером в четверг замечаю, что у Майлза выпал еще один зуб. Мне все еще неприятно из-за того, что я поссорилась с ним из-за маминого кольца, и он с тех пор мне и слова не сказал.

– Майлз, – говорю после игры, желая помириться, но он игнорирует меня и закрывает дверь в свою комнату. Я готовлюсь пойти в кровать, принимаю таблетку аспирина от головной боли, которая словно не собирается уходить, и нащупываю под подушкой звезду, чтобы убедиться, что, завернутая в тряпку, она все еще там. В голову приходит идея.

Достаю мамину книгу. В ожидании, пока Майлз пойдет спать, нацарапываю несколько заметок в моем новом списке.


Запахи:

Ты лишишься своего прежнего запаха.

«Как вам это понравится»


Глаза без чувства,

Чувство без зрения,

Уши без рук или глаз,

Нюх без всего.

«Гамлет»


Когда луна висит низко и ярко светит между ветвями дуба за моим окном, я пробираюсь в комнату Майлза с пятью центами в руке. Он не привлекал внимания к новому выпавшему зубу, и я не уверена, что миссис Клиффтон заметила. Может быть, вклад в новый комикс «Подводник» поможет залатать дыру между нами. Аккуратно отрываю лист бумаги из лежащего открытым на полу рядом с его кроватью блокнота и пишу:


Простишь меня?:(

Люблю тебя.

Твоя сестра


Майлз спит, уголки его рта опущены, волосы на лбу примялись. Его рука держится за край одеяла. Когда Майлз шевелит губами, я с завистью пытаюсь угадать, снятся ли ему сны.

К счастью, он спит крепко. Просунуть монетку и записку под подушку, на которой лежит его голова, не так легко, как представлялось. Нащупываю там зуб, как и надеялась, и достаю его в качестве обмена.

На пути к двери останавливаюсь около его блокнота с набросками. Теперь, когда верхняя страничка вырвана, вижу рисунок и подпись под ним. Наклоняюсь, чтобы лучше его рассмотреть.

С облегчением вижу, что первый рисунок – что-то другое, не могила мамы. Вместо этого там набросок крылатой зубной феи. Она несет сумочку, переполненную зубами, и едет в карете, сделанной из скорлупки лесного ореха.

Переворачиваю страницу.

«Мама, – написал он, – не знаю, видишь ли ты это оттуда, где ты сейчас. Но я подумал, тебе бы понравилась загадка».

Он нарисовал маленькую, похожую на живую лягушку мшистых оттенков зеленого и коричневого. Под ней написал:


Почему лягушки такие счастливые?

(Они едят все, что жужжит рядом с ними!)

Какой любимый напиток лягушек?

(Квак-а-кола!)


Квак-а-кола. Это так… глупо. Я давлюсь всхлипом, который приходит ниоткуда. Он так аккуратно нарисовал маленькую лягушку своими вариантными карандашами – маме бы понравилось. И я забыла о скорлупках лесных орехов. Когда бы мы ни находили пустую скорлупку в саду, она говорила нам, что, должно быть, ее оставила зубная фея. Слезы текут по моим щекам, дыхание прерывается, потому что я пытаюсь плакать, не издавая ни звука.

Хочу вернуть ее кольцо.

Хочу вернуть ее.

Закрываю блокнот и возвращаюсь в свою кровать, лежу и плачу в подушку. И хорошо, и больно, словно что-то плотное и колючее расправляется в груди. В конце концов сажусь и вытираю лицо рукавом, когда слышится легкий стук в мою дверь. Быстро провожу рукавом по щекам и носу, вытирая остатки слез. Потом накидываю одеяло на плечи и в последнюю минуту хватаю звезду из-под подушки.

– Да? – Я чуть-чуть приоткрываю дверь.

Уилл стоит передо мной, весь в черном. Волосы у него снова короткие.

– О, ты… – Он поражен, когда смотрит на мои глаза, которые, должно быть, покраснели. – Прости. Могу зайти попозже.

– Нет. – Я пытаюсь улыбнуться и открываю дверь шире. – Все нормально. Что ты хотел?

Он остается в коридоре, но наклоняет голову и долго смотрит на меня.

– Хочешь кое-куда пойти со мной? – наконец спрашивает он. – Там относительно безопасно и туда не совсем разрешено ходить.

Я шмыгаю носом. Хочу быть в любом месте, только не одна в этой комнате.

– Да, – отвечаю.

– Одевайся, и я зайду за тобой через десять минут. – Он улыбается. – Я рад, что ты готова пойти. Твоя комната – между прочим, мой путь побега.

Глава 18

Заплетаю волосы в косу вокруг головы, надеваю штаны и ботинки и достаю из шкафа пальто, где я его нашла ранее на неделе. Оно из плотной шерсти темно-вишневого цвета. Миссис Клиффтон сказала, что эта вещь из тех, что стали ей малы, но я знаю, что это неправда: я видела его в ателье Финча в наш первый день в городе.

Открываю дверь после легкого стука Уилла, и он входит в мою комнату.

– Чересчур яркое. Тебе нужно его снять, – сразу же говорит он, закрывая за собой дверь. – Я про пальто, – поясняет он, вспыхивая. – Чтобы по дороге мы могли слиться с окружающей местностью.

– О… – Я неохотно возвращаю пальто в шкаф, последний раз пробегая рукой по красному рукаву. Уилл выключает свет, так что мы можем видеть только яркую пятнистую луну, скорее желтую, чем белую. Потом он достает из кармана мешочек.

– Угольки, – объясняет он и рассыпает их над моими головой и руками. – Никакого пальто не нужно.

Потом настает очередь вариантов Ночного зрения. Он вытаскивает пробку и намазывает немного сияющей пасты на кончики пальцев.

– Закроешь глаза? – Он ступает вперед, пока не стоит достаточно близко, чтобы я почувствовала его дыхание, смазывает мои веки Ночным зрением. Приятный трепет пробегает по мне от прикосновения его пальцев, легкого как перо, и остается после того, как он применяет Ночное зрение к себе и снова закрывает флакончик.

Он забирается на сиденье у окна, беззвучно поднимает окно и выпрыгивает на торчащую ветвь дерева. Потом поворачивается и протягивает мне руку.

Я моргаю и смотрю на него в удивлении, вокруг и мимо Уилла, пока мои глаза приспосабливаются к темноте. Вижу все в серебристых очертаниях, на оттенок светлее, чем тени и контуры, словно мир тускло подсветили.

Уилл улыбается, и улыбка его словно яркий день.

– Мы воспользуемся Бурями? – шепчу, беру его за руку и ступаю на ветвь. Мне приходится прижаться к нему, чтобы он мог снова закрыть окно.

– Еще нет, – говорит он, и, видимо, на моем лице написано разочарование, потому что он добавляет: – Обещаю, скоро сможешь их попробовать.

Мы слезаем вниз по дереву, и я радуюсь, что потратила столько времени, забираясь по дубу, который высился над маминым садом на заднем дворе.

– Ты и в самом деле умеешь лазать, – говорит он, когда я спрыгиваю с нижней ветви.

– Впечатлен? – спрашиваю, но надеюсь, что он впечатлен не настолько, чтобы больше не попытаться взять меня за руку.

Мы держимся в тени, и Уилл находит самую низкую часть садовой стены, чтобы мы могли перепрыгнуть ее. Идем в направлении города и школы. Ночной воздух достаточно прохладный, чтобы дыхание вырывалось белым паром, но Угольки работают хорошо. Я ощущаю тепло, сияющее, такое же уютное, как если бы я была завернута в одеяло и сидела у огня.

Мы движемся достаточно быстро.

– Куда мы идем? – наконец спрашиваю я.

– Сюда, – говорит Уилл, и на развилке мы поворачиваем в ту сторону, которая уводит нас дальше от города. – Там есть поляна, немного дальше, за школой.

– И мы идем туда посреди ночи?

– Только мы и несколько дюжин наших самых близких друзей, – он косится на меня, – и врагов.

– И часто ты встречаешься с большими группами людей посреди ночи?

– Да, если это значит, что мы будем устраивать гонки с Бурями.

– С Бурями, которые вне закона, имеешь в виду?

Он вскидывает бровь.

– Не вне закона. Их просто убедительно рекомендуют не использовать.

– Поэтому-то мы и выбираемся туда, не сказав твоим родителям…

– Да, – говорит он, – хотя, думаю, они знают больше, чем показывают. Пока они ничего не сказали. Но если я приду на завтрак со сломанной конечностью, то попаду в неприятности, это точно.

Мы проходим мимо школы, огромной и темной в ночи, и пересекаем соседний со школой сад. Яблоки тяжело висят на ветках, как чересчур большие украшения.

– Полуночный перекус? – Уилл срывает несколько плодов, когда мы проходим мимо яблонь, и кидает мне один из них.

– Это наша традиция, – поддразниваю его и надкусываю яблоко. Оно сладкое и хрустящее, а с моим Ночным зрением его белая мякоть почти светится.

Кто-то спрыгивает сверху из темноты, чтобы поприветствовать Уилла, и я едва сдерживаю крик.

– Картер, – говорит Уилл, хлопая его по спине, – спасибо, что остался на страже этой ночью.

Картер кивает и забирается обратно на ветки дерева.

– Просто сделай мне одолжение и выиграй. Ларкин настроен на победу.

– Так и есть, – говорит Уилл. Мы продолжаем идти между деревьями, другие следуют за нами. Все одеты в черное. – Почти пришли, – сообщает Уилл. За садом деревья уступают место прогалине, и потом мы приближаемся к спокойному темному озеру.

Узнаю некоторых из наших одноклассников: нависающую тень Чейза Питерсона, девочку с уроков по шитью, которая все время ходит на цыпочках, – собравшихся на полоске бледного берега, обрамляющего озеро. Сердце начинает стучать быстрей при звуке приглушенного смеха Беас, но не могу точно сказать, откуда он раздается. Идем к ученикам, собравшимся группками между двумя длинными причалами, которые замыкают с обоих концов пляж.

Элиза – во главе ближайшей группы. Она встряхивает волосами и улыбается белоснежной улыбкой. Мой желудок скручивается, когда Уилл ведет меня к ней. «Пожалуйста, нет», – думаю.

– Привет, Лиза, – здоровается Уилл, когда мы присоединяемся к ней. – Вы ведь с Айлой знаете друг друга? – спрашивает он, но его глаза смотрят уже на других ребят, стоящих вдоль берега.

Элиза пожимает плечами. Я молчу.

– Найду тебя потом, – говорит Уилл, наклоняясь ко мне. – Ты знаешь, как звучит инструмент казу?

– Да, – говорю, развеселившись, несмотря на то что он собирается бросить меня здесь с Элизой Пэттон.

– Это сигнал предупреждения. Если слышишь его – беги и прячься. Выбери дерево или типа того – ведь я видел, как ты лазаешь. – И, улыбнувшись, он уходит, чтобы найти друзей, разогревающихся на берегу.

Я неловко стою рядом с Элизой, сначала теребя волосы, затем пальцы, осматриваю толпу, выискивая в ней знакомые лица. Наконец замечаю Беас, она машет рукой и выглядит удивленной, увидев меня здесь. Я пытаюсь отделаться от чувства обиды: сегодня утром мы провели весь урок биологии вместе, а она ничего не упоминала об этом.

– А, – восклицает она, подходя ко мне, – ты пришла! – И улыбается. – Ты бо́льшая бунтарка, чем я думала.

Улыбаюсь в ответ и решаю, что, временно ли я в Стерлинге или нет, действительно хочу дружить с Беас. Есть в ней что-то, напоминающее маму. Может быть, в том, что она отказывается плясать под чужую дудку.

А возможно, она слышит совершенно другую мелодию.

– Привет, Лайз, – добавляет Беас, произнося ее имя через «ай». Она берет под руки нас обеих. Элиза закатывает глаза.

– Знаешь что? Сегодня вечером придет Том, – шепчет Беас. – Я знаю, что гонки – это страшный секрет. Но… – ее смех становится гортанным, – я все равно пригласила его.

Элиза отпускает руку Беас и садится.

– Играешь с огнем, – говорит она, изучая ногти.

Беас опускается рядом с ней на бревно.

– У кого-нибудь есть Угольки? – спрашивает она, не обращая внимания на Элизу. Сегодня из-под края ее юбки выглядывают строчки Джона Гринлифа Уиттьера.


Остались только эти бедные осколки

Тщеславных желаний и несбывшихся надежд?


К тому времени, когда между деревьями проскальзывает Джордж, нас уже около сорока со стороны Стерлинга и почти столько же на стороне другой команды. Небо – пропасть без звезд, и мое Ночное зрение превращает озеро в темное серебряное зеркало, в котором вообще ничего не отражается.

– Айла? – удивленно спрашивает Джордж, заметив меня. Он наклоняет голову, чтобы убедиться. – Ты сегодня бежишь?

Я хлопаю по грубому куску бревна рядом с собой.

– Не планировала.

– А надо бы, – сказал он. – Я – нет. Но все должны испытать это хоть раз в жизни. Джордж ставит сумку у своих ног и плюхается вниз, его веснушки сияют как созвездия.

– И что я должна испытать? – спрашиваю, но вздрагиваю, когда Беас неожиданно вскакивает на ноги. Она кидается на приближающуюся фигуру, заливаясь своим гортанным смехом, приглушенным поцелуями, которые она запечатлевает на лице и шее вновь прибывшего.

Она подводит к нам высокого парня с темными глазами, ее лицо раскраснелось, глаза сияют.

Джордж протягивает руку для рукопожатия, а Элиза вяло улыбается.

– О, привет, Том, – говорит она невыразительно, прежде чем вернуться к ногтям.

– Эй, это Том, – говорит Беас. – Том, это та девочка, о которой я тебе рассказывала, – она морщит носик на меня, – только хорошее, – успокаивает она.

– Любой друг Беас… – говорит он, улыбаясь.

Я киваю ему.

– Приятно познакомиться. – Он высокий, с широкими плечами, и Беас уютно устроилась в его объятиях, ее темная голова едва доходит до его подбородка.

– Вот тебе, – говорит она и становится на цыпочки, чтобы осыпать его горстью Угольков.

– Мне нужно к двум уйти, чтобы попасть домой. – Он усаживается на границе песка и травы.

– Давай не будем об этом, – говорит она, устраиваясь рядом с ним, а потом нагибается вперед и разминает ноги.

Толпа набирается, устраиваясь на бревнах и корягах, обрамляющих пляж.

– Кажется, в этот раз гонка будет раньше, – комментирует парень позади нас, вгрызаясь в яблоко размером с кулак. – Последняя была всего месяц назад.

– Ты же знаешь, почему. – Девочка с обвязанной платком головой поворачивается посмотреть на него.

– Ты имеешь в виду из-за Дня Исчезновений?

– Осталось только две недели. Все хотят отвлечься.

– Они думают, что если мы придем сюда и побежим, то просто забудем об этом на какое-то время.

– Прямо так и будет, – бормочет Джордж.

Девочка, которую я знаю по уроку истории, Нелл, работает в качестве ведущей. Она немного шепелявит, а на щеках у нее глубокие ямочки. Чтобы привлечь наше внимание, она дует в рожок, звук которого похож на приглушенный крик совы.

– Добро пожаловать, – говорит она, протягивая руки. – И особые приветствия сегодня нашим друзьям из Коррандера! – Она кивает под наши приглушенные аплодисменты. – Девушки будут первыми. Участники, встаньте в ряд на песок и возьмите свои нарукавные повязки.

Беас и Элиза начинают снимать туфли.

– Ты собираешься бежать? – спрашивает Беас, завязывая волосы в конский хвост. Она натягивает штаны под юбкой, которую потом быстро скидывает на песок. Том тихо свистит, а она подмигивает ему.

– Мне нужны Бури? – спрашиваю.

Она смеется, словно я спросила что-то очень смешное.

Я пожимаю плечами.

– Тогда в следующий раз, – говорит она, берется с Элизой за руки, и они бегут к линии, проведенной на песке. Им повязывают черные ленты, которые обвивают предплечья как змеи, потом повязки посыпают Мерцанием, пока они не начинают светиться. Левые руки участников из Стерлинга светятся красным и золотым – для Коррандера. Но ленты на правых руках блестят индивидуальным цветом. У Элизы, когда она наклоняется, чтобы размяться, повязка становится зелено-нефритовой, а у Беас – лавандовой.

– Участники, займите свои места, – командует Нелл. Толпа вокруг меня отвечает на это топаньем ног по песку, которое выражает энтузиазм без особого шума. Я осматриваюсь, гадая, где находится финишная прямая. Десять девочек встали в линию напротив озера.

– Осталось девяносто секунд, – объявляет Нелл, – начинаем по моему счету.

Все бегуны ослабляют завязки мешочка, висящего на их шеях. Девочка из Коррандера высыпает горсть вариантов на ладонь, и свет луны мерцает на них.

И внезапно, наблюдая за тем, как Элиза приседает на песке, готовясь, я понимаю.

Бури не будут помогать им бежать около воды.

Они помогут им бежать по воде.

Глава 19

– Эй, – вдруг Уилл опускается рядом со мной. – Быстро. Хочешь участвовать в гонках?

Он проводит рукой по волосам, а затем протягивает мне что-то на открытой ладони.

Это мешочек с его Бурями.

– Я еще раз прикинул и решил, что на двоих тут как раз хватит, – говорит он.

– Шестьдесят секунд! – кричит Нелл.

– Давай же, – говорит Джордж, толкая меня. – Ты не можешь прийти в Стерлинг, не пробежавшись с Бурей. – Я колеблюсь полмгновения. Потом вскакиваю на ноги и хватаю мешочек из руки Уилла. Сердце сразу же начинает колотиться.

Скидываю обувь и босиком бегу к остальным девушкам на берегу. Чувствую под пальцами мокрый холодный песок. «Что ты делаешь? – кричит часть меня. – А если они перестанут действовать на середине озера и ты камнем пойдешь ко дну?»

Когда добегаю до линии старта, кто-то ступает вперед и оборачивает две ленты вокруг моих рук. Дрожащими пальцами открываю мешочек с Бурями.

– Тридцать секунд, – кричит Нелл.

По мне рассыпают Мерцание, и на левой руке лента становится красной, как знак Стерлинга, а на правой – зеленовато-голубой.

Я даже не разогревалась. Скорее всего, потяну мышцу и сразу же утону.

– Да, эй! – говорит Беас, поднимая вверх большие пальцы. – Это будет круто.

– Пятнадцать секунд, – предупреждает Нелл. – Теперь можете приготовить свои Бури.

Я высыпаю варианты на ладонь. Они мягче, чем я ожидала, мельче, чем песчинки. Бросаю взгляд на Уилла и по его кивку поднимаю руку и осыпаю себя ими. Они мягко падают вокруг меня, словно хлопья пепла, растворяясь на кончиках ресниц.

– Пять, – выкрикивает Нелл, – четыре. – Толпа присоединяется к отсчету. Я приседаю на песке, ощущая покалывание на коже, пробегающее по крови как пружина, готовая развернуться.

– Один, – говорит Нелл. По ее свистку девушки вокруг меня ракетами срываются с места.

И тогда я прыгаю и бегу. Ветер подхватывает мои волосы и развевает их за плечами, а дыхание настолько учащается, что я почти не могу угнаться за ним. Успеваю поднять два столба песка, прежде чем достигаю озера. Звук моих ног, ударяющих по воде, больше похож на всплеск мелкой лужи, чем попадание в глубину. Мгновение жду, что начну тонуть и мои ноги уйдут под поверхность воды.

Но девушки рядом со мной становятся каждая полосой света, когда вода превращается в дорогу под ними. Это похоже на бег параллельно горизонтальным вспышкам молний. Хотя озеро протянулось по меньшей мере на два футбольных поля, через несколько вздохов мы уже почти пересекли четверть расстояния.

Я лечу, словно сама вода толкает меня вперед, будто бег – самое естественное, что я когда-либо делала. Это легче, чем дышать. Над нами простирается тусклое беззвездное небо, как плоский отполированный камень. Чувствую свои разметавшиеся холодные волосы, горячие красные щеки. Чувствую себя более живой, чем когда-либо. Ничто не имеет значения: ни ссора с Майлзом, ни пропавшее ожерелье. Не могу удержать льющийся из меня смех. Я слишком громкая, похожа на дуру. Но мне все равно.

Когда добираюсь до противоположной стороны озера, я на полшага позади остальных и так и не догоняю их. Они – радуга цветов впереди меня, когда мы разворачиваемся и бежим по озеру назад, и к тому времени, когда достигаю линии старта, ощущаю лишь эйфорию, хотя я самая последняя. Совершенно сухая, улыбаясь, ступаю на берег. Толпа аплодирует, когда Нелл делает шаг вперед, чтобы объявить победителя. Я последняя, Беас четвертая, а Элиза пришла второй, чуть позже какой-то девочки из Коррандера. Элиза смотрит сердито, словно вызывает заклинание смерти, и приглаживает волосы, но потом ее внимание переключается на кромку воды. Я следую за ее взглядом.

Что-то назревает между двумя мальчиками, чьи руки светятся соперничающими лентами красного и золотого. Они обмениваются словами, которые я не могу расслышать, а потом раздается короткий вскрик, когда мальчик из Коррандера врезается в бегуна из Стерлинга. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть того, кто отшатнулся назад от удара. Силуэты, думаю. Похоже, это Чейз.

Он по бедра погружается в озеро, но выпрямляется, а не падает.

– Это за то, что исчезнет следующим, – рычит игрок из Коррандера. Кто-то рядом со мной отвечает низким «бу-у-у», а потом чувство беспокойства пробегает по толпе, такое же ощутимое, как ветер, шелестящий в кукурузе вокруг сожженного остова маминого дома.

– Думаешь, я с этим как-то связан? – в голосе Чейза звучит нечто среднее между удивлением и насмешкой.

– Один из вас. У Стерлинга больше возможных Катализаторов, чем у нас и Шеффилда вместе взятых, – отвечает игрок Коррандера. Спина Элизы внезапно напрягается. – И, кажется, это число растет.

Мое лицо краснеет в темноте. Потому что теперь они говорят обо мне.

Чейз делает шаг ближе. Темная вода опускается от его колен к лодыжкам.

– Ой, Роджер, – тянет слова Чейз, словно говорит с маленьким ребенком, – может, мы вообще неправильно думали о Катализаторе. – Он поправляет на руке свою ленту цвета светящегося синяка. – В действительности, возможно, мы должны быть благодарны. Потому что теперь никому из нас не нужно волноваться, что почувствуем запах тебя и твоей жирной сестры.

Роджер наскакивает на Чейза и начинает молотить его в грудь. Чейз отталкивает его, машет руками, пока они оба не падают с громким всплеском. К тому времени, когда захлебывающийся и мокрый Чейз встает на ноги, его лента исчезает, а Уилл встает в центре драки, раскинув руки. Другой игрок Коррандера держит Роджера, который пытается вырваться.

– Ну ладно, – говорит Нелл нервно и хлопает в ладоши: – Продолжаем. Чейз, Роджер, вы дисквалифицированы. Раунд мальчиков начинается через десять минут.

Толпа расходится, и мы возвращаемся к нашим бревнам, где Джордж и Том вершат суд над нашей обувью.

– Роджера и Чейза дисквалифицировали? – спрашивает Джордж. Он смотрит на Тома. – Это повышает ставки на Ларкина против Клиффтона.

– Стоит поднять ставки?

– Борьба точно будет между ними.

Элиза фыркает.

– Лучше не ставь против Уилла.

– Я бы никогда не выбрал Ларкина вместо Клиффтона, – говорит Джордж. – Это как становиться на сторону тьмы.

– Не понимаю, – шепчу я Джорджу, усаживаясь на свое место.

– О, – говорит Джордж, – отец Лероя Ларкина изобрел огромное количество вариантов после доктора Клиффтона. Так что сейчас сразятся сыновья двух самых преуспевающих изобретателей вариантов.

– Виктор Ларкин, кстати, изобрел Бури, – добавляет Беас. – Но их семьи не очень-то дружат.

– Потому что они соперники? – спрашиваю.

– Потому что доктор Клиффтон всегда с осторожностью относится к создаваемым им вариантам. Они обычно легкие и безвредные, – объясняет мне Джордж.

Элиза приглаживает волосы.

– Но мы не всегда можем сказать так же о том, что дали нам Ларкины, – говорит она таинственно. Я снова думаю о том, какие варианты не включили в школьный список.

– Ну, на этой ноте, – говорит Джордж, поднимая сумку, – я ухожу, чтобы найти хорошее уединенное местечко в лесу и облегчиться.

– Постарайся, чтобы никто из Коррандера тебя не убил, – мягко предостерегает его Элиза.

– Мы тоже найдем милое уединенное местечко, – говорит Беас и с улыбкой тянет Тома за руку.

Когда Элиза осознает, что мы с ней останемся одни, она демонстративно берет сумку и, не проронив больше ни слова, уходит. Как только я снова поворачиваю голову, она уже исчезла в толпе.

Меня пробирает холодок, словно Угольки начинают угасать. Я снова усаживаюсь на бревно, мечтая, чтобы на мне оказалось красное пальто, как еще один слой между мной и их миром.

***

Я все еще сижу одна, когда начинает слышаться бормотание. Раздается шелест листов бумаги, волна тишины, а потом слышны вздохи и хихиканья. Притворяюсь, что не замечаю, когда головы поднимаются и смотрят в моем направлении, а потом одна за другой они все отворачиваются, словно ищут не меня.

Из-за темного пятна облака показывается полная и яркая луна. Я слышу что-то вроде: «Марго сегодня здесь», «Кто это нашел?» и «Их всегда вырывали из тех экземпляров, что я видел». К тому времени, когда бумаги передают мне, я уже переполнена страхом.

Трудно сказать, откуда появилась пачка листов. Никто не ходит вокруг, раздавая их, – они просто сами передаются от человека к человеку, как зажигающиеся друг от друга искры. Я беру бумаги и замечаю заголовок как раз в тот момент, когда, насвистывая, возвращается Джордж. «Несчастье Макельроев».

Почти сразу же понимаю, на что смотрю. Заголовок напечатан в верхнем правом углу. «Легенды Стерлинга, 203–208». Это те самые страницы, что были вырваны из книги доктора Клиффтона.

Поднимаю взгляд на Джорджа и морщусь.

– Что тут у тебя? – спрашивает он и берет из моей руки пачку бумаги.

Читая, он покусывает нижнюю губу, но в остальном выражение его лица не меняется.

– Мама сошла бы с ума, если бы узнала, что это открылось, – только и произносит он. Потом смотрит вокруг и видит, как все головы склонились над распечатками. Он прячет остальные листы в сумку. – Но… теперь, судя по всему, слишком поздно.

Мгновение он стоит в раздумье, потом сворачивает одну из копий и опускает в мой карман.

– Я не хочу… – говорю, хотя мне ужасно любопытно.

– Просто возьми, – говорит он. – Давай всего лишь будем вместе.

Я не смотрю на лист, но при движении ощущаю в кармане его острый сгиб. Толпа расступается, и я вижу Элизу, она смеется с кем-то и смотрит в нашу сторону.

Как удачно она исчезла со своей сумкой всего лишь за миг до того, как стали циркулировать бумаги.

– Не представляю, кто мог это сделать. – Я смотрю на Элизу. – Она пойдет на все, чтобы отвлечь внимание от себя?

Джордж выглядит почти удивленным.

– Думаешь?

– Думаю, у тебя и твоей девушки много общего, Макельрой, – смеется кто-то, кидая скомканный лист в голову Джорджа. Зритель из Коррандера поджигает свой лист и дразнит. – Макельрой, я знаю, что ты где-то там…

Джордж откидывается назад, опираясь на локти, и стоически терпит, пока люди вокруг него просматривают написанное. Я засовываю сложенный листок бумаги глубже в складку кармана.

– Давайте начинать, – призывает Нелл, привлекая всеобщее внимание снова к воде. Беас и Том возвращаются и устраиваются позади меня, их губы и щеки раскраснелись. Они улыбаются как завороженные. Их пальцы переплетены. Я беру содовую у Джорджа и открываю бутылку, думая, каково это – быть таким счастливым.

Девять мальчиков выстроились в линию вдоль края воды, их хорошо видно по красным и золотым лентам на руках.

Из-за желто-оранжевого цвета повязки Уилла его рука выглядит объятой пламенем.

Он перекатывается с пятки на носок и кажется высоким и гибким. Пузырьки соды шипят на языке. Краем глаза вижу, как Том играет кончиками волос Беас.

– Лерой – это вон тот с двумя золотыми лентами, – шепчет Джордж, и я легко его нахожу.

– Гонка начинается через три… – говорит Нелл, – две…

Она дает сигнал. Уилл кидает горсть вариантов на голову и спрыгивает с пристани. Вместе с Лероем они срываются вперед, практически сталкиваясь, когда борются за лидерство. Они идут вровень, рассекая воду в тандеме, и их свет – отражение друг друга.

Они достигают противоположной стороны озера за несколько мгновений, слегка впереди других, и одновременно поворачивают обратно к нам. На какой-то момент становятся единым ярким пятном вдалеке. Потом опять разделяются на четкие линии и несутся назад через озеро.

С этого расстояния Уилл сияет как Марс рядом с безумным Солнцем Лероя. Лерой двигается опасно близко к Уиллу, и я гадаю, падал ли кто-то когда-либо в черные воды озера. Как трудно было бы найти их, если бы их повязки коснулись поверхности воды и погасли. Мой желудок сжимается.

Они сталкиваются друг с другом и разлетаются в разные стороны. По толпе проносится гул, но каким-то чудом ни один из них не уходит под воду.

Когда они приближаются, мы вскакиваем на ноги, и чем ближе они к берегу, тем ближе и друг к другу. Обе группы фанатов орут, все наши попытки вести себя тихо позабыты, а одна из золотых лент Лероя приближается к Уиллу. Но в последнюю секунду Уилл избегает столкновения, отклонившись в сторону, – его движение застает Лероя врасплох.

За миг до того, как они достигают финиша, Лерой теряет импульс движения и с плеском падает в воду. Барахтаясь, он появляется на поверхности, а другие бегуны уходят в сторону, чтобы не наступить ему на голову.

Уилл с триумфом выходит на берег, его руки все еще окружены цветами крови и огня.

Взрываются громкие приветственные крики, и я уверена, что нас слышно в радиусе мили. Уилл дышит глубоко и размеренно, словно его легкие – это крылья, раскрывающиеся под ребрами. Лерой появляется из воды мгновение спустя, его рубашка прилипла к груди. Хмурясь, он принимает от одного из членов команды пляжное полотенце и горсть Угольков.

Я держусь позади Джорджа, когда толпа направляется к Уиллу и окружает его, поздравляя, взлохмачивая ему волосы и хлопая по руке.

Но прямо перед тем, как его поднимают в воздух и уносят, он ищет кого-то взглядом в толпе, пока не видит меня. Улыбается так, что видно его кривой клык. А я думаю, что до конца жизни не забуду эту ночь, когда под пустым чернильным небом мальчик, сиявший ярче звезд, остановился на мгновение, чтобы улыбнуться мне.

***

Толпа расходится в ночи, оставляя после себя яблочные огрызки, бутылки из-под содовой и порванные копии «Несчастья Макельроев», разбросанные по песку, но некоторые из нас остаются, чтобы спрятать свидетельство гонки.

Джордж собирает оставленные листы о Макельроях, а потом вырывает ямку и поджигает их. Он тушит пламя водой из озера, пока слова не становятся черным пеплом, который смешивается с белым песком.

– Мне лучше пойти, – говорит он. – Не хочу навлечь на себя гнев Агаты Макельрой. – Он желает нам всем спокойной ночи и отправляется к деревьям, словно его ничто не заботит.

Беас и Том присаживаются рядом у кромки воды, застывая на мгновение, рисуя на песке остриями палочек.

– Так когда я тебя снова увижу? – спрашивает Том.

Я пытаюсь не подслушивать, но их голоса все равно слышны.

Беас наклоняется, чтобы нарисовать полдюжины нот на песке, и заправляет волосы за уши.

– Скорее всего, не раньше следующего Дня Исчезновений. Мои родители в последнее время еще больше сходят с ума.

– А когда это, напомни?

Она смотрит на него, словно не может поверить, что он забыл.

– Через две недели.

– Есть идеи… что может исчезнуть?

Она поеживается, потом ищет в кармане еще Угольки, рассыпает их над Томом, потом над собой и качает головой.

– Надеюсь, это не будет что-то значительное, – добавляет он.

– Есть что-либо особенное, что тебе не подойдет? – неожиданно ее голос становится резким и высоким, и это так непохоже на нее. Она кидает палочку в песок.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он.

– Ничего, – говорит она. – Не хочу говорить об этом сейчас. Такая хорошая ночь была.

– Нет, правда, что ты имеешь в виду?

Она сдувает прядь челки.

– Имею в виду, что произойдет, если это будет что-то значительное. Я буду продолжать что-то терять, а ты – нет. Наши жизни будут становиться все более и более разными, – говорит она тихо. – Я буду становиться все более и более другой.

Он встает позади нее и привлекает к себе.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Может, в этот раз будет не так плохо и оно почти не будет иметь значения.

– Тебе нужно найти кого-то другого, Том, – говорит она нежно. – Знаю: в мире есть кто-то, более подходящий для тебя.

– Но я люблю тебя, Беас. Мне не нужна другая. Никто не сравнится с тобой.

Я отхожу от них, вмиг не пожелав быть посторонней в такой момент. Иду к пристани, к Уиллу, но резко останавливаюсь, когда вижу, что к нему подходит Элиза. Она наклоняет голову, проводит руками по длинным сияющим волосам.

– Мои поздравления, – улыбается она. – Помнишь, что ты сказал мне днем семнадцатого декабря, когда нам было четырнадцать?

– Э-э-э, нет, – отвечает он и издает смешок.

– Ну а я помню, – говорит она лукаво и отдает ему что-то в стеклянном шаре.

Потом растворяется в тени деревьев, и я ее больше не вижу.

***

– Готова? – спрашивает Уилл после того, как мы вернули берегу его первоначальный облик.

– Готова, – говорю. Беас и Том ускользнули, не попрощавшись, и я гадаю, расстались ли они. Но вижу, как они снова целуются в тени, когда мы с Уиллом проходим мимо, и улыбаюсь, опустив взгляд на ботинки.

Уилл делает глубокий вдох.

– Мятный воздух.

– Что это?

– В детстве, когда было так холодно, я обычно говорил, что у меня в горле ощущение мятного леденца.

– Мятный воздух, – повторяю. – Здорово. – Ветер растрепал мою косу, и я начинаю расплетать ее. – Каково было выиграть? Думаю, Клиффтоны теперь – и правда золотая семья Стерлинга, – говорю, встряхивая головой, чтобы волосы рассыпались по спине.

Он застенчиво улыбается.

– Должен признаться: не думаю, что на меня когда-нибудь так смотрели. То есть я видел такое выражение лица и раньше, но оно всегда было связано с моим отцом.

– Он когда-либо видел гонки?

Уилл коротко смеется.

– Нет, и сомневаюсь, что когда-либо увидит. Он бы вынес мне мозг, если бы узнал, что я купил Бури и отдал деньги Ларкину. – Он прочищает горло. – Не хочу его обманывать. Знаешь, он просто не понимает в действительности, с тростью и все такое, каково это – так бегать. – Он умолкает, и я слышу только наши шаги по листьям. – Мы всегда интересовались разным, потому что я предпочитаю бегать и строить, а он совершенно счастлив, читая весь день о растениях. – Он снова откашливается, чтобы сменить тему. – А ты хорошо провела время?

– Думаю, я все еще взбудоражена. – Слова вырываются изо рта как светлячки. – Можно снова пойти? Когда следующий раз?

– Обычно каждую пару месяцев, – отвечает он. – Летом чаще. Или, как сегодня ночью, когда нам всем нужно отвлечься.

Луна исчезла за облаками, и я представления не имею, который час. Вдалеке гремит гром.

– Нам бы лучше поторопиться.

Мы перелазим через садовую стену и крадемся вдоль дома, пока не достигаем дерева под моей комнатой. Уилл становится на колени, чтобы подсадить меня, и я хватаюсь за изгиб его плеча. Хочется, чтобы время растянулось и мы могли остаться здесь, в этой идеальной ночи, подольше.

Я на полпути к первой ветке, когда зажигается свет.

Внутри у меня все обрывается и падает еще ниже, когда открывается входная дверь.

Доктор Клиффтон молча машет нам рукой, приглашая войти в дом.

– По комнатам, – говорит он, когда мы оказываемся в прихожей. – И знайте: утром я первым делом поговорю с вами обоими.

Глава 20

Чуть меньше чем шесть часов спустя утренний солнечный свет льется сквозь окно на закрытую дверь комнаты доктора Клиффтона. Я жду, волнуясь, за ней, пробегая пальцами по своему уродливому уху, чувствуя себя так, словно мне снова пять лет, гадая, в какие неприятности влипла.

И ведь все это время я думала, что нас выкинут из Стерлинга из-за Майлза.

Сажусь на стул, сделанный Уиллом, и чувствую сложенную бумажку в кармане штанов. Достаю ее, чтобы отвлечься.

НЕСЧАСТЬЕ МАКЕЛЬРОЕВ


Макельрои приехали в Стерлинг впервые через четверть века после основания города. Они были фермерами, ткачами и торговцами – представителями среднего класса – на прояжении многих лет. В действительности они представляли собой истинный портрет среднестатистического человека – то есть до рождения Лорны Макельрой.

Лорна Макельрой была самой красивой девочкой своего поколения. У нее были длинные золотистые волосы, чистая кожа цвета сливок и глаза цвета моря. В шестнадцать лет она обручилась с молодым человеком из Шеффилда по имени Чарлтон Темплтон. Их любовь была юной, страстной и всепоглощающей, о какой читаешь в сказках. Но ее родители категорически возражали против брака, целиком связывая свои надежды на лучшую жизнь и высший статус с Лорной, ее красотой, и собирались выдать ее замуж за человека выше ее по статусу. Лорна оказалась перед выбором между своей любовью к Чарлтону и долгом перед желанием семьи. Когда молодой человек отправился в большой мир, чтобы заработать состояние, она пообещала дождаться его и выйти за него замуж.

И он заработал состояние, но со временем. Империи, особенно в морской торговле, не строятся за день. Случались периоды, когда Лорна подолгу не получала вестей от своего жениха, но ее любовь к нему оставалась непоколебимой. Многие поклонники восхищались ее красотой и просили руки, но она оставалась верной своей единственной, настоящей любви.

На двенадцатый год после того, как Чарлтон уехал из Шеффилда на поиски удачи, Лорна не получала от него вестей уже девять месяцев, а не видела своего жениха больше трех лет. Лорна все еще была красавицей, но с каждым прошедшим годом все меньше и меньше мужчин просили ее руки. Все в городе говорили ей, что ее время истекло, Чарлтон сдался и никогда не вернется за ней. Тревоги семьи возрастали с каждым днем, не приносившим о нем новостей.

Прошел целый год. С разбитым сердцем, уверенная, что Чарлтон или забыл о ней, или погиб в море, Лорна согласилась выйти за Ларса Казинса, фермера, жившего недалеко от Стерлинга. Когда Чарлтон наконец вернулся, богаче, чем жители города могли представить себе, оказалось слишком поздно: она вышла замуж за Ларса тремя днями ранее. Лорна скоро узнала, что Чарлтон потерпел кораблекрушение и долгие месяцы жил на острове в Тихом океане, прежде чем его в конце концов спасли. Когда они поняли, что произошло, Лорна и Чарлтон были безутешны.

Так как в Шеффилде и Стерлинге воспоминания о Лорне не переставали терзать Чарлтона, он переехал в Коррандер, женился на ком-то и вскоре умер от тифа, оставив жену с несметным богатством. Однако люди постоянно говорили, что его призрак приходил в Стерлинг, и было множество причин, почему Исчезновения могли начаться из-за этой трагедии.

Эта теория объясняла, почему Исчезновения охватывают все три города: Стерлинг, Коррандер и Шеффилд.

Когда Чарлтон вернулся и узнал о замужестве Лорны, с ним произошла резкая перемена. Рассказывали, что он ворвался в дом Макельроев и заявил, что они в действительности заставляли его «купить» любовь Лорны. В последние часы предсмертной горячки он был безутешен и утверждал, что «отвратительно назначать цену на то немногое в жизни, что является свободным правом каждого человека».

Конечно, самое пугающее – это последний момент. Люди считают, что месть Чарлтона состояла в том, чтобы проклясть города, подвергнув их наказанию, которое соответствовало такому преступлению: заставить их покупать то, что остальное человечество переживает бесплатно.

Я быстро складываю и убираю бумагу. Все еще не улавливаю, о чем говорят за плотными деревянными дверями, различаю только тихое бормотание: почти одинокий голос доктора Клиффтона с редкими репликами от Уилла. Слышу отрывки: «Опасный… Ты мог бы пораниться… Теперь пока ее дом здесь… Неприемлемо… Вместе… Смотри за собой».

Потом дверь открывается, и со смущенным выражением лица появляется Уилл.

Он поднимает брови, смотрит на меня, и его лицо расслабляется.

– Выглядишь испуганной, – говорит он. – Не волнуйся: он знает, что это исключительно моя вина.

Я захожу в библиотеку, сердце учащенно бьется, и остаюсь лицом к лицу с доктором Клиффтоном.

– Садись, Айла.

Присаживаюсь.

– Я твой опекун, – говорит он, – и отношусь к этому серьезно.

– Да, сэр, – лепечу жалко, кусаю губу и жду. Никогда не видела, чтобы он выглядел таким суровым.

– Полагаю, я никогда прямым текстом не говорил тебе не покидать дом посреди ночи. Поэтому не намерен говорить что-либо твоему отцу, – произносит он, – но не хочу, чтобы это случилось снова. Так что считай мои слова строгим предупреждением.

Я энергично киваю, и волна облегчения пробегает по моим нервам.

– Если бы с тобой что-то произошло… – Он снимает очки, кладет их на стол и трет глаза. – Просто не выходи ночью, – говорит он наконец, – особенно в это время года.

Он выглядит таким обеспокоенным из-за меня, что хочется похлопать его по руке и убедить, что со мной все нормально и я никогда не сделаю ничего опасного снова. Чувствую себя так ужасно из-за того, что выбралась из дома с его сыном, вторглась в его библиотеку и украла книгу. Сцепляю руки на коленях и хочу сделать что-нибудь в качестве извинения.

Поэтому предлагаю ему оливковую ветвь мира в виде маленького признания.

– Доктор Клиффтон, – говорю, – есть что-то, о чем вам лучше бы знать.

Он прищуривается, смотрит на меня, снова надевает очки, словно это доспехи.

– Продолжай.

– Майлзу снился сон.

Брови доктора Клиффтона взлетают в удивлении.

– Снился, да? – он откидывается на стуле, его пальцы складываются домиком, а потом расходятся, чтобы потянуть за одну из бровей. Он принимает другую позу, словно поменяв экипировку: меньше похож на родителя, больше – на ученого.

– Сколько раз? – спрашивает он. – Как часто?

– Мне известно только об одном, – я беспомощно развожу руками, – но не уверена. Мы не… особо много говорили в последнее время. – Гадаю, нашел ли уже Майлз монетку и записку.

– Он сказал, о чем был сон? – спрашивает доктор Клиффтон, и, когда пересказываю кошмар о двух маленьких птичках, его глаза блестят. Он щурится, словно тянется к чему-то слегка за пределами его досягаемости.

– Было ли что-то особенное в предыдущую ночь? Или он упомянул что-то необычное тем утром? – спрашивает он.

Вспоминаю наш разговор, когда солнце просачивалось сквозь шторы, тревожность на лице Майлза.

Дырку в зубах.

– Он потерял зуб, – говорю я. – Сказал, что тот выпал во сне и он чуть не подавился им.

Доктор Клиффтон смеется и сцепляет пальцы рук с громким скрипом. На его лице появляется выражение понимания.

– Конечно. Конечно, – он кивает. – До меня уже давно доходили слухи о том, что дети примерно этого возраста, возможно, видят сны. Естественно, их родители не сильно горели желанием говорить об этом. – Он грустно улыбается. – Учитывая, как здесь могут относиться к семьям с «исключениями». – Он снова возвращает очки на переносицу и торопливо продолжает: – Но теперь благодаря тебе и Майлзу я знаю, что, возможно, происходило.

– Я все еще не понимаю, – признаюсь.

– Позволь объяснить. Если бы тебе пришлось говорить наугад, что ты назвала бы самым обычным во снах?

Я дотрагиваюсь до пуговки на обивке кресла.

– Падение? – гадаю я и пожимаю плечами. – Полет? – Вспоминаю Бури вчера ночью, озеро, светлеющее под моими ногами, и рада, что доктор Клиффтон не может прочитать мои мысли. – Я не уверена.

– Хорошие догадки, но нет. Это потеря зуба, – говорит доктор Клиффтон. – Представь на мгновение, что посреди сна ты открываешь рот и чувствуешь, что потеряла все зубы. Остались только десны. – Он встает и начинает ходить по комнате с возрастающим возбуждением. – Потеря зубов во сне – документально подтвержденная подсознательная проекция тревожности. Это один из самых распространенных снов – если не самый.

Он останавливается перед окном и смотрит на горизонт. Потом поворачивается ко мне.

– Так что, когда доходит до нахождения нового варианта, мы всегда должны смотреть на вещи в обратном порядке. – Он улыбается. – Варианты – это как одна большая загадка. Итак, теперь, когда мы потеряли сны, мы находим их в зубе.

Так Майлз не особенный. На меня накатывает волна облегчения. Не такой, как мама. Он просто потерял зуб той ночью, как и многие другие дети в Стерлинге до него. Возможно, все это можно было бы распутать намного быстрее, если бы родители не боялись признать, что их дети видели что-то исчезнувшее. Я начинаю смеяться с облегчением и не могу остановиться, даже когда мы идем разбудить Майлза, чтобы рассказать ему, что вопреки всем ожиданиям восьмилетний ребенок Джульет Куинн наконец вернул сны в Стерлинг.

***

Доктору Клиффтону нужны зубы, чтобы проверить свою теорию насчет вариантов Снов, так что я отдаю ему зуб, который забрала из-под подушки Майлза прошлой ночью. Мы все договариваемся никому не рассказывать о теории, пока не будет больше доказательств, и доктор Клиффтон с радостью принимается за работу. Ему удается достать еще несколько зубов, пока мы в школе, потом он проводит всю субботу, работая с одним из фермеров над инструментом и методом для измельчения маленьких белых драгоценностей в порошок.

Доктор Клиффтон испытывает первые варианты на себе и потом применяет вторую партию на спящей миссис Клиффтон. Она просыпается утром в воскресенье и рассказывает мужу о самом прекрасном месте, которое посетила в своих мыслях. Мы празднуем, поедая яйца пашот и груши с корицей.

Осталась одна порция вариантов. Уилл предлагает ее мне и Майлзу, но мы позволяем ему взять ее. На следующее утро, когда он появляется за столом во время завтрака, мы все поднимаем взгляд.

– И? – спрашивает доктор Клиффтон. – Что ты об этом думаешь?

– Здорово. – Уилл тянется за кофе.

– Собираешься нам рассказать? – спрашивает миссис Клиффтон.

– Нет. – Он подносит чашку к губам, чтобы скрыть улыбку. – Ни в коем случае.

*** 

Тем вечером доктор Клиффтон докладывает новости Совету побратимов и уходит так поздно, что я даже не слышу, когда он возвращается домой.

– Совет в возбуждении, – информирует он нас утром. – Он проголосовал одобрить немедленно. У меня уже есть список заказов от членов с правом голоса, и они просят меня представить вариант на Рынок как можно быстрее.

К тому времени, когда мы отправляемся в школу, новости о варианте Сна стали уже известны. Информация слишком секретна для того, чтобы появиться в «Стерлинг Пост», но распространяется как пламя. Машины подъезжают к дому Клиффтонов несколько следующих дней, оставляя у ворот посылки с картошкой, со свежими коричневыми яйцами и даже с драгоценными пакетами сахара. Телефон звонит до тех пор, пока миссис Клиффтон не устает отвечать и просто снимает трубку с рычага.

– Майлз, – говорит она, – сегодня звонил один из твоих одноклассников. Хочет пригласить тебя к себе после школы на следующей неделе.

Майлз сияет, даже когда смотрит на меня. Кажется, что открытие варианта и та роль, какую мы сыграли с ним в этом, растопят остатки напряжения между нами, возникшего с тех пор, как я обвинила его в краже маминого ожерелья.

– Ты молодчина, – шепчу ему за десертом.

– Ты типа тоже, – отвечает он, и тогда я понимаю, что между нами снова мир.

Доктор Клиффтон составляет список заказов и объявляет в городе, что будет платить целый доллар за каждый зуб.

– Только естественно выпавшие зубы, пожалуйста, – напоминает он группе мальчиков из Коррандера, которые появляются у дверей с несколькими молочными зубами с подозрительными следами крови на них и младшими братьями и сестрами, стоящими за спинами старших братьев.

Это как раз то, что отвлекает всех, пока в полную силу начинаются приготовления ко Дню Исчезновений. Осталась всего одна неделя, и садовники принимаются за работу в саду и на школьной лужайке, подстригая траву, развешивая фонарики и убирая поросль с дорожек. У Беас каждый день дополнительные репетиции перед выступлением оркестра на Ярмарке урожая. Уилл проводит время с плотником Таком, сооружая сцену, подиум и дополнительные сиденья.

В моих письмах Кэсс все больше умолчаний. Я ничего не говорю о том, что происходит здесь, когда пишу ей в субботу, об открытии Майлза, о вариантах, Рыночной площади, гонке Бурь или Дне Исчезновений, и о том, как я наконец перестала искать свое отражение, проходя мимо окон и зеркал.

– Теперь я тренируюсь для этой игры, называемой «Звезды», – пишу. – Она похожа на дартс. – Веду ручкой по бумаге. – Я скучаю по тебе и папе, но больше всего по маме. Иногда так сильно хочу снова вернуться домой, к вам.

Но есть и другие дни, как, например, следующий, когда сижу на улице с Уиллом и Майлзом под красными листьями, забрызганными дождем, окутанная теплом из Угольков и Покрывал, и смотрю, как капли дождя стекают на мою открытую ладонь. И тогда я понимаю, что скучаю не так сильно, как бывало раньше.

***

За завтраком Миссис Клиффтон открывает свой ежедневник.

– Давайте поговорим о том, что еще надо сделать до двадцать девятого.

– Двадцать девятого? – спрашиваю я, резко поднимая голову.

– Да, – говорит она, – Ярмарка урожая двадцать девятого.

– Каждый год?

Она кивает, а потом продолжает просматривать список.

– Мы принесем мед и инжир. А Малкольму нужно будет взять свой телескоп.

Но я не слушаю. Мои мысли возвращаются на три года назад, тогда Майлзу было пять, и это был первый раз, когда он настоял, чтобы мы устраивали что-то особенное не только на его день рождения. Он помог папе и мне сделать лимонный бисквитный торт с глазированными ягодами клубники наверху. Уговорил отца купить билеты в кино на «Волшебника из страны Оз», хотя потом из-за летающих обезьян ему неделями снились кошмары. В конце сеанса Майлз уговорил весь зал спеть для мамы. По ее улыбке я поняла, что все это она делала для нас, а не потому, что ей нравилось. В действительности она никогда не любила свой день рождения, и я не понимала, почему.

Но теперь понимаю.

Дата рождения моей мамы – 29 октября 1907 года.

Она родилась в первый День Исчезновений.

Глава 21

28 июля 1941 года

Птица: глупыш

Название этой птицы на норвежском языке – Fulmar – означает «плохо пахнущая чайка».

Тошнотворный запах действует как защита от хищников.

Но это плохая защита, так как большая часть птиц почти не чувствует запахов.


Очевидно, Финеас начинает понимать: что-то случилось. На моей щеке порез, который я не вижу. Я порезался, когда брился, и не почувствовал.

– Ты режешь себя? – однажды утром спрашивает он, показывая на свой рот в обрамлении усов. Я пробую языком засохшую корку крови, пока она не начинает снова кровоточить.

– Не знаю, как промахнулся, – беспечно отвечаю я. Финеас приносит мне пластырь и аккуратно накладывет его на порез.

Этот жест меня пугает. Впервые за долгие годы кто-то коснулся моего лица.

В мусорной корзине снова окровавленные салфетки, сложенные под другими отходами. Я обнаруживаю их, когда вытряхиваю корзину. Их слишком много, чтобы это были только мои.

Продолжаю обдумывать это, пока тру картошку, чтобы приготовить хаш нам на ужин. Кладу несколько первых картофелин на плиту жариться и натираю остальные. Мои глаза жжет, и они начинают болеть, будто режу лук. Не останавливаюсь, чтобы подумать о причине, и все еще раздумываю над этими окровавленными салфетками.

Когда Финеас появляется в дверном проеме, я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как меняется его лицо: глаза расширяются и становятся безумными от увиденного.

– Какого черта? – кричит он.

Я поворачиваюсь и вижу позади себя желтый и голубой огонь. Это не лук ел глаза, а дым.

Хватаю крышку кастрюли и кладу на огонь, потом кидаю пригоршню соли на языки пламени, которые вырываются по краям. «Как тушащие огонь варианты», – смутно думаю. Дым царапает горло словно гравий. Из-за него я кашляю так же, как Финеас. Он рывком открывает окно, посылая дым наружу, в холодный воздух. Пламя под сковородой наконец ослабевает и гаснет.

Когда дым рассеивается, вижу, что сотворил с идеально чистой кухней Финеаса.

На стене позади испорченной задней конфорки осталась черная подпалина. Хлопья белого пепла оседают вокруг нас наподобие снега. Мне удалось загасить пламя до того, как оно добралось до занавесок.

Извинение, которое я пытаюсь произнести, вызывает у меня новый приступ кашля.

Но Финеас не слушает. Он сосредоточенно разглядывает кухонную лопаточку, которая лежала достаточно близко к жару пламени, чтобы расплавиться в лужицу резины.

Думаю, я где-то читал, что плавящаяся резина пахнет отвратительно. Так сразу не могу вспомнить, особенно когда Финеас сверлит меня взглядом, сверкающим и холодным.

Он игнорирует беспорядок и наливает два стакана кроваво-красного кларета. Ставит стакан побольше передо мной и жестом велит сесть.

– Рассказывай, – приказывает он.

– Я не чувствую запахи, вообще, – склоняю голову в признании, словно это каким-то образом моя вина, – с самого дня рождения.

Финеас снова поправляет стул, тяжело садится, вздыхает, трет виски пальцами, суставы которых помечены каждым годом, проведенным за решеткой. Я глотаю вино, гадая, о чем он думает, будут ли последствия моих Исчезновений хуже, чем я думал.

Но внезапно он открывает мне ладони в знак признания, чистые и белые на фоне почерневшей печи. Когда он пожимает плечами, меня осеняет.

– Ты… тоже не можешь? – Вино, понимание… из-за этого голова кружится.

Он коротко кивает.

– Еще что-нибудь необычное происходило с тобой? – Его голос становится угрожающим и низким.

– Исчезновения, – выдыхаю. Я считаю их по пальцам, и глаза Финеаса темнеют с каждым новым: утрата цвета и снов, беззвездное небо, пропавшие отражения. Что-то исчезает каждые семь лет как по часам.

К тому моменту, как я заканчиваю, он уже осушил два стакана вина.

– Все это время, – говорит он заплетающимся языком, – я думал, что проблема только во мне.

Я борюсь со странным желанием рассмеяться.

– В тебе и в населении трех городов.

– Что ты имеешь в виду? – Теперь его голос звучит достаточно громко. – Каких городов?

– Стерлинга, Коррандера и Шеффилда.

К этому времени мы уже оба пьяны, выпив бутылку вина без ужина. Но я вижу, что он о чем-то усердно думает, будто перед ним пазл, который он пытается составить.

– Я оставил тебе кольцо, камень, – наконец говорит он, – с каплей внутри. – В уголках его губ следы от вина.

– Да, помню, – говорю, для устойчивости облокотившись рукой о стол. – Но у меня его нет.

Финеас поглаживает щетину на подбородке. Она больше не с проблесками седины, а вся седая. Или, может быть, цвет просто покидает его.

– Тогда у кого?

Хрипло обещаю:

– Я верну его.

Комната слегка съезжает с оси, словно Финеас вертит ее вместе с вином на дне бокала.

– Все прощено, – говорит он, рассеянно кивая на причиненное мной разрушение. – Просто достань мне этот камень.

Глава 22

Что может значить тот факт, что мама родилась в День Исчезновений?

Ее изобличающие связи с Исчезновениями все сложнее игнорировать. Я вздрагиваю каждый раз, когда кто-то упоминает Ярмарку урожая, 29 октября.

«Перестань вести себя так нелепо, – говорю себе, – и сомневаться в маме». Может, то, что она родилась в День Исчезновений, не преступно – и в действительности это причина, по которой она смогла уехать.

«Да, – думаю, поднимая взгляд от обведенных ее рукой слов в томе пьес Шекспира, – возможно, в этом все дело». Какая-то сверхъестественная сделка, некое волшебство в воздухе сделали ее невосприимчивой к Исчезновениям, потому что она родилась в тот же день, когда они случились, – что-то, похожее на удар молнии.

Добавляю еще один пункт в моем растущем списке. В любом случае не хочу, чтобы другие знали о связи. Мама, должно быть, молчала, пока жила в этом городе, поэтому другие люди не знали: никто ничего об этом еще не сказал, и даже статья в книге Совета не упомянула этого. А я уж точно не собираюсь привлекать внимание к этому факту.

Но из-за осознания его мне еще больше хочется, чтобы День Исчезновений прошел быстрее.

Еще четыре дня.

***

Когда до Дня Исчезновений остается меньше двадцати четырех часов, я направляюсь во двор, к столу для пикников, где мы с Джорджем всегда встречаемся во время перерыва на обед. Достаю сэндвич с арахисовым маслом и мою книгу «Подлесок» без обложки, когда вдруг рядом со мной садится Беас.

– Можно присоединиться? – спрашивает она.

– Пожалуйста, – киваю, и она достает свой коричневый пакет с обедом.

– Что читаешь?

Показываю ей потрепанный том Роберта Льюиса Стивенсона.

– Кажется, это произведение любят, – говорит она, копается в своей сумке и достает книгу Джона Гринлифа Уиттьера.

– Это я не читала, – говорю. – Хочешь поменяться?

– Конечно. – Она передает мне книгу через стол. – Здорово знать, что кому-то нравится то же, что и тебе. – Пятнышки солнечного света на ее лице словно веснушки. – Другу, – добавляет она.

Я пытаюсь скрыть улыбку удовольствия, когда к нам присоединяется Джордж.

– Дамы. – Он приветствует нас, разворачивая свой сэндвич с арахисовым маслом, который съедает примерно за три укуса.

Беас ест пирожное с джемом.

– В последнее время ты не носишь ожерелье, – замечает она, – то красивое, похожее на стекло.

– Ой, – говорю я, и мои пальцы находят пустое место, где обычно висел камень, как раз между ключицами. – Вообще случилось что-то странное. – Я рассказываю им, как проснулась и увидела, что ожерелье пропало.

По лицу Беас пробегает выражение ужаса.

– Пропажи происходят же только в День Исчезновений, правда? – я шучу лишь отчасти. – Остальные вещи не пропадают просто так ночью?

– Нет, – говорит Беас. – Твой рассказ пугает. Такое здесь никогда не случается. Мы даже большую часть времени не закрываем двери.

– Кто мог его взять? – спрашивает Джордж.

Я пожимаю плечами. Мне не нравится раздумывать над этим. Все это настолько меня продолжает беспокоить, что я все время держу звезду под рукой. Большую часть дней я храню ее завернутой и убранной в карман юбки или штанов: просто на всякий случай.

И потом как будто ниоткуда в лицо Джорджа летит мяч. Он вскрикивает и отпрыгивает, но мяч попадает ему в руку, и настолько сильно, что кожа краснеет.

– Осторожно, – кричит кто-то лениво. – Почти еще одно несчастье Макельроев.

Слышится смех, и потом двое парней из толпы на гонке Бурь идут дальше по саду.

– Ужасно весело, – бормочет Джордж, убирая остаток обеда. – Мне в любом случае нужно работать над Инновацией вариантов. – Он машет нам и уходит легким шагом, его рубашка не заправлена, волосы на затылке примяты, как будто он только что проснулся.

– Не повезло Джорджу, да? – говорит Беас.

Я киваю. Не хочу, чтобы Катализатор был связан с Джорджем, конечно же. Но предательски хорошо чувствовать в такие дни, что ты в медовой теплоте солнца, а не в тени Стерлинга.

– Я рада, что познакомилась с Томом на гонках, – говорю. – Он кажется потрясающим.

– Он такой, – соглашается Беас.

– Но он не отсюда, – сообщаю, колеблясь. – Так… как ему разрешили прийти?

Беас смеется.

– Ты всегда следуешь правилам, да?

– Не всегда, – отвечаю. – Но, думаю, по большей части.

Она улыбается и смотрит вниз, на целлофан, который снимает с другого пирожного с джемом.

– Том жил прямо за границей Стерлинга. Он узнал об Исчезновениях, когда мы были младше, и ни разу и словом не обмолвился об этом, даже когда уехал жить дальше на два города. За эти годы он завоевал наше доверие.

– И также потому, что ты влюблена в него.

– Да.

– Есть исключения.

– Иногда. – Она снова кусает пирожное. – То есть посмотри на себя.

– Думаешь, останешься с ним? – спрашиваю, скрестив ноги под столом. – Считаешь возможным… чтобы люди из разных мест жили вместе?

Она смотрит на меня чуть нахмурясь, потом вздыхает.

– Не знаю. Каждые семь лет все становится сложнее.

– Здесь не все так плохо, – говорю. – Том мог бы жить здесь и пользоваться вариантами. Это не самое большое самопожертвование.

– Да? – говорит она. – А ты бы так сделала? Была бы готова лишиться того, что может исчезнуть, а ты еще не знаешь? Мы можем прожить еще десять, одиннадцать Исчезновений. И, может, когда будет забрано достаточно, оно не перестанет того стоить.

Я молчу.

– Но варианты. Они в конце концов заменяют пропавшее.

– Нет гарантий, что варианты будут найдены для всего, что исчезнет. Иногда на поиск уходят годы. А кое-что никогда не находят. – Она делает паузу. – Не хочу просить Тома делать выбор.

– А ты когда-нибудь думала уехать отсюда ради него?

Она коротко смеется и смотрит на скомканную в руке салфетку.

– Хотела бы сказать, что да. Но здесь у меня, по крайней мере, есть шанс вернуть что-то с помощью вариантов. А если уеду, то по-настоящему это потеряю.

Яростно хочу с ней поспорить, убедить ее, что, может, Том этого стоит.

– Тогда нам просто придется найти способ остановить Исчезновения, не так ли? – говорю беспечно.

– Конечно, – соглашается она и хитро улыбается. Разворачивает последнее пирожное и передает его мне. – Я думала, ты здесь за этим.

Глава 23

29 октября 1942 года

День Исчезновений


В половине третьего в День Исчезновений я надеваю красное пальто и стучу в дверь Майлза. Он сидит, скрестив ноги на полу, и рисует.

– Готов? – спрашиваю.

На нем перчатки, слишком большие для него, они свободно собираются вокруг его пальцев ниспадающими складками, когда он держит вариантные карандаши.

– Разве они тебе не велики? – спрашиваю я.

– Это Уилла, – отвечает он. – Он дал их мне, – добавляет настойчиво Майлз, и не могу не почувствовать холодок в его голосе.

– Все нормально? – Напряженность между нами исчезла после открытия вариантов Снов, но сейчас Майлз встает и проходит мимо меня, не удостоив ответом.

Я вздыхаю. Он прямо как мама со своими невозможными перепадами настроения. Может, он слишком волнуется, как и все остальные, из-за того, что принесет этот день.

– Чересчур тягостно быть сегодня вечером дома, – говорит миссис Клиффтон, когда мы забираемся в машину. Она посыпает вариантами пудреницу и наносит темно-красную помаду на губы. – Так что благодаря Ярмарке урожая мы превращаем это в праздник, поднимаемся, чтобы встретить его.

В этом году Ярмарку устраивает Стерлинг, поэтому мы паркуем машину и присоединяемся к очереди, заходящей в здание старшей школы. Доктор Клиффтон несет свой футляр от телескопа, а Уилл – тарелку миссис Клиффтон с сыром. Огромный знак с внушительными буквами висит на входной двери. Написано «Ярмарка урожая. СТРОГО ТОЛЬКО ПО БИЛЕТАМ». Миссис Клиффтон легонько толкает Уилла, ее волосы полыхают как корица на фоне осеннего неба, а в уголках глаз собираются морщинки.

– Мятный воздух, – говорит она, вдыхая.

Мы отдаем билеты и проходим в длинный школьный коридор, наши шаги отдаются эхом в темных классах, и мы оставляем пальто на нескольких пустых партах. У темно-голубого платья миссис Клиффтон с поясом на талии пышная юбка, развевающаяся у колен. На мне лучшее платье цвета мха, с короткими рукавами и высоким воротником, которое раньше идеально скрывало ожерелье мамы. Я пытаюсь привести в порядок хохолок Майлза, но он отталкивает мою руку и сердито смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю.

Он он сжимает челюсти и не отвечает.

Доктор Клиффтон посыпает нас Угольками, и мы выходим на улицу. Бумажные фонарики висят на ветках садовых деревьев, и ноты живой музыки долетают откуда-то издалека. По краям дорожек стоят стеклянные банки со свечками и цветы. Мы проходим мимо стайки куриц, клюющих семена, горы тыкв, детей, которые играют в «катание на возу с сеном». Настроение более праздничное, чем я представляла, здесь чувствуется поток энергии или, возможно, облегчение, оттого что этот день наступил, что неизвестное почти стало известным.

– Здесь есть твои друзья, Уилл, – говорит миссис Клиффтон, показывая на ребят. – Хочешь к ним присоединиться?

Уилл здоровается с ними, а мое сердце взмывает от радости, когда он говорит:

– Найду их попозже.

Вместе мы оставляем еду и направляемся к озеру. Лодки-понтоны разрезают воду, у которой сегодня совершенно другое настроение: она неспокойная и голубая, а не стекольно-черного цвета той ночи. Люди сидят за столиками для пикника или лежат на одеялах на траве, едят золотисто обжаренные пончики с корицей. Светловолосая девушка, читающая книгу, устроилась между корнями дерева. Очки у нее слишком большие, она все время поднимает лицо к небу, чтобы улыбнуться. Дети помладше лазают по веткам над ней, посылая вниз дождь из кроваво-красных листьев, и собирают оставшиеся на самых верхних ветках яблоки.

Доктор Клиффтон оставляет нас и присоединяется к трем мужчинам, которые ловят рыбу у соседнего причала. Ему трудно идти с тростью по песку, и те спешат освободить ему место на прибившейся к берегу коряге. Кто-то говорит то, что заставляет доктора засмеяться, и рыбаки предлагают ему свежую рыбу, еще шипящую в масле над огнем, разведенным в песочной яме. Несколько моих одноклассников жарят маршмеллоу «Бетти Лу», пока оно не становится хрустящими подушечками. Маленький мальчик с огромными карими глазами сидит рядом на песке, просеивая его между пальцами, и периодически дует в свисток. В любую другую ночь, думаю, кто-то постарался бы его остановить. Но сегодня никто и не пытается.

Мы оставляем доктора Клиффтона и продолжаем идти дальше. Повсюду стоят столы, ломящиеся от еды: яблочное масло на толстых печеньях, кабачковый суп со свежими сливками, вкусные мясные пироги с корочкой, которые понравились бы маме, лимонные и лавандовые кексы, посыпанные лепестками цветов, бутылки с вином и кружки с пряным сидром, а также темный горячий шоколад. Майлз так и не снимает перчатки, однако тянется, чтобы коснуться всего: коры на деревьях, свисающих кисточек скатертей, радужных китайских колокольчиков, вырезанных из перламутра. Растаявшее мороженое пятнами растекается по его перчаткам, как след кометы.

Даже посреди этого излишества видно, что припасы всех жителей были собраны для этой ночи. Когда доктор Клиффтон устанавливает свой телескоп, чтобы предложить посмотреть на планеты, пробегает группка маленьких детей с наполненными корзинами и рубашками, подвернутыми, чтобы удержать набитые в них конфеты. Одна маленькая девочка падает, ее запасы рассыпаются, как стеклянные шарики, по земле, и тогда все наклоняются и помогают собрать их.

Я выпрямляюсь, услышав треск конфеты, разлетевшейся осколками под ботинком.

– Малкольм, – произносит чей-то голос.

Доктор Клиффтон встает с места, где он сидел на корточках, изучая в угасающем свете дня покрытый сахаром миндаль девочки.

– Виктор, – доктор Клиффтон коротко кивает мужчине перед нами. Рядом с ним стоит мальчик, который кажется смутно знакомым. У них обоих резкие черты лица и острые подбородки, хотя у сына нет маленьких усов, из-за которых его отец очень похож на крысу.

– Думаю, сегодня снова будут гонки, – говорит Виктор доктору Клиффтону, и его слова возвращают мне память. Теперь я узнаю мальчика. Лерой Ларкин. Тот, с которым соревновался Уилл в ночь на озере. – Нам двоим нет отдыха, когда Исчезновения продолжают приходить, – продолжает Виктор. Он улыбается, но только показывает зубы, теплоты в этой улыбке нет.

– Удачи нам всем, – сухо говорит доктор Клиффтон. Он не улыбается Виктору в ответ. – Будем надеяться, что следующие Исчезновения окажутся чем-то незначительным и вариант будет легко найти.

– Я слышал, что Клири планирует участвовать в выборах нового мэра Стерлинга, – говорит Виктор. – Но, возможно, ты лучше подходишь для этой работы. Небольшая смена деятельности, а, Малкольм? Найдешь другой способ быть спасителем людей.

– Хорошего вечера, Виктор, – четко произносит доктор Клиффтон, отворачиваясь к своему телескопу.

Виктор Ларкин сжимает плечо сына.

– Пойдем, Лерой, – говорит он. – Матильда. – Он кивает миссис Клиффтон.

Уилл что-то бормочет себе под нос, присаживаясь на корточки в поисках еще одной конфеты. Я склоняюсь, чтобы помочь ему, хотя девочка с корзинкой давно ушла.

– Это другой изобретатель вариантов? – тихо спрашиваю.

Уилл сжимает зубы.

– Я бы не ставил Виктора Ларкина и отца в один ряд, – говорит он. – Мистер Ларкин изобрел некоторые Усиления. Например, Бури. Но он придумал и варианты Гипноза. Они везде вне закона, но это его не останавливает. – Уилл засовывает руки в карманы. – У него нет проблем с продажей своей порядочности тому, кто больше заплатит.

– Варианты Гипноза? – уточняю я, но меня прерывает Майлз.

– Так когда они должны произойти? – спрашивает он, забрасывая одну из забытых девочкой конфет в рот. – Ну, Исчезновения? – добавляет он громким шепотом.

Доктор Клиффтон устанавливает последнюю часть телескопа и проверяет часы.

– В любое время. На первой Ярмарке это случилось только в шесть часов, в другой год – около двух, потом – четырех. Кажется, на Ярмарке в Стерлинге они происходят позже. Так что теперь мы просто ждем и наблюдаем.

– Может, в этом году ничто не исчезнет, – говорит Майлз, грызя конфету, – и потом все кончится.

И по тому, как внезапно выпрямляется, словно удилище, спина мистера Клиффтона, как с каждым часом возрастает возбуждение, а новых Исчезновений еще нет, я понимаю, что именно на это все и надеются.

***

Когда солнце начинает садиться, огоньки и фонарики зажигаются огнем и Мерцанием. Я покупаю у Вив, женщины с Рынка, цветочное ожерелье и венок из цветов – у одной из ее дочерей. Девушка нанизала венки на руку, как браслеты из цветов. Один из них, который она кладет мне на голову, сплетен из персиковых георгинов, оранжевых лилий и веточек нежных белых бутонов, которые кажутся жемчужинками. Я чувствую взгляд Уилла, когда она прикалывает венок к моим волосам.

Впереди на низкой ветке дерева, которая тянется параллельно земле, сидит мужчина и играет на банджо. Отец и его юная дочь танцуют вместе под оживленную мелодию, и девочка смеется, когда он кружит ее, а мой венок кажется тяжелым, когда отворачиваюсь от них.

И в это мгновение замечаю, как миссис Клиффтон что-то засовывает в сумку одной женщины. На той какое-то неприметное платье и платок, натянутый на немытые волосы. Она так поглощена погоней за маленьким мальчиком, одновременно пытаясь не уронить кричащего ребенка, перекинутого через ее руку, что не замечает того, что сделала миссис Клиффтон.

– Айла! – Беас пробирается сквозь толпу. У нее в руках завернутый в салфетку тыквенный рулетик с корицей, с которого течет глазурь.

– Хотела убедиться, что у тебя есть такой, – она передает мне еще горячий рулетик. За Беас следует Элиза, аккуратно откусывая карамельное яблоко на палочке. – О, и тебе надо встать в очередь за печеными яблоками с корицей Бэбкока, – учит меня Беас. – Я бы подождала с тобой, но мне нужно разогреваться для концерта. – Она держит темно-фиолетовый вязаный ремень от футляра для скрипки как сумочку.

– Увидимся, Беас, – говорит Элиза, аккуратно откусывая еще раз яблоко.

На ней облегающий костюм, на котором капельками висят красные и серебряные бусинки, а мальчик помладше с такими же ярко-зелеными глазами, как у нее, ходит за ней, держась на полшага позади. Он широко улыбается, завидев Майлза.

– Привет, Майлз, – говорит он, ступая вперед.

Майлз пинает землю в ответ.

– Привет, – бормочет он.

– Миссис Клиффтон, – говорит Элиза радостно, – моя мама пришла в восторг, услышав о новом варианте – варианте Снов. Она хотела бы пригласить вас с доктором Клиффтоном на ужин, когда вернется через несколько недель.

– Это было бы мило, – говорит миссис Клиффтон, но она несколько рассеянна, машет рукой какому-то мужчине и слегка хлопает его по плечу, когда он проходит мимо, другой рукой незаметно кидая что-то в его сумку. В этот раз я присмотрелась лучше. Это мешочек с вариантами.

Я начинаю понимать, когда вижу, что у Уилла тоже есть несколько мешочков. Так много, что они чуть не вываливаются из его кармана. Клиффтоны используют неразбериху толпы и тени, чтобы незаметно положить варианты в сумки людей. Они дарят анонимные подарки тем, чья одежда изношена, а на лицах печать усталости, в эту ночь, когда им больше всего нужно приободриться.

Вот какими я вижу Клиффтонов. Глаза открыты, они ищут вокруг себя тех, кто нуждается, и тихо помогают. Как случилось и с новыми пальто для Майлза и меня.

Как и с нами самими.

– Я выступаю позже, – говорит Элиза, показывая на свой костюм. – Именно практика помогла выиграть Турнир побратимов в прошлом году. Я не могла отказаться, когда меня попросили выступить сегодня вечером.

– Они хотели пригласить мою старшую сестру, Кассандру, – вставляет ее брат, – но она настоящий исполнитель там, куда отправилась мама, чтобы увидеть ее.

Глаза Элизы горят.

– Спасибо тебе, Уолт, – цедит она сквозь зубы, испепеляя брата взглядом, потом касается руки миссис Клиффтон. – Надеюсь, вы примете мамино приглашение, – говорит она, и ее улыбка становится шире и искренней, когда она смотрит на Уилла. – Я найду тебя.

– Я найду тебя, – беззвучно передразнивает брат за ее спиной, корча рожицу.

– Приятно видеть тебя здесь, дорогая, – говорит миссис Клиффтон уклончиво.

– Уильям, тебя искал Картер, – говорит Элиза. – Я помогу тебе найти его. Думаю, я видела его вон там.

Когда Элиза уводит Уилла и своего брата, миссис Клиффтон кладет руки на плечи мне и Майлзу. Она слегка сжимает мое плечо, этот жест – признание того, как много она понимает и никогда не выскажет.

– Пойдемте, – говорит она сухо.

Я сжимаю губы, чтобы спрятать улыбку. Клиффтоны, стараются они или нет, завоевывают мое сердце.

***

Я рада, когда Майлз находит двоих одноклассников и вместе с ними растворяется в толпе. Как только солнце полностью село, сразу же один за другим раздаются два ложных сообщения об Исчезновениях: первое – когда кто-то кусает рыхлое, безвкусное яблоко, второе – когда мистер Бэбкок заявляет, что ром в его фляжке превратился в воду. После нескольких экспериментов оба утверждения отмели, и все расходятся в ночь со вздохом облегчения.

Я нахожу Джорджа в очереди к телескопу доктора Клиффтона. Мы попеременно смотрим на кратерные тени на Луне и ярко горящий красный Марс, а потом присоединяемся к толпе, собравшейся у края озера. Листья под ногами шуршат как пергамент.

– Давай надеяться, что он будет необычайно краток, – говорит Джордж, когда директор Клири прочищает горло на подиуме.

– Добро пожаловать на восемьдесят пятую ежегодную Ярмарку урожая Стерлинга, – начинает Клири. Его глубокий голос эхом разносится над водой. Огни мерцают вдоль пляжа. – Мы тепло приветствуем наших друзей из Коррандера и Шеффилда сегодня вечером.

В ответ на раздающиеся слабые аплодисменты он снова откашливается, потом водружает монокль на один глаз и читает текст по бумаге кремового цвета, которую держит в руке.

– Наши предки – упокой их душу, – поет директор Клири, – никогда не знали, какое огромное двойное значение приобретет эта Ярмарка. Да, мы собираемся, чтобы отметить щедрый урожай прошлого года. И хотя некоторые могут сказать, что у нас многое забрали, мы всегда должны помнить, сколько смогли вернуть благодаря усердной работе и примененным умственным способностям.

– О, вот и началось, – бормочет Джордж. – Для него это разогрев перед выборами в мэры.

– Сегодня вечером и каждый вечер мы думаем о наших храбрецах, сражающихся сейчас, и я уверен, что мысленно они с нами в этот знаменательный день, когда мы вспоминаем начало наших скромных усилий тридцать пять лет назад.

В этот раз аплодисментов нет. Стало так тихо, что можно услышать неровное дыхание директора Клири и шелест бумаги у него в руках. Я бросаю взгляд на толпу вокруг меня. Снова думаю о кольце мамы. Здесь ли сегодня вечером забравший его человек?

– Так что мы собрались сегодня праздновать в этот самый горько-сладкий день? – спешит дальше директор Клири. – Да, мы празднуем наш урожай, но и наблюдаем нечто большее: видим, что люди побратимов – сильные, выносливые и, что важнее всего, находчивые. Мы все выстояли – нет, посмею сказать, справились – великолепно, скромно, достойно перед лицом беспрецедентного вызова.

Джордж сдувает густую прядь волос цвета песка со лба.

– Это вообще один из любимых дней Клири, – говорит он, – этот и выпускной. И Рождественский бал. По правде говоря, любой случай, когда он может поораторствовать и сфотографироваться.

Я собираюсь отметить неудачный выбор галстука директора Клири, когда краем глаза кое-что замечаю.

– Скоро вернусь, – быстро говорю и незаметно ухожу.

Майлз стоит один, в двадцати метрах от толпы, взгляд его устремлен на землю. Когда я подхожу ближе, то вздрагиваю, увидев слезы, которые дождем падают на его руку без перчатки. Что-то в этой открытой руке заставляет сердце сжаться, а потом открыться, пока из-за пустоты моя грудная клетка не кажется слишком маленькой.

– Майлз, в чем дело?

Он поднимает на меня взгляд и поспешно вытирает слезы на лице.

– Я не плачу, – говорит он сердито.

– Я и не думала, что ты плачешь, – лгу.

– Ты забыла, да? – говорит он. – Она умерла не так давно, а ты уже забыла, что сегодня ее день рождения.

Я отступаю назад, касаюсь своей щеки. Так вот почему он так отдалился сегодня.

– Я не забыла, – возражаю я.

– Не ври. Ты ни разу не упомянула об этом, – продолжает он.

– Я не забыла, – настаиваю. – Сожалею, Майлз… Надо было что-то сказать. Я просто не знала, что. – Колено почти касается чьего-то перевернутого рожка с мороженым, тающего на земле. – Что произошло с твоей перчаткой, Майлз?

Он пытается сохранить безразличное выражение лица.

– Я ее где-то потерял.

– Давай поищем. Я помогу тебе.

Беру его за руку. Она холодная, как камень, почти такая же, какой всегда была мамина рука во сне, который я видела прежде. Майлз разрешает мне подержать его руку где-то с полминуты. Потом внезапный взрыв аплодисментов отмечает конец речи, и он высвобождает свою ладонь.

***

Мы снова идем за Майлзом по территории, мимо киосков с пирогами, хрюкающих поросят и конфетти, которое сияет в грязи как кусочки золота. Толпа направляется к саду, усаживаясь перед началом концерта на места с бокалами вина и дымящимися кружками. Беас сидит на своем стуле, в последний раз просматривая ноты. К ней подходит женщина, и, пока они разговаривают, Беас кивает головой. Я присматриваюсь к даме, у которой отглаженная юбка, рубиновые ногти и строгая укладка, и узнаю ее: она из числа тех, кого я встретила в мой первый день в городе, та, которая положила записку в мою сумку.

Женщина протягивает руку, чтобы заправить Беас волосы за ухо, и мой желудок сводит спазм. Так прикасаться может только мать.

А потом к ним подбегает Элиза. Она раскраснелась и слишком возбуждена, чтобы притворяться отстраненной. Бусинки на ее костюме бьются друг о друга, мерцая.

– Давай попробуем вяснить, есть ли в школе бюро находок, – говорю Майлзу, подходя ближе к местам для оркестрантов. Мне любопытно узнать, что неожиданно могло сделать Элизу такой счастливой.

– А знаете что? – Элиза хватает Беас за руку.

– Дай подумать… – хитро говорит Беас. – Все три турнирных соревнования уже твои?

– Нет, – голос Элизы становится выше. – Уилл пригласил меня пойти с ним на Рождественский бал!

Я останавливаюсь. Мне не хватает воздуха, а сердце словно сжавшийся кулак: в любую секунду может развалиться и стать пылью.

Миссис Фогг оборачивается и видит меня с Майлзом. Я спешу мимо них троих в темноту школы, Майлз следует по пятам.

«Просто чертова перчатка. Не думай ни о чем другом».

– Где ты видел ее в последний раз? – спрашиваю, заставляя голос звучать веселее. С трудом удерживаю подступившие слезы, когда охранник у входа говорит, что никто не возвращал пропавшую перчатку.

– Я катался на сене с друзьями, – говорит Майлз с надеждой.

– Давай проверим там. – Мы пробираемся сквозь толпу к началу очереди. Я игнорирую недовольное ворчание и сажусь на тележку. Деревянные доски скрипят, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что ожидаю почувствовать сухой, сладкий запах тюка сена.

И потом вижу ее: один черный хлопковый палец, едва заметный из-под согнутых пучков соломы.

– Ага! – я спрыгиваю с тележки и с триумфом отдаю перчатку Майлзу. Он смотрит на меня сияющими глазами, и я борюсь с желанием пригладить его хохолок. – Не теряй ее больше.

Вижу, что Уилл направляется к нам. Он улыбается, поднимает руку, чтобы помахать, но я притворяюсь, что не замечаю. Вместо этого тяну Майлза в другую сторону.

– Что будет, если доживем до полуночи и ничто не исчезнет? – спрашивает кто-то справа от меня. – Значит ли это, что Исчезновения закончились?

– Не говори громко, – шипит другой. – Осталось еще несколько часов.

– И даже тогда – вспомните год, когда пропали сны, – вклинивается третий голос, – мы осознали это только через несколько дней.

– Айла! – Джордж хватает меня за руку. – Куда ты уходила раньше? Ты просто исче… ой, неважно. Плохо подобрал слово.

– Привет, Джордж, – говорю. – Это мой брат Майлз.

– Майлз – как мили[4], – говорит Джордж, – а не километры? – Он улыбается собственной шутке.

Майлз тяжело вздыхает и смотрит на меня.

– Никогда прежде не слышал эту шутку, – замечает он бесцветно.

– Ну, в любом случае классные перчатки, – говорит Джордж. – И, ой, спрячьте меня, ладно?

Он быстро приседает между нами.

– Джордж… что ты делаешь? – спрашиваю я, оглядываясь вокруг. Уилл снова исчез в толпе.

Джордж наклоняет голову и прищурясь смотрит на меня.

– Читала бумажку, что я отдал тебе на гонках, о Макельроях?

Я бросаю взгляд на Майлза. Он не знает, что я выбиралась посмотреть гонки Бурь, и не хочу, чтобы узнал.

– Да, – отвечаю я протяжно и бросаю на Джорджа многозначительный взгляд.

Джордж выпрямляется и оглядывается.

– Помнишь, как там было написано, что Чарлтон Темплтон женился на ком-то другом вместо моего предка Лорны? Один из его потомков – девушка нашего возраста из Коррандера, ее зовут Марго Темплтон. – Он пробегает руками по волосам. – Мама хочет помириться с ней, показать, что мы объединились, чтобы люди не думали, что за Проклятием стоят наши семьи.

– Понятно. Примирение, кажется, пройдет очень хорошо. – Я вызывающе улыбаюсь и краду горсть его попкорна.

– Ну, Марго все усложняет, – говорит он, отпихивая мою руку. – Она всегда выглядит так, словно планирует меня прихлопнуть.

Я разглядываю толпу равнодушным взглядом. Там стоит девочка, которая сердито смотрит в нашем направлении. Ее голову украшает ободок со стразами на кучерявых пепельно-каштановых волосах. Она могла бы быть красивой, если бы не постоянное недовольное выражение лица. Сложно сказать.

– А, – говорю, – думаю, я вычислила ее.

– Видишь? Она просто пугает.

– Бьюсь об заклад, ты мог бы купить ее расположение с помощью попкорна. – Засовываю руку в пакет за еще одной горстью. Кукуруза летит в разные стороны, когда я кладу ее в рот. – Он очень вкусный.

– Веди себя прилично, – говорит Джордж. – Думаю, правило таково, что ты должна быть на моей стороне.

– Так как твоя мама хочет, чтобы ты извинился?

– Я почти уверен, что она хочет, чтобы я сделал предложение.

Я давлюсь попкорном.

– Или… по крайней мере, пригласил Марго на Рождественский бал.

– Звучит более приемлемо для начала, – говорю, приходя в себя. Вместе с Майлзом, следующим за нами, мы находим место в траве, серебряной и прохладной в лунном свете. Она щекочет мои голые ноги. С этой выгодной точки обзора нам хорошо виден ряд Беас.

– О, ну, хм, насчет… – мямлит Джордж. Его веснушки темнеют. Он говорит тише, чтобы не услышал Майлз. – Я типа думал, что было бы веселее, если, может… мы пошли бы на бал вместе.

– О! – восклицаю я и в замешательстве отправляю еще одну горсть попкорна в рот. Замечаю доктора и миссис Клиффтон, которые сидят на несколько рядов дальше. Она прислонилась к нему. Легкий ветерок шевелит ее волосы. Я не ищу Уилла. – Хорошо, – все, что могу сказать.

– Здорово, – говорит Джордж, откидываясь назад на траву.

Дирижер мистер Райли стучит палочкой о пюпитр, поднимает руки в воздух. Оркестранты ставят инструменты в положение готовности, словно от кончика палочки дирижера натянуты нити паутины, и публика затихает. Рука мистера Райли опускается, и по его сигналу группа струнных инструментов оживает вместе с музыкой.

Мелодия такая всеобъемлющая и насыщенная, что проникает в мою грудь, размывая грань между удовольствием и болью. Может, она и то и другое и объединяет их во что-то одно. Я закрываю глаза и слушаю, думая о том, что сказал доктор Клиффтон о комбинациях, которые создают магию.

Когда начинает играть Беас, я обращаю свое внимание к ней. Ее глаза закрыты, и мелодия течет сквозь нее, словно она сама создана из музыки. Часы, на которые все стараются не смотреть, отсчитывают секунды. Крещендо скрипки Беас поднимается на вершине ее соло, ее подбородок направлен вверх, когда смычок опускается вниз.

А потом ноты скрипки внезапно умолкают, будто испортилась запись, которую мы слышим по радио, и вилку выдернули из розетки.

Руки Беас продолжают двигаться, но слышатся только скрежет конского волоса о стальные струны и легкое покашливание среди публики.

Кто-то неловко хихикает, потом другой ахает, и за этим раздается низкий стон. Джордж садится и сжимает руками колени так, что пальцы становятся белыми.

– Нет! – крик маленькой девочки прорезает тишину. Музыканты проверяют свои инструменты и встают, опрокидывая стулья и недоуменно опуская смычки. Члены их семей выбегают из толпы с протянутыми руками.

Пожилая женщина стоит рядом со мной и прерывающимся голосом говорит:

– Пожалуйста, пусть будет что-нибудь другое.

Посреди этого хаоса я лихорадочно ищу Беас.

Она не сдвинулась со своего стула. Сидит и смотрит на партитуру перед собой, вытирая слезы, прежде чем они падают на ее опущенную скрипку.

Глава 24

27 октября 1941 года

Птица: канарейка

Канарейки не поют осенью.

Часть их мозга, отвечающая за пение, отмирает.

Она снова развивается за зимние месяцы, чтобы птицы могли запеть с приходом весны.


– Как думаешь, что мне сегодня надо сделать? – спрашиваю Финеаса. Я беру наши тарелки, чтобы помыть их в раковине. Капли росы собираются в стеклянные камешки вдоль окна. – Я мог бы заменить петли входной двери.

Он прочищает горло.

– Думаю, что всякие работы мы вполне закончили, – говорит он осторожно. Я отскребаю застывший желток со своей тарелки, понимая, что значат его слова. Теперь, когда я добыл деньги и починил дом, моя полезность исчерпана.

Мое горло сжимается так плотно, словно я проглотил комок ваты. Надеюсь, он прямо скажет об этом. Будет намного хуже, если он будет кружить вокруг да около, намекая.

Может, мне надо просто сказать, что собирался уходить в любом случае. Я так сильно тру тарелку, что, боюсь, она может треснуть в моих руках, неровно вздыхаю и ставлю ее на подставку для просушки. Специально оставляю маленькие кусочки яйца, прилипшие к ней туманным кольцом.

Финеас складывает салфетку.

– Я думал, ты мог бы все равно остаться. Жить у меня, – объявляет он, отодвигаясь от стола. – Но нам понадобится новая печь. Так почему бы тебе не пойти и не найти новую?

– О, – говорю небрежно, – хорошо.

Снова беру тарелку с подставки и тру ее, пока она не начинает сиять.


Когда вхожу в магазин хозтоваров, над головой звенит колокольчик. Иду по проходам мимо шлифовальных станков и тисков, машинок для шитья «Зингер» и газонокосилок, чтобы изучить модели плит под ослепляющим светом. Выбрав самую дорогую и договорившись о доставке, возвращаюсь к швейным машинкам. Некоторые иголки кажутся такими большими, что ими можно кого-то заколоть: выколоть глаз, прибить руку к стене или столу. Я притворяюсь, что изучаю ножовку номер два, которая сужается в кончик рапиры. Не могу сказать, отображает ли меня зеркало, висящее в углу наверху, но я беру самую толстую пачку иголок, засовываю их в карман, все это время не спуская глаз с пилы.

У меня, разумеется, есть деньги, чтобы купить их. Я их беру просто ради развлечения.

По иронии судьбы какой-то торговый агент разговаривает с владельцем магазина о новой системе замков, когда я прохожу мимо них с иголками в кармане.

Агент передает свою визитную карточку по стойке как раз перед тем, как я выхожу за дверь.

– Вопрос состоит в том, сколько вы готовы заплатить за спокойствие, – говорит он владельцу.

Вот тогда ко мне возвращается моя идея, загорается.

Сколько бы вы заплатили?

Варианты. В бутылках. Эйфория. Спокойствие.

Я раздумываю над этим, когда возвращаюсь домой к Финеасу, пока вырезаю полость в животе моей деревянной птички. Внутри я устанавливаю рычаг в виде штопора так, чтобы при повороте головы птицы опускалась бы иголка.

Варианты, варианты. Открытие, которое должно было быть, – по крайней мере, частично мое. Варианты возвращают или усиливают чувства, физические ощущения.

Почему никто об этом раньше не подумал, не довел до другого уровня? Возможно ли собрать в бутылку эмоции? Запечатлеть психические состояния?

Если люди будут платить деньги за временное улучшение физического мира – даже такое мимолетное и неважное, как запах, – сколько они готовы будут отдать за что-то более важное? Какую цену можно установить за возможность применять психическое состояние по команде, из мешочка или бутылки?

Покой.

Радость.

Храбрость.

И даже то самое, что растет во мне, пока я вкручиваю иголку в птичку.

Надежда.

Не варианты, думаю я, а Добродетели.

Глава 25

Понедельник за Днем Исчезновений привычен и в то же время нет, как малейший поворот калейдоскопа. Лабораторный стол, испещренный решетками, ряд бутылок из стекла цвета моря, мерцание холодного солнечного света через окно и скрежет стула, когда занимаю место между Джорджем и Беас. Беас не поднимает взгляда. Ее глаза опухли, и в кои-то веки перед ней нет партитуры. Она не рисует нот на полях страниц и не напевает себе под нос.

А кладет голову на руки и глухо говорит:

– Я порвала с Томом.

– Что? – одновременно удивляемся мы с Джорджем.

– Честно, не вижу смысла, – говорит она. – И это все, что я хочу об этом сказать.

– Ладно. – Брови Джорджа поднимаются. Через мгновение он говорит: – Слышал, что сестра Элизы возвращается домой.

– Из оперы? – спрашиваю я.

– Ну как ей теперь петь? – горько спрашивает Беас, не поднимая головы. Даже доктор Дигби оставляет ее в покое, и она не произносит ни слова до конца занятия.

Я пытаюсь вспомнить слова Уиттьера из «Наконец», чтобы написать строки для Беас, когда звенит звонок и она резко встает. – Беас… – говорю я, спешу собрать книги и пойти за ней, но у двери ее ждет Элиза. Она берет Беас за руку.

– Знаю, сейчас ты это не понимаешь, но здесь для тебя найдется кое-кто лучше, – уверяет ее Элиза, когда я прохожу мимо них. Беас кладет голову на плечо Элизы и не смотрит на меня. Элиза продолжает, специально повышая тон: – Вот почему люди из Стерлинга должны быть с людьми из Стерлинга, а не с посторонними.

Иду к своему шкафчику. Вот кем я всегда буду для Джорджа, Беас и Уилла: тем, кто может уехать в любую секунду и никогда полностью не поймет их. Я вожусь с замком и размышляю, будут ли казаться напрасными мои попытки утешения из-за Исчезновений или, хуже того, покровительственными. Впервые вижу Исчезновения такими, какими они являются. Разрушение: методичное и безжалостное. Исчезновения спутаны вместе в куче крюков и разрывают поверхность.

Когда открываю шкафчик, из него вылетает сложенная записка. Со страхом поднимаю ее с ботинка. Это мальчишеский почерк, корявый и мелкий.


Бьюсь об заклад, ты можешь слышать.

Не так ли?


Я комкаю бумажку. Она может быть от кого угодно.

«Конечно же, я не могу», – хочется мне кричать.

Я делаю вдох.

«Временно, – напоминаю себе. Смотрю на удаляющиеся спины Беас и Элизы. – Для меня временно».

И только для меня.

***

Остаток недели коридоры в школе остаются пугающе тихими. Везде атмосфера внезапного поражения: в физкультурном зале, когда я кидаю звезды, пока дома вместе с миссис Клиффтон отбираю металлолом для военных нужд. Уилл уходит с коробкой инструментов в руке, бормоча о том, что нашел что-то, требующее починки. В четверг, через неделю после Дня Исчезновений, Беас вертится на стуле рядом со мной на практическом занятии, и я бросаю беглый взгляд на ее колено. Впервые за все время на нем нет никакой чернильной надписи.

Все больше тишины, повсюду.

– Думаешь, Клиффтоны не станут возражать, если я приду с тобой домой? – спрашивает Джордж, когда мы собираем книги. – У меня есть кое-какие идеи для вариантов музыки, которые я хотел бы обсудить с доктором Клиффтоном.

– Я уверена, все будет нормально, – отвечаю я. Колеблюсь. – Беас, хочешь тоже пойти?

– Нет, спасибо, – говорит она и, соскальзывая со стула, идет к двери.

Машины миссис Клиффтон нет там, где она обычно стоит, вдоль изгиба боковой дорожки. Мои мышцы ноют от тупой боли после вчерашней тренировки по звездам. Мне так больно, что едва могу надеть пальто. Я оглядываю пустеющую лужайку.

– Ты Майлза не видишь?

– Ш-ш-ш, – предупреждающе шепчет Джордж. Теперь я тоже слышу: издевательский голос мальчика, невидимого для нас. Он доносится из сада.

– Может, несколько твоих зубов тоже решат проблему с этим новым Исчезновением, – угрожает голос, и за этим следует звук потасовки. Я бросаю сумку на землю и принимаюсь бежать, сердце стучит в ярости и страхе, пальцы сжимаются в кулаки, когда заворачиваю за угол.

Но Элиза успевает раньше. Она выбегает из боковой двери физкультурного зала и первой добирается до наших братьев. Хватает своего за локоть и оттаскивает его. Когда он оборачивается, я его узнаю: видела на Ярмарке урожая.

– Ай, – он хнычет, и я останавливаюсь.

– Уолт, – говорит Элиза голосом, от которого мог бы зачахнуть камень, – он ребенок по сравнению с тобой. Выбери того, кто, по крайней мере, может дать отпор. Без достойного противника ты – всего лишь хулиган.

Она резко отпускает его руку.

– Ты Пэттон, – говорит она с презрением и фыркает: – Это ниже тебя.

Она отворачивается и, когда замечает, что я стою рядом, одаривает меня таким пристальным взглядом, который мог бы растопить траву. Но я благодарна ей за то, что она защитила Майлза, даже если она это сделала самым оскорбительным способом, и задаюсь смутным вопросом: а не признала ли она сейчас, что видит во мне равную?

Она уходит, бросая Уолту через плечо:

– И тебе повезет, если я не наябедничаю на тебя маме за то, что ты такая маленькая свинья.

Уолт, пыхтя, следует за ней, сердито смотрит по очереди на каждого, пинает пыль в воздух, та взвивается клубами вокруг нас и оседает на моих зубах.

Джордж стряхивает ее со своей школьной сумки.

– Он задира, – бормочет он.

Майлз и не пытается прикрыться от облака пыли. Он наклоняется, чтобы рассмотреть камни на земле у его ног, и пыль собирается в его волосах.

Он не захотел бы, чтобы я тряслась из-за него. Поэтому я просто стою на безопасном расстоянии.

– Все нормально? – спрашиваю и, когда он кивает, засовываю руки в карманы пальто. Наконец из-за поворота подъезжает миссис Клиффтон.

– Простите! – кричит она нам, опуская стекло. – Я застряла на телефонном разговоре и никак не могла его закончить даже ценой жизни. – Она розовеет, когда видит Джорджа, и я понимаю, кто был на другом конце телефонной линии.

Джордж либо не понимает, либо ему все равно.

– Может Джордж прийти позаниматься с нами? – спрашиваю я миссис Клиффтон.

– Только если он согласится остаться и на ужин.

– Спасибо, – говорит Джордж. Он понижает голос, когда мы идем к машине. – Кто бы мог подумать, что сегодня рыцарем в сияющих доспехах будет Элиза? – он внимательно смотрит на Майлза, будто пытаясь понять, действительно ли он вышел из этой ситуации целым и невредимым.

Майлз кажется таким маленьким и невинным, когда забирается на переднее сиденье, не проронив ни слова. Но мне хорошо известно, что значат его сжатые челюсти, когда он прищурясь смотрит в окно и трет камешки между пальцев, пока они не станут гладкими.

Я знаю своего брата и думаю, что они все его недооценили.

***

Дома мы с Джорджем раскладываем книги на кухонном столе рядом с теплом печи. Женевьева втирает радугу специй в курицу, которую готовит, заменяет стеклянные емкости для запекания картошки и фасоли на противни с хлебом, который только что испекла на ужин. Она цокает языком и суетится, как курица-наседка, жалуясь, что мы ей мешаем и болтаем больше, чем две старые женщины, но продолжает подкладывать нам на тарелки печенье и сэндвичи.

– Думаешь, с Беас все будет хорошо? – спрашиваю Джорджа, собирая в линию крошки на своей тарелке.

– Будет, – отвечает он с набитым ртом. – Дай ей еще несколько дней.

Но знаю, что Исчезновения глубоко ранили Беас. Отсутствие музыки подобно порванному ожерелью: оно рассеивает косвенный ущерб, как раскатывающиеся бусинки. Я хочу их снова собрать: танцы и пение, записи и концерты, балы – и найти способ вернуть их ей.

– Так что думают люди о происходящем? – спрашиваю.

– Теорий множество, – говорит Джордж. – Что это какое-то проклятие, изменение в мозгу или в сенсорной функции, что-то передающееся в семье как наследственная черта. Мы рассмотрели идею о том, что это нечто в воздухе, воде или почве, что у нас всех психическое расстройство. Или, может, – раздумывает Джордж, прищурившись, – это что-то случайное и неприятное, как болезнь.

– Джордж… – я колеблюсь, все еще вспоминая атаку Уолта на Майлза, – почему люди продолжают нападать на меня и Майлза, когда есть столько других возможных Катализаторов?

«Я видела книгу Совета, – думаю, – и знаю о других».

– Позволь спросить тебя, – говорит Джордж. – Почему, думаешь, Элиза так настроена стать Мисс Стерлинг во всем? Ты заметила это? – он крутит карандаш между пальцами. – Как тебе кажется, почему моя мама всегда сует нос в чужие дела? Суть в том, Айла, что твоя мама уехала. У нее был шанс выбраться, и она воспользовалась им. И люди воспринимают это так, словно она бросила Стерлинг и это только доказало ее вину. – Выражение лица Джорджа смягчается. – Любой другой, кто мог быть Катализатором, делает все возможное, чтобы показать, что он кардинально от нее отличается.

Я сжимаю юбку в кулаках под столом.

Нас прерывает звук открывающейся двери. Мы собираем наши книги и встречаем доктора Клиффтона и Уилла в прихожей.

– Привет, Джордж, – произносит доктор Клиффтон удивленно. Я съеживаюсь, когда он и Уилл останавливают свой взгляд на мне и Джордже, стоящих бок о бок, словно пытаясь точно определить, что именно между нами двумя происходит.

– Доктор Клиффтон, – говорит Джордж, делая шаг вперед, – я знаю, что вы ищете вариант для музыки, и подумал: а не готовы ли вы выслушать некоторые мои идеи?

– Конечно, – отвечает доктор Клиффтон. – Твоя мама упомянула, что у тебя научный склад ума. Возможно, так мы найдем ответ в два раза быстрее. – Он поворачивается к Уиллу. – Мы можем закончить наш с тобой разговор в другое время? Или хочешь к нам присоединиться?

Уилл смотрит на Джорджа, потом снова на меня, чешет бровь.

– Нет, все нормально, – говорит он.

Доктор Клиффтон лезет в сумку, чтобы показать Джорджу книгу, распухшую от закладок.

– Я собирал идеи заранее, целое десятилетие. На данный момент есть почти тысяча версий.

Джордж держит в руках свой единственный листок бумаги.

– Я думал… над этим.

– Отлично, – говорит доктор Клиффтон, беря у него листок. – Мы добавим его. – Он засовывает его в книгу и приглашает Джорджа пройти в библиотеку. – Я точно чувствую, что решение должно быть где-то здесь. Давай начнем.

Дверь за ними закрывается.

Мы с Уиллом стоим в прихожей, первый раз оказавшись наедине со Дня Исчезновений, когда он пригласил Элизу на Рождественский бал.

– Привет, – говорит он, опуская ящик с инструментами.

– Привет, – отвечаю я сухо.

Он тянется в задний карман.

– Я зашел на почту по пути домой, – говорит он, – это пришло тебе.

Он передает мне сложенный конверт, надписанный папиным почерком.

Я тут же вскрываю его и пробегаю глазами новости о дневной мессе и гимнастике, о медузе и таком ярком солнце, что многие люди попали в медпункт с ожогами. С трудом могу представить, насколько далеко он должен быть от меня сейчас – здесь облака висят низко, и они серые, угрожают снегом. И все равно я опираюсь на перила с облегчением.

Уилл задерживается рядом со мной.

– Все хорошо?

Я коротко киваю ему и отворачиваюсь, ничего больше не добавляя.

– Отлично… – в этот раз его тон такой же прохладный, как и мой.

Я направляюсь наверх, чтобы оставить письмо на кровати Майлза, когда в дверь неожиданно стучат.

Снаружи, переминаясь с ноги на ногу, стоит Беас.

– А если я передумала? – говорит она, пожимая плечами, и я улыбаюсь и широко открываю дверь, чтобы дать ей войти.

*** 

Я устраиваю Беас экскурсию по дому, а потом мы располагаемся на полу в моей комнате. Она отдает мне «Подлесок».

– Она оказалась интересной.

– Возьми другую, – говорю, показывая на свою жалкую полку. Она изучает мои потрепанные книги, и, когда выбирает Йетса, я достаю маминого Шекспира.

Временами мы слышим, как дверь библиотеки открывается, когда Женевьева приносит чай.

– Я уже вычеркнул двенадцать, – говорит доктор Клиффтон. – И обеспечу доставку остальных нужных нам материалов.

Джордж начинает читать список, когда мои глаза останавливаются на «Короле Генрихе VIII».

– Пусть музыка умолкнет[5].

Я наклоняюсь вперед и перечитываю слова, снимая колпачок с ручки. Обвожу слова, словно надеваю на них корону.

Потом разворачиваю составленный мной список и добавляю последнюю находку. Она присоединяется к моей предыдущей заметке из «Бури», той, в которой говорится, что все в этом мире растворяется, исчезает, не оставляя после себя ничего.

– Что ты делаешь? – спрашивает Беас, заглядывая через мое плечо.

Здесь много обведенных абзацев. Все, что нашла мама и что обнаружила после нее я. Мой список теперь растягивается на две страницы. Все вместе разложено, и картина начинает вырисовываться.

– Доктор Клиффтон сказал, что для большинства вариантов ответы находятся в литературе, – говорю уклончиво. – Многие были найдены у Шекспира.

Пролистываю еще несколько страниц, скользя глазами по словам так быстро, как только возможно. Беас возвращается к домашнему заданию.

– Мне нравится Бард, но иногда елизаветинский английский похож на попытки пробежать через грязь.

– Потом становится легче, – говорю рассеянно, дойдя до «Много шума из ничего».

Мой взгляд скользит по словам, пока не дохожу до места, обведенного мамой.

Странная дрожь пробегает по телу.

Она отметила:


Беатриче:

У меня нос заложен, душа моя, ничего не чувствую; так тяжело!

Маргарита:

Девушка – и тяжела. Сильно, должно быть, простудилась.

Беатриче:

Ах, Боже мой, давно ли ты пустилась в такие тонкости?

Маргарита:

С тех пор, как вы их оставили. А что, разве остроты мне не идут?

Беатриче:

Не знаю, что-то незаметны; ты бы приколола их к шляпе. Право, я нездорова.

Маргарита:

Приложите к сердцу припарку из Carduus benedictus – превосходное средство от стеснения в груди[6].


Carduus benedictus.

Benedictus я узнаю. «Благословенный» на латыни, мертвом языке, которому меня учила мама. Почему это слово прозвучало смутно знакомо? Мне требуется мгновение, чтобы вспомнить.

Сердце учащенно бьется, словно приближаюсь к границе чего-то, что я упустила.

Потом резко закрываю книгу мамы и хватаю свой список.

– Беас, – говорю я, – у меня есть идея.

*** 

Стучу в дверь библиотеки, мое возбуждение все возрастает.

– Входите, – говорит доктор Клиффтон.

Мы с Беас входим в комнату, озаренную светом лампы и заходящего солнца. Джордж и доктор Клиффтон склонились над грудой книг, открытых и сложенных друг на друга. Они смотрят на меня с вежливым ожиданием.

– Я читала кое-что из маминого, – начинаю. – Том Шекспира. И у меня есть теория насчет Исчезновений.

Доктор Клиффтон выпрямляется:

– Продолжай.

– Я наткнулась на этот абзац, – показываю им обведенные слова: «Пусть музыка умолкнет», переворачиваю страницу. – И здесь, когда Беатриче не чувствует запахов, Маргарет советует испробовать Carduus benedictus. Это мне напомнило о том, когда вы нашли первый вариант.

Достаю энциклопедию о растениях, которую он мне показывал ранее. Перехожу к маленькому колючему пурпурному растению.

Подпись внизу гласит: Carduus benedictus. Благословенный чертополох.

– Вы сами сказали, что на страницах Шекспира можно найти множество ответов, – напоминаю ему. Разворачиваю свои списки и разглаживаю их на его столе. – Я работала над этим. Что если… все Исчезновения можно найти здесь?

Доктор Клиффтон хмурится, просматривая мою работу.

– Впечатляюще, Айла, правда. – Размышляя, он постукивает пальцем по подбородку. – Полагаю, то, что ты говоришь, может оказаться возможным. Однако давай все продумаем как следует.

Он пробегает пальцем по написанным мною в спешке заметкам.

– Здесь все еще много чего не хватает – и с точки зрения Исчезновений и вариантов. Так сразу я не вижу Угольки или что-либо про пропавшие звезды.

– Да, – говорю, показывая на список. – Посмотрите, я думала, звезды могут быть «ночь им затемни» из «Сна в летнюю ночь».

Он делает паузу, думает.

– Но мы все еще можем видеть луну ночью, так что это кажется слишком притянутым.

Джордж смотрит через его плечо.

– А что насчет варианта Сна Майлза, с зубами? Это больше похоже на Фрейда. Сотни лет после Шекспира.

– Ну, – говорю, заикаясь: я не была готова защищать свою теорию словно в суде, – я еще не просмотрела все страницы…

– И остается самый большой вопрос: почему? – раздумывает доктор Клиффтон. – Почему это произошло здесь и сейчас? Почему это повлияло на нас, в таком далеком будущем, стало наказанием для людей и городов, которые даже не существовали во времена Шекспира?

– Ну, я не уверена, – признаю.

– Каким бы впечатляющим ни был Шекспир, он не обладал способностью заглянуть в будущее, насколько знаю. – Он смеется. – И нет исторической связи между нами и Шекспиром или даже между Стерлингом и Стратфордом-на-Эйвоне.

Я киваю. Я как-то не подумала о том, почему Шекспир был вовлечен в проклятие трех городов, которые он никогда не посещал, и через сотни лет после его смерти.

– Думаю, естественно, здесь можно найти много связей, – говорит доктор Клиффтон. – Он был достаточно плодовитым, конечно, и одним из самых влиятельных писателей в истории литературы. Но не считаю, что все это можно притянуть настолько, чтобы оно все нам объяснило.

Я киваю, чувствуя себя сдувшейся. Они пробили зияющие дыры в моей теории. Если бы она и мое эго были сделаны из ткани, они оба были бы сейчас изорваны в клочья.

Увидев выражение моего лица, доктор Клиффтон мягко добавляет:

– У тебя хорошая идея, Айла. Продолжай думать над этими строками. Может, что-нибудь и найдешь.

– Нет, вы правы, – говорю, – она ошибочная.

– Мне лучше пойти, – говорит Беас и выглядит такой же сдувшейся, какой себя чувствую я. Провожаю ее к двери и смотрю, как она уходит сквозь первые хлопья снега.

Потом закрываю маминого Шекспира и засовываю его в сумрак под кроватью, чувствуя себя по-дурацки из-за того, что рассчитывала открыть тайну Стерлинга, существовавшую тридцать пять лет.

Глава 26

11 ноября 1941 года

Птица: канадский поползень

Поползни строят свои гнезда в дуплах деревьев, а потом покрывают вход смолой, защищаясь от хищников.

Каждый раз, возвращаясь в гнездо, они рискуют жизнью.

Они должны выбрать правильный угол и залететь прямиком домой или попасться в свою собственную ловушку.


Добродетели – это только идея.

Но какое-то время такими же были и варианты. Такими же были и великие изобретения: всего лишь концепцией. Поэтому я начинаю подкармливать идею, прочитав все, что нашел, о мозге, анатомии, психологии, эмоциональном развитии, даже работы Аристотеля по этике, добродетели и пороках.

Читаю весь день и раздумываю ночью, когда я глубоко в грязи могил. Изображаю диаграммы на обратных сторонах страниц с моими рисунками птиц. Искра моей идеи разгорается.

Это не так уж сложно. Я привык учить себя тому, что хочу знать.


Прошу Виктора Ларкина встретиться со мной за чашкой кофе без запаха в кафе рядом с Шеффилдом. Меня раздражает то, как он пересчитывает деньги под столом и сразу же смотрит на часы. Ложкой он кладет кубик сахара в кофе.

– Я не совсем понял, зачем надо было встречаться, – говорит он сухо.

– Я слышал, вы изобрели кое-что, заинтересовавшее меня.

Ложка Виктора замирает, но кофе продолжает вращаться вокруг нее.

– И что бы это могло быть?

– Варианты Гипноза.

Он резко вскидывает голову. Теперь я завладел его вниманием.

– Как ты услышал об этом? – шипит он.

Я понижаю голос.

– Я вырос в Стерлинге и знаю все об Исчезновениях.

Он делает глубокий вдох. Я лезу в карман за своей деревянной птичкой. Ставлю ее на стол в пределах досягаемости.

– Я не собираюсь забирать у вас контроль, а хочу помочь расширить его.

Виктор пьет кофе маленькими глотками и жестом приглашает меня продолжать.

– Я тоже немного изобретатель, – говорю и глажу спинку птички. – Создаю то, что можно ввести в мозг с целью отделить Добродетели, такие как Радость, Спокойствие, Храбрость, заставить их подняться наверх подобно сливкам, потом собрать их и поместить в бутылки на продажу, чтобы использовать позже. – Я наслаждаюсь тем, как расширяются его глаза, кофе забыт и остывает на столе. – Можно сказать, экстраполяция вариантов.

– Ты понимаешь, что нечто вроде этого может превзойти даже Малкольма Клиффтона, – говорит он. – Этот лицемерный ублюдок не хочет иметь со мной дело. – Он трет щетину на подбородке. – Что тебе нужно, чтобы начать?

Я рассказываю ему, пока он оплачивает счет.

– Я достану все для тебя, – говорит Виктор, протягивая руку. – Стивен, у меня такое чувство, что мне будет приятно иметь дело с тобой.


Когда я возвращаюсь домой, Финеас в своей комнате.

– Где ты был? – спрашивает он и ходит взад-вперед, заламывая руки. Выглядит взволнованным. Я медленно ставлю на пол свою сумку.

– Договаривался с Виктором.

– Ты узнал, где сейчас Камень?

– Занимаюсь этим, – отвечаю. – Но у меня есть эта великая ид…

Я замолкаю. Внезапно замечаю карты, разложенные вокруг него, которые он нарисовал в спешке, снова и снова, помеченные крестиками. Карты Коррандера, Шеффилда и Стерлинга.

– Что происходит? – спрашиваю медленно.

– Стивен, – говорит он, – думаю, это я вызвал Исчезновения.

Глава 27

Спустя восемь дней после исчезновения музыки в столовую во время обеда входит директор Клири, чтобы объявить об отмене Рождественского бала. Когда он уходит, в комнате становится так тихо, что сышно эхо его шагов в коридоре.

– Он даже не собирается дать нам шанс найти вариант вовремя? – бормочет Джордж, гоняя еду по тарелке.

– Как много времени обычно нужно доктору Клиффтону?

Джордж опускает вилку на стол.

– Ну, – признается он, вытирая рот, – обычно… годы.

Кто-то выставляет ногу и делает мне подножку по пути из столовой, но Джордж вовремя подхватывает меня.

– Прости, – бормочу, – неуклюжая. – Рука Джорджа задерживается на полсекунды дольше, чем нужно, на моей. Он вспыхивает и отодвигается от меня с таким взглядом, который внезапно меня смущает.

***

Я все еще думаю о том взгляде несколько часов спустя, во время тренировки со «Звездами», гадая, возможно ли, что Джордж стал видеть во мне не просто друга.

Пальцы ног касаются линии, которую миссис Перси наклеила вдоль деревянных досок на полу. У меня перехватывает дыхание, когда представляю легкую улыбку Джорджа, его помятые рубашки, торчащие во все стороны волосы, которые так напоминают мне о Майлзе.

Бросок.

Нет ни электрических покалываний, ни обостренных чувств или смущения, которые я испытываю, если рядом Уилл. Но… могут ли они появиться?

Бросок.

Все будет настолько понятнее, чем наша ситуация с Уиллом. К тому же Уиллу, судя по всему, нравится Элиза.

Уилл, наверное, думает обо мне как о сестре, которая ему никогда не была нужна.

Очень сильный бросок.

Отхожу и смотрю на свои результаты. Все три звезды попали в цель и застряли, войдя глубоко в мишень. Мои тренировки начинают давать плоды.

Отхожу еще на шаг от линии броска, туфли шуршат по дереву в приятном тепле физкультурного зала. Моя последняя звезда рассекает воздух и цепляется зубчиками за дерево в белой области, прямо на границе с центром.

Миссис Перси взрывается аплодисментами так неожиданно, что я пугаюсь.

Потом двери спортивного зала резко открываются, и быстрым шагом входит Элиза, следуя мимо стены трофеев за стеклом. Она в костюме для фехтования, с сетчатой маской в подмышке, рядом с ней – еще одна ученица.

Миссис Перси машет ей рукой.

– Здесь полно места для тебя и твоей партнерши, дорогая.

Элиза кивает и взмахивает рапирой.

– А еще место для одного-двух человек найдется? – спрашивает женщина, идущая следом за Элизой. Она одета в строгий костюм с юбкой, черные волосы стянуты в пучок. Дама подзывает тощего человека с огромным фотоаппаратом.

– Привет, Дейзи, – говорит миссис Перси. – Как дела в «Пост»?

– Самое напряженное время года. Людям интересно, как идет подготовка к турниру. – Уголки губ женщины опускаются. – Может, потому, что кто-то хочет отвлечься от более… неприятных событий.

Дейзи напрягается, а потом указывает место на полу.

– Дариен, устанавливай здесь, – говорит она фотографу. – Поснимай Элизу. Она выиграла два соревнования в прошлом году: верховую езду и танцы, а в этом году будет участвовать еще и в фехтовании. Верно, дорогая?

Элиза кивает в знак согласия, лицо у нее свежее и красивое.

– Никто из Стерлинга еще не выигрывал три соревнования за год? – продолжает Дейзи ее высказывание, что-то среднее между утверждением и вопросом.

– Так мне сказали, – говорит Элиза.

Дейзи записывает это в своем блокноте. Дариен устанавливает штатив. Я кидаю еще одну звезду.

– Ты уверена? – еще одно утверждение-вопрос от Дейзи.

– Я подумала: почему бы и нет? Отчего не попробовать что-то, чего еще не добивались раньше? В действительности я все сделаю для Стерлинга, чтобы поднять дух людей в сложное время, – любезно говорит Элиза.

Дейзи записывает.

– Чудесно, – говорит она. – Ну, продолжай тренироваться. Хочу сделать несколько снимков в движении для статьи: мы желали бы показать приверженность делу, которая ведет к созданию местной истории.

Светлый хвостик Элизы подпрыгивает, когда она кивает. Она надевает маску и делает три шага вперед, пока не находит слепое место партнерши и не делает туда выпад.

Кидаю три звезды подряд, притворяясь, что не замечаю здесь кого-то еще.

– Хорошо, хорошо, – говорит Дейзи. – Я хочу хороший снимок ее выпада.

Когда щелкает фотоаппарат Дариена, я вытаскиваю звезды из цели. Иду назад к линии броска, стараясь не касаться острых как бритва концов.

– А ты… как тебя зовут? – спрашивает Дейзи.

Не сразу понимаю, что она обращается ко мне.

– Айла Куинн, – говорю. – Айла Каммингс Куинн, – добавляю после паузы.

Дейзи на это не реагирует.

– И ты будешь участвовать в соревнованиях по «Звездам» в этом году? – она переворачивает новую страницу в блокноте. – Дариен, когда сделаешь фотографии, двигайся сюда. У нас не было представителя в «Звездах» уже так долго. Что заставило тебя попытаться?

Она выжидающе поднимает на меня взгляд, словно хочет услышать что-то глубокомысленное. Как можно было предугадать, все мысли из головы улетучиваются.

– Я просто… – начинаю, смотрю вниз, на звезды в моих руках, – нашла что-то, в чем могла бы быть успешна, и хотела сделать то, что смогу. – Мой взгляд перебегает на голову Элизы. Ее лицо скрыто маской, но я почти ощущаю ее ярость из-за того, что интерес Дейзи переместился на меня. – Надеюсь, что могу сделать что-то для Стерлинга в этом году.

Пока Дейзи пишет, я отталкиваю знакомый мне шелковистый голос надежды, тот самый, который шептал: «Маме станет лучше», «Папу не заберут в армию».

«Уильям заметит тебя».

«Стерлинг будет рад тебе».

– Ну, мне бы хотелось посмотреть, на что ты способна, – говорит Дейзи. – Дариен, убедись, что сделаешь пару хороших снимков тренировки Айлы. – Высокий тощий мужчина по имени Дариен передвигается ближе ко мне. Несколько учеников в мокрой от пота форме после тренировок вошли в зал и смотрят на нас.

Кончиком туфли касаюсь линии, нервы гудят. Если такая маленькая толпа заставляет меня нервничать, что случится тогда, когда будет смотреть весь Стерлинг?

Размахиваюсь и кидаю. Моя первая звезда разрезает воздух и попадает в цель. Звучит несколько вежливых аплодисментов. Я не оборачиваюсь.

– Да, – говорит Дейзи Дариену, – думаю, нам точно стоит сделать об этом репортаж.

При этих словах Элиза ударяет свою бедную партнершу по фехтованию со всей силой. Собравшиеся ученики аплодируют маленькой победе Элизы, и внимание Дейзи переключается на нее.

– Мы должны ожидать прямо-таки хорошего выступления от вас в этом году, мисс Пэттон, – говорит Дейзи. – Вы такая одаренная девушка. Некоторые видят в вас неофициального представителя молодежи этого города. Что движет вами?

Пальцами в перчатке Элиза перехватывает рукоять рапиры.

– Вырасти здесь, быть частью этого общества – это такая гордость и чувство принадлежности, что я не могу объяснить, – произносит она многозначительно. – Вот что движет мной. Мне льстит, что так много людей хочет видеть меня их представителем. – Элиза делает паузу, чтобы глотнуть воды, и подкупающе любезно машет толпе.

Я кидаю еще одну звезду в цель. Она едва попадает в край мишени. Чтобы вытащить ее, мне нужно пройти мимо Элизы.

– Кажется, кому-то нужно больше практики. – Элиза вертит рапиру в руках. – Прости за любопытство, ты хоть знаешь, с кем будешь соревноваться?

Я вырываю звезду из цели и не отвечаю.

Элиза убирает рапиру.

– Потому что, если бы ты знала… – она замолкает, – то, думаю, нашла бы лучший способ потратить время.

Ее глаза замечают кого-то у двери. Там, прислонившись к косяку двери, стоит, наблюдая, Уилл. Мне требуется лишь один взгляд, чтобы понять: мне все еще нужен он, и так будет всегда.

Я убираю мои звезды для тренировки, ощущая в мышцах приятную боль.

– Думаю, я только что нашла, – говорю и иду туда, где ждет Уилл, чтобы проводить меня домой.

Глава 28

Я натягиваю красный капюшон пальто на голову и выхожу за Уиллом на улицу, где снег падает плотными мокрыми комками. Уилл осыпает меня горстью Угольков. Холод уменьшается, и мы идем в ореоле приятного тепла.

– Вы с Элизой хорошо там смотритесь, – говорит Уилл.

– Спасибо, – бросаю на него взгляд и улыбаюсь. Я устала таить на него обиду за то, что ему нравится Элиза, и мне просто приятно быть рядом с ним, снова общаться. Он, кажется, расслабляется тоже, понимая, что я перестала отгораживаться от него. Порыв ветра откидывает мой капюшон назад и находит открытую кожу у основания шеи, но он не холодный.

– Можно задать вопрос? – Уилл засовывает руки в карманы. – Что вы с Майлзом все время говорите друг другу? Что-то о Финляндии?

– Финляндии? – смотрю на него в недоумении.

Он добавляет:

– Или финских словах?

Не сразу соображаю, но когда понимаю, о чем он спрашивает, то начинаю смеяться. Смеюсь и смеюсь, пока живот не начинает болеть, смеюсь громче, чем за долгое время, и, скорее всего, громче, чем следует, но в любом случае всегда чувствую себя головокружительно рядом с ним.

Когда снова могу говорить, смахиваю слезу.

– Думаешь, нас учат финскому в Гарднере?

– Хорошо, смейся надо мной сколько хочешь. – Он трет затылок, там, где волосы переходят в шею. Волосы у него снова короткие. Он, должно быть, их только что подстриг. Мне больше нравится, когда они начинают отрастать, как будет примерно через неделю.

– Это называется «финальное слово», – объясняю. – Финальное – то есть последнее, заключительное. Это просто глупая игра, в которую мы играли с мамой. Типа моста, который она построила между моими и ее интересами. Ей нравились загадки, а мне – слова. Так что, если сумеешь подобрать правильное слово для ситуации или человека – это как доставить финальный кусочек пазла.

– Игра применима и к людям? – Он наклоняет голову. – Значит ли это, что и для меня есть финальное слово?

Да, думаю, и оно: «захватывающий», «учтивый», «недоступный».

– Не хотел бы узнать?

Он улыбается мне, я вижу его кривой зуб, и дрожь пробегает у меня по спине в кончики пальцев.

– Мама делала победителю корону из одуванчиков, – говорю, переплетая дрожащие пальцы перед собой. – Два лета назад у меня было постоянное желтое пятно на лбу. В общем, я выигрывала так часто, что это сделало меня проигравшей.

Его смех вырывается облачком пара изо рта. Он покашливает.

– Скучаешь по нему? По Гарднеру?

Думаю об уголке на чердаке Кэсс, о маме в саду, каким ужасно тихим он стал после ее смерти.

– Скучаю по тому, каким он был.

– Я иногда думаю о том, каково будет отсюда уехать, – от Уилла это звучит как признание, – чаще, чем иногда. Не навсегда или типа того. Просто посмотреть, что там. Мы, бывало, ездили, когда я был маленький, к побережью, горам. И тогда, когда мама отвезла меня к вам, в Гарднер, – он выдыхает. – Но теперь мы уезжаем все реже и реже. Думаю, это становится тяжелее с каждым новым Исчезновением.

Он пожимает плечами. Снег кружит вокруг нас. Я молчу. Позволяю тишине окутать нас, чтобы он продолжил говорить.

– В самые странные мгновения, даже когда бегу по воде, я начинаю волноваться обо всем том, чего еще не видел, – говорит он. – Потому что кто знает, что исчезнет следующим: вкус еды, все цвета за пределами красок и ручек? Жить здесь – словно находиться внутри бомбы с часовым механизмом.

Глаза у него темно-синие, мраморные. Его голос вдруг разрезает воздух как острие. Я киваю, подбадривая его продолжать.

– Если бы я был богат, – говорит он, – то, скорее всего, потратил бы состояние на путешествия по миру, а не на постройку большого дома и приобретение кучи вещей. Я лучше строил бы воспоминания, потому что их ты носишь с собой всегда, везде, это то, что нельзя уничтожить или отнять. – Его лицо вспыхивает, но не только от холода.

Хочу сказать ему, что никогда не слышала, чтобы чьи-то мысли оказывались так близки с моими, дотянуться до его руки, переплести наши пальцы. Вместо этого мое дыхание вырывается белым и мягким облачком.

– Да, – все, что я могу сказать.

– Но ведь приятно иметь мечту, за которой можно гнаться, – говорит он, – что-то, к чему стоит стремиться.

Я киваю.

– Лучше, чем постоянно оглядываться назад.

– Так ты за чем-то гонишься?

Я думаю о мамином прошлом, о том, как его ветки словно постоянно дотягиваются и касаются моего будущего.

– Возможно, – говорю. – Может, за чем-то таким, про что не знаю, хочу ли его поймать.

– Как интригующе. – Он поворачивается ко мне и поддразнивает. – Может, твое финское слово должно быть «осторожная».

– Предпочитаю «сдержанная», – отвечаю и наклоняюсь к нему, сокращая расстояние между нами, чтобы сказать ему на ухо: – Тебе нравится хорошая гонка, не так ли, Уильям Клиффтон?

Он кивает, и его правая бровь поднимается, а глаза снова становятся обычного голубого цвета.

– Почему бы тебе тогда не поймать меня? – говорю, вдавливая ботинки в землю под нашими ногами. – Варианты – это мухлеж! – добавляю, срываясь с места.

Я едва могу поверить в собственную храбрость, особенно когда вижу улыбку Уильяма, только начинающую расцветать позади брызг чистого белого снега.

Глава 29

13 января 1942 года

Птица: европейский белый аист

Птенцы, недовольные едой, которую приносят родители, могут оставить их и попытаться перебраться в другое гнездо.


Для своих экспериментов я снимаю в Шеффилде маленький заброшенный домик с подвалом. Набиваю карманы деньгами от организованных Финеасом краж, потом еду в Шеффилд и смотрю на клетки, кишащие мышками, ненавидя то, как они дергаются и пищат, а их коготки скребут по прутьям клетки. Рад, что никто не присутствует при моей первой попытке извлечения. Подпрыгиваю и потею как жалкий трус.

Они просто мыши, говорю себе и беру первую, извивающуюся и мягкую, выбирая место, куда ввести иглу. Но одну мышь спасаю. Называю ее Валой. Она забирается по моей руке и устраивается за ухом. Мне нравится ее мягкое тепло, едва ощутимое дыхание и биение сердца.

Неделю спустя возвращаюсь домой с сумкой, полной моих неудач. Кидаю мертвых мышей с обрыва, где их съедят птицы. Потом, когда наступает вечер, присоединяюсь к Финеасу на крыльце и спрашиваю:

– Где ты был, когда понял, что запахи исчезли?

– Я не вполне уверен, – он откидывается назад, раскуривает сигару, пока его не окутывает клочковатое облако дыма. – Все случилось примерно одновременно. Я потерял твою маму, стал отцом, был словно в тумане. Мое сердце было разбито, и я действовал неосторожно, небрежно. Вскоре меня поймали копы, – он фыркает. – То, что я не мог ощущать запах в тюрьме, оказалось не таким уж проклятием.

Он надолго замолкает.

– Они забрали меня, когда ты был совсем малюткой, – продолжает он, – и я знал, что ты, возможно, не захочешь даже знать меня. Но я всегда планировал вернуться за тобой.

Я так оцепенел, что едва могу дышать. Смотрю через повешенную мной оконную сетку на волны, черные как смола, на луну, висящую над головой словно металлическая.

– Но, еще находясь в тюрьме, я понял: что бы ни происходило со мной, оно будет продолжаться, – говорит он. – Однажды я проснулся в своей камере и не увидел своего отражения.

На крыльце стало так темно, что я едва могу его видеть.

– Тогда я понял, что не смог бы больше за тобой вернуться. Думал, что схожу с ума. Или что досадил кому-то, кто проклял меня. Нетрудно в это поверить, когда провел годы, делая то, что делал я.

Какая пустая трата времени. Провести все эти годы, дожидаясь его. И все это время он пытался защитить меня от проклятия, которое и так уже лежало на мне.

Но что-то в чернильных глубинах моего запекшегося сердца тает при этих словах. Знать, что он держался подальше, чтобы защитить меня. Оно почти жжет сначала, это тепло возвращается туда, где давно поселился мороз. Потом начинает разливаться плотным золотым потоком по животу. Словно я выпил спиртное.

Той ночью, прежде чем заснуть, я глажу Валу. Несколько дней спустя возвращаюсь к своим экспериментам.

В Шеффилде растет горка мышиных тел.


Мне потребовалось почти три месяца, чтобы найти Джульет.

– Она в Гарднере, Коннектикут, – мой источник повторяет адрес дважды, и я обещаю сделать следующую работу бесплатно.

«Дорогая Джульет, – пишу скрипя зубами. – Знаю, что между нами все кончилось плохо. Можем ли оставить прошлое позади?»

Это, конечно, ложь. Чересчур много боли было причинено слишком давно. К этому времени оно незыблемо, как окаменевшие останки. Но Финеасу нужен Камень. Он думает, что из-за него началось Проклятие, и считает, что знает, как покончить с ним. Я не уверен, более того, даже не знаю, желаю ли этого.

Но пока буду действовать так, как хочет Финеас. Посмотрим, куда это заведет нас. «Ведь, в конце концов, – думаю, слегка улыбаясь своей шутке, пока ввожу иголку следующей мыши, – терпение – это Добродетель».

Глава 30

Со снегом, падающим за окнами, и огнем, потрескивающим в камине, Рождество ощущается и уютным, и тихим. Елка сильно пахнет хвоей и смолой, но только короткое время после того, как мы посыпали ее вариантами. Никаких рождественских песенок, маминых рисунков на коричневой оберточной бумаге, спрятанных по дому загадок, ведущих к подаркам, которые мы с Майлзом откроем перед Рождеством. Папа не спускается по скрипучей лестнице в своей красной пижаме и с бородой из крема для бритья, чтобы приготовить нам вафли на завтрак.

Но, сидя вокруг огня с Клиффтонами, обмениваясь подарками и переполненными носками, поедая ветчину, окруженную ананасом, стручковой фасолью вместе с миндалем, картофельное пюре, покрытое слоем сыра, и ванильные меренги легче воздуха, ощущаю странную надежду там, где, я боялась, будет только зияющая грусть. Это похоже наполовину на предательство, а наполовину на глубокий выдох, когда надолго задерживал дыхание.

Бросаю взгляд на окружающие меня лица за столом. Думаю об отце, о том, что даже не знаю, где он сейчас, о том, как много перемен может произойти всего за год. Я бы никогда это не выбрала. И все же почему-то заметны намеки на зелень, прорастающую сквозь обожженную землю.

Мы обмениваемся подарками, но мне бросается в глаза отсутствие подарка от Уилла. Я купила ему модель моста «Золотые ворота», полную мудреных деталей, которые ему придется собрать. Признаюсь: презент для него стоил больше, чем все, что я купила другим.

«Пока не доберешься туда…» – написала я на бирке и знаю, что правильно сделала, увидев, как он вспыхнул, открыв подарок.

Разворачиваю последний подарок с моим именем на бирке – пару мягких перчаток цвета масла, которые миссис Клиффтон, должно быть, выбрала от имени папы. Они красивые, я смотрю на гору порванной бумаги у своих ног и говорю себе, что глупо ощущать разочарование.

Мы убираем бумагу, собираем ленточки, чтобы оставить на следующий праздник, когда Уилл касается моей руки.

– У меня есть кое-что для тебя, – говорит он и пробегает руками по волосам на шее, как будто нервничает. – Оно еще не закончено. Но уже близко к этому, думаю. Хочешь взглянуть?

Мы надеваем пальто, и он ведет меня на улицу сквозь сады и просит подождать, а потом исчезает в сарае. Наши ноги оставляют глубокие отпечатки на снегу. Мне требуется мгновение, чтобы понять, на что смотрю, когда он выходит. Иду к нему, теребя рукава пальто, мой хвостик развевается на ветру.

– Счастливого Рождества, Айла, – говорит он.

Это деревянная шкатулка с красивыми бронзовыми петлями.

– Чтобы потом хранить здесь варианты, – говорит он, – или письма.

Он вырезал слово витиеватыми буквами внизу, в том вместе, где дерево цвета сливок. Я прищуриваюсь, чтобы убедиться, что правильно его прочитала.

LUMOAVA – так написано.

– Что это значит? – спрашиваю, пробегая пальцами в перчатках по контурам букв.

– Ты поймешь, – говорит он с хитрой улыбкой, которая будоражит меня надеждой, смешанной со смущением, – со временем.

– Спасибо, – благодарю, держа шкатулку, и эта его улыбка заставляет меня подумать, что, может, я не так уж ненавижу загадки, как полагала.

Глава 31

21 апреля 1942 года

Птицы: грифы, канюки

Стервятники – это хищные падальщики.

Их можно найти около разлагающейся плоти животных и иногда на кладбищах, за которыми плохо ухаживают.


Могильный камень моей мамы – полированный гранит, застрявший в траве как расческа. «АДА БЛАЙТ ШОУ». Как странно видеть свое собственное начало, дату моего рождения, вырезанную там как окончание ее жизни. Единственный день на земле, который мы провели вместе.

Я стою рядом с Финеасом и потираю руки. Оглядываюсь на то, что меня научили замечать на кладбищах. Вот новые могилы, где земля все еще свежая и коричневая, без покрывала из зеленой травы. Эти обычно такие ухоженные, что стало бы точно заметно, если бы их побеспокоили. И есть такие, которые выглядят как увядшие, поникшие стебли, кричащие о пренебрежении. Я не знал, насколько сильно Финеас любил мою маму, до тех пор пока не увидел ее могилу.

Если бы кто-то прикоснулся к ее надгробию, он узнал бы.

– Как вы встретились? – спрашиваю.

– Мы выросли вместе, – отвечает он. – Я любил ее с того времени, как ей было пять лет, и больше никого.

Я, конечно же, думаю о моей маленькой рыжей птичке.

– Ее похоронили здесь? – спрашиваю. – Не в Стерлинге?

– Изначально да, – говорит он. – Но я хотел, чтобы она была ближе ко мне. – И замолкает.

Пара певчих дроздов пролетает над нашими головами.

– Хорошо, что она умерла до того, как все это произошло, – в его голосе появляется напряжение, когда он царапает пальцами землю, – она бы особенно скучала по звездам.

Я киваю, думая о том, как его голова всегда склонена к земле, в то время как мои глаза устремлены в небо, как и у моей мамы. Он наклоняется вниз и просеивает землю между пальцами, пока его руки не становятся такими же темными, как грубые татуировки на его пальцах.

Потом он напрягается, выпрямляется, проходит мимо меня.

– Сожа… – начинаю я говорить, но он меня прерывает.

– Когда началось все это с птицами? – Он отводит взгляд от земли у наших ног и смотрит в бесконечное голубое небо.

– Мне подарили энциклопедию о птицах на десятый день рождения, – говорю, запинаясь, чтобы сменить тему. Я почти забыл: та первая энциклопедия была от Джульет. Внезапно вижу, как загораются ее глаза, как она заправляет волосы за уши. Она отправила меня на охоту за сокровищами, чтобы найти ее. – Тебе бы она, вообще-то, понравилась. Мне нужно было проследовать по ряду карт, чтобы достать ее. – Джульет закопала мою энциклопедию о птицах под деревом. Я столько раз читал ее за эти годы, что некоторые страницы выпали из переплета.

Пытаюсь отодвинуть это воспоминание о ней, словно это чесотка.

– Ты слышал, – спрашивает Финеас, – о Камне?

– Нет. – Носком ботинка задеваю траву. – Но я думал: а если из Исчезновений можно извлечь выгоду? Знаю, ты считаешь, что это ты вызвал их, но я кое над чем работал…

Финеас поднимает брови.

– Не трать на это время. Это не так важно, как Камень. Просто достань Камень.

– Почему? – спрашиваю с растущим раздражением. – Конечно, то, что я делаю, важно. Почему ты ни с того ни с сего так беспокоишься об этом проклятом Камне?

– Потому что, – в его глазах спокойствие, – я умираю, Стивен. – Он произносит эти слова так, словно это самая очевидная вещь в мире.

Воздух вокруг меня сжимается. Я пристально смотрю на Финеаса.

– Камень может быть и ничем, – продолжает он, идя по петляющей кладбищенской дорожке назад. – Просто кусок ничего не значащего камня. Но может оказаться и чем-то бóльшим. Возможно, он обладает силой спасти меня.

Когда мы проходим мимо могилы мамы, я в первый раз замечаю место, оставленное рядом с ней: предназначенное для него. Моя старая злость на Джульет снова неудержимо вспыхивает. Джульет хранит ту самую вещь, что может помочь оставить Финеаса со мной.

Финеас прав: Добродетели второстепенны. И я заберу у нее этот Камень.

Даже если мне придется самому вырвать его из ее белоснежных пальцев.

Глава 32

Когда Майлзу было пять – маленький, но все-таки достаточно взрослый, чтобы думать головой, – он начал опрокидывать стаканы. Поначалу мама проявляла терпение. Прежде всего вытирала его слезы, а потом уже – пролитое молоко.

После еще нескольких опрокинутых стаканов она стала сердиться. Заставляла его самого убирать за собой. Требовала, чтобы он перестал быть таким неуклюжим. Но пролитое продолжало разливаться по столу, словно Майлз вдохнул в него жизнь: реки воды, луны молока, кляксы сока. Однажды он даже разбил стакан, когда тот скатился со стола и разлетелся в какофонии осколков на полу.

Мама багровела от гнева. Он явно делал это специально. В ярости она погрозилась отменить его день рождения, 28 июля, самый любимый им день в году.

После этого три недели прошли без перевернутых стаканов. Потом папа пришел домой с работы, и Майлз с радостью выпрыгнул из-за стола, отправив свой стакан в плавание. Он застыл на месте, повернулся к маме с глазами, полными страха. Потому что, хотя Майлз и был любимчиком мамы, существовала черта, которую нельзя было пересекать в отношениях с Джульет Каммингс Куинн.

Но в тот раз она не кричала на брата. Черту пересекли – впервые, он в действительности опрокинул стакан не специально, и это показалось ей невозможно смешным. Она смеялась, пытаясь заглушить смех кухонным полотенцем, а папа пришел на кухню и ослабил свой галстук, его глаза засветились, и вокруг них появились морщинки, как было всегда, когда она так смеялась.

Я думаю об этом, когда Майлз задевает рукой стакан на Новый год и тянется, чтобы поймать его вовремя. Пытаюсь встретиться с ним взглядом, обменяться улыбками, но он не смотрит на меня. Поэтому задумываюсь, помнит ли он вообще те дни.

Желваки Уилла слегка напрягаются, когда Джордж отодвигает стул, чтобы снова остаться на ужин, и за столом забрасывает доктора Клиффтона идеями.

– Может, нам посмотреть что-то из Линуса? Греческую мифологию?

– Или китайскую, Лин Лунь.

– А, да, бамбуковые флейты.

– Можешь передать роллы? – просит Уилл.

– Ты видел письмо папы об ананасовых трубах? – спрашиваю Майлза, пытаясь втянуть его в разговор. Он не смотрит на меня, поэтому я поворачиваюсь к Уиллу. – Они останавливались на ананасовой фабрике на Гавайях и наполняли стаканы сока по трубочкам прямо из стены.

– Гавайи, – говорит Уилл, и его глаза зажигаются. – Интересно, каково там.

Майлз сердито смотрит на меня.

– Это письмо пришло несколько недель назад.

Он бьет ложкой по столу и встает из-за него. Я вздрагиваю от донесшегося звука хлопнувшей двери его комнаты.

– Простите, – бормочу. Он и его настроения – прямо как с мамой. Я встаю, чтобы отправиться за ним, но миссис Клиффтон говорит:

– Наверное, лучше мне пойти. – Она сворачивает салфетку на столе.

Внимание Уилла обращается к Джорджу.

– Будешь что-то делать на Турнире побратимов? – спрашивает он, прерывая отца на полуслове. Я передаю ему грушевый пирог-решетку, и он сует его в руки Джорджу, даже не взглянув.

– Инновации вариантов, – говорит Джордж с набитым ртом и накалывает еду на вилку. Он так много говорил до этого, что почти не притрагивался к еде. – Ты будешь играть в футбол?

Уилл коротко кивает.

– Так что ты изобрел?

Джордж сглатывает.

– В действительности у меня не было особо много времени, чтобы поработать над этим. Это, – он показывает в сторону библиотеки доктора Клиффтона, – кажется важнее.

– Да, – говорит Уилл, – думаю, это так. – Он внезапно отодвигает стул и уходит.

И тогда я ем грушевый пирог и молча слушаю Джорджа и доктора Клиффтона, которые, кажется, не замечают, что все остальные ушли. Но я понимаю, почему варианты так их занимают. Я это тоже ощущаю – словно всеобщее внимание приковано в ожидании к дому Клиффтонов.

Снег тихо падает за окном, укрывая Стерлинг.

***

Мы вернулись в школу лишь три дня назад, и миссис Клиффтон отводит меня в сторону за час до ужина. Она улыбается, но есть что-то такое в ее поджатых губах, отчего я напрягаюсь.

– Айла! – Голос у нее бодрый, но она вертит свое обручальное кольцо на пальце, словно вокруг трубы. – Можно поговорить с тобой где-нибудь наедине?

Страх лишает меня дара речи. Я киваю и веду миссис Клиффтон в свою комнату.

Она закрывает за нами дверь.

– То, что мне нужно тебе сказать, – немного сложно.

Я сажусь на край кровати.

– Что такое? – У меня во рту пересохло.

Папа, пожалуйста, пусть это не про папу.

– Я сегодня встречалась с учителем Майлза, – говорит миссис Клиффтон. – Боюсь, он… создает проблемы в школе.

– О, – я перевожу дух, и страх слетает с меня как одеяло, – дело в Майлзе. – Делаю глубокий вдох, чтобы усмирить свое колотящееся сердце, и тревога сменяется досадой. – Что за проблемы?

– Ну… – миссис Клиффтон медлит. Ее волосы гладко зачесаны наверх и туго закручены на макушке, и я замечаю тонкие морщинки, расходящиеся от уголков глаз. – Пропавшая коллекция ракушек одноклассника была найдена в парте Майлза. Его приглашение к кому-то домой отменили. А сегодня он начал драку с другим мальчиком, хотя учитель точно не знает, что ее спровоцировало.

– Понятно. – У меня начинает гореть лицо. – Мне искренне жаль, что он доставляет неприятности. – Вдруг мне хочется положить руку на ладонь миссис Клиффтон, извиниться, сделать что-нибудь, чтобы выказать свои замешательство и искренность. Вместо этого сцепляю руки на коленях. – Я поговорю с ним, – обещаю.

– Знаю: вы пережили трудное время, со многими изменениями. А он еще такой маленький, – говорит миссис Клиффтон. – Я хочу сделать все возможное, чтобы помочь ему. Но, Айла… – она умолкает, как от боли. – Если его исключат, здесь, в Стерлинге, просто нет других школ, куда бы он мог пойти.

– Понимаю, – говорю, вдруг задаваясь вопросом, сколько же влияния понадобилось Клиффтонам, чтобы меня и Майлза взяли в Стерлинг, несмотря на желание Совета.

Но даже пробивная сила Клиффтонов когда-нибудь иссякнет.

– Я чувствовала, что будет честно тебе рассказать об этом. Надеюсь, я поступила правильно.

– Так и есть, – уверяю. – Спасибо. Я поговорю с ним.

Нет, я сверну ему шею.

Нахожу Майлза на террасе, окруженного бумагой, рисующего вариантными карандашами.

– Майлз, – говорю тихо, но в голосе звучит угроза.

Он поднимает на меня взгляд и смотрит сквозь золотистые ресницы с таким презрением, словно знает, что грядет. Его руки снова плавают в слишком больших складках перчаток Уилла, и он едва может держать карандаш. Картинка, появляющаяся на бумаге, – наш дом в Гарднере. Я сжимаю зубы, чтобы не сказать слова, вертящиеся на языке, те, что не смогу забрать назад, которые и так в опасной близости от того, чтобы вырваться.

– Послушай меня. И сними перчатки: выглядишь смехотворно.

Он вызывающе складывает руки в перчатках на груди.

– Что там насчет того, что ты крадешь в школе? – спрашиваю я. – И ввязываешься в драки? О чем думаешь?

– Ты бы тоже захотела, чтобы я с ним подрался. – Карандаши Майлза разлетаются по полу, когда он встает в полный рост – уже на полдюйма выше, чем когда мы приехали сюда всего пару месяцев назад. – Уолт и другие все время лезут ко мне, говорят, что во всем виновата мама. Мне надоело, что люди называют ее ведьмой и лгуньей.

Я хочу кричать: на него, на всех.

– Да, – говорю я сквозь зубы, – он кажется придурком. Но это не значит, что ты можешь с ним драться. В следующий раз пойди и расскажи учителю. – Майлз закатывает глаза, услышав это предложение.

– А кражи, Майлз? – Мой голос становится громче. – Разве ты не знаешь, что они могут нас выкинуть?

– Мне плевать, – он тоже начинает говорить громко, как и я. – Какая разница, что они думают? – Его ярость нарастает волнами. – Ты бы просто позволила им говорить это о ней, да? Если бы ты правда ее любила… – Его нижняя губа кривится, и я моргаю, мгновение гадая, заплачет ли он.

Вместо этого он сужает глаза. С точностью отличного броска дартс, который заставил бы отца гордиться, он выплевывает эти слова:

– Финальное слово – предатель.

Это последний толчок, отправляющий меня за грань, словно он сделал это своей маленькой рукой в перчатке.

– Если бы я ее правда любила, – говорю холодно, – я бы сделала что угодно, чтобы не портить память о ней. Слышишь меня, Майлз? Ей стыдно за тебя. И Клиффтонам – тоже. И мне.

Он молчит, и какой-то миг я думаю, что выиграла. Но потом брат тихо произносит слова, просто под нос, почти про себя, но не совсем.

– Меня она любила больше, чем тебя.

Это удар прямо в сердце, потому что я всегда знала, что это правда.

Выбегаю с террасы и врезаюсь прямо в Уилла.

– Прости, – бормочу, а рука непроизвольно тянется к шишке на ухе. Его голубые глаза смотрят на меня так мягко и тепло, что я гадаю, как много он слышал.

Бегу, чтобы написать Кэсс, чернила выливают на бумагу все мое раздражение. Так хорошо написать ей правду о чем-то. Могу рассказать ей о Майлзе и знаю, что она поймет. Кэсс способна принять мою сторону, не теряя своей привязанности к нему.

Ставлю свое имя в конце трех длинных страниц, когда слышу приглушенные рыдания Майлза в его комнате. Этот звук рвет мне сердце, пока вижу, как его второй шанс начать в Стерлинге все с нуля тает на глазах.

Еще один стакан, который он переворачивает, а я не могу подхватить его.

Глава 33

16 мая 1942 года

Птица: бородач-ягнятник

Бородач-ягнятник находит кости и бросает их с высоты, чтобы они расклололись на части, открыв костный мозг.

В отличие от других стервятников, бородач-ягнятник испытывает отвращение к гниющей плоти.

Ему нужна свежая добыча, так что он иногда нападает на тех, кто еще жив, даже сталкивая их с обрыва.


Я знал, что Финеас болен. Но нам понадобилось так много времени, чтобы найти друг друга и наконец встать на ноги. И у страданий должен быть баланс. Я уже сполна выплатил свою долю.

Джульет словно чувствует эти мои мысли и гнев, растущий во мне как буря. Даже после всех этих лет.

«Я так рада получить от тебя весточку», – пишет она в ответ на мое письмо.

Понятия не имею, действительно ли она так думает. Быстро прочитываю остальное: о том, что она замужем и у нее теперь двое детей.

Убираю со стола и сажусь, чтобы ответить. В конце письма спрашиваю о Камне. Не говорю ей о теории Финеаса насчет Исчезновений. Просто спрашиваю, намерена ли она отправить Камень.

После того как отправляю письмо, не могу сидеть и слушать кашель, иссушающий внутренности Финеаса. Он сопротивляется всем моим попыткам найти для него альтернативные способы лечения. Поэтому нанимаю служанку, Лоретт, которая ходит по дому и топает как маленькая лошадка, сметая пыль, пылесося и сводя с ума Финеса постоянными жалобами. Потом отправляюсь в Шеффилд и с новой энергией принимаюсь за эксперименты. Что-то еще кроме Финеаса, ради чего стоит жить.

Бывают дни, когда, как мне думается, я подбираюсь ближе. Делаю мышам инъекции наборов: химикатов, трав, наркотиков – различных смесей и разной крепости. Иногда мыши дергаются, большинство умирает. Но иногда, в моих последних экспериментах, они становятся очень спокойными и умиротворенными, достигают почти мечтательного состояния. Вот что я хочу отделить и вытащить. Желаю быть губкой, впитывающей все это из их ума, чтобы выжать, когда это будет наиболее необходимо.

Недели проходят, я все ближе подбираюсь к ответу и понимаю, что больше не против спускаться в подвал, даже по утрам, когда солнце светит, а птицы безумно поют в кроне деревьев.

Часть меня, возможно, даже начинает этим наслаждаться.


Когда приходит ответ Джульет, открываю конверт прямо на почте.

«Прости, что отвечаю не сразу, – пишет она. Ее почерк все такой же, но все же как-то старше. – Я, вообще-то, сильно заболела, можешь в это поверить?»

Словно я могу забыть, что она едва ли болела хоть один день в жизни, когда мы были моложе. Всегда полная противоположность мне, во всем.

Но, читая эти слова, впервые начинаю связывать ее удивительное здоровье с тем, что она носит Камень. Впервые задумываюсь о том, есть ли в Камне действительно какая-то сила.

– Он все еще у нее, – говорю Финеасу, и его лицо проясняется больше, чем я когда-либо видел. – Она отдала его на полировку, а потом отправит по почте его нам.

Надежда грозит расправить в груди давно сломанные крылья, но я отталкиваю ее. Если надеешься, сложнее дышать. Замечаю, что Джульет рвется сделать все что угодно, лишь бы снова наладить наши отношения.

Интересно: сумел бы я когда-нибудь простить Джульет за все ее прошлые грехи? Если хотя бы раз она сделает что-то неэгоистичное и поможет мне спасти Финеаса.

В ту ночь я пробираюсь по коридору и заглядываю в его комнату. Свет падает на него, неподвижно лежащего в кровати. Его кожа поблекла, стала цвета подушки и похожа на пергамент. У меня на мгновение замирает сердце.

Но он дышит, его грудь все еще вздымается и опадает. Я стою и наблюдаю за этим движением, пока собственное сердце не возвращается к нормальному ритму.

Иногда по ночам хочу лечь на полу рядом с ним и держаться за его рукав, как когда-то, очень давно, – за свою школьную форму.

Словно это все, что необходимо, чтобы утром он по-прежнему был здесь.


Жду посылку от Джульет, ту, в которой будет Камень, неделю, другую, потом третью. Она точно не спешит с отправкой.

Нет, она тратит время Финеаса, забирая его.

У меня.

Моя ярость все возрастает и разгорается. Снова пишу ей. Предлагаю даже приехать самому и забрать Камень.

За день до того, как планирую сесть на поезд и встретиться с ней, открыто обвинив в молчании, ее ответ наконец приходит.

Едва взглянув на письмо, понимаю, что оно очень маленькое и тонкое. Дрожащими руками вскрываю конверт, гадая, какое оправдание она привела. Смогу ли и правда ее убить?

Но не нахожу ничего, написанного ее витым почерком. Внутри конверта только четкая рука ее мужа, Гарольда Куинна, и сложенная вырезка из газеты.


Дорогой мистер Шоу,

с прискорбием сообщаю Вам, что Джульет умерла.

Извините, что не пригласил вас на похороны. Я только сейчас просматриваю всю ее старую почту. Отсылаю ее некролог.

Мы похоронили ее вчера.

Глава 34

Проходит неделя после ссоры с Майлзом, но мой гнев не остывает. Я пытаюсь помочь очистить мамину репутацию в Стерлинге, а он только ухудшает ее. Кажется странным быть в новом году без нее – словно прохожу через дверь в новую комнату, оставляя маму позади, а следующий год будет еще одной комнатой, а потом еще одной, и я не хочу туда идти.

Ответ Кэсс на мое письмо о Майлзе так полон утешений и понимания ситуации, что я могла бы заплакать, но проходят дни, а от папы нет ни одного письма. Сижу в библиотеке и без энтузиазма просматриваю Остин и Шелли в поисках ответов на варианты Музыки, в то время как Джордж неутомимо вычеркивает строки из черной книги доктора Клиффтона.

– Не продвинулись дальше? – спрашиваю, когда он собирает свои вещи.

– Каждый вычеркнутый неправильный ответ – это на шаг ближе к правде.

– Что значит правда? – говорю с внезапной горечью. – Люди просто будут верить в то, во что хотят верить, – думаю об оскверненном доме мамы, – или во что им удобнее верить.

– Конечно, это имеет значение, – говорит Джордж, закрывая книгу, и его голос звучит резче, чем обычно. Я думаю о его уверенных руках, когда он срезает слой лука, о том, как он документирует каждую находку в лаборатории: одновременно и с детским восторгом, и с точностью ученого. – Случилось что-то, породив Исчезновения, и мы никак не можем понять, что именно явилось причиной. Если наше допущение неверно, то будем продолжать двигаться не в том направлении, искать ответ в неправильном месте. И никогда не сможем сделать все как надо, пока не узнаем, кто стал настоящим Катализатором.

Я пожимаю плечами.

– Позволь мне кое-что спросить. – Джордж смотрит на меня с явной напряженностью, обычно приберегаемой им для микроскопа. – Что именно ты ищешь? То есть для чего тебе все это?

Я неловко ерзаю.

– Конечно, я хочу знать правду, – говорю, запинаясь. – Тогда, может, люди перестанут вести себя так ужасно. То есть ты должен понимать теперь. Разве ты не разозлился в ночь во время гонок из-за всех тех распечаток «Несчастья Макельроев»?

Он коротко смеется.

– Как думаешь, кто отпечатал и разослал их, чтобы все прочитали?

– Что? – Я моргаю и смотрю на него, ошеломленная. – Хочешь сказать, это сделал ты?

Джордж вздыхает.

– Мама очень изобретательна, особенно будучи главой Общества библиотеки сохранения, – говорит он. – Она первой добралась почти до каждого экземпляра книги Совета и вырвала оттуда страницы. Если бы она знала, что один экземпляр я спрятал и сделал копии, она бы отправила меня в школу-пансионат. – Он убирает волосы со лба. – Не знаю, что заставило меня. Просто это мне показалось… почему-то правильным.

– Даже если окажется, что Катализатор связан с тобой? – Горло сжимается. – И люди будут ненавидеть тебя за это?

– Мы в одной лодке, – говорит он. – И все задаем эти вопросы и надеемся, что это не мы. Не должно ли это сделать нас более чуткими, когда правда выйдет наружу?

Я следую за ним в прихожую, где мы почти сталкиваемся с Уиллом. Он кивает нам «спокойной ночи» и поднимается по лестнице, и, когда смотрю, как он уходит, я хочу спросить у Джорджа: «Как ты можешь настолько не бояться правды? Даже если правда неудобна и гибельна или не такая, как ты хочешь?»

– Ну, это должно сделать нас более понимающими, – повторяет Джордж, и его голос повышается в ответ на мое молчание. – И потому знаешь что? – Он широко разводит руками. – Если это моя семья, то пусть так и будет. Но знай, Айла: ты не можешь беспристрастно искать правду, если ищешь только ту, что подходит тебе.

Я сжимаю челюсти, обиженная.

– Прости, – смягчаюсь. – Ты прав. Впервые попав сюда, думаю, я и вправду хотела только очистить имя мамы. – Смотрю на него. – И это было эгоистично. Но теперь хочу узнать правду. Ради всех.

Его губы изгибаются в улыбке.

– Хорошо, – просто говорит он. – Я тебе верю.

Потом приподнимает штору на окне и выглядывает.

– Посмотри.

Миссис Макельрой припарковалась на подъездной дорожке, высунув голову из окна машины, чтобы видеть, что происходит внутри. Джордж отдергивает штору и машет ей обеими руками. Она ныряет обратно в тень, задев в спешке гудок. Раздается короткий резкий сигнал.

Джордж опускает штору и пожимает плечами.

– Тайные организации все еще пытаются нанять ее.

Он развеял мое мрачное настроение против моей воли, и я открываю дверь в холодную ночь.

– Ты действительно хороший друг, Джордж.

– Ты тоже, Айла, – говорит он, и я закрываю дверь на засов за ним, а потом спешу по лестнице, чтобы догнать Уилла.

Тихо зову его по имени, когда он почти доходит до своей комнаты, и его рука замирает на ручке двери.

Он поворачивается ко мне с выражением едва заметного удивления.

Я иду по коридору, пока мы не оказываемся достаточно близко, учитывая, что вокруг нас темнота. Я могла бы сделать шаг назад, но не делаю этого. И он тоже не двигается. Свет мерцает в его глазах, расцветая и затухая, когда он смотрит на меня в темноте.

– Могу я вам чем-то помочь, мисс Куинн? – официально спрашивает он, все еще держа руку на двери, но его голос тихий и хрипловатый, и меня обдает внутренним жаром.

– Уилл, – говорю тихо, смотрю на него и стою так близко, что почти чувствую его дыхание, – как думаешь, мог бы ты соорудить мне мишень?

***

Есть детали, которые я начинаю замечать в Уилле: например, гладкие бороздки, бегущие по его ладоням как вода, еле заметный шрам над губой, который видно только при определенном освещении. А иногда за завтраком ловлю себя на том, что смотрю на его губы и думаю, каково это – поцеловать кого-то. Это тайна, о которой я не смею рассказать никому, даже Кэсс.

Даже Беас, когда встречаю ее в дальнем углу школьной библиотеки и мы сидим рядом с обогревателем, а прямо за окном висит серое, холодное небо. Сейчас она, возможно, играет на скрипке, пока я занимаюсь или читаю ее книги со стихами. Сегодня она дала мне Альфреда Лорда Теннисона, In Memoriam.

Мне нравится наблюдать за ней поверх страниц, когда она думает, что я не смотрю. Она отказывается позволить Исчезновениям пойти дальше и украсть у нее также и способность играть, поэтому склоняется над партитурой, а ее руки яростно водят смычок по струнам, словно она может вызвать ноты силой воли.

Я вздрагиваю, когда она вдруг без предупреждения кидает смычок, а потом разбрасывает ноты по полу.

Закрываю книгу.

– Хочешь поговорить?

Поднимаю ее смычок и протягиваю ей как предложение.

Она вздыхает и берет его у меня из рук.

– Мне нужна музыка так же, как я жаждала бы еды, если бы начинала умирать от голода.

– Ты когда-нибудь слышишь ее в чем-то другом? – Опускаюсь на корточки, чтобы собрать нотные листы. – Иногда я почти слышу ее в ветре или гудке поезда.

– Я слышу ее во всем, – говорит она, наклоняясь, чтобы помочь. – В звуке шагов, закрывающейся двери, жужжании мух и их стуке об окно. – Ее губы изгибаются в полуулыбке. Она колеблется. – Айла, я всегда задавала себе вопрос. Звезды… как-нибудь звучат? – голос у нее почти застенчивый. – Я видела их только на картинках.

– Нет, – говорю я. – По крайней мере, даже если и да, то мы, на Земле, не слышим их.

– Хотела бы я их увидеть. – Она кладет скрипку в обитый бархатом футляр, словно укладывает ребенка. – Иногда представляю, каково было бы, если бы музыка присутствовала во всем, звезды могли петь, а тени – скрежетать, падая. Или если бы ветер заставлял листья деревьев звенеть как китайские колокольчики.

Я прочищаю горло. Теперь моя очередь испытать робость.

– Когда любишь… это, м-м-м, не заставляет все петь?

Она улыбается одновременно и широко, и грустно.

– Да, – говорит Беас. – И, когда она уходит, все распадается, и в некоторые дни я едва могу найти музыку хоть в чем-то.

Она наклоняется, поднимает футляр со скрипкой, а я думаю: «Так же ощущается и скорбь».

Тем вечером за ужином рука Уилла лежит только в миллиметре от моей. Он ловит мой взгляд и улыбается.

Я хочу сказать ему, что скучаю по звуку его пения за стеной.

Хочется произнести: «Иногда я почти уверена, что снова могу слышать музыку: когда я рядом с тобой».

***

На следующий день в школе, когда выхожу к машине миссис Клиффтон, меня за руку хватает Беас. Она тянет меня в боковой класс и сует мне в руки книгу.

Я переворачиваю ее.

«Шекспир. Биография».

В недоумении изгибаю бровь.

– Знаю: ты больше не ищешь у Шекспира, – говорит она тихим голосом. – Но посмотри на это… – Она листает страницы до раздела под названием «Годы Исчезновения».

– Нет никаких записей о Шекспире за весь период этого времени. Никто не знает, что он тогда делал, – он просто исчез. – Она кусает нижнюю губу. – Люди думают, что он что-то искал. Посчитай, Айла.

С 1585-го по 1592-й.

– Семь лет? – На моем лице начинает пробиваться улыбка. – У Шекспира было семь исчезнувших лет?

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

– Это может быть и ничем, – говорит она, забирая у меня книгу.

– Это, скорее всего, ничто, – соглашаюсь я.

Но забираюсь в машину миссис Клиффтон с новым чувством легкости и, прежде чем заснуть той ночью, становлюсь на четвереньки.

Тянусь сквозь просвечивающую паутину и достаю из-под кровати мамину книгу. Просматриваю «Отелло», «Сон в летнюю ночь», «Зимнюю сказку». Делаю ручкой пометки на страницах, переписывая мамины записи, и понимаю, как сильно хочу, чтобы эта теория оказалась правильной, чтобы мама из могилы помогла разрешить эту тайну, чтобы она не бросила жителей Стерлинга, очистила память о себе, а также мою.

Глава 35

15 декабря 1942 года

Птица: лесной козодой

Известны как «птицы-призраки» благодаря их способности сливаться с останками засохших деревьев.

Могут оставаться совершенно неподвижными.

На веках есть разрез, через который птицы могут видеть, так что, на кого бы птица ни смотрела,

он не знает, что за ним следят.


Как только узнаю, что Джульет мертва и Камень мы не получим, кашель Финеаса по ночам начинает греметь в моих костях, проникая сквозь стены. Я беру все больше и больше работы, чтобы не слышать этого. Стараюсь не замечать кости, торчащие из рукавов, и какой желтой стала его кожа.

Но не перестаю искать Камень. Когда муж Джульет не отвечает на отправленные мной письма, решаю приехать сам. Стучу в дверь, дома никого нет. Кручусь около окон в поисках точки входа, пока не замечаю, что за мной наблюдает соседка из ближайшего дома. Ухожу с пустыми руками.

Конечно, Джульет могла все это разыграть и помешать мне, даже из могилы.

Возвращаюсь в свой домик в Шеффилде со странным предчувствием, жужжащим на коже. Надеваю перчатки. Щелкаю языком. Клетка с мышками шуршит в ответ.

Иду в самый темный угол подвала, где всегда держал одну мышку в пустой клетке: несчастливую, безымянную, выбранную наугад, чтобы испытывать лишь холод, голод и изоляцию за ее короткую жизнь. Теперь у нее местами нет шерсти, порвано ухо. Она уже достаточно понимает, чтобы начать дрожать, когда подхожу ближе.

Кидаю ей кусочек гниющего сельдерея и достаю инструменты. Проверяю журнал. Вытаскиваю Валу из дома и отношу ее в холодный подвал. Она устраивается за моим ухом. Подавляю слабое угрызение совести, которое ощущаю из-за ее тепла: она – всего лишь маленькая жертва ради большего блага.

– Прощай, милая. – Держу в руке мою вырезанную из дерева птичку, меняю иглу для шитья на шприц за два щелчка, наполняю его самой многообещающей формулой.

Делаю укол иглой и полностью опустошаю шприц.

То, что забираю из нее, меньше, чем наперсточек вязкой кружащейся жидкости.

Вала опадает в бесформенную кучку. Она сворачивается, неподвижно и долго лежит так на моей ладони. Едва вдыхает воздух в свои маленькие легкие. Подношу ее к клетке безымянной мышки, и, когда открываю дверцу, та дрожит и смотрит на Валу, словно она может быть едой.

Кладу Валу внутрь клетки. С любопытством смотрю на нее какое-то мгновение. Она – всего лишь горстка теплого меха. Я не глажу и не успокаиваю ее. Но ее тельце остается неподвижным недолго.

Через мгновение она начинает безудержно дрожать и трястись. Она останавливается, застывает, а потом издает высокий агонизирующий писк, начинает бегать кругами, биться о прутья клетки головой, словно пытается что-то выбить оттуда.

Я делаю записи в журнале.

Потом беру безымянную мышку крепкой хваткой, пока она извивается и пытается сбежать. Мышка с потрепанным телом и порванным ухом. И я делаю ей величайший подарок за всю ее короткую, несчастную жизнь.

Я ввожу ей содержимое пузырька, жидкость, которую забрал у Валы, прямо в кровь.


Сначала, когда мышка перестает трястись и пищать, я уверен, что убил ее. Как и всех остальных.

Но потом…

Предвкушение пробегает по моей коже без предупреждения. Делаю паузу. Еще раз смотрю на клетку.

Безымянная мышка поднимает голову, склонив ее с любопытством. Мышцы, всегда напряженные в ее голодающем теле, внезапно расслабляются.

Осторожно слежу за мышкой. Опускаю деревянную птичку и пустой пузырек на стойку. Через мгновение открываю клетку и протягиваю руку.

Безымянная мышка не колеблется. Она уверенно бежит по изгибу моего локтя, мимо плеча, к любимому месту под моим ухом.

Я начинаю гладить клочковатую шерсть мышки с величайшей осторожностью, пока не могу поклясться, что она почти урчит.

Глава36

Клиффтоны обычно прячут газету, но утром в среду я нахожу ее широко открытой на столе для завтрака.


«РУЗВЕЛЬТ ЛЕТИТ В СЕВЕРНУЮ АМЕРИКУ:

ДЕСЯТИДНЕВНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С ЧЕРЧИЛЛЕМ

ГОТОВЯТ ПОЛНОЕ РАЗРУШЕНИЕ ОСИ».


Возможно, это значит, что война почти кончилась.

В субботу лежу животом вниз на полу спальни и снова пишу папе, а мамина книга открыта рядом со мной. Наклоняюсь, чтобы записать новую строчку в свой блокнот. Теперь у меня несколько списков, строки об Исчезновениях и вариантах. Часть про жизнь Шекспира: свадьбу, близнецов, соавторов, смерть. Повторяющиеся темы в его работах, которые я позже рассмотрю на предмет ответов: амбиции и верность, травы и цветы, жадность, кровь, нарушение покоя трупов, игра слов, иллюзии против реальности.

Мой список с каждым днем становится все длиннее.

– Айла! – Уилл стучит в мою дверь.

Закрываю книги и выхожу из дома следом за ним.

Он сделал опору. Рама изготовлена из деревянных планок, на нее натянута проволочная сетка. Она густо покрыта чем-то, похожим на тряпки, куски ковров и вату лоскутных одеял. Смотрю, как он закрепляет кусок холста на передней части, проверяет упругость дерева, крепость болтов.

– Нравится? – спрашивает он.

Склоняюсь к установке и разглаживаю поверхность холста ладонью.

– Это именно то, чего я хотела, – говорю, стараясь не сиять. – Что я тебе должна?

Он открывает банку серой краски и говорит:

– Этого взгляда более чем достаточно. – Когда краснею, он смеется и дает мне кисточку.

– Папа однажды сделал для меня мишень, – говорю, – научил играть в дартс, когда я была еще маленькой. – Откидываю волосы с глаз и отворачиваюсь, как только чувствую неожиданные слезы, наворачивающиеся на глаза.

Прочищаю горло и опускаю кисточку в серую бездну банки.

– Письма уже давно не приходят.

Уилл проводит кисточкой по краю мишени, чтобы нарисовать последнюю линию.

– Может, письмо просто потерялось.

Я киваю, сосредоточиваясь на заполнении середины быстрыми, резкими взмахами кисточкой.

Уилл идет красить последний концентрический круг, я присоединяюсь, и мы красим, пока не встречаемся посередине. В какой-то момент наши руки почти соприкасаются, но в последнюю секунду мы расходимся, не задев друг друга.

– Ты бы… – он делает паузу, – разве не пришла бы телеграмма, если бы что-то случилось?

Я тоже об этом думала, сотни раз. Но если бы они знали, как нам сюда написать!

– Я уверен, что с ним все в порядке, – быстро говорит Уилл с не вполне убедительной улыбкой. Он показывает на цель, словно стараясь отвлечь мое внимание от грустных мыслей. – Хорошо поработала над центром. – Он поворачивает установку так, чтобы мокрая краска оказалась полностью на солнце. – Я также сделал треножник, чтобы поставить ее. Можешь попробовать, как только она высохнет.

Уилл направляется наверх сменить одежду, но я медлю, оставаясь на кухне, где Майлз доедает яичницу и болтает ногами под столом. Мы с Майлзом едва обменялись двумя словами после ссоры. Может, письмо пришло, а он специально его спрятал?

– От папы в последнее время не было писем, – спрашиваю, – о которых… ты забыл мне сказать?

– Нет. – Майлз перестает болтать ногами. – Уже давно. Ведь так?

– Давай сыграем в настольную игру, – говорю быстро. – Ты выбираешь.

– Хорошо, – соглашается он, и, хотя никто из нас не извинился, я знаю, что это означает конец ссоры. Майлз выбирает «Манкалу». Мы плюхаемся на пол в солнечной комнате и отсчитываем стеклянные зернышки в каждой лунке. Вскоре приходит Джордж и присоединяется к доктору Клиффтону в библиотеке. Вижу, что Майлз рассеян, потому что я выигрываю первую игру, но потом он приходит в себя и побеждает в двух следующих.

– Еще раз? – спрашиваю.

– Я вполне уверен, что уже выиграл, – говорит он.

– Еще одну, – настаиваю и начинаю выставлять камешки в ряд.

– Айла, – говорит Майлз, – если от папы не будет писем, что…

Потом он останавливается и дергается, как будто его ударили током.

Сначала я думаю, что мне показалось.

Звук отдаленный, словно просачивается сквозь воду. Мы с Майлзом смотрим друг на друга, потом вскакиваем на ноги, и один из нас опрокидывает доску для игры, разбрасывая камешки по плиткам пола как гальку.

Я первой добегаю до двери и распахиваю ее.

Музыка.

Она бьет по нам как волна меда.

Я узнаю ее тотчас: Серенада для струнного оркестра до мажор Чайковского, опус 48. Одно из любимых произведений родителей. Уши впитывают ноты, и внезапно мне словно снова семь лет, я сижу у ног отца. Он постоянно проигрывал запись тем летом, когда умерла моя бабушка Элеанор Каммингс. Я встретилась с ней только раз, насколько помню. Она была доброй, пахла крекерами и привезла мне куклу.

– Иногда мы можем помочь маме разбавить грусть и выплеснуть ее, – сказал папа. Я помню свои чувства, когда сидела у его ног, а он заново ставил иглу, потом брал пряди моих волос между пальцев и позволял им падать как соломе.

Я все это забыла, пока ноты не пробудили эти воспоминания и не дали им вылететь как птицам.

Мы с Майлзом бежим в коридор, чуть не сталкиваясь с Уиллом. Миссис Клиффтон присоединяется к нам у лестницы, и мы врываемся в библиотеку все вместе и смотрим на проигрыватель.

Доктор Клиффтон торжествующе кричит и привлекает к себе миссис Клиффтон. Она смеется и двигает в воздухе руками, словно может плавать сквозь ноты. Она сияет и целует его прямо в губы.

Майлз кидается к Джорджу и, не придумав ничего лучше, кулаком бьет его по руке. Уилл издает крик радости, я поворачиваюсь к нему, и он хватает меня и поднимает, празднуя победу. Я ощущаю тепло его рук на талии, искры на кончиках пальцев там, где они касаются его кожи.

– Как вы это сделали? – спрашивает он, опуская меня. Миллион маленьких пузырьков искрится у меня в животе.

– Это Джордж, – говорит доктор Клиффтон, кружа миссис Клиффтон и притягивая ее обратно к себе под крещендо музыки. Складки ее юбки разворачиваются как аккордеон. – Что составляет самую известную музыку, песни, которые вдохновляли поэтов и деятелей искусства с начала времен? – Доктор Клиффтон выглядит на многие годы моложе, чем вчера за ужином.

Музыка начинает шептать и исчезает. Но даже в тишине воздух вокруг нас словно изменился.

– Я дам подсказку, – говорит доктор Клиффтон. – Сбежала музыка: я проснулся или сплю?

Я даже не раздумываю:

– Это Китс, «Ода соловью».

«Китс, – думаю с острым уколом разочарования, – не Шекспир».

Но трудно ощущать что-то кроме радости, когда Джордж разжимает ладонь и показывает соловьиное перо, шелковистое и красновато-коричневое, – обещание музыки, теперь лежащее в его руке.

***

Мы празднуем событие почти час. Женевьева пританцовывает, входя в комнату со стаканами пунша и сэндвичами с яичным салатом. Потом все вместе сидим в библиотеке, пьем искристый пунш и музыку, словно это нектар.

Доктор Клиффтон делает несколько звонков, чтобы узнать, можно ли заказать большое количество соловьиных перьев.

– Да, соловьиных, – повторяет он, четко выговаривая и прижимая рот к телефонной трубке. Он колеблется. – Ларкин? Я бы предпочел работать с кем-то другим. Ничего подпольного. Все официально, пожалуйста.

Миссис Клиффтон поворачивается ко мне и Женевьеве.

– Нам нужно устроить вечеринку, – говорит она, сцепляя руки вместе. – Мы могли бы всех удивить. Проведем ее одновременно с Турниром побратимов, чтобы никто ничего не заподозрил.

Доктор Клиффтон закрывает трубку ладонью.

– Это даст нам время приготовить достаточно вариантов, чтобы люди могли их получить в тот же вечер, а не ждать.

Миссис Клиффтон находит блокнот и начинает составлять список.

Доктор Клиффтон и Женевьева проводят остаток дня, перемалывая оставшиеся перья, и в конце Джордж вознагражден двумя маленькими мешочками полуночного цвета, отделанными серебряными нитями.

– Ты знаешь, куда нам нужно пойти, не так ли? – спрашивает он меня. Мы надеваем пальто и выскальзываем за дверь.

– Скоро вернемся, – говорю я миссис Клиффтон.

– Возвратитесь домой до темноты, – просит она. Уилл не поднимает глаз.

Мы с Джорджем идем больше километра до дома Беас. Стучим в дверь, на которой висит венок из самшита с ленточками.

– Вы оба выглядите как кошки, проглотившие канарейку, – говорит Беас, глядя на нас, прищурившись, когда открывает дверь.

Джордж вытягивает руку. Мешочек сидит у него в ладони как яйцо малиновки в гнезде.

Ее рот широко открывается. Брови дрогнули от первых искорок надежды.

– Тш-ш-ш. – Он подносит палец к губам. – Не говори пока никому об этом ни слова. Но… у тебя рядом случайно нет скрипки?

Глаза Беас превращаются в звезды. Она приносит скрипку и ведет нас на улицу. Мы идем в глубину мягкой тишины леса и садимся на покрытые мхом камни рядом с ручьем. Беас закрывает глаза, когда Джордж посыпает ее скрипку только что растертыми вариантами.

А потом она подносит смычок к струнам и по памяти играет нам самую красивую мелодию, какую слышали мои уши.

Глава 37

16 декабря 1942 года

Птица: сойка

Обнаружив погибшего сородича, сойки собираются вместе и тревожно кричат.

Они не оставляют тела два дня, даже чтобы поесть. Вместо этого они сидят и несут вахту около умершего.


Прямо перед рассветом я убираю истерзанную мышку под воротник пальто и с помощью Бурь бегу по железнодорожным путям, пока не добираюсь до окраины Шеффилда. Когда солнце начинает подниматься, запрыгиваю в поезд и два часа еду домой.

– Я мог бы отправить Спокойствие на Рынок как новое начало для тревожных людей или наркоманов, – объясняю Финеасу позже тем утром. – Радость – чтобы справиться с разбитым сердцем. Храбрость – которую можно ввести как инъекцию в руку.

Мы сидим вместе на крыльце, едим яичницу. Я укутываю ноги Финеаса одеялом и кормлю мою замученную мышку кусочком сыра.

– И думаешь, что можешь проделать то же самое и с людьми?

Я сглатываю.

– Да. – Зубки мышки ухватили меня за палец достаточно сильно, чтобы показалась крошечная капелька крови. Я сжимаю пальцы вместе, чтобы остановить ее, в то время как Финеас поджимает свои серые губы.

– Ты жулик. Напоминаешь мне меня в молодости. – И он заливается лающим смехом, который переходит в приступ кашля. Его позвоночник глухо бьется о спинку стула. – Просто не забывай о Камне, – напоминает он мне. – Муж Джульет все так же не отвечает тебе?

Я качаю головой.

– Возможно, тебе нужно нанести еще один визит в Гарднер.

Я киваю, вертя в пальцах флакончик со Спокойствием Валы.

– Теперь, признаюсь, черед самой сложной части, – говорю. – Найти человека… на котором можно экспериментировать. – Это поворотный момент, острие ножа. Я думаю о мышиных телах, которые собрались грудами за месяцы моих провалившихся попыток.

Финеас делает кивок головой в сторону нашей угрюмой служанки в соседней комнате, которая отскребывает пятна с украденного серебра.

– Не думаю, что кто-то ее хватится, – говорит он, зажигая сигару.

Я встаю, отталкиваю тихий голосок в голове, который умоляет прислушаться к разуму и сдержаться. Я заталкиваю его подальше, пока не перестаю слышать.

– Лоретт! – зову, взяв хлороформ Ларкина из кабинета. – Можешь помочь мне кое с чем в подвале?

Глава 38

4 февраля 1943 года


Китс. Китс – для музыки.

А Фрейд – для зубов.

Комкаю список, который сделала об исчезнувших семи годах Шекспира, о том, что он искал что-то ценное, был болен или сбегал от наказания за незаконную охоту. Но не могу заставить себя совсем убрать мамину книгу. Мне нравятся страницы, покрытые моим и ее почерком, словно наши слова держатся за руки.

– Айла! – миссис Клиффтон зовет меня на кухню.

– Чаю? – спрашивает она.

Я киваю, потирая руки.

– Не вскипятишь воды нам, пожалуйста?

У Женевьевы выходной, но она оставила огромный горшок с тушеным мясом томиться на печи. Миссис Клиффтон подносит поварешку к губам, потом просматривает набор специй. Из ее пучка выглядывает цветущая ветка розмарина.

– Айла, как тебе Майлз в последнее время? – спрашивает она, пока я зажигаю огонь под чайником.

– Лучше, – отвечаю я. – Хотя трудно быть уверенной.

– Кажется, все успокоилось, – задумчиво соглашается миссис Клиффтон. – Знаешь, в чем было дело в школе? Он не хотел мне рассказывать.

Я ковыряю ноготь на большом пальце.

– Дело в маме, в том, что люди говорят о ней.

Миссис Клиффтон вздыхает.

– Так и думала. – Она ставит для нас две чашки. В окно я вижу, как Уилл исчезает в сарае в саду, а потом уходит вместе с инструментами. Мое старое любопытство загорается.

– Твоя мама не была идеальной, – говорит миссис Клиффтон, перебирая ряды чайных пакетиков, – но она сделала много чего хорошего здесь. – Ее пальцы смыкаются на белых нитках от двух пакетиков мятного чая. – Хочу, чтобы ты это знала.

– Думаю, вы единственный человек, который верит в это, – говорю. У меня в горле словно колючки застряли.

– Ты, наверное, никогда не знала, но это твоя мама свела меня с Малкольмом. – Миссис Клиффтон убирает чайник с плиты, когда он начинает свистеть. – Мы могли бы все равно оказаться вместе, но именно Джульет поняла, что у нас есть чувства друг к другу, и подтолкнула нас, чтобы это произошло. – Она улыбается. – Так что, думаю, без Джульет, вполне возможно, Уилл не появился бы на свет.

Я беру дымящуюся кружку из рук миссис Клиффтон. Колючки понемногу исчезают.

– И, полагаю, Малкольм тебе уже сказал? Твоя мама помогла создать первые варианты. Она нашла нам чертополох.

Я смотрю, как чай окрашивает воду.

Миссис Клиффтон снова помешивает в горшке. Ее волосы сияют, словно отражают сковородки, висящие радугой меди позади нее.

– Знаю, что некоторые считают ее Катализатором, – прямо говорю. – А вы?

Миссис Клиффтон не оборачивается. Она просто продолжает мешать, так долго, что я сомневаюсь, слышала ли она меня.

– Считаю, Джульет была одним из Катализаторов, – наконец говорит она. – Не думаю, что у этого слова всегда должно быть плохое значение.

Я молчу. Пар поднимается от кружки.

Когда миссис Клиффтон поворачивается ко мне, ее глаза сияют.

– Я рада, что ты приехала в Стерлинг, Айла. Очень легко очернить человека, который больше не живет и не дышит рядом с тобой. – Она лезет в карман и ставит на стол стеклянный шар с жемчужным Внутренним взором. – Не говори Малкольму, что я дала тебе его до Совершеннолетия. Но Джульет была мне дорогой, милой подругой. Она была хорошей матерью. – Миссис Клиффтон подталкивает ко мне Внутренний взор. – И я хочу, чтобы такой ты ее и помнила.

***

Я храню столько секретов.

Так много тайн между всеми нами в действительности: больших и маленьких, глупых и значительных, сплетающихся вместе в нечто, что, хочу верить, является страховочной сеткой. Но при другом освещении она кажется паутиной.

Каждый день скрываю от Уилла свои чувства.

Есть и другие секреты.

Самые большие пытаюсь прятать от самой себя.

Наблюдаю за Майлзом из окна второго этажа. Он во дворе за садом, пинает мячик, подкидывает невысоко на колене, а потом бежит за ним. Уилл тренировал его, и теперь у него получается лучше.

Хочу спросить его, чувствует ли он тоже иногда досаду на маму: за ложь, за то, что оставила нас, и думает ли он когда-нибудь, что папа мог бы сильнее сопротивляться мобилизации, чтобы остаться с нами.

Хочет ли он порой, чтобы я была другой, как хочу я видеть его другим, чтобы с ним было легче.

Чтобы было проще его любить.

Наблюдаю за ним долгое время. Потом выхожу через заднюю дверь, иду прямо к нему и обнимаю, не проронив ни слова.

– За что это? – спрашивает он.

«За то, что ты невыносимо, неизбежно мой», – хочу сказать ему. За то, что в тебе эхо мамы и папы, хотя их здесь и нет. За то, что знаешь, каково было иметь Джульет Куинн мамой и каково стало ее потерять.

Вместо этого пожимаю плечами.

– Прости за ссоры, – говорю. – Знаю, год был сложный. Я тоже по ней скучаю.

Он поджимает губы, моргает несколько раз, словно принимая какое-то решение.

– Айла, мне нужно кое-что тебе показать. – Выражение его лица решительное, но нижняя губа подрагивает от волнения. – Не злись.

Сердце подпрыгивает, когда он жестом приглашает меня следовать за ним, потому что вдруг догадываюсь, что он скажет.

Он ведет меня по дорожке сада к внешней стороне каменной стены. Солнце садится, начинает падать легкий снежок. Майлз становится на колени и сметает несколько хлопьев снега, собравшихся наверху, как хлебные крошки. Потом протягивает руку в перчатке в щель, которая образует маленькую полку, достаточно глубокую для того, чтобы хранить сухим то, что спрятано внутри.

Я закрываю глаза. У нас у всех тайны друг от друга.

– Думал, что я больше скучаю по ней. Ты не сильно это показываешь. – Он вздыхает. – И мне жаль, что я тогда это сказал. Потому что она тебя тоже любила.

И из скрытой в стене щели он достает его.

Мамино кольцо.

Глава 39

11 февраля 1943 года

Птица: большой серый сорокопут

Певчая птица, родственник обычной вороны.

Она кажется невинной. У нее нет когтей. Но не обманывайтесь.

Она изображает певчую птичку, чтобы подманить других поближе.

Потом она забивает жертву до смерти.

Оттаскивает к ближайшему колючему растению или проволочному забору и там накалывает.


В итоге создание Добродетелей оказывается похожим на работу с замками. Оно требует времени, практики и аккуратных поправок. У меня уже есть формула Валы. Мне только надо узнать правильную дозу для человека, чтобы раскрыть то, что внутри.

Как только доставляю Лоретт в Шеффилд, извлекаю из ее тела жидкость: ее мало в пузырьке, она коричневая, неприятная на вид и почти умещается на кончике моего пальца – но этого достаточно, чтобы сделать Лоретт практически бесполезной. Понимаю, что операция прошла успешно, когда она начинает напоминать мне Валу, какой она стала к концу. Она дрожит в углу, взгляд дикий и несфокусированный, что-то бубнит себе под нос и так трясется, что самая простая домашняя работа становится для нее невозможной.

Когда мы возвращаемся к Финеасу, она разбивает поднос о пол, а потом кричит до хрипоты. Я посылаю за ее сестрой.

– Может, это удар или какой-то приступ шизофрении? – предполагаю, когда сестра приходит забрать ее. Я даже ощущаю слабый проблеск сочувствия к Лоретт.

Потом звоню Виктору и сообщаю новость о том, что у меня есть первый пузырек со Спокойствием и он может испытать его.

– Есть ли кто-то, желающий протестировать его на себе? – спрашиваю, поднося пузырек к свету.

– Да, – отвечает Виктор, – я знаю человека, которому отчаянно требуется что-нибудь для помощи сыну, чей разум поглощен пристрастием к опиуму.

– У меня его совсем мало, – признаюсь, постукивая пальцем по пузырьку, – и, скорее всего, не наилучшего качества. Но для первого эксперимента этого достаточно, чтобы выявить дефекты.

Потом вешаю трубку и даю в газету объявление о поиске новой служанки.

Но нового кандидата для Добродетели я найду не так. Мне не нужна служанка. Мне необходим кто-то, чья жизнь прекрасна, в отличие от Лоретт или от меня.

Человек, чье Спокойствие действительно стоит кое-чего.


Дом Джульет причудлив, спрятался на тихой улочке, сосульки свисают с водосточных труб. Я стучу три раза, потом вламываюсь через окно на нижнем этаже, когда над головой гремит гром. Несмотря на все, что произошло между мной и Джульет, – хотя ее сад зарос и увял, – иду осторожно, пытаюсь не наступать на ее цветы. Видно, что когда-то, не так давно, за ними ухаживали с большой любовью.

Мои шаги эхом отдаются на лестнице, ступени которой сильно наклонены вправо. В спальнях на комодах тонкий слой пыли, словно здесь никто не живет.

В доме Джульет в каждой детали заметно ее прикосновение. Я пытаюсь не давать воли чувствам, когда вижу фигурки, которые она собирала, кровать, где она спала, одежду, что она носила, все еще яркую, но в более взрослом стиле, чем когда мы были подростками. Кажется невозможным, что ее время вышло, пока мое все еще длится. Роюсь в ее вещах, думая: «Куда покойница могла спрятать то, что было способно сохранить ей жизнь?»

Но Камня здесь нет.

И потому отыскиваю в сарае лопату и иду к центру города. Прохожу сквозь маленькие белые ворота кладбища. Петляю по проходам между могил под частым холодным дождем.

Все эти изгибы и повороты приводят меня сюда. Смотрю на имя, выгравированное на надгробии, едва заметное в дождь со снегом, и пытаюсь вызвать в себе некогда испытанный гнев, все еще кипящее чувство обиды. Но ощущаю только пустоту.

Как иронично, что тренировки Финеаса подготовили меня к этому.

Копаю землю собственной лопатой Джульет. Дождь помогает размягчить замерзшую землю, но я совсем промок к тому моменту, когда наконец открываю крышку гроба. Пытаюсь не смотреть на ее лицо. Что-то во мне не хочет этого.

Вместо этого мои глаза скользят к ее сложенным на груди рукам, белым как мрамор. Кольца с Камнем на безымянном пальце, на котором она всегда носила его, сейчас нет.

Иногда кажется, что вся моя жизнь была одной жестокой игрой. В те годы, когда мне было бы легко забрать Камень, я не знал, что он мне понадобится. А когда наконец его выследил и уже почти нашел, он снова исчез.

Я близок к тому, чтобы разразиться тем смехом, от которого можно спятить.

Потому что, конечно, мне бы уже стоило привыкнуть. То, что мне нужно, просто-напросто исчезает.

Закрываю крышку гроба и сам себе удивляюсь, когда на мгновение задерживаю руку на его дереве. Как будто еще осталось место для скорби по ней.

Вылезаю из могилы.

Закапываю ее и мои воспоминания, пока они все не похоронены снова глубоко под землей.

Когда двигаюсь, ощущаю в кармане сложенные карты Финеаса с отмеченными на них местами, которые помогли бы снять Проклятие. Именно то, что заставит наконец жителей побратимов полюбить меня и сделать Малкольма, Виктора и мои Добродетели бесполезными.

Но любовь не такова, как я ее представлял. Она всего лишь валюта, которую слишком легко потратить – и в результате все равно остаться ни с чем.

Я теряю Финеаса. Без Камня я уже его потерял.

Достаю карты, которые он дал мне. Я мог бы воспользоваться ими и стать героем. Но в действительности больше этого не хочу.

Смотрю на крестики отметок на каждом из побратимов и складываю карты. Холодная сырость пробирается вверх по моим штанинам.

Теперь хочу провернуть нож, чтобы побратимам стало еще больнее.

Глава 40

15 февраля 1943 года


Я почти забыла вес маминого кольца на своей шее. Ловлю себя на том, что постоянно протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, гладкого стекла под одеждой. Не снимаю его, даже когда моюсь. Говорю миссис Клиффтон, что нашла кольцо на дне школьной сумки, и на какое-то время это даже восстанавливает хрупкое равновесие между Майлзом и мной. Кроме того, что от папы нет вестей, все остальное снова выглядит почти нормальным.

Это чувство длится едва ли неделю.

После школы и тренировок по звездам присоединяюсь ко всем за ужином. Солнце только начинает садиться. Как только опускаюсь на стул, мамино кольцо выскальзывает из-под платья.

– Айла! – восклицает доктор Клиффтон и кладет салфетку на колени. – Ты нашла свое ожерелье!

Мои глаза метнулись к Майлзу. Он пристально смотрит на свою тарелку.

– Я обнаружила его в своей школьной сумке… – начинаю, но вижу, что лицо миссис Клиффтон бледнеет. – Миссис Клиффтон, – делаю паузу, – с вами все хорошо?

– Малкольм… – говорит она дрожащим голосом. Лицо у нее стало белое, как у призрака. – Я не слышу тебя.

– Что? – рука Уилла замирает на ложке. – Что ты имеешь в виду?

– Матильда! – говорит Малкольм, моргая. Он показывает на уши. – Я не слышу твоего голоса. Но… слышу других.

Уилл смотрит то на мать, то на отца.

– Вы не слышите друг друга?

– Не понимаю, – дыхание миссис Клиффтон учащается, ее лицо снова возвращает краску, когда она комом кладет салфетку на стол, – что это значит.

– Вы слышите меня? – спрашивает Уилл.

И они одновременно отвечают:

– Да.

– А меня? – спрашиваю я.

– И меня? – спрашивает Майлз.

Они оба кивают. Доктор Клиффтон все еще крепко сжимает серебряные приборы в руках.

Я слышу всех.

Потом миссис Клиффтон шепчет:

– Меня? – И доктор Клиффтон бледнеет и качает головой.

– А что насчет меня? – спрашивает он. Его голос раздается для меня громко, но глаза миссис Клиффтон наполняются слезами.

В библиотеке пронзительно звонит телефон, и доктор Клиффтон направляется к нему неверными шагами, в спешке приволакивая ногу. Мы торопливо следуем за ним. Майлз наступает мне на пятку.

– Алло. – Морщина на лбу доктора Клиффтона обозначается резче, пока он слушает говорящего. – Это произошло с Паркерами, – говорит он нам. – Они могут слышать всех, кроме друг друга. – Как только он кладет трубку, телефон звонит снова. Он опять поднимает трубку.

– И с Сильверманами, – подтверждает он. Доктор Клиффтон спешит к своему пальто и трости, но потом останавливается. Подходит к миссис Клиффтон и заключает ее в объятия. Она кладет голову ему на грудь, и он целует ее в лоб, затем поворачивает так, чтобы она видела его лицо. – Мы найдем ответ, – говорит он ей, и ее глаза наполняются слезами.

– Но только что произошло Исчезновение, – говорит она.

– Этого не может быть, – утверждает Уилл. – Еще не прошло семи лет. – В его голосе слышна неуверенность. – Правда, папа?

Телефон пронзительно звонит еще раз, и мы все подскакиваем. Миссис Клиффтон быстро снимает трубку.

– Оставайтесь здесь, – говорит доктор Клиффтон Уиллу, мне и Майлзу. Майлз стоит с широко раскрытыми глазами, прислонившись к дверному косяку.

– Ты куда? – спрашивает Уилл отца.

– Созову внеплановое собрание Совета, чтобы понять, что, черт возьми, происходит.

Потом доктор Клиффтон захлопывает дверь так сильно, что в окнах трясутся стекла.

***

Он возвращается домой только после завтрака на следующее утро.

Врывается через парадный вход с воспаленными, покрасневшими глазами. При виде его миссис Клиффтон сразу же опускает чашку с кофе и встает. Он целует ее в щеку, потом машет нам рукой, приглашая следовать за ним в библиотеку.

– Случилось что-то явно значительное, – говорит он, выдвигая доску для записей мелом. Он ищет по краю кусочек мела.

– Мужья и жены больше не слышат друг друга? – спрашивает Уилл.

– Это была наша первая теория, – доктор Клиффтон подталкивает очки вверх по переносице. Он выглядит усталым. – Она развивалась вчера ночью. Хотя явление коснулось большинства супругов, но все равно не всех. И потом мы узнали, что это произошло и с другими людьми, которые, казалось бы, никак не связаны.

Ради миссис Клиффтон он пишет быстро и методично.

– Из всех трех побратимов передают о неспособности слышать голос любимого человека.

Он вертит мел в руке и поворачивается к нам.

– Имеется в виду романтическая любовь, – поясняет он.

– Так это Исчезновение, – произносит Уилл в ужасе. Он тяжело садится, словно его кто-то толкнул.

– Да, – доктор Клиффтон кивает и откашливается, – кажется, что так.

– Но еще не прошло семи лет! – протестует Майлз, топая ногой на несправедливость всего этого. – Это против правил!

Доктор Клиффтон пишет своей жене.

– В городе переполох.

– Все это вызывает дополнительный хаос, – говорит он нам. – Миссис Дойл слышит мистера Дойла, но он ее не слышит. Мистер Стивенс не слышит миссис Дойл, но слышит свою жену. – Он проводит рукой по глазам и стонет.

– Уилл, – говорит миссис Клиффтон, – спроси своего отца, как мы будем общаться.

Уилл передает сообщение, а потом ответ отца:

– Читать по губам? Носить с собой везде блокнот? Можно научиться языку жестов. Мы придумаем систему, пока не найду вариант. – Хотя мистер Клиффтон выглядит вымотанным, он обещает: – Начну искать прямо сейчас, этим же утром.

Губы миссис Клиффтон поджимаются, а глаза наполняются слезами.

– Еще один? Еще один кролик, которого нужно поймать? – Она вертит обручальное кольцо на пальце. – Это никогда не кончится, не так ли? – бормочет она, и выражение ее лица вызывает во мне чувство падения, сходное с тем, когда оступаешься на лестнице.

– Я найду его, Матильда, – говорит доктор Клиффтон, хмурясь. Он берет ее за руки и держит их, словно привязывая ее, как будто иначе она может просто улететь. – Обещаю, – яростно говорит он, поднимая ее подбородок вверх к себе, – что не перестану стараться, пока не найду.

– Я тоже сделаю все возможное, чтобы помочь, – говорю.

– И я, – присоединяется Майлз.

– Я тоже, – клянется Уилл, сжимая челюсти.

Я крепко сцепляю руки на коленях и притворяюсь храброй для всех остальных. Но думаю, что если надежда покинула даже миссис Клиффтон, то теперь действительно есть причина бояться.

***

– Новое Исчезновение – полное дерьмо, – бормочет Джордж на следующее утро на лабораторном занятии Дигби. Он без энтузиазма наливает голубоватую жидкость в мерный стакан. Класс вокруг нас затих, ученики безмолвно сбились в кучу, работая над лабораторным заданием, или разговаривают такими приглушенными голосами, что они сливаются с шорохом карандашей по бумаге. Я сижу на своем стуле и смотрю, как в луче солнечного света сверкает пыль.

– Все происходит не просто так, – утверждает Джордж, обращаясь к Беас и ко мне. – Что-то изменилось и запустило это. – Он смотрит на нас, ожидая подтверждения.

– Может, вы нашли вариант Музыки слишком быстро, – сардонически шепчет Беас. Она рисует музыкальную ноту, чья основа – череп. – Или Проклятие решило, что мы еще недостаточно пострадали.

– Думаю, это возможно, – задумчиво говорит Джордж. – То есть это еще одно Исчезновение, связанное со слухом. Может, это должно быть каким-то предупреждением.

Джордж поворачивается, чтобы взять предметное стекло, и толкает локтем стакан. Тот медленно падает на пол и разбивается.

Одно бесконечное мгновение мы просто смотрим на него.

В комнате стало так тихо, что мы неожиданно слышим эхо шагов по коридору. Приближаясь, они становятся все громче и быстрее, потом дверь в лабораторный класс Дигби распахивается, и входит Чейз Питерсон.

– Мистер Питерсон, извините… – начинает Дигби, отворачиваясь от доски.

– Вы слышали? – говорит Чейз на одном дыхании. – Исчезновения коснулись четвертого города.

Внезапный порыв воздуха посылает стопку бумаг доктора Дигби на пол, раскидав их большими белыми плитками. Джордж медленно поднимается с места, где он на коленях собирал осколки стекла. Оно хрустит, как гравий, под его весом.

Голос доктора Дигби напряжен.

– Класс, все свободны.

***

– Почему? – спрашивает Джордж, хлопая рукой по столу для пикников. Его дыхание вырывается сердитыми облаками, руки уже краснеют и немеют от холода, но он слишком отвлечен или раздосадован, чтобы воспользоваться вариантами.

Его мама, разумеется, уже собрала все обрывки возможных новостей к тому времени, как он звонит ей.

– Она слышала, что Исчезновения добрались до Чарлтона, – передает он.

– Где это?

– Это город прямо за Шеффилдом.

– Сегодня? – спрашиваю.

– Вчера. Примерно в то же время, что и наше Исчезновение.

На сердце вдруг становится чуть легче при виде Уилла. Его руки засунуты в карманы. Он подходит к нашему столу и останавливается там, опираясь о него. Беас на полшага позади Уилла. Она опускается на скамейку рядом со мной.

– В Чарлтоне исчезли только голоса? – спрашиваю у Джорджа.

– Нет, – говорит он, – у них те же Исчезновения, что и у нас. Это ударило по ним в один миг.

– Это еще хуже, чем у нас, – говорит Беас, отрывая катышки с шерстяных перчаток. – Не наше постепенное падение. Просто в один день у тебя есть все, а на следующий… – Ее пальцы в перчатках дрожат.

– Я слышал, что Совет направляется в Чарлтон, чтобы кратко объяснить им то, что мы знаем.

– Они наверняка будут несколько расстроены тем, что мы не решили проблему за прошедшие тридцать пять лет, – бормочет Джордж.

– …и понять, есть ли у них уже какие-то идеи, которые могут помочь нам… – продолжает Уилл.

– И убедиться, что они будут молчать обо всем этом, конечно же, – говорит Беас.

– Твой отец едет? – спрашиваю у Уилла, и он кивает.

– Это, должно быть, заставляет Совет нервничать. Проклятие теперь почти похоже на вирус или инфекцию, – рассеянно говорит Джордж, – оттого что оно распространяется вот так, на таком расстоянии?

– Почему оно прыгнуло внезапно в новый город? – спрашивает Уилл. Он прищуривается и смотрит в сторону. – И почему нарушает цикл в семь лет?

– Это отклонение не должно бы происходить. Все до этого момента было так четко, – говорит Джордж. Он роется в своем рюкзаке в поисках блокнота по исследованию вариантов. – Думаете, это значит… что Исчезновения будут ускоряться?

Я сцепляю руки и тру их под столом. Мне Проклятие кажется скорее не инфекцией, а лисой, за которой охочусь. Каждый раз, когда думаю, что взяла след, оно уходит в сторону, и я снова теряю его.

Беас поеживается и передвигается ближе ко мне.

– Никогда не осознавала, что в этих семи годах было что-то утешительное, – говорит она. – Депрессивное – да, потому что мы знали, что это будет продолжаться…

Я пытаюсь отогнать сомнение и сосредоточиваюсь на словах Беас.

– Может появиться новая система, что-то новое, способное помочь нам решить эту проблему навсегда, – замечаю я, пытаясь говорить так, чтобы в голосе звучала надежда.

– Или, может, оно деформируется во что-то непредсказуемое, теперь без ритма или причины, – Беас пристально смотрит на что-то за мной, вдалеке, и шепчет: – Это будет самое ужасное.

Когда тем днем я выхожу с тренировки по звездам, впервые за три месяца Уилл не стоит и не ждет меня.

***

По всему городу одни и те же споры идут волнами: в коридорах школы и на собраниях Совета обсуждается, нужно ли проводить турнир. Дома Клиффтоны пишут друг другу записки за завтраком, гадая, стоит ли отменить их турнирную вечеринку.


«Может, нам теперь просто нужно объявить о нахождении варианта Музыки».

«Сегодня?»

«Люди хотели бы это услышать».

«Думаю, это приободрит их».


Я ухожу в школу до принятия решения.

– Клиффтоны могут отменить вечеринку, – говорю Джорджу и Беас.

– Хм-м-м, интересно, отменит ли Элиза свою. – Джордж открывает папку, и я замечаю адресованное ему приглашение.

Я замолкаю, а потом спрашиваю:

– У Элизы будет вечеринка?

Рот Джорджа приоткрывается, и он быстро пытается закрыть папку, но я выхватываю приглашение из нее раньше, чем он успевает это сделать.

Оно написано от руки.


Джорджу Макельрою

Вы приглашены на вечеринку Пэттон в честь победы после церемонии закрытия Турнира.


– Прости, мне не стоило ничего говорить, – замечает Джордж. – Я просто подумал, что если она пригласила меня, то пригласила всех, – он косится, – всю человеческую расу.

– Празднование победы? – Я фыркаю и отдаю ему приглашение. – Она поднимает уверенность до нового уровня, даже для нее.

– Так что просто победи, – устало говорит Беас, укладывая голову на вытянутую руку. – Она не может не пустить победителя Стерлинга на вечеринку в честь победы. – Она слегка толкает меня. – Знаешь, ты могла бы это сделать: победить всех, даже Марго Темплтон.

– Марго Темплтон? – спрашиваю. Так вот против кого я буду соревноваться. Имя кажется знакомым, но только когда Джордж стонет, я вспоминаю, почему. Та девочка, которая сердито смотрела на него в День Исчезновений, наследница состояния судовой компании Чарлтона из «Несчастья Макельроев».

– Я голосую за то, чтобы никто ничего не отменял, – говорит Беас, засовывая книги в сумку. – Вот что мы сделаем: будем жить дальше. Жизнь должна продолжаться. – Она многозначительно смотрит на меня. – По крайней мере, сегодняшний вечер они не отменят, – шепчет она. – Увидимся позже.

– Намного позже, – добавляет Джордж.

Еще одна Гонка Бурь, значит. Я киваю, пытаясь забыть обещание, данное доктору Клиффтону еще в октябре. Сердце поет при мысли о залитой лунным светом ночи в компании Уилла.

По крайней мере, туда Элиза не может помешать мне прийти.

Но Уилла снова нет, когда я выхожу из дверей спортивного зала. Если иду домой без него, дорога кажется длиннее и холоднее, чем обычно. «Может, его тренировки закончились либо рано, либо будут допоздна, – думаю я, – или он пошел в магазин содовой с Картером».

– Уилл дома? – спрашиваю Майлза, когда вхожу в двери, избавляясь от пальто.

Когда он отвечает, вижу полупережеванные кусочки сэндвича у него во рту.

– Он ушел какое-то время назад с коробкой инструментов.

Хм-м-м.

– Эй! Где ты был сегодня? – спрашиваю небрежно Уилла, когда он входит через парадную дверь час спустя. Я сижу на диване в библиотеке его отца с домашним заданием, где мы обычно делаем его вместе. Замечаю, что он без коробки с инструментами.

– А, особо нигде, – говорит он. – Просто надо было сделать кое-что.

Приподнимаю брови и громко перелистываю страницы учебника. Подчеркиваю запись в тетради. В животе покалывает, когда он садится рядом со мной, и я продолжаю ждать, когда он упомянет гонки, какой-нибудь знак или взгляд, записку, подкинутую мне, пока никто не смотрит. Но мы вместе занимаемся в библиотеке доктора Клиффтона, одни, и он все еще молчит. Мое возбуждение тускнеет, когда мы садимся за ужин. Может, он просто больше не будет участвовать в гонках, как и пообещал отцу.

Миссис Клиффтон принимает окончательное решение по поводу турнирной вечеринки за ужином из свиных отбивных, окруженных золотистыми ананасами.

– Мы решили провести ее, – объявляет она, опуская вилку. – И пригласим людей из Чарлтона тоже. Нам нужно собираться вместе в такие времена. – Она смотрит на доктора Клиффтона, и он согласно кивает. Всего за несколько дней они уже стали лучше читать по губам друг друга.

– Каждому нужно что-то яркое в такое безрадостное время, – говорит доктор Клиффтон, накладывая салат на тарелку.

– Согласитесь, что эти последние шесть месяцев точно были ужасны? – спрашивает миссис Клиффтон. И тут же ее лицо заливается краской. – Кроме того, конечно, что вы с Майлзом остановились у нас, Айла, я… я… не хотела, – говорит она, но мой желудок скручивается в узел, и ее слова висят в воздухе над нами весь остаток ужина. Как будто внимание всех притянуто к этому самому факту.

Как существенно хуже все стало в Стерлинге за то короткое время, что мы с Майлзом провели здесь.

Глава 41

Тем вечером я желаю всем хороших снов и закрываю дверь спальни, но вместо ночной рубашки натягиваю черный свитер и брюки. Трачу почти час на изучение фотографии Джин Тирни в журнале, пытаясь на ощупь уложить волосы такой же гламурной волной, как у нее. Потом сажусь на кровать с открытым сборником стихов на коленях, пытаясь не думать о том, что сказала миссис Клиффтон, и перечитывая одни и те же строки снова и снова.

Сразу после одиннадцати тридцати навостряю уши, заслышав звук шагов Уилла. Он, наверное, думает, что ведет себя тихо, но я слышу мягкий переступ его ног по ковру в коридоре. Закрываю книгу и встаю, и сердце тоже рвется вверх. Шаги останавливаются прямо за моей дверью, и я жду, когда он постучит.

Но потом, после томительного для меня ожидания, шаги снова раздаются дальше по коридору и затихают в единственном скрипе на лестнице. Требуется лишь легчайший шорох закрывающейся парадной двери, чтобы я наконец призналась самой себе, что он ушел. Без меня.

Я сижу долгое мгновение, сжав руки в кулаки на коленях.

Что сейчас произошло?

Потому ли это, что он неожиданно осознал, насколько все стало плохо, когда мы с Майлзом появились здесь? Или потому, что он устал, оттого что я повсюду таскаюсь за ним? Был ли он добр из жалости, а втайне считал меня обузой? С ужасом думаю: «Может, он хочет побыть один с Элизой, и я ему мешала бы».

Шишка на кончике правого уха горит, словно Диксон Фейервезер снова шепчет в него. Срываю с себя темную одежду и кидаю ее в шкаф. «Мне все равно», – сердито думаю, переодеваясь в ночную рубашку, проводя пальцами по волосам.

Прежде чем вернуться в тепло кровати, открываю окно и позволяю шторам волнами вылететь в ночь, как белый флаг капитуляции. Вернувшись домой, он увидит их и поймет: я знаю, что он не пригласил меня. Это по-детски, злобно и скорее наказание для меня, чем для него. К тому времени, когда он возвращается почти два часа спустя, я дрожу от холода.

Слышу, как он поднимается по дереву за моим окном и тихо стучит по раме, прежде чем забраться ко мне в комнату. Безмолвно закрывает окно за собой, затем поворачивается ко мне, его щеки горят от холода, а волосы мокрые и потемнели от пота. Он тяжело дышит, словно весь путь домой проделал бегом.

Я скрещиваю руки на груди:

– Повеселился? – многозначительно спрашиваю.

– Я не знал, что тебе требуется мое приглашение, – говорит он сухо. Он напряжен, стоит прямо. – Думал, это сделали Джордж или Беас.

Это словно нож в сердце.

– В прошлый раз я сказала тебе, что хочу пойти с тобой.

– А потом пообещала моему отцу, что не пойдешь.

– Как и ты, – отвечаю. Мои щеки полыхают.

– Мне жаль, – он отворачивается. – Просто становится сложнее, оттого что мы оба живем в одном доме и ты не отсюда. Мне бы хотелось, чтобы все было по-другому.

– Неужели? – сурово спрашиваю я. – А мне кажется, что у тебя и твоей семьи все неплохо.

– Ладно, Айла, – говорит он, сжав челюсти так, что я знаю: мне удалось уколоть его туда, куда хотела. Когда он уходит, беззвучно закрывая за собой дверь комнаты, чувствую себя так, словно и выиграла, и проиграла одновременно.

***

Весь следующий день у меня болят голова и сердце.

– Где ты была прошлой ночью? – спрашивает Беас на лабораторном занятии. – Я тебя искала.

– Чувствовала себя неважно, – бормочу и весь остаток дня практически молчу.

После тренировок с миссис Перси я даже не жду Уилла. Когда выхожу, на улице так холодно, что перехватывает дыхание, а облака над головой прорезает солнечный свет. Вспоминаю, что миссис Клиффтон сказала о разных типах Катализаторов. Чувствую округлость Внутреннего взора в своем кармане и острый угол книги Шекспира, выпирающий через ткань сумки. Думаю о том, как однажды мы сможем вернуться домой и оставить это несчастное место позади.

Иду с опущенной головой, пока не поворачиваю на длинную тропинку, которая вскоре превращается в грязь. Ранний мартовский снег лежит между рядами кукурузы, белый и собранный граблями в аккуратные полосы.

Дом мамы появляется раньше, чем осенью, его тусклый серый силуэт проступает из рощи голых деревьев. Я готовлюсь увидеть волну оскорблений на гниющих досках. Но тени падают так, что какое-то время их не видно.

Подхожу ближе, тяжелая от книг сумка бьет меня по ноге с такой силой, что оставит синяк. Деревья шумят как летний дождь. Останавливаюсь и прислушиваюсь. Моргаю, снова моргаю, когда смотрю на дом.

Это не было игрой теней. Просто слов там больше нет.

Краска дома снова стала одним гладким серым слоем.

Сердце открывается как ставни.

Снег убрали с земли. Слово «Катализатор», когда-то написанное повсюду на земле, стерто. Клумбы отмечены низеньким ограждением. Рваные края досок стали гладкими. Даже водопад из кирпичей трубы собран и переделан в красивую завершенную скамейку. Мамин дом больше не выглядит оскверненным и проклятым. Он похож на памятник.

Кто это сделал?

Сажусь на кирпичную скамейку и тяжело опускаю сумку на землю, а лицо горит от воспоминаний о том, как все это время Уилл ускользал из дома с коробкой инструментов.

Не понимаю его. То мне кажется, он флиртует со мной, а потом думаю, что относится ко мне как к парии. Он приглашает Элизу на бал, но иногда словно ревнует меня к Джорджу.

А теперь это.

Я уверена, что стала ему небезразлична. Только не знаю, в каком смысле.

Осматриваю территорию и думаю, какие цветы посадить здесь в маленьких клумбах, какие семена глубоко закопаю в землю Стерлинга, чтобы они расцвели независимо от того, увижу ли это или нет. Достаю из сумки маминого Шекспира. Думаю, ей бы понравилась кальмия широколистная. Рассеянно провожу пальцами по написанному ею имени. Та записка, что я нашла в первый день в поезде.

Стивен, я всегда буду любить тебя.

Там, в возрожденных тенях ее дома, у меня появляется внезапная мысль. Открываю сумку и достаю флакон с Внутренним взором, который дала мне миссис Клиффтон. Набираю чуть-чуть на пальцы и прикасаюсь к векам.

«Стивен», – думаю.

Череда воспоминаний бурлит передо мной, коротких и чистых, как капельки воды, проливающиеся на мои веки и оставляющие круги. В одном из них мне девять, стою с молодой мамой, она смотрит на свое отражение в треснутом зеркале туалетного столика, нанося на щеки румяна, зовет «Стивен», а потом исправляется и кличет Майлза. Позже она в саду, у нее длинные спутанные волосы, усталые от бессонницы глаза, и она бегает за моим братом-малышом. Всего только пять таких памятных эпизодов, в которых она зовет Майлза чужим именем. И последнее воспоминание: она стоит у раковины, еле слышно разговаривая сама с собой, пока моет тарелки и наблюдает за кроваво-красным кардиналом за окном.

Я не приближаюсь к разгадке, кто такой Стивен. Но мне почти все равно.

Потому что могу видеть ее.

От сильного холода пальцы теряют чувствительность, но, когда образы тают в темноте, наношу еще чуточку Внутреннего взора на веки. «Лягушки и рыба», – думаю и возвращаю себя в наш сад. Мама смеется пасмурным утром, кольцо блестит у нее на пальце, а кожа светится как созревший персик. Хочу остаться и видеть ее такой, пытаюсь удержать это воспоминание, пока слезы не смывают Внутренний взор.

Вытираю глаза, ветер шелестит страницами книги, все еще открытой на моих коленях, останавливаясь на том стихотворении, которое мы обе отметили. Продолжала ли она делать эти пометки и после того, как покинула Стерлинг? Оставалась ли бодрствовать до поздней ночи, обводя эти абзацы, когда тайна все еще преследовала ее, как и вина, и мысли, почему она одна-единственная освободилась?


Чем глубже любим мы, тем чаще страсть таю,

И крепнет с каждым днем привязанность немая;

Но людям прокричать, что нежит грудь твою,

Способна только чернь холодная, слепая.

Лишь на заре любви я звал тебя порой

К душистым цветникам весенних песнопений,

В томительной ночи, насыщенной грозой,

Все реже говорит любви призывный гений.

Так падает напев средь знойной темноты

У любящей леса, грустящей Филомелы,

Когда гудят в роях бессонные кусты

И всюду аромат свои вонзает стрелы.

…Да, как она молчит, – молчать хочу и я,

Боясь, что досадит тебе любовь моя[7].


Высовываю руки из тепла рукавов, где я их прятала от холода. Сердце слегка поднимается вместе с кучкой засохших листьев у ног. Они кружатся и взлетают, а ветер дает им новую жизнь. Потому что внезапно вижу то, что пропустила. Самое важное из всего этого.

«Филомела», – думаю. Конечно.

 ***

Бегу прямо к дому Беас и нажимаю на дверной звонок. Увидев меня, миссис Фогг кривится, но все же зовет:

– Беатрис, пришла та Айла Куинн из школы.

Беас отводит меня в свою комнату, заваленную открытками, конвертами от грампластинок, заколками и стеклянными коробками, а на стене висит постер с изображением женщины в корсете, играющей на скрипке. Ее книжная полка полна сборников поэзии, футляр от скрипки стоит в углу рядом с коллекцией смычков. Мы садимся на кровать, и я прячу замерзшие пальцы ног под одеяло.

– Филомела, – говорю Беас, открывая мамину книгу на коленях. – В поэме Шекспир написал о затихших песнях и музыке. Не понимаешь? Филомела! На латинском это соловей!

Вдруг у меня стучит в ушах. Моя теория всегда была только догадкой, но теперь у нее есть основание из чего-то большего. Вспышка чистой, возрожденной веры.

Она вскрикивает и сцепляет руки.

– Я так и знала. Была уверена, что ты напала на след!

Она достает две бутылки кока-колы, спрятанные под кроватью. Они шипят, когда мы их открываем и чокаемся.

Своим хрипловатым голосом она говорит:

– Так теперь тебе остается найти остальные. О! – она хлопает в ладоши. – Позволь мне помочь!

Я чокаюсь с ней содовой.

– За нас, Беас. Давай разделять и властвовать.


В четверг на уроке, когда Дигби отворачивается, она передает мне записку.


ВАРИАНТЫ ПОКРЫВАЛА:

Следы дождя с лица мне осушая[8].


В пятницу передаю ей свою записку.


гипноз

Врач: Видите, ее глаза открыты.

Дама: Да, но ее зрение закрыто.

«Макбет»


Ее глаза расширяются, и она поднимает большие пальцы вверх.

– Завтра принеси все, что смогла найти, – говорю.

– О чем вы обе там шепчетесь? – спрашивает Джордж, отрывая взгляд от микроскопа.

– О мальчиках, – отвечаю.

– О Марго Темплтон, – говорит Беас одновременно со мной и показывает ему язык.

В субботу утром, когда раздается звонок Беас, я добегаю до двери раньше Женевьевы.

– Начнем сначала, – говорю, отводя ее в мою комнату. – Тебе нужна одна из них.

Мы усаживаемся на пол, окруженные книгами, бумагой и ручками, и я даю ей одно из творений Женевьевы, посыпанное корицей и сахаром.

– Грязевая бомба.

Взамен она отдает свой блокнот.

– Вот все, что я нашла в сонетах.

Беру ее список и начинаю сравнивать со своим.

– А ты? – спрашивает она, кусая пончик, покрытый корицей и сахаром.

Тепло и надежда напитывают меня с каждой строкой ее находок, которые я добавляю к своему списку.

– Я искала две вещи, на которых споткнулась раньше, – говорю ей.

– Правильно. Зуб Фрейда. Ты знала, что есть что-то о змеином зубе в абзаце о снах в «Макбете»? – спрашивает она. Беас закрывает глаза и откусывает еще кусочек. – И знаешь, что я украду Женевьеву из-за вот этих вкусностей?

– Я нашла кое-что лучше для снов и зубов в «Ромео и Джульетте», – говорю.


В таком-то вот параде, по ночам,

Царица Мэб в мозгу влюбленных мчится, —

Любовные тогда им снятся сны;

Иль скачет по коленям царедворцев —

И грезятся им низкие поклоны;

Иль у судьи по пальцам – и ему

Приснятся взятки; иль по губкам дам —

И грезятся тогда им поцелуи[9].


Здесь описывается фея-повитуха, которая ездит в карете из лесного ореха, – говорю я.

– Зубная фея? – улыбается Беас.

– И помнишь, когда доктор Клиффтон сказал, что «затяни звезды облаками» было чересчур притянуто мной для Исчезновений звезд?

– Потому что мы все еще могли видеть луну.

Киваю и показываю свой список, где я это вычеркнула. Вместо этого пишу с триумфом.


Звезды, спрячьте ваши огни.

«Макбет»


Потом кидаю свою ручку на покрывало, а Беас просматривает страницу за страницей мои записи, и ее глаза становятся огромными. Мой пульс начинает учащаться.

– Они здесь, – говорит она, – они все здесь.


ИСЧЕЗНОВЕНИЯ:

запахи

Ты лишишься своего прежнего запаха.

«Как вам это понравится».


Глаза без чувства,

Чувство без зрения,

Уши без рук или глаз,

Нюх без всего.

«Гамлет»


отражения

Глаз себя увидеть может,

Лишь отразившись в чем-нибудь другом[10].

«Юлий Цезарь»


Два зеркала, в которых

Она видела себя тысячу раз,

Больше ничего не отражают.

«Венера и Адонис»

сны

Не может даже сниться.

«Все хорошо, что хорошо кончается»


цвета

Бирон:

Под дождь не выйдут ваши дамы из опаски,

Что смоет он с их лиц все краски.

«Бесплодные усилия любви»


звезды

Затяни звезды облаками.

«Сон в летнюю ночь»


Звезды, спрячьте ваши огни.

«Макбет»


музыка

Попросите музыку затихнуть.

«Генрих VIII»


ВАРИАНТЫ:

сон

О, вижу я, что у тебя была

Царица Мэб, волшебниц повитуха.

Она совсем малютка: вся она

Не более агатового камня

(зубная фея?)

У старшины на пальце; разъезжает

На атомах, запряженных гуськом,

В своем возке воздушном, по носам

Людей, что спят[11].

«Ромео и Джульетта»

угольки

И твоя кровь станет теплой, когда тебе будет холодно.

«Сонет 2»


аромат

У меня нос заложен, душа моя, ничего не чувствую; так тяжело!

Приложите к сердцу припарку из Carduus benedictus (священный чертополох?) – превосходное средство от стеснения в груди.[12]

«Много шума из ничего»


мерцания

Не все, что сияет, золото.

«Венецианский купец»


гипноз

Врач: Видите, ее глаза открыты.

Дама: Да, но ее зрение закрыто.

«Макбет»


зеркало

Когда слова мои еще имеют

Какой-нибудь вес в Англии, вели

Мне зеркало тотчас же принести:

Хочу взглянуть – какое у меня

Лицо теперь, утративши свой титул

Величества[13].

«Жизнь и смерть Ричарда II»

Когда луна свой образ серебристый

На лоне вод зеркальных отразит.

«Сон в летнюю ночь»


внутренний взор

Вот розмарин – он для памяти.

«Гамлет»


Натру глаза его цветком[14].

«Сон в летнюю ночь»


ночное зрение

Я вижу лучше, закрывая очи:

В теченье дня их пошлости слепят.

Когда же сплю, во сне, средь мрака ночи,

В тьму на тебя, блестя, они глядят.

И ты тогда, чья тени тень сияет,

Как можешь быть сравнен с сияньем дня,

Когда твой свет светлее дня блистает,

И тень слепит закрытые глаза?[15]

«Сонет 43»


соловей

Нет музыки в соловье.

«Два веронца»


Не жаворонок это, а соловей

твой робкий слух встревожил[16].

«Ромео и Джульетта»


Филомела в «Сонете 102»


бури

От шпор моих и ветер не уйдет,

Когда б я на спине его мог мчаться.[17]

«Сонет 51»


Как молния среди глубокой ночи,

Она быстра – блеснет и озарит

Пред взорами и небеса, и землю[18].

«Сон в летнюю ночь»


покрывало

Слезы дождя с лица мне осушая[19].

«Сонет 34»


– Черт побери, Айла, – выдыхает Беас, в конце концов выпуская листы из рук. Она прикрывает широко открытый рот. – Ты это сделала.

– Это моя мама, – говорю тихо. – Я только собрала крохи, которые она оставила, и продолжила работу.

– Так что это значит? – спрашивает она, и ее голос становится выше. – Айла, что это значит?

– Это значит, – говорю, сглатывая, – что побратимы живут в Проклятии, взятом полностью со страниц Шекспира.

– Ты понимаешь, что за десятилетия никто так близко не подбирался к разгадке? – Беас вспрыгивает на ноги. – Пойдем, расскажем Клиффтонам! Давай сообщим всем!

– Подожди! – говорю и хватаю ее за руку. Борюсь с собственным желанием слететь по ступеням вниз и победно постучать в дверь библиотеки доктора Клиффтона. – Мы все еще не знаем, почему семь лет имеют значение или почему это происходит здесь, именно в этот период времени. Не думаю, что нам нужно рассказывать об этом кому-либо до тех пор, пока не ответим на эти вопросы.

Я не упоминаю другого момента, который продолжает преследовать мое подсознание: почему мама стала единственным исключением?

Беас немного надувает губки, но потом хватает меня за руку, и мы обе визжим и прыгаем. Потому что сегодняшний день – отметка, говорящая об изменениях, о том, что мы повернули за угол. Мы обе это чувствуем: что-то большое, новое.

– Хорошо, – соглашается Беас, – пока никому не расскажем. Немного поработаем над твоей маленькой теорией, пока она не станет достаточно сильной, чтобы загореться сама по себе.

– Именно так, – говорю, складывая и убирая список.

И потом будем смотреть, как она полыхает.

Глава 42

20 февраля 1943 года

Птица: альбатрос

Альбатросы образуют пары на всю жизнь,

и все же за свою жизнь альбатрос пролетает миллионы километров в одиночестве.


Ларкин хорошо сделал свою работу. Шумиха вокруг Добродетелей разносится по тайным трубам подпольного мира. В общем это просто слухи. Виктор хочет, чтобы этот шум достиг высшей точки, перед тем как мы продадим на аукционе Добродетели за бо́льшую цену, чем кто-либо из нас мог себе представить.

Но прежде всего нам нужно создать их запас.

Все это время я считал, что Гарольд забрал детей в какое-то путешествие, верил, что, хотя дом тихий, но все вещи остались внутри, они обязаны вернуться с Камнем. Он должен быть у одного из них, и если бы я пытался угадать, то сделал бы ставку на девочку. Потому что история всегда повторяется.

Но кажется, словно они сами исчезли. Пыль тревожу только я. Мои ботинки оставляют следы на дереве, которые мне нужно потом убрать. Внутри этого пустого дома, окруженный улыбающимися лицами с их фотографий, я чувствую, что схожу с ума, будто попал в семью привидений.

Вижу, что соседка Куиннов подозревает меня в чем-то, как только стучу в дверь. Что-то во мне всегда настораживает людей.

Она слегка приоткрывает дверь и смотрит на меня, сузив глаза, ее волосы растрепаны, а щеки чересчур нарумянены. «Рейд» – написано на почтовом ящике.

Изображаю улыбку:

– Миссис Рейд? – говорю.

– Кто вы? – спрашивает она. – Я видела, как вы ходите вокруг. Что вам нужно от соседнего дома?

– Мы с Джульет выросли вместе, – объясняю.

– Я не видела вас на похоронах, – говорит она, поджав губы.

Старый вкус гниения наполняет рот, и я прочищаю горло.

– Мы… не общались до недавнего времени.

Я не убедил ее. Мое терпение на исходе.

– Мне нужно связаться с ее семьей. Если бы вы могли сказать мне, где их найти… – Я делаю шаг вперед.

– Не знаю, где они, – отрезает она и закрывает дверь перед моим носом.

Слышу щелчок замка – простого, такие я взламывал сотни раз до этого. Я почти уверен, что она лжет, и раздумываю, не ворваться ли к ней и не накачать ли хлороформом, который находится в моем кармане. Я мог бы отвезти ее в один из городов-побратимов и собрать новую Добродетель, посмотреть, сколько Виктор сможет за нее получить.

Вместо этого отворачиваюсь с усталым вздохом. Слишком много усилий для такой ворчливой старой кошелки. Мне нужен кто-то юный, тот, который ближе к детству, когда жизнь легка, беззаботна и радостна. По крайней мере, такой она должна быть.

Еще раз смотрю на окно Айлы.

Поднимаю воротник пальто, чтобы спрятать лицо, и возвращаюсь к железнодорожной станции. В голове плещутся мысли о Джульет, и я не могу вспоминать несколько ярких мгновений моей юности без того, чтобы не думать о единственном человеке, подарившем их мне: девочке, в которую я влюбился, когда мне было всего десять лет, – в нее и больше ни в кого и никогда.

Матильда.

Лучшая подруга Джульет.

Моя маленькая рыжая птичка.

Я пригибаю голову на ветру и чувствую, как снова возвращается легкая хромота, когда начинаю идти быстрее.

Даже сейчас я все еще люблю ее. С той самой бесконечной зимы, когда мне было десять лет и моя приемная мать Элеанор не выпускала меня на улицу. Я сидел весь день у окна, хотя от жара огня запотевали стекла. Мир за ними начинал казаться всего лишь размытой фотографией.

Но потом однажды Джульет и Матильда заскочили через парадную дверь, а я не повернулся, чтобы посмотреть, как они стряхивают снег с волос. Их щеки раскраснелись там, где кожа встретилась с морозом, и они обе были так полны жизни. Я продолжал рассматривать свою энциклопедию о птицах и подпрыгнул, когда Матильда подошла ко мне сзади.

– Тебе нравится наблюдать за птицами? – спросила она вежливо. – Джульет сказала, что ты следишь за ними из окна.

На мгновение я утратил дар речи.

– Да, – наконец сказал я. – Но зимой их часто не увидишь.

– Какая твоя любимая?

– Матильда! – спустился к нам голос Джульет, она была уже на полпути вверх по лестнице.

– Иду! – крикнула Матильда в ответ.

Но вместо этого выжидающе повернулась ко мне.

Я заикался, листал страницы, пока не нашел ту, на которую больше всего любил смотреть. Яркие краски нарисованной птички. Я показал ее Матильде, стесняясь, словно птичка была частью меня.

Она долго изучала изображение, рыжие волосы падали ей на глаза, пока она их не откинула.

– Матильда! – снова позвала Джульет.

Но она осталась рядом со мной. Кончиком пальца начертала контур птицы в тумане окна.

– Пока не придет весна, – прошептала она, и ее прикосновение оставалось на стекле еще долго после того, как растаял лед.

Глава 43

Прежде чем уйти, Беас осыпает меня Угольками, и я направляюсь на улицу, чтобы снять брезент с моей мишени и распаковать звезды. Сердце поет от радости нашего открытия, и мне приятно, что за последние шесть месяцев мне стало удобно держать звезды в руках. Я натренировала мышцы так, что бросок звезды за кончик больше не требует столько напряжения. Практикую упражнение снова и снова, с большего расстояния, пока звезды раз за разом не попадают в центр цели, день не меркнет, а тело не начинает болеть.

Майлз и миссис Клиффтон возвращаются из города только после ужина. Я уже переодеваюсь для сна, когда Майлз стучит в дверь.

– Айла, – говорит он, – пришло письмо.

Распахиваю дверь и как только вижу почерк папы, глаза наполняются слезами.

Вскрываю конверт. Интересно, как выглядел папа, когда писал письмо. Выросла ли у него жесткая борода теперь, когда никто не протестует, заявляя, что она колется.

За весь нынешний день письмо – лучшая новость.

Майлз прислоняется к косяку двери, пока я убираю письмо в конверт.

– Все еще ворчишь? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю, – никогда не чувствовала себя лучше.

– Ну, ты это делала. Была ужасной занудой всю неделю.

– Забавно, как быстро все может измениться, – бормочу, снова пробегая кончиками пальцев по письму.

Брат садится на кровать.

– Ты злилась потому, что все говорили, что мы приехали и произошло дополнительное Исчезновение?

Я поднимаю бровь.

– Кто все?

Его глаза светятся.

– Все дети в школе. Но начал это Уолт.

– Брат Элизы? – хмыкаю. Прищурившись, смотрю на Майлза, внезапно замечая его подпрыгивающее колено. – Почему ты сейчас на взводе?

– Потому что у меня для тебя кое-что есть. Это должно тебя подбодрить. – Он спрыгивает с моей кровати и роется в кармане. – Я взял это сегодня в городе.

Он протягивает мне маленькую белую сложенную бумажку. Уголки его губ подергиваются.

– Что это? – спрашиваю. – Телеграмма?

Он кивает.

– От миссис Пэттон – Элизе и Уолту.

– Майлз! – Я роняю ее, как будто она обожгла пальцы. – Ты не имеешь права брать чужую почту. Это противозаконно!

– Не прочтешь ее? – спрашивает он с широко открытыми глазами, полными неверия.

Я не отвечаю. Телеграмма упала мне на колени, от нее исходит жар, словно от тлеющего угля.

– Хорошо. Я все равно скажу тебе, что там. – Он забирает листок. – Не смогу попасть на Турнир из-за важного аукциона. Точка. Отложите вечеринку и извинитесь за меня. Точка. Отправляю подарки, чтобы компенсировать это злополучное опоздание. Точка.

У меня в животе что-то сворачивается, будто я выпила прокисшее молоко.

Майлзу становится не по себе от моего молчания.

– Все вышло легко, – говорит он. – Я забрал ее, когда мы были на телеграфе и никто не смотрел. – Он изучает мое лицо в поисках реакции. – Так им и надо, – тихо добавляет он. – Я видел, как она вела себя с тобой на Ярмарке урожая. Пусть Элиза и Уолт почувствуют, каково это, когда они не могут объяснить все поступки своей мамы.

Нахмурившись, беру телеграмму. Кончиками пальцев ощущаю острые уголки. Понятно, что правильней всего было бы доставить ее Элизе, как и предполагалось. Знаю это. Но я правда, правда не хочу. Как могу отнести им телеграмму, не признавшись в том, что сделал Майлз?

Если кто-либо узнает, что он украл телеграмму у Пэттонов, возникнут последствия. Это способно запятнать репутацию Клиффтонов. Из-за этого Майлза могут выкинуть из школы. И тогда куда мы потом пойдем?

Не говоря уже о том, что мне пришлось бы унижаться перед Элизой.

Чувствую, что Майлз смотрит на меня. А мне отчасти хочется его убить.

Ладно, по крайней мере, он взял только телеграмму, рассуждаю мрачно, а не обещанные миссис Пэттон подарки.

– Думаю, никому не нужно знать, – медленно говорю. – Может, телеграмма просто потерялась или не пришла. – Разрываю ее на мелкие нечитаемые кусочки, прежде чем смогу передумать. – Я не скажу, если сам не проговоришься, – обещаю я.

Он награждает меня кривоватой улыбкой: редким знаком его доверия.

– И, Майлз, – предупреждаю, – если когда-либо еще что-то украдешь, я оторву твои руки прямо от тела.

– Хорошо, Айла, – ворчит он. – Я просто пытался тебя развеселить. – Он находит что-то еще в глубине своего кармана и кидает мне. Мешочек вариантов Сна. – За то, что не наябедничаешь на меня. Пусть твои сны будут полны звезд, а не теней, – говорит он и уходит.

Я вздыхаю и падаю обратно на кровать, неуверенность расползается во мне как капля краски в воде. Думаю, мне просто нужно рассматривать эту ситуацию как выбор стороны между Элизой и Майлзом. Так что, конечно, я права, выбирая Майлза. Он – моя плоть и кровь, и защищать его – моя обязанность. Вот как ты должен вести себя с семьей.

Но слабый голосок внутри не дает мне покоя: «Даже если они сделали что-то неправильное?»

Я отмахиваюсь от этого голоса и обращаюсь к другому подарку Майлза.

***

Я знаю, как работают сны. Они, как азартная игра, создают самые милые видения или мрачнейшие кошмары, заставляя меня столкнуться с глубокими страхами, о существовании которых знаю только я. Интересно, можно ли их контролировать так, как обстоит с Внутренним взором?

Запускаю руку в мешочек, посыпаю себя вариантами и закрываю глаза, пытаясь подсказать мозгу правильное направление.

Хотя это и больно, позволяю себе представить ту ночь гонки Бурь, прогулки наедине с Уиллом в прохладной темноте, как он лениво растянулся на траве и смотрел, пока я кидала звезды в сделанную им мишень. Мое сердцебиение замедляется. Я засыпаю.

Когда открываю глаза, совсем не вижу Уилла. Я одна в школьном спортивном зале. Солнечные лучи, яркие и теплые, льются сквозь высокие окна. Смотрю вниз и ощущаю в своей руке меч.

Как только вижу Элизу, которая быстрым шагом идет по залу, понимаю, что мой мозг предал меня.

На ней мое красное пальто, а на мне – ее костюм с Ярмарки урожая. Дотрагиваюсь до бусинок, сверкающих капельками дождя на пальцах, и чувствую себя обнаженной.

Элиза вдруг опускает на лицо защитную маску и бежит на меня с рапирой. Я пытаюсь опустить свою маску и с ужасом понимаю, что у меня ее нет. Инстинктивно поднимаю свой меч. Но он не такой легкий, как рапира. Это настоящий меч, тяжелый и острый как бритва.

Мне сложно даже поднять его и удержать равновесие, когда пытаюсь защитить себя. Но Элиза продолжает наступать, кончик ее рапиры колет меня снова и снова, пока я не оказываюсь прижатой к стене. Тогда я вижу свой шанс: одно незащищенное место на шее Элизы.

Я поднимаю меч, чтобы ударить. Колеблюсь.

И тут сон исчезает. Элиза уходит.

Мгновение темноты. Возможно, проходит минута, может быть, час. А потом темнота рассеивается, и я вижу цветы.

Их сотни, ярких и красивых, как я и помню, когда отец их среза́л и расставлял в вазах вокруг маминой кровати. В течение последних недель он проделывал это каждое утро, освежая поникшие или увядшие стебли. Папа начал приносить сад к маме, когда она сама уже не могла в него выйти.

Мамина комната темновата, и меня влечет к цветам. Я выбираю ближайшую вазу. Вдыхаю аромат белых шапок гортензии. Мозг не забыл этого запаха, я упиваюсь им.

Но это скорее не сон, а воспоминание. Я помню эту сцену. То был последний раз, когда я видела маму живой. Вот он, дождь, барабанящий по окну. Лицо у мамы худое и уставшее, глаза кажутся слишком большими, ее маленькое тело едва оставляет вмятину на подушке. Но даже тогда я вижу ее боевой дух, который все еще горит. Во сне голос мамы звучит приглушенно и искаженно. Все разом возвращается: то, что я хотела сказать в тот день, и то, что произнесла вместо этого.

– Айла, – голос мамы очень слаб, – позаботься о брате. Вы всегда будете связаны друг с другом. Не обращайся с ним так, чтобы потом жалеть об этом. – Ее следующие слова еле различимы, словно слышу их через толстое стекло. – Это не сразу получается, – шепчет она.

Беру мамину руку в свою. Она у нее такая худая, что я чувствую все косточки.

– Я позабочусь о Майлзе, – обещаю. – Присмотрю за ним.

Я опускаю взгляд на наши руки и думаю, сколько всего умирает вместе с человеком: не просто мамино тело, но ее запах, звук голоса, то, как ее «с» слетали с кончика языка, ее пение – она всегда пела, когда мыла посуду в кухонной раковине. Вопрос мучает, словно заноза на языке, но я и сейчас не задаю его, как не спросила и раньше.

Каким будет мир без тебя?

Теперь я знаю.

Мир без мамы более пустой, сникший, часто тусклый. Он серый, а раньше здесь был бесконечный цвет. Это ночи без указывающего путь компаса звезд. Порой выживание только благодаря доброте других. Бесконечная борьба, чтобы найти все еще имеющуюся здесь красоту, даже после худшего Исчезновения.

Финальные слова, хочу ей сказать, – «разбитое сердце».

– Все будет хорошо, – шепчу. Она отпускает мою руку и касается моих волос, заправляет их за уродливое ухо. – Я люблю тебя.

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Не знаю, сон ли это или реальное воспоминание, но мама словно пытается сказать что-то еще. Она силится произнести слова, но они ускользают от нее.

Снова беру ее за руку, но она вдруг превращается в мрамор из моих других снов – такая болезненно, обжигающе холодная. Цепляюсь за нее и слушаю далекий звук: ясную, чистую печаль.

Не осознаю, что это мои собственные всхлипы, пока дверь не открывается и Уилл внезапно не оказывается рядом, его руки обхватывают меня, вытягивая меня вверх и прочь из этого удушающего тумана сна.

– Все хорошо, – говорит он, обхватив руками мои плечи. – Открой глаза. Это не настоящее. – Я смотрю на него, пока наконец не понимаю, что он говорит. – Это не настоящее. Вот это настоящее.

Он ждет, пока мои глаза не начинают снова ясно различать свет, струящийся из коридора, мамину фотографию, которая смотрит на меня со стола, вечно приглушенный желтый цвет стен моей спальни.

Когда мое дыхание успокаивается, он отпускает мои плечи.

– Спасибо. – Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. – Теперь все нормально.

– Хорошо, – говорит он.

Потом он без слов ложится на пол рядом с моей кроватью и остается в комнате до рассвета.

Глава 44

На следующее утро я в одиночестве ем тост на кухне и слоняюсь по коридорам, пока не нахожу миссис Клиффтон в солнечной комнате. Вокруг нее коробки с перьями соловьев, на коленях открытая бухгалтерская книга.

– Доброе утро, – говорю, входя в комнату, моргаю на солнечном свете. Грусть прошедшей ночи все еще окутывает меня как вуаль.

– Утро доброе, дорогая. – Миссис Клиффтон поднимает глаза. – Ты уже позавтракала?

– Да, – говорю и делаю паузу, провожу носком туфли по холодной плитке.

Миссис Клиффтон вздыхает и откладывает в сторону бухгалтерскую книгу.

– Айла, я хотела снова извиниться за то, что сказала прошлым вечером. Боюсь, все прозвучало неправильно, и хотела бы не говорить этого. – Она наклоняет голову. – Правда, что эти месяцы были сложнее, чем обычно, но вы с Майлзом стали для меня светлым пятном – и я действительно рада, что вы приехали.

Я откашливаюсь и преодолеваю неожиданную волну стеснительности.

– Я хотела спросить… – говорю, – была ли мама когда-либо знакома с кем-то по имени Стивен?

Миссис Клиффтон резко поворачивается.

– Стивен?

Я застала ее врасплох, на ее лице сейчас выражение, которое я видела однажды, несколько месяцев назад, когда она начала объяснять про Исчезновения. Это взгляд того, кто пытается идти осторожно.

Я собираюсь с духом и продолжаю.

– Кем он был: ее другом, кем-то… больше?

– Ну, Айла, – говорит она, поеживаясь, – они выросли вместе. Их обоих вырастила Элеанор Каммингс.

У меня снова такое чувство, будто из легких выбили воздух. Я разжимаю руки, словно они вытянули корни, переплетающиеся с другими корнями, с каждым рывком выпускающие ветки с секретами. Как я когда-нибудь узнаю, что дошла до их конца?

Вздыхаю и сажусь на диван.

– Она никогда ничего о нем не говорила, – произношу устало, закрываю глаза и шепчу: – Почему бы?

Снова открываю глаза, когда миссис Клиффтон тоже вздыхает.

– Стивен был несчастным человеком, – говорит она. – И чем старше, тем несчастнее. Он всегда был очень мил со мной, но, думаю, часто обижался на Джульет. У них были сложные отношения, особенно к концу.

– Что сделало его таким?

– Жизнь обошлась с ним жестоко, это правда, – говорит миссис Клиффтон и делает паузу: – Но у каждого из нас все же есть выбор, как на это ответить. – Она смотрит на меня. – Конечно, ожесточиться обычно проще. И я полагаю, что вполне возможно понять, почему люди делают тот или иной выбор, даже если он ошибочный.

Я думаю о телеграмме, украденной Майлзом, разорванные клочки которой спрятаны наверху, в моей мусорной корзинке.

– Он уехал из Стерлинга вскоре после Джульет, и больше никто его не видел. Джульет на протяжении многих лет пыталась его найти, но, думаю, в конце концов сдалась. Последнее, что я слышала: она начала верить, что он умер.

«Но он должен быть жив», – думаю я, очень даже жив. Потому что мама собиралась отправить ему книгу со своим кольцом внутри, а она носила его до своих последних дней.

– Я начинаю уставать от этих неожиданностей, – говорю миссис Клиффтон с внезапной дрожью в голосе. – Есть что-то еще? Даже не знаю, о чем еще спрашивать. Просто хочу чувствовать себя так в последний раз.

Она смотрит на свои руки, и я, глубоко вздохнув, готовлюсь ко всему тому, что она мне расскажет.

– Джульет написала накануне своей смерти, – говорит она, вытаскивая носовой платок. – Айла… – она колеблется, – Исчезновения действительно пришли за твоей мамой в конце ее жизни. – Она сворачивает и разворачивает носовой платок у себя на коленях. – Сначала она думала, что не может чувствовать запах цветов, потому что больна. Но потом… она попросила твоего отца принести ей зеркало. – Что-то сжимается у меня в груди. – Я не знала, стоит ли тебе рассказывать, – продолжает миссис Клиффтон. – Не думала, что для тебя окажется полезным знать это. Но, может, вокруг уже слишком много секретов. И это последний, о котором я знаю.

Когда я поднимаю взгляд, поражаюсь, увидев, что глаза миссис Клиффтон блестят от слез.

– Недавно я смотрела воспоминание о ней, – говорит она. – Не предполагала, что буду когда-либо снова это делать. Думала, будет слишком больно.

– Мне она снилась прошлой ночью, – отвечаю. – И было так хорошо снова ее увидеть. – Смаргиваю внезапные слезы. – Но было и тяжело. – Делаю паузу, чтобы усмирить дрожь в голосе. – Я не хочу ее забывать.

– Я помню, как тяжело мне было потерять Джульет, когда она покинула Стерлинг, и ведь она тогда просто уехала. Ты уже познала больше утрат за свою юную жизнь, чем большинство людей. А твоя мать… – миссис Клиффтон коротко смеется, как-то странно, и платком промокает глаза, – она так гордилась бы, увидев, как хорошо ты справилась. Она просто светилась бы от гордости.

Миссис Клиффтон предлагает мне платок, и я вытираю подступившие слезы.

– Вы могли бы рассказать мне то воспоминание о ней? – спрашиваю. – Если это не слишком личное?

– Это было нечто, что Джульет сказала в последний раз, когда я видела ее, приехав в Гарднер вместе с Уильямом. Ее слова сделали меня счастливой, потому что это была одна из так любимых ею загадок. Хочешь попробовать угадать?

Я киваю.

– Что лучше всего растет в темноте?

Загадки мамы. Всегда ее загадки. Я задумываюсь.

– Секреты? – отваживаюсь я.

Миссис Клиффтон улыбается и качает головой.

– Надежда, – говорит она.

Потом я удивляюсь сама себе, когда опускаю голову ей на плечо. Хотя жар нашей кожи становится липким и ее волосы чуть щекочут мою шею, мы долго не двигаемся и не говорим, пока печаль прошлой ночи наконец не уходит и я не чувствую покой.

***

На следующий день Уилл ждет, чтобы пройтись со мной домой после тренировок по звездам: стоит, прислонившись к стене, как прежде. Словно нашей ссоры никогда и не было.

Он помылся под душем, его волосы зачесаны назад, и он переоделся в рубашку с манжетами на рукавах, в которой его глаза всегда кажутся голубыми-преголубыми.

– Привет, – говорю ему.

– О! – отвечает он, выпрямляясь. – Хм, привет. – На его лице появляется странное выражение.

– Спасибо за прошлую ночь, – благодарю, а он продолжает смотреть на меня с выражением, которое я не вполне понимаю. Мы отправляемся в путь, и немного погодя я подношу пальцы, чтобы вытереть губы, и спрашиваю:

– Что-то… на моем лице?

– Что? – уточняет он. – А, нет. – Он кажется рассеянным.

– Извини за то, что я тебе сказала, – говорю, вспыхивая, – после гонки. Я не хотела, не имела это в виду.

Он только начал отвечать, как мимо нас по дороге проезжает машина, и кто-то, замотанный в шарф так, что открыт только рот, высовывается из окна.

– Иди, беги из города, как и твоя мама! – кричит он. – И в этот раз забирай Проклятие с собой.

Лицо Уилла мгновеннно темнеет от вспышки гнева, он подбирает камень и кидает его в машину, но она уже исчезла в клубах пыли за поворотом.

– Все здесь такие лицемеры, – бормочет он, сжимая кулаки. – Словно они не сделали бы то же самое, будь у них возможность. Все так поступили бы.

– Ты бы – нет, – говорю тихо.

Он смотрит на меня.

– И я – тоже.

Он показывает на дорогу, и мы продолжаем идти.

– Мой папа остался бы, кстати. Он бы нашел способ помогать людям, быть полезным. – Он прочищает горло. – Я восхищаюсь им и хотел бы больше походить на него. Но я не виню твою маму. Если бы у меня был шанс сбежать, я бы воспользовался им. – Он отворачивается. – И я никогда не хотел бы быть причиной того, что кто-то потеряет этот шанс.

Это выражение его лица заставляет мое сердце сжаться.

– Твой отец боролся бы, чтобы остаться с тобой, – говорю, и в моих словах внезапно изливается то, что накопилось за долгие месяцы. Я уже чувствую, как сжимается горло. – А мой отец даже не пытался, – я давлюсь словами. – В каком-то смысле, – говорю, ускоряя шаг, неожиданно разозлившись, – уйти на войну было легче, чем столкнуться с жизнью вместе с нами.

– Сочувствую, Айла, – говорит Уилл, протягивая ко мне руку, а потом убирая ее. Мы идем в тишине несколько минут.

Как только деревья начинают редеть, мы проходим мимо массивного дома с ярко-красной дверью.

– Кто там живет? – спрашиваю, показывая пальцем.

Он бросает взгляд на мой палец.

– Угадай, – говорит он.

– Пэттоны?

Он кивает.

– Почему у них красная дверь, а у всех остальных – нет?

– Они завезли ее. Заплатили, чтобы ее покрасили и привезли сюда из другого штата. У большинства здешних людей нет столько денег, чтобы так тратиться.

Я поднимаю бровь и смотрю на него.

– Ваша входная дверь серая.

Он поднимает бровь в ответ.

– Если бы у моего отца было финальное слово, это было бы слово солидарность.

Финальное слово. Я смеюсь, а он внезапно краснеет, и, глядя на него, я вспоминаю его рождественский подарок. Мы идем остаток пути в спокойной тишине, и дома я жду, пока Уилл не поднимется по лестнице к себе в комнату, прежде чем проскальзываю в библиотеку доктора Клиффтона. Закрываю дверь и просматриваю ряды книг в поисках словарей иностранных языков. Снимаю нужный с полки.

Я сажусь в углу и открываю словарь. Сердце ускоряет биение, а пальцы летают быстрее, пока я переворачиваю страницы и добираюсь до слов на букву L.

Слово, которое Уилл вырезал на деревянной шкатулке, загадка, которую он оставил, чтобы я разгадала на Рождество. Lumoava.

Это значит «очаровательная».

На финском.

У меня в груди полыхает жар. Сердце взлетает на бумажных крыльях, которые не замедляются, пока не вижу Уилла вечером за ужином. Потом сердце замирает на мгновение и снова летит.

За стол сажусь рядом с ним, и это ошибка.

Ему приходится три раза попросить меня передать зеленую фасоль, прежде чем я понимаю, что больше не слышу его.

Глава 45

Я не слышу Уилла Клиффтона.

Это плохо. Мои мысли скачут. Это плохо.

Я почти кидаю в него зеленую фасоль и бормочу извинения, что задумалась. Получается достаточно убедительно, и никто не догадывается о правде.

Надеюсь.

А теперь мне нужно прятаться.

Я выбираюсь из-за стола и сразу же запираюсь в комнате.

– Хочешь поиграть в карты? – зовет Майлз через закрытую дверь.

– Я плохо себя чувствую! – отвечаю.

Это не совсем ложь. В голове стучит, а желудок сводит спазм от попытки разрешить последнюю свежую загадку.

Как мне прятаться от Уилла в его собственном доме?

Мне нужно избегать разговоров как можно дольше. Хотя я отчаянно нуждаюсь в тренировках по звездам, мне удается притвориться больной целых два дня, прежде чем миссис Клиффтон говорит, что вызовет врача. На третье утро я встаю раньше обычного, надеваю школьную форму, запихиваю в рот тост на кухне перед миссис Клиффтон и Женевьевой.

– Мне действительно намного лучше, – говорю, подхватывая еще один тост. – Нужно наверстать то, что пропустила. Как думаете, могу я взять велосипед Уилла? – И потом изо всех сил кручу педали, чтобы как можно быстрее уехать из дома.

После занятий прошу Майлза сказать Клиффтонам, что останусь в школе допоздна.

– Хочу воспользоваться школьной мишенью, – лгу.

– А чем тебе не подходит та, что сделал Уилл? – спрашивает он.

– Она не двигается, – говорю нетерпеливо. – К тому же школьная поможет мне представить, что я здесь на Турнире. – Потом тороплюсь назад, к дальним шкафам в библиотеке, и появляюсь, только когда машина Клиффтонов уезжает вместе с Уиллом.

Я строю больше планов, пока кидаю звезды в цель.

– Майлз сводит меня с ума, – говорю я Беас назавтра, а потом, на другой день, то же самое – Джорджу. – Ничего, если я поужинаю у вас?

Каждый вечер я возвращаюсь домой и направляюсь прямиком в свою комнату, так что практически не вижу Уилла в течение пяти дней.

Укрываюсь одеялом с головой и чувствую себя совершенно измотанной. Осознаю со страхом, что долго так продолжаться не может.

Разрешение проблемы Проклятия достигло теперь критического уровня. Это насущней, чем даже Турнир, который состоится меньше чем через неделю. Я бросаю звезды в школьную мишень, пока руки не начинают гореть, потом беру Майлза в город и прошу мистера Фитцпатрика заказать для меня новую биографию Шекспира: самую подробную из тех, что можно найти. Знаю, не стоит надеяться на то, что доктор Клиффтон быстро решит проблему с Исчезновениями голоса. Он не потратил годы в подготовке к нему, как было, когда исчезла музыка. Так что каждый вечер я наспех делаю домашнее задание, а потом засыпаю под утро с маминым томиком Шекспира, открытым на коленях.

Я так устала от этого режима, что за три дня до Турнира засыпаю посреди лабораторного занятия доктора Дигби, и Беас приходится толкнуть меня локтем, чтобы разбудить.

Открываю глаза и замечаю цитату, которую она написала на колене.


Любовь – это уголек, который нужно охладить.

Иначе при страданиях он подожжет сердце.


– Нравится? – спрашивает Беас, когда замечает, что я смотрю на надпись. – Я это написала частично в твою честь.

Я почти давлюсь, думая, что она каким-то образом угадала насчет Уилла, пока не узнаю слова. Они не о моем Уилле. Они Шекспира. Я сажусь и опускаю подбородок на руки.

– Так легче? – спрашиваю с надеждой, показывая на ее колено. – Забыть Тома?

– Нет, – коротко отвечает Беас и прикрывает написанные слова юбкой, – не легче.

Потом она пинает меня под столом:

– Найдешь что-нибудь, чтобы привязать Шекспира к этому? – спрашивает она.

Я вытаскиваю листок блокнота.


Клавдио: Молчание – лучший герольд радости…

Беатриче: Говори, сестрица; а если не можешь, так закрой ему рот поцелуем – пусть и он молчит[20].

«Много шума из ничего»


У моей теории есть проблемы, зияющие дыры, которые нельзя объяснить, но просто знаю, что я на правильном пути. Чувствую это, как вибрирующая струна. Словно мама шепчет мне в ухо. И если наполню мысли Шекспиром, они не будут наполнены Уиллом – и, может быть, если пройдет достаточно времени, мои чувства потускнеют.

Но я ощущаю всплеск почти наркотической эйфории всякий раз, когда думаю о нем. Это почти как воздействие варианта: чистая, сияющая радость из флакона, возрастающая, даже когда пытаюсь ее вылить. Исписываю поля тетрадей словом lumoava, гадая, как Проклятие может притупить все чувства.

Но каким-то образом любовь все же обостряет их.

*** 

Я совершенно забыла об интервью с Дейзи из газеты, пока за день до Турнира не закончила последнюю тренировку с миссис Перси и не заскочила к Фитцпатрику, чтобы забрать заказанную мной биографию. Это еще один предлог отложить возвращение домой, где мне нужно помочь Клиффтонам приготовиться к вечеринке.

Мистер Фитцпатрик отдает мне книгу и кивает на витрину.

– Хочешь газету?

Я поворачиваюсь, и с первой страницы газетного листа на меня смотрит мое собственное лицо. Заголовок гласит «НОВАЯ ЖИТЕЛЬНИЦА ГОРОДА АЙЛА Куинн НАЦЕЛЕНА НА ЗВЕЗДЫ». На фотографии я бросаю одну из звезд прямо в снимок Элизы, размахивающей рапирой, словно мы готовимся к сражению.

Беру газету и по первому абзацу статьи могу определить, что она предлагает читателю драму маленького городка, историю, нацеленную на то, чтобы противопоставить нас друг другу, с явным подтекстом. Две девушки, которые хотят что-то доказать.

Неизменный фаворит против абсолютного новичка.

По фото видно, чью сторону приняла газета. Элиза стоит в мягком свете, который делает ее такой прекрасной, почти светящейся. На мне же слишком резкие тени, и я выгляжу так, словно вот-вот зарычу.

– Могли бы найти снимки и получше, – признает Фитцпатрик, озвучивая мои мысли. Я кладу газету назад так, чтобы скрыть фотографии, надеясь, что Уилл никогда не увидит ни одну из них. Когда Фитцпатрик отдает мне сдачу, шепчет:

– А я все равно поставил деньги на тебя.

– Спасибо, – говорю с удивлением, и от его слов в моих венах возрождается уверенность. – Придете на вечеринку Клиффтонов сегодня?

– Думаю, да. – Он протягивает мне через стойку биографию Шекспира.

– Я бы ее точно не пропустила, – говорю многозначительно. – Она будет из тех, что запоминаются.

Потом сжимаю книгу в руках и бегу домой.

Глава 46

5 марта 1943 года

Птицы замечают признаки бури раньше нас.

К тому моменту, когда мы только начинаем ощущать нависшую опасность, они уже улетели из гнезд и исчезли.


Я проскальзываю за стол в кафешке в переулке Коррандера, заполненной тем типом людей, которые слишком заняты поисками следующей дозы, чтобы интересоваться, кто я такой или что мы обсуждаем с Ларкиным.

Виктор открывает усеянное пятнами меню.

– Хочешь яичницу?

– Нет, – у меня болит голова, – что угодно, только не яйца.

Он заказывает бекон, я – тост (он оказывается подгорелым) и кофе.

– Думал, ты захочешь увидеть некоторых из наших потенциальных клиентов, – говорит он, кивая на посетителей кафе, и делает глоток кофе.

– Партнер.

Я изучаю людей вокруг нас. У них тяжелые веки, мертвые глаза и серая кожа. Они горбятся, сидя на обитых треснувшей кожей сиденьях, а стены пропитаны застарелым дымом. Люди, для которых в настоящем мире больше нет никакой красоты или обещания.

– Понимаешь, о чем я говорю, Стивен? – Когда Виктор улыбается, каждая черточка его лица становится острее, словно разбитое зеркало. Он передает конверт, набитый деньгами, под столом. – Даже та малость Спокойствия от служанки сработала. Отец безгранично благодарен. Нам нужно добыть еще.

– Он сработал? – спрашиваю. Кафе вдруг становится ярче. Стены очищаются от дыма. Успех. Слава. Эврика. Малкольм Клиффтон никогда не делал ничего такого большого и значительного. То, что я сделал, превосходит варианты. Я отвечаю Ларкину улыбкой и соскребаю почерневшую корочку с тоста.

– Завтрак за мой счет, – говорю, и он смеется.

– Я уже нашел еще одного, – говорит Виктор. – Он будет готов, как только у тебя в руках окажется побольше материала. – Он возвращается к газете. – Хорошо выбрали время: в эти выходные Турнир. Пока все отвлекутся.

Мой взгляд падает на первую страницу газеты. Я откусываю тост, и крошки с него, как черный снег, падают на тарелку.

Я сразу же давлюсь.

– Можно посмотреть? – Вырываю газету из рук Ларкина.

«АЙЛА Куинн» – кричит заголовок прямо на первой полосе.

– Это моя племянница. – Никак не могу прокашляться, кусочки тоста застряли в горле. – Я повсюду искал ее.

И все это время она была в Стерлинге. Последнее место, куда Джульет, как я полагал, могла бы отправить своих детей.

– Прости, что? – говорит Ларкин, прихлебывая кофе. – Ты – брат Джульет?

Я киваю.

Он качает головой.

– Я даже не знал, что у нее был брат.

Я стискиваю зубы.

– Джульет в действительности никогда не хотела, чтобы хоть кто-то узнал обо мне.

Виктор выглядит несколько удивленным, потом подается вперед.

– Тогда почему ты ищешь девчонку? – Его глаза сужаются. – Это не имеет ничего общего с Добродетелями, а?

– У нее есть кое-что, имеющее сентиментальную ценность, то, что я хочу вернуть. Но она может послужить и другой цели.

Одна мысль беспокоит меня как заусенец.

Моя приемная мать, Элеанор Каммингс, умерла много лет назад. А Джульет сожгла практически все мосты в Стерлинге, когда сбежала.

– Где остановились дети? – спрашиваю осторожно.

– В доме у этого подхалима Малкольма Клиффтона. Он женился на Матильде Файн. Помнишь их, не так ли? Не хочет иметь дело со мной. Они оба стали еще более невыносимы, чем в молодые годы.

У меня при звуке ее имени сжимается сердце, даже теперь. Но я стараюсь, чтобы лицо не выдало моих чувств.

– Да, думаю, я знаю, о ком ты.

Они – два человека, которых я меньше всего хотел бы увидеть. Мужчина, укравший варианты, и женщина, похитившая мое сердце.

Но мне нужен Камень, пока для Финеаса не станет слишком поздно.

– Они устраивают большую вечеринку сегодня, – говорит Ларкин. – Чересчур много людей. Но завтра…

Я скребу по засохшей еде ножом, пока тарелка не начинает блестеть.

«Моя маленькая рыжая птичка, – думаю я. – Кажется, судьба хочет снова свести нас вместе, в последний раз».

Глава 47

Я только что закончила расставлять последние куски вариантного мыла – яркие лимонные, нежные лавандовые – в ванной для вечеринки, когда миссис Клиффтон зовет меня, и я поднимаюсь на звук голоса вверх по лестнице. Майлз вытирает пыль, а Уилл помогает Женевьеве расставить ряд тонких хрустальных бокалов.

Отполированный воском пол сияет.

– У меня для тебя есть кое-что, Айла. – Миссис Клиффтон задергивает шторы на огромном окне ее спальни, исчезает в гардеробной и появляется оттуда, держа вешалку, укрытую черной тканью. – Не обижусь, если тебе не понравится, – говорит она, поднося ее ближе. Я разворачиваю ткань слой за слоем и обнаруживаю атласное платье изумрудно-голубого цвета. Осторожно касаюсь многоярусной шифоновой юбки и чувствую, как краснею от удовольствия.

– Тебе нравится? – с волнением спрашивает миссис Клиффтон. – У мистера Финча все еще были твои мерки, так что оно должно быть впору. Но если тебе не нравится…

На мгновение у меня перехватывает дыхание. Я собиралась надеть старое платье Беас, которое в целом подошло.

– Оно прекрасно, – только и могу вымолвить я. – Спасибо. – А потом спешу в свою комнату, чтобы примерить платье.

Расстегиваю пуговицы на рубашке и надеваю платье через голову. Оно струится как вода по плечам и спине и охватывает талию легким корсетом. Маленькие белые жемчужинки лежат на ткани как капли инея, а глубокое декольте открывает мамино ожерелье на груди. Я снимаю его и держу в руке, размышляя, надо ли мне оставить его где-нибудь спрятанным в моей комнате. В конце концов возвращаю ожерелье на шею и поворачиваю цепочку так, чтобы она упала и блестела на спине между лопатками.

– Миссис Клиффтон! – зову, стуча в ее дверь. Она открывает, одетая в атласное бальное платье темно-синего цвета, с короткими рукавами и низким декольте, и я думаю, что еще не встречала никого более элегантного.

Увидев меня, она широко улыбается.

– Ох, дорогая. Тебе нравится платье? Ты видела себя? Выглядишь потрясающе.

Она ведет меня в ванную и делает взмах кистью в сторону зеркала. Мое отражение вращается и появляется. Я делаю шаг вперед.

Платье подчеркивает мои золотисто-каштановые волосы – реку темной меди, и миссис Клиффтон с помощью плойки завивает их над плечами большими, мягкими волнами. Потом прикалывает к ним веточку серебряных цветов. Мои глаза смотрят на меня из зеркала, серые и яркие, и, хотя я желала бы более эффектных изгибов груди и талии, корсет помогает. Думаю, это из-за того, что я не трачу много времени на разглядывание своего отражения в последние дни, но девушка, которая смотрит на меня из зеркала, выглядит как-то старше.

Миссис Клиффтон красит губы ярко-красной помадой и добавляет вазелина, а потом предлагает их мне. Как только она заканчивает с румянами, наше отражение снова гаснет в пустом зеркале. Она поворачивается ко мне в поисках одобрения, когда звенит дверной звонок.

Я просто киваю и широко улыбаюсь ей, и это заставляет ее улыбнуться.

– Уильям! – зовет она. – Попроси твоего отца подойти к двери!

Я возвращаюсь в свою комнату за туфлями, потом бросаю взгляд с балкона. Приехала Элиза. На ней алое платье, ниспадающее шифоновыми складками, с россыпью серебряных блесток вокруг декольте, словно его обрызгали Мерцанием. У нее высокая прическа, на которую, наверное, понадобилось полдня, а плечи выглядывают из-под меховой накидки. Она заливается высоким, звонким смехом в ответ на что-то, сказанное доктором Клиффтоном, и пьет из бокала игристый сидр, который Женевьева подала на серебряном подносе.

– Спасибо, – говорит она. – Его мне купила мама.

Жду, пока миссис Клиффтон не спустится вниз, чтобы поприветствовать Элизу и предотвратить возможную ссору. Сжимаю перила и внимательно смотрю на ступени, чтобы не упасть. Когда схожу по лестнице, Элиза и Уилл позируют вместе для фотографии. Он в черном костюме и галстуке. Его глаза обжигающе голубого цвета, брови темные и изогнутые, и хотя я приказываю своему сердцу так не делать, оно все равно ноет.

– Улыбайтесь, Уильям, естественной улыбкой, – говорит миссис Клиффтон, и в тот момент, когда щелкает фотоаппарат, он поворачивается лицом ко мне. Потом в двери появляется Джордж, а прямо за ним – его мать.

– Видишь, Джордж, – щебечет миссис Макельрой, – я хочу, чтобы плющ карабкался по фасаду дома именно так – точно как у Клиффтонов. И свет повсюду. Матильда, то, что ты сделала, просто великолепно, – говорит она и тянется за стаканом шампанского. – Вдохновляюще, правда.

Увидев меня, Джордж присвистывает. У него на шее клетчатый галстук в цветах Стерлинга, красный с серебром. Волосы причесаны, а веснушки едва видны. В нем ощущается уверенность, которой не было, когда я увидела его в тот первый день за дверями старшей школы.

– Айла и Джордж, встаньте с Уиллом и Элизой, и мы сделаем фотографию, – говорит доктор Клиффтон, – в честь бала, которого так и не было.

Я колеблюсь, а потом оказываюсь между Джорджем и Уиллом, пытаясь не встречаться глазами с последним, но видеть его губы, на тот случай, если он что-то скажет мне. Его рука ложится на мое бедро. Мне интересно, как он пахнет.

В коридоре Майлз сидит на сделанном Уиллом стуле, его волосы приглажены назад, а галстук-бабочка сидит слегка набок, словно он начал стягивать его с шеи, но потом остановился.

– Давайте сделаем фото для вашего папы, – предлагает доктор Клиффтон, и я приседаю рядом с Майлзом. Фотоаппарат щелкает, и, прежде чем я встаю, Майлз шепчет мне на ухо:

– Финальное слово – красивая.

– О, спасибо, Майлз, – говорю. Удивление ударяет мне прямо в голову, такое же золотистое и игристое, как пузырьки шампанского миссис Макельрой. Я ношу неожиданный комплимент Майлза весь оставшийся вечер как аромат духов.

Начинают приезжать другие гости. За Макельроями следуют Бэбкоки, Фитцпатрики, Перси, Питерсоны, несколько других семей моих одноклассников и Вив, женщина, продающая цветочные ожерелья. Дом наполняется людьми, и мы высыпаем на задний дворик, где Клиффтоны воздвигли огромную палатку. В воздухе еще чувствуется холодок ранней весны, но палатка начинает гудеть от тепла наших тел, а у входа стоит корзина с мешочками Угольков для тех, кому они могут понадобиться.

В поисках Беас мы с Джорджем проходим мимо ваз, наполненных розовым и оранжевым львиным зевом и коралловым нерине, цвета такие яркие, что их хочется выпить. Я нахожу Беас стоящей у другого конца длинного стола. Она накладывает на тарелку ассорти из сыра с медом и инжиром, кусочков мяса, фруктов, пирогов и тортов. Хрустальная чаша с пуншем увенчивает конец стола.

На Беас серебряное платье с бусинками вдоль края подола и белые атласные перчатки до локтя.

– Айла, это платье, – говорит Беас с набитым ртом и изящно проводит руками в перчатках по губам, – настолько лучше того моего старого, которое ты собиралась надеть.

– Да, выглядишь красиво, – подтверждает Джордж, но он рассеян. – Марго Темплтон здесь? Почему? – он стонет. – Она снова смотрит в этом направлении. Может, она тут для того, чтобы заранее выбить тебя из колеи перед завтрашними соревнованиями?

Мой желудок трепещет от нервов.

– Давай не будем об этом, – прошу я.

Из дома выходят Уилл и Элиза, она берет его под руку и ведет через толпу, чтобы поговорить с кем-то или пожать руку, словно они здесь на официальном приеме. Уилл смеется, слушает и берет для Элизы бокал пунша, но, когда думает, что никто не видит, он ускользает, чтобы одному пройтись по дорожкам сада за домом.

Беас ловит меня на том, что я наблюдаю за ними.

– Знаешь, когда им было четырнадцать, он пообещал ей, что отведет ее на Рождественский бал, – говорит она, отпивая глоток пунша.

– Что? – спрашиваю я, тотчас же краснея.

Она поднимает бровь.

– А с Внутренним взором нельзя избавиться от старых обещаний.

Я начинаю бормотать, что не знаю, о чем она толкует, когда доктор Клиффтон стучит ножом по стакану и приглашает Джорджа выйти к передней части палатки. Шум вечеринки затихает, пока Джордж прокладывает путь вперед, а голос доктора Клиффтона разрезает чистую ночь. Миссис Клиффтон стоит рядом с ним со сверкающими глазами.

– Приветствую всех, – говорит он. – Матильда и я очень рады, что вы все смогли присоединиться к нам сегодня вечером.

– Правда! Правда! – кричит кто-то из толпы.

– Приятно и горько приветствовать здесь жителей Чарлтона сегодня вечером. Но мы верим, что трагедия и трудности дают нам уникальную возможность собраться всем вместе, чтобы поддержать друг друга, поднять общий дух. – Он делает паузу. – Думаю, это может помочь.

Он снимает покрывало с патефона, и, когда он открывает ладонь, показывая мешочек с вариантами, устанавливается тишина.

– Человек, который их нашел, будет иметь честь сделать это, – говорит доктор Клиффтон, подталкивая Джорджа с мешочком вперед. Когда Джордж отмеряет горстку, воздух внезапно тяжелеет от задержанного дыхания и нарастающих ожиданий. Кто-то в толпе шепчет, а другой шикает на него.

Доктор Клиффтон устанавливает иглу на проигрыватель.

Джордж посыпает его вариантами. Потом они оба отступают и ждут. Беас сжимает мою руку, а я в ответ – ее.

Несколько долгих секунд царят только тишина и напряжение. Но потом первые ноты начинают просачиваться в толпу, как солнечный свет сквозь воду. Люди вокруг меня, одетые в лучшие наряды и обвешанные украшениями, с горящими взглядами, подаются вперед, чтобы слушать музыку. Инстинктивно руки подлетают к губам, и разговоры затихают. Потом кто-то роняет стакан на кирпичи патио, и он вдребезги разбивается.

Когда музыка неожиданно нарастает, раздается громкий крик радости. Трубы возвращают к жизни «Джерси-Баунс» Бенни Гудмена, и воздух становится ярче от музыки, а люди поворачиваются к нему волной. Несколько человек подходят ближе к проигрывателю. Остальные хватают кого-нибудь и начинают танцевать, образуя импровизированную сцену на траве.

Не забуду до конца жизни, как наблюдала за этим потрясающим моментом, когда исчезнувшее вернулось. Одни стоят с закрытыми глазами или со сцепленными вместе руками, другие подпевают словам, а кто-то сидит на скамейках или краешке фонтана, вытирая тихие слезы. Джордж салютует миссис Перси, когда по очереди танцует со мной и с Беас.

– Не такой уж я олух теперь, а? – спрашивает он нас.

– Ты настоящий Фред Астер, – говорит Беас, и он сияюще поглядывает на нас через постоянный поток людей, подходящих, чтобы хлопнуть его по спине.

Наконец музыка становится усыпляющей, медленной, романтичной. Я отворачиваюсь от Уилла и Элизы, которые танцуют рядом с центром палатки. Нахожу Майлза, мы сидим с ним на траве под беззвездным небом и грызем карамель. Я жонглирую ими для него, как делала раньше, пока песня не кончается. Каждый раз, когда заканчивается одна мелодия и начинается новая, толпа взрывается аплодисментами. Я прохожу к краю толпы и ловлю взгляд Уилла с другой стороны площадки. Он поднимает руку, чтобы помахать, и я машу в ответ.

– Привет, – произносит он беззвучно, одними губами.

– Привет, – отвечаю с расстояния, через толпу. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понять, когда он по-настоящему счастлив. Глаза Уилла ярко блестят, лицо расслаблено, и, уверена, впервые за этот вечер он не притворяется.

***

Становится поздно, но гости не выказывают желания уходить. Теперь понятно, как сильно они все хотят остаться, впитать последние ноты музыки, собрать ее в складках платьев и забрать домой в карманах. В каком-то смысле они смогут это сделать, потому что я видела маленькие мешочки, расставленные рядами около двери – на взгляд, достаточно, по крайней мере, на одну песню для каждого гостя. Я подавляю зевок и раздумываю над тем, чтобы пробраться наверх, в свою постель. Но когда приближаюсь к лестнице, замечаю странное выражение лица миссис Трипплхорн, которая разговаривает с миссис Фитцпатрик. Из-за этого взгляда начинаю подозревать, что они говорят обо мне.

Сонливость мгновенно исчезает. Подбираюсь ближе, прижимаясь к стене, чтобы оставаться в тени.

– Она правда вылитая Джульет. Так похожа, что это беспокоит, – говорит миссис Фитцпатрик.

Чутье меня не подвело. Я присаживаюсь за вазоном и вожусь с ремешком туфли.

– Все дело в глазах. Я сказала бы, что Джульет всегда была добра ко мне, но, когда бы я с ней ни говорила, всегда казалось, словно она смотрит сквозь меня. Очень жаль бедных деток, потеряли маму в таком юном возрасте. – Миссис Трипплхорн щелкает языком.

– Так много болезней и смерти в этой семье, если подумать об этом. Они почти следуют за ними повсюду.

«Вы неправы», – думаю я. Мама всегда говорила, что она и дня не проболела в детстве.

– Я видела ее однажды, – продолжает миссис Трипплхорн, – с тем странным мальчиком. Помнишь?

Я задерживаю дыхание. Странный мальчик. Они, должно быть, имеют в виду Стивена.

– О да. Тот, в коляске? Я почти совсем забыла об этом. Он был таким изможденным, всегда с ним было что-то не так. Странный бедняжка, не так ли? Интересно, что с ним произошло.

– Айла, почему ты сидишь здесь, в углу? – говорит миссис Макельрой чересчур громко. Она качается, словно не может удержать равновесие. Женщины затихают при звуке голоса миссис Макельрой и обмениваются многозначительными взглядами, а потом меняют тему разговора.

– Просто так, – отвечаю, вставая. – Занимаюсь своими делами. – Я собираю складки платья и поворачиваюсь к лестнице. – Тоже можете как-нибудь попробовать.

– О-хо-хо, – хихикает миссис Макельрой, – мне тоже приятно было тебя увидеть, дорогая. – Она допивает остатки шампанского из бокала. Пока я поднимаюсь по лестнице, она спрашивает, не обращаясь ни к кому в особенности: – Так куда пошел тот очаровательный парень с коктейльными креветками?

*** 

Я забираюсь по лестнице и оставляю яркий, гудящий шум вечеринки ради черных теней коридора.

Дохожу до двери, когда слышу шаги позади себя. Резко оборачиваюсь, и чья-то рука касается моей.

Уилл.

Ох.

– Все нормально? – Слежу за его губами, чтобы понять слова. – Я сделал что-то не так?

– Конечно же, нет, – отвечаю быстро.

– Тогда почему ты избегаешь меня? Я почти не видел тебя последние недели, а сейчас практически орал тебе.

Я сглатываю. Роюсь в голове в поисках подходящего ответа.

– Я…

Вижу в его глазах проблеск, когда он наконец понимает. Он слегка улыбается, мимолетно.

– Ты… ты не можешь… – говорят его губы, не заканчивая фразы, а глаза широко открываются и полны неуверенности. Воздух вокруг меня электризуется. Я делаю самый глубокий глоток воздуха, наполняю им свои легкие. Больше не могу скрывать правду. Поэтому пожимаю плечами и еле заметным покачиванием головы объясняю ему все как есть.

– Айла, – говорит он, делает шаг ко мне, колеблется. Сердце бьется в ритме волны вверх-вниз.

Потом он наклоняется и целует меня.

Его губы теплые и мягкие, и мое сердце трепещет и задевает грудную клетку, а внутри все начинает цвести, сиять и гудеть. И я целую его в ответ, сначала мягко, а потом все сильнее. Поднимаю руку, чтобы коснуться того места на его шее, как мне всегда хотелось, за все те моменты, когда я желала привлечь его к себе, и все слова, которые думала произнести. Я чувствую, как его дыхание сбивается, а сердцебиение взрывается между нами.

Мы отстраняемся друг от друга, вспыхиваем, входим в мою комнату и бесшумно закрываем за собой дверь. Моя кожа сияет, и ее покалывает, когда он касается моего локтя, изгиба талии. Берет листочек бумаги и пишет на нем: «Я тоже тебя не слышу».

Я снова и снова читаю слова, и мое сердце ликует. «С каких пор?» – пишу я.

Он улыбается и пишет: «Какое-то время».

«Я пряталась от тебя», – пишу в ответ.

Мы испещряем блокнот записями:

«Я узнала, что ты сделал в доме мамы».

«Что будем делать? Никто не должен знать, иначе мои родители могут отправить тебя обратно в Гарднер».

Мы слышим шум вечеринки внизу, шаги Майлза на ступенях, и Уилл берет меня за руку.

– Мне нужно идти, – говорит он одними губами.

– Тебе нужно идти, – повторяю я, но вместо этого он наклоняется и шепчет мне в ухо тайные слова, которые я никогда не узнаю, которые падают и тают, я чувствую его дыхание, легкое, как снежинки, когда оно касается моей кожи. Я – и счастье, и радость, и взлет, и жар. Пробегаю кончиками пальцев по его скулам, острому изгибу челюсти и признаюсь воздуху:

– И я бы снова все это сделала, чтобы пережить это мгновение с тобой.

А потом он смеется, а его глаза сияют, словно в них разгорелся огонь, и он смотрит на меня, как будто не может действительно поверить, когда мои губы снова касаются его губ.

Глава 48

Треснувшее яйцо безвозвратно испорчено.

И это означает рождение чего-то нового.


Смерть не тихая и мирная, она наполнена ужасными звуками.

Меня призывает в комнату Финеаса его бесконечный кашель. Он становится все мокрее и напряженнее, пока Финеас не захлебывается им. Я зову врача. Глаза Финеаса расширяются и наполняются страхом, но он заставляет себя успокоиться и восстановить дыхание.

Его комната выглядит застывшей и серой, но он окружен книгами, картами. И я рядом с ним.

Я рад, что он не один, что нашел его и что он мне это позволил.

– Стивен, – говорит он, его взгляд то фокусируется на мне, то снова затуманивается, словно он не уверен, что это я, – я отдал всю жизнь за тот Камень.

Я знаю эту историю, по крайней мере, ту ее часть, что он мне и раньше рассказывал, а все остальное я угадал. Но он бредит, может, думает, что это его последнее причастие, и ищет утешения.

Так что я помогу ему рассказать ее. Хочу, чтобы он знал, что конец будет удачным.

– До меня доходили слухи о нем, – говорит он, с трудом дыша, – о Камне, который, по слухам, обладал силой исцелять, защищать, – он хрипит, – жизнь.

– Да, он был из Англии. Ты пошел, чтобы застать корабль в порту.

– Большинство думало, что это… бред… Но твоя мать умирала. Я сделал бы все что угодно.

– Поэтому ты занял деньги, – говорю, касаясь его руки, – чтобы достать его для мамы.

– Больше, чем я смог бы вернуть за всю свою жизнь. – Кожа Финеаса такая же бесцветная, как двери в Стерлинге. – Мне бы следовало понять, что продавец очень хотел избавиться от него. Нужно было уйти, когда он назвал окончательные условия. – Он заходится в приступе кашля.

– Врач уже идет, – говорю я. – Скоро будет.

Он качает головой.

– Все отказались, когда он вынес вторую коробку. «Пакетная сделка, – сказал он. – Вы берете это вместе с Камнем или не берете ничего». Сначала я подумал, что это коробка от шляпы, – он почти смеется. – Но она оказалась тяжелой, как свинец.

– Никто больше не хотел ее брать, но ты не отказался, – говорю, поднося стакан воды к его потрескавшимся губам.

– Какая мне была разница? – Он глотает, давясь водой. – Мои руки уже были запятнаны. Словно Камень предназначался именно для меня. Я взял Камень. Взял коробку. Продавец так нервничал. Заставил меня поклясться, что я хорошо ее спрячу, чтобы никто и никогда не нашел ее. Поэтому я разбросал содержимое коробки по пути назад. Закопал глубоко в трех разных местах. Но когда добрался домой…

Оказалось слишком поздно. Моя мама умерла в родах.

– И потом, – он проводит платком по губам, – я стал небрежным. – Он устало закрывает глаза.

– Я был маленький, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Даже не помню, когда полиция пришла за тобой, как переехал жить к Элеанор.

– Я оставил Камень у Элеанор на случай, если бы вам понадобились деньги.

– А теперь ты оставил карты, – говорю я.

Он закрывает глаза, его голова падает на подушки.

– У тебя есть все необходимое, чтобы исправить это.

– Но, Финеас, я не хочу исправлять. – Кладу ладонь поверх его исхудавшей руки. – Я нашел способ, как сделать его полезным. Проклятие – твое наследие. Оно обо мне позаботится.

«Даже когда тебя уже не будет».

Сжимаю пальцы вокруг флакончиков в кармане. Проклятие будет продолжать забирать, каждый раз рождая все больше отчаяния, заставляя людей желать Спокойствия, которое только я могу обеспечить.

Финеас начинает кашлять так, что едва может говорить. Но он пытается мне что-то сказать, поэтому я хватаю бумажку и ручку со стола, в спешке сметая все остальное на пол. Кладу бумагу перед ним, и он пишет дрожащей рукой так неровно, что я едва могу прочитать.

– Не Проклятие – мое наследие, Стивен, – пишет он, – а ты.

*** 

Я сам хороню Финеаса. Под кормушками для птиц, которые я повесил вокруг дома, в суглинистой почве, которую он любил. Рядом со скалами, где мы сидели и смотрели на океан. В месте, которое я смогу найти без карты.

Впервые возвращаю земле что-то ценное, а не забираю из нее.

Когда солнце неумолимо встает и ярко светит в небе, я стою под душем и позволяю обжигающе горячей воде смыть грязь могилы с моей кожи. Немного остается под ногтями, так ее и оставляю.

Упаковываю мою вырезанную из дерева птичку с новым шприцем, несколько пустых флакончиков, мешочки с вариантами Гипноза и Бурь и пистолет, найденный в ящичке стола Финеаса. Камень больше не может спасти Финеаса. Я заберу его себе.

Гудок поезда зовет меня, когда я подхожу к станции. Звук окончания чего-то и начала другого.

– Куда? – спрашивает билетный кассир.

– Стерлинг, – отвечаю и толкаю к нему пригоршню свернутых купюр. – Еду домой.

Глава 49

Турнир побратимов – день открытия

6 марта 1943 года


Почему, спрашиваю себя, разглядывая бесконечно движущиеся лица в толпе, я когда-то решила, что надо участвовать в Турнире?

Первый день состязаний выдается голубой и теплый, с обещанием весны. Все кажется громким и живым после приглушенной тишины зимы. Я прикрываю глаза от солнца и одергиваю свою форменную рубашку. Она белоснежная, с единственной серебряно-красной нашивкой на левой стороне груди. Я пропустила церемонию открытия, чтобы разогреться, и Беас пришла с целью разыскать меня, размахивая тюбиком подводки.

– Хорошо, – сказала она, подводя мои глаза. – Теперь они похожи на сталь.

Я выхожу на траву перед моим выступлением и ищу взглядом Беас. Она на полпути по трибуне, сидит рядом с Джорджем, поднимает пальцы ко рту и свистит. Я борюсь с желанием потрогать уродливый комок своего уха и вместо этого вытираю ладони о внутреннюю часть карманов формы.

Школьная музыкальная группа играет попурри военных песен побратимов под пыльцой вариантов, пока прокладываю путь к центру поля, горячо надеясь, что завтрак на удачу от Женевьевы не появится снова. Я, правда, уверена, что хуже моего полного провала на соревновании может быть только то, что меня стошнит перед жителями трех городов.

Стерлинг аплодирует мне, своему первому участнику соревнований по звездам за долгие годы, и я глазами пробегаю по трибунам. Джордж невозмутимо салютует мне, Элиза сидит в первом ряду, вежливо хлопая и улыбаясь. Уилл на несколько рядов позади нее, сидит с Картером и Чейзом. Я становлюсь красной как свекла, когда вспоминаю его губы на своих, и быстро отворачиваюсь. Замечаю миссис Макельрой в темных очках, которая вяло хлопает, потягивая из бутылки кока-колу. Странно, как быстро эти лица стали такими знакомыми: Фитцпатрики, Фогги, члены Совета.

Когда нахожу супругов Клиффтон и Майлза, машу и вдруг замечаю значок на своей руке: маленькое сердечко, нарисованное уверенной рукой Майлза, прямо на сгибе локтя.

Долго смотрю на изображение, пока снова не вспоминаю, как дышать.

Мои соперники стоят на поле по сторонам от меня: Ширли Бодрай из Шеффилда и Марго Темплтон, которая выходит под самые громкие аплодисменты. Ее форма совпадает с моей, только нашивка выполнена золотым и фиолетовым. На ее голове лента, покрытая крошечными сверкающими золотыми звездами, и она кажется ниже, чем я запомнила ее с Ярмарки урожая. Она почтительно приветствует свою секцию трибун, но бросает несколько нервных взглядов на толпу Стерлинга, моих друзей, практически туда, где сидят Беас и Джордж.

Я прищуриваюсь, сразу же собираюсь и прихожу в боевую готовность. Наблюдаю пристальнее за Марго, когда она занимает свое место на поле. Она бросает еще один взгляд. Почему она продолжает смотреть туда? Что может снова и снова привлекать ее внимание?

И внезапно в ярком солнечном свете, под бдительными глазами практически всего Стерлинга я понимаю то, что не понимает Джордж. То, как рука Марго неосознанно касается волос, как она поднимает взгляд, пытаясь скрыть это, в поддельном безразличии, которое я видела в Уилле, когда он старался не подать вида, если ему было больно.

Несмотря на то что нервничаю, я борюсь с желанием рассмеяться. Джордж совершенно неправильно понял причину сердитых взглядов Марго Темплтон на Ярмарке урожая. Она не ненавидит его, а наоборот.

Проблема в том, как сложно иногда заметить разницу.

Но больше нет времени размышлять над этим.

– Участники, – говорит ведущий, – займите свои места.

Я бросаю незаметный взгляд на чернильное сердце у сгиба локтя и подхожу к линии броска.

***

Первыми выступаем мы с Ширли. Через пять минут мы уже метнули наши три звезды. Я смотрю на нее, а она – на меня, и к концу первого раунда ясно, что мы практически равны.

Но есть еще Марго.

Ее звезды по традиции в цветах Коррандера: золотом и фиолетовом, и они поют в воздухе, прорезая дорогу прямо к цели и оставляя за собой металлическое эхо. Мои вторые броски более решительные, но звезды кажутся тяжелее, чем в первый раз. Они все попадают в цель, кроме последней: ошибка, которая была заметна уже при броске. Звезда отскакивает от мишени, а не застревает в ней, и отодвигает меня еще дальше от лидирующей Марго с тридцатью очками.

Я смотрю на табло с результатами и заставляю себя сделать глубокий вдох. Ширли впереди на десять очков, маленький разрыв для финального раунда. Но Марго опережает ее на пятьдесят очков, а у меня есть только три попытки догнать ее. Кровь бурлит от адреналина. Я провела слишком много часов за тренировками, потея, испытывая боль, мечтая, чтобы проиграть вот так. У меня есть еще один шанс, чтобы месяцы работы не оказались потраченными впустую.

Миссис Перси тайком показывает мне пальцы вверх с боковой линии. По команде пронзительного свистка цель оживает и начинает двигаться по рельсам.

Ширли ступает к линии для последних бросков, и ее рука дрожит, когда она тянется за звездами. Первая звезда попадает в цель по внешнему краю, но вторая бешено вылетает из ее руки, пролетает мимо цели и падает в траву, как тяжелая драгоценность. Она берет последнюю звезду с видом человека, уже признавшего свое поражение, и делает неуверенный бросок. Ее окончательный счет даже не догоняет результат Марго за второй раунд.

И теперь шанс приблизиться к Марго остается только у меня.

– Финальный раунд для Айлы Куинн из Стерлинга, – объявляет ведущий и жестом показывает мне подойти к линии.

«Я все еще в игре», – говорю себе. Пока есть небольшая возможность выиграть.

Но щекочущее чувство, которое я иногда ощущаю и которое говорит, что мой следующий бросок будет хорошим, отсутствует. Я пытаюсь вызвать его, пока смотрю, как мишень движется по своей дорожке. Лицо обдувает холодный ветерок. Кто-то в толпе кашляет. Звезды становятся тяжелыми в руке. Я пытаюсь вспомнить образ мамы.

Но почему-то не могу.

Лихорадочно ищу воспоминания о ней, любые, но все, что я могу представить, – это чуть больше чем неясная тень. Она просто ускользнула, словно песок сквозь пальцы. «Как и все остальные в этом проклятом месте», – думаю с ожесточением.

Я поворачиваюсь, особо не смотрю и сразу кидаю все три оставшиеся звезды.

Они пролетают в воздухе и бьют по мишени почти одновременно.

Толпа ахает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть.

Первая попала во внутреннее кольцо, чуть правей от центра. Но вторая и третья вонзились в мишень почти по рукоятку, в сантиметрах от самого центра. Два попадания в яблочко.

Дыхание застревает в легких. Сила броска заставляет свечку лениво качаться вперед-назад, словно та пытается решить, где упасть.

После бесконечного мгновения она наконец застывает на месте. Ее фитиль, в котором сто баллов, остался несрезанным.

Зрители из Стерлинга вскакивают, выкрикивая мое имя в унисон, когда выставляются мои очки и я выхожу на первое место.

Делаю шаг назад и чувствую, как появляется крошечный росток надежды. Пытаюсь запихнуть его обратно, но его не остановить.

Марго вдруг кажется менее уверенной в себе. Она идет к черте, бормоча что-то себе под нос. Когда толпа затихает, слышно только, как полощутся на ветру баннеры. Она украдкой бросает еще один взгляд в направлении Джорджа и собирается с духом. Потом резко выбрасывает руку и посылает звезды по воздуху.

Первая попадает во внешнюю часть мишени, едва избегая промаха. Вторая вонзается ближе к центру, но все еще во внешнем кольце. Я вижу, как ее счет увеличивается на табло, и подсчитываю разницу. Ее последний бросок должен быть хорошим, в противном случае я выиграю. Смотрю на нее своими стальными глазами, желая, чтобы она дала мне возможность победить. Резко хочу этого сильнее, чем чего-либо в своей жизни.

Марго заканчивает и кидает свою последнюю звезду. Она пролетает по воздуху прямым броском, словно мишень притягивает ее, и все взгляды на стадионе обращены на звезду, когда та попадает в свечку. Звезда прорезает воск ровно и четко.

В этот раз свеча не колеблется.

Ее горящий фитиль падает вперед и поджигает топливо в траве, и слово «Коррандер» зажигается и появляется на земле прямо у моих ног.

Фанаты Марго орут и поднимают в воздух сотни крошечных флагов, словно расцветает поле из фиалок и бархатцев. Красные и серебряные флаги увядают, когда зрители Стерлинга усаживаются на места.

Я растерянно моргаю на свечу. Маленький росток моей надежды вырван прямо с корнями. Не могу поверить, что все-таки за какие-то несколько секунд я проиграла.

Заставляю себя подойти к Марго и протягиваю ей правую руку.

– Поздравляю, – говорю. Прежде чем она отвечает, фанаты Коррандера окружают ее, поднимают над головой, и я хватаюсь за возможность незаметно ускользнуть к боковым линиям.

– Айла! – Миссис Перси тянет меня за угол трибун, где нас не могут увидеть. – Ты хорошо справилась, – говорит она. – Для первого раза выступление прошло очень хорошо, и мы все гордимся тобой.

Она отдает мне последнюю звезду, ту, что чуть-чуть не достигла цели: заставила свечу качнуться, но не упасть.

– Спасибо, – отвечаю, принимая ее, а потом врывается Джордж и обхватывает меня рукой за плечи.

– Ты хорошо выступила, малышка, – говорит он. – Поэтому мы с Беас от всего сердца хотели бы пригласить тебя к костру у Макельроев сегодня вечером. Не могу гарантировать изысканную еду, напитки или развлечения, но, – его голос становится тише, – ты выиграла серебро.

Я бью его по руке кулаком.

– Тебе не нужно это делать, я правда в порядке, – говорю.

– Тебе нужна речь? Потому что, знаешь ли, стерлинговое серебро для Стерлинга намного лучше золота для Стерлинга, – говорит Джордж.

– Хорошо, – фыркаю, – я приду.

– В шесть часов, – говорит он, и, как только уходит, чья-то рука тянет меня дальше в тень под трибуной. Я резко оборачиваюсь и сразу же понимаю, что это Уилл, и он целует меня. Все мое разочарование моментально улетучивается, и на одно украденное мгновение я наполнена чистым светом.

У меня все еще немного кружится голова, когда он закатывает рукав и показывает руку, на которой написано «В следующем году». Потом широко улыбается и выходит обратно на солнечный свет.

Я улыбаюсь, закрываю глаза и вдруг снова вижу маму, именно такой, какой она появилась бы, если бы правда была здесь: ее смех достигал бы высшей октавы, выкрикивая мое имя, ни на миг не заботясь о том, что подумают другие.

«Не дай им раздавить себя», – шепчет ее голос в мое ухо, и железная хватка одобрения Стерлинга внезапно ослабевает.

Я убираю проигравшую звезду в карман и направляюсь обратно на поле, думая, что, возможно, сегодня я все же выиграла.

Глава 50

Чем ближе поезд подъезжает к Стерлингу, тем больше я потею.

Я ерзаю на сиденье, тяну воротник, который меня душит.

– Все нормально? – спрашивает пожилая женщина, наклоняясь ко мне.

– Замечательно, – огрызаюсь я.

Она что-то бормочет и возвращается к своей газете. Я немного опускаю шляпу, чтобы закрыть лицо.

Поезд проезжает около ужасного озера, того, что выходит прямо за границы Стерлинга. Я вижу воду, серую и блестящую, и буквально чувствую боль в боку. Словно призрак Джульет вернулся, чтобы воткнуть маленький кончик ножа между ребер.

Все, все изменилось в тот роковой день, когда Джульет увидела свое отражение в озере.

Нам было семнадцать, и уже много лет прошло с тех пор, как мы были близки, шепотом рассказывали друг другу истории в нашей общей комнате, с тех ночей, когда я засыпал под звуки ее дыхания.

Слух о том, что Джульет Каммингс увидела свое отражение, молниеносно разнесся по Стерлингу, но к тому времени, когда новость дошла до меня, толпа у озера уже начала расходиться. Двое мужчин толкали друг друга, схватившись в только что начавшейся драке. Джульет нигде не было. В воздухе чувствовалось что-то тяжелое. Я скоро понял, что это было.

Надежда, только что омраченная.

Помню, как наклонился над водой, задержал дыхание, то чувство подавленности, когда понял, что передо мной ничего нет, кроме серебристой воды, достаточно чистой, чтобы увидеть стайки головастиков на иле и песке.

Я поплелся обратно в город, ноги устали и налились свинцом. Но потом я увидел Матильду, и все вдруг стало намного легче и ярче: воздух, ноги, даже будущее.

Она была одна. Красивая, красивая Матильда, с волосами, трепещущими на ветру, как рыжие перья.

– Ты видел Джульет? – спросила Матильда, в ее широко распахнутых глазах плескалась тревога. – Я беспокоюсь о ней.

– Нет, – сказал я. У меня во рту пересохло, как случалось всегда, когда я находился рядом с ней.

– Что не так? – Матильда знала меня достаточно хорошо, чтобы заметить мое состояние. Она даже протянула руку и дотронулась до моей.

Я посмотрел в ее зеленые, с золотыми крапинками глаза. Я бы сказал ей все что угодно, если бы она вот так смотрела на меня. Я облизал сухие губы.

– Я не увидел своего отражения, – признался я.

– Не расстраивайся. Никто не смог, – сказала она ласково. – Никто, кроме Джульет. Вот почему нам надо найти ее.

– Но почему она? – Вопрос вырвался из меня с таким неистовством, что Матильда отпустила мою руку и отступила на шаг. – В этом нет смысла, – сказал я спокойней. Я хотел, чтобы она снова сократила расстояние между нами. – Если Джульет может, почему я не могу?

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. Замешательство промелькнуло на ее гладком красивом лице.

Должно было быть очевидно.

– Потому что… потому что я – ее брат.

– Но… вы же не кровные родственники, – сказала она.

Я уставился на нее и не мог дышать.

– Это Джульет тебе так сказала?

И что-то во мне оборвалось тогда, словно я был замко́м, наконец открывшимся после правильной комбинации щелчков.

Глава 51

К тому времени, как я приезжаю к Джорджу, велосипед Беас стоит прислоненным у забора. Я нахожу их обоих на поляне за домом, они укладывают растопку для костра.

– Ты сюда пришла пешком? – спрашивает Джордж, ломая ветку о колено и глядя на мои грязные туфли.

– Мне нужно было размять мышцы, – говорю.

– Прямо как Элизабет Беннет, – говорит Беас. Она стянула волосы в узел, а челку уложила волной, так, что та касается бровей. Они стоят и хлопают мне, когда я ставлю сумку на траву.

– Перестаньте, – смеюсь, отмахиваясь от них.

Джордж скатывает в рулон газету и засовывает одну из статей Дейзи о турнире между кусками растопки.

– Джордж, я видела, как ты пытался помириться с Марго сегодня, – замечает Беас, заостряя палку швейцарским армейским ножом. – Смог зарыть топор войны?

– Вряд ли. Я почти уверен, что она до сих пор хочет зарезать меня, – говорит Джордж, засовывая в костер еще один тугой шарик из газеты.

– Я вполне уверена: это не то, что она хочет с тобой сделать, – бубню я вполголоса.

– Что? – Беас разражается истерическим смехом. – Ты серьезно? Марго Темплтон нравится Джордж?

– Почти наверняка, – говорю, усаживаясь на пенек от старого дерева.

Челюсть Джорджа отваливается.

– Думаешь, Марго запала на меня?

Он стучит коробкой со спичками о ладонь, потом задумчиво добавляет:

– Она, вообще-то, типа милая, думаю…

Мы с Беас обмениваемся взглядами. Я подавляю безжалостный взрыв смеха.

– Так ты готов к Инновациям вариантов?

– Я хотел сделать варианты Музыки, очевидно же, но работа с доктором Клиффтоном исключила это. Поэтому у меня есть кое-что другое… – говорит он, поджигая спичкой бумагу, – ничем не примечательное.

Беас угрожающе замахивается на него палкой.

– Покажи нам, Макельрой.

Джордж наливает нам две чашки чая из термоса и расставляет несколько мешочков с вариантами у наших ног, прежде чем выбрать один и высыпать его на веточку мяты. Когда он опускает мяту в чай, она мгновенно шипит и трещит, словно столкнулись кубики льда, а кружки становятся холодными и покрываются инеем.

– Вуаля, – говорит он, – мятный холодный чай. Попробуйте.

Мы с Беас чокаемся кружками и отпиваем по глотку.

– М-м-м, – произношу я.

– Потрясающе, Джордж, – вторит мне Беас.

– Это, правда, всего лишь улучшенная версия льда, – говорит Джордж, пиная комья земли. – Но надеюсь сделать версию, которую может использовать человек, компаньона для вариантов Теплоты, чтобы остывать летом.

– Впечатляюще. Как ты это сделал? – спрашиваю.

– Корень мяты, – отвечает он.

– Корень мяты, – замечаю. Я стала повсюду носить с собой мой том Шекспира и вытаскиваю его из сумки. – Бьюсь об заклад, что найду его здесь.

– Правда, снова это? – спрашивает Джордж, а Беас проявляет свою преданность, ткнув его палкой в бок.

– Ай, – вскрикивает он, потирая рубашку. – Смотри не обманись. Я имею в виду: почему ты так застряла на этом Шекспире?

– Потому что она нашла все Исчезновения там… – говорит Беас с гордостью, – и все варианты, и связь с семью годами, хотя это в действительности нашла я. Но она могла бы и раньше рассказать тебе, если бы ты так быстро не заткнул ее в первый раз.

– Хорошо, хорошо, – говорит Джордж, кидая палку в разгорающееся пламя. – Так объясните мне. Вы правда нашли их все?

Я киваю, и они оба смотрят на меня выжидающе, устраиваясь на свои места. Пламя становится жарким и ярким, отбрасывая тени на их лица.

– Все началось с того, что я хотела взять что-то мамино, – говорю им, вспоминая свой последний день в Гарднере много месяцев назад. – И в конце концов взяла эту книгу.

Я открываю ее.

– Она всю ее исписала, – говорю, показывая им страницы. – Она планировала отправить ее кому-то, с кем выросла в Стерлинге. Я, вообще-то, нашла ее старое кольцо, спрятанное здесь… – Мои пальцы проскальзывают под заднюю обложку. В тот первый день я почувствовала только гладкую поверхность камня. Но там есть еще что-то, пропущенное мною ранее.

Рука нащупывает скраю маленький свернутый конверт.

Я достаю его.

– Давай продолжай. Так что это? – спрашивает Джордж. Но я не отвечаю ему. Вижу имя «Стивен Шоу» на месте отправителя, знакомый мне адрес в Гарднере написан на лицевой стороне конверта.

Руки чуть заметно дрожат, когда я открываю конверт. Внутри – два сложенных листа бумаги: написанное от руки письмо и страничка с наброском, старая и помятая.

Я смутно осознаю, что Беас и Джордж подходят и становятся у меня за плечом.

– Дорогая Виола, – начинается письмо, и я думаю: «Почему Виола?» – снова то же имя, которое мама использовала в письме к нему.


Уже прошло много времени с твоего последнего письма, и признаюсь: мне стало любопытно. Мы с Финеасом очень ждали твоего письма.

Ну, возможно, это вдохновит на ответ. У меня есть для тебя загадка, в память о старых временах. Я работал кое над чем, похожим на варианты, чем-то большим. Дам тебе подсказку, что это. Найди ее на страницах «нашей» пьесы:

«Что с тобой сделалось? <…> Глядя на прекрасное устройство твоих ног, я всегда думал, что ты родился под созвездием Бычка[21]».


Я делаю паузу. Мама решила загадку. Рядом она написала: «Наша пьеса«Двенадцатая ночь», пропущенная строка: «Разве нынешний свет таков, чтоб держать под спудом свои добродетели?[22]»

И потом она написала: «Добродетели?»


Если пошлешь мне свой ответ, я скажу, правильно ли ты отгадала или нет. Может, ты могла бы отослать его мне вместе с обещанным кольцом. Финеас все больше волнуется из-за него по сентиментальным причинам. Оно очень сильно напоминает ему о нашей матери.

Ты должна знать, Джульет, что ему плохо.

Так что, пожалуйста, сдержи свое слово и отправь кольцо скорее. Или я могу приехать и забрать его сам, если так удобнее. Я мог бы встретиться с твоей семьей. Может, даже Финеас смог бы приехать и познакомиться со своими внуками. Хотя это может быть невозможно из-за его ухудшающегося состояния. Думаю, если он увидит Камень, это поднимет его дух.

Я очень хотел бы оставить прошлое позади. Отправка кольца очень поможет. Пожалуйста, напиши, как только сможешь.

Твой Себастьян


Мои глаза перелетают к рисунку, который ужасно выцвел, словно находился у мамы долгое время.

На нем проставлена дата: 06.11.1923 – и нарисованы две птицы. Одна здоровая, ее крылья раскрыты на всю страницу, так широко, что она почти закрывает другую птицу. Наполовину скрытая птичка съежилась и выглядит больной и чахлой.

Под рисунком есть подпись: «Редчайшее событие. Яйцо с двумя желтками. Битва насмерть, в большинстве случаев один эмбрион побеждает другого, и только один выживает, чтобы вылупиться».

Мелкими, почти нечитаемыми буквами внизу той же рукой написано обещание, от которого холодеет кровь:

«Однажды тебе будет так же больно, как было мне».

Волосы встают дыбом на руках. Рисунок двух птиц. Прямо как Майлз видел в кошмаре.

– Айла, – спрашивает Беас, кладя руку на мою, – с тобой все нормально?

Мозг пылает, пытаясь соединить все это, но мысли расходятся в разных направлениях так быстро, что я едва могу ухватиться за то, что прямо передо мной.

«Наша» мама. «Наша пьеса» – было написано в письме.

Финеас мог бы познакомиться со своими внуками, написал Стивен.

Его внуки. Он имеет в виду меня и Майлза.

Виола вместо Джульет. Себастьян вместо Стивена. Я знаю эти имена. Это имена близнецов из «Двенадцатой ночи», которые прятали свои настоящие личности от всех, – это в книге прямо у меня на коленях.

И потом этот ужасный рисунок с двумя птицами и одним яйцом.

В мозгу щелкает, и все разом проясняется, как тогда, когда Джордж поворачивает ручку микроскопа Дигби.

Мама и Стивен не были сводными братом и сестрой.

Они были настоящими близнецами по плоти и крови.

Дыхание учащается, и я дотрагиваюсь до маминого кольца, чтобы ощутить его. Стивену нужен был этот Камень. Он почти отчаянно просил его. И мама планировала отослать кольцо, но умерла и не смогла это сделать. Старался ли Стивен найти его все это время?

Пытался ли он найти меня?

В голове стучит. Что-то здесь неправильно. Я встаю, и книга падает на землю.

– Мне нужно идти.

– Айла… – говорит Джордж.

Но я больше не слушаю. Один из мешочков Джорджа, лежащих в траве, ярко-фиолетового цвета Бурь. Хватаю его и высыпаю все содержимое на себя. И я уже на середине поляны, прежде чем Джордж и Беас успевают еще раз вздохнуть.

Глава 52

Когда я схожу с поезда, Ларкин ждет меня, низко надвинув шляпу на глаза. Мы садимся в автобус, отвозящий посетителей Турнира, и усаживаемся на разных рядах. Он выходит, когда мы доезжаем до Стерлинга, и я спешу, чтобы не упустить его из виду. Следовать за Ларкиным по центру города неприятно, словно настоящее накладывается на прошлое как кусок испорченного стекла. Вот бензоколонка. Ателье, где я получил свою плохо кончившую форму. Универмаг Фитцпатрика. Новый кинотеатр и магазин содовой выглядывают как язвы. Тихие тротуары из моих воспоминаний запружены посетителями Турнира побратимов. Мы сливаемся здесь с толпой лучше, чем я мог надеяться.

Чем дальше отходим от города, тем толпа становится все реже, и мы срезаем путь через лес, чтобы держаться подальше от главной дороги. Я спешу, чтобы не отставать от Ларкина, который движется быстро, и, когда наконец выходим на пыльную проселочную дорогу, мне приходится сдержать крик.

Я узнаю дом – даже сейчас, хотя он почти полностью сожжен. Что-то темное поднимается у меня в груди и горле. Я никогда не хотел снова сюда приходить.

Здесь я в последний раз видел Джульет живой и состоялся наш последний разговор.

Я отворачиваюсь, когда мы проходим мимо дома.

– Стивен!

Я моргаю. Почти могу услышать страх в голосе моей приемной мамы Элеанор, когда я ворвался через парадную дверь и, наверное, выглядел так, словно готов убить кого-то. Я бежал весь путь домой от озера в тот день, все еще пылая яростью от сказанного мне Матильдой на дороге. Снова у Джульет было то, чего у меня не было. Она вернула свое отражение.

Но все оказалось еще хуже, чем просто это. Она отказалась от меня, отрицала, что у нас одна кровь. Она сказала это даже своей самой близкой подруге.

– Все нормально? – спросила Элеанор.

Я проигнорировал ее вопрос и взлетел по ступеням. Ноги у меня сильно тряслись после бега. Даже после многих лет, потраченных на их укрепление, они все еще могли подвести меня.

Джульет вздрогнула, когда я вошел в ее комнату. Ее чемодан лежал на кровати. Как только она повернулась ко мне, я заметил свежую царапину на щеке.

Сначала она улыбнулась, увидев меня, но потом, когда заметила выражение моего лица, ее улыбка погасла.

– Ты тоже пришел присоединиться к охоте на ведьм? – горько спросила она, отворачиваясь. – Если не слышал, все ненавидят меня.

Она кинула одно из своих платьев в чемодан.

– Ну, – прохрипел я, в горле было сухо, как в пустыне, – может, ты это заслуживаешь.

– Стивен! – Стопка свежевыстиранных рубашек выпала из ее рук. – Что ты имеешь в виду? – Она смотрела на меня с недоумением, которое сводило меня с ума. Я сжал зубы.

– То есть я знаю, что в последнее время мы утратили прежнюю близость… – начала она, снова отворачиваясь к чемодану, но я больше не мог выслушивать ее снисходительные слова.

– Знаешь, каково было расти рядом с тобой? – спросил я, прижавшись к стене. Я чувствовал, что опасно так близко подобраться к этому вопросу. Спрессованные, накопившиеся годы ярости, горячие и плотные, как угли. – Ты даже никогда не думала, каково это было для меня. – День за днем махать ей на прощание из окна, когда она убегала в школу. Проводила дни, смеясь с друзьями и учась у настоящих учителей. Бегала домой на идеально сильных ногах. – Было достаточно сложно расти изолированным калекой, без того, чтобы ты бросала мне свою жизнь в лицо на каждом повороте.

Она в изумлении уставилась на меня.

– Я… – Она тяжело села на кровать. – Откуда все это?

– Но этого было недостаточно, не так ли? – продолжал я. – Ты взяла мой чертополох для вариантов. – Потрясение на ее лице проявлялось все сильнее. Словно она даже и не помнила, откуда взялся чертополох. – Этот чертополох мог стать единственным, что наконец заставило бы людей увидеть меня. Но тебе все это нужно было только для себя самой.

– Стивен…

– А потом Матильда. – Я подошел на шаг ближе к ней. Сжал кулаки так сильно, что на следующий день они будут в синяках.

Она покачала головой, притворяясь глупой. Однако Джульет была кем угодно, но не дурой.

– При чем тут может быть Матильда? – спросила она.

Матильда, милая Матильда, девочка, которая приходила домой с Джульет так часто, что практически выросла в нашем доме. Единственный человек не из моей семьи, кто когда-либо по-настоящему говорил со мной. Единственный человек, включая мою семью, кто когда-либо слушал то, что говорю я.

Я бы любил ее. Я бы хорошо о ней заботился.

Но Джульет решила сама толкнуть Матильду прямо в объятия Малкольма.

– Скажи мне, дорогая Виола, – я почти выплевываю эти слова ей в лицо, – почему Матильда думает, что я – твой сводный брат?

Джульет замерла. Краткая вспышка вины, пробежавшая по ее лицу, подтвердила все, что я уже знал. Она скрывала, кем я ей приходился. Потому что даже с самого детства она стыдилась меня.

– Дело было не в… тебе… – запинается она, словно читая мои мысли. – Я не хотела, чтобы люди узнали о нем. В тюрьме. За ограбление могил. – Ее губы кривятся в отвращении. – Поэтому я сказала, что сирота, и взяла фамилию Элеанор. Но ты оставил фамилию Шоу. – Я получил маленькое удовлетворение, увидев, как краснело ее лицо в мучениях, пока она пыталась объясниться. – Все просто решили, что мы не родственники. Ты не был в школе, казалось, не имело значения, когда я не поправляла людей. Но… мне надо было бы это делать. По крайней мере, сказать Матильде. Она бы поняла. – Глаза Джульет умоляли меня. – Пожалуйста, постарайся понять.

– Я больше никогда не хочу тебя видеть, – сказал я и, хотя не знал, что так оно и произойдет, имел в виду именно это. – Так, может, остальные в Стерлинге правы, – произнес я, дрожа. – Может, мы все совершенно правы, что ненавидим тебя.

– Стивен, – лицо ее стало пепельным, – мне так жаль. Я никогда не хотела причинить тебе боль.

Но это была не совсем правда. Потому что, упаковав сумки, она уехала и больше не оглядывалась. Моя единственная сестра-близнец. Тысячей разных предательств за многие годы она оставляла в моей душе мелкие порезы, но это оставило самую глубокую рану.


– Ты идешь? – спрашивает Ларкин, оборачиваясь ко мне на развилке и прерывая мои мысли.

Я не осознал, как сильно замедлил шаг.

– Не могу понять, где мы, – говорю. Тянусь к успокаивающей фигурке птички в кармане. Пробегаю пальцами по гладкой поверхности ее спинки. – Даже не знаю, где живут Клиффтоны.

Ларкин кладет мешочек с вариантами Гипноза в мою руку и улыбается.

– Я знаю.

Глава 53

Бури, которые я взяла у Джорджа, ослабевают всего через милю. Когда закат разгорается на небе, я перехожу на обычный шаг и теперь словно бегу по воде.

Я хотела бы, чтобы кто-нибудь проехал по дороге и подвез меня к Клиффтонам побыстрее. Хочу быть в безопасности, дома, с закрытыми дверями и горящим камином. Рассказать доктору и миссис Клиффтон то, что узнала о Стивене. Убедить себя, что этот странный, удушающий страх – всего лишь чрезмерная реакция нервов после долгого дня.

Потом вижу, что прямо за поворотом кто-то стоит, и ее длинные светлые волосы струятся из-под шляпы, а огорчение заметно даже с расстояния. Она стоит, опираясь о черную машину, изучая ногти, пока кто-то – возможно, водитель – возится на корточках рядом со сдувшимся колесом.

– Элиза, – зову я хриплым голосом и отчаянно машу ей, пока она не перестает рассматривать ногти и не смотрит на меня со смесью подозрения и удивления.

– Что ты здесь делаешь? – говорит она, поднимая брови и осматривая мои испачканные в грязи ноги.

– У тебя есть Бури? – спрашиваю, не отвечая на ее вопрос. Холодный страх все еще наполняет мое тело. – Пожалуйста, – говорю я умоляюще. – Они нужны мне. Это очень важно.

– Нет, – говорит Элиза и теперь смотрит на меня как-то странно. – Если бы они у меня были, я бы сама воспользовалась ими, чтобы встретить маму с поезда. Вместо того чтобы стоять здесь. – Она поправляет шляпу и встряхивает светлой волной волос. – Очевидно же.

У меня внутри все опускается. Я совсем забыла о телеграмме. Элиза все еще думает, что ее мама возвращается домой сегодня.

«Тебе не нужно рассказывать ей, – звучит сдавленный голос в моей голове. – Никто никогда не узнает. Не трать на нее время. Иди домой и убедись, что все хорошо».

Подчиняюсь этому голосу и поворачиваю в направлении дома Клиффтонов, не проронив больше ни слова.

Но едва делаю два шага и резко возвращаюсь. Не могу так поступить.

– Элиза, – вырывается у меня, – мне нужно кое-что тебе сказать.

Не так я себе это представляла. Я хотела, чтобы Элизе было так же больно, как и мне, чтобы она узнала, каково это, когда мама разочаровывает или вызывает смущение. С ужасом понимаю, насколько сильно хочу избавиться от этой части своей натуры – той, что выбрала горечь, которая делает меня больше похожей на Стивена и меньше – на маму или Клиффтонов.

Чувствую дорожную пыль во рту и начинаю дрожать.

– Твоя мама не придет, – сознаюсь я. – Она послала телеграмму, а я… взяла ее. Она сказала, что наметился аукцион и она не приедет. Извини.

Элиза холодно разглядывает меня.

– Что? – спрашивает она.

Я сражаюсь с последней каплей гордости, пытаясь ее задушить.

– Знаю, это было ужасно, и не знаю, почему я так поступила. Извини, – повторяю.

Рот Элизы открывается. Мои слова лишили ее дара речи.

– Ты во многом была права, – говорю. – Надеюсь, когда-нибудь простишь меня.

Прежде чем Элиза приходит в себя, поворачиваюсь и пускаюсь бежать, пока она и ее сломавшаяся машина не исчезают из виду. В боку пронизывающая боль.

Но я заставляю себя бежать дальше.

Замедляю бег до трусцы, когда замечаю железные ворота Клиффтонов. Заходящее солнце разбрасывает над головой золотые, розовые и оранжевые лучи. К тому времени, как добираюсь до круговой подъездной дорожки, покрытой гравием, заметно хромаю.

Я уже знаю: что-то не так. Дом выглядит необычно тихим, словно задержал дыхание. Из трубы не идет дым. Свет выключен. Все слишком темное.

Забираюсь по последней ступеньке ко входной двери, когда слышу звуки, летящие из сада.

Воздух разрывает крик Миссис Клиффтон.

***

Я кидаюсь в сад. Когда сворачиваю за угол, останавливаюсь как вкопанная.

Уилл стоит прямо за каменной стеной. Выражение его лица не меняется, когда он видит меня. Между нами, спиной ко мне, стоит мужчина, одетый во все черное. В одной руке он держит темные мерцающие варианты, а в другой – вырезанную из дерева птичку. Я не вижу его лица, но знаю, кто это должен быть.

Он нашел нас, как птица из сна Майлза.

Брат-близнец Джульет.

Мой дядя.

Стивен.

Я падаю вниз за стеной, когда он начинает поворачиваться в моем направлении. Мои легкие горят, но я затаиваю дыхание, чтобы не издать ни звука. Вдруг не могу вспомнить, положила ли обратно в карман мою последнюю проигравшую звезду или она бесполезно лежит на полу моей комнаты.

Я, должно быть, спряталась вовремя. Голос Стивена звучит в другой стороне от того места, где притаилась я. Подбираюсь ближе к стене, бесшумно пробегая по ней пальцами, пока не нахожу глазок.

Смотрю в него и заставляю себя придумать план, что делать дальше.

– Матильда, – говорит Стивен мягко, – Малкольм, – его голос становится жестче. – Я спрошу вас еще раз, а потом добавлю стимул, чтобы вы захотели сотрудничать. – Он показывает на варианты в руке. Они цвета грифеля, и я их не узнаю. Но вижу, как Уилл замирает, взглянув на них.

– Не нужно никому угрожать, Стивен, – говорит доктор Клиффтон. Еле заметные капли пота появляются у него на лбу. Его очки съехали с переносицы вниз. – Теперь попрошу тебя покинуть мою собственность, пока я не вызвал полицию.

Я шарю пальцами в кармане в поисках звезды, и сердце екает. Ничего, кроме ткани, не чувствую. Хочу кричать.

Где Майлз?

– Конечно, – говорит Стивен доктору Клиффтону. – Понимаю. – Он прикрывает ладонью варианты грифельного цвета и возвращает руку в карман. Как странно видеть в нем маму, когда он поворачивается в профиль – черты, которые в ней всегда означали мягкость и защиту, теперь, на его лице, выглядят колючими и искаженными. На мгновение кажется, что он намеревается уйти и что все, возможно, закончится хорошо.

Но потом он разворачивается, вскидывает руку из кармана и, прежде чем я могу крикнуть, бросает в воздух дождь вариантов.

Они ударяют миссис Клиффтон прямо в лицо.

– Матильда! – кричит доктор Клиффтон, и звук ее имени розносится эхом, а я думаю в оцепенении: «Она даже не может его слышать».

Миссис Клиффтон моргает несколько раз. Ее глаза стекленеют, словно она только что очнулась от глубокого сна и все еще где-то на границе между явью и сном.

«О», – понимаю я. Пыль грифельного цвета. Варианты Гипноза.

– Матильда! – доктор Клиффтон бросается на Стивена, сильно толкая Уилла. – Уилл, беги! Давай!

Но Уилл не убегает. Он восстанавливает равновесие и кидается на Стивена сразу за отцом.

Стивен слишком быстр для любого из них.

Он кидает еще одну горсть вариантов грифельного цвета на доктора Клиффтона и Уилла, словно окутывая их сетью. Уилл перестает бежать. Темная голубизна его глаз светлеет, а потом становится пустой. Что-то внутри меня соскальзывает, словно снятый якорь.

– Оставайтесь там и не двигайтесь, – приказывает Стивен доктору Клиффтону и Уильяму, и они мгновенно подчиняются. Я застыла на месте, в ужасе наблюдаю. Закрываю рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Где Майлз? Я чуть не всхлипываю от облегчения, когда пальцы чувствуют лезвие, достаточно острое, чтобы пустить кровь. Это красивый спасительный кончик моей звезды, торчащий из обертки. Сердце колотится, когда рука сжимается на ней.

Я убью Стивена, прежде чем он доберется до Майлза.

– Малкольм, – спрашивает Стивен, – теперь скажи мне: где девочка?

Малкольм сразу же отвечает монотонным голосом.

– В доме Макельроев.

Я резко втягиваю воздух.

– И у кого-то из детей есть Камень Елены?

Доктор Клиффтон моргает.

– Я не знаю, что это.

Камень Елены? Я верчу в пальцах кольцо, ощущая горящий на моей груди металл под одеждой. Почему он так отчаянно нужен Стивену? Это должно быть что-то большее, чем простая безделушка, если он готов зайти так далеко, чтобы получить его.

Значит, мне нужно сделать так, чтобы он его не получил.

– Неважно, – говорит Стивен нетерпеливо. – Виктор, где дом Макельроев?

– Я покажу тебе, – говорит второй голос. Другой мужчина выходит из тени.

Это Виктор Ларкин.

Я должна спрятать мамино кольцо. Внезапно мысли проясняются, и я точно знаю, куда его положить. Мне нужно найти идеальный тайник Майлза, где кольцо лежало несколько месяцев. Начинаю лихорадочно ощупывать стену в поисках полки. Ужас пробирается вниз по моему позвоночнику как зазубренный нож, как только пробегаю пальцами по камням. Нащупываю пролом, но, когда засовываю туда руку, он слишком неглубокий. Сердце неистово бьется, пока продолжаю искать.

Прошла минута, может, две, когда моя кровь неожиданно леденеет. Инстинктивно понимаю, что за стеной слишком долго было тихо.

Подбираюсь обратно к глазку.

Они, должно быть, задали Уиллу вопрос, но я не услышала ответа.

Клиффтоны стоят в ряд, застывшие, как куклы.

И все они повернулись и смотрят прямо на мое укрытие.

– Здравствуй наконец, Айла, – мягко говорит Стивен.

Он стоит прямо за мной.

Я резко поворачиваюсь и кричу, отползая от новой горсти вариантов, которые он вытащил из кармана. Он приближается ко мне, а я спотыкаюсь, внезапно замечая его левое ухо.

Еще один ужас, открывшийся для меня.

На кончике уха у него шишка, точное отражение моей.

Это последнее, что вижу, прежде чем он покрывает меня вариантами Гипноза, они падают вокруг меня как хлопья пепла, и тогда я понимаю, что он выиграл.

Глава 54

– Она меня видела здесь? – рычит Ларкин. – Никто не должен был застать меня тут.

– После сегодняшней ночи не будет иметь значение, что она видела, а что – нет, – бормочу.

Пытаюсь скрыть дрожь каждый раз, когда смотрю на Айлу. Те же серые глаза, острый подбородок, темные золотисто-каштановые волосы. Словно это Джульет в прошлом.

Как только ее глаза становятся стеклянными, приказываю ей присоединиться к другим. Она двигается не так быстро, как Клиффтоны.

– Иди, – рявкаю на нее. Она занимает свое место в конце ряда, и я рассматриваю ее руки. Она полная копия Джульет, кроме пальца, на котором у сестры всегда было кольцо.

Его там нет.

Чертыхаюсь. Что-то красное начинает пульсировать за моим правым глазом.

– Где Камень Елены? – Трясу ее так сильно, что ее голова откидывается назад. – Где кольцо, которое всегда носила твоя мама?

Почти вижу проблеск чего-то в ее глазах, но это невозможно. Она сглатывает и отвечает монотонным голосом:

– Оно у отца. Он на войне.

Я борюсь с желанием заорать.

Но, говорю себе, по крайней мере, если Камень далеко отсюда, он не может окончить Проклятие. Смаргиваю красную точку и пытаюсь решить, что делать дальше, когда на кухне внезапно загорается свет.

Ищу последний мешочек с вариантами Гипноза. Высыпаю их на открытую ладонь, готов кинуть их и роняю пустой мешочек на траву. Поворачиваюсь, чтобы поприветствовать нашего последнего игрока.

– Миссис Клиффтон! – зовет голос мальчика, полный страха, когда он открывает заднюю дверь. – Думаю, что-то не так с Женевьевой… – Он видит нас и останавливается.

Я смотрю на него. Если Айла – это Джульет, то этот ребенок – я.

– Майлз, – говорю тихо, – подойди.

Но его глаза вдруг расширяются. Он увидел что-то позади меня, и я инстинктивно вздрагиваю. Поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть летящую вспышку серебра.

Поднимаю руки, чтобы закрыть лицо, прямо на пути чего-то колющего. Острые как бритва концы звезды врезаются мне в руку.

Я кричу. Такая режущая, жгучая боль, о которой я даже не знал.

Заставляю себя посмотреть вниз. Вижу с недоумением то место, где раньше были три моих пальца. Теперь они валяются где-то на земле вместе с последними вариантами Гипноза, просыпанными и бесполезными.

А потом льется кровь, такая теплая, и гремит в ушах.

Мои руки, сказал я Финеасу. Я всегда хорошо работал руками.

Я не позволяю себе снова посмотреть вниз. Не хочу видеть, насколько все плохо.

«Как, – путано думаю я, – девочка проскользнула сквозь силу вариантов Гипноза, когда никто другой не мог?»

Ларкин думает о том же самом. Его лицо темнеет, когда он надвигается на Айлу и рычит:

– Как ты это сделала?

Она вскрикивает от ужаса, а он тащит ее через лужайку, потом привязывает к стулу своим ремнем и затягивает его так, что ее дыхание прерывается.

Все происходит как во сне, и я стою какое-то мгновение ошеломленный, шатаясь от боли, а потом срываю пальто и заматываю его вокруг руки, чтобы остановить кровотечение.

– Майлз, все будет хорошо, – говорит девочка снова и снова, пока Ларкин наконец не закрывает ей рот платком.

– Нужно заняться твоей рукой. Она тяжело тебя ранила, – говорит он мне. – Хорошо, что не попала в яремную вену.

– Мне нужен врач, – говорю.

– Так давай заберем то, за чем пришли, – нервно говорит Ларкин и берет флакон. – Не могу рисковать, чтобы кто-то узнал, что я здесь был.

Я достаю птичку и снова баюкаю руку.

– Придется тебе это сделать.

Когда поднимаю взгляд, он не двинулся к Айле.

Он стоит рядом с Матильдой.

Она улыбается самой милой улыбкой и начинает говорить что-то, что я не могу разобрать, но он не дает ей закончить. Втыкает иглу ей в шею и опустошает шприц.

Что-то внутри меня одновременно увядает и взрывается, когда он вытаскивает шприц, чтобы наполнить флакон со Спокойствием. Это не жидкий коричневый цвет Лоретт или желый с пятнами, который, как Ларкин описывал, был у наркоманов. Спокойствие Матильды такое розовое, почти золотое. У меня кружится голова. Кровь течет по руке.

Крик Айлы заглушен, когда она пытается высвободиться, и слезы текут по ее щекам.

– Айла, не плачь, – умоляет Майлз, его собственный голос дрожит, и смотреть на него – словно смотреть на себя в прошлом.

Я не ожидал, что он окажется так похож на меня.

Делаю неровный шаг. Не так должно было все произойти. Я должен был любить Матильду, а не уничтожить ее, пусть даже она уничтожила меня, и Джульет должна была отправить Камень, а Финеас должен был жить.

Моя красивая Матильда, моя маленькая рыжая птичка лежит на земле.

– Что ты наделал? – рычу на Ларкина.

– Не беспокойся, Стивен, – говорит он, оставляет первый флакон на траве и достает другой. – Я найду тебе хорошего врача.

Я любил только трех человек за всю мою жизнь.

И двое из них теперь мертвы.

А Ларкин сейчас сделал так, что последняя исчезла навсегда. Ее Спокойствие кружится, как галактики, во флакончике в его руке.

– Матильда, – говорю срывающимся голосом, – если бы ты только выбрала меня, все было бы совсем по-другому.

Потом поворачиваюсь и стреляю Виктору Ларкину в сердце.

Глава 55

Как только пуля попадает в тело Виктора Ларкина, Стивен кидает пистолет.

Я едва могу дышать из-за платка, который Ларкин завязал так туго на моем лице. Стивен застрелил его, Виктора Ларкина, который сейчас что-то сделал с миссис Клиффтон, а теперь… Я плотно зажмуриваю глаза, а потом заставляю себя открыть их.

Стивен убьет всех нас.

Но вместо этого он бросает пистолет и подползает к миссис Клиффтон.

Моя звезда мерцает в траве, покрытая красным. Стивен повернулся и остановил ее, прежде чем она попала ему в шею. Я могла бы убить его. За моего брата.

Внезапно Майлз оказывается рядом со мной, развязывает мои путы трясущимися руками, и, когда он освобождает мой рот, я шепчу ему: «Не смотри туда». Кровавое пятно расползается по траве вокруг тела Ларкина.

– Что нам делать? – шепчет Майлз, в его глазах озера страха.

Он развязывает последний узел на моих руках. Я смотрю на доктора Клиффтона и Уилла. Вижу, как мышца дергается на лбу доктора Клиффтона. Уилл быстро моргает. Контроль Стивена над Гипнозом, кажется, пропадает.

– Как только развяжешь меня, – шепчу, – беги.

Сначала расширяются зрачки доктора Клиффтона, потом – Уилла. Они приходят в сознание, их мышцы подергиваются. И доктор Клиффтон видит Матильду.

Он взрывается криком.

Доктор Клиффтон кричит Стивену:

– Держись подальше от нее! – И Уилл кричит что-то, делает резкий шаг вперед.

Миссис Клиффтон открывает глаза, моргает при виде Стивена. Он нависает над ней, и она смеется безумно и глухо.

Неожиданно он превращается в пронизывающий душу крик.

Я хотела бы закрыть уши и не слышать этого ужасного, бесконечного звука. «Почему Стивен не убегает?» – думаю онемело. Его рука сильно кровоточит, кровь льется вниз, но он не обращает внимания. Пытается остановить ее тканью пальто, одновременно крепко сжимая в руке то, что забрал у Ларкина: что-то стеклянное, похожее на флакончик.

Он склоняется на корточках над миссис Клиффтон, вертит пузырек, и его руки дрожат, когда Уилл внезапно кидается через лужайку и сбивает его с ног.

Доктор Клиффтон на шаг позади Уилла, но Стивен и не пытается защищаться.

– Не разбей, – ахает он, когда Уилл заламывает его руки назад и прижимает его лицом к земле.

Майлз освобождает меня, и я вытягиваю вперед руки, которые болят и горят от пут.

Доктор Клиффтон кричит:

– Айла! Зови на помощь! – Тон его голоса не терпит отлагательств. – Поспеши.

Я бегу к телефону, тяну Майлза за собой, когда Стивен восстанавливает дыхание, выбитое из легких.

– Только я могу помочь ей. Пожалуйста… – задыхается он, – позвольте попробовать.

***

К тому времени, когда приезжают полиция и врач, мы перенесли миссис Клиффтон в дом и уложили на кровать. Чтобы удержать ее, потребовались общие усилия Уилла, доктора Клиффтона, мои и даже Женевьевы, которая до этого лежала на полу без сознания от Гипноза. Мы держим миссис Клиффтон на кровати, а она бьется и вскрикивает, пока врач не дает ей какое-то достаточно сильное успокоительное. Она падает на кровать, постанывает, потом затихает и только иногда дергается.

Уилл ходит взад-вперед в изножии кровати, вытирает слезу ребром ладони.

– Что ты наделал? – тихо спрашивает доктор Клиффтон.

Стивен сидит на стуле в углу. Врач забинтовал обрубки его пальцев, и теперь его руки за спиной в наручниках. Трое полицейских окружают его, держа руки на пистолетах.

– Я изобрел кое-что, – говорит Стивен, – нечто новое, продолжение твоих вариантов, Малкольм. – Он поднимет взгляд из-под длинной пряди волос. – Однако что-то намного большее, чем они. Я называю их Добродетели.

Доктор Клиффтон делает глубокий вдох.

– Добродетели?

– Для начала – Спокойствие. – Стивен ерзает на стуле. – Я нашел способ достать и хранить его, – он говорит с ноткой гордости. – Работал и над другими: Храбростью и Радостью.

– С какой именно целью? – Голос доктора Клиффтона дрожит.

Стивен отвечает не сразу.

– Уверен, ты знаешь.

– Для продажи? – спрашивает доктор Клиффтон. Его тихие слова наполнены ужасом.

Стивен смотрит на него с вызовом.

– Ты отобрал у Матильды ее собственное Спокойствие! Ты такое чудовище! – гремит доктор Клиффтон.

– Я не забирал его у нее, – свирепо парирует Стивен, ударяя руками в наручниках о спинку стула, его бравада угасает. – Никогда бы у нее ничего не забрал.

– Мы закончим допрос в тюремной камере, Малкольм, – начинает начальник полиции, делая шаг к Стивену.

– Подождите, – говорит доктор Клиффтон. Он держит стеклянный флакончик в дрожащих пальцах. – Мне нужно знать, может ли он исправить то, что натворил.

Стивен сжимает челюсти.

– Это все очень новое. Я никогда не пробовал вернуть чье-то Спокойствие после того, как оно было забрано. Только дважды у меня случились успешные передачи Добродетели.

– Из скольких попыток? – рычит Уилл.

Стивен не отвечает, наконец говорит:

– Если не попробую, все это точно останется навсегда.

Доктор Клиффтон глубоко вздыхает, потом коротко кивает начальнику полиции.

Стивена освобождают из наручников, и он берет в руки странно выглядящий шприц. На его конце вырезанная деревянная птичка. Он наполняет шприц до конца из флакончика со Спокойствием, неловко работая из-за перебинтованных пальцев, а потом нежно гладит миссис Клиффтон по волосам.

– Ш-ш-ш, – говорит он, и его голос едва громче шепота, когда он прижимает иглу к ее шее. Потом он медленно вкалывает содержимое шприца.

– Ладно, – говорит он и ставит пустой флакончик на ночной столик, – разбудите ее.

Нужна минута, чтобы снять действие успокоительного в ее венах. Ее веки трепещут. Она пытается сесть, но ее удерживают ремни, которыми она привязана к кровати. Она бросает взгляд на наши лица, и ее глаза расширяются от страха и ужаса, и я чувствую, как эти эмоции появляются и на моем лице, когда понимаю, что она не узнает никого из нас.

А потом она снова начинает кричать, и этот звук, я уверена, будет преследовать меня всю мою жизнь.

Губы доктора Клиффтона искривляются. Он закрывает лицо руками, когда врач устремляется к ней, чтобы снова дать успокоительное.

Голос Стивена срывается:

– Простите.

Он вздрагивает, когда Уилл ударяет кулаком по стене.

А потом Стивена уводят.

***

Солнце, похожее на расплавленный воск, поднимается на следующее утро над полями за домом Клиффтонов. Майлз проскользнул в мою кровать, и я рада его теплу. Смотрю, как он спит, свободный от кошмаров во сне и наяву.

Миссис Макельрой приходит вскоре после рассвета вместе с Джорджем, двумя запеканками и новостями из города. Она сразу же начинает организовывать поток еды и цветов, которые уже скопились у закрытых ворот Клиффтонов, а потом шепчется с доктором Клиффтоном.

Двойная трагедия: семей Ларкин и Клиффтон – потрясла побратимы.

Остальные мероприятия Турнира отменены.

– Люди в панике. Лучше запереть все варианты, какие у вас есть, – продолжает миссис Макельрой своим самым тихим голосом. – Был набег на Рыночную площадь, и все варианты исчезли. Малкольм, люди злятся, – предупреждает она и многозначительно смотрит в моем направлении.

Доктор Клиффтон вздыхает, устало трет глаза и поворачивается ко мне.

– Ты и Майлз не должны выходить за пределы дома, – говорит он, – ни в коем случае.

Поэтому я выскальзываю через заднюю дверь. Ливень смыл все следы крови в саду. Трава блестит яркой весенней зеленью, и молчаливые цветы начинают прорастать из земли.

Мы с Майлзом не должны были приезжать сюда. Мы привели Стивена прямо к этому дому.

Я опускаюсь на землю и начинаю собирать цветы, охапки лилий и пионов: розовых, оранжевых, желтых, белых. Заношу их в дом, и Женевьева помогает мне расставить их в вазы. Потом, прямо как папа делал для мамы, приношу сад к миссис Клиффтон.

Раздвигаю занавеси спальни, чтобы не было ощущения могилы. Теперь глаза миссис Клиффтон закрыты, грудь колеблется дыханием. Рыжие волосы полыхают на подушке вокруг ее бледного лица, непричесанные и неуложенные. Я расставляю цветы ярким венком, окружающим ее кровать.

– Я так сожалею, миссис Клиффтон, – шепчу.

Майлз тихо стучит в дверь.

– Ты поела? – спрашивает он. Я вижу голубизну вен, бегущих под кожей его запястий, несущих кровь мамы и Стивена. Вина, как пальцы, проникает в мою грудь. Почему, когда бы наша семья ни соприкасалась со Стерлингом, все неправильное как будто сходится вместе, в комбинации, всегда оканчивающейся трагедией?

– Я скоро спущусь, – говорю. Он поворачивается, чтобы уйти.

– Майлз, – зову, и он останавливается, ждет в дверном проеме.

– Что?

– Я люблю тебя, – говорю ему.

– Знаю. – Он корчит рожицу, глядя на меня, но, прежде чем поворачивается спиной, я замечаю, как она превращается в еле заметную улыбку.

Я беру фотографию в серебряной рамке из моей комнаты и ставлю ее рядом с кроватью миссис Клиффтон, как стража, чтобы она охраняла ее. Смотрю на снимок в последний раз, на двух женщин, которые любили меня как матери. Я нашла отпечаток руки, который искала, сверкающий на стекле, – настоящую Джульет Каммингс Куинн, среди ее теней и света. Думаю о том, сколько она знала и не знала, и обо всем, от чего пыталась нас защитить, какую неудачу потерпела. Как я, несмотря ни на что, до сих пор ее люблю.

Я отворачиваюсь, всхлип застревает в горле. Цветы, кровать – все так сильно похоже на тот последний раз, когда я ее видела. Опять новое эхо моего кошмара.

Тянусь к руке миссис Клиффтон, словно следую сценарию. Но в этот раз, когда дотрагиваюсь до ее кожи, чувствую, что она все еще теплая.

Вина и печаль, которые кружат во мне, сменяются чем-то другим: решительностью. Внезапно она сжимается в груди как стальной кулак.

Я не буду бежать от Проклятия, как мама.

Останусь здесь и сниму его.

***

– Можешь прийти в девять завтра? – спрашиваю Беас по телефону, повторяя слова, только что сказанные мной Джорджу.

– У надежды есть перья[23], – говорит она. – Увидимся завтра.

Как только кладу трубку, слышится стук в парадную дверь.

Шаги Женевьевы замирают.

Слышится приглушенный ответ, звук открывающейся двери.

– Айла! – зовет Женевьева. – К тебе кто-то пришел.

С сомнением смотрю на телефон, ведь я только что поговорила с Джорджем и Беас. Потом поднимаюсь и выглядываю из-за двери библиотеки. В прихожей стоит Элиза, ей явно неловко, словно она никогда не испытывала ничего подобного. Она переминается с ноги на ногу под весом большой сумки.

Мой желудок нервно сжимается.

Когда выхожу из библиотеки, она здоровается:

– Привет.

– Я могу… попросить Уилла подойти.

– Нет, – говорит она быстро, – я пришла к тебе.

Я закрываю за собой дверь библиотеки, вспоминая нашу встречу на дороге, и готовлюсь к тому, что она пришла сказать.

– Мне… жаль было услышать о том, что произошло. – Элиза делает шаг вперед, чтобы передать мне слишком большую сумку, висящую на ее плече. – Это для тебя.

Я беру ее и осторожно смотрю внутрь. Застежка практически открыта, и в сумке видны ряды пухлых фиолетовых мешочков, перевязанных золотой лентой.

Бесконечные Бури.

– Это последние, – говорит Элиза. – На дороге, когда я увидела тебя… ты сказала, что они тебе нужны.

Я смотрю, уставившись на нее, вспоминая, о чем еще говорила тогда.

– Они, должно быть, стоили кучу денег, – произношу наконец.

Элиза пожимает плечами.

– Я обменяла кое-что на них. Мама прислала мне серьги в качестве компенсации за пропущенный ею турнир и все такое. – Она ковыряет ногти. – Они были огромные и ужасные, я бы все равно никогда их не надела.

Я закрываю свой раскрытый рот.

– Почему… – начинаю я. Зачем тебе это делать ради меня после всего, что я сделала тебе и мы – друг другу? Я закрываю застежку сумки, тяжелой от Бурь, и не позволяю себе обнять Элизу: эта девушка является самой большой неразрешимой загадкой из всех. – Спасибо, – говорю вместо этого, надеясь, что это слово так же искренне, как и мои чувства.

Она ничего больше не говорит и поворачивается, чтобы уйти, и я колеблюсь.

– Хочешь прийти завтра? – вырывается у меня. – Джордж и Беас будут здесь в девять. Нам понадобится вся возможная помощь.

– Знаешь, не так уж это легко – хотеть помочь тебе, – говорит она, смотрит вверх, на люстру, и свет падает бриллиантами на ее маленький нос, идеальную кожу. – Но я хочу помочь Стерлингу и Уиллу. И, думаю, сейчас мы все связаны друг с другом.

– Так это «да»? – уточняю.

Она улыбается и закрывает за собой дверь.

***

Когда на следующее утро занимается рассвет, я просыпаюсь из-за странного, неприятного ощущения холодного воздуха, проникающего в мою комнату, и резкого стука в парадную дверь. Такой звук передает срочность и вес плохих новостей.

Я мгновенно просыпаюсь и выпрыгиваю из кровати, чтобы приоткрыть свою дверь. Высовываю голову в коридор и пытаюсь услышать приглушенный разговор между начальником полиции и доктором Клиффтоном.

– Стивен… – слышу я.

– К сожалению, Малкольм, мы не знаем, как он это сделал, – говорит начальник полиции.

– Что вы имеете в виду под словом «сбежал»? – Это злой голос Уилла.

– Он как-то ухитрился справиться со всеми нашими замками.

Я закрываю дверь и приваливаюсь к ней, затем улавливаю новый шум и медленно разворачиваюсь. Звук идет из моего окна, которое было закрыто, когда я наконец уснула вчера ночью.

А теперь оно открыто.

Мне не почудился поток воздуха, который я ощутила на своем лице, проснувшись. Во рту пересыхает как в пустыне. На подоконнике открытого окна лежат сложенные листы бумаги, шелестя от каждого порыва ветра.

Я подхожу к ним в два шага. Уже могу определить, что это почерк Стивена: узнаю его по письму. Руки жутко дрожат, когда разворачиваю страницы.


Здесь ты найдешь, все, что тебе необходимо. Это может помочь Матильде.

Возьми Камень и закончи все это до того, как я передумаю.


Страницы за письмом оказываются картами. Их всего четыре: Стерлинг, Коррандер, Шеффилд и Чарлтон – по одной для каждого побратима.

Я прижимаю их к груди, а мозг и сердце бешено работают. Осматриваю комнату, вздрагивая, представляя, что он был здесь прошлой ночью, пока я спала, беззащитная. У него была возможность сделать и забрать все, что он хотел, у любого из нас. Почему он так не поступил?

Тут мой взгляд падает на сумку Элизы у ножек шкафа. Она открыта. Я становлюсь на колени рядом с ней. Она была набита до краев Бурями.

Теперь там вряд ли остался хотя бы один слой мешочков.

Представляю, как Стивен наполняет Бурями карманы, достаточно, чтобы он пролетел за ночь по побратимам, через Чарлтон и исчез навсегда.

Сжимаю в одной руке оставленные им карты, а другой нащупываю Камень. Он все еще спрятан в безопасности, под моей ночной рубашкой. Камень Елены: то, что Стивен так рьяно искал, но не нашел.

«Но если у меня уже есть то, чего хотел Стивен, – думаю я, и пальцы сжимаются сильнее вокруг Камня, – для чего все эти карты?»

***

Ровно в девять мы собираемся в библиотеке доктора Клиффтона для последних поисков: я, Джордж, Беас и Уилл.

Джордж пытается скрыть удивление, когда Элиза заходит где-то после девяти, в очках для чтения, с волосами, собранными в тугой пучок. Она садится рядом с Беас и открывает блокнот, держа остро заточенный карандаш. Я наливаю ей чашку кофе, и мы начинаем.

– Нужно ответить на два вопроса, – говорю, вставая и обращаясь ко всем. – Первый: зачем Стивену понадобилось оставлять эти карты? И второй: для чего ему заходить так далеко, чтобы достать этот Камень?

Оглядываю комнату, и меня немного успокаивают наши дымящиеся чашки, стальная решимость, мы все, собравшиеся вместе, чтобы решить, что делать дальше.

– Давайте начнем с очевидного вопроса. Почему бы просто не следовать указаниям карт, которые он оставил, и не начать копать? – спрашивает Беас.

– Ну, прежде всего, дорогая Беас, мы даже не знаем, что искать, – говорит Элиза, – и это может быть ловушкой.

– Или это способно помочь нам, – смотрю, как Уилл покашливает, – и моей маме.

– Мы сделаем все возможное, чтобы ей помочь, – убеждает Уилла Джордж. – Просто, думаю, сначала нам нужно иметь представление о том, что мы ищем.

– У кого есть хоть малейшая идея, что мы можем там найти? – спрашиваю. Все беспомощно смотрят на меня. Часы в углу отсчитывают минуту тишины.

– Мы к этому еще вернемся. Давайте тогда поговорим о Камне, – говорю, доставая его из-под блузки. Вчетвером они изучают его, сверкающий между моими пальцами.

– Может, это какой-то невообразимо дорогой драгоценный камень, – спрашивает Беас, – и он нужен был Стивену потому, что стоит кучу денег?

Элиза закатывает глаза.

– Это же точно не бриллиант? – замечает она скептически. – В любом случае ни один из тех камней, что я узнаю. Он выглядит почти как стекло. Где ты взяла его?

– Мама Айлы отдала кольцо ей, – объясняет Уилл.

– Ну, вообще-то, – говорю, – я нашла его спрятанным в мамином Шекспире.

– А она его где взяла? – спрашивает Элиза.

– Не знаю, – я колеблюсь, – но он имеет что-то общее с Шекспиром, теперь я в этом уверена больше, чем раньше. Не только из-за того, где я его нашла, – я раскладываю перед ними свои записи, – но и потому, что Стивен называл его Камнем Елены.

Поворачиваюсь к доске доктора Клиффтона, чтобы объяснить все Элизе.

– Мы нашли другие связи, которые также ведут к Шекспиру. – Передаю ей мои доказательства. – Каждое Исчезновение есть на его страницах.

– И семь лет таинственным образом исчезли из его жизни и вдохновили на множество разных теорий, – говорит Беас. – Одна из которых: он путешествовал по Европе и Африке в поисках чего-то огромной ценности.

– Дайте угадаю, – говорит Элиза. – Вы думаете, что это может быть именно Камень?

– Есть только один способ узнать это, – говорю. – Вот почему нам нужна твоя помощь. – Показываю на все тома Шекспира в библиотеке Клиффтонов и три разные его биографии, включая ту, которую я заказала у Фитцпатрика. – Давайте посмотрим, есть ли здесь что-то, называемое Камнем Елены.

Я отдаю «Сон в летнюю ночь» Джорджу, а «Все хорошо, что хорошо кончается» – Уиллу.

– В обеих пьесах есть Елена, – говорю, – так что давайте начнем с них. Элиза, Беас и я займемся оставшимися биографиями.

Мы все открываем наши книги и приступаем.

Комната погружается в тихую сосредоточенность, прерываемую только шелестом быстро переворачиваемых страниц и звуком наливаемого кофе, пока Джордж, вздохнув, не закрывает свой «Сон в летнюю ночь».

– Мне жаль, но я ничего не вижу здесь, – признается он. – У вас, ребята, что-то есть?

– Думаю, да, – говорит Уилл, указывая на страницу в своей книге. – Вот, тут есть Елена и сюжет с кольцом. Послушайте. Елена описывается как целитель.

Я читаю слова через его плечо:


Есть врач один. Способен он в движенье

Привесть скалу и в камень жизнь вдохнуть,

И сделать так, что быстро и изящно

Пропляшете вы канарию нам[24].


– Да! – говорю. – И посмотрите на это. – Достаю ручку, чтобы обвести темным кругом другой абзац.


Сам Плутус – он, открывший вещество,

Что в золото все вещи превращает —

С секретами природы не знаком

Так хорошо, как этот самый перстень

Известен мне[25].


Уилл колеблется, затем наклоняется вперед, чтобы снять Камень с моей шеи, и от прикосновения его пальцев кожа пылает. Когда он говорит, я внимательно слежу за его губами.

– Если у этого Камня есть сила сделать кого-то лучше своим прикосновением, – говорит он, – исцелить как «усиливающее действие лекарство», тогда понятно, почему он нужен был Стивену.

Он держит Камень на свету, чистые и яркие лучи проникают сквозь него, подсвечивая капельку, подвешенную внутри, и я вдруг вспоминаю, как плохо себя чувствовала, когда Майлз забрал его. У меня постоянно болела голова. А ведь я носила кольцо всего лишь месяц.

– Это может объяснить, почему варианты Гипноза на тебя не подействовали, – говорит Джордж.

– И почему мама никогда не болела в детстве, – тихо добавляю, забираю Камень у Уилла, и мои пальцы слегка дрожат.

– И, – говорит Уилл, – может, вот почему она смогла уехать, даже будучи одной из нас. – Он взмахивает рукой, чтобы подчеркнуть свою точку зрения и убедиться, что я поняла его. – Потому что она носила этот Камень.

«Оно защищало ее, – думаю, – до того самого дня, когда она, должно быть, сняла его, чтобы отослать Стивену». Я закрываю глаза. Совпадает со временем, когда она заболела. И понятно, почему Исчезновения все-таки настигли ее в конце.

– Так, может, кто-то украл Камень у Шекспира, – размышляет вслух Беас, – и выпустил какое-то Проклятие со страниц его работ?

– Но… подождите, – говорит Элиза. – Это все еще не имеет смысла. Именно Камень Елены, возможно, и помог Джульет уехать. Но это не объясняет, почему мы все еще прокляты.

– Правильно. Почему Проклятие просто не последовало за твоей мамой? – спрашивает Джордж. – И почему оно повлияло на столько городов? Если Проклятие заключено в Камне, тогда Исчезновения должны были прекратиться здесь и начаться в Гарднере.

Я вздыхаю. Каждый раз, когда думаю, что виден выход из лабиринта, мы снова врезаемся в стену.

Думай.

– Давайте сделаем перерыв, – говорю. Уилл ведет нас на кухню, где мы встаем вокруг деревянного стола, делаем сэндвичи на хрустящем хлебе и едим запеканку миссис Макельрой. Замечаю, что Уилл почти не притрагивается к еде, и внезапно я тоже больше не хочу есть.

Отношу тарелку в комнату Майлза. Он пытается скрыть, над чем теперь работает, но я все равно вижу. Он размалывает семена ландышей, пакетики мятного чая, еловые иголки – все, что любимо миссис Клиффтон. Видит, что я смотрю на его горки – попытки сделать маленькие замены вариантов.

– Я найду способ вернуть ее, – говорит он с вызовом. Я вижу, что он плакал.

Я медлю, ставлю тарелку на стол и, прежде чем уйти, нежно касаюсь его руки.

– Я – тоже.

Когда возвращаюсь вниз, остальные уже пообедали и вернулись в библиотеку. Опускаюсь на свое место с новой горячей решимостью, и Джордж передает мне тарелку с печеньем.

– На чем мы остановились? – спрашивает Элиза.

– Мы думаем, что Камень Елены как-то связан с Проклятием, но это не все. Есть что-то особенное в побратимах, – говорит Джордж.

Я загибаю пальцы:

– Что-то все еще находится здесь, нечто, связанное с Шекспиром, более значимое, чем этот Камень.

Джордж хмурится.

– В итоге даже кольцо не защищает от Исчезновений, если ты в пределах городов, – говорит он мне. – Словно оно теряет силу, когда находится слишком близко к источнику Проклятия.

– Так вот куда нас приведут карты, да? – предполагает Элиза. – Что-то все еще находится здесь, то, что было достаточно дорого Шекспиру, чтобы наложить на всех нас это ужасное Проклятие.

– И мы просто прогуляемся и выкопаем эту проклятую штуку, да? – говорит Джордж. – Хм-м-м, звучит разумно.

– Может, это зарытое сокровище? – шутит Элиза, иронично изгибая брови. – Фамильные драгоценности королевской семьи?

– Или, может быть, адреса потомков возлюбленной, отвергнувшей его? – добавляет Джордж.

Беас изучает что-то в биографии, которую я ей дала, и вдруг ахает.

– В этой биографии сказано: Шекспир всегда боялся, что кто-то раскопает его могилу и потревожит кости, так сильно, что это было написано рядом с его могильным камнем.


Мой друг, ради Христа, не рой

Костей под этою землей.

Но если потревожишь прах,

То будешь проклят на века.


Она переворачивает страницу, чтобы мы посмотрели.

– Думаю, я знаю, что мы найдем, последовав по этим картам, – говорит Беас.

Я шепчу:

– Мы найдем его кости.

Джордж говорит:

– Он наложил проклятие на собственную могилу?

– Словами, взятыми с его собственных страниц, – заканчивает Уилл.

Глава 56

Хотя никто из нас двоих об этом не говорит, напряжение между мной и Уиллом нарастает, как только стрелки часов подбираются ближе к полуночи. Каждый нерв внутри меня гудит. Так много всего зависит от того, окажемся ли мы правы сегодня ночью: прошлое моей мамы, будущее его матери.

Доктор Клиффтон почти не разговаривает весь день. Он выглядит старым и усталым. Я хочу сказать ему, что ничего страшного не случится, если он поспит, что разбитые сердца тяжелы, что, пока не свыкнешься с тяжестью горя, даже просто жить будет казаться невозможным. Но мы учимся, в конце концов. Я просто не уверена, становится ли ноша легче или мы – сильнее.

Он лежит рядом с миссис Клиффтон в кровати большую часть дня, не отпуская ее руки. Когда он вечером наконец спускается вниз, я пробираюсь в спальню миссис Клиффтон и кладу Камень Елены на ее сердце. Надеюсь на мгновение, что этого будет достаточно. Но она продолжает стонать, словно ее кто-то преследует даже под действием снотворного. Целую ее в щеку, беру Камень и возвращаюсь в свою комнату, где одеваюсь во все черное.

Майлз заснул одетый. Я посыпаю его большой дозой вариантов Сна, которые дал Уилл, чтобы он не услышал, как мы уходим. Наклоняюсь, чтобы дотронуться губами до волос Майлза. Он похож на ангела: с гладкой кожей и губками бантиком. Так легко любить его, когда он спит.

За пять минут до полуночи слышится легкий стук в мою дверь. Уилл заходит в комнату, и я нервно ему улыбаюсь.

– Уверен, что мы не должны рассказать твоему отцу? – пишу я в блокноте. Он проводит пальцами по моим векам, применяя Ночное видение.

– Не хочу давать ему надежду, – пишет Уилл и открывает окно. Мы взбираемся на ветку дерева, хватаем лопаты и коробку с инструментами Уилла в сарае и отправляемся в темноту.

Элиза и Джордж уже ждут нас на месте, которое Стивен отметил на карте. Это поле у границы Коррандера, рядом с заброшенным, гниющим амбаром и ручьем, у которого растет высокий тростник. Джордж пугается при звуке нашего приближения.

– Это всего лишь мы, – говорю и, когда подходим к ним, добавляю: – Никаких признаков Стивена?

Элиза показывает на свою рапиру, кухонный нож, две лопаты и набор мешочков с вариантами, разложенными у ее ног.

– Думаю, он ушел и никогда не вернется. – Она поднимает рапиру и делает с ней выпад, и та сверкает. – Но на всякий случай будем наготове. – Она кивает в сторону дальнего дерева. – К тому же Беас там в роли часового. – Ее лицо мрачнеет. – Ни за что не догадаешься, кого она привела с собой, чтобы помогать сторожить.

Я смотрю вдаль и вижу смутные очертания мальчика, который поднимает руку и машет нам.

– Это Том? Они снова вместе?

– Думаю, это зависит от того, что произойдет сегодня ночью, не так ли? – Она фыркает. – В любом случае все так же, как и на гонках Бурь. Слышишь звук казу – значит, беда.

– Мы пришли подготовленные, – говорю, показывая ей звезды в своем кармане. Мы все вытаскиваем карты, чтобы убедиться, что смотрим на правильное место.

Потом я втыкаю лезвие лопаты глубоко в землю.

Мы копаем и копаем, и наши лопаты поднимают тяжелые куски земли и оставляют ряд маленьких холмиков рядом с нами. Спустя четверть часа я вся потная и грязная, а в результате мы получили лишь большую яму.

– Думаете, он отправил нас по ложному следу? – Я смотрю, как губы Уилла искривляются в рыке. Он делает неистовый взмах лопатой, а потом выпрямляется, услышав глухой звук.

– Ого, – говорит Уилл, и, переглянувшись, мы с Элизой отходим в сторону. Джордж и Уилл начинают усердно копать, пока Уилл не делает паузу и не наклоняется, чтобы что-то вытащить.

Он стряхивает с предмета землю: это металлическая коробка длиной с мою руку. Она ржавая и закрыта на замок.

С помощью кусачек Уилл снимает замок и протягивает коробку мне.

– Хочешь ее открыть? – произносит он губами.

Мой желудок неожиданно делает сальто, и я качаю головой.

Джордж прочищает горло.

– Я это сделаю.

Он поднимает крышку и заглядывает внутрь. Очень скоро он кивает, а потом закрывает коробку.

– Не уверен, кому они принадлежат, но это точно старые кости.

Уилл резко выдыхает, и маленький огонек надежды зажигается у меня в груди. Элиза нюхает воздух, наклоняет голову, чтобы посмотреть на беззвездное небо.

– Так… что-то должно теперь произойти?

– Думаю, все кости нужно соединить вместе, – говорю, – так, чтобы он мог покоиться с миром.

– А вдруг мы просто вызовем новые Исчезновения и сделаем все еще хуже, – сомневается Элиза.

Джордж поднимает взгляд от коробки в своих руках, пораженный догадкой.

– Вот что Стивен тогда сделал. Он выкопал несколько костей, но не для того, чтобы соединить их. Он отнес их еще дальше. – Он пинает один из холмиков земли, посылая комья грязи в яму. – Побеспокоил могилу заново. Начал еще один раунд Исчезновений и заставил Проклятие распространиться на Чарлтон. Вот крыса.

– Ты прав, – говорю в ужасе. Ощущаю жар и предательство в своей крови. – Он… он…

– Сумасшедший, – говорит Уилл, поворачиваясь, чтобы я видела его губы. – И все же… мы не нашли бы все это без него.

– Мы могли бы найти в конце концов, – ворчит Джордж. – Вместе мы типа гениальны. – Он морщит нос и передает коробку с костями. – Пусть хоть раз, но я рад, что не чувствую запаха.

– Будем надеяться, что ненадолго, – замечает Элиза. Она протягивает руку и просит карту. – Я займусь Чарлтоном. Пошли.

– Я пойду с тобой, – быстро предлагает Джордж.

– Встретимся у старого дома моей мамы, – говорю я. – Будьте осторожны.

Потом мы разделяем карты и последние мешочки с Бурями и расходимся в ночи, чтобы найти остальные кости.

***

Том и Беас идут в Шеффилд, Джордж и Элиза – в Чарлтон, а мы с Уиллом направляемся в Коррандер.

Нам нужно пройти самое маленькое расстояние, и я вздыхаю с облегчением, когда мы находим вторую коробку прямо там, где указывала карта Стивена: под ивой, откуда рукой подать до кладбища Коррандера.

– Два есть, – показывает Уилл, когда срезает замок и смотрит внутрь. Он снова закрывает коробку и убирает в подмышку. – Нам понадобится что-то достаточно большое, чтобы закопать все это вместе, – говорит он, прикасаясь в задумчивости к своему лицу. – Думаю, у меня осталось немного дерева из дома твоей матери.

Мы возвращаемся в Стерлинг, к жилищу моей мамы, а луна над головой то показывается, то снова прячется за облаками.

Пока ждем других, я стою на страже со звездами наготове, а Уилл сооружает маленький гроб.

– Вот уж не думал, что буду делать это, – говорит он, и его скулы становятся острее, пока он работает с горстью винтов, тихо ввинчивает их в мягкое дерево, чтобы не привлекать внимания стуком молотка. Когда затягивает последний винт, переворачивает гроб на левую сторону. Он молчит, но его руки постоянно поднимаются к затылку.

Наконец я склоняюсь к земле и выцарапываю кончиком звезды.

– Уилл… сможешь когда-нибудь меня простить?

Он сглатывает и помогает мне выпрямиться.

– За что? – спрашивает он, и выражение его лица становится мягче. – Ты спасла нас, Айла. А если бы ты не бросила ту звезду?

Потом он берет звезду и садится на корточки, чтобы написать на земле.

– Вдруг это не поможет? – пишет он.

Я перешагиваю через надпись и останавливаюсь на расстоянии вдоха от него. Смотрю в его глаза, темные, печальные и полные надежды.

– Это сработает, – тихо говорю и прижимаю руку к его щеке, – наверняка.

Он наклоняется вперед, чтобы убрать мои волосы с лица, пробегает пальцами по изгибу моего уродливого уха, и я замираю, когда он касается его.

– Почему ты ее прячешь? – спрашивает он. – Эту милую маленькую шишку на ухе?

Я трусь носом о его подбородок и целую в ложбинку под ухом, которую люблю больше всего. Он вспыхивает и притягивает меня ближе, наклоняясь, чтобы поцеловать, как вдруг слышим треск сухой ветки под ногами и отпрыгиваем при этом звуке друг от друга.

– Оу-у-у, – Беас сияет и смотрит на нас, плотнее прижимая руку Тома к своей талии. Его другая рука придерживает у груди маленькую стальную коробочку. – О, не останавливайтесь! – кричит Беас, хлопая. – Я ждала этого целую вечность.

– Не знаю, о чем ты, – говорю, приглаживая волосы и краснея, ступаю вперед, чтобы взять коробку у Тома.

– М-м-м. – Беас широко улыбается, поднимая лопату.

Тяжесть снова наваливается на нас, а настроение мрачнеет от осознания того, что нам предстоит сделать. Мы начинаем вчетвером копать могилу. Выбираем место прямо у скамьи, где сможем прикрыть потревоженную землю и потом спрятать ее под свежепосаженным садом. Копаем глубоко, глубже, чем были спрятаны другие коробки, настолько, чтобы то, что закопаем, никогда не нашли.

Наконец, когда мои руки и ноги уже болят и первый проблеск рассвета греет горизонт, начинает закрадываться беспокойство.

Я выпрямляюсь.

– Разве Джордж и Элиза не должны были уже вернуться?

– Да, – соглашается Том.

Мой желудок скручивает, и я достаю звезду.

– Думаете, что-то случилось? Нужно пойти за ними?

– Подожди, – Беас замирает и показывает на поворот дороги вдали. – Кто-то идет.

Мы хватаем оружие и становимся в линию, выставляя острия вперед.

– Спасибо за торжественную встречу, – слышится из темноты голос Джорджа, и я почти падаю от облегчения. – Знаю, что Элиза выглядит устрашающе, но она правда только гавкает, но не ку… Ай, – говорит он, когда она локтем бьет его в живот. Он складывается пополам, а она идет вперед с последней коробкой, которая едва ли больше ее руки.

Я беру коробку и ставлю в ряд с остальными. Когда Джордж добегает до нас, сразу же принимается за работу, укладывая кости в сделанном Уиллом гробу с сосредоточенностью ученого. Мы становимся защитным кольцом вокруг него, осматриваясь. Когда он заканчивает, встает и отряхивает руки.

– По-моему, все кости на месте, – говорит он. – Думаю, мы готовы.

Мы поворачиваемся к глубокой яме, которую вырыли в земле, и воздух замирает.

– Так, ну, – мнется Том и сцепляет руки перед собой, – мы должны что-то сказать?

– Как насчет «Прости меня, Бард»? – говорит Элиза. – Мы вернули тебе покой, верни теперь наш, пожалуйста?

Беас делает шаг вперед, кладет руку на сердце и показывает нам всем сделать то же самое. Потом торжественно шепчет:

– Мистер Шекспир: «Спи, убаюкан пеньем херувимов!»[26]

Они все смотрят на меня, и я снимаю Камень с шеи, так привыкшей к нему. Я медлю. Он лежит в моей руке словно вода.

Не думаю, что мама когда-либо знала, что Камень был чем-то большим, чем красивой безделушкой. Она умерла, так и не поняв, сколько горя он причинил, сколько зерен ненависти посеял и как защищал ее всю жизнь.

Как бы я хотела рассказать Стивену, что она пыталась послать ему Камень, что хотела все исправить между ними и умерла раньше, чем смогла это сделать. А из-за того, что сняла кольцо по его просьбе, возможно, она и умерла.

Пробегаю пальцами по гладкой поверхности стекла в последний раз. Это единственный физический кусочек мамы.

Потом наконец возвращаю Камень Елены настоящему владельцу. Опускаю его в гроб и отворачиваюсь, когда Уилл закрепляет последние винты, чтобы соединить кости, которые никогда больше никто не разъединит.

Уилл и Том прыгают в глубь ямы и постепенно опускают гроб. Мы помогаем им выбраться из могилы и потом, дыша тяжело и неровно, все берем по лопате.

Ранние лучи рассвета начинают нагревать горизонт, когда первый комок земли с моей лопаты падает на гроб.

Потом вторая лопата.

Третья.

А затем что-то врезается в меня с силой волны.

Глава 57

Птицы легко приспосабливаются.

Они летят на юг и находят способ выжить. Или… нет.


Я смог добраться так далеко на юг, до Норуолка.

Стою на платформе и пытаюсь не обращать внимания на тупую боль в руке. Рана перевязана бинтами, как в том ужасном фильме, который мы с Финеасом смотрели в кино несколько лет назад. «Рука Мумии».

Я и мумии. Мы просто продолжаем вставать из могилы.

Вдыхаю все еще темный утренний воздух и пытаюсь перестать оглядываться через плечо. Гадаю, придет ли кто-то за мной из преступного мира после того, что я сделал с Ларкиным. Думаю, теперь это не имеет значения. Раскачиваюсь на пятках. В руке пульсирует боль. А потом ветер меняется, и мои ноздри начинает покалывать.

Глотками вдыхаю воздух, в котором неожиданно появилась соль.

Он наполняет мой нос, волосы, кожу. От запахов у меня кружится голова. Земля. Пот. Сам ветер пахнет как цвета, переплетающиеся и завязывающиеся вместе.

Фрукты. Приторный сладкий запах духов. Другие запахи, которые я раньше не чувствовал и не почувствую никогда больше.

Дочка Джульет все-таки это сделала.

Она избавилась от наследия Финеаса.

Я закрываю глаза.

Представляю Матильду. Гадаю, будет ли этого достаточно.

Мои легкие наполняются воздухом, который избавлен от Проклятия.

Наконец свобода.

Я делаю шаг вперед.

Представляю, что у меня растут крылья.

Вдалеке звучит гудок поезда.

Глава 58

Воздух.

Нет сомнений, воздух снова ожил.

Он поет от запахов, каждый из них такой же разный и сложный, как гармонии. После месяцев пустоты они практически сбивают с ног – смесь компоста и мокрой земли, цветов, мускуса и пота. Уилл наполняет воздухом легкие, а потом поворачивается ко мне с застывшей в пространстве лопатой.

– Айла. – Вижу, как двигаются его губы, но все еще не слышу его.

Мы все инстинктивно смотрим на небо, пустое, безоблачное и пока еще не усыпанное звездами.

Потом Беас делает глубокий вдох и открывает рот, чтобы запеть, но слышится только монотонный шепот.

Она снова закрывает рот в замешательстве.

– Почему не получается? – спрашивает она.

– Подождите. – Джордж поднимает лопату. – Поторопитесь, помогите мне закапывать. Запахи были первыми. Они будут возвращаться, скорее всего, в том же порядке, что и исчезли.

Мы спешим заполнить землей остальную часть ямы, лихорадочно кидая землю вниз, разглаживаем ее, выравнивая поверхность, чтобы скрыть то, что сделали.

Потом Джордж встает на колени, чтобы достать мешочек с вариантами, и посыпает ими свою голову. Они ложатся слоем на его ресницы и скулы. Он открывает глаза и моргает.

– Ничего. – Он поворачивает руку ладонью вверх, чтобы ветер поймал варианты и унес их. – Варианты больше не работают.

– Смотрите! – кричит Беас. Она показывает на небо.

Над нами словно раздернули гигантский занавес. Глубоко вдыхаю, когда первые звезды начинают разрывать темноту. Я почти забыла, какие они красивые.

– Да, – бормочет Джордж, роняя пустые мешочки от вариантов на землю, устремив глаза в небо, – вот они.

Тяжесть покидает мою грудь с каждым новым огоньком.

Три.

Потом еще шесть.

Десять.

Созвездия сплетаются на небе.

Одинокие звезды зажигаются огоньками. Потом группки маленьких и далеких появляются в легкой дымке. Через мгновение я отвожу глаза от неба и наблюдаю за лицами других ребят.

Радость расцветает в груди.

У Беас на губах восхищенная улыбка, а Том смотрит только на нее. Джордж упал на колени. А Элиза – спокойная, уравновешенная Элиза – зажимает рот ладонями, по которым текут слезы. Уилл так смотрит на небо, словно он мог бы выпить его, будто никогда не видел ничего красивее.

А потом он смотрит на меня.

И бросает лопату на землю.

– Уилл… – начинаю я говорить.

Он подходит ко мне в три шага.

Обхватывает мое лицо ладонями, целует меня крепко и нежно и светится от счастья на виду у всех. Я не думаю, я просто тоже целую его, мы оба покрыты потом и грязью, но я обнимаю его за шею, чтобы прижаться еще ближе, когда звезды взрываются, появляясь у нас над головами. Том орет:

– Вот это да! – и чуть не душит Беас в долгом поцелуе.

Элиза выглядит ошеломленной, у нее на лице смесь потрясения и удивления тому, что происходит перед ней. Но когда Джордж наклоняется вперед, она сразу же становится собой.

– Нет, – говорит она, останавливая его наманикюренными пальцами, покрытыми землей, вытирает влажные от слез глаза запястьем, – ни разу, только не сейчас.

– Но… может, когда-нибудь? – улыбается Джордж. Его волосы взлохмачены, а лицо покрыто грязью. Он разводит руками, одновременно делая почтительный шаг назад.

– Может быть, Макельрой, – говорит она, глядя на него, улыбается и смотрит на небо. – Но, скорее всего, нет.

Беас крепко обнимает меня.

– Ты была права, дорогая подруга! – шепчет она, целуя меня в висок. – Спасибо.

Мы вопим, орем, кричим, прыгаем, скачем, разбрасывая инструменты на поле позади маминого дома, а потом пускаемся бежать. Скоро я вернусь и посажу целый сад, который прикроет могилу, и ее никто никогда не найдет. Но пока рассвет разливается по небу, принося с собой далекие звуки гудков.

– Они начинают понимать, – кричит Джордж через плечо, и мы бежим еще быстрее.

Добираемся до главной дороги, как раз когда гудящая машина проезжает поворот и при виде нас быстро останавливается.

Из нее, не заглушая двигателя, выпрыгивает мистер Фитцпатрик.

– Вы чувствуете это? – спрашивает он, поднося сорванный пучок длинной травы нам под нос.

– Да! – кричит Беас.

– Да? Да! – он неудержимо смеется. – Почему? Как?

Мы переглядываемся и подавляем улыбки, которые готовы гордо вырваться наружу. Никто никогда не должен узнать, что мы закопали, сколько силы спит в земле. Это последний секрет, который мы все унесем в могилу.

– Понятия не имею, – говорит Джордж, и его лицо совершенно невозмутимо.

– Мы должны отпраздновать! Распространить весть! Проклятие снято! – Мистер Фитцпатрик забирается в свою машину. – Это новый день для Стерлинга! День Очищения! Свободы! Проклятие снято!

Впереди на улице лежит перевернутая сумка, а рядом с ней – грязные следы ног, убегающих куда-то. Три, четыре, пять машин проезжает мимо нас, гудя и приветствуя из окон. Они подъезжают к каждому дому по пути, чтобы постучать в дверь и позвонить в звонок. Некоторые женщины выходят даже в халатах и бигуди и прямиком забираются в машины.

Одна пара целуется на парадном крыльце.

Темно-голубой цвет просачивается в дверь позади них.

– Клиффтон, ты можешь в это поверить? Давай, мы едем в город! – кричит Картер, друг Уилла, притормаживая машину при виде нас. – Запрыгивайте!

Элиза и Беас открывают заднюю дверь, а Том и Джордж запрыгивают на бампер. Но Уилл к ним не присоединяется. Вместо этого он протягивает руку Джорджу.

– Все кончено, – говорит он.

– Все кончено, – повторяет Джордж, и они пожимают руки.

– Едешь с нами, Уилл? – кричит Картер.

– Мне нужно домой, – Уилл направляется прочь бегом.

Я захлопываю дверь машины и бегу за ним, совсем как в те дни, когда мы устраивали гонки в снегу. С каждым шагом и вздохом я прошу, чтобы Проклятие отдало нам последнее, позволило Спокойствию миссис Клиффтон вернуться к ней таким же ярким, как и цвета, расползающиеся по дверям. Красно-рубиновый, темно-голубой и даже зелено-желтый оживают на фоне утреннего неба, пока мы пробегаем мимо.

Мы добегаем до моста. Наши отражения мерцают на воде. Моя грудь наполняется надеждой и грустью, радостью и гордостью, и усталостью, каждая из этих эмоций – свет и тьма, которые, кажется, идут рука об руку, так же как варианты Возмещения и Усиления пришли в мир вместе с Исчезновениями. Так же как надежда становится сильнее в темноте. Добродетель была украдена, а мы в ответ создали больше: храбрость, жертвенность и любовь. Маленькие огоньки расцветают в темнейшей ночи.

К тому времени, как я догоняю Уилла, он уже на подъездной дорожке, рывком открывает тяжелые ворота. Я беру его за руку, и с одним последним взрывом энергии мы бежим по холму, тяжело дыша.

Главная дверь дома Клиффтонов стала лесного зеленого цвета.

Майлз распахивает ее и бежит к нам.

– Миссис… – я задыхаюсь, – миссис Клиффтон…

Майлз сразу останавливается и смотрит то на Уилла, то на меня.

– Она наверху. – Он хмурится в смятении. – Все как всегда.

При его словах мое сердце падает и разбивается подобно стеклу.

Уилл бежит мимо Майлза в дом.

– Где вы были? – спрашивает Майлз. – Что происходит?

Я следую за ним в прихожую. Дом пахнет кожаными переплетами книг, лавандой и свежим хлебом. – Айла, ты чувствуешь запахи? – требовательно спрашивает Майлз.

– Да, – говорю я. – Пойдем, Майлз, – отвечаю я тихо, пока мы поднимаемся по ступенькам. Теперь меня тянет к чему-то другому: знакомому, но новому. «Как тихая музыка внимательным ушам», – шепчу я. Серебряный сладкий голос Уилла.

Если я слышу его, это значит, что Исчезновения прекратились. Проклятие вернуло все, что забрало.

Почти.

Запах цветов из комнаты миссис Клиффтон становится сильнее с каждым шагом по коридору.

– Мама, – зовет Уилл, его голос срывается, когда мы почти подходим к дверям спальни.

– Уильям.

Я хватаю Майлза и останавливаюсь, мое сердце парит. Услышанный мною голос нетверд. Он слаб и охрип от криков.

– Малкольм, – спрашивает голос, – что случилось?

Но это ее голос. Все во мне взмывает вверх.

Малкольм сдавленно вскрикивает, а я все еще держу Майлза и подношу пальцы к губам.

– Оставь их, – шепчу. – Пусть радуются возвращению того, что было утрачено. Их маленькая семья снова вместе.

Страх перед надеждой пробегает по лицу Майлза.

– Проклятие снято? – спрашивает он. Я киваю, когда миссис Клиффтон издает тихий звук, близкий к смеху, и на лице Майлза появляется такое светящееся выражение, что мое сердце разбивается.

– Ты что-то сделала, – шепчет Майлз. Он смотрит на меня с подозрением. – Разве нет?

Я моргаю, пытаясь решить, надо ли мне рассказать ему, что это наша семья начала весь этот хаос, а теперь наша же семья его и закончила.

– Но, – его голос начинает дрожать, прежде чем я успеваю принять решение, – что насчет мамы? – Он сглатывает. – Она все равно не вернется?..

– Нет, Майлз. – Я беру его руку в свою и сжимаю. – Нет, дорогой. Ее нет.

Майлз сердито трет глаза.

– Я не плачу.

Слезы текут по нашим лицам. Я приглушенно смеюсь.

– Я – тоже.

– Айла! Майлз! – Хриплый голос миссис Клиффтон становится выше. – Где они? Я хочу их увидеть.

– Давай, – говорю я Майлзу и подталкиваю его вперед. Он медлит, проводя руками по щекам и вытирая их, потом вскидывает подбородок.

– Какое финальное слово?

Я смотрю в его глаза, широко открытые и сияющие, и понимаю, что мы больше не что-то неправильное, соединенное вместе, оставляющее за собой только трагедию и горе. Вместо этого Стивен, мама и я сыграли свои роли в правильной комбинации, соединили все наши неидеальные части вместе, чтобы раскрыть тайну Проклятия навсегда.

Я уже знаю ответ и, возможно, знала всегда.

– Майлз, – говорю ему, – это мы.

Глава 59

11 мая 1943 года


Уилл пользуется любым предлогом, чтобы коснуться меня.

Мы прикасаемся, когда проходим мимо друг друга в школе, крадем поцелуи в коридоре, на кухне. Я плыву по дому, вдыхая аромат цветов в вазах, впитывая музыку, играющую часы напролет.

Сегодня воздух наполнен запахом ванильного торта, который Женевьева украсила глазурью из сливочного сыра и клубникой в форме цветов, распускающихся по краям. Уилл поглаживает мои пальцы, когда наши руки скрыты под столом. Задувая свечи, я закрываю глаза и загадываю несколько желаний, словно семена-парашютики, разлетающиеся из одуванчика.

На мое совершеннолетие мне дарят не мешочки с вариантами, а нормальные подростковые вещи. Томик Элизабет Барретт Браунинг от Беас. «Гарри Джеймс и его оркестр» от Джорджа. Уилл – деревянную шкатулку со сложным замком, которую я открою, когда никого не будет рядом. Клиффтоны преподносят новое зеленое платье, а Майлз – пару перчаток. Кэсс присылает упаковку леденцов «винт о грин лайфсейверс» и пустую рамку для любимой страницы из любимой книги. Я вставлю туда страницу из Шекспира, конечно же. «Генрих IV».


Как сломанная кость, которая срослась,

Наш мир станет прочнее.


Наконец миссис Клиффтон приносит подарок от моего отца, который она хранила с момента нашего приезда: наполовину использованный мамин флакончик духов Joy, тот, что все время стоял на ее столике. Капля грусти оседает в груди, когда вижу, сколько еще духов там осталось. Но, когда открываю его, мамин запах наполняет комнату, и на миг кажется, что она вернулась.

Остаток дня провожу так, как хочется: пью обжигающий чай с миссис Клиффтон, обсуждаю книги с доктором Клиффтоном, который уже изобретает новый тип стекла, задерживающего энергию, для теплиц. Вечером играю в карты с Майлзом, пока он не начинает меня раздражать и я хочу, чтобы он ушел.

Через месяц мы вернемся в Гарднер: к нашей старой жизни, к Кэсс. Мой папа возвращается с ранением в ногу, которое он получил еще в январе – как раз в то время, когда не писал писем. Он утверждает, что все будет отлично, но рана недостаточно хорошо заживает, поэтому он не может служить. Он обещает нам рассказать больше, когда соберемся вместе.

Тем вечером я пишу ему:

«У нас тоже есть для тебя истории».

Уилл стучит в окно, я запечатываю конверт и выбираюсь, чтобы присоединиться к нему на ветках дерева за моим окном. Звезды горят серебряным и белым светом