Book: Толстовский дом



Толстовский дом

Елена Колина

Толстовский дом

© Е. Колина, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Предпоследняя правда

В этой книге нет ничего скопированного с реальности, все совпадения случайны, герои романа не имеют ничего общего с реальными людьми.

В романе упоминаются известные люди, названные своими, известными всем именами, и это может внести некоторую путаницу, поэтому просьба не переносить кажущуюся достоверность на персонажей романа.

Кстати, отличить реальных людей от персонажей нетрудно: они не разговаривают, а персонажи, напротив, весьма разговорчивы.

Толстовский дом

Автореферат диссертации, представленной на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук


– Анечка, детка, я твоя мама! Кто еще скажет тебе правду – тебе тридцать восемь лет… Почему ты улыбаешься?! Может быть, я не в курсе дела и ты замужем?! Так ты просто скажи мне «я замужем», и я от тебя отстану!

Аня в сторону:

– Бу-бу-бу, бу-бу-бу…

– Детка, ты думаешь, что я уже ничему не могу тебя научить, но я могу!.. Не имеет значения, что ты не ребенок, не имеет значения, сколько у тебя было мужчин!.. А сколько у тебя было мужчин?.. Больше одного? Нет, просто скажи мне – больше одного или меньше? Больше одного, но меньше двух?

Аня пишет цифру в воздухе.

– …ЧТО?! О-о, я умоляю тебя, навсегда забудь число двенадцать, как будто его нет! …Да, вот так всегда и считай – десять, одиннадцать, тринадцать… А что такого особенного тебе надо считать?! Деньги? Так ты их обжулишь на одну купюру, ты же не специально, – скажешь, что мама велела тебе навсегда забыть число двенадцать…

Монолог сопровождается Аниными демонстративными вздохами, гримасами, угрожающим прищуром, умильными улыбками и украдкой высунутым языком.

Аня включает компьютер.

– А почему ты дома?! По понедельникам ты должна быть в офисе. В офисе ты могла бы встретить достойного человека. А дома у компьютера ты не встретишь ни одного достойного человека, кроме меня. Почему ты дома в понедельник?!

Аня, не отрываясь от компьютера:

– Сегодня вторник.

– Как это вторник, когда я, твоя мама, говорю тебе, что сегодня понедельник?!

Сцена из сериала «Понедельник во вторник», сценарий Т. Кутельман

Таня Кутельман родилась в Ленинграде 20 октября 1966 года. Лева Резник родился тремя месяцами раньше, 16 июля. Из роддома Леву и Таню принесли домой, на Рубинштейна, 15, в Толстовский дом.

Толстовский дом, один из самых знаменитых домов в Петербурге, – северный модерн, три соединенных ренессансными арками проходных двора, первый двор выходит на Рубинштейна, третий на Фонтанку… в третьем дворе у нас зимой стоит елка… во дворах фонари, эркеры, галереи, во всем сдержанная буржуазная изысканность декора. В советское время здесь любили снимать кино, выдавая дворы Толстовского дома то за один европейский город, то за другой, а однажды Толстовский дом был как будто Лондон, и здесь как будто жил Шерлок Холмс.

…Во дворе Толстовского дома всегда стоят художники с мольбертами, вьется стайка туристов, туристов привели посмотреть, как здесь красиво… экскурсовод им что-то рассказывает, – можно подслушать, что он говорит.

– Толстовский дом получил премию на Парижской выставке 1911 года. Это изумительный пример стиля «северный модерн»… Что? Сколько стоит квартира в этом доме? Сколько стоит квадратный метр площади в долларах или евро?.. Ну, не знаю, дорого. Иногда в журнале «Элитная недвижимость» можно увидеть объявление: «Продается элитная квартира в знаменитом Толстовском доме». В цене столько нулей, что нужно считать в столбик, сколько это евро или долларов. Это очень дорогая недвижимость – как на Манхэттене или в центре Парижа… Давайте лучше о прекрасном. Дом построил архитектор Лидваль. В сложную планировку здания включена последовательность трех соединенных арками проходных дворов, ведущая с улицы Рубинштейна на набережную реки Фонтанки. Из-за неправильной конфигурации участка продольная ось дворов имеет излом, поэтому аркады не образуют сквозной перспективы… Господи, ну что еще? Почему во дворе между «лексусом» и «мазерати» стоят раздолбанные «жигули»? Почему, почему… потому что в этом доме еще остались коммуналки…

Толстовский дом – дорогая недвижимость, но это чрезвычайно странная дорогая недвижимость. Когда рекламируют квартиру в «новом элитном доме», обычно приводят аргумент: «Вы будете жить в однородном социальном окружении». Это означает, что рядом с нами не будет людей беднее нас, не будет бомжа, хирурга из детской больницы Раухфуса, пожилой учительницы географии, бедной бабушки, которая по этому двору в блокаду саночки возила. Людей богаче нас тоже не будет, ни одного банкира, олигарха, нефтяного магната. Рядом окажутся только люди, у которых ровно столько же денег, что у нас, и все вместе мы будем как подстриженный газон… Впрочем, так живут во всем мире – в социально однородной среде, как в манной каше без комков. А ведь чем разнее, тем интереснее. Или?..

Толстовский дом – это не вылизанный стерильный дом с однородным социальным окружением, наш дом уникален по своему социальному разнообразию, здесь представлены все варианты жизни: от роскошных квартир до коммуналок, от «лексуса» до разбитых «жигулей». В нашем элитном, элитном, элитном доме полно странностей и противоречий, у нас в одном подъезде позолота и мрамор, в другом кошки и запущенность, а бывает, что на одной лестничной площадке коммуналка и роскошное жилье. Может быть, в целом мире осталось только одно-единственное место, где представлена вся жизнь, а не кусочек.

В Толстовском доме большие квартиры… Очень большие квартиры, около двухсот метров. В советское время это были большей частью, конечно, коммуналки. Но и отдельные квартиры тоже были, в них жили академики, артисты, начальники и их дети – золотая молодежь.

Таня Кутельман, дочь профессора Кутельмана, – первый двор, третий подъезд, квартира на третьем этаже.

Виталик Ростов, сын знаменитого пианиста Ростова и певицы Кировского театра Моисеевой, – первый двор, первый подъезд, четвертый этаж.

Алена и Ариша Смирновы, дочери первого секретаря райкома Петроградского района, – подъезд напротив Виталика, пятый этаж, квартира напротив лифта.

Лева Резник, сын незнаменитых родителей, жил во втором дворе, – второй двор в Толстовском доме – это не черный двор, второй так же красив, как первый, – в квартире из семи комнат, где кроме Резников было прописано девятнадцать человек.

…Сейчас, конечно, все изменилось. В огромных квартирах, бывших коммуналках, живут очень богатые люди, для них наш дом, наш любимый старый дом, – «престижное элитное жилье». В бывших профессорских квартирах с отваливающимися обоями и сервантами советских времен осталась старая, очень старая советская интеллигенция или потомки старой советской интеллигенции, они могут пройти по двору своего детства с закрытыми глазами.

Все изменилось… Но не настолько «все», как кажется. Коммуналок еще много осталось. И кто там только не живет – милиционеры, модели, врачи, программисты, безработные. Толстовский дом, как Ноев ковчег, – в нем есть все.

У нас бывает забавно: охранник открывает респектабельному господину Резнику дверь «лексуса» – «пожалуйста, Лев Ильич», а мимо задумчиво тянется сосед в отвисших тренировочных образца 1980 года с помойным ведром в руке и, отталкивая охранника, говорит: «Левка-морковка, дай прикурить». Лев Ильич дает, потому что он – Левка-морковка. Они раньше в одной коммуналке жили.

В новом доме с однородным социальным окружением нет прошлого, нет дружб длиною в жизнь, ссор и романов, любви и предательства, а у нас, а здесь… Как говорил Райкин: «А у на-ас… а зде-еся…» У нас жизнь – как будто долгий-долгий сериал. Драма с элементами комедии, с детективной линией и психологической составляющей.

– Три парадных двора Толстовского дома декорированы так же тщательно, как и фасады. В отделке дворов и фасадов использовались тесаный известняк, кирпич и штукатурка. В отделке дома видны элементы, характерные именно для творчества архитектора Лидваля… Что? Почему в таком дорогом доме до сих пор есть коммуналки? Ну, как почему коммуналки?.. Это же Ленинград. То есть Санкт-Петербург, конечно… Почему я говорю «Ленинград»? Знаете, мы, ленинградцы, когда говорим о прошлом, мы все-таки говорим «Ленинград». Мы ведь родились в Ленинграде, ходили в школу в Ленинграде и…


И мы боремся с волнами, направляя наши лодки против течения, которое неизбежно относит нас в прошлое.

Фитцджеральд

Ленинград, 1969 год, обед у Фиры Резник

Было три звонка, – к Резникам три звонка.

– Я открою, – Илья бросился в прихожую, в глазах – праздник.

В каждом взрослом мужчине можно увидеть мальчика, нужно только подойти к мужчине как к шедевру, на котором, чтобы скрыть художественную ценность, сделана поздняя запись – к примеру, на Мадонне Рафаэля нарисованы лубочная Маша и три медведя. Можно, как говорят реставраторы, «расчистить», осторожно, слой за слоем снять позднюю запись с мужского лица, удалить следы разочарований и побед, жесткости, нежности, неприкаянности, беспомощности… и остального, что у кого есть.

Многих мужчин нужно долго реставрировать, скрести взглядом, чтобы разглядеть в них мальчика, но в тридцатилетнем Илье, не похожем ни на еврея, ни на русского, а похожем на молодого Марлона Брандо, – смягченный вариант молодого Марлона Брандо, – сексапильный, но не агрессивно брутальный, тоньше, изящней, нежней, с ироничной полуулыбкой, – увидеть ребенка было нетрудно. У Ильи Резника были откровенно детские глаза, счастливые и обиженные, как будто он всегда встречает Новый год, а Дед Мороз запаздывает.

– Кто там? – спросил Илья, подходя к двери.

– А там кто? – раздался ответ из-за двери. Шутка привычная, повторялась не раз, но всегда вызывала смех, Илья и в этот раз засмеялся.

– О-о, о-о… Фирка, иди скорей, ты не представляешь, кто к нам пришел! Кутельман с супругой! Эмка, Фаинка, привет! – восторженно завопил Илья и запел: – То ли дождик, то ли снег, то ли гости, то ли нет…

Из кухни появилась Фира, в переднике, с полотенцем на плече, за ней трехлетний Лева.

Фира – смуглая, большеглазая, с тяжелыми веками, ярко накрашенная, губы красные, веки ярко-голубые. Модное синее в розах платье обтягивало пышную грудь и полноватые бедра. Фира – учительница. Странно представить ее с классным журналом под мышкой, зажатую в безликий бежевый кримпленовый костюм и вообще ЗАЖАТУЮ В ШКОЛУ, – ей бы плясать с бубном, кружиться, с хохотом задирая цветастые юбки, но – никакого хохота, никаких юбок. Фира преподавала математику в школе на Фонтанке на полторы ставки плюс классное руководство.

– Сколько раз тебе говорить – ну и что, что три звонка?! Спроси «кто», дождись ответа, потом открывай, – простой алгоритм, а ты все не понимаешь и не понимаешь!

– А я спросил, спросил! – жалобным подкаблучником припрыгивал Илья, заглядывая Фире в лицо. Это была шутка, у Фиры, как говорила ее мать, характер дай боже, но Илья, высокий, худощавый, красивый, – не подкаблучник.

Илья был красив – нет смысла уточнять, как именно Илья был красив, какая у него была форма носа или рта, разве имеет значение форма рта, носа, глаз молодого Марлона Брандо, просто он такой, что сердце замирает. Вот и при взгляде на Илью сердце замирало.

Илья был красив и выглядел иностранно и как будто не отсюда – не из этой коммуналки, не из Котлотурбинного института им. Ползунова, где он трудился инженером, не из советской жизни. Илья Резник с его вечной иронической полуулыбкой был похож сразу на всех героев своего времени, на сексапильного Брандо, разочарованных героев Ремарка, мужественных героев Хемингуэя, на европейских интеллектуалов… Конечно, все это: красота, сексапильность, ироничность, было втиснуто в обличье советского инженера – сшитые в соседнем ателье брюки со старательно выверенным клешем 23 см, белый трикотажный бадлон из Прибалтики, пиджак производства фабрики им. Володарского с модными кожаными заплатками на локтях, вырезанными из старых Фириных сапог. Сшить пиджак в ателье было, как говорила Фирина мама Мария Моисеевна, «не по средствам». Но даже в этой старательно приукрашенной одежде, какую носили тысячи инженеров, Илья не был «человеком Москвошвея», он был похож на кого угодно, только не на советского инженера.

Илья, европейский киногерой, и Фира, цыганка-молдаванка, были красивая пара, а Кутельманы – некрасивая пара. Фаина – худенькая, приглушенных тонов, такая невзрачная, что за невзрачностью не разглядеть правильные черты лица, и одета как пионерка, белый верх, черный низ. Эмка Кутельман – самый молодой кандидат наук на кафедре теории упругости матмеха университета. Студенты называли его Эммануил Давидович – это в лицо, а за глаза «Эммочка».

Скорей всего, Эммануилу Давидовичу суждено до старости быть Эммочкой, такой он милый и трогательный, – это если смотреть на него добрым взглядом. А если посмотреть на него недобрым взглядом, Эммануил Давидович похож на тойтерьера: маленький, худенький, со спины можно принять за не слишком хорошо физически развитого подростка, – находка для антисемита.

– Профессор, разрешите ваш плащик, – Илья склонился к Кутельману, нарочито угодливо, как швейцар. – Обед уже готов…

Илья улыбался, но ирония не имела отношения ни к чему конкретному, ни к гостям, ни к обеду. Илья всегда одинаков – всегда ироничный киногерой и всегда немного не здесь, как будто его подрезали в полете, окольцевали, и в любое мгновение он готов вскочить и улететь. Куда улететь?.. Туда, где интересней.

Илья и Эмка были в некоторой степени коллеги, Илья – выпускник Политеха, Эмка окончил матмех университета. Илья, инженер в ЦКТИ им. Ползунова, называл Кутельмана, занимающегося теорией упругости, одним из самых сложных разделов математической физики, «профессор», как двоечник говорит «отличник фигов», «зубрилка очкастая», – здесь и насмешливо-презрительная интонация, и подспудное растерянное уважение к тому, что не дано самому. Сам он никогда не будет ученым, никогда.

Но – ученым можешь ты не быть, но кандидатом стать обязан, и Илья кандидатом станет обязательно – поступит в аспирантуру и через три года защитит диссертацию. Эмка говорит – в НИИ проще защититься, потому что экспериментальную часть можно делать вечером прямо на рабочем месте. Эмка – понимает. Эмка после защиты диплома остался на кафедре, уже защитился, преподает. Он из научной среды, из математической семьи, его отец – знаменитый профессор Кутельман, создавший научную школу, автор учебника по высшей математике, по которому учились несколько поколений математиков.

Иногда Илья обращался к Эмке «профессор, сын профессора». Себя Илья называл «инженер, сын инженера», а Фиру – «Фира, дочь башмачницы», потому что ее мать работала на фабрике «Красный треугольник», стояла на конвейере, вкладывала стельки в галоши.

«Фира, дочь башмачницы» звучит как «Тристрам, сын Сигурда», «Олав, сын Ингвара», название северного эпоса или саги. Фира обижалась, не хотела быть героиней северного эпоса. Тогда «Фира, дочь галошницы», веселился Илья. Фира обижалась всерьез. Илья сердился, что у нее примитивное чувство юмора, Фира сердилась, что ему не все в ней нравится, Илья сердился, что она такая обидчивая, – и все это было лишь поводом для сладкого примирения, как и все другие обиды, ссоры, как вообще все остальное было лишь поводом к их любви.

Из них как будто сочилась страсть, нетерпеливое ожидание ночи, и Фира, такая властная, строгая, такая «учительница», вдруг посреди общего разговора плыла глазами, глядела на Илью млеющим взглядом или вдруг не к месту говорила «Илю-ушка» таким тоном, будто между ними прямо сейчас, на глазах у всех, творится любовь. Кутельман невольно, ненамеренно, как экспериментатор, ВСЕГДА наблюдающий за своей установкой, регистрировал эти приступы влечения, эти внезапные токи. В такие мгновения ему бывало неловко… да что там неловко, это была целая гамма чувств – стыд, как будто он присутствует при чужой любви, и восхищение ими, такими красивыми, сильными, такими телесными, и даже – это было нечасто, совсем редко, всего два или три раза, – случалась робкая убегающая попытка представить, КАК ЭТО – быть на месте Ильи… Но ведь он НЕ МОГ оказаться на месте Ильи. Он не мог оказаться на месте Ильи, ему не нужна была такая жена, как Фира, слишком сильная, слишком телесная…

У Кутельмана вообще было сложное отношение к чувственной любви, и до некоторой поры он был уверен, что он на свете один такой – странный, пока не прочитал случайно одного полуразрешенного-полузапрещенного писателя, который с тех пор стал ЕГО ПИСАТЕЛЬ.

Кутельман был равнодушен к литературе: читал то, что Фаина подсовывала, недавно прочитал в «Новом мире» Грекову об ученых-оборонщиках – не понравилось, перед этим «Мастера и Маргариту» Булгакова в журнале «Москва», Фаина долго на него в очереди стояла, – не понравилось, какая-то надуманность, и ничто его по-настоящему не трогало. Фаина очень любила вопросы типа «Назовите десять книг, которые вы возьмете с собой на необитаемый остров», – он не назвал бы ни одной, кроме, пожалуй, «Высшей арифметики» Дэвенпорта – сто семьдесят шесть страниц наслаждения. Он был согласен с мнением Гаусса: высшая арифметика имеет неотразимое очарование, превосходит другие области математики, и трудности в доказательстве теорем высшей арифметики делают ее любимой наукой величайших математиков.



ЕГО ПИСАТЕЛЬ занимал особое место в его душе – не на книжной полке на необитаемом острове, а именно в душе, и Кутельман мысленно хитровато улыбался – здесь не обошлось без мистической связи, иначе как мог другой человек так математически точно выразить именно его ощущения?.. Он читал своего писателя нечасто, но когда читал, содрогался от узнавания: это было вроде бы не про него, но совершенно про него. Это не был изысканный стиль или любопытные мысли, мысли были простые, проще не бывает, но от ЕГО ПИСАТЕЛЯ бывало физически больно, и он читал его, когда чувствовал «затупление», – так он определял для себя странное, не то тоскливое, не то сердитое состояние, когда вдруг переставал радоваться жизни. …Кутельман думал: счастливый, радостный, физически полноценно живущий Илюшка, чувствует ли он иногда «затупление»? Если да, то, наверное, избавляется от него с помощью физической любви…


Кутельман долго не решался прикоснуться к Фаине, совсем как ЕГО ПИСАТЕЛЬ, который в ожидании первого любовного опыта был занят «чем-то трудным, грустным и счастливым, томительной неопределенностью сердца». Кутельман ждал, что первая его с Фаиной физическая любовь, вообще для него первая, будет такой, как его писатель описывал первое сношение с женщиной: «…он все время внимательно слушал высокую точную работу сердца. Но вот сердце сдало, замедлилось, хлопнуло и открылось, но – уже пустое. Оно слишком широко открывалось и нечаянно выпустило свою единственную птицу. Сторож-наблюдатель посмотрел вслед улетающей птице, уносящей свое до неясности легкое тело на раскинутых опечаленных крыльях. И сторож заплакал – он плачет один раз в жизни человека, один раз он теряет свое спокойствие для сожаления». ЕГО ПИСАТЕЛЬ от первого опыта «ожидал лишь пустяков, но женщина оказалась устроена неожиданно, и он удивился свободе своего наслаждения…».

«А у меня ничего подобного не было», – написал Кутельман на клочке бумаги после того, как они с Фаиной стали близки, скомкал листок и выбросил.

А у него ничего подобного не было – он ожидал лишь пустяков, и это оказалось пустяки.

Фаина – лучшая жена на свете, близкая, правильная, именно такая, которая ему подходит. Что же касается физических отношений, у них с Фаиной все было как у всех, как положено. У его писателя это очень точно названо – «бедное, но необходимое наслаждение».


– Эмка, а у меня для тебя сюрприз! – азартно, с горящими глазами, сказал Илья, обняв Леву, – это была не ласка, а просто он его придерживал, чтобы тот не убежал. – Неземной, ну-ка скажи, сколько будет девять умножить на два и прибавить восемь?

Лева – хорошенький, пухлый, кукольный, щечки-ресницы-кудри, каким же еще он мог быть у таких красивых, таких ярких родителей?.. Младенцем Лева привлекал внимание везде – на улице, в магазине, в поликлинике. Нависая над Левой, люди охали, ахали, причмокивали, возводили глаза к небу, восхищенно говорили – «ребенок неземной красоты». Так Лева получил шутливое домашнее прозвище Неземной, но из часто употребляемого слова быстро исчезает шутливый смысл, и вскоре между Резниками и Кутельманами уже совершенно обыденно звучало: «Неземному нужно новое пальто» или «у Неземного паршивые гланды».

Горло у Левы было вечно больное, одна ангина за другой, Фира с Фаиной все не могли решиться удалить гланды – Неземной такой впечатлительный, как он перенесет операцию, боль, кровь? Фира водила Леву к знаменитому гомеопату Тайцу на улицу Желябова, Фира с Фаиной по очереди ходили с ним на ингаляции в детскую поликлинику на Фонтанке. Левины гланды были постоянной темой за столом, «гланды» было слово, которое от многочисленных повторений не потеряло свой драматический смысл. А Таня была крепкая девочка, и гланды у нее были отличные, ангиной она ни разу не болела.

– Умножение? Не смеши. Это у меня для тебя сюрприз, – усмехнулся Кутельман и хитренько попросил: – Неземной, извлеки квадратный корень из шестнадцати.

– Двадцать шесть, папа, четыре, дядя Эмка, – ответил Лева – щечки-ресницы-кудри.

– Из двадцати пяти, – скомандовал Кутельман.

– Пять, – безмятежно сказал Лева.

– Ой, ребята… Ой, ой!.. У меня сейчас бульон перекипит! – панически весело закричала Фира, бросилась на кухню. Фаина пожала плечами и нехотя двинулась в сторону кухни, – подумаешь, бульон, подумаешь, перекипит.

Фира очень рьяно относилась к приему гостей. Она ко всему относилась рьяно, со страстью: и к бульону, и к семье, и к работе – от нее прямо искры летели. И все у нее должно быть по первому разряду: и бульон, и семья, и работа. И обязательно должна быть перспектива, чтобы знать, для чего жить, сверять каждодневные достижения с жизненным планом, знать, по правильному ли пути движешься. У Фиры есть перспектива, есть уверенность в будущем, – в ее страстном жизненном плане было самой стать завучем, а Илье защитить диссертацию.

Фира большая спорщица и всегда права. Нельзя сказать, что она не прислушивалась к чужому мнению, она очень любила чужое мнение – как повод доказать свою правоту, побороться ЗА СВОЕ, и, победив, завершала спор взглядом «что и требовалось доказать», как будто доказывала у доски теорему, – победоносно повторяла: «Ну что, я права?» и лучилась счастьем.

«Права-права», хотелось ответить. Раз попав в ее орбиту, человек с меньшим, чем у Фиры, запасом жизненных сил, ОБЫЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК, чувствовал от нее почти наркотическую зависимость. Красота – да, конечно, Фира была красива необычной для ленинградской еврейки смуглой теплой южной красотой, но дело было не в красоте. Такое сильное и прекрасное было в ее глазах, улыбке, ей так весело жить, радость так бурно булькала в ней пузырьками, что трава рядом с ней казалась зеленее, солнце солнечней, дождь дождливей. И властность ее как будто обещала: слушайся меня, и будет тебе счастье, в бесцветной твоей жизни вспыхнут яркие краски, и будет тебе весело и энергично.

Ну, а Фаина спокойно относилась к бульону, ко всему. С Фаиной было ОБЫЧНО, но немного напряженно, как будто тебя строго спрашивают: «Ты правильно живешь? Ты достигаешь?»

В сущности, обе подруги хотели ДОСТИЧЬ, но в Фириной системе жизненных ценностей все смешалось, ничто не занимало первого места, – первое место было у ВСЕГО, Фира на каждом сантиметре жизни хотела быть лучшей. Фаинино же достижение было другого толка. Ее система жизненных ценностей была строго выстроена. На первом месте была не семья и не работа, на первом месте была идея. Идея такая: она не какая-то «жена», не «мамаша», она отдельный человек. Культурный человек, хороший профессионал.

Фаина работала в почтовом ящике, НИИ без названия и адреса, с единственной координатой в пространстве «Почтовый ящик № 211», была руководителем группы, заканчивала диссертацию, тема диссертации имела отношение к оборонной промышленности и была засекречена так же строго, как адрес НИИ. После защиты у Фаины было ВСЕ ВПЕРЕДИ – она сможет стать руководителем отдела.

На первом месте идея, затем, в строгом соответствии с идеей, – работа, затем культурная жизнь, – Фаина очень боялась пропустить что-то, оказаться не в курсе, не посмотреть, не прочитать, и это было не напоказ, не на публику, а именно для себя. Затем семья в целом, как организм, в семье на первом месте муж, после мужа дочь, Таня. Вслух об этой иерархии никогда не говорилось, Таня «места» не пересчитывала, вдруг горестно обнаружив себя на последнем месте, но у нее, как у всякого ребенка, были свои важные слова, и среди ее важных слов было «мамина работа». К трем годам она прекрасно знала словосочетание «почтовый ящик», знала даже, что это «секрет», секретное предприятие, но, как человек с хорошим воображением, представляла: мама уходит из дома, залезает в синий почтовый ящик на углу Рубинштейна и Невского – протискивается в щель и там, внутри, в тесном темном ящике, РАБОТАЕТ. А что же еще могут означать слова «работает в почтовом ящике»?


Трехлетний Лева – пухлый красавец, трехлетняя Таня – худенькая и длинненькая, как червячок, отчего-то у миниатюрных родителей получилась высокая девочка, выше Левы.

Таня – откровенно некрасивая девочка, Буратинка с длинноватым носом своего деда-профессора. К тому же какая-то неприбранная, причесанная и одетая без любования – шерстяная кофточка на застиранном ситцевом платье, колготки гармошкой у колен, чахлые волосенки повязаны красным капроновым бантом, совершенно не подходящим к цвету ее волос: к светлым волосам лучше бы синий бант. В общем, сразу видно, что мать этого ребенка – мыслящий человек.

Фира достала из комода свой старый синий бант, перевязала, распушила бант, пальцем подвила висящую прядку, подтянула на Тане спадающие до коленок колготки. Приподняла Таню за колготки, поцеловала, покачала в воздухе, полюбовалась, – стало не окончательно хорошо, но лучше.

Дневник Тани, 2011 год

11 сентября

Знаете, почему я люблю сериалы на двенадцать серий больше, чем на восемь? А сериалы на 24 серии люблю больше, чем на двенадцать?

Чем дольше мы снимаем, тем больше сюжетных возможностей.

Знаете, что мне нравится в профессии?

В сериалах осуществляется высшая справедливость.

У одного персонажа не может быть все время хорошо, а у другого все время плохо.

Это обнадеживает, правда?

Развитие сюжета требует, чтобы у каждого персонажа хорошее чередовалось с плохим, кто сегодня в шоколаде, у того завтра кошмар, и наоборот. У одной героини моих любимых «Отчаянных домохозяек» новый роскошный любовник, а у другой нашли рак – я очень за нее переживала, хоть и понимала, что сценаристы не позволят умереть матери четверых детей, – в конце сезона она выздоровела – ура, – а вот новый роскошный любовник оказался убийцей.

Я люблю американские сериалы за то, что в них высшая справедливость осуществляется БЫСТРО – обычно не нужно ждать даже конца сезона, чтобы за преступлением последовало наказание. Деньги, отправленные в офшор, уносит ураган, измена жене карается попаданием в аварию… Неминуемость и неотсроченность наказания очень утешает.

ВЫСШАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВООБЩЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО В СЕРИАЛАХ.


Теперь, когда у меня уже 10 поставленных работ, я автоматически веду сюжет по закону один к трем для каждого персонажа: на одно хорошее событие два плохих и одно очень драматичное.

Но при этом сама легко поддаюсь внушению – с каждым все может случиться, и ничего, они справляются, и ты справишься, и у тебя плохой период сменится хорошим.

Если я, профессионал, так простодушно и упоенно утешаюсь любимым сериалом, как же это действует на неискушенного зрителя?

Как психотерапия, вот как.

Мне нравится, что я помогаю людям как врач, не так радикально, как хирург, – раз и отхватил аппендикс, а как психотерапевт: он чего-то там посмотрел пациенту в глаза, и тому стало легче.

Сериалы помогают пациентам, то есть людям, быть не совсем уж невыносимо одинокими.

Хороший сериал – как дом, где зрителя ждут родные люди, причем это не муж-мама-дети, которые все время чего-то от тебя хотят, а, скажем, двоюродные родственники, ты принимаешь участие в их жизни, но факультативно.

Думаете, я наивно рассуждаю?

Ничего подобного, научные исследования официально подтверждают, что я права: сериалы – это спасение человечества. Сериал «Жители Ист-Энда» показывают в Англии двадцать пять лет. Если умножить количество одиноких людей на количество одиноких вечеров за двадцать пять лет, получится…

Даже если умножить восемь серий моего последнего сериала «Понедельник во вторник» на восемь одиноких вечеров, получится, что я принесла человечеству некоторую пользу.

Знаете, что еще мне нравится в профессии?..

…А знаете, к кому я все время обращаюсь в собственном дневнике? Кому все эти «знаете», «представьте себе», «понимаете»? Никому.

Это потому, что у меня профессиональная болезнь сценариста – комплекс неполноценности. Мне все время нужна обратная связь – хорошо ли я написала, правильно ли, понятно ли, соответствует ли формату канала, вкусу продюсера и редактора.

Все мои коллеги очень любят фразу «сценаристу платят за унижение», но не все знают, кто это сказал, думают, это так, слова народные. А это сказал Шкловский в 60-х годах. Что-то вроде: «Почему так много платят за сценарий? Сама по себе рукопись стоит пятнадцать, ну от силы двадцать тысяч. Остальное – за унижение». Все мои коллеги любят фразу «сценаристу платят за унижение», потому что с 60-х ничего не изменилось.

Сценариста все время оценивают. Оценивает публика, – это нормально, это как будто каждый может тебя пнуть. Недавно соседка сказала мне: «Танька, какое дерьмо показывают по телику, например, сериал… этот, как его, про трех подруг». А прочитать титры сериала «этого, как его, про трех подруг» ей лень?!

Сценариста все время переписывают, сокращают, режут. Сначала продюсер, потом редакторы.

Продюсер говорит: «Хм… что-то ты тут не очень…» Или: «…Здесь не так, здесь не то… Что-то я тебя не узнаю». И, наконец-то: «А вот это ты отлично придумала, но пусть этот персонаж будет не мужчиной, а женщиной». И тут вмешивается редактор: «Конечно, мужчина нам здесь не нужен… но женщина нам здесь тоже не нужна… Придумай что-нибудь другое».

Редакторы просто должны исправлять ляпы, а не иметь свое мнение!

РЕДАКТОРЫ НА СТУДИИ ДОЛЖНЫ ИСПРАВЛЯТЬ ЛЯПЫ, А НЕ ИМЕТЬ СВОЕ МНЕНИЕ!

Иногда редакторы работают на канал. Тогда они как будто проводники воли божьей на земле. Они важничают, думают, что точно знают, что нравится каналу.

Мне один раз редактор сказала: «Почему у вашей героини любовник, зрители возмутятся – что это вы такие безнравственные!»… «Вы такие безнравственные» – это я.

Раз так – раз уж они такие нравственные, пусть повесят в своих кабинетах табличку РЕДАКТОРЫ КАНАЛА НЕ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ЛЮБОВНИКОВ!

Приходится отстраняться от того, что сочиняешь, соглашаться, исправлять – это трудно. Представьте себе, что вы варите грибной суп, а вам говорят: «Да вроде бы нормально, только вытащи все грибы. И картошку. И перловку. А уж о луке и речи быть не может». Хорошо, вы все вытащите – вам же велели. Так что останется?.. И вам же потом скажут: «Что это у тебя суп такой невкусный, одна морковка, фу-у!»

Я привыкла, что меня все время переписывают, сокращают, режут, проверяют на соответствие формату. Поэтому и в дневнике – и в жизни, в отношениях с людьми – мне всегда нужна обратная связь. Я все время хочу спросить – ну, как вам? Как будто каждый может мне сказать: «Таня, это хорошо, а вот это – перепиши». Как будто ВСЕ могут меня отредактировать, переписать, сократить, проверить на соответствие формату.


Что еще мне нравится в профессии?

Деньги.

Мне нравится получать за это деньги.

Я могла бы получать деньги за то, что проверяю контрольные по математике, или за то, что запломбировала зуб, или за то, что работаю мэром Санкт-Петербурга, а я получаю деньги за то, что придумываю, ЧТО БУДЕТ В СЛЕДУЮЩЕЙ СЕРИИ.

Если подумать, то я счастливый человек, и надо быстро начинать писать следующую серию, пока меня не выгнали из сценаристов и не заставили лечить кариес или работать мэром города на Неве.

Знаете, почему я сегодня пишу как восторженный новичок, – «что мне нравится в профессии»? Потому что мне работать неохота. Я уже придумала следующую серию, а теперь надо писать. Придумывать интересно, а писать лениво – это все знают.

Я уже придумала следующую серию, но можно еще подумать и повернуть сюжет по-другому.

Иногда лучше всего самое очевидное развитие сюжета – людям приятно угадать.

Иногда наоборот – придумываю самое неочевидное развитие сюжета.

Иногда мне приснится, что будет дальше. Обычно это что-нибудь драматичное и дорогостоящее, к примеру, крушение поезда, во время которого одни персонажи спасают других, некоторые персонажи испытывают катарсис и круто меняют свою жизнь, а ненужные персонажи погибают или исчезают. Тогда мне говорят: «Это ты здорово придумала – крушение поезда, но у нас на это нет денег». …Конечно, всегда можно это обойти – входит персонаж с опрокинутым лицом и говорит: «Произошло крушение поезда».

Иногда – часто – я думаю: вот бы мне только придумывать, а писал бы кто-нибудь другой, литературный негр. Я буду получать деньги и делиться с негром. Сколько ему, если по-честному, процентов пятьдесят? Или ему тридцать, а мне семьдесят, и я тогда еще буду править его текст.


На самом деле все это была нервная болтовня, – завтра по первому каналу начинается «Понедельник во вторник». Вы думаете, что если у человека десять поставленных работ, то во время премьеры одиннадцатой он включает телевизор и вполглаза посматривает первую серию, то и дело отвлекаясь на выпить чаю?

А может быть, вы понимаете, что если у человека десять поставленных работ, то в день премьеры одиннадцатой его тошнит? От ужаса – вдруг плохо? Одно могу сказать – чем больше поставленных работ, тем сильней тошнит.


24 сентября

«Понедельник во вторник», первая, вторая, третья серии рейтинг был высокий, на четвертой серии рейтинг упал до нуля, потому что по каналу «Россия» в это время был эфир с Пугачевой, потом рейтинг поднялся, на седьмой серии немного упал… И, наконец, сериал финишировал с не ошеломительными, но приличными результатами.




Что мне не нравится в профессии.

Что я каждый раз говорю «твою мать, твою мать, твою мать!», прежде чем начать смотреть новую серию. Мама говорит: «Таня, я слышала, ты опять говорила плохие слова…»

А как же мне не говорить плохие слова?! Я должна себя подбодрить.


Что еще мне не нравится в профессии.

Что каждый новый сериал развивает во мне сразу два комплекса – комплекс неполноценности № 1 и комплекс неполноценности № 2.

№ 1 – каждый день интересуюсь рейтингом сериала у знакомых на канале.

№ 2 – небрежно завожу разговор о новом сериале. Понимаю, что это глупо, но болезненно хочу узнать, как оценивают сериал.

Люди делятся на две группы:

– те, кого манит мир массмедиа.

Фанаты массмедиа с придыханием говорят «это ваш сериал?!!!». Эти люди жаждут поделиться со мной своими идеями, говорят – «этот-то сериал ерунда, а вот я вам такое расскажу, это просто готовый сценарий». Обычно это совершеннейшая чепуха, вроде того, что случилось с ними в поезде, в поликлинике. Но приходится кивать – да-да, очень интересно, обязательно использую в самое ближайшее время…

– и те, у кого мир массмедиа вызывает презрение.

Я встретила в «Шоколаднице» на Невском Ленку Певцову.

– Я знаю, что ты пишешь сценарии мыльных опер… сериалов… – «Сериалы» она произнесла, как люди произносят «жаба».

А я знаю, что она профессор.

Она была старостой группы. Если один человек был старостой группы, а другой человек двоечником, то ОДИН наверняка станет профессором, а ДРУГОЙ сценаристом мыла? Или есть варианты?

Я сказала: «Сейчас идет мой новый сериал…», а она так равнодушно: «Да?..», как будто сериал – это чепуха. Сказала, что телевизор не включает никогда, но случайно посмотрела первую серию «Понедельника во вторник». Считает, что хлопотливая еврейская мамочка в первой серии – ЭТО УЖ СЛИШКОМ.

Слишком?.. Да, этот нелепый монолог Аниной мамы характеризует ее как человека глуповатого, бестактного и отчасти даже жестокого. Но это мой любимый прием – показать в смешном монологе настоящие чувства! На самом деле эту бедную мамочку переполняют горечь, жалость, ужас за дочь, которая может навсегда остаться одинокой, поэтому она и говорит эти едкие слова: «Может быть, я не в курсе дела и ты замужем?!»

Ведь никто не приводит НАШИ слова, никто не знает, что профессор Певцова и я говорим своим детям, – черт знает что мы можем наговорить своим детям! И чем нам больней, тем больней мы их раним. Иногда мы раним специально, это означает, что наша боль уже переливается через край и мы сию минуту в ней потонем.

На самом деле Анина мама умная, тактичная, доброжелательная, – не меньше, чем профессор Ленка! Ленка просто выключила телевизор, а в следующем эпизоде Анина мама признала, что вела себя как персонаж Островского, как классическая вздорная суетливая мамаша, мечтающая любой ценой пристроить неудачную дочь, даже заставив ее отплясывать канкан в чулках с подвязками. Она ничего не говорит, только улыбается беспомощно, признавая – не права, погорячилась, наговорила глупостей.

Но я не успела объяснить, потому что Ленка продолжила меня критиковать.

– Ты заигрываешь с публикой, используя еврейский колорит. Почему в ее речи проскальзывает характерная интонация, как будто она не в Петербурге живет, а вчера приехала из Винницы?

Почему?.. Ну, во-первых, стареющие люди неосознанно приближаются к своим корням. Может быть, у нее в детстве гостили какие-нибудь КОРНИ – родственники из Винницы, и вот сейчас вдруг вынырнуло, вспомнилось? От волнения за Анечку. …Ну, и потому что продюсер требует, чтобы был еврейский колорит, это модно.

Но я не успела окончательно оправдаться, потому что Ленке было пора уходить. На прощание она приветливо сказала, что будет и дальше следить за моими работами.

Ну… приятно, когда так внимательно следят за твоими работами.

Бедная моя самооценка…

Что еще мне не нравится в профессии.

Что я сценарист не в Америке, а у нас.

Часто говорят:

– А вы правда пишете сериалы? Я сериалы обожаю, особенно не наши.

– Мне тоже больше нравятся не мои сериалы, – подтверждаю я, и это правда. У сценариста сериала столько ограничений… У нас всего три канала, и на каждом канале свои «нельзя».

На каждом канале свои «нельзя»!

На одном канале очень оберегают нравственность населения. Нельзя, чтобы женщина изменила. Нельзя, чтобы женщина оставила ребенка. Нельзя трогать базовые страхи, например, похищение ребенка.

Кое-что суперинтересно! С психологической точки зрения. Женщина всегда очень нравственная, она не изменит, не бросит ребенка, работу, своего мужика-пьяницу и др. А вот мужчинам на этом канале все можно, чем хуже, тем лучше. Если, например, персонаж бросил жену, лучше, чтобы она была беременная, а он ее к тому же еще и обокрал. Чтобы ей сидеть у коровника в полной безнадежности и оттуда начать свой блистательный путь к вершинам российского бизнеса.

Нет, ну должен же быть у этого какой-то концептуальный смысл?! Наверное, это официальная идея Кремля: мужики в нашей стране говно, а бабоньки хорошие.

Другой канал не любит, чтобы были дети. Только чтобы они мелькали на заднем плане в виде кулька из роддома. Или лучше просто упоминание – мол, у персонажей дети есть. Это «нельзя» мне вообще непонятно, но такое требование – никаких детей. Ни за что нельзя про деньги, про зарплату. Как будто зрители удивятся, узнав, что люди используют деньги в обыденной жизни.

Я наизусть помню, что нельзя: дети, деньги… и, кроме всего, что нельзя каналу, нельзя все остальное, – что лично не нравится продюсеру и редактору, что выражает ЛИЧНЫЕ базовые страхи продюсера и редактора. Тогда критерий – не нравится. Что не нравится? Не нра-авится.

Кроме этого, есть еще страх продюсера и редактора, что то, что им кажется подходящим, не понравится телевизионному начальству. Со студиями, которые снимают по заказу канала, работать трудно – очень связаны руки, то есть мое воображение. Мне нужно помнить, что НЕЛЬЗЯ.

А на канале НТВ нельзя все, что не про ментов. В каком-то смысле проще иметь дело с каналом НТВ.

Если бы у нас было как на Западе…

У них сериалы как настоящее хорошее кино, иногда лучше, чем кино (мой любимый Mad men, из года в год получающий «Эмми» в номинации «лучший драматический сериал»).

У них на кабельном канале НВО можно про секс, про все! А у нас нельзя даже говорить «блин». Только на ТНТ можно, но у ТНТ молодежная аудитория, я для них слишком…

Слишком ЧТО? Слишком умная? Слишком взрослая, вот что. Не то чтобы я так мечтаю писать про секс и говорить «блин», но если иметь в виду правду жизни, то зрители всех каналов через слово говорят «блин».

У нас всего три канала, один из которых полностью подчинен вкусу генерального продюсера, другой – про «муж выгнал беременную», третий про ментов, а кабельные каналы не могут снимать сериалы, потому что бедные как мыши.

Сбудется ли моя мечта – чтобы у нас было как на Западе? И чтобы написать и снять сериал, о котором я мечтаю?

Это не совсем драма и не окончательно комедия. Персонажи должны быть интеллигентные – влюбляются, начинают бизнес, разводятся, теряют работу, испытывают кризис среднего возраста, трудности с пожилыми родителями, решают проблемы с детьми, у кого-то хулиган-первоклассник, а у кого-то хулиган-десятиклассник. Это сериал с позитивным настроем на решение проблем. Зрители должны думать: «С ними происходит то же, что со мной, еще хуже, чем со мной, но они справляются, и я смогу».

Нужно самой быть позитивным человеком и верить, что моя мечта когда-нибудь написать сценарий такого сериала сбудется при моей жизни.

Кстати, вы поняли, что я шучу?.. Или нужно выделить ПРИ МОЕЙ ЖИЗНИ?..

Обычный комедийный прием в американских сериалах – показать окружающую реальность, сделав ее чуть смешнее, чем она есть на самом деле.

Но реальность – это когда все происходит строго по правилам, поэтому любой, самый маленький отход от правил – смешно. Например, мамаша пытается дать учительнице взятку, чтобы она поставила ее ребенку хорошую оценку, – это смешно. Или начальник грозит, что уволит подчиненного без юриста, – и это смешно. В их реальности, не в нашей.

Возможно, продюсеры не снимают такие сериалы, потому что знают – с нашей реальностью этот комедийный прием не пройдет. В нашей реальности нет никаких правил, ее нельзя взять за норму и вести от нее отсчет, сдвигаясь в сторону смешного.

Сейчас на каждом канале советское ретро. Советское ретро считывает самую большую аудиторию – 35+. У пожилых людей ностальгия по советскому времени – это ностальгия по своей молодости, у остальных – по советскому детству.

А может быть, дело не в ностальгии? Может быть, советская жизнь кажется нам единственной настоящей реальностью?


– Профессор, давай по рюмке, пока Фирка не видит, – предложил Илья, и они быстро выпили, нарочито испуганно оглядываясь, – ух, пронесло…

Из года в год Кутельманы обедали у Резников… Звучит, как будто «Винни-Пух обедал у Кролика». Кутельманы обедали у Резников два воскресенья в месяц, а два других воскресенья Резники обедали у Кутельманов. Эта традиция не была, кажется, нарушена ни разу, кроме воскресений, которые выпадали на отпуск, но и отпуск обе семьи проводили вместе, так что раздельно проведенных воскресений почти не случалось. Илья и Эмка искренне считали друг друга близкими друзьями, хотя на самом деле дружили женщины, а мужчины поддерживали компанию, стали как будто родственниками, родственниками по браку. Сами они никогда не выбрали бы друг друга для дружбы и даже просто общения, – самый привлекательный, самый главный мальчик в классе никогда не дружит с запоем читающим очкариком, и очкарик находит себе других друзей, близких по духу. Но родственников ведь не выбирают, какие попались, те и есть – родные.

«Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера…» – зазвучало с экрана телевизора.

– О, смотри, Хиль, – оживился Илья, – а мы с ним только что вместе в очереди стояли, меня Фирка в наш магазин за лимонадом послала…

Знаменитый с Сопотского фестиваля в шестьдесят пятом году Эдуард Хиль жил в Толстовском доме, во втором дворе. Илья гордился – не то чтобы Хиль каждое утро выходил во двор, вставал в свою знаменитую на весь Советский Союз позу, прижав руку к груди, и – «Как провожают парохо-оды, совсем не так, как поезда…». Но все же – вот, Хиль.

В доме вообще жило много знаменитостей, и Илья с его обаянием и умением подружиться без навязчивости со всеми общался по-соседски, казалось, он вообще был знаком со всеми, чьи пути пролегали поблизости от Толстовского дома: в ларьке у Пяти углов пил пиво с Боярским – мировой мужик, здоровался с Алисой Фрейндлих – она жила в соседнем с Толстовским доме и, как уверял Илья, очень восхищалась Левой, приятельствовал с актерами Малого драматического. Кутельман никем не интересовался и никого не знал в лицо, а Фира с Фаиной стеснялись знаменитостям надоедать, здоровались и проходили мимо, хотя со многими соседствовали всю жизнь.

– Еще выпьем? Пока девчонки там щебечут… – заговорщицки улыбнулся Илья.

Илья не любитель спиртного, он любитель жизни, любитель дружбы – любит компании, разговор под водку, а выпивка для него всего лишь необходимая часть общения, но Фира блюдет его очень строго – за обедом не больше трех рюмок. Илье было многое нельзя: выпить четвертую рюмку, рассказать анекдот с грубым словом, слишком громко смеяться, – всего и не перечислить. Фира запрещала, одергивала, выговаривала, и со стороны могло показаться, что она «слишком раскомандовалась», но на самом деле все Фирино ворчание было не ворчание, а любовь. Запрещать, одергивать, выговаривать, сверлить Илью требовательным взглядом было для Фиры возможностью выразить на людях свою с ним интимность – она ворчит по праву собственности, красавец Илья принадлежит ей. У Фиры с Ильей все гармонично: Фире нравится говорить «нельзя», «я не разрешаю», нравится, что у нее все под контролем, а Илье нравится быть под контролем. Это их с Фирой любовная игра. А выпить вдвоем с Эмкой тайком от Фиры – это их общая игра, Ильи и Кутельмана.

В этой компании вообще было много игры, смеха, подначивания, мгновенных розыгрышей. Изумление Ильи у входной двери – игра, чуть нарочитое Фирино хозяйственное рвение и Фаинино подчеркнутое равнодушие к бульону – игра, и «профессор» был не профессор, – все было игрой. И, как бывает в хороших дружеских компаниях, у каждого было свое амплуа: один балагур, другой умница, одна главная, другая отстраненная. Все было игрой, правдой было только то, что Кутельманы действительно были то ли гости, то ли нет.

* * *

Для обеих «девчонок», Фиры и Фаины, эта коммуналка была родной. Фира жила с мамой, и Фаина жила с мамой – в крошечной, как пенал, комнате за кухней.

Девочки учились в школе на Фонтанке, все десять лет просидели за одной партой. Фира была по гороскопу Лев, и характер у нее был львиный, – преданная, страстная, властолюбивая девочка, она главенствовала, требовала, давила, не разрешала Фаине ни с кем, кроме нее, дружить. Фирина любовь к Фаине была такая же, как позже к Илье, – обнимать крепко, душить в объятиях. Фаина подчинялась, ни с кем, кроме Фиры, не дружила. Она не была зависимой, слабой, в учебе была упорней Фиры, просто ее огонь горел не так ярко.

Фаина окончила школу с золотой медалью, Фира с серебряной – в школе любили обеих, но решили, что две золотые медали девочкам-еврейкам будет СЛИШКОМ, и поставили Фире на экзамене по французскому четверку. В институты девочки поступили разные. Фаина пыталась поступить на матмех, но на матмех не взяли, взяли на физфак. На самом деле с физфаком у Фаины получилось странно: на физфак евреев не брали еще в большей степени, чем на матмех, но то ли физика была Фаинина судьба, то ли судьба как-то сгримасничала, – ее взяли. А Фира сразу же пошла разумно – в педагогический, на учителя математики, туда евреев брали.

На физфаке мальчиков было много, но у Фаины не случилось ни одного романа, ни од-но-го, за все годы учебы никто не проявил к ней мужского внимания, не дотронулся до нее украдкой, не прилип к ней взглядом, как будто она не в университет ходила, а в детский сад. В педагогическом мальчиков было мало, но все они были – Фирины. Фира входила в комнату – громкий смех, глаза как звезды, – и как будто свет зажегся.

У Фиры был УСПЕХ, и ей, конечно, полагалась судьба получше. Но что такое судьба получше? Чтобы муж был из хорошей семьи? Или с жилплощадью? Лучший муж – об этом тогда не думали. Выйти замуж ПЕРВОЙ – это да, это Фире было положено, так и случилось.

Фира первая вышла замуж – за мальчика из Политеха, познакомилась, когда пришла на вечер, посвященный 7 Ноября. Мальчик был не обычный, не так себе мальчик, а самый что ни на есть первый приз – высокий, красивый, остроумный, загадочный, – девочки от него умирали. Один белый танец, вальс, – полный оборот в два такта с тремя шагами в каждом, и Фира Илью схватила и понесла, как добычу.

Перед тем как выйти замуж, Фире еще нужно было свою добычу СПАСТИ – отучить Илью от карт и гулянок, вернуть на правильную дорогу, чтобы он институт окончил. Илья любил выпить-погулять – не для того, чтобы напиться, а чтобы погулять, и вечно с ним что-то приключалось. То он на свидание не пришел, потому что его в милицию забрали, то все деньги на пляже в Солнечном проиграл и пешком по шпалам шел, то ночами в карты играл и сессию завалил. А однажды пришел крадучись, оглядываясь, с трагическим лицом – попрощаться навсегда, потому что за ним следят и сейчас его прямо от Фириных поцелуев в армию заберут. То одно, то другое с ним приключалось, и он появлялся со значительным и виноватым лицом, – спаси меня, если хочешь, а Фира укоризненно и строго смотрела – «спасу, не сомневайся». В их паре сразу же распределилось так: он балуется, она СМОТРИТ.

Илья к Фириной коммуналке относился насмешливо – фу-у, коммуналка… Он жил в отдельной квартире. В двухкомнатной хрущевке – с родителями, двумя бабушками и одним дедушкой. Молодым там было место разве что в ящике буфета, и Фира привела мужа к себе в коммуналку. Хрущевская двухкомнатная квартира – две комнаты, кухня, совмещенный санузел – была меньше, чем их с мамой комната сорок два метра.

Комнату разгородили шкафом и стали жить. Шкаф поставили задней стенкой в сторону Марии Моисеевны, дверцами в сторону молодоженов, чтобы Илье не бегать за трусами-носками, а сразу появляться из-за шкафа одетым. Все остальное осталось прежним, только в Фириной части прибавилась двуспальная кровать.

Фаина была свидетельницей на свадьбе.

Фира жила с мужем, и Фаина при них.

Вечерами пили чай, смеялись – Илья рассказывал анекдоты, строил шутливые планы на будущее, в которых Фаина выступала как пожизненная нянюшка его детей, потом Фира с Ильей уходили за шкаф, а Фаина шла на кухню с Марией Моисеевной. Сидели долго-долго, пока от Фиры не поступал условный знак. Она выглядывала из коридора и, притворно зевая, говорила: «Ну что вы так долго сидите, неужели вам спать не хочется…» Тогда Фаина уходила к себе в комнатку за кухней, и Мария Моисеевна шла ложиться спать. Фира была особенно счастлива от того, что Фаина рядом, она хотела бы жить так всегда – иметь в распоряжении сразу троих любящих и подвластных ей людей: мужа, Фаину и маму.

Марии Моисеевне ее зять нравился. «Мой зять из хорошей еврейской семьи», – гордилась Мария Моисеевна. Фире и Фаине было стыдно, что она говорит «еврейская семья». Что в девочках было еврейского? Кроме имен (Фиру назвали в честь умершей бабушки, и Фаину назвали в честь умершей бабушки и дома называли Фенька), кроме Фириных родственников, изредка наезжающих из Винницы? А у Фаины даже родственников не было… Ах да, еще обе мамы, и Фирина, и Фаинина, делали форшмак и девочек научили – традиции домашней кулинарии, приверженность к привычной с детства еде держатся дольше всего.

Что еще?.. От Фириных родственников девочки знали несколько смешных выражений на идиш, например «кусн май тохес», – говорилось в шутку, означало «поцелуй меня в зад», в смысле «на-ка, выкуси». Или «бекицер» – быстрей, еще «мишугинер» – сумасшедшая. Ни Фира, ни Фаина никогда этих слов не говорили, они вообще все еврейское в себе отметали – они не еврейки, они советские, ленинградские интеллигенты. Интеллигентки они обе были в первом поколении. Фирин отец, Левин дед, был часовщиком, до самой смерти сидел в будочке «Ремонт часов» у Кузнечного рынка, Фаинин отец – сапожник, и оба полуграмотные.

Обе девочки уже начали работать. У Фиры все шло по плану – она без труда распределилась в свою школу на Фонтанке, и классы ей дали хорошие, и даже обещали классное руководство. А у Фаины с распределением были сложности, ее долго не брали – не взяли ни в Институт физики имени Фока, ни в Институт радиофизики, и из Физтеха пришел отказ. Сначала ее не брали в лучшие институты, затем в хорошие, а потом уже просто НЕ БРАЛИ, – отказ за отказом. Может быть, потому что девочке не нужно было идти на физфак, а может быть, потому что еврейка. После многих обидных отказов Фаина была рада оказаться далеко не в самом престижном месте, в почтовом ящике… Все как-то неудачно складывалось, и работа не та, о которой мечтала, и никого у нее не было. Похоже, Фире было суждено быть счастливой, а Фаине – так себе, Фире суждено семейное счастье с красавцем Ильей, а Фаине – быть при Фириной семье.

И вдруг – прошло всего несколько месяцев с Фириной свадьбы, как сказала Мария Моисеевна, «прошло всего-то ничего» – и Фаина вышла замуж!.. Тихая Фаина вышла замуж не выходя из дома, за соседа из Толстовского дома, из подъезда напротив, сына профессора Кутельмана, – перетекла, как ручеек через двор, в другую жизнь, взлетела по социальной лестнице, очутилась в огромной профессорской квартире.

Профессор Кутельман – автор учебника математики, по которому Фаина училась на физфаке, его ученики – кандидаты и доктора наук по всему Советскому Союзу. Илья шутил: «Профессор Кутельман – это советская аристократия, он граф, а Эмма – сын графа, виконт де Кутельман».

– Фенька, как это у вас так быстро? Это что, тайная страсть? – приставал Илья. Кутельманы переехали в Толстовский дом не так давно, Фира и Фаина с Эмкой не были даже толком знакомы – какой-то маленький, щупленький, выбегает из подъезда с портфелем, здоровается и пробегает мимо. И вдруг – замуж!

– Фенька, ты что, по расчету? – не успокаивался Илья.

Фаина улыбалась. У Фиры характер, но и у Фаины характер.

– Конечно, Фаина его любит, она же выходит замуж, – строго ответила за нее Фира. – И, пожалуйста, не называй ее на свадьбе Фенька.

Фира была свидетельницей на свадьбе.

Девочки прежде никогда так близко не видели живых профессоров – только на лекциях, и никогда не бывали в отдельных квартирах в Толстовском доме. Оказалось, что профессорская квартира в точности такая, как их коммуналка, – та же квадратная прихожая, длинный коридор с комнатами по обеим сторонам, только пустыми комнатами, а в их коммуналке в каждой комнате жила семья. В конце коридора большая кухня с чугунной плитой, холодная кладовка с окном – все, до метра, точно так же, как у них.

В их коммуналке жило шесть семей, 22 человека, а здесь двое – профессор Кутельман и его сын Эмма, теперь будут жить трое, те же и Фаина. В квартире обычная советская мебель, тонконогие кресла, сервант, рядом с ними бюро с львиными головами и диван с высокой резной спинкой выглядели как хлам, который поленились вынести на помойку. Везде книги. Разрозненная посуда. Фириной матери на свадьбе досталась кузнецовская тарелка с отбитым краем, Мария Моисеевна, покрутив тарелку в руках, разочарованно прошептала дочери: «Профессор у Феньки какой-то ненастоящий, настоящие-то профессора живут, как баре».

В определенном смысле Мария Моисеевна была права, профессор был «ненастоящий».

Профессор был ненастоящий, и привычке к барской жизни неоткуда было взяться. Осенью восемнадцатого года Кутельман-старший пришел в Ленинград пешком из украинского города Проскурова – такой вот еврейский Ломоносов. Оказалось, что любовь к математике спасла Кутельмана от смерти – в феврале девятнадцатого года в Проскурове произошел страшнейший погром, петлюровская армия за четыре часа вырезала больше полутора тысяч евреев.

Кутельман учился в университете, на кафедре чистой математики на 10-й линии Васильевского острова, его особенно интересовала петербургская школа теории чисел, выучился, работал над теорией чисел, много печатался. В тридцатом году в качестве активного члена Ленинградского физико-математического общества приехал на Первый Всесоюзный съезд математиков в Харьков. За двенадцать лет он впервые приехал в родные места, и поездка эта была странной – горькой до невозможности и до невозможности счастливой.

Кутельман пытался найти кого-нибудь, кто знал, как погибла его семья, – нашел и подумал: может быть, лучше было бы не искать?.. Одно дело знать, что родителей и сестер больше нет, а другое – с мучительной точностью представить, как произошло, что их больше нет… Казаки ворвались в синагогу, разорвали свитки, убили молящихся мужчин, потом изнасиловали и убили женщин и… и девочек. Так погибли его родители и сестры. Кутельман тогда почувствовал себя предателем. Что он делал, когда казаки насиловали его сестер, изучал погрешности приближенных формул определения?.. На 10-й линии Васильевского шел мягкий снег, а девочки, его изнасилованные сестры, умирали… Все погибли, все. … Все, кроме младшей сестры, самой любимой, нежной, смешливой Идочки. Идочку не видели мертвой, – может быть, не нашли, а может быть, ей удалось спастись, сбежать? Может быть, она сбежала, потерялась и просто не подавала о себе вестей? В ту минуту, когда он расспрашивал о ней, Идочка могла быть где угодно – в Москве, Ленинграде, Киеве, Одессе, а скорее всего, на небе…

Но было и счастье. На съезде случилось одно особенное знакомство – молодая женщина, занимающаяся теорией чисел, член Московского математического общества, ученица знаменитого математика, академика Николая Лузина. Прямо со съезда она уехала с ним в Ленинград, стала его женой, ввела его в круг московских математиков, учеников Лузина.

Несколько лет Кутельман был очень счастлив, не только любовью, но и научным общением. Вместе с другими учениками Лузина Кутельман и его жена называли свое общество Лузитания, как будто тайное общество из книг Жюля Верна или Стивенсона.

А в тридцать шестом году Кутельман и его жена чуть не сели в тюрьму – он за теорию чисел, она за теорию множеств.

В «Правде» назвали Лузина «врагом в советской маске». Его и нескольких учеников – Кутельман и его жена были названы в их числе – обвинили в том, что они публиковали статьи в западных научных изданиях, а от советской научной общественности результаты своих работы скрывали.

В прихожей Кутельмана уже стоял собранный чемоданчик с теплым бельем и куском мыла, но Кутельману, его жене и другим математикам повезло. Партийные вожди, которые помешивали страшное варево в стране, сообразили: с математиками не стоит возиться, арест математиков не такой сильный удар по сознанию масс, как процессы отравителей рек или врачей-убийц. Людям все же трудно представить, что теория множеств и теория чисел впрямую угрожают счастью рабочих и крестьян.

Математического процесса не было. Чемоданчик не пригодился, исчез из прихожей, но не из сознания Кутельмана, – он испугался, прекратил работать над теорией множеств. Жена его прекратила работу более естественным образом – в тридцать седьмом году родился Эмка, и рисковать оставить ребенка сиротой ради теории множеств было немыслимо.

Кутельман ушел из науки в образование. Он создал кафедру в Институте Герцена – Педагогический институт имени Герцена был в научном смысле по сравнению с университетом институтом второго сорта, но Кутельман больше не занимался чистой математикой. Он написал несколько учебников, один из них стал классическим учебником по высшей математике, по которому учились поколения студентов, – но и это не помешало ему сесть в сорок восьмом. Обвинение было настолько одиозным, что, вспоминая о нем, Кутельман всегда совершал ряд одинаковых движений: вздрагивал, недоуменно пожимал плечами, разводил руками, моргал, – обвинение было оскорбительно нелогичным, противоречащим себе даже в формулировке.

В пятьдесят четвертом Кутельман был освобожден, оправдан, но работу в вузе получить не смог. Пять лет он преподавал математику в школе в Гатчине, и только в пятьдесят девятом году тогдашний ректор Ленинградского университета взял его к себе на матмех на место профессора. Через несколько лет ректор добился для него квартиры в Толстовском доме. К тому времени, как Мария Моисеевна назвала его «ненастоящим профессором», у него защитились 13 аспирантов.

«Ненастоящий профессор» Кутельман был идеалист – считал, что все в жизни должно быть получено своим трудом. Отказался избираться в членкоры Академии наук, объяснив это тем, что звание ничего не прибавит к его научным заслугам, а академическими привилегиями он пользоваться не желает. Вот если бы он своими руками построил домик, это было бы правильно, ну а раз не может, нехорошо иметь академическую дачу в Комарово как приложение к званию. Возможно, его жена отнеслась бы к академическим привилегиям иначе, но она умерла вскоре после переезда в Толстовский дом, и он так никого и не приблизил к себе, жил вдвоем с сыном.

Эмка Кутельман, мальчик из математической семьи, рано показал способности к математике, пошел по стопам родителей, преподавал на матмехе, его диссертация была посвящена решению динамических задач нелинейной теории упругости с привлечением теории двухточечных полей и метода конвективных координат.

Все это к тому, что Фаина попала в хорошую семью. Не в барственно-академическую, а в ту, где стиль жизни отвечал ее собственным убеждениям, где главным, пусть не произносимым вслух, словом было «труд». Труд – это смысл жизни, все в жизни своим трудом, каждому по труду.

Когда Фаина сказала, что выходит замуж за Эмку, Фира не смогла удержать лицо. Замуж – за него?! Но, боже мой, разве это мужчина?.. Настоящий мужчина – это Илья, он красивый и обаятельный, от него исходит мужская сила, уверенность в себе. Илья одним своим видом говорит – любимая, ты за мной, как за каменной стеной. А Эмка маленький, щупленький, некрасивый, с подвижным, как у обезьянки, лицом, – с ним Фаина ляжет в постель, он ее единственная любовь навсегда?!

* * *

Обед шел своим чередом.

– Фирка, какой у тебя сегодня потрясающий форшмак, произведение искусства, а не форшмак! – восторженно сказал Кутельман. – У Фаинки такой не получается.

– Форшмак как форшмак, у Фаины не хуже, – довольно улыбнулась Фира. – Я дам вам баночку с собой.

Фаина кивнула – спасибо. У Фаины дома был ее собственный форшмак, не хуже и не лучше Фириного, точно такой же.

Студентками Фира и Фаина питались на 30 копеек в день: Фира брала в институтской столовой половинку первого, гарнир – макароны или картошку, компот, Фаина брала в университетской столовой половинку первого, гарнир, компот. Котлета стоила 8 копеек, киевская котлета 12 копеек, – чем съесть котлету, лучше сходить в кино. В столовой Герценовского института и в университетской столовой на столах всегда были бесплатный хлеб, горчица, соль и перец, и можно было обойтись без супа и компота, съесть хлеб с горчицей и пойти в театр, – правильный вариант, компромисс полезного с прекрасным.

Бесплатный хлеб с горчицей был уже в прошлом, теперь у Фиры с Ильей две зарплаты, учительская и инженерская, ну, а у Фаины, живущей в профессорской семье, тем более не было нужды экономить на еде.

У подруг было совершенно одинаковое меню: салат оливье, форшмак, пирог с капустой, рыба в томате, паштет. На второе фаршированные перцы, ленивые голубцы – осенью, котлеты или тушеное мясо с картошкой – зимой, в апреле жареная корюшка, в июне молодая картошка с укропом и чесноком. Обязательно куриный бульон – дети его хорошо едят, Таня любит бульон с лапшой, Лева с рисом.

Фира вихрем приносилась домой, победительно раскладывала продукты, с напряженным лицом стояла у плиты – кормила семью со страстью. Фаина готовила застенчиво, словно извиняясь перед собой, что занимается таким неинтеллигентным делом, – в глубине души она считала, что ЕСТЬ не интеллигентно. Но готовила не хуже Фиры, если объективно, точно так же, – рецепты были мамины, а мамы были с одной коммунальной кухни.

Все эти оливье, паштеты, котлеты, приготовленные Фирой и Фаиной из одинаковых продуктов по одинаковым рецептам, если и различались по вкусу, то не поддающимися определению нюансами. Но принято было считать: у Фиры потрясающе, великолепно, праздник, а у Фаины в точности то же самое – просто обед. Самолюбивую Фиру непременно нужно было не просто похвалить, а отметить, что у Фаины хуже, – иначе она напрягалась, становилась задиристой или надувалась, как ребенок. Ну, что же делать, – Эмка хвалил, Илья поддакивал, Фаина кивала, и Фира лучилась счастьем. Они были интеллигентными людьми, все четверо, но у каждого свой характер, у Фиры, как говорила ее мать, «характер дай боже».

– А теперь внимание, – с видом дрессировщика тигров – ап! – сказал Кутельман за столом, когда уже съели закуски, похвалили Фиру, съели бульон, еще раз похвалили Фиру. – Внимание, корень из икс плюс семь равен десяти. Чему равен икс?

Все четверо взрослых, волнуясь, смотрели на Леву. Фира затаила дыхание, принялась водить пальцем по столу: «х=…».

– Три… Нет, девять, – мгновенно поправился Лева. Фира и Фаина вопросительно посмотрели на мужей – они не смогли так быстро посчитать в уме.

Кутельман сделал горделивый жест в сторону Левы, что означало – правильно, и Фира с Фаиной облегченно выдохнули.

– Вот черт… Ты победил, – недовольно признал Илья. – Когда ты успел его научить?

– А вчера, – признался Кутельман, – забежал на минутку и научил.

Эмка Кутельман больше всего на свете любил «чтобы было интересно». Научить трехлетнего ребенка извлекать квадратные корни между салатом оливье и бульоном – интересно. У них с Ильей было соревнование: кто научит ребенка более сложному математическому действию. Кутельман уже научил Леву возводить в степень и теперь подбирался к решению простеньких квадратных уравнений – хотел устроить суперсюрприз за следующим обедом. Нужно только подумать, как объяснить, чтобы ребенок не автоматически пользовался формулой, а решал осмысленно.

Оказалось, что Лева – гений.

Началось с чтения. Никто не учил Леву читать – ребенку же всего три года. И вдруг Лева прочитал по слогам вывеску на будочке «Ремонт часов» в Кузнечном переулке, той самой, где когда-то сидел его дед, – прочитал «Ремонт часов» и в тот же день перешел к настоящим детским книжкам, – и вдруг он уже читает Пушкина – ГОСПОДИ, ПУШКИНА, РЕБЕНКУ ЖЕ ВСЕГО ТРИ ГОДА!.. На Новый год Таня, запинаясь, бормотала «Идет бычок, качается» и спуталась на второй строчке, а Лева декламировал первую главу «Евгения Онегина».

– А это еще не все. Теперь – гвоздь сезона, то есть гвоздь обеда, – провозгласил Кутельман, – задача: когда идет дождь, кошка сидит в комнате или в подвале. Когда кошка в комнате, мышка сидит в норке, а сыр лежит в холодильнике. Если сыр на столе, а кошка в подвале, то мышка в комнате. Сейчас идет дождь, а сыр лежит на столе. Где находятся кошка и мышка? Лева?..

Лева – глазки, ресницы, щечки, лучезарная улыбка – мгновенно ответил:

– Кошка в подвале, а мышка в комнате…

Илья, Фира и Фаина ошеломленно молчали, перебирая в уме «кошка в комнате, мышка в норке, кошка в комнате или мышка в норке…». Лева быстрее взрослых – с техническим, между прочим, образованием – разобрался в мышках и кошках, – это их поразило. Сидели и думали – господи боже мой, вот это да, ничего себе…

– А мы еще можем, – победно произнес Кутельман. – У Тани сто палочек, некоторые из них белые, некоторые черные. Известно, что хотя бы одна палочка черная, а из двух палочек хотя бы одна белая. Сколько черных палочек у Тани?

– Одна, две, три… – пробормотал Лева. Все напряженно смотрели на него. – Одна.

– Ты его подучил, вы договорились… – внезапно осипнув, прошептала Фира.

– Он просто угадал, он не может решить такую задачу, – улыбнулся Илья. – Левка, объясни, почему одна?

– Ну, это же задача! Дядя Эмка же сказал, из двух палочек хотя бы одна белая… Задача такая… – попытался объяснить Лева.

– Он хотел сказать – любой другой ответ противоречил бы условию задачи, в котором сказано «из двух палочек хотя бы одна белая», – с видом переводчика с не знакомого никому, кроме него, языка пояснил Кутельман. – Ребенок не может объяснить, а решить может. Хотя ты прав, он не решает в нашем понимании, не перебирает варианты. Он как-то иначе это делает, по наитию. Это и есть неординарные способности.

Фаина посадила Леву к себе на колени и принялась гладить по голове, как-то странно гладить, истово и испуганно, как будто заглаживала его, заговаривала.

– Нет, ну это непонятно, это вопрос, – откуда у нас с Фиркой этот чудо-ребенок, мы-то сами не чудо, – растерянно приговаривал Илья.

– Чудо-ребенок, Моцарт в математике, – задумчиво подтвердил Кутельман.

И тут громко, с подвыванием, заревела Таня. К ней одновременно бросились все. Илья схватил Таню на руки и с ней вместе запрыгал по комнате большими прыжками, крича «я кенгуру, ты мой кенгуренок», поднимал ее высоко вверх, дул в нос, щекотал за ушком. Кутельман ходил за прыгающим с Таней на руках Ильей, неловко приговаривая: «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик». Фира торопливо засовывала ей в рот конфету, Фаина педагогическим голосом приговаривала: «Таня, ревновать к чужим успехам нехорошо, вот если бы ТЫ показала нам, что умеешь, мы бы ТЕБЯ хвалили».

– А-а-а… – отчаянно кричала Таня.

…Со стороны кое-что выглядело странным. Можно понять, почему Кутельман больше интересуется Левой, чем собственной дочерью, – способный к математике Лева ему ИНТЕРЕСЕН, но почему Фаина как будто больше любит Фириного сына, чем свою дочь? Почему Лева в этой общей семье избалованный ребенок, а Таня ничуть не избалована? Но это было не странно, если знать, что Лева – ЕДИНСТВЕННЫЙ РЕБЕНОК, а Таня – ВТОРОЙ ребенок.

Через год после свадьбы Фаины и Эмки почти одновременно, с разницей в неделю, произошли два события: у Фаины умерла мама, а у Фиры родился Лева. У беременной Фаины, такой, казалось бы, сдержанной, реакция на смерть матери была неожиданная – она собрала вещи и ушла из дома. Вернулась в свою комнату в коммуналке. Соседи сплетничали, что муж ее выгнал, а она просто не могла быть дома, как будто муж и тесть не могли понять ее горя, – только Фира, ей была нужна только Фира. Фира недоумевала: неужели их отношения с Эмкой совсем не теплые, неужели Эмка не близок Фаине так, как ей Илья, до последней капельки? Ей бы в таком случае – не дай бог, конечно, пусть мама живет сто лет – нужен был только муж, она бы уткнулась в Илюшку так глубоко, как только можно, спряталась в нем от всех, от горя, от себя…

А Фаина уткнулась в теплую Фиру, спряталась в ней и в ее ребенке.

Фаина спасалась от тоски ребенком, бросалась на каждый звук, Фире Леву подносила только кормить. Помощь оказалась кстати: Мария Моисеевна работала, всерьез помогать не могла, а Илья… с Ильей были сложности. Он как будто сердился на Фиру, что она теперь не только его любит. Боялся пеленать, боялся дать соску или воды из рожка, недоумевал, почему Лева плачет, – вел себя как старший ребенок, который мог бы уже и не доставлять хлопот, а за ним самим еще присмотр требуется. Пока Илья постепенно привыкал к ребенку, Фира с Фаиной были Леве как родители.

Соседка по коммуналке говорила: «Ох, он у вас будет балованный, евреи всегда своих детей балуют, лекарствами пичкают, кутают и прямо в пеленках учат читать и писать». Фира с Фаиной действительно растили Леву очень трепетно – баловали, пичкали лекарствами, кутали. Лева тем более был болезненный, капризный и хорошенький, как куколка.

Через три месяца Фаина вернулась домой, и спустя несколько дней родилась Таня. Три месяца Фаина нянчила Леву, не с полной ответственностью, не по-настоящему – все же она была Леве не мама, и Фира была рядом, всего три месяца, но последствия были настоящие – Таня для Фаины была ВТОРОЙ РЕБЕНОК.

А второго ребенка растят совсем иначе. Над вторым ребенком ей уже не хотелось дрожать, не хотелось кутать, пичкать, подскакивать на каждый звук, второго ребенка нужно было не просто любить, а воспитывать. Фаина воспитывала Таню по доктору Споку, а по доктору Споку нельзя дрожать, кутать, пичкать, подскакивать, а нужно положить ребенка в кроватку и дать поплакать, а самой заниматься своими делами.

Несправедливо, когда один ребенок балованный-кутанный-пичканный, а другой по доктору Споку, но Фаина уже была опытная мама и понимала – ничего с ребенком не сделается, поплачет и уснет. Младенец Таня росла в строгости по доктору Споку, а в три месяца Фаина отдала Таню в ясли и поступила в аспирантуру.


– Я… я… я… – всхлипывала Таня с конфетой во рту.

– Таня, у тебя тоже есть способности, ты их обязательно проявишь, – утешала Фаина. – Главное – упорно работать над собой. Но ты должна понимать, что бывают люди способнее тебя, что Лева талантливый, и это не причина для рева.

Таня выплюнула конфету и заплакала еще громче, приговаривая: «Я… я… я…»

Все думали, что Таня хочет сказать: «Я, я, я, – я тоже здесь, не только Лева». Что она ревет от ревности, от недостатка внимания, – надо сказать, вполне обоснованно ревет, девочка не виновата, что она не одаренный ребенок, а обычный. Но Таня пыталась сказать совсем другое, пыталась и не могла. Человек в три года не может выразить словами такие сложные чувства, которые испытала Таня, когда Лева мгновенно решил сложную задачу и взрослые обомлели, – изумление, любовь, осознание Левиного великолепия и своей малости по сравнению с ним. Таня плакала от прекрасности момента, плакала ОТ ЛЕВЫ, как чувствительные люди плачут от прекрасной музыки.

Лева удалился за шкаф – за шкафом была родительская спальня, кроватка и подоконник с игрушками, собственно, полуметровый подоконник был «Левиной комнатой», на подоконнике лежали игрушки и книжки, здесь же Лева расставлял солдатиков и возил машинки.

Комната Фаининой матери теперь принадлежала Фаине и стояла пустая. Фаина уговаривала Марию Моисеевну переселиться в эту комнату, намекала, как тяжело Фире с Ильей жить с ней вместе. В одной комнате с мамой было действительно невыносимо тяжело, любовь Фиры с Ильей превращалась в мучительный ритуал: подождать, пока затихнет мама, не раз прислушаться, шикнуть на Илью «ты что, тише!», вовремя придавить ему рот подушкой, чтобы не разбудил маму, не забыть и себе заткнуть рот подушкой, – Фирина любовь была громкая. На Фирины слова: «Если нам сейчас так хорошо, представь, как было бы, если бы мы были одни…» Илья смеялся – бодливой корове бог рога не дает. Фира обижалась: «Мой рог – это то, что я тебя люблю? Пожалуйста, тогда мне ничего не надо…» Илья улыбался – ты всегда первая не выдерживаешь… Но и он, конечно, устал, в одной комнате с мамой – это мучительство, а не любовь.

Но Мария Моисеевна, во всем покорная дочке, ни за что не хотела переселяться в Фаинину комнату, уперлась: «В чужую комнату непрописанная не пойду, нельзя, не по правилам, меня накажут…» И сколько Фаина ее ни уговаривала, сколько ни объясняла, что сейчас мягче закон о прописке, чем прежде, что она имеет право кого хочет в свою комнату поселить, – нет, и все!

…Лева вынес плюшевого мишку, протянул Тане – на! У Левы такое светлое, доброе, щекасто-глазастое лицо, он сам похож на плюшевого мишку, – и от переполнявшей ее благодарности и восхищения Левой, от невозможности выразить свое восхищение Таня заплакала еще громче.

Илья увел Таню за шкаф, открыл дверцу и посадил Таню в шкаф – на стопку Левиных рубашек. От неожиданности – вдруг оказаться в шкафу! – Таня замолчала, и Илья, быстро вытерев ей рубашкой слезы и сопли, подул в нос, пощекотал за ушком, нашептал глупые бессмысленные слова – «малыш-глупыш», «малыш-мартыш», «малыш-коротыш» – и через несколько минут вынес из-за шкафа уже улыбающегося ребенка.

– Девочки, это вы виноваты. Мы с Эмкой тщеславные дураки, а вы-то матеря, – вроде бы шутливо, но всерьез сказал Илья, – а матеря должны соображать, – этими аттракционами мы одного ребенка доведем до комплекса неполноценности, а другого до комплекса величия… Что, комплекса величия не бывает?..

Илья повернулся к Тане:

– Танька, не реви, комплекса величия не бывает! Когда Левка получит Нобелевскую премию, он нас не забудет! …Девочки, можно нам с Танькой выпить за Левкину Нобелевскую премию?.. Будьте добры, Таньке «Колокольчик», мне «Столичную».

Таня потянулась со своим стаканом с лимонадом, чокнулась с Ильей. Илья посадил Таню на колени, прижал к себе, покачивая, как младенца.

– Наша Танечка, не плачь, тете Фире скоро медаль дадут, она тебе ее покажет, – меланхолически приговаривал он. – Или сразу орден – «Самый принципиальный учитель Ленинграда».

– Что случилось? – забеспокоился Кутельман. – Фирка, у тебя неприятности? Почему не говорила?

– Не говорила, потому что стыдно, – отмахнулась Фира, – в нашей школе и такое! Выяснилось, что одна наша учительница в конце года, перед тем как выставить годовые оценки, брала подарки от родителей. Подарки дорогие – коньяк, коробки конфет. Это взятка.

– Не может быть, – ужаснулась Фаина, – прямо не верится – конфеты, коньяк…

– Ну, ты представляешь?! Мы воспитываем новые поколения граждан, внушаем, что у нас все только своим трудом, – и вдруг такое! Позор, пятно на всей школе, на звании учителя! Все шептались по углам, а я не стала, прямо поставила вопрос на педсовете.

Илья все покачивал Таню на коленях и вдруг неожиданно резко раздвинул колени, и она провалилась – в ямку бух! – рассмеялась.

– Давайте я вам лучше анекдот расскажу, – предложил Илья. – Старый еврей говорит жене: «Знаешь, Сарочка, если кто-нибудь из нас умрет, то я, скорее всего, перееду в Одессу…»

…Было еще бесконечно много обедов. Танин рев, конечно, забылся, как забылось благое намерение не доводить одного ребенка до комплекса неполноценности, а другого до комплекса величия. Илья и Эмка продолжали соревноваться – чему еще можно Леву научить. Илья научил Леву играть в шашки, Эмка в шахматы, Илья тут же научил Леву сицилианской защите, Эмка ферзевому гамбиту… Так они и развлекались Левой, как заводной игрушкой, заводишь ключиком, и она безотказно прыгает. И каждый обед теперь превращался в математический аттракцион «Лева, посчитай, Лева, скажи…». К трем с половиной годам Таня съела под «Лева, а сколько будет… Лева, скажи…» десятки котлет, блинчиков, куриных ножек.

Кстати, кроме простеньких квадратных уравнений Кутельман планировал для Левы еще инварианты. Существуют задачи, в которых описываются некоторые операции, совершаемые над каким-то объектом, и требуется доказать, что чего-то этими операциями добиться нельзя. Решение состоит в отыскании некоторого свойства, которое сохраняется при операциях, но отсутствует в конечном состоянии. Такие свойства называются инвариантами. Например, задача: круг разделили на 6 секторов, в каждом лежит монета, за ход можно монету передвинуть в соседний сектор, можно ли собрать все монеты в одном секторе за 20 ходов?.. «Ребенку МОЖНО это объяснить, – радостно уверял Кутельман, – а потом я ему объясню полуинварианты…»

«Потом» оказалось значительно позже. Квадратные уравнения трехлетний Лева научился решать – подставлял в формулу значения чисел и получал ответ. А с инвариантами не вышло. Лева не смог.

«И слава тебе господи, не надо нам такого», – сказала Мария Моисеевна.

И правильно. НЕ НАДО НАМ ТАКОГО. Откуда-то она, необразованная, галошница, оказалась умнее умного Эмки Кутельмана. Слава тебе, господи, что Лева не смог. Лева был одаренным, талантливым, но совершенно НОРМАЛЬНЫМ, без патологии.

Дневник Тани

Я ЯЯ шесь лет Я есчо неумеу пысат

мама пиритшколай учитминЯкричит тычто неможеш букву д хвостиком наверх тупица трЯпочнаЯ

ддддурак

Левкадуракурит тобагспики варут доманиночут

Амежду протчим фсе неумеютписат нитолкоЯ Левкаканешноумет.

Вот люди важные вмаий жызне

моЯ мама

ана кондедаднауг любит книгтЯтркино

уние принцыпы мне многонелзЯ нилзЯ

нилзЯ прасить новыюкофту о трЯапках толко пустышки

нилзЯ никокда говорить про денги что у маево папы балшаЯзарплата патамушто уфсех менше нелзЯ зказат што мойпапа праффесор мойдедушк тожэ. этазнатчит Я хвастаюс ХотЯ пачему

нилзЯ говорить унас балшаЯквартира патамушто этонемоЯ заслуга адедушки

другиидети жывут вкамуналке Лева жывет камуналке

Я далжназнат што Я никрасиваЯ

Я далжна расчитоват насвою голаву аненанешность ана пройдета абразаваниЯ астанитисЯ


исчо Мой папа

нистрогий униво нетпринципов патомучто он толкоработаиет засталом. У папы адин нидостаток онкурит

он гаварит сЛевой умных вещах фчера они гаварили немагу сказат проштопроцыфры


исчо тетЯФира нашидрузЯ анахарошае

и дЯдЯИлюша все исчо не кандидат наук но Явсеравно еволюблу онвиселый

мама сщитает он гулЯк ыли исчо леинтЯй


исчо мненилзЯ спаршывать аткудо бирутца дети


исчо самое главно штоуминЯ это Лева

Яиго ллублу

Лева сомно нидружит ининадопадумаиш

* * *

Фаина с ее склонностью из воспитательных соображений преуменьшать Танины достижения и никогда Таню не хвалить, прочитав Танин дневник, сказала бы – ничего особенного, писать многие умеют, к тому же Таня хвостик у буквы «д» не в ту сторону загибает.

Но из Таниного дневника понятно, что Таня Кутельман – интересная девочка. Описатель жизни.

Дело не в том, что в шесть лет Таня уже вполне сносно писала, во всяком случае знала все буквы и бойко складывала слова в предложения. Она дала осмысленные оценки своим родным, обнаружив наблюдательность и умение выразить суть. Фаина, наверное, и на это бы пожала плечами – ничего особенного, это типично девчоночье: оценивать, сплетничать.

Но Фаина так никогда и не прочитала Танин дневник.

В квартире Кутельманов было шесть комнат: комната деда, кабинет деда, спальня Эммы и Фаины, кабинет Эммы, Танина комната и гостиная. Старший и младший Кутельманы сидели каждый в своем кабинете, Фаина чаще всего была на кухне, а гостиная стояла пустая, и шестилетняя Таня прятала дневник в гостиной, в книжном шкафу, за собранием сочинений Горького. Фаина говорила – сейчас уже никому не придет в голову читать Горького.

Никаких интимных секретов в дневнике поначалу не было. Таня и не задумывалась, почему она не хочет, чтобы кто-то увидел дневник, очевидно, это был инстинкт защиты своего частного пространства, тот же инстинкт, что ведет девочек, когда они делают секретики. Вырывают в земле ямку, кладут серебристый фантик, наверх лепесток, сверху стеклышко, получается секретик.

Повзрослев, Таня прятала дневник с уже настоящими секретами – первая любовь, вторая любовь и так далее, прятала весьма изобретательно. Не под матрас или за батарею, как все, а будто научилась у Агаты Кристи не скрывать улику, а простодушно держать в самом очевидном месте. Все школьные годы дневник – тетради, конечно, менялись – лежал на ее письменном столе, и никому в голову не пришло, что посреди тетрадей в клетку за 48 копеек, по биологии, по химии, по литературе, есть одна особенная тетрадь. Исписанные тетради хранились все в том же детском месте – за собранием сочинений Горького.

Впрочем, все эти предосторожности были излишни. Фаина не стала бы читать дневник дочери – все интеллигентные люди знают, что чужие письма и дневники читать нельзя, а она интеллигентный человек.

Из Таниного дневника понятно, как Фаина воспитывала дочь – «как положено в интеллигентной семье», ни на шаг не отступая от своих принципов. Мамины принципы Таня обозначила четко, стандартные интеллигентские принципы того времени: образование во главе угла и полное отрицание пола. Девочка должна расти, не культивируя свою женственность, лучше всего бесполой.

Услышав вопрос «откуда берутся дети», Фаина побледнела-покраснела, но собралась и четко выразила свою мысль – существуют тайные, плохие части тела, о которых интеллигентные люди не говорят и даже не думают. От этого разговора у Тани осталось убеждение, что она гадкая, раз спрашивает, и недоумение – как может быть плохой часть тела? Ведь быть плохим или хорошим – это сознательный выбор, а эта тайная часть тела ничего не выбирала, она не виновата, что она есть… Но Тане больше нельзя спрашивать, откуда берутся дети.

Бедная Таня, как же ей узнать, откуда берутся дети?.. Наверное, кто-нибудь во дворе расскажет.

Из Таниного дневника следует, что в семье Кутельманов произошли приятные события, – впрочем, не приятные, а ЗАСЛУЖЕННЫЕ. Фаина защитила диссертацию, стала начальником отдела. Молодец, добилась! А Эмка стал доктором наук. Это большая редкость, чтобы так быстро защитить докторскую, но с математиками и физиками это бывает, если работа талантливая. А Эмка талантливый. В университете о нем уже не говорят «сын Кутельмана», говорят «молодой Кутельман» или «самый молодой». Эммануил Давидович Кутельман – самый молодой доктор наук на матмехе. У Эмки Кутельмана уже есть аспиранты.

Ну а Илья пока не защитился, и – немного настораживает – Таня пишет «он не кандидат наук, но я все равно его люблю». Кто же из взрослых в этой компании ставит свою любовь в зависимость от научной степени? Неужели Фира? Или сами Кутельманы? И еще одно настораживает – «гуляк». Таня, конечно, имеет в виду «гуляка». Илья, что же, разлюбил Фиру?!

Первая запись в Танином дневнике без числа. Она пишет, что ей шесть и она должна идти в первый класс, – очевидно, это было лето 1973 года.

* * *

В 1973 году Таня Кутельман и Лева Резник пошли в первый класс. Косички корзиночкой, белые банты, белые гольфы, белые гладиолусы у Тани, серый пиджачок, мешковатые серые брючки, красные гвоздики у Левы. У Тани на лице странное выражение – смесь восторга, недоумения и решимости не выпустить из рук тяжелого букета гладиолусов и не заплакать. Лева в школьной форме, в сером костюмчике, невозмутимый, нежный щекастый малыш, был уже не таким младенчески хорошеньким, чтобы называть его детским прозвищем Неземной, вместо теплых каштановых кудрей мальчиковая стрижка, такая короткая, что волосы казались совсем темными.

Фаина могла бы не учить Таню писать, оставить это учительнице первого «А» Коноваловой Ольге Николаевне, толстощекой крашеной блондинке, похожей на румяную пышку, присыпанную сахарной пудрой. Но Фаина хотела, чтобы ее дочь была успешной, – кричала, требовала, чтобы у буквы «д» хвостик был вверх.

В первом классе «А» школы № 206 писать и читать умела одна Таня. Не считая Левы, но Лева, как сказала Коновалова Ольга Николаевна, вне конкурса.

Первый раз в первый класс отмечали у Фиры.

…В этот раз обедали не в воскресенье, а в понедельник. Обед вне расписания был в честь Левы и Тани – этим утром для них прозвенел первый звонок.

Одновременно праздновали еще одно событие: Кутельман получил приглашение на Международный математический конгресс.

Международный математический конгресс, самый влиятельный съезд ведущих математиков мира, созывался раз в четыре года, последний конгресс проходил в Ницце, следующий будет в Канаде, в Ванкувере, через год, в семьдесят четвертом. Кутельмана пригласили прочесть доклад на секции математических проблем физики и механики. Приглашение на конгресс означало, что работа Кутельмана признана мировым математическим сообществом как наиболее яркая в своей области за прошедшие четыре года – есть что праздновать!

Повод для празднования был, с одной стороны, чрезвычайно значительный, с другой стороны – совершенно смехотворный: международный конгресс в Ванкувере будет через год, но Кутельмана на конгресс уже не пустили. Приглашение на конгресс пришло Кутельману на адрес университета – на прошлой неделе вызвали в первый отдел и вручили, вернее, показали.

– Вы уж на нас не обижайтесь, – сказал начальник первого отдела, забирая у него приглашение и пряча в сейф.

Кутельман кивнул – не обижаюсь.

Кутельмана не пустили за границу ни разу, ни на одну научную конференцию, приглашения копились в первом отделе университета, и он даже не обо всех знал. Кроме преподавательской и научной деятельности на матмехе, у Кутельмана было еще полставки по НИС, научно-исследовательскому сектору, в ЦНИИ Крылова. Несмотря на небрежное «полставки», теория оболочек, которой он занимался в институте Крылова, была не менее важной частью его научных интересов, чем кафедральные работы, возможно, более важной частью. Приложение теории оболочек – оборонная промышленность, это танки, самолеты, подводные лодки. У Кутельмана была первая форма секретности, самая жесткая. «Вы уж на нас не обижайтесь…» было нежным флером на грубой очевидности: обижайся не обижайся, математика-еврея, имеющего отношение к оборонке, не выпустят НИ ЗА ЧТО.

– Ты мог увидеть Ванкувер… а следующий конгресс, возможно, будет в Париже. Я бы полжизни отдал, чтобы увидеть Париж… да и Ванкувер тоже… – мечтательно зажмурился Илья, и лицо у него стало как у Тани в ее первый школьный день, – восторг и недоумение. – Представляю, как тебе обидно…

Кутельман пожал плечами – Илья иногда ведет себя как ребенок! Разве дело в «увидеть»? Конференции – это возможность научного общения, а без научного общения не может быть полноценной науки. Ванкувер, Ницца, Париж… разве можно хотеть того, что ни при каких обстоятельствах невозможно? Ему никогда не увидеть ни Ванкувера, ни Парижа, ни даже Болгарии. Что они все заладили – обидно ли ему?..

– Обидно, досадно, но ладно… – ответил он словами Высоцкого.

Радость от приглашения на конгресс уже была пережита – в кабинете начальника первого отдела, так что празднование выходило совсем уж формальным, – что праздновать, приглашение в сейфе? – и героем дня или героем обеда был не Кутельман, а дети, первый раз в первый класс.

На расстоянии нескольких минут от Толстовского дома было три школы, две в Графском переулке, одна на Фонтанке. Логично было бы сразу же, без раздумий, отдать детей в школу на Фонтанке, где Фира могла бы за ними присматривать, но тут мнения Кутельманов и Резников разошлись. Кутельманы считали, что присмотр – не хорошо, а, наоборот, плохо. Вредно для формирования характера. У Левы и Тани не должно быть ощущения «блата», они должны чувствовать себя такими, как все, а не учительскими детьми. Фира не настаивала, не обижалась, не доказывала, ее правота – держать малышей под крылом – была настолько очевидна, что она только улыбнулась Фаине и Эмме, как несмышленым детям, и документы, и Левины, и Танины, отнесла в свою школу. Кутельманы еще что-то обсуждали, сомневались, решали, что важней, принципы или соображения удобства, а Таня была уже записана в 1 «А» класс школы № 206.


– Левка, тебе в школе было страшно? – тихо спросила Таня.

– Человек испытывает страх, когда для страха есть причина, – так же тихо ответил Лева. – Причина может быть двух видов. Конкретная причина, например дикий зверь, лев, или пожар. Или придуманная причина, что ты сама себе навоображаешь. Давай рассуждать. Диких зверей в школе нет, пожар маловероятен… А придуманной причины для страха у меня тоже не было. Чтобы было не страшно, можно о другом думать, я в уме задачку…

– А ты не можешь просто сказать: чтобы было не страшно, я задачку решал, – недовольно вздохнула Таня и соврала: – Ну и что, мне тоже было не страшно.

Дикого зверя в школе, конечно, нет, а учительница?.. Вдруг она будет на нее кричать и обзывать тупицей тряпочной?.. Левке-то хорошо, его никто не назовет тупицей тряпочной.

– А мне купили скрыпку, – похвасталась Таня, – я буду на скрыпке играть… скрыпка дисипля… дисцапли…

– Дисциплинирует, – услышав, вмешалась Фаина. – Скрипка прививает человеку дисциплину.

Фира с Фаиной бегали с тарелками и блюдами из комнаты в коммунальную кухню и обратно, принося с собой случайные запахи чужой еды и папиросного дыма, Илья крутился вокруг проигрывателя – пластинку с альбомом Wings «Wild Life» дали послушать на два дня, и Илья два дня слушал его в режиме нон-стоп: сначала любимейшая песня «Bip Bop», потом весь альбом и опять «Bip Bop»… а Кутельман сидел в кресле у окна, смотрел в пространство.

«Bip Bop», еще раз «Bip Bop», а Кутельман все сидел у окна, смотрел в пространство. Он часто так задумывался-замирал и вдруг как будто приходил в себя, встряхиваясь, как собака, – это означало, что в голову пришла мысль, которую нужно записать, и он беспомощно оглядывался в поисках ручки и листа бумаги. Но мысли, бродившие сейчас в его голове, записи не подлежали. «…Нужно было не брать это письмо, – в который раз мысленно повторял Эммануил Давидович, – не брать, не брать! Нужно было сказать: “Вы ошиблись адресом, Давид Кутельман здесь не живет”».

С покупкой школьных принадлежностей для Тани протянули до последнего дня, и 30 августа Эмма пришел домой донельзя измотанный: полдня бегал от Гостиного Двора к ДЛТ и обратно, сверяясь со списком. Ранец, мешок для сменной обуви, тетради в косую линейку, тетради для чистописания, ручка, карандаш мягкий, карандаш твердый, линейка, резинка, пенал, картон, картон цветной, цветная папиросная бумага, чешки для физкультуры, обязательно белые… В ДЛТ не было цветного картона, в Гостином не было чешек, в ДЛТ чешки были, но черные… Кутельман поставил последнюю галочку в списке и уже почти подошел к дому, как вдруг вспомнил: а учебники, а букварь, черт его подери, – «мама мыла раму»?..

Англичанин вошел вместе с ним в лифт, помог ему вывалиться с пакетами из лифта, придержал дверь… и вышел вместе с ним. На слова «Does professor Kutelman live here?» Кутельман машинально кивнул, – он так устал, что просто кивнул и показал на дверь – здесь я и живу, я и есть профессор Кутельман… Англичанин с сомнением посмотрел на Кутельмана и уточнил: «Professor David Kutelman. Не is supposed to be around 70…»

Англичанин на ломаном русском объяснил: он в Ленинграде с неофициальной миссией от Красного Креста. Люди пытаются найти своих родных, у него целый список адресов. Professor David Kutelman, очевидно, отец… и сын тоже профессор, это же настоящая научная династия, это впечатляет…

Ой… Как говорит Мария Моисеевна, «ой, боже ж мой!»… Глупо, непростительно глупо было продолжать разговор, но он постеснялся выглядеть идиотом. На слова «Does professor Kutelman live here?» он кивнул, – да, здесь. И что же – испуганной курицей замахать крыльями, бормоча: «Нет, нет…»?! Постеснялся солгать, постеснялся увидеть вспышку понимающего презрения в глазах англичанина.

От письма нужно было отказаться. НЕ БРАТЬ. Англичанин этот, конечно, понятия не имеет, что это не обычное советское опасение, не трусливый отказ от родственников за границей, у него самая серьезная причина, какая может быть, – секретность в оборонке. Но Кутельман вдруг… с ним произошло что-то неожиданное, неописуемое, наверное, Танин букварь в пакете так на него подействовал – вдруг он подумал фразой из своего детского букваря: «Мы не рабы, рабы не мы», – и взял письмо, и тут же ужаснулся своему мысленному пафосу, и смешливо подумал: «Мама мыла раму».

Письмо было от сестры отца, Иды. Короткое, неуверенное, оно ведь писалось в никуда, просто на всякий случай. Сухая информация: жизнь Иды в Америке сложилась успешно, в настоящий момент она является вице-президентом банка «Merrill Lynch», хороший сын, дочь неудачная, с дочерью не общаются… И только в конце, как будто другой рукой, скачущие строчки: «Если ты жив и не ответишь, я пойму. Давка, любимый братик, если ты жив…»

Невероятно, нереально! Сестра отца нашлась через – сколько лет? – через пятьдесят, после двух войн, после стольких лет железного занавеса… Она американизировалась, у нее уже не наше сознание – с неудачной дочерью не общается… Что ему со всем этим делать? Не сказать отцу о письме невозможно.

Но сказать означает признать факт получения письма из рук иностранца. При его форме секретности любой, даже самый невинный контакт с иностранцем – на улице, в кафе, по меньшей мере может повлечь за собой отстранение от работы, – это крах всей жизни, а при желании может быть истолкован как измена Родине. В любом случае это крах всей жизни. И ради чего это – крах всей жизни?.. Он не диссидент, не борец с режимом и вообще – НЕ БОРЕЦ. Он математик и занимается не только чистой математикой, работает на оборонку.

Поступить предусмотрительно, сказать отцу и предупредить первый отдел о том, что нашлись родственники за границей? Невозможно, порядочный человек не имеет с ними дела, не играет по их правилам, не стучит в КГБ на самого себя. Что НЕВОЗМОЖНЕЙ?

…Все невозможно. Но что же это за страна?! Что бы ни было, интересы Родины, оборонная промышленность, военные секреты, но, господи, что это за страна, которая не позволяет встретиться двум старикам даже в письмах… «…страна!» – подумал Кутельман и испугался… кажется, он впервые в жизни выругался матом, хоть и мысленно.

Как только они наконец сели за стол, Фира сказала:

– Эмка, расскажи сначала, как прошла защита твоих аспирантов, тебе же не терпится…

– На первом месте у него работа, на втором аспиранты, а семья у него на третьем месте, – шутливо, тоном сварливой жены сказала Фаина. Аспиранты были частью «работы», но так звучало драматичней – семья на третьем месте. Ей нравилось говорить, что семья на третьем месте, – это правильно, так и должно быть, а лучше бы на пятом или на шестом…

– Один защитился блестяще, а другому кинули два черных шара, нужно посылать работу в ВАК. Ну, ничего, я им покажу, они у меня попрыгают, они у меня как миленькие признают свою предвзятость, свои ошибки… – воинственно сказал Кутельман. Он возился со своими аспирантами, как с детьми, и сейчас был так взволнован, будто это лично ему кинули два черных шара.

– Вот видишь, – в пространство сказала Фира. Все поняли, что означало это «вот видишь», – это было сказано Кутельману, но на самом деле не Кутельману, а Илье, и означало: «Вот видишь, жизнь идет, люди защищаются, а ты, когда уже ты?!»

– Профессор, у нас тут «первый раз в первый класс» или заседание Ученого совета? – отозвался Илья, и в его голосе прозвучало предостережение, не Кутельману, а Фире, это было «Фира, отстань от меня…». Прежде Фира с Ильей разговаривали друг с другом, а не через посредников, но кандидатская диссертация была больная тема.

Илья так и работал в Котлотурбинном. Ему повысили зарплату, после института он был инженер с зарплатой 105 рублей согласно штатному расписанию, а теперь инженер с окладом 110 рублей. Если он защитится, ситуация кардинально изменится – ему дадут старшего научного сотрудника с окладом 140, а то и 160 рублей.

Может быть, Фирино страстное желание, чтобы Илья стал кандидатом, неприлично? Стыдно из-за денег портить себе и мужу жизнь.

Но разве Фира из-за денег!..

«Я – из-за денег?! – возмутилась бы Фира. – При чем здесь деньги?! Человек обязан расти, развиваться, достигать! Это же для человека ЕСТЕСТВЕННО!.. Что же, Илья до седых волос будет инженером штаны просиживать, это же стыд-позор!»

Она действительно считала, что «инженер – кандидат наук – доктор наук» – это естественный жизненный цикл, как биологический цикл «куколка – гусеница – бабочка».

Правда, если уж совсем честно, на доктора наук Фира даже в душе не замахивалась, как педагог она понимала – необходимо учитывать материал, с которым работаешь. Все же Илья, любитель преферанса, на мечту «доктор наук» не тянул.

Но кандидатом может и обязан стать каждый! Фира была в этом убеждена, и в своих мыслях она не была одинока, вместе с Фирой Резник целая армия технарей, инженеров НИИ, советских интеллигентов средней руки думала: «диссертация, диссертация», мечтала о вожделенной кандидатской степени, – вот такой интеллигентский фетиш, знак, что ты чего-то стоишь.

Четыре года Фира спрашивала Илью, четыре года, каждый вечер: «Илюшка, когда ты начнешь?» Со временем в вопросе зазвучали другие нотки. Фира спрашивала: «Это что, только мне надо?! Ты что, сам не хочешь защититься?!»

– Фирка, давай лучше по Невскому погуляем, или Эмку с Фаинкой позовем… или сами к ним сходим…

– Вот именно, Эмка! Посмотри на Эмку! – с педагогическим напором говорила Фира. Она по-учительски была уверена – положительный пример должен сыграть положительную роль. Но Илья вел себя как самый плохой ученик – не поддавался воспитанию, но и не возражал.

Фира не сдавалась, теребила, настаивала, кричала, даже от постели его отлучала – ненадолго, на день-два, Илья над ней подтрунивал, – она так решительно объявляет мораторий на любовь, рукой прочерчивает между ними границу в постели – и не смей ни на сантиметр ко мне приближаться! – и всегда сама же первая переходит границу.

Иногда Фира шутила – вечером, когда Лева засыпал, а мама уходила к соседке, подкрадывалась к смотрящему телевизор Илье и рявкала мужу в ухо: «Где диссертация?! Ты что, не любишь меня, что ли?!» Илья смеялся, хватал ее, тянул за шкаф: «Сейчас ты увидишь, как я тебя не люблю!» И Фира таяла, распадалась на молекулы, – «распасться на молекулы» было интимное выражение, означало ее полную готовность к любви, таких интимных слов между ними было много, – и каждой молекулой любила Илью. Какой он красивый, остроумный, обаятельный, настоящий мужчина, она за него жизнь готова отдать!

Любовь любовью, но Фира не смирилась – она была не из тех, кто смиряется, кто покорно ждет у моря погоды! Она лопнет, а сделает из Илюшки человека!!

Разве это ради денег, это – ЖИЗНЕННЫЙ ПЛАН! Фира заранее все решила, все продумала: две карьеры на семью много, поэтому она и пошла в школу работать, в школе кроме зарплаты есть возможность репетиторства, – она будет работать, зарабатывать и даст возможность Илье защитить диссертацию.

Илье нужно было сдать экзамены, кандидатский минимум. Фира вечерами писала билеты по философии, чтобы ему самому не рыться в учебниках, конспектировала Гегеля, Маркса и Энгельса, подсовывала Илье готовые конспекты – глупо было надеяться, что Илья потратит свое вечернее время у телевизора на «Происхождение семьи, частной собственности и государства» или на «Материализм и эмпириокритицизм». Фира даже пыталась выучить английский, – в школе у нее был французский, а Илье нужно было сдавать английский, нужны были переводы технических текстов, «тысячи». Илья постоянно напевал себе под нос песни своего любимого Маккартни, выучил, как попугай, Uncle Albert – и это вместо того, чтобы переводить технические тексты?! Говорить Фира, конечно, не научилась, но хотя «тысячи» снились ей по ночам, недурно справилась с переводами.

Если бы можно было, она бы английский и философию из себя вынула и в его голову положила! Но Илюша у нее такой… особенный, ласково-ускользающий, вымыливался из ее рук, нежно говорил: «Фирка, завтра…» «Завтра?! – угрожающе шипела Фира. – А что СЕГОДНЯ?!»

Илье не приходило в голову расхрабриться и решительно сказать: «Я не хочу». Не хочу диссертацию, не хочу быть как Эмка. Ему не приходило в голову попытаться хотя бы мягче, в форме предположения, сказать: «А МОЖЕТ БЫТЬ, я не хочу диссертацию», даже такая беспомощная попытка была немыслима – настолько было очевидно, что Фира права, а он двоечник. Он только иногда ласково огрызался: «Фирка, я твоя педагогическая неудача» – и уточнял: «Самая большая педагогическая неудача, самая красивая, самая сексуальная неудача…»

А Фира, между прочим, хороший педагог, Фире Зельмановне Резник давали самые сложные классы, к примеру восьмые, никто не мог с ними работать, а она справлялась, и не только строгостью и силой, а красотой, улыбками, блестящими глазами. В каждом классе по 40 подростков, и Фире с ними легко, и все хулиганы у нее по струнке ходят, а с одним Ильей не может справиться! Но ведь параллель восьмых классов на самом деле не такое уж важное дело, – если она не справится, кто-то другой возьмет. А Илья – это муж, если она не справится, кто его возьмет? Он без нее пропадет.

Кандидатский минимум Илья сдал, Фира добила, но с диссертацией пока никак… ну не может она написать за него диссертацию!

Написать не может, но может, чередуя нежность и строгость, заставить, направить. Итог Фириных четырехлетних трудов был не блестящий, но обнадеживающий: философия – четыре, английский – четыре, специальность – четыре, и все это было – любовь.


…Раздался звонок, потом еще и еще один, – звонили сразу во все звонки.

Фира возмущенно фыркнула – что за наглость, – вышла в коридор, через минуту вернулась, объяснила:

– Близнецы из первого подъезда, ДОЧКИ. Надо же, отец большой начальник, а они бегают без присмотра, по квартирам ходят… Стоят на площадке, заглядывают в дверь – а Лева выйдет?.. Оч-чень бойкие девочки. Как они с Левой познакомились?.. Девчонки не стеснительные, сами и познакомились, во дворе, и в гости пришли. Удивились, что в квартиру столько звонков, нажали сразу на все.

– Бедные партийные сироты никогда не видели коммуналку, – усмехнулся Илья.

Отец девочек, первый секретарь Петроградского райкома, этим летом получил квартиру в Толстовском доме. Теперь каждое утро во дворе стояла черная «Волга», такие «Волги» в народе называли членовозами. Сам начальник – человек еще не старый и, кажется, НЕ НЕПРИЯТНЫЙ. Во всяком случае, выходя из своей черной «Волги», здоровается, улыбается… А вот жена у него неприветливая.

– Это Алена с Аришей?.. Что вы им сказали? – взволнованно привстала Таня.

Алена самая красивая девочка во дворе, в классе, в мире, она как немецкая кукла с золотыми волосами и огромными голубыми глазами. Ариша – ее сестра, этого уже достаточно, чтобы быть особенной. Алена с Аришей обе особенные, неудивительно, что они хотят дружить с Левой. …А с ней не хотят.

– Сказала, что мы обедаем, у нас праздник в честь Левы и Тани. А одна из них, которая повыше, говорит: «А можно нам с вами обедать, у нас тоже праздник, мы с Левой в одном классе», – удивленно пересказала Фира. – … Да уж, эти дети воспитанием не блещут. Мы с их родителями даже не знакомы, а они «можно с вами?»…

Таня сникла: Алена с Аришей в одном классе С ЛЕВОЙ, а ее вообще не заметили!

Илья подмигнул детям:

– Таня, Лева, у меня для вас кое-что есть…

Илья обожал дарить подарки и всегда устраивал из этого целое представление: прятал подарки, рассовывал по углам записки с указаниями, дети должны были искать. В этот раз в кухонном шкафу лежали два набора чешских фломастеров.

– Пошли, дети… дети, кричите ура, у вашего папы бура, – приговаривал Илья, уводя детей.

– Вечно ты пересыпаешь свою речь картежными поговорками… Ладно, идите ищите подарки, – разрешила Фира и посмотрела на Фаину заговорщицким взглядом, словно запускала ее: «Давай начинай».

Фаина с готовностью вступила:

– Эмка, мы тут с Фиркой подумали – а что, если ты возьмешь Илюшку к себе? В целевую аспирантуру? Будешь его научным руководителем?..

– Илюшка просто застоялся, расслабился, вся эта жизнь в НИИ его затянула – колхозы, отгулы… – вступила Фира.

– Ты же знаешь, как Фирка за него переживает… – поддержала Фаина, и все это стало похоже на отрепетированный спектакль.

Эммануил Давидович, конечно, знал, – живя общей жизнью, как они жили, невозможно было не знать, как важна была для Фиры Илюшина защита, – и не знал, НАСКОЛЬКО важна для Фиры была Илюшина защита. Все же они встречались только за столом, только в приподнятом праздничном настроении, – как будто из года в год приезжаешь отдыхать в один и тот же курортный городок, кажется, что жизнь там – только море и солнце. Но в каждом доме шла своя жизнь, чужая жизнь, про которую невозможно знать все до самого последнего, стыдного. Откуда Кутельману за Фириной лучезарной улыбкой увидеть все ее «Илюшка, Илюшка, давай, Илюшка!..», как будто он спортсмен и никак не может взять высоту или как будто он скотина, а она его погоняет…

– Эмка, отвечай быстро, пока Илюшка с детьми возится… – строго сказала Фира.

– Но я… – замялся Кутельман.

Фира посмотрела на него взглядом «никаких “но я”».

– Но Илюшка… – пробормотал Кутельман, и Фира посмотрела на него взглядом «никаких “но Илюшка”».

– Но ведь, не говоря обо всем прочем, у меня уже есть договоренность о новом аспиранте… и это, не говоря обо всем прочем… Илюшка сам не захочет ко мне! Он не знаком со сложным математическим аппаратом… Ты не сможешь его заставить! – бессильно вскричал Кутельман.

Фира с Фаиной засмеялись, – Фирка НЕ СМОЖЕТ ЗАСТАВИТЬ?! – и Кутельман улыбнулся, развел руками.

– Ну, сказал глупость, извините, девочки. Но есть одна по-настоящему важная вещь. Если Илюшка пойдет ко мне в аспирантуру, он автоматически получает секретность. Он не сможет даже в Болгарию поехать… не говоря уже о капстране… он никогда не сможет увидеть Париж… А ведь он полжизни отдаст за Париж, он мне говорил… Зачем же мы будем?..

– Подумаешь, Болгария, подумаешь, капстрана… где Париж, а где мы?.. – отмахнулась Фира. – Диссертация важнее…

Кутельман машинально, стараясь скрыть смущение, потянулся к хрустальной салатнице.

– Эмка! У тебя почки! – Фира встрепенулась, посмотрела возмущенно. – Тебе нельзя винегрет, там соленые огурцы! Я уже месяц отучаю тебя от соленого и острого, а ты – винегрет! Ты что, забыл про пиелонефрит, ты что, хочешь приступ?!

– Я больше не буду, – пробормотал Кутельман.

Фира не сказала больше ни слова об аспирантуре – принялась наводить на столе порядок, переставлять салатницы, собирать использованные салфетки, но Кутельману было совершенно ясно, что у него вскоре будет новый аспирант. И Фире было совершенно ясно, что теперь все наконец-то будет хорошо. Как же ей раньше не пришла в голову эта мысль! Подумай она три года назад, что Эмка может быть Илюшкиным научным руководителем, за сегодняшним обедом они обсуждали бы Илюшину защиту! А не каких-то чужих людей!

– Я выйду на минутку?.. – по-ученически попросился Кутельман. – Пойду… покурю.

Он зашел в туалет, как всегда мгновенно удивился запаху – не грязного туалета, а какой-то неопределяемой коммунальной дряни, взял с полочки коробок спичек и консервную банку, которую здесь использовали как пепельницу, взглянул на себя в криво висящее на стене зеркало и снова удивился, как будто увидел незнакомца, – какое печальное лицо…

Прочитав письмо, отец будет страдать. Он старый человек и навсегда испуган – тюрьма, лагерь, годы неработы… Он сойдет с ума, будет метаться между страхом за сына и желанием хоть на мгновение припасть к своим. Отец не понаслышке знает, что чувствует человек, которого лишают математики, лишают любимой работы, он понимает, ЧТО для его сына работа… Несправедливо, что к концу жизни человек должен сделать выбор – прошлое или будущее, сестра или сын, зная, что выбора на самом деле нет. Кутельман представил отца так ясно, словно тот стоял рядом, смотрел на него робким – может быть, все-таки можно? – и понимающим взглядом – нельзя… Придется взять все на себя, избавить отца от мучительных сомнений.

Кутельман зажег спичку и улыбнулся – как все-таки человек одинок… в комнате, за столом его жена и самые близкие друзья, а он как заговорщик сжигает письмо в туалете в консервной банке, и поговорить с ними нельзя, – такие вещи не обсуждают, и такие решения принимают в одиночку.

Он еще раз совестливо проверил себя – нет ли здесь лукавства, не подыграл ли он себе, приняв решение в своих интересах? Кажется, все логично, но отчего же так стыдно, так безумно стыдно, как будто отнял конфету у ребенка? …«Я стыжусь, значит, существую, – подумал Кутельман, перефразировав знаменитое “Я мыслю, следовательно, существую”, и зажег спичку. – … Бедный папа».

Бедный, бедный папа… Англичанину – он придет за ответом послезавтра – передать на словах от себя: Давид Кутельман жив, есть сын, внучка Таня, но поддерживать отношения невозможно. Подчеркнуть, что это не отец отказался – это его, только его решение, и ответственность на нем. Пусть Ида простит.

…Фразу «Я стыжусь, значит, существую» придумал не Кутельман, это была фраза Владимира Соловьева, русского философа, который послужил прообразом Алеши Карамазова и на смертном одре молился за евреев и читал псалом на иврите. Кутельман о запрещенном философе Соловьеве даже не слышал, а про стыд просто совпало – совестливые оба.


За чаем все вместе, вчетвером, обсуждали, как достать билеты на премьеру «Мольера» в БДТ, – Фира с Фаиной встанут в очередь за билетами вечером, а ночью Илья с Эмкой будут стоять в очереди посменно, полночи Эмка, полночи Илья. «Я могу всю ночь…» – азартно предложил Илья, но все одновременно покачали головами – нет. Потом вдруг Фира выскочила из-за стола, бросилась за шкаф и вернулась в новом пальто и покрутилась перед столом под восторженные возгласы мужчин и Фаинино «Я тоже такое хочу, дай померить!». Потом Фаина примерила пальто, Фира спрятала пальто в шкаф, закрывая шкаф, нежно погладила рукав и принесла пирог с капустой, потом обсуждали повесть Искандера в «Новом мире» «Сандро из Чегема», потом фильм «Калина красная». Можно ли поверить в то, что вор-рецидивист изменит свою жизнь под влиянием любви простой хорошей женщины, и вообще, имеет ли смысл надеяться на то, что возможно изменить, перевоспитать взрослого человека, – Фира одна была за перевоспитание и спорила со всеми так яростно, как будто не о фильме, а о себе, и потом опять позвонили в дверь.

– Три звонка. Это уже к нам, – Фира побежала открывать, вернулась, давясь смехом. – Опять близнецы. Теперь за Таней приходили. Упорные!.. Открываю дверь, стоят, – а Таня выйдет?..

Таня вскочила, счастливая, уже готовая убежать, отставила торт, на ходу спросила:

– Мама, тетя Фира, можно мне гулять?

– Нельзя. Сиди и ешь котлету, – неожиданно резко ответил Илья, и Таня удивленно переспросила:

– Котлету? Я уже торт ем. – И заныла: – Ну мо-ожно гуля-ать? Нет, ну мо-ожно? – ныла Таня, послушно доедая торт, она так мечтала, чтобы близнецы ее заметили, и они заметили! Почему нельзя?! Дядя Илюша никогда не вмешивался в детские дела. Тем более вот так – сиди и ешь торт, какая ему разница, кто что ест.

– Это знакомство никому не нужно, – отрезал Илья.

Таня чуть не подавилась тортом. И взрослые посмотрели на него удивленно, и Лева – обычно его папе хватает нескольких минут, чтобы подружиться, в отпуске на пляже, с соседями по даче, он может подружиться даже на троллейбусной остановке. Почему он не хочет, чтобы они дружили с близнецами?

– Мне нравится играть с Аленой-Аришей, они командуют, а я могу с ними играть и думать, – примирительно сказал Лева, и все растроганно заулыбались, – умница, играет, а сам думает… Все, кроме Фиры: все Левой командуют, Лева всегда уступает. Нежный, чувствительный ребенок – как он будет жить? Он же пропадет в этом мире!

– Чтобы я тебя, Лева, и тебя, Таня, рядом с ними не видел! – сердито сказал Илья.

– Папа, почему? – удивился Лева.

Почему-почему… Илья пожал плечами, запел: «Ах, не шейте вы ливреи, евреи, не ходить вам в камергерах, евреи…» …Как объяснить ребенку, что близнецам дома скажут: «С Левой Резником можете дружить в школе, а домой к нему ходить не нужно».

Как объяснить ребенку, что партийным начальникам общаться с евреями не то чтобы нельзя – официальных распоряжений, конечно, нет, но сами начальники знают: им с евреями НЕЛЬЗЯ. Как объяснить, что если начальники и испытывают к евреям интерес, то не к Резникам из коммуналки, а к таким, как доктор наук Кутельман. Чуть презрительный интерес к забавному существу другой породы. Ведь еврею столько всего нельзя, нельзя, к примеру, стать секретарем райкома. С другой стороны, ему столько всего нельзя, а он пробился в науку, умный, хоть и второго сорта человек…

– Ну, просто вы, дети, должны понимать, что они – это они, а мы – это мы, – неуверенно продолжал Илья. Черт, зачем он в это ввязался?.. – Вы должны понимать, что мы евреи…

– Нет! – вскричала Фира и даже пристукнула рукой по столу. – Нет!

– Что, мы не евреи? – дурашливо осведомился Илья. – Хорошо, как скажешь. Дети, вы зулусы.

– Я не зулус и не еврей, я аид, – сказал Лева.

Илья ехидно улыбнулся, как человек, нежданно получивший весомую поддержку.

– Вот видишь, – довольно сказал он. – Ты этого хотела?

Фира дернула плечом – ЭТОГО она не хотела. Но догадаться, откуда взялось слово «аид», что на идиш означало «еврей», было нетрудно – двоюродная тетушка из Винницы, а кто же еще!

Двоюродная тетушка из Винницы была типичная «двоюродная тетушка из Винницы», персонаж Шолом-Алейхема, милая, хлопотливая, любопытная, разговаривала на смеси русского, украинского и идиш. О каждом соседе по квартире, о каждом новом знакомом она придирчиво спрашивала: «Он аид?» Илья последовательно представил ей в качестве «аида» соседа Петра Ивановича, соседку Клавдию Васильевну и портрет Хемингуэя с трубкой. За этим последовали Левины громкие вопросы на кухне, что такое аид, кто в их квартире аид и почему соседка тетя Клава не знает, что она аид. Был большой скандал – Фира кричала, что «все это, сам знаешь что» еще не повод не уважать ее родственников и морочить голову ребенку. «Все это, сам знаешь что» была чудесная тетушкина наивность, которая так и призывала шаловливого Илью – подшучивай надо мной, всегдашняя готовность Ильи все превратить в повод для анекдота и Левина страсть задавать вопросы. Лева всегда задавал свои вопросы везде, где только мог – на коммунальной кухне, во дворе, в детском саду.

Четких ответов на свои вопросы Лева тогда не получил, он был совсем еще маленький, и казалось, забылось.

Но у этого ребенка мозг, как накопитель, – отложилось и в нужный момент выскочило.

– Никаких евреев! Детям всего семь лет, – решительно сказала Фира.

– Не нужно, чтобы они так рано знали слово «еврей»… Пусть считают, что все люди одинаковые, – согласилась Фаина, мастер четких формулировок.

– Да все уже, понимаете, все! – возмутился Илья. – Они в школу пошли, вы их уже отпустили от своей юбки! Как им будет ПРАВИЛЬНО узнать? Когда Леву назовут жидом на перемене? Когда Таня заглянет в классный журнал, на последнюю страницу с графой «национальность»? Прочитает, и будет шок – все «русские», а она не такая, как все. Будет думать, что это стыдно, стесняться?.. Вам ТАК нравится?!

– Можешь говорить что хочешь, но не при детях! – холодно сказала Фаина.

Илья беспомощно улыбнулся.

– Эмка, ну хоть ты здесь здравый человек, скажи им!

– Но что тут спорить, это наше неосознанное желание уберечь… На самом деле мы все думаем одинаково – пусть как можно дольше думают, что ничем не отличаются от других, что они как все. Я считаю, пока не стоит акцентировать внимание на проблеме… – мягко произнес Кутельман.

Женщины закивали – Кутельман, как всегда, оформил их эмоции в приемлемую форму.

Почему такой простой, казалось бы, вопрос, вызвал спор, почти ссору? Что они думали «на самом деле»? Да так и думали: они евреи, но дети… детям – рано. Не то чтобы скрывали, просто умалчивали… Думали: они евреи, но, может быть, как-нибудь пронесет?

Казалось бы, самое очевидное сказать, что в Советском Союзе много разных национальностей: украинцы, белорусы, таджики, грузины, а они, Резники и Кутельманы, – евреи. Но Лева спросит, почему в газетах не встречается слово «еврей». По телевизору его никогда не произносят, говорят «украинцы, белорусы, таджики, грузины»… а евреи?!

Сказать разговорчивому Леве и болтушке Тане, что они евреи, но не должны обсуждать это в школе с другими детьми и с учителями? Но почему, быть евреем стыдно?..

Сказать – гордитесь, что вы евреи, но тайно. Но тайное означает плохое. Как ни выкручивайся, для детей это травма.

Сказать – не гордитесь, не стыдитесь, просто знайте… Объяснить своему ребенку, что он, такой любимый, такой прекрасный, заведомо виноват? Объяснить, что эту несправедливость не понять и не исправить никогда, что мир вокруг не прекрасный, а несправедливый? Объяснить, привести примеры, разрушить розовое солнечное детство? НУ НЕТ. Просто знать не получается, и тогда спасительное – не сейчас, потом, когда-нибудь. ПОТОМ, КОГДА-НИБУДЬ, НЕ СЕЙЧАС. Мы же сами как-то узнали, что мы евреи.

– Мы же сами как-то узнали, что мы евреи, – примирительно произнесла Фаина.

– Ага, узнали! – закричал Илья. – Во время дела врачей мама сказала, что евреев вышлют из Ленинграда, и заплакала. Мне было пятнадцать лет, и я хотел убить Сталина за то, что мама плачет, – вы этого хотите?!

– Илюшка, мы не хотим, чтобы ты убил Сталина. Сталин мертв, – заметила Фаина, – но у нас больше нет антисемитизма. Посмотри на нас четверых через пять – десять лет, Фирка будет директором школы, мы с тобой кандидатами наук, завлабораториями или завотделами, Эмка… ну, про Эмку нечего и говорить… У нас теперь каждому – по труду, независимо от национальности.

– Ты все-таки потрясающая идиотка! – с нежным восхищением сказал Илья. – При чем здесь вообще труд?! Скажи Тане, если кто-нибудь назовет ее жидовкой, пусть она отвечает: «Я не жидовка, у меня мама кандидат наук, а папа профессор».

Лева и Таня давно уже удалились за шкаф, сидели на Левиной кровати, как птицы на жердочке, как А и Б сидели на трубе, – рядком, и старательно подслушивали.

– Лева! Они ссорятся? – спросила Таня.

– Не ссорятся, просто переживают, – авторитетно сказал Лева, – просто переживают, что мы с тобой евреи, а они нет.


– Неинтеллигентно выделять себя из окружающих, – убежденно произнесла Фаина.

– А что интеллигентно – чтобы дети не знали своей национальности? – звенящим от обиды голосом спросил Илья.

– Разговор окончен, – сказала Фира.

Все они были интеллигентные люди, что составляло содержание их жизни – БДТ, «Новый мир», диссертации, – просто у Фиры не плохой, нет, властный характер.

– Профессор, пойдем покурим, – поманил Илья.

Они вышли на лестничную площадку, уселись на подоконник рядом с полной окурков консервной банкой.

– Мне одну книжку дали на неделю, – Илья наклонился к Кутельману, прошептал: – «Камасутра»… Картинки не пропечатались, но текст разобрать можно. Оказывается, существует восемь способов заниматься любовью и 64 позы. Там все подробно описано – и сила, и темп… Вчера Мария Моисеевна полночи на кухне с соседкой просидела, а мы с Фиркой книжку изучали.

Кутельман поморщился – пошлость Ильи его оскорбляла.

– Я как раз об этом и хотел поговорить.

Илья комически поднял брови:

– Профессор, в своем ли вы уме? Эмка, ты – ты! – об этом?

Об ЭТОМ Кутельман ни с кем не говорил, никогда не вел циничных мужских разговоров «о бабах», считал, что избыточная сексуальность от безделья. Как и его писатель: «Когда будет совсем невтерпеж, иди колоть дрова родителям, это отобьет от жеребятины!» Если бы ему и захотелось об ЭТОМ – не с Ильей же говорить о любви, рядом с Ильей можно только слаще чувствовать свое одиночество. …Может быть, он вообще предпочел бы иметь других близких друзей, но – Фира. В Фире столько силы, столько страсти, она жизнь кусает, как пирог, и только он понимает, что ее кусок пирога часто бывает черствым.

Смущаясь и глядя в сторону, Кутельман сказал:

– Ты меня не так понял… У меня к тебе просьба. Или… не знаю, как сказать. Я только хотел спросить. В общем, у нас…

Илья недоумевающе смотрел на него:

– Эмка, чего ты мнешься? Все, что нужно, любая помощь! Я все сделаю. …Деньги? Если надо, я достану… Или… Ты влюбился и хочешь развестись… Да нет, конечно, нет, что я говорю… Эмка! Ты что, заболел?!

– Нет. Это серьезный разговор. Или нет, как раз совсем не такой серьезный, как принято считать…

Кутельман краснел, мялся, не мог посмотреть Илье в глаза и наконец, отвернувшись от него, начал:

– Илюша… Вас в одной комнате четверо. Комната, конечно, большая, но вам с Фирой… или Левке отдельную комнату.

Серьезный-несерьезный разговор был о Фаининой комнате, той, что после смерти Фаининой матери стояла пустой.

– Ты же знаешь, Фаина до сих пор прописана в этой комнате, а теперь она может прописаться ко мне, – нашелся человек, который может помочь с Фаининой комнатой, – объяснил Кутельман.

– Ну и что? – не понимал Илья. – Эмка, от меня-то что надо? Да не волнуйся ты так, я все сделаю.

Кутельман объяснил – комнату отдать Фире. К тому времени как Кутельман выговорил «отдать», он вспотел, побледнел, покраснел – как трудно сказать человеку, что предлагаешь помощь, чтобы он не обиделся.

– Фаинке комната не нужна, нам эта комната не нужна… Это возможно – оформить ее на вас с Фирой, этот человек говорит, нужно просто совместить выписку Фаины и ваше заявление, а дальше он поможет. Ты только, пожалуйста, не думай, что я свысока, от щедрот и так далее… Эта комната нам не нужна, совершенно не нужна, – заторопился Эмка, в глазах ужас, что Илья сейчас начнет благодарить.

– Комната не нужна? Да ты не советский человек! Настоящему советскому человеку не может быть не нужна комната. Комната – это жилплощадь, – значительно подняв палец, сказал Илья и рассмеялся: – Ну я шучу, шучу… И я благодарен.

Кутельман облегченно вздохнул, гордый тем, как он ловко провел этот щекотливый разговор. И попытался представить – а будь он на его месте, он бы принял? Фира с Фаиной как сестры, когда Фаинина мама умирала, Фира помогала, когда Лева родился, помогала Фаина, – не сосчитать, кто кому что… Нет, не принял бы, – ответил себе Кутельман, – без объяснений, просто не принял, и все. И что-то его кольнуло – восхищение, зависть, – как быстро Илюшка согласился, и без всяких кривляний, с какой завидной легкостью он умеет принимать.

– Эмка, а книжку-то тебе дать? – подмигнул Илья.

Кутельман сделал независимую гримасу – не нужна мне твоя книга, и подумал: их, таких разных, жизнь свела в такой близкой дружбе, для чего? Ну… для чего-то свела. Может быть, ДЛЯ ЛЕВЫ.

– Слушай, сегодня все-таки первое сентября, а мы про детей совсем забыли… – сказал Кутельман. – Давай-ка мы с Левкой на дорожку решим задачу.

Они вернулись в комнату и минут десять упоенно решали с Левой задачу – по очереди ставили ладьи на шахматную доску так, чтобы они не били друг друга, проигрывает тот, кто не может сделать хода, а Таня кружила вокруг, мечтала выпроситься гулять, кривлялась, украдкой приставила к Левиной голове рожки, за что получила от Фиры укоризненный взгляд, а от Фаины по рукам, но попроситься гулять не посмела.

…Обед в честь «первый раз в первый класс» закончился. В прихожей Фира, выбрав момент, когда Илья отвлекся на детей, тихо спросила Кутельмана – ну? Кутельман приложил руку к голове – есть, товарищ генерал.

– А я все вижу! – засмеялся Илья. – Фирка, ты о чем нукаешь? Смотри, Эмка, осторожней, когда Фира говорит «ну» таким тоном, остается только прыгнуть через палку!

– У них с Эммочкой какие-то свои тайные делишки, – торопливо вступила Фаина, от неожиданности, от опасения выдать Фиру, употребив несвойственное для себя неинтеллигентное слово «делишки».

Кое-что, конечно, может показаться странным. Почему обед в честь обоих детей, как и вообще все важные для обеих семей даты, отмечали у Фиры, в коммуналке, а не в огромной квартире Кутельманов в соседнем подъезде? Почему от соленого и острого Эмку отучает Фира, а не его собственная жена? Почему все трое, Фира с Фаиной и Кутельман, были уверены, что Фире удастся заставить Илью пойти в аспирантуру к Кутельману в университет на матмех, Илья ведь в сложном математическом аппарате ни ухом ни рылом.

А почему никто не подумал: нужно ли Илье в придачу к аспирантуре получить секретность? И что меньше всего ему нужен научный руководитель – друг семьи, ведь в этом кроется столько подводных камней, столько болезненного для самолюбия?

Ответ на все эти вопросы один – Фира умеет двигать людьми и событиями, вообще РАСПОРЯЖАТЬСЯ. Она, как серый кардинал, добивается своего исподтишка, а Кутельманы очень дорожат дружбой, и поэтому как Фира захочет, так и будет.

Но все же у дружбы есть предел. Кутельман согласился взять к себе совершенно бесполезного для него Илью – фактически это означало самому написать Илье диссертацию.

…Ну и что? Для Фиры он был готов написать десять диссертаций!

Доктор физико-математических наук Кутельман был влюблен.

Странно было любить Фиру, такую красивую, такую земную, романтической любовью, но Кутельман любил ее без желания обладать. Влюбленность была его ЛИЧНОЕ дело и не означала измены и уж тем более пошлой практичности разрешения ситуации – развода, попытки увести Фиру от Ильи, завести другую семью, оставить дочь и Леву без отцов, – просто маленький смысл жизни, чтобы было о чем подумать перед сном.

У своего писателя он прочитал: «Я люблю… Я не дотронусь до нее. Ни губы, ни груди мне не нужны. Я хочу поцеловать ее душу». Душу! Его героя не удовлетворяет чувственная любовь, потому что она забирает энергию, отнимает силы, предназначенные для штурма мироздания. Нужно «подавить в своей крови древние горячие голоса страсти, освободить себя и родить в себе новую душу – пламенную победившую мысль. Пусть не женщина – пол с своею красотою-обманом, а мысль будет невестою человеку. Ее целомудрие не разрушит наша любовь». Целомудрие, подавление пола и освобождение духа было совершенно созвучно Кутельману. И еще его влюбленность естественным образом включала в себя Леву.

Бывает ранняя одаренность, не приводящая ни к чему, но Лева, очевидно, не тот случай, он по-прежнему в центре и по-прежнему гений. Лева в этой общей семье блестящий ребенок, а Таня обычный ребенок.

Но из Таниного детского дневника понятно, что общая сосредоточенность на Леве не привела Таню к печальным мыслям, что ее мало любят. Нормальная веселая девочка, не ревнует, не обижается, ей в этой дружеской компании всего хватает: и внимания, и любви, и котлет. К тому же Фаина ей все правильно объяснила: Леву не БОЛЬШЕ ЛЮБЯТ, а Леве ОТДАЮТ ДОЛЖНОЕ.

Дневник Тани, 2009 год

Вчера позвонили из студии ABC.

А если бы мне и правда позвонили из ABC Studios? Disney-ABC Television Group, ABC Studios – Ugly Betty, Ghost Whisperer, Lost (мне больше нравится, чем наше название «Остаться в живых»), мои любимые Desperate Housewives («Отчаянные домохозяйки» неправильный перевод!).

На самом деле АВС – это небольшая студия, снимает для первого канала. Сказали: «Мы хотим ретро, 70-е годы».

А сегодня позвонили из студии «Регтайм». Студия «Регтайм» снимает для РТР. И тоже так расплывчато: «Про городскую интеллигенцию, 70-е годы…»

Я нужна им для ретро 70-х, потому что я уже делала сериал про сельскую жизнь. Я ничего не знаю про сельскую жизнь 70-х, но правдоподобности и не требовалось: сельская учительница приезжает в Москву, и понеслось… ее соблазняет сын начальника, она беременная возвращается в деревню, на ней женится тракторист, приезжает сын начальника… Стыдно, конечно.

Но не очень.

Стыдно, когда знакомые спрашивают – почему ТАКОЕ сейчас снимают? И смотрят с выражением – чего это ты такую туфту лепишь, деньги, что ли, большие платят?

А перед коллегами не стыдно, наоборот, – все знают, что платят прилично, и рейтинг был высокий, и сериал бесконечно крутят по кабельным каналам, на одном канале закончился, на другом начинается.

…Действительно, уже есть много ретро про доярок, а городского интеллигентного ретро не было.

Вот так – то совсем ничего нет, то вдруг я нужна двум каналам сразу.

Что мне нравится в профессии – что ВДРУГ позвонят.

Интеллигентное ретро – чего это они? На фига им городская интеллигенция?.. Ведь сериал – это дорого, и обычно никто не хочет рисковать, ни теленачальники, ни продюсеры. Поэтому главный аргумент – соответствие формату, то есть ориентируемся на аудиторию. А у нас основная аудитория – пенсионеры и провинциальные домохозяйки.

Наверное, начали говорить про какой-нибудь интересный проект, прикинули бюджет – и подумали: ужас как дорого, а интеллигентное городское ретро недорого. Что там снимать – квартира, НИИ и… и все.

Может быть, теперь новое веяние – чтобы было не стыдно? А вдруг они подумали, что считать публику глупой – неправильно? У сериалов про доярок сумасшедшие рейтинги, – но вдруг они подумали, что за сериалы про доярок стыдно? Что наши культовые герои, наше все, Надя и Женя, все-таки имеют высшее образование, они столичные люди, учительница и врач, а не доярка и дояр. И можно так снять, чтобы угодить всем, и основной аудитории, и среднему классу?


Напишу заявку – прямо сейчас сяду и напишу.


Восемь серий, жанр мелодрама, аудитория – женская…

Почему только женская?

Это, конечно, должна быть семья, с тремя поколениями.

Или лучше несколько дружественных семей, и между ними романы, измены, – ну, как обычно…

А мне скажут – фу, опять семейный сериал…

Но все лучшие сериалы – семейные!

Студентов-сценаристов учат – нужно придумать сеттинг, мир героев истории, ограниченный временем, местом и действием. Сеттинг «Секса в большом городе» – Нью-Йорк, тусовка. Сеттинг «Доктора Хауса» – клиника, смены врачей. Сеттинг сериала «интеллигентное ретро» – НИИ, или больница, или школа, или двор, какой-нибудь свой мир. Но это все равно семейные сериалы. Не обязательно семья – это родственники, это могут быть друзья или люди, которые очень близко и увлеченно вместе работают.

Сеттинг сериала про то, как олигарх влюбляется в доярку, – космос или потусторонняя жизнь, потому что никто не озаботился придумать такой мир, где доярки встречают олигархов. Как будто наш зритель не достоин любви и уважения.

Конечно, придумать такой мир, как в «Докторе Хаусе», – это слишком сложное задание для студентов, – и для меня. Мне нужно придумать место, в котором встречаются герои интеллигентного ретро, и решить, зачем они в это место раз за разом приходят. Это самое сложное – зачем.

Школа, больница?..

Нет.

Пусть лучше будет НИИ, лаборатория какая-нибудь.

И на хрена они раз за разом туда приходят, в этот НИИ? За зарплатой 120 рублей? Пообщаться, в шахматы поиграть, завести роман?

Они должны ЗА ЧЕМ-ТО ВАЖНЫМ приходить, а не тухнуть там.

Любовная драма. Драма в НИИ, в рабочее время, с понедельника по пятницу…

Сериал можно назвать «Понедельник во вторник» – интригует и отсылает к Стругацким.

Любовная драма!

Но одно дело – сериал про сельскую учительницу. Мне было легко придумать сериалище: поехала в город на елку, забеременела, вернулась в деревню… и т. д. Тракторист – сын начальника, один бьет, другой пьет… Любовная драма.

А какая в этой лаборатории может быть любовная драма? У технической интеллигенции семидесятых? Я не имею в виду, что они не влюблялись, но ДЕЙСТВИЯ в их жизни почти не было.

Они не уходили из семьи, не разводились.

Из родительских знакомых всего одна пара развелась, и это было событие века!.. Все волновались, переживали, по очереди ходили их уговаривать, сидели по кухням, обсуждали, как спасти их семью. Один мой одноклассник эмигрировал в Америку, ушел от своей жены к стокилограммовому негру, – и было меньше шума! Никто не обсуждал, как сохранить их семью, удивились немного – надо же, он, оказывается, голубой. И все. Он потом к жене вернулся, и тоже всем, в общем-то, безразлично, – это их дело.

Интересно, на сколько серий им нужен сериал? Думаю, на восемь серий.

Восемь серий. Четыре тысячи за серию. Серий восемь. Тысяч тридцать две.

Нужно скорей заявку написать – они же не только мне позвонили, а всем авторам, с которыми уже работали.

Или не нужно?.. У меня уже был неприятный опыт со студией АВС. Они сказали: «Нам бы хотелось сериал про девушку, которая ищет свою любовь по знакам зодиака…»

Я написала заявку, синопсис.

Продюсеру понравилось, он сказал: «Пилите, Шура, пилите, фантазируйте». Мы заключили договор, и я получила 10 процентов гонорара. Написала поэпизодный план (ненавижу слово «эпизодник» так же, как «пробник» и «ценник»).

Все пишут эпизодный план как положено – только суть эпизодов, без диалогов:

1. Героиня, одинокая интеллигентная замарашка, видит на кухне мышку. Вызывает «человека от мышей».

2. Звонок в дверь. Приходит импозантный господин, он пришел покупать квартиру и перепутал этаж. Но героиня считает, что это «человек от мышей», и говорит, имея в виду мышку: «Она у меня совсем маленькая». Господин сердится: «Вы слишком много за нее хотите!»

3. Недоразумение выясняется.

Но я увлеклась и написала с диалогами. Было интересно создать мужские типажи и ситуации, в которых все знаки зодиака ярко проявляются. Получился почти готовый сценарий. Героиня восемь серий искала свою любовь, как они хотели. А я стала ковриком, о который все вытерли ноги. Продюсер сказал: «Не-а, это не наш формат».

Ненавижу слово «формат»! Формат продюсера, канала, неважно чей, – ясно, что не мой.

В советской жизни не было слова «формат». Была цензура. Когда говорили «цензура это не пропустит», все понимали почему. А сейчас говорят «это не наш формат», и никто точно не понимает, почему не наш, и какой он, наш формат.

Формат хуже цензуры.

Цензура – это когда хочешь сказать что-то важное, но можно сказать не все, кое-что нельзя. Но можно пытаться, чтобы тебя как-то поняли в твоих художественных рамках!

А формат – это когда ВСЕ определено, и художественные рамки как тюрьма, шаг вправо, шаг влево – нет, не расстреляют, просто не примут сценарий. Скажут – не-а, не наш формат.

Сначала продюсер сказал:

– Не-а, это не наш формат.

Потом редактор задумчиво сказала:

– Мы не совсем этого хотели… Мы совсем не этого хотели… Все не так!..

– А как? – спросила я, стараясь сохранить достоинство.

– Ну, не зна-аю…

Еще редактор сказала, что у меня получились слишком умные диалоги.

Умные, да! Моя героиня была аспирантка филфака, занималась Серебряным веком, Бальмонтом.

Редактор сказала: «Наша аудитория – менеджеры среднего звена, пусть героиня будет менеджером кредитного отдела».

Вот это – формат. А если бы была цензура, редактор бы сказала: «Пусть героиня занимается не Бальмонтом, а… Михалковым, дядю Степу изучает». И я бы могла еще что-то спасти, – прелестный характер героини и т. д.

Мой личный профессионализм – в рамках их формата достичь хоть какого-нибудь, хоть крошечного художественного результата. Это даже интересно, как будто пытаешься выжить в условиях вечной мерзлоты. Но в данном случае это было невозможно – одно дело Бальмонт, и совсем другое – кредитный отдел! Сумасшедшая романтичная филфаковка и менеджер в банке – разные типы личности и по-разному ищут любовь.

Ну, а потом они все не звонили и не звонили. Я ждала, как в песне «Позвони мне, позвони, позвони мне ради бога…», – а не звонят. А когда я сама позвонила, продюсер сказал: «Мы не будем этого делать».

Но облом лучше, чем ожидание. Мое настроение изменилось с «бе-е» на «ну и черт с вами!».

Вот только деньги.

Получается, мне заплатили 10 процентов за почти готовый сценарий. Глупо вышло, но я не виновата. Можно было бы потребовать аванс 25 процентов, но тогда бы меня не взяли. Если бы это была моя идея про девушку, которая ищет любовь по знакам зодиака, я могла бы диктовать условия. А это была их идея. И их формат.


ДОЛОЙ ФОРМАТ! ДАЕШЬ ЦЕНЗУРУ!

Мне нельзя говорить «Даешь цензуру», потому что я принадлежу к советской интеллигенции, которая настрадалась от цензуры, но вы же понимаете, что я шучу?

На самом деле просто ДОЛОЙ ФОРМАТ!

Что мне про них придумать?

А что было?

Вот мы – мои родители и Резники. Их жизнь – это и есть «интеллигентное ретро семидесятых».

На самом деле… ничего не происходило, НИЧЕГО! Толстые журналы, театры, защиты диссертаций… Они были первое поколение в нашей стране, у которого не было страшных потрясений, – войну они не застали, а когда опять все рухнуло, они уже были не молодые, им не нужно было в новой жизни выживать. Да, их мир взорвался – я имею в виду, что разрушилась советская жизнь, но на самом деле наоборот, их мир, мир интеллигентов, привыкших жить словом, расширился! Толстые журналы стали толще, театр – театральней, по телевизору – политические дебаты…

Может быть, мне кажется, что у них была такая бессобытийная, не драматичная жизнь, я все-таки смотрела на их жизнь со стороны, ребенком? Может быть, внутри их жизни кипели страсти?

Не думаю. Папа… мне кажется, что он всю жизнь любил тетю Фиру. Я почти уверена, что так и было, – ее невозможно не любить, когда она входила в комнату, как будто зажигался свет.

Любил, и что? Что было – роман, развод? НИЧЕГО, просто любил, а у них с мамой была прекрасная семья.

Самый большой в жизни успех – защита докторской диссертации, самое большое в жизни разочарование – ненаписанная кандидатская, единственный в жизни роман – неосуществленный, самое дерзкое сопротивление системе – рассказать сыну, что он еврей. Дядя Илюша зачитывал нам с Левой куски из запрещенной тогда «Истории евреев» Рота, а тетя Фира возмущалась – только евреев детям не хватало для полного счастья!

Как нас учили? Цепочка событий в фильме состоит из 30–50 событий, длина события 3–5 страниц сценария. Событие – это часть истории, где происходит видимое изменение жизненной ситуации. Но у них не было ВИДИМЫХ изменений! Дядя Илюша все куда-то рвался… Он, как Николай Ростов – Толстой его описывает словами «стремительность и восторженность», – создан для радости, для легкости бытия, а не для НИИ. Представляете Николая Ростова в НИИ? В Котлотурбинном институте ему было бы страшней, чем в Шенграбенском сражении… Дядя Илюша то увлекался историей евреев, то самиздат читал, то вдруг захотел уехать, – и что? Ничего. Жизнь была какая-то маленькая – работа-прописка-жилплощадь, на таком материале сериал не придумаешь – ничего не происходит, просто живут.

Трифонов, писатель городской интеллигенции, в сущности, певец жизни моих родителей, – какие у него события? Обмен квартиры, вялый роман с сослуживицей, а хоть бы и не начинался, в командировку нужно ехать, болеет мать… Никакой драматургии, а жизнь как на ладони. Трифонов все про них написал, и больше ничего нет.

Я… выглядит так, будто я считаю их жизнь скучной. Нет. У каждой жизни есть приметы времени. Примета их времени – то, что ничего не происходит.

Только что позвонил редактор из студии АВС. Сказал: «Хорошо бы про диссидентов в психушках и другие ужасы эпохи застоя, когда нельзя было говорить то, что думаешь». Редактору лет тридцать.

Получается, что опять нельзя говорить то, что думаешь! Если не показать «ужасы застоя», обвинят в том, что я идеализирую брежневский застой, что мне в том времени тепло, сытно, уютно, что мне нравятся диссиденты в психушках, антисемитизм и я есть предатель идеалов демократии. Но мои родители и Резники были не диссиденты, они были – профессор матмеха, начальник отдела, инженер и завуч в моей школе, и в их жизни не было «ужасов»… Были – рамки, и если они держались в этих рамках, то с ними обращались по правилам. …В конце концов, я же не претендую на ПОСЛЕДНЮЮ правду, у каждого своя правда.


У них были не события, а разговоры. Атмосфера.


Нет у меня для них событий на сериал!

Мои родители и Резники не бросали все, не становились миллионерами, не разорялись, не получали наследство из-за границы, у них на глазах не расстреливали друзей… Чего еще у них не было? У них не появлялись из небытия неведомые отцы.

В общем, так. Если они хотят интеллигентное ретро всерьез, так лучше снять полный метр по Трифонову. А не сериал.

1977 год Жизнь как многосерийный телефильм

– Это просто какой-то многосерийный телефильм! «Тени исчезают в полдень», понимаешь… или, как там его… «Вечный зов»! Не было, не было, и вдруг – здрасьте, я ваша тетя! Ты что думаешь, что я, в моем положении!.. Я номенклатурный работник, первый секретарь Петроградского райкома! Я… ты понимаешь, что есть мнение рассмотреть мою кандидатуру, – Андрей Петрович понизил голос, – на зампреда горисполкома?..

Андрей Петрович неопределенно взглянул за окно, потом на потолок и прошептал:

– Ты понимаешь, что за мной ведется наблюдение? Ты соображаешь, ЧЬЯ она дочь? Это же просто… ирония судьбы!

Тринадцатого января в Старый новый год по телевизору всегда показывали «Зигзаг удачи», а в этом году показывали «Иронию судьбы». Премьера фильма была в прошлом году, семьдесят шестом. Теперь этот фильм будут повторять каждый год в новогодние праздники.

– Послушайте, ну вы хоть что-нибудь понимаете? – сказала Надя.

– Все, безусловно… – ответил Женя.

– Где вы находитесь, по-вашему?..

– Я у себя дома нахожусь, Третья улица Строителей, дом двадцать пять… – сказал Женя.

– Нет, это я живу Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать… – сказала Надя.

Андрей Петрович одобрительно хмыкнул:

– Нам нужно именно такое искусство, которое… которое…

– … которое объединяет людей, рождает общенародные традиции, – помогла Ольга Алексеевна.

– Прямо в точку, – похвалил Андрей Петрович.

Андрей Петрович и Ольга Алексеевна лежали в постели – они всегда засыпали под телевизор, иногда Ольга Алексеевна в полусне вставала выключала, а иногда ночью просыпалась, и перед ней мерцала картинка.

В квартире было два телевизора, что поражало всех пришедших в гости, всех «неноменклатурных» гостей, – два телевизора! В гостиной «Сони», в спальне маленький «Панасоник». «Не потому что мы, как какие-нибудь торговые работники, ни в чем не знаем меры, – объясняла Ольга Алексеевна. – В гостиной положено иметь телевизор для всей семьи, а в спальне телевизор, потому что Андрею Петровичу нужно быть в курсе последних новостей, как только он проснется».

Ольга Алексеевна никогда за глаза не называла мужа «Андрей» или «Андрюша», только «Андрей Петрович». И он никогда не говорил о жене «Оля», только «Ольга Алексеевна» или «моя супруга Ольга Алексеевна». Гости, что бывали в доме, услышав, как супруги обращаются друг к другу за праздничным столом: «Ольга Алексеевна, подавай чай» или «Андрей Петрович, помоги мне принести горячее», – удивлялись, что это, партийная привычка, особое почтение друг к другу, а может быть, в их положении принято так официально?

Никто и представить себе не мог, какая сочилась сладость, когда в доме не было чужих. Наедине и при дочках они обращались друг к другу «Андрюшонок» и «Олюшонок», а девочки называли их «мусик» и «пусик». «Мама» и «папа» никогда не звучали в доме, только «мусик» и «пусик» или «мусечка» и «пусечка».

Андрей Петрович ворочался, пристраивая живот, раздраженно отгоняя ежевечернюю мысль «надо бы начать делать зарядку» и тут же заменяя ее на другую, спасительную мысль «надо было брать югославский гарнитур, там кровать шире».

– Ох, пожалуйста, Андрюшонок, не переживай, помни о своем сердце… Мы ведь уже все решили… – Ольга Алексеевна закрыла глаза.

– Почему вы переставили мой шкаф? – спросил Женя.

– Как его внесли, так он и стоит… – едко ответила Надя.

– Это мой гарнитур… это польский гарнитур… восемьсот тридцать рублей… – промямлил Женя.

– И двадцать сверху, – заметила Надя.

– Я дал двадцать пять… – растерянно сказал Женя.

– Взять в дом ЕГО дочь… об этом не может быть и речи, – повторил Андрей Петрович и нелогично добавил: – Сейчас не сталинские времена, дети за отцов не отвечают.

– Да, безусловно, – подтвердила Ольга Алексеевна. Отметила, что он не сказал «ее дочь», и, не открывая глаз, лекторским голосом произнесла: – Фраза «сейчас не сталинские времена» – весьма распространенная ошибка. Именно Сталин в тридцать пятом году… первого декабря на встрече передовых комбайнеров с партийным руководством сказал: «Сын за отца не отвечает». Там один молодой комбайнер сказал: «Хотя я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян». Сталин ответил: «Сын за отца не отвечает». Между прочим, в марте тридцатого года постановлением ЦИК были восстановлены в избирательных правах дети бывших дворян, а в марте тридцать третьего года дети кулаков, если они в этот момент занимались самостоятельным общественно полезным трудом. А ты говоришь… Но, Андрюшонок, ты, конечно, прав, потом эта официальная установка не всегда соблюдалась на практике.

Ольга Алексеевна была доцентом на кафедре марксизма-ленинизма в Технологическом институте, читала историю КПСС и научный коммунизм, при необходимости могла заменить преподавателей политэкономии. Среди студентов она была известна особенной, холодной придирчивостью на экзамене по истории КПСС: спрашивает, слушает и вдруг возвращает зачетку – «придете, когда выучите». Особенно строго Ольга Алексеевна гоняла по съездам. Она любила съезды, не раз перечитывала красное третье собрание сочинений Ленина с комментариями, – чаще всего перечитывала комментарии, подлинные документы разных оппозиций, с фамилиями под документами. От отца у нее сохранились папки со стенограммами всех, начиная с XIV, съездов партии и некоторых судебных процессов, это было для нее самым увлекательным чтением, которое она позволяла себе лишь изредка, когда хотела расслабиться. Ольга Алексеевна требовала, чтобы студенты знали съезды наизусть, какие вопросы на каком обсуждались, кто входил в оппозицию, и к ней приходили пересдавать «историю партии» по пять раз. Но все знали, что у мучений есть конец, – на пятый раз она говорила: «Ну, хорошо, тройку вы заработали».

– Взять в дом чужого подростка с дурной наследственностью?! Она может оказать плохое влияние на наших девочек, – сказал Андрей Петрович. И значительно добавил: – У нас девочки. Дочки. Алена и Ариша.

– Спасибо, что напомнил, – усмехнулась Ольга Алексеевна.

Они лежали рядом, как сардины в банке: он на спине, и она на спине, на нем желтая пижама, на ней желтая ночная рубашка, оба с закрытыми глазами, и у обоих одеяло натянуто до плеч. На голове у Ольги Алексеевны цветастый чепчик с оборкой, из-под чепчика видны бигуди, и одно большое бигуди на весь лоб, чтобы можно было зачесать прядь наверх.

Ольга Алексеевна и Андрей Петрович были немного несоразмерная пара, не то чтобы красавица и чудовище – Андрей Петрович был вполне привлекательным. Коренастый, ладный, мужичок-боровичок с твердым пивным животом, слегка одутловатым от проблем с почками лицом и тяжелым взглядом, – как говорила уборщица в райкоме, «серьезный мужчина». Но немного нашлось бы мужчин под стать Ольге Алексеевне.

Ольга Алексеевна была на редкость качественная женщина. Рост, разворот плеч, нестандартной длины и красоты ноги, широкие стройные бедра, наводящие на мысли о сексе… нет, не о сексе, а о брачных половых отношениях и обязательно следующих за ними родах.

«У моей Ольги Алексеевны на талии ни жиринки, грудь-бедра как у девушки… У нее еще кое-что как у девушки, как будто она не рожала близнецов», – однажды, подвыпив на 7 Ноября, похвастался Андрей Петрович в мужской компании. Но когда первый секретарь Василеостровского райкома попытался на трезвую голову ему эти откровения напомнить, Андрей Петрович налился краской и заревел совершенно по-медвежьи: «Ты о курвах своих говори, а про Ольгу Алексеевну не смей!..» Но затем, придя в себя, – все же первый секретарь, человек равный ему по партийной линии, смягчил: «Ольга Алексеевна – это, понимаешь ты, святое». Первый секретарь Василеостровского райкома пожал плечами, – как скажешь, святое так святое.

Но что-то помешало ему представить, что в Ольгу Алексеевну можно безоглядно влюбиться, можно страдать, умолять. Она вовсе не партийная мымра, любит красиво одеться, на ней всегда хорошая обувь, но… Ольга Алексеевна как квартира в новом доме – все удобно, продуманно, ни одного кривого коридорчика, нелепого угла, но они-то и придают жилью обаяние и индивидуальность. На тонкий вкус, Ольга Алексеевна – женщина из толпы, ее лицо с правильными, но неопределенными чертами пресновато, и только одна черта помогает ей не слиться с толпой – темные, резко очерченные брови при очень светлых волосах. В общем, любоваться длинноногой Ольгой Алексеевной как статуей, как «девушкой с веслом» – да, а влюбиться, умолять – почему-то нет.

Очевидно, первый секретарь Василеостровского райкома был прав. За годы замужества никто не проявил к Ольге Алексеевне интереса. Конечно, Ольга Алексеевна была безупречно верной женой, с которой не пройдет даже легкий флирт, но все же почему – никто, никогда?

– У нас девочки, Алена и Ариша… – повторил Андрей Петрович и растроганно улыбнулся, как всегда улыбался, произнося «Алена и Ариша», и Ольга Алексеевна растроганно улыбнулась, будто оба услышали волшебную музыку.

Одиннадцать лет Андрей Петрович каждый день замирал в восхищении, глядя на своих близнецов. Девочки-близнецы, не двойняшки, а близнецы, были нисколько друг на друга не похожи, и обе прелестны, обе произведения искусства. Причудливая игра заблудившихся генов – его деревенская коренастость и безупречность Ольги Алексеевны объединились, и получились красавицы, статуэтки золотоволосые. Алена – улучшенная версия матери, ярче, плакатней, черные брови, золотые кудри, Ариша – прозрачная, с тонким личиком, чертами не похожа ни на мать, ни на отца, откуда-то в ней взялась эта ленинградская прозрачность, петербургская тонкость, как будто родилась не от своих родителей, а от Петербурга.

Андрей Петрович представил своих красоточек, солнышек, заинек, ласточек и заурчал от нежности, как довольный кот. У Алены вырезанные сердечком яркие губы, ярко-белые зубки. В Ленинграде белоснежные зубы редкость, у Ольги Алексеевны, ленинградской девочки, желтоватая эмаль, а у него белые, не поддающиеся никотину зубы, и Алена в него. Говорят, что Алена похожа на Мэрилин Монро… Видел он фильм с Мэрилин Монро, где мужики в теток переодеваются. Фильм глупый, а сама Мэрилин Монро хоть и красивая тетка, но какое может быть сравнение с Аленой! У Монро этой только глазки-губки-кудри, а Алена – огонь, у Алены – характер. …А фигура у нее в одиннадцать лет как у взрослой, скоро уже месячные пойдут… Ну, это не его епархия, тут пусть Олюшонок руководит.

У Алены фигура, у Ариши фигурка… Водитель его – он в искусстве разбирается, – сказал, что Ариша – вылитая головка Буше. Смешно – Буше, фамилия как пирожное из «Севера». Посмотрел он на этого Буше, специально в Эрмитаже побывал и альбом в киоске приобрел… Ну что сказать?.. Не знает он никакого Буше и знать не хочет, он сам видит: девчонки все на одно лицо, а у Ариши – душа, Ариша единственная. Водитель – может, он и правда в искусстве разбирается, – но какое может быть сравнение!

Ариша – нежная травинка, как будто тень яркой Алены. Но если внимательней посмотреть, то неизвестно, кто лучше, Алена, красота неописуемая, или Ариша, нежность невыносимая. Только вот характер у Ариши подкачал, совсем не бойцовский характер. Ну, рядом с Аленой она не пропадет.

– Это мой дом, я тут прописан… – настаивал Женя.

– Ваш дом?! – возмутилась Надя.

– Да, мой! Не ваш, а мой! И мамин. Я вам паспорт покажу.

– Пьяница! – закричала Надя.

– Хулиганка! – отозвался Женя.

Ольга Алексеевна лежала неподвижно, двигалась только рука, только рука рефлекторно сжимала и разжимала край простыни, будто эспандер.

– Ты думаешь, я хочу взять в дом чужого подростка с дурной наследственностью? – иронически улыбнулась Ольга Алексеевна.

Три дня Андрей Петрович и Ольга Алексеевна говорили об одном, молчали об одном, – девочку взять невозможно. И все уже было переговорено, но они все повторяли и повторяли одно и то же, приводили друг другу все те же аргументы – почему именно невозможно, и сетовали на судьбу, устроившую им такую злую каверзу.

Вечером восьмого января Андрей Петрович Смирнов получил телефонограмму: в 17:33 по московскому времени в Москве в поезде метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская» прогремел взрыв, в результате чего семь человек погибли и еще тридцать семь получили ранения различной степени тяжести.

Поврежденный состав отбуксировали на станцию «Первомайская», которая была закрыта для пассажиров, в газетах сведений о теракте не было, по телевизору тем более ничего не сказали, – ни к чему волновать народ.

– Информация о теракте не просочилась, в Москве, может, и ходят слухи, но в Ленинграде о теракте, кроме партийного руководства, никто не знает, – сказал Смирнов жене. – Так что ты смотри, если что услышишь, говори, что ты в курсе и ничего такого не было.

– Ну, конечно, я знаю. Но, Андрюшонок, как у нас может быть теракт?.. У нас!.. Неужели у нас такое возможно? Чтобы в метро поезда взрывали?.. – недоуменно повторяла Ольга Алексеевна. – И как теперь ездить в метро?

– У нас не может быть никаких терактов, – в который раз объяснил Андрей Петрович, – это трагическая случайность. Я тебе авторитетно говорю как коммунист – больше такое не повторится никогда. Это первый теракт в московском метро и последний. А насчет ездить в метро – успокойся, это Москва, к нам этот взрыв не имеет никакого отношения!

Восьмого января прогремел взрыв, а через два дня Ольге Алексеевне позвонила незнакомая женщина, – и оказалось, что взрыв ИМЕЕТ К НИМ ОТНОШЕНИЕ.

«Нет, ну какого черта ее туда понесло! В Москву, на станцию “Первомайская!”» – повторял Андрей Петрович. «Какое это теперь имеет значение?» – терпеливо отвечала Ольга Алексеевна, стараясь не показывать свой ужас, не лить масло в огонь.

Во время взрыва семь человек погибли и еще тридцать семь получили ранения различной степени тяжести. Среди получивших ранения «различной степени тяжести» была сестра Ольги Алексеевны, нежно любимая Катька, – когда-то нежно любимая. Катька скончалась в больнице, и это немного снижало пафос – «скончалась в больнице» было больше похоже на просто умереть, чем погибнуть при взрыве.

Катьки уже так давно не было в их жизни, что сейчас, когда она совсем перестала быть, ее смерть не ощущалась ни как горе – никакого горя она не заслужила! – ни как даже просто изменение ситуации. Только как недоумение и обида – за что им такая напасть – чужой подросток с дурной наследственностью?!

Чужой подросток с дурной наследственностью была Катькина одиннадцатилетняя дочь Нина Кулакова, родная племянница Ольги Алексеевны.

Позвонившая Ольге Алексеевне незнакомая женщина представилась просто соседкой, без имени. Соседка собирала одежду для похорон и в книге «Как закалялась сталь» обнаружила старый конверт с ленинградским адресом, надписанный Катькиной рукой, – Катька, очевидно, раздумала отправлять письмо. Соседка по справке – не поленилась – нашла ленинградский телефон.

– Ничего, что я звоню? – споткнувшись в своей скороговорке о молчание Ольги Алексеевны, робко спросила соседка.

– Ничего. Я понимаю, – мертвым голосом сказала Ольга Алексеевна.

– Да, конечно, вы понимаете… Дочка, Нина, – заторопилась соседка, – сейчас решается вопрос, куда девать Нину, в детдом или родственники возьмут… Вот я и позвонила… просто на всякий случай, для очистки совести…

Решается вопрос, вот она и позвонила…

– Я Нине-то не сказала, что с вами связываюсь, – предупредила соседка, – чтобы у девки обиды не было, если не возьмете. Вы ведь ей не родственники… Катька говорила, у ней родных нет, так что не обязаны брать, можете решить, как хочете.

«Как хочете»!.. Грамотейка!.. Голос у соседки пьяноватый. «Вместе, наверное, пили с Катькой», – пронеслось в голове Ольги Алексеевны.

Ольга Алексеевна отодвинула трубку от уха, подержала на весу и положила на рычаг.

Отошла от телефона и осторожно прикрыла дверь в комнату, как будто пьяноватая Катькина соседка могла погнаться за ней с этими бьющими в голову «Катька, Нина, Катька, Нина». «Если еще позвонит, не возьму трубку», – решила Ольга Алексеевна…

Соседка не перезвонила.

…Андрей Петрович, покряхтев, повернулся на бок.

– Олюшонок… Олюшоночек, а почему мы все время говорим «подросток»? Этой Нине одиннадцать лет, она как наши девочки. Аленушка еще ребенок, и Аришенька еще ребенок…

– Дети из неблагополучных семей рано взрослеют, – холодно заметила Ольга Алексеевна и тут же осеклась, – Катька, красавица, отличница, ее сестренка – НЕБЛАГОПОЛУЧНАЯ СЕМЬЯ?.. Впрочем, в ней всегда была… не червоточинка, нет, а какая-то слабость. Катька от рождения не победительница в жизни, а побежденная. Не свяжись она с тем страшным типом, произошло бы что-то другое… Мысли Ольги Алексеевны бегали по кругу, метались, как зверюшки, попавшие в капкан, – а если конверт с ленинградским адресом попадет к этой девочке, Нине? И она решит им написать? Желающих занять место Андрея Петровича много, и куда это письмо попадет, неизвестно… Возможна любая случайность… И – выплывет наружу, ЧЬЯ она дочь!

– Ты правильно говоришь, – у девочки дурная наследственность, – кивнул Андрей Петрович. – Отец-то у нее кто!

– Ты прав, Андрюшонок.

– Вы что, намекаете, что я в Ленинграде?! Как я мог оказаться в Ленинграде?.. Мы пошли в баню… Мы поехали на аэродром провожать Павлика, перед этим мы мылись… Это что же, я улетел вместо Павлика?! – в ужасе лопотал Женя.

– Не надо пить! – мстительно отозвалась Надя.

Андрей Петрович рассеянно скользнул взглядом по экрану.

– А вдруг она начнет пить?.. У нее мать-алкоголичка. У нее вполне может быть наследственный алкоголизм. Наследственный алкоголизм – это очень серьезно. Ты знаешь, что женский алкоголизм неизлечим? …Ты вообще понимаешь, что такое алкоголизм? – весомо сказал Андрей Петрович. – …Помнишь, как пил дядя Федя? А тетя Рая? Ты помнишь, как пила тетя Рая?

– Боюсь, что я не помню, как пил дядя Федя, – холодно отозвалась Ольга Алексеевна. – Уволь меня, пожалуйста, от воспоминаний о дяде Феде, тете Рае и иже с ними.

Андрей Петрович взглянул на нее нежно. Подвинулся, рукой нашел под одеялом подол ночной рубашки. Он больше всего любил в жене эту ее холодность, сдержанность. В его семье не глядели холодно, не намекали, не иронизировали, недовольство выражали ором, а то и – раз, и по башке. А Ольга Алексеевна была городская. Ее манеры – холодно посмотреть, намекнуть, уколоть, ее уколы, такие изящные, злые, не обижали, а подтверждали ее женскую ценность и его мужскую состоятельность, – она городская, и он ее ДОБИЛСЯ. То, что она его осчастливила, давно уже уравновесилось его положением, и оба всегда, каждую минуту помнили, какое он ЗАНИМАЕТ ПОЛОЖЕНИЕ, кто в доме главный, но, как у каждой слаженной пары, у супругов Смирновых была своя излюбленная игра, в которую они упоенно играли, – она городская, он деревенский.

И в такие моменты он всегда ее хотел.

Андрей Петрович продвинул руку дальше, другой рукой сильно сжал ее грудь.

– Ты что?.. – боязливо, почти неприязненно спросила Ольга Алексеевна.

Андрей Петрович резко раздвинул ее колени.

– Нет-нет, не надо… – слабым голосом испуганной новобрачной сказала Ольга Алексеевна.

На экране Женя наконец сообразил, что он находится в Ленинграде, Ольга Алексеевна сжала колени, выталкивая руку мужа.

– Не надо, пожалуйста, не надо…

– Надо, – грубовато ответил Андрей Петрович.

Ольга Алексеевна приоткрыла глаза – Надя и Женя продолжали ссориться.

«А какой была бы близость Жени и Нади? – подумала Ольга Алексеевна. – Наверное, сначала нежная, почти робкая, как постепенно раскачивающаяся лодка, потом все сильнее и сильнее. А какой была бы близость Нади с Ипполитом? С Ипполитом Наде было бы лучше, он решительней в постели…» – подумала Ольга Алексеевна и больше уже не думала ни о чем.

Ольга Алексеевна всегда откликалась мужу одинаково – как будто она холодная женщина. Он наступает, она уклоняется, он настаивает, она, стесняясь, снисходит к его неизящным притязаниям. И, наконец, он обрушивается, она сдается, – нехотя, как будто делая одолжение. Это тоже была игра – холодность Ольги Алексеевны была чистым притворством.

Ирония судьбы, вот где была настоящая ирония судьбы!.. Бесконечные тысячи женщин годами имитировали оргазм, притворялись, что мужья вызывают у них интерес, тоскливо выполняли супружеские обязанности, как в анекдоте, думая во время любви о том, как побелить потолок. А Ольге Алексеевне приходилось притворяться наоборот.

Ее женский механизм работал безотказно, заводился с полоборота и быстро приходил к бурному финалу, но ей каждый раз нужно было сыграть холодную женщину, не забыться, не показать своего желания, скрыть удовольствие и сдержаться в финале – выглядеть покорной жертвой мужской агрессивной сексуальности. Но ему нравилось именно так. Любовная близость, в сущности, была на удивление точным слепком их отношений: он деревенский – она городская, он добивается – она ускользает: ведь только грубые деревенские девки легко получают грубое простое удовольствие, а нежные городские жеманятся, и он каждый раз ее ДОБИВАЛСЯ.

– Оля, все нормально?.. – откинувшись на спину, обиженно прошептал Андрей Петрович. – Ты здорова, у тебя ничего не болит?

Не болит?..

В этот раз Ольга Алексеевна не притворялась, – забыла притворяться. Забыла притворяться, забыла, что он «грубый», а она «нежная», и машинально отозвалась ему как хорошо работающий механизм, даже вскрикнула в конце. И он напрягся, не понимая, и не решился сказать недовольно – что это с тобой?..

– Голова болит, устала, – извиняющимся тоном сказала она, – прости…

Ольга Алексеевна едва сдержала смешок. Сколько мужей в Толстовском доме этой ночью услышали от своих жен «голова болит» как извинение за холодность, столько мужчин привычно обиделись на жен за их равнодушие, а у них с Андреем Петровичем наоборот – она просит прощения за горячий отклик. Господи, неужели за столько лет брака он так ничего и не понял! Каким же наивным может быть мужчина в постели, такой властный, такой важный, такой НАЧАЛЬНИК, вот уж воистину любая женщина в постели обведет вокруг пальца любого мужчину… Но она и правда устала – устала от напряжения, от мыслей об этой… Нине. Какая она, эта девочка?..

– Может быть, съездить, осторожно порасспросить соседей, учителей, какая она, эта девочка… Ну просто чтобы понять, есть ли у нее качества ее матери или… – сказал Андрей Петрович, перекатившись на свою сторону кровати, и – страшным шепотом: – Или ОТЦА?

– Патологическое упрямство. Нежелание считаться с семьей. Эта ее бешеная страсть, совершенно противоестественная, неуместная для приличной женщины. Асоциальность. Это – от матери, – перечислила Ольга Алексеевна. – А что может быть от отца – лучше вообще не думать об этом. Она может оказаться воровкой, развратницей… Но даже если она просто тупица или хамка, этого уже достаточно, чтобы испортить нам жизнь.

Ольга Алексеевна и сама уже думала, не поехать ли в разведку, но отбросила этот план как неконструктивный. Можно съездить, но что это даст? Что такого могут сказать соседи и учителя, чтобы это повлекло за собой решение – непременно брать? Что одиннадцатилетняя девочка не пьет, не привлекалась к суду? …О господи, к суду!..

На экране мельтешили Ипполит, Женя и Надя…


– Олюшонок, ты спишь?.. Есть еще один очень важный аргумент – жилплощадь. Ты понимаешь, о чем я?.. У нас большая квартира в центре. Сейчас вся наша жизнь распланирована наперед. Если я буду жив-здоров, я сделаю квартиры девочкам. Если мне придется уйти на другую работу или на пенсию, мы разменяем нашу квартиру на три квартиры, одну нам и две девочкам. Наша жизнь и жизнь девочек в любом случае устроена навсегда. Ты понимаешь?..

Ольга Алексеевна устало кивнула – что ж тут не понять, их жизнь устроена навсегда.

– А если прибавить ко всему эту Нину, ситуация в корне меняется, – Андрей Петрович говорил медленно, значительно. – Мы должны будем ее прописать. ПРОПИСАТЬ! Ты понимаешь, что такое прописка?! Впоследствии она сможет претендовать на жилплощадь. Прописка – это навсегда.

– Конечно, мы не можем ее прописать в ущерб Алене и Арише, – согласилась Ольга Алексеевна.

Ипполит топтался на морозе под окнами, Женя и Надя остались одни…

Андрей Петрович закрыл глаза, повернулся на правый бок, – на левом боку запретили спать врачи, по-детски накрылся с головой одеялом и вдруг оттуда, из-под одеяла, вскричал шепотом, как всхлипнул:

– Ну, мы же не виноваты, я не виноват!.. Мы не можем взять девчонку, и точка!

– Ты не виноват, не виноват! Мы не можем ее взять, ты прав, прав, успокойся… – зашептала Ольга Алексеевна.

Андрей Петрович застонал тоненько, как ребенок, и Ольга Алексеевна прямо-таки физически почувствовала, как в ней нарастает злость, как она вся наливается злостью на Катьку. Не хватало еще, чтобы Катька из могилы попыталась разрушить их жизнь!

– Сердце, побереги сердце, – приговаривала Ольга Алексеевна и гладила, гладила любимую грудь, обходя пальцами жирные складочки так нежно и невесомо, будто ласкала младенца.

Три года назад врачи нашли у него нарушение сердечного ритма. До этого они ездили в отпуск вместе с девочками, попеременно в Крым и на Кавказ на дачи ЦК, но последние годы уезжали вдвоем в санатории Четвертого управления. Отдых в санаториях немногим хуже, чем на дачах ЦК, и заодно можно провериться, подлечиться… Времени заняться своим здоровьем в течение года у него не было, а нарушение сердечного ритма диагноз хоть и не страшный, можно сто лет прожить, но чреватый неожиданностями – можно и не прожить…

Врач сказал, Андрею Петровичу при его нервной работе необходимо больше отдыхать, бывать на даче, хоть раз в неделю гулять по лесу. Госдача, огромный дом в Комарово на участке в 30 соток в сосновом лесу – гуляй не хочу, но сколько раз было – приезжает на дачу и через час по звонку мчится в город…

Не нервничать! С такой работой попробуй сохранять спокойствие.

А теперь и дома, где он должен получать только положительные эмоции, – такое!


Ольга Алексеевна приподнялась на локте, зашептала:

– Андрюшонок, а если узнают? …Узнают, что у нас родная племянница в детдоме?.. Ты первый секретарь райкома, я член партии… Партия очень тщательно следит за нравственной стороной. Сдать родную племянницу в детдом… как это будет выглядеть?.. Да еще мать погибла при трагических обстоятельствах. Такое неординарное событие, взрыв в метро… Я не понимаю, откуда У НАС, в Советском Союзе, взрыв в метро?!

Андрей Петрович вздохнул.

– Это очень плохо выглядит – родная племянница в детдоме… А ты, Олюшонок, молодец, соображаешь…

Олюшонок про партийную работу много чего понимает. Партийные правила строги – в нравственном плане все должно быть идеально. В семье все должно быть идеально. Если в семье неурядицы, то ВСЕ. Второй секретарь, на место которого он когда-то пришел из завотделом, полетел всего лишь из-за подозрения в интрижке в своем аппарате. Бюро обкома только что освободило третьего секретаря из-за сына-подростка – мальчишка почитывал какую-то там запрещенную литературу… Родная племянница в детдоме – это вам не подросток-читатель, не интрижка, не разрушение семьи, но тоже плохо. Могут сказать – а как же гуманность и тому подобное, как мы выполняем свой, так сказать, общечеловеческий долг?.. Но все же это маловероятно. А Олюшонок при всем своем уме и понятии о партийной работе – женщина. Так за него боится, что не может сравнить риски.

Девочка в детдоме – это, можно сказать, похоронили гадкую тайну навсегда. А вот девочка живет у них в семье – это мина замедленного действия. Если потребуется его уничтожить, запросто раскопают, ЧЬЯ дочь эта Нина. Компромат ТАКОЙ убойной силы – в семье одного из руководителей Ленинграда проживает дочь человека, у которого руки в… тьфу, гадость какая! – такой компромат может свалить его в считаные часы.

Олюшонок про партийную работу много чего понимает. Много, но не все. Она не знает, КАК это, когда валят в партийных органах… страшно. Если ты оступился, тот, кто выше тебя по положению, тебя изничтожит, не успокоится, пока не унизит тебя, как собаку, а за ним остальные, все по очереди плюнут в душу, все вытопчутся. … Его топтали, и он топтал сам, такие правила, ничего не попишешь… О-ох… На кону его карьера, его жизнь.

– Все! Спать! – рявкнул Андрей Петрович и зашевелился, устраиваясь удобней, подтыкая под себя одеяло.

Ольга Алексеевна покосилась на мужа – слава богу, спит.

– Мама, моя Надя приехала… – сказал Женя.

… – Поживем, увидим, – отозвалась мудрая Женина мама.

Ольга Алексеевна встала, выключила телевизор, легла в постель, подумала вдруг: «А ведь у них ничего не получится… у Мягкова и Барбары Брыльска, у Нади и Жени, – ничего у них не получится… слишком они…» – и, не додумав, ЧТО Надя и Женя слишком: слишком влюблены, слишком эгоистичны, уже окончательно – Андрей Петрович спит, больше они не будут разговаривать – свернулась в клубок, закрыла глаза, поплыла в сон, и… Она не поняла, сколько прошло времени, – прошло несколько минут, как она задремала, или уже утро…

– Я сказал – все. Хватит этого цирка! Чтобы я больше никогда о ней не слышал! – решительно произнес Андрей Петрович совершенно несонным голосом. – Больше не говори мне о ней, как там ее зовут, Нина… неважно. Мы ее удочерим. Официально. Поедешь и заберешь девчонку к чертовой матери. Завтра утром скажешь водителю, пусть купит билет.

– У меня уже есть билет, на послезавтра, – сонным голосом ответила Ольга Алексеевна.

– А лекции? Как же твои лекции? – хлопотливо спросил Андрей Петрович, словно хватаясь за последнюю возможность НЕ БРАТЬ.

– Я уже договорилась, меня заменят. Я свои конспекты дам…

Ольга Алексеевна очень ревностно относилась к лекциям, каждый год заново конспектировала классиков марксизма-ленинизма. В кладовке на кухне на полках хранились конспекты, за годы ее учебы и преподавания они заполонили все полки. Андрей Петрович над ней подшучивал: «У людей в кладовках соленые грибы, варенье, – в хозяйстве экономия, а у нас сплошная политэкономия… Маркс и Энгельс ничего нового за этот год не написали». – «Я осмысливаю по-новому, в соответствии с текущим моментом», – обидчиво отвечала Ольга Алексеевна.

– Андрюшонок… Андрюшонок, мы же порядочные люди. Ты добрый, ты у меня порядочный, несмотря на… на все, – пробормотала Ольга Алексеевна. – … И знаешь что?.. В войну люди в деревнях прятали партизан и не боялись…

– Спи уже, спи…

Он ее любил, за все, за ее странные оговорки, за конспекты в кладовке вместо солений и варенья, за некоторую необычность мышления. Она часто высказывалась неожиданно, непонятно. Казалось бы, при чем здесь партизаны? Но в этот раз он ее понял – партизаны при том, что их решение было очень смелым.

Эта сцена со стороны кажется опереточной: «нет!» и тут же «да!», «ни за что не возьмем!» и тут же «поеду и заберу…», как о давно решенном деле.

Андрей Петрович не спросил: «Почему ты без меня решила? А если бы я сказал не брать?» Ольга Алексеевна не спросила: «А почему ты передумал?» Но слова были не важны. Они были так близки, что обоим было ясно, что за «нет, не возьмем» стояло уже принятое решение – девочку взять.

Карьера – вот что единственно их волновало, вокруг ПОЛОЖЕНИЯ кружили их мысли, решали ли горячо – ни за что девочку не брать, прикидывали ли, что грозит большей опасностью для карьеры – взять сироту или не взять. …Но почему такая ирония и заведомое неодобрение – «карьерист»? Это была ЕГО карьера, ЕГО ЖИЗНЬ.

Смирнов приехал в Ленинград из деревни с мешком сала, жил в комнате на двенадцать человек в общежитии Машиностроительного техникума при Кировском заводе, с первого курса был комсоргом, старательно учился, мечтал после техникума окончить институт, прийти на Кировский завод инженером. Техникум он так и не окончил, его сняли с третьего курса, направили в Высшую партийную школу. Высшая партийная школа давала комсомольскому активу высшее образование за три года, и с дипломом ВПШ он пришел на Кировский завод – не инженером, а освобожденным секретарем комитета комсомола. Освобожденный секретарь комитета комсомола, слушатель Университета марксизма-ленинизма, затем секретарь парткома Кировского завода. С Ольгой Алексеевной познакомились, когда она, молодой лектор общества «Знание», пришла прочитать комсомольскому активу лекцию о международном положении. С Кировского завода его забрали в Петроградский райком на должность инструктора, через год он уже был завотделом, потом вторым секретарем Петроградского райкома, потом – первым. За пятнадцать лет он прошел путь от деревенского мальчика с мешком сала до первого секретаря Петроградского райкома. Это была головокружительная карьера. …И он действительно мог стать зампредом горисполкома, или завотделом горкома партии, или даже одним из секретарей горкома.

Вот они и прикидывали, не разрушит ли ЭТО, СТРАШНОЕ, их жизнь, и их можно понять, – кому же хочется свою жизнь разрушить?.. Но все разговоры, все аргументы ПРОТИВ Нины были от безысходности. Он знал, что выбора нет, и она знала – хочешь не хочешь, придется девочку взять.

…Как взять в дом чужую девочку?.. Даже если Нина не унаследовала упрямства своей матери и порочности своего отца, даже если она хорошая девочка, у них уже навсегда будет три девочки, три… Потом ведь не отправишь назад, как бандероль, доставленную по ошибке.

А как не взять?.. Отдать в детдом, и как с этим жить? Катька будет являться призраком, спрашивать: «Где моя дочь?» Была и еще одна подспудная причина, тайное суеверие – случись с нами что плохое, нашим девочкам тоже кто-нибудь поможет…

Люди часто совершают хороший поступок, потому что не в силах совершить плохой. Мало кто обладает чистой, природной нравственностью, многие просто боятся, боятся бога или «что скажут люди», боятся спросить самого себя: «Что же, я плохой человек?» Это неплохой способ быть неплохим человеком.

Все это к тому, что Ольга Алексеевна и Андрей Петрович были не подлые и не благородные люди – обычные.


Андрей Петрович похрапывал, Ольга Алексеевна лежала без сна и снова и снова перебирала в уме свои страхи – раз, два, три, как будто от бесконечного нервного перечисления страхов становилось меньше.

…Алкоголизм – раз, квартира-прописка – два и три – ЭТО, СТРАШНОЕ, о чем нельзя говорить… У них две девочки, Алена и Ариша. Две. А с Ниной будет три. Это не шутка – взять взрослую девочку. Это семья, ее прекрасная семья, можно навредить, можно разрушить…

* * *

«Злокозненная» – это слово не из словаря Ольги Алексеевны, слишком литературное. Но она думала именно так: «Нина злокозненная». Притворяется тихой, а сама строит злые козни.


Ольга Алексеевна привезла Нину домой поздно вечером в пятницу.

Ольга Алексеевна понимала – девочке будет трудно. Слишком большая разница между ее новым домом и старым. Ольга Алексеевна не ожидала, конечно, увидеть дворец, но все же Катька жила не в забытой богом деревне, а в поселке городского типа. Москва совсем рядом, а люди ТАК живут – туалет во дворе… Катькина комната на первом этаже, в комнате рукомойник, под ним таз, дверца старого холодильника приперта табуреткой, с потолка свисает лампочка, на двери вешалка, на ней платья и пальто, в кухонном шкафчике – кастрюля большая для супа и кастрюля поменьше для второго, две глубокие тарелки, две мелкие, две кружки. И липкая лента для мух – с лета осталась. За пестрой занавеской диван, на котором Катька с дочерью вдвоем спали. Вся жизнь на пятнадцати квадратных метрах.

Ольга Алексеевна понимала – и жалела девочку. Нина, войдя в квартиру – прихожая больше, чем их с Катькой комната, в прихожей дверь в детскую, вглубь квартиры ведет длинный коридор, – огляделась, сделала шаг назад и замерла в дверях.

– Вот эта дверь – к девочкам. Девочки спят. Познакомишься с ними завтра. У них две смежные комнаты. В проходной комнате два секретера, Аленин и Аришин, и диван. Ты будешь спать на диване, и в каком-нибудь секретере тебе выделим место, – Ольга Алексеевна говорила четко и по существу вопроса, как на лекции.

Нина молчала, глядела в пол. Придется быть с ней терпеливой.

– Во второй комнате Алена с Аришей спят, там их шкаф, тебе тоже выделим место в шкафу. В понедельник после работы мы сходим в Гостиный Двор и купим тебе белье и школьную форму.

Она привезла девочку практически без вещей. Белье у Нины было ужасное, застиранное, рваное, Ольга Алексеевна велела взять одни трусики на смену и ночную рубашку, а школьное платье оставить дома – в таком платье ее нельзя отправлять в ленинградскую школу.

– Андрей Петрович в кабинете, он устал после рабочей недели. Не знаю, сможет ли он тебя принять… – сказала Ольга Алексеевна. Нина не выказала никаких эмоций, не огорчилась, не улыбнулась, и Ольга Алексеевна рассердилась на себя за чересчур официальное, непонятное этой забитой девочке выражение.

– Что ты стоишь как бедная родственница, снимай обувь, пойдем… – раздраженно сказала Ольга Алексеевна, сказала и опять осеклась, – Нина действительно БЕДНАЯ РОДСТВЕННИЦА.

Ну вот, опять она что-то не то сказала! Но откуда ей знать, как облегчить Нине эту нелегкую ситуацию, откуда ей знать, что чувствует Нина – радуется или печалится, восхищается красотой своего нового дома или робеет?

Ольга Алексеевна попыталась увидеть свой дом глазами Нины.

Гостиная. В гостиной огромный бархатный диван и два кресла, – финский гарнитур, темный полированный стол со стульями, финская стенка, в стенке телевизор, за стеклом хрусталь, на полках книги, сувениры, привезенные из-за границы: куколки в народных костюмах из Болгарии, Чехословакии, Югославии, Пиноккио из Италии, фарфоровая пастушка, купленная в Вене. Хрустальная люстра с длинными подвесками, на полу ковер.

– Как в музее… – прошептала Нина.

– Андрей Петрович предлагал повесить ковер на стену, но я считаю, ковер на стене – это мещанство… – с искусственным оживлением начала Ольга Алексеевна и чуть не произнесла вслух: «Господи, кому я это говорю…» Скорей всего, девочке в этом великолепии РОБКО. После той ужасной комнаты ленинградская квартира для нее целый мир, неуютный и неприветливый. – Вот там, в глубине коридора, еще две двери – наша с Андреем Петровичем спальня и кабинет Андрея Петровича. Андрюшонок, можно к тебе? – Ольга Алексеевна постучалась в дверь, показала пример. Пусть Нина знает, что, прежде чем войти, нужно стучать.

Андрей Петрович отложил газету, выбрался из-за стола, подошел к Нине. Большой, грузный, с тяжелым взглядом. Нина рядом с ним как чахлый щеночек пекинеса рядом с огромным бульдогом.

– Ну, что, молодежь, как дела? – Андрей Петрович неловко дотронулся до Нининого плеча. – Ну, и с приездом, конечно. Ты это… чувствуй себя как дома.

Щеночек пекинеса испуганно икнул в ответ, и аудиенция закончилась.

Дальше коридор заворачивал направо, – Ольга Алексеевна из коридора показала Нине кухню, по размеру почти равную гостиной, и завела ее в ванную.

– Прими душ. Белье постирай руками. Платье положи в стиральную машину… О-о, там выстиранная одежда, девочки стирали и не развесили… Ты вынимай белье из машины, а я развешу, – нарочито оживленно сказала Ольга Алексеевна. После знакомства с Андреем Петровичем девочка чуть не плачет, вот сейчас за развешиванием белья и придет в себя – совместный труд сближает.

Нина стояла молча, тупо глядела в пол.

– Что? – недовольно спросила Ольга Алексеевна и тут же сообразила: она не умеет пользоваться стиральной машиной, боится сломать дверцу. – Ладно, не надо ничего, – устало произнесла Ольга Алексеевна, – давай-ка спать.

У них много техники, с которой Нина не умеет обращаться: стиральная машина, кофемолка, миксер, кухонный комбайн, магнитофон… Бедная девочка ничего этого в глаза не видела. Нужно будет найти время объяснить ей, как работает техника, на каждую кнопку вместе с ней нажать, получится как будто лекция и практическое занятие одновременно.

Ольга Алексеевна быстро уложила Нину на диване в гостиной, – бог с ними, с правилами гигиены, потом всему научит, забрала Нинину одежду – она сама положит это тряпье в стиральную машину, прикрыла дверь, прошла к мужу в кабинет.

Увидев ее, Андрей Петрович встрепенулся, – я чаю хочу, дай мне чаю…

Ольга Алексеевна принесла мужу чай, налила как всегда – ложка заварки в специальное ситечко, две ложечки сахара, долька лимона, села не рядом, а напротив, будто пришла к нему на прием.

– Ну что?.. Андрюшонок? Как она тебе? Похожа на Катьку?

– Да я ее и не разглядел, – признался Андрей Петрович, – волновался чего-то… Жалко ее, представь, девчоночка в чужом доме, переживает… Ну а тебе, тебе-то она как?

– Ничего страшного. Тихая, непритязательная, никаких хлопот. Вот только…

– Что только? Докладывай.


Нина Ольгу Алексеевну удивила. По возрасту Нина как близнецы, но по физическому развитию недоразвитая, как ребенок. Алена высокая, пышная, уже лифчик носит, Ариша тоненькая, прямая, как стебелек, – до лифчика еще далеко, но высокая, как сестра. Нина девочкам по плечо и вся какая-то неровная, как скрюченный кустик. Лицо у нее совершенно детское – какой там подросток! На Катьку похожа. Катька была не красавица, но симпатичная. Вот только глаза – слишком взрослые.

Но, если подумать, какое детство, такие и глаза. Соседи сказали, она была Катьке не как дочка, а как нянька.

По сравнению с Аленой и Аришей, Нина… нехорошо так говорить, но она просто отсталая!.. Алена и Ариша прекрасно играют на пианино, Алена катается на коньках и на лыжах, как профессиональная спортсменка, Ариша знает наизусть сотни стихов… Нет-нет, она не глупа и несправедлива настолько, чтобы ожидать столичных изысков от девочки, выросшей с пьющей матерью и учившейся в поселковой школе. Всему – лыжам и стихам – нужно научить, а Нину учить было некому.

Ольга Алексеевна всегда гордилась своей объективностью. Не позволяла себе, как многие преподаватели, личных симпатий и антипатий: не понравился студент, показался нахальным, развязным, – раз и тройку ему вместо четверки. Она всегда себя контролировала: не понравился студент – она ему дополнительный вопрос. Ну а уж если не ответил, тогда держись… Так неужели она будет несправедлива к сироте?..

…Но эта девочка не знает самых элементарных вещей!.. Не знает, что «Медного всадника» написал Пушкин, что в Москве есть Третьяковка и Пушкинский музей, она даже – смешно сказать – не знала, что в Ленинград ездят на поезде…

А почему она все время молчит?.. Девочки в ее возрасте даже излишне эмоциональны и болтливы, а эта – то ли хмурится, то ли улыбается, и все молча. Молчунья, от природы неразговорчивая, эмоционально не развитая или просто туповата?..

Ольга Алексеевна значительно посмотрела на мужа и, понизив голос, сказала:

– Все не так страшно. Она ничего не знает.

– Чего ничего? – раздраженно спросил Андрей Петрович. – Что ты тут шепчешь, понимаешь, как шпионка?..

Ольга Алексеевна не обратила внимания на тон мужа – он нервничает, чувствует себя не в своей тарелке. Она и сама нервничала. Одно дело – принять благородное решение, и совсем другое – когда вот оно, твое благородное решение, спит в гостиной.

– Нина не знает, кто она и откуда. Для нее ее жизнь началась в поселке. Она не знает, кто ее отец, – терпеливо пояснила Ольга Алексеевна. – Катька ей что-то наплела, – ну как обычно говорят, что отец летчик, разбился, или что-то вроде того… Хоть тут ума хватило… Кстати, я подумала – с алкоголизмом мы с тобой погорячились. Откуда у нее НАСЛЕДСТВЕННЫЙ алкоголизм? Катька ведь начала пить уже там, в поселке, когда…

– Когда его… – продолжил Андрей Петрович, приставил к голове палец и нажал на воображаемый курок, что означало «расстреляли».

– Андрюшонок, теперь самое главное. Слушай меня внимательно.

– Ну? – недовольно отозвался Андрей Петрович. – Что еще? Ну?..

– Ну… ну вот. Ты только сразу не возражай. В общем… Девочка не знает, что мы с Катькой сестры, что она моя родная племянница. И Я ЕЙ НЕ СКАЗАЛА. Теперь понимаешь?

– А чего тут не понять? Конечно, понимаю. Не знает, так скажи ей.

Ольга Алексеевна устало откинулась на стуле, вздохнула – как он иногда тяжело соображает, прямо как трактор, слышно, как гусеницы скрипят…

– И пусть все так и остается. ПУСТЬ ВСЕ ТАК И ОСТАЕТСЯ. Я сказала: «Ты осталась сиротой, мы с Андреем Петровичем как коммунисты пришли к тебе на помощь».

– Не по-онял… – сердито пробасил Андрей Петрович, сообразив наконец, о чем речь, и упрямо набычился. С покрасневшего затылка медленно поползла капля пота.

Все, с кем Андрей Петрович напрямую общался в районе, директора крупных заводов, секретари больших партийных организаций, были знакомы с этим тягучим «не по-онял» в диапазоне от «не одобряю» до «ты у меня вылетишь из партии!» и умели распознавать настроение «первого» по степени покраснения от приятно-розового цвета свежего окорока до багряного апоплексического румянца. В райкоме, среди своих, бытовало выражение «он на тебя краснел?». За покраснением обычно следовал крик.

Краснеть на Ольгу Алексеевну было бессмысленно, – Андрей Петрович и помыслить не мог повысить на нее голос или решить что-нибудь в одиночку. Его домашность и прирученность была несомненной, и дома привычка к многолетней власти проявлялась только на лингвистическом уровне – «не по-онял» выражало крайнюю степень неодобрения, которую он мог себе позволить. На угрожающее «не по-онял» Ольга Алексеевна обычно реагировала холодной улыбкой – чуть кривила уголки губ, и он сразу же сдавал назад… Страшно представить, что было бы, если бы Ольга Алексеевна не была такой умной… или такой сексуальной, в общем, если бы он так ее не любил.


– Андрюшонок, я повторю. Я сказала: мы с Андреем Петровичем хоть и чужие тебе люди, но как твои приемные родители сделаем все, чтобы построить правильные взаимоотношения… Но и от тебя, конечно, тоже будет зависеть.

– Ну, Олюшонок, ты даешь… – Андрей Петрович потер лоб, недоуменно и обиженно посмотрел на жену, – он всегда обижался, когда не понимал чего-то, что она понимала.

– Получается, она нам родная, а мы будем врать, что чужая?..

– Не врать, а умалчивать… – уточнила Ольга Алексеевна. – Но мы все равно выполняем свой долг, делаем ей добро в память о Катьке.

– Ну, я не знаю… Полудобро какое-то получается… – хмыкнул Андрей Петрович.

Никто еще не называл его дядей, Катькина дочка могла бы говорить ему «дядя Андрюша». Зачем он вешал на себя весь этот риск, если оказывается, что она ему не родня?! Он-то хотел как лучше, он-то только потому, что родня… Жена сказала бы, что в нем говорит деревенское «родная кровь».

Андрей Петрович ни за что не произнес бы это вслух, между ними не было ни привычки, ни надобности обсуждать чувства – всякие там разочарования, недовольства, обиды, но ему было ОБИДНО: предложение Ольги Алексеевны обесценивало его жертву, его подвиг. Катькина дочка будет им «чужой» – а зачем ему девочка, которая считает его чужим?..

– Олюшонок, это прямо какие-то тайны мадридского двора получаются… Ты придумала как в кино. Но это жизнь, Олюшонок, а не кино!.. Когда-нибудь Нина узнает, что твоя девичья фамилия такая же, как у Катьки. И поймет, что они сестры, то есть… тьфу, ты меня запутала… что вы сестры с Катькой.

– Это совпадение. Фамилия распространенная, – жестко произнесла Ольга Алексеевна. – У нее теперь твоя фамилия – Смирнова. В новой метрике «отец – Смирнов, мать – Смирнова». Через пару лет она и свою старую фамилию забудет, не то что Катькину!

Ольга Алексеевна привстала со стула, наклонилась к мужу через стол, зашептала:

– Ну поверь мне, поверь! Никто никогда не узнает, ни она, ни девочки! …Я тебя прошу – ради тебя, ради нас всех – пусть все так и остается! Для общей пользы!

Ольга Алексеевна использовала и последний, самый сильный аргумент – девочки.

– Нам не придется объяснять девочкам, почему мы не общались с Катькой, почему она уехала из Ленинграда. Чем меньше ссылок на ту историю, чем дальше девочки будут от той истории, тем лучше… Господи, Андрюшонок, ДЕВОЧКИ!

Андрей Петрович кивнул:

– Ну… Олюшонок, я понимаю. Не объяснять девочкам, не врать, что произошло с Катькой, – это да, это я согласен… Возможность скрыть все следы – это да…

Ольга Алексеевна устало откинулась на спинку стула – невыносимо ныла спина, сказались восемь часов в сидячем поезде «Аврора», нежно улыбнулась:

– При твоем уме, Андрюшонок, при твоей политичности ты сам все понимаешь, ты же на редкость умный человек…

Кому не откажешь в уме, так это самой Ольге Алексеевне, в уме и женской ловкости. Она не стеснялась простых, незатейливых способов воздействия на мужа: спала с ним, как он хотел, хвалила его, как он хотел. Андрей Петрович больше всего на свете – кроме того, чтобы стать зампредом исполкома, хотел, чтобы жена считала его на редкость умным человеком. «Ты же на редкость умный человек» всегда было заключительным аккордом в супружеских спорах.

– Ну… да. Но Алена с Аришей могут возражать против удочерения чужой девочки. Что мы скажем Алене с Аришей, с какого перепугу мы удочерили совершенно чужого человека?

Ольга Алексеевна подумала минуту и произнесла жестко, словно обращаясь не к мужу, а ко всему миру:

– Что мы скажем?.. Мы скажем правду: она сирота, мы, как коммунисты, пришли на помощь… Если девочки не будут считать ее сестрой, они не привяжутся к ней. Через несколько лет она повзрослеет и уйдет, и… и все.

Андрей Петрович потянулся, зевнул, – он хотел спать и так устал от разговора, что уже не слушал Ольгу Алексеевну, только одобрительно кивал, привычно радуясь и удивляясь мудрости и житейской хватке своей жены.

…И они пошли по еще не хоженной ими дороге – прежде в их доме не было тайн мадридского двора, не было кино, недоговоренностей, полуправды, полудобра.

Это была первая ночь, проведенная Ольгой Алексеевной под одной крышей с Ниной с тех пор, как она была младенцем… младенцем не считается. Это была первая ночь, когда Нина была за стенкой, возможно, от этого – или от боли в спине – Ольга Алексеевна не спала.

Нина здесь, теперь уже все, назад не отправишь, а она так и не смогла избавиться от своего горестного счета: алкоголизм – раз, прописка – два… И то, что нельзя произносить вслух, только один раз, в темноте, про себя, произнести ПРО СЕБЯ ШЕПОТОМ, и сердце от ужаса падает вниз – доллары.

Этой ночью прекрасная память Ольги Алексеевны сыграла с ней злую шутку. Перед глазами Ольги Алексеевны, привычной к чтению партийных документов, вдруг ясно встала давно забытая страница – текст 88-й статьи Уголовного кодекса, предусматривающей высшую меру наказания за осуществление валютных операций. И еще одна страница – статья в «Ленинградской правде». Ольга Алексеевна мельком отметила – позже, при Брежневе, такого рода процессы уже широко не освещались, но в шестьдесят шестом году, спустя два года после смещения Хрущева, в газетах по старой памяти еще подробно рассказывали о деятельности и шикарной жизни арестованных валютчиков.

Статья называлась коротко и хлестко – «Гад». Ольга Алексеевна, к своему удивлению, помнила наизусть целые абзацы.

…При обыске квартиры Кулакова по кличке Фотограф, самого молодого среди арестованных ленинградских валютчиков, сотрудникам КГБ удалось найти тайник в ножках платяного шкафа, где было спрятано валюты на полмиллиона рублей и два миллиона советских рублей.

…Яростным гадам с инстинктами частных собственников нет места в социалистическом обществе. Скоро их окончательно сметет настоящая жизнь, которая врывается в окна зала суда призывом пионерских горнов и ревом самосвалов. Долой из Петрограда яростного гада!

Они не сказали Катьке, что расстрел был заменен восемнадцатью годами лишения свободы. Через год… или через два? – все плохое забывается быстро… через год или два Катьке пришло письмо, пришло и вернулось обратно в зону с пометкой «адресат выбыл». Катька должна быть благодарна, что они оградили ее от этого. Катька должна быть благодарна, что они взяли ее дочь, ее и яростного гада.

Андрей Петрович прав – окончательный вердикт выносить рано, нужно дать девочке время освоиться. Пусть Нина не хватает звезд с неба, хорошо уже то, что она не какая-то наглая деваха, а тихая непритязательная девочка, с которой не будет хлопот… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

«Не нужно было ее брать», – вдруг подумала Ольга Алексеевна.

У нее не было близких подруг. Детские подруги все были общие с Катькой, и, когда Катьку увезли из Ленинграда, она оборвала все старые связи, чтобы не объяснять, не лгать, но детские дружбы все равно были обречены: те, для кого она была Олькой, не вынесли бы вранья. Старых никого не осталось, а новых друзей не завелось, от всех, с кем Ольга Алексеевна могла бы подружиться взрослой, у нее был секрет, к тому же для них она уже была женой большого начальника… Не было никого, кому она могла бы наутро сказать: «Знаешь, у меня предчувствие – не нужно было ее брать…»

Если предчувствие не исполнится, о нем забывают, а если исполнится, говорят: «У меня было предчувствие, и оно оправдалось».

* * *

Если бы Нина была испуганной благодарной сироткой из классического романа, можно было бы написать: «А в соседней комнате не спала Нина». Но Нина Кулакова, с этого дня Нина Смирнова, проживающая по адресу Ленинград, улица Рубинштейна, дом 15, в квартире на пятом этаже напротив лифта, спала так крепко, как спят только в чужом месте, нырнула в сон, как в черную воронку, в другую реальность. Кроме того, она не была благодарной сироткой – Нина яростно ненавидела своих приемных родителей.

«Я отомщу… Мы еще посмотрим…» – грезила Нина.

* * *

Ольга Алексеевна понимала – все зависит от девочек. С взрослыми Нина как-нибудь поладит. Главное – девочки.

Утром – удачно вышло, что суббота, не нужно торопиться в школу – она подняла Алену с Аришей, подвела к двери гостиной и сказала: «У меня для вас сюрприз». Алена сверкнула улыбкой – подарок, подарок! – нетерпеливо толкнула дверь, влетела, за ней Ариша, тоненько вторя: «Пода-арок?»

– Вот Нина, у нее умерла мама, мы ее удочерили, теперь она Нина Смирнова, теперь вы три сестры Смирновы, вы рады?..

Нина сидела на краешке дивана. Она уже давно проснулась, сложила постель в угол дивана, сидела в ночной рубашке, ждала, когда ее позовут, надеясь, что Ольга Алексеевна не забудет, что у нее нет платья, и очень хотела в туалет. Боялась выйти из комнаты, боялась заблудиться, случайно толкнуть не ту дверь, оказаться в спальне или, страшно представить, в кабинете, а страшнее всего – в комнате девочек.

Трудно было создать более неловкую ситуацию для знакомства. Теперь, когда к ней наконец пришли, Нина не знала, что делать. Продолжать недвижимо сидеть перед ними глупо, встать невозможно… оказаться в ночной рубашке перед этими рослыми красивыми девочками в нарядных халатиках – лучше умереть!

– Вы ее удочерили? Зачем? Откуда она? Кто ее родители? Где она жила? Она теперь наша сестра? Родная? Двоюродная? Удочеренная? – Алена задавала вопросы по-деловому, в хорошем темпе, не глядя на Нину.

Ольга Алексеевна ответила на безопасный вопрос:

– Нине одиннадцать лет, как и вам, и – я вам много раз говорила, нельзя говорить о человеке в его присутствии «она».

– Одиннадцать… – повторила Алена, рассматривая Нину, как оценщик в комиссионном магазине рассматривает сомнительный товар, и уточнила: – Учти, я старшая. Я старше Ариши на десять минут.

– Умерла мама… а как же без мамы? …А папа, хотя бы папа есть? – пробормотала Ариша.

– Ты что, дурочка? Тебе же сказали – удочерили, значит, никого нет, – сердито сказала Алена.

– И папы нет. Никого нет, – повторила Ариша, в глазах мгновенные слезы. Она подвинулась к дивану, они с Ниной неотрывно смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова, одна от стеснения и страха, другая от жалости.

«Хорошо», – удовлетворенно подумала Ольга Алексеевна, наблюдая за девочками, как дрессировщик за зверятами.

В Арише Ольга Алексеевна не сомневалась. Ариша – добрая душа, всеобщий защитник, готова привести в дом всех несчастненьких, потерявшегося щенка, подбитую птичку. Но Ариша – при Алене. Оценки выносит Алена, решает Алена, как Алена решит, так и будет.

Алена посмотрела на съежившуюся Нину с неприязнью, потом на мать, как бодающийся теленок. Развернулась, направилась к двери и уже из коридора обернулась с непроницаемым лицом:

– Ну ладно… Нина. Ой, прости, сестренка.

Ольга Алексеевна нервно передернула плечами – что это, насмешка? Обиделась, что такую сенсационную новость предъявили как свершившийся факт? …Обида? Ирония? Угроза?..

Ольга Алексеевна знала, что у нее совершенно разные дети, с тех пор как ей впервые принесли девочек в роддоме, – одна жалобно хныкала, а другая кричала. Алену покормили первой.

Алене первой меняли пеленки, Алена первая перевернулась на живот, первая села, пошла, заговорила. Алена была выразителем общего мнения близнецов – хочу и не хочу от обеих говорила Алена, но у Алены были и свои собственные желания, а у Ариши своего отдельного «хочу» не было.

Ольге Алексеевне приходилось обращаться с близнецами по-разному: на Аришу достаточно было строго посмотреть, припугнуть, а Алена на сердитый взгляд отвечала еще более сердитым взглядом. Андрей Петрович восхищался – какая у Алены сила воли, с ней можно только договориться!.. Но у Ольги Алексеевны тоже была сила воли. Договориться означает что-то получить, но и кое-что уступить, а уступать Ольга Алексеевна не любила. С какой стати она, преподаватель, известный всему институту своей строгостью, должна уступать собственной дочери?!

Алена с Ольгой Алексеевной всегда были в небольшой конфронтации, шла ли речь о том, чтобы доесть кашу, надеть шарфик или выбрать стихи к празднику. И чем старше становилась Алена, тем пристальней Ольге Алексеевне приходилось следить, чтобы дочь не переступала границ – пусть навязывает свою волю Арише, пусть даже отцу, если уж он позволяет вить из него веревки, но не ей!

– Аленушка… – строго начала Ольга Алексеевна, но Алены уже и след простыл. Стукнула дверь в спальне – побежала к отцу, расспрашивать, любопытничать. Вместо субботнего любовного спокойствия – обиженная беготня, стук дверей… Господи, как же это оказалось трудно! Одно дело – сгоряча совершить благородный поступок, и совсем другое – ежеминутно пожинать последствия!..

За завтраком молчали. Ольга Алексеевна отметила, что аппетит у Нины хороший, – нет-нет, ей не жалко еды, но все же странно, такая маленькая, а съела на два сырника больше девочек. Подумала – нужно кормить, одевать, это все деньги… И тут же пристыженно одернула себя – прокормить ее они могут без всякого для себя ущерба. Зарплата у Андрея Петровича 700 рублей плюс конверт, в конверте надбавка по партийной линии, еще столько же, – получается 1400 рублей. Это, конечно, очень много – заведующий кафедрой, доктор наук, профессор получает 450. Плюс деньги «на лечение», раз в год тысяча рублей… Нет, дело, конечно, не в деньгах, – если бы дело было в деньгах! Девочка ее раздражает. Смотрит удивленно, как будто никогда не видела еду… Ольга Алексеевна одернула себя – не стоит раздражаться, Нина действительно никогда не видела красную рыбу, буженину, икру, шоколадные конфеты.

Слушая на кафедре разговоры коллег – где достать сервелат или горошек к Новому году, Ольга Алексеевна сжималась от неловкости. Водитель Андрея Петровича раз в неделю входил в Елисеевский магазин с отдельного входа, с Малой Садовой, получал продуктовые пайки – по символическим ценам, практически бесплатно.

Она не участвовала в разговорах на тему «достать», ловила ехидные взгляды коллег – что же, у нас НЕ ВСЕ равны? И отвечала смущенным взглядом – да, у нас в стране не все равны, но, поймите, это справедливо! Первому секретарю райкома много дают, но от него много и требуют – Андрей Петрович работает как проклятый!

Андрей Петрович вставал в 6:30, в 7:30 он уже стоял в прихожей в костюме – черный костюм, белая рубашка, галстук за столько лет приросли к нему, как вторая кожа. В Смольный в другом виде нельзя, не разрешена даже цветная однотонная рубашка.

При взгляде на мужа в костюме, белой рубашке с галстуком Ольга Алексеевна всякий раз испытывала секундный сильнейший сексуальный импульс, одежда «для Смольного» действовала на нее, как на других женщин военная форма. Возможно, ее привлекала власть. В отпуске, когда муж одевался свободно, как все, и казался как все, с Ольгой Алексеевной ничего подобного не случалось.

В восемь утра Андрей Петрович был в своем кабинете, и водитель никогда не привозил его домой раньше десяти вечера.

Ольге Алексеевне хотелось сказать: «С восьми до десяти каждый день много лет – попробуйте-ка! …А ведь он еще учится, постоянно учится! Раз в три года в Москву – на курсы повышения квалификации на базе ЦК КПСС, раз в месяц лекция в райкоме “Методики идеологической работы”, раз в месяц лекция о международном положении, раз в месяц приглашенный специалист читает лекцию по культуре, о театре и кино, – он должен быть в курсе. Неужели при такой нечеловеческой нагрузке он не имеет права на колбасу или зеленый горошек?!»

После завтрака устраивали Нину в детской, все вместе, чтобы Нина почувствовала – ей рады.

– Нина, ты будешь спать на диване в проходной комнате… Диван нужно будет потом поменять на раскладной, – оживленно сказала Ольга Алексеевна. – Хорошо, что у вас две комнаты, да, девочки?.. Всем хватит места…

– Она ТУТ будет спать?.. Мусик, а если к нам гости придут, а она тут спит?! Пусик, а если я… – Алена на мгновенье задумалась. – А если я захочу допоздна уроки делать?! А она тут спит!

– Я могу спать в проходной, хочешь? – предложила Ариша. – Я тебе не буду мешать, я буду ложиться спать, когда ты скажешь…

– Вот еще! Ты всегда будешь со мной спать! – фыркнула Алена и уточнила: – А полки в моем секретере я не отдам. Пусть Ариша делится. А мне все мое нужно.

– Цыц! Нечего мне тут права качать, – притворно сердито отозвался Андрей Петрович и, отвернувшись, растроганно улыбнулся. Какое там «допоздна уроки делать», Алена все уроки делает мгновенно, – и учится на одни пятерки. И характер у нее правильный – вредная! Не промолчит, когда ущемляют ее интересы, не уступит, не отдаст, – ни пяди земли! А на кой ляд быть доброй, добротой всякий может воспользоваться. Доброта – это бесхребетность, отрицательное качество, а не положительное.

Нине определили место в Аришином секретере. Переделили полки в платяном шкафу, половина Аришиных полок теперь пустые, Нинины. Уроки она будет делать на круглом столе в проходной комнате.

– Теперь у каждой есть свой рабочий уголок и шкаф. Все точно, как в аптеке, все справедливо, – удовлетворенно сказал Андрей Петрович.

Андрей Петрович повесил над диваном бра. Потрепал Нину по плечу, сказал: «Вот, дочка, теперь ты как барыня устроилась, понимаешь… читай перед сном и становись умнее». Нина сжалась, кинула быстрый птичий взгляд на Алену, – сильно ли она рассердилась, что ее папа назвал дочкой чужую девочку, и на Аришу, словно заряжаясь от нее силой вынести всю невозможную тяжесть сегодняшнего дня.

Ольга Алексеевна заметила, вздохнула – ну вот, не было печали… девочка страшно, до немоты, боится Андрея Петровича, Алену и ее саму, боится всех, кроме Ариши. Но что Ариша, Аришу и муравей не боится… Они все, буквально все делают, чтобы Нина чувствовала себя как дома, а она вместо благодарности – боится… Она и правда какая-то отсталая…

Но даже если Нина не блещет умом, если она эмоционально неразвита, даже если она отсталая, необходимо выполнить поставленную задачу – позаботиться о ней и создать в семье хорошую обстановку. Не для того они ее взяли, чтобы девочка боялась и была несчастна. И не для того, чтобы самим чувствовать себя дискомфортно.

– Нина, а ты знаешь, как тебе повезло? – доброжелательно улыбнулась Ольга Алексеевна. – Девочки сегодня приглашены на день рождения к однокласснику, Виталику Ростову. И ты тоже пойдешь. Это будет для тебя как… как первый бал Наташи Ростовой.

Нина не улыбнулась, и Ольга Алексеевна вздохнула – они с девочками недавно посмотрели фильм «Война и мир», а Нина не знает, кто такая Наташа Ростова.

Алена нахмурилась:

– Мусик, это же не просто одноклассник! Это Виталик Ростов. Ты ведь знаешь, кто у Виталика родители! Виталик пригласил только нас, и Таню Кутельман, и, конечно, Леву Резника.

Андрей Петрович недовольно поглядел на жену:

– Опять двадцать пять!.. Резник, Кутельман… А что, других-то в этом классе нет?..

– Я понимаю, понимаю, но, Андрюшонок, пожалуйста! – значительным шепотом отозвалась Ольга Алексеевна. – Девочкам рано об этом знать! Подрастут, сами поймут…

– О чем это нам рано знать? – оживилась Алена. – Что Лева и Таня – евреи? Подумаешь, тайна, покрытая мраком. Национальность в классном журнале написана на последней странице. Мы вот русские. У нас в классе есть одна татарка, один татарин и три еврея.

– М-да… вот девка, ничего от нее не скроется, муха мимо носа не пролетит! – смущенно крякнул Андрей Петрович. – Ну все, хватит, проехали…

– Лева – еврей, Таня – еврейка. Они евреи, и что? – не отставала Алена. – У нас ведь все равны. Да?

– Да, и русские, и татары, и украинцы, и лица еврейской национальности, – торопливо ответил Андрей Петрович.

– Все, хватит об этом, – поддержала Ольга Алексеевна.

Андрей Петрович и Ольга Алексеевна, как всегда, понимали друг друга с полуслова – они ни в коем случае не антисемиты! В Техноложке – не на кафедре марксизма-ленинизма, конечно, – но на технических кафедрах работали евреи, и Ольга Алексеевна поддерживала со всеми хорошие отношения, абсолютно не обращая внимания на национальность. В райком раз в месяц приходил завкафедрой марксистско-ленинской эстетики философского факультета университета Моисей Соломонович Коган, читал лекции по культуре, и Андрей Петрович очень его ценил, всегда с большим интересом и уважением…

Но – одно дело поддерживать отношения на рабочем уровне, а совсем другое пускать их в дом, в семью. Так девочки и замуж за евреев могут выйти! А ведь еврей по служебной лестнице не продвинется, начальником не станет, а уж о партийной работе и говорить нечего. И в университет, к примеру, евреям хода нет.

Алена уселась на колени к отцу, прижалась, невинно заметила, высунувшись из-под его руки:

– Пусик, но ведь ее… то есть нашу новую сестру Нину не приглашали! Все-таки Вадим Ростов, мировая знаменитость.

– Пойдет без приглашения. Она – Смирнова, – весомо произнес Андрей Петрович. – И чтобы никаких лишних разговоров в гостях у этих ваших мировых знаменитостей! Никаких «кто» да «откуда». Вы три сестры Смирновы, и точка.

– Да там никто и не спросит. Им безразлично, девочкой больше, девочкой меньше… – улыбнулась Ольга Алексеевна. – Они люди искусства, заняты только собой…

– Балеруны… – неопределенно пробормотал Андрей Петрович. – Все эти люди искусства для государственного престижа за границей, конечно, важны. Но вы, девочки, не тушуйтесь там. Мы и сами с усами.

Андрей Петрович всегда называл певицу Кировского театра Светлану Моисееву и пианиста Вадима Ростова «балерунами». Поют и пляшут, пока другие делают настоящее дело. Взять, к примеру, его. Первый секретарь Петроградского райкома – это ж какая на нем ответственность! Район у него один из главных в городе, 500 тысяч жителей, он хозяин в районе. Все в районе подчинено ему, он непосредственно руководит предприятиями, всей социально-культурной сферой… здравоохранением, соцобеспечением, учебными заведениями. Партия по 6-й статье Конституции – ведущая и направляющая политическая сила общества. Это вам не петь и плясать!


– А у нее нет платья! – выдвинула последний аргумент Алена.

Девочкам к этому дню купили кое-что в закрытом отделе Гостиного Двора. Толпящиеся в очередях, возбужденно перекликающиеся: «На первом этаже Перинной линии выбросили импортные босоножки!» – «Нет, не на первом, на втором!» – не знали, что счастье совсем близко – отдельный вход с Садовой линии вел мимо складских помещений на третий этаж в секцию, где ВСЕ было импортное. Итальянские сапоги, финские куртки, югославские дубленки, и все по специальным ценам.

Завотделом посоветовала брать девочкам венгерские марлевые платья с вышивкой и кружевами. Ариша согласилась примерить и была в этом платье как нежная принцесса, а Алена закапризничала – платье детское. Выбрала розовую гипюровую кофту и узкие синие брючки. Заодно Ольга Алексеевна и себе купила костюм, строгий синий пиджак и расклешенная юбка в синюю и красную складку, можно и на работу, и в театр.

– У нее нет платья! Что она наденет, что?! – возмущалась Алена.

– Наденет что-нибудь, – рассеянно отозвалась Ольга Алексеевна, присела на диван рядом с Ниной, прикоснулась к плечу, мимоходом удивившись птичьей худобе. – Нина… Нина, я понимаю, что ты нервничаешь, что для тебя все здесь внове… Но ты сегодня пойдешь в гости, и я должна сейчас объяснить тебе правила поведения. Ты понимаешь?

Нина не отвечала, смотрела в пол. Ольга Алексеевна с неудовольствием отметила: «Туповата».

– Ты… тебе лучше вообще забыть, кто ты и откуда. Ты никому – слышишь, никому не называешь свою прежнюю фамилию. Не рассказываешь, где ты раньше жила, кто твоя мама.

– Олюшонок, ты как-то чересчур, все ж таки мать, – смущенно крякнул Андрей Петрович.

– Андрюшонок! Нам необходимо расставить точки над «i». Это для ее же блага… Нина! Ты хочешь, чтобы все знали, что твоя мама пила? Чтобы к тебе относились как к дочери, уж извини, алкоголички?.. Что ты так смотришь? – растерянно спросила Ольга Алексеевна, поймав странный взгляд, изучающий, неожиданно недетский.

– Я читала мамин дневник, – тихо сказала Нина.

– Ну, многие дети ведут дневники… когда я была ребенком, я тоже вела дневник, – осторожно ответила Ольга Алексеевна.

– Я читала ее взрослый дневник.

Ольга Алексеевна зажмурилась. Какая злокозненная девочка! Притворяется тихой, а сама строит злые козни!.. Что же теперь, обратно ее везти?.. Документы на удочерение будут готовы в понедельник – для Андрея Петровича все делается мгновенно.

– И что твоя мама написала в дневнике? – обреченно спросила Ольга Алексеевна.

– Что она всю жизнь любила моего отца. Она его потеряла, поэтому она пила, – застенчиво прошептала Нина.

«Слава богу», – подумала Ольга Алексеевна.

Она не злокозненная, просто ничего не знает, – не знает, но пытается судить, разобраться своим умишком…

– Перестань нести эту слезливую чушь… Любит, не любит… не твоего ума дело. Это же просто… грязно! – брезгливо сказала она. – Все, хватит об этом. …Нина, я не предлагаю тебе забыть твою маму. Несмотря ни на что, она твоя мама. Я предлагаю тебе никогда не говорить вслух, кто ты и откуда. Поняла?.. Скажи, ты поняла?.. Нина, мы договорились?

Нина тяжело, как будто не гнулась шея, кивнула.

…В мамином дневнике упоминались два имени – Ольга и Андрей. В дневнике было много пропусков, помарок, многоточий, но она поняла главное: мама и Ольга любили одного человека, Андрея. Ольга вышла за него замуж, а маму выгнала из дома и из Ленинграда.

У Нины, прожившей все свои одиннадцать лет в поселке, в полуразвалившемся доме с веселыми пьющими соседями, конечно, имелся четкий ответ на вопрос «откуда берутся дети». Когда мужчина и женщина выпивают, веселятся, ложатся на кровать и делают ЭТО, ЭТО бывает прилично, когда мужчина лежит на женщине, а бывает неприлично, как делают собаки. Но доскональное бытовое знание только увеличило ее недоумение – неужели мама делала ЭТО с Андреем Петровичем? Неужели мама всю жизнь любила этого человека с животом и тяжелым взглядом? Нина думала, что он похож на артиста Ланового с открытки, такой же красивый, необыкновенный.

Ее забрали, потому что она дочь Андрея Петровича. Он заставил Ольгу Алексеевну забрать ее. Она не хотела ее забирать, она и переночевать у них не хотела, даже присесть отказалась. Брезгливо морщилась, кривилась, когда открыли шкаф, чтобы достать вещи, а оттуда вывалились бутылки. Но ведь это она во всем виновата! Из-за нее мама пила!

«Ненавижу, ненавижу… – твердила про себя Нина. – Буду жить у них и ненавидеть, а потом отомщу…»

ПОТОМ отомщу… Никто не станет вступать в прямую конфронтацию, если ты еще не взрослый и от всех зависишь.


– Как она пойдет?! Без приглашения! Без платья! – перечисляла Алена.

Андрей Петрович притянул к себе близнецов, посадил на колени и, поманив рукой Нину, – и ты иди сюда, неловко пристроил Нину между коленей и обнял сразу всех троих.

– Алена! Смотри у меня, Алена! – притворно строго сказал он. – Три сестры Смирновы – это звучит гордо. Ты меня поняла, кисонька?

– Мяу! – свирепо ответила Алена.

* * *

Андрей Петрович дремал на диване в гостиной, Ольга Алексеевна сидела рядом, проверяла курсовые работы, изредка взглядывала на мужа – лицо усталое, даже во сне…

…Бедный Андрей Петрович, за что ему все это?.. Двенадцать лет назад он сразу сказал: «Катькин хахаль – плесень!» Спекулянт, фарцовщик – плесень.

Катька была студентка, он старше Катьки, лет тридцати, слишком хорошо одетый, слишком свободный. Представился инженером. Катька жила дома, с ними, иногда ночевала у него. Сожителя ее Андрей в дом не пускал, но Катьку же не выгонишь!..

Андрей вел себя идеально, хотя Катька и не его сестра. Сказал – если он тебя бросил, мы ребенка вырастим, но если не бросил, чего не женится? Катька умничала, кривлялась, – вы не понимаете, у него сейчас дело государственной важности. Девочку он, правда, признал, дал ей свою фамилию. Катька все пела над ребенком: «Нина Кулакова, Нина Кулакова».

Как-то вечером Катька оставила ребенка Андрею и через час примчалась домой счастливая – за ребенком. Сказала, что он забирает их к себе. Ушла, но через день вернулась домой. Его задержали на улице, на глазах у Катьки. Катька подбежала, но ее не подпустили. Она видела, как из его кармана достали пачку денег.

Андрей по своим каналам узнал: в момент задержания в кармане Кулакова Н. С. находилось 34 тысячи рублей – зарплата за двадцать лет работы инженером.

…После того как началась кампания в прессе, в один день появились статьи в «Ленинградской правде» и в «Вечернем Ленинграде», Андрей ночью вывез Катьку с ребенком в деревню. Катька упиралась, хотела идти на суд – черт его знает, что бы эта сумасшедшая там вытворила!.. Чтобы не рисковать, – чтобы им не рисковать, ей нужно на время спрятаться. Катьке-то было все равно, что она теряла – институт? Да плевать ей было на институт! Слава богу, Катька не была его женой или официальной сожительницей, осталась в стороне. Если бы они были женаты, Андрею Петровичу – все, каюк. Родственник – крупный валютчик – это не только с поста вылететь, а из партии.

…Андрей Петрович вел себя на пятерку, убеждал Катьку, объяснял: «Ты только представь, он валюту лапал, доллары, а потом ЭТИМИ РУКАМИ твоего ребенка трогал…» Катька тонким голосом отвечала: «Подумаешь, доллары… я его люблю».

Всю дорогу от Ленинграда до подмосковной деревни Катька твердила: «Я не верю, что его расстреляют, я буду ждать».

Они отправили Катьку в деревню, а вернуть забыли…

Нет!.. Они не подличали, не лишали Катьку жилплощади в их общей квартире, Андрей ездил к ней, уговаривал вернуться, но Катька отказывалась, и так все пошло потихоньку уже без нее. Когда райком дал им квартиру в Толстовском доме, нужно было сдать старую квартиру, и Катьку пришлось выписать. Получилось, что они лишили Катьку и Нину ленинградской прописки, лишили возможности передумать, обрекли на жизнь в этом жутком поселке, но квартира в Толстовском доме не могла ждать… Это не была подлость, просто житейское дело.

Книга «Диалектический материализм» 1954 года издания, десять глав и заключение, выучена Ольгой Алексеевной наизусть. «В произведении “Материализм и эмпириокритицизм” В. И. Ленин разоблачил нелепые приемы, употреблявшиеся идеалистами… Идеализм вопреки науке и здравому смыслу объявляет первичным сознание, а материю, внешний мир считает вторичным, производным от сознания…» Марксистское решение основного вопроса философии является всесторонним, материя первична, сознание вторично, но Катька как будто вернулась, как будто все время рядом… сидит здесь, в гостиной первого секретаря райкома, и тонким голосом заявляет: «Подумаешь, доллары»…

Разве можно сердиться на мертвых? Ольга Алексеевна сама себе удивлялась – оказывается, можно.

* * *

Родителям Виталика действительно было безразлично, сколько девочек придет на день рождения сына, – сестрой Смирновой больше, сестрой Смирновой меньше.

Вадим Ростов и Светлана Моисеева жили в первом дворе Толстовского дома в подъезде налево от арки, напротив Смирновых. У них был открытый дом, в котором собирались друзья, друзья друзей, знакомые знакомых, – всем было лестно побывать у знаменитостей.


Светлана Моисеева не была в полном смысле слова знаменитостью. Она пела в Кировском театре, меццо-сопрано, вполне удачно исполняла вторые партии: партию Ольги в «Евгении Онегине», Амнерис в «Аиде», Лауры в «Каменном госте», Марфы в «Хованщине», ездила на все заграничные гастроли – ее всегда брали. Правда, злые языки шептали: голос у Моисеевой скромный, верхи слабоваты, играет она лучше, чем поет, и ее неуязвимое положение в театре объясняется не талантом, а мужем, – жене Вадима Ростова не откажут ни в роли, ни в гастроли.

Настоящей знаменитостью был Вадим Ростов, победитель международных конкурсов: первое место на конкурсе пианистов имени Вана Клиберна, затем на конкурсе имени королевы Елизаветы в Брюсселе. Ростов много гастролировал за рубежом, в Ленинграде бывал редко, и каждое его выступление в родном городе становилось событием. Кроме светской публики и меломанов на его концерты традиционно приходили консерваторские профессора и филармонические старушки – ведь это НАШ Вадим Ростов, наш мальчик. Вот он впервые на сцене филармонии с пионерским галстуком на груди – Второй концерт Сен-Санса, вот он выпускник консерватории, ученик профессора Серебрякова – на концерте выпускников играл «Аппассионату» Бетховена экспрессивно и одновременно романтично, с редким сочетанием филигранной техники и эмоциональности, – уже тогда было ясно, что у нас растет солист международного уровня. Наша гордость, Вадим Ростов, прошел путь к славе на наших глазах.


Виталик Ростов, единственный сын Светланы и Вадима, жил в Толстовском доме уже очень давно – четыре года. Он еще нигде не жил так долго. За первые три года жизни Виталик переезжал пять раз. Каждые полгода они – мама-папа-Виталик-нянька-домработница – оказывались в новой квартире. Светлана Моисеева любила менять жилье, любила слова «варианты обмена», и ее муж, узнав о новых «вариантах», цитировал Райкина: «Меняться бум? Бум меняться, я тя спрашиваю?» – и сам себе отвечал: «Меняться бум».

Это была настоящая страсть, страсть к обмену жилплощади, – или к перемене мест. С обменом Ростовы не всякий раз улучшали свои жилищные условия, иногда ухудшали, новая квартира была для Светланы лучше прежней уже потому, что была новой. Правда, недолго, всего пару месяцев. Отметив новоселье, Светлана звонила знакомому начальнику отдела в Горжилобмене и озабоченным голосом ставила задачу: «Хочу поближе к Кировскому театру…» Поближе к театру, с видом на Казанский собор, у Таврического сада, с видом на Неву, первый и последний не предлагать.

Иногда случались казусы. Одна из квартир находилась по адресу Дворцовая набережная, 4. Услышав адрес, Светлана сказала: «Это же рядом с Зимним дворцом!.. Я даже смотреть не пойду, я уже знаю – я буду жить рядом с Зимним дворцом, я уже мысленно там живу…» Квартира на Дворцовой набережной в доме XVIII века по соседству с Зимним дворцом оказалась огромной, с залом пятьдесят метров, но с печным отоплением и без водопровода.

В Толстовском доме Светлана поневоле задержалась. Виталику исполнилось семь лет, его отдали в школу, – 206-ю, на Фонтанке, и когда к окончанию Виталиком первой четверти Светлана принесла следующий вариант обмена, всегда покорный муж неожиданно встал на дыбы – ни за что, дай ребенку окончить школу! Они обязаны дать Виталику нормальную жизнь, а нормальная жизнь подразумевает стабильность. Светлана не считала это причиной для того, чтобы киснуть на одном месте при том, что в городе осталось еще столько прекрасных вариантов обмена… например, предлагают интересную квартиру у Летнего сада, потолки с лепниной пять с половиной метров, прямо дворец!.. Но Вадим стоял на своем: Виталик окончит десять классов в одной школе – школьные друзья остаются на всю жизнь.

Светлане и самой понравилось жить в Толстовском доме: красивый двор, огромная барская квартира, во всем солидность, правильная буржуазность, в меру большие комнаты, в меру высокие потолки. Ей, между прочим, и без дворцовой пышности квартиры у Летнего сада все завидуют: блестящий муж, бесчисленные друзья, многолюдные обеды, прекрасная жизнь.

Вадим Ростов бывал в Ленинграде редко, и вот какая радость – на этот раз его приезд совпал с днем рождения сына.

Дневник Тани

Случилось невозможное. Позор.

Я стараюсь не думать, а когда вдруг вспоминаю, сразу же встряхиваюсь, как собака после купания.

Я повела себя как уличная девка. Или как дворовая девка? Уличная девка – это проститутка (из Горького), а дворовая девка – это крепостная девушка (из Тургенева), но как тогда сказать?

Теперь все по порядку.

Мы много раз бывали у Виталика. И на дне рождения тоже, каждый год. У Виталика всегда потрясающие дни рождения, на которые все мечтают попасть. В позапрошлом году был фокусник из цирка, а в прошлом году мы прямо на дне рождения ставили спектакль с настоящим режиссером из театра, «Золушку» (я была мачехой, а Золушкой была Алена). А в этом году бал!!!

У нас дома обычно, как у всех: книги, книги, одни книги, а у них очень красиво, все старинное, много картин. По стенам кроме картин развешаны фарфоровые тарелки императорского фарфорового завода, их коллекционировал дед Виталика. В углу старинный шкаф для фарфора, пасту́шки, пастушки́, мама Виталика Светлана Леонидовна говорит, Севр и Сакс. В ее комнате я тоже была, там туалетный столик как в музее, на нем флаконы, флакончики. В целом, дома у Виталика как будто декорация из фильма «Война и мир». Как будто Виталик Ростов – граф Ростов.


Я очень волновалась, когда мы с Левой и Аленой и Аришей шли по двору и по лестнице. Мы впервые были офицально приглашены на настоящий прием, где будет много взрослых гостей. Но для меня главное Вадим Ростов. Я видела его на афишах, а вживую никогда. Мама говорит, он очень глубоко философски осмысливает музыку. При чем здесь философия? Есть техника и эмоциональность, а про философию она говорит для красоты. Кстати, о красоте. Вадим Ростов очень красивый.

Он очень красивый, возможно, я испытываю к нему чувство любви.

Ха-ха-ха! Я не так глупа, чтобы думать, что это любовь, это, конечно, литературная влюбленность в гениальново взрослово человека.

Мы встретились во дворе с Левой и с близнецами, с ними была еще какая-то девочка. Алена сказала, что она ненадолго приехала из другово города и ее не удобно оставить дома одну, хотя за нее будет стыдно, потому что она тупая и не умеет есть ножом и вилкой. И мы пошли к Виталику. Я была со скрипкой как дура. Виталик попросил меня прийти со скрипкой, чтобы я могла сыграть, если попросят. Мне пиликать на скрипке в присутствии самого Вадима Ростова?! Это смешно, когда бы не было так грустно. Его мама хочет, чтобы его друзья показали свои таланты. А Леву, что, заставят задачи решать?

Я думала – куда мне девать скрипку? Я бы зарыла ее в землю, но во дворе асфальт.

Зарыла бы, а потом не отрыла…

Я волновалась как Нина Заречная из пьессы Чехова «Чайка», когда она вот-вот увидит знаменитого писателя Тригорина. Мы это еще не проходили, но я уже давно прочитала все пьессы Чехова. Мне не понравилось. Слишком больно душе. Очень грустно и безвыходно. Но с другой стороны грусть и печаль украшают душу больше чем счастье.

Потом.


Нет.

НЕТ!!!

Я не хочу об этом писать. Когда-нибудь, возможно, напишу, но не сейчас.

* * *

Дружеский круг Ростовых состоял из нескольких кругов и кружков. Самый близкий – друзья Вадима по музыкальной школе и консерватории, и дальний, более официальный, а между близким и дальним было еще несколько кругов. И приемы Светлана устраивала для разных кружков разные.

Приятельницы Светланы из театра обижались, когда их не звали на главные приемы, – гости Ростовых принадлежали к городской культурной элите, познакомиться с ними было лестно – и небесполезно. Но больше всего ценились интимные семейные торжества для самых-самых… – в театре не было человека, который не мечтал стать в этом доме самым-самым, иметь незыблемое право на ВСЕ приемы и возможность небрежно, как будто между прочим, заметить: «Вчера у Ростовых…» Стремясь перейти в близкий круг, приятельницы интриговали, не останавливаясь ни перед чем – пересказав самые последние сплетни, оттолкнуть друг друга от Светланы, посидеть с Виталиком, достать что-нибудь дефицитное, от импортного бюстгальтера до новой домработницы или хорошего врача. Во всех этих интригах Светлана с наслаждением исполняла роль хозяйки салона, светской дамы, играла в игру «кто похвалит меня лучше всех».

Это была – власть, но Светлана властвовала изящно, словно не замечая, что может одарить вниманием или проигнорировать, пригласить или не пригласить, осчастливить или опечалить.

У Светланы всегда был открытый дом, в Ленинграде ли Вадим или на гастролях. Но все гости всегда втайне надеялись застать Вадима: в его присутствии все играло яркими красками. Приемы, на которых присутствовал сам Вадим, были не просто хороши, а блистательны: казалось, что нигде не кормят так вкусно, не бывает так многолюдно и весело, как в доме Ростовых.

На день рождения Виталика Светлана пригласила БЛИЗКИЙ КРУГ. Но неожиданный, вне концертного расписания, приезд Вадима собрал огромное количество гостей. Были не только друзья, но и недруги: музыковед, отметивший у Вадима чрезмерную экзальтированность в манере исполнения Баха, дирижер, с которым Вадим разошелся во взглядах на трактовку произведений Шостаковича, музыкальный критик, обвинивший Вадима в отсутствии творческого патриотизма, в том, что он никогда не исполняет сочинения советских композиторов: Кабалевского, Свиридова, Хренникова. Как друзья, так и недруги, – Светлана называла их завистниками, совершенно позабыли о поводе встречи и искренне удивились, увидев в прихожей стайку детей, – а дети-то тут зачем? … Ах, день рождения… неужели уже одиннадцать, кажется, только вчера… «Только вчера», связанное с Виталиком, для тех, кто годами бывал в доме Ростовых, было у каждого свое. Детские прегрешения Виталика вспоминались со смехом: высыпал в ботинок гостя весь имевшийся в доме сахар, вырезал дырку в кармане пальто, вытащил из сумки всю косметику, – но все эти на первый взгляд не вполне невинные шалости всегда имели такую забавную цель, что вызывали не раздражение, а оторопь – какой необычный, совершенно непредсказуемый ребенок! В ботинок, полный сахара, Виталик укладывал спать игрушечного медведя – медведь спит в сугробе, в карман пальто Виталик наливал воду – это дождь, а тушью и помадой Виталик раскрасил себя как индейца. Детские каверзы его были ТАЛАНТЛИВЫЕ, и в школе Виталик, невысокий, рыжеватый, с проказливым лицом, считался талантливым ребенком, не в учебе, хотя он был на хорошем счету, учился без блеска, но стабильно, – талант был разлит в его подвижной физиономии. Он разыгрывал мгновенные сценки на улице, на литературе читал в лицах басни, на переменах сыпал анекдотами, смешными словечками, – у ребенка таких родителей должны быть прекрасные артистические способности, и они у него были.

Виталик выхватил из стайки Леву, потащил к отцу: вот тот самый Лева Резник – математик, гений, мой друг, а домработница в кружевной наколке повела остальных детей вглубь квартиры. Первой шла Алена, за ней, как за мамой-уткой, робкой стайкой, Ариша, Нина и Таня. Скрипку Таня оставила в прихожей, спрятала за вешалку.

– Я сейчас, – вдруг сказала Алена и заскочила в комнату справа по коридору, – кабинет хозяина дома, прикрыла за собой дверь, приставила к двери стул, чтобы не открыли, и быстро стянула с себя кофту. Сняла лифчик, повертела в руке, – куда его девать? Оглядевшись по сторонам – рояль, письменный стол… выдвинула ящик стола, сунула лифчик в ящик.

Алена переодела кофту задом наперед, не застегивая пуговицы на груди, – получилось декольте. Здесь все женщины в вечерних платьях, с голыми спинами, с декольте, и только она одна была в глупой кофте с детским вырезом по горлу! Таня с Аришей не считаются, они еще маленькие, а Нина вообще НЕ СЧИТАЕТСЯ… Теперь у нее декольте, как у всех!.. Нет, не как у всех! Такой нежной, розовой, хоть и маленькой груди нет ни у кого! Алена скосила глаза вниз, расстегнула еще одну пуговицу и удовлетворенно улыбнулась.

Первой в столовую вошла Алена, остановилась на пороге, тряхнув золотыми волосами, и тут же кто-то восхищенно заворковал – ах, какая красавица, вылитая Мерилин Монро…

Ольга Алексеевна сказала «первый бал Наташи Ростовой», и Алена действительно испытывала чувства, схожие с чувствами Наташи Ростовой на первом балу, – была приятно возбуждена, как будто сейчас к ней подлетят флигель-адъютанты и пригласят на вальс. Ариша и Таня были взволнованы не меньше Алены, но по другим причинам. Ариша стеснялась такого количества чужих людей, ОСОБЕННЫХ, людей искусства, Таня была заворожена своей литературной влюбленностью и очень внимательно следила за своими чувствами, чтобы потом все описать в дневнике. Не волновалась только Нина – за сегодняшний невыносимо трудный день она впервые оказалась в ситуации, где от нее ничего не требовалось, впервые могла передохнуть. Нина была в зеленом бархатном платье с круглым вышитым воротником и пышной юбкой – Аришином, Ариша носила это платье несколько лет назад, а теперь оно ей мало и на локте крошечная дырочка. Но для Нины это было новое прекрасное платье, такой красоты у нее никогда еще не было. И она успокоилась, подумала – может быть, ничего? Может быть, никто не заметит, что она не такая, как они?

В самой большой комнате, столовой, стоял длинный стол, покрытый крахмальной скатертью. Скатерти были не в моде, но Светлана была не из тех, кто следует моде, пусть мода следует за ней. На столе фамильный сервиз деда Ростова, золотистые гербы немного стерлись, но разглядеть можно – единорог и три башни.

Детей усадили вместе, на одном конце стола, Алену и Аришу рядом с Виталиком и Левой, а Таню с Ниной напротив них. Таня смотрела во все глаза – вот он, Вадим Ростов! Оживленный, веселый – в нем как будто особенный заряд – возглавляет стол, гости не сводят с него глаз, беспрерывно смеются. Светлана Леонидовна в вечернем платье – хоть сейчас на сцену, в роли Амнерис в «Аиде». Она говорила «платья надоели на сцене!», но любила нарядное, яркое, пышное, украшенное бисером, кружевами. Декольте, пышная грудь, и вся она пышная, большая, – оперная певица.

– Первый тост за Светку… – Вадим встал и с бокалом в руке подошел к роялю. – Светка, тебе… – И, поставив бокал на крышку рояля, начал играть.

Любая вещь из его обычного концертного репертуара была бы праздником, но то, что происходило сейчас в столовой Ростовых – Вадим в бешеном темпе играл регтайм Джоплина «Кленовый лист», – было чудо, с которым гости не могли встретиться нигде, кроме дома Ростова.

Мажорный пассаж, пауза, арпеджио… замерли гости, замерла домработница, державшая в руках поднос с маленькими модными тарталетками с красной икрой, точно такими, как подавали в буфете Кировского театра… бравурные аккорды, секунды потрясенного молчания, аплодисменты, и Вадим поклонился низко, как на концерте.


Светлана выглядела немного смущенной, смотрела в стол, нервно постукивала пальцами, и Вадим, заметив ее недовольство, – действительно, это же не бенефис его, не концерт, тактично перешел к показу их семейного номера – «певица-звезда и недотепа-аккомпаниатор». Вышел из комнаты и появился снова, уже не собой, а застенчивым аккомпаниатором, подчеркнуто скромно прошелестел к роялю. Затем Светлана – выплыла королевским выходом солистки, сделала аккомпаниатору характерный небрежный знак рукой – начинайте. Вадим начал, смешался, задрожал лицом, она недовольно показала ему что-то в нотах и запела… аплодисменты, Светлана улыбнулась, поклонилась, снисходительным жестом указала на Вадима, и он угодливо согнулся в карикатурно низком поклоне.


Застолье длилось уже около часа, выпили за Виталика, уже не раз выпили за его гениального отца и роскошную маму, и затем один за другим пошли тосты, неофициальные, смешные. Кто-то пропел поздравление на мотив песни из только что показанного фильма «Как закалялась сталь», кто-то гениально сыграл в лицах диалог «художник и власть», изобразив секретаря обкома по идеологии Круглову, хорошо знакомую многим присутствующим. Мимо нее не проходил ни один важный вопрос: разрешение на заграничные гастроли, документы на предоставление звания заслуженных и народных, – и чем выше было положение человека в культуре, тем ближе он был с ней знаком. Сценка с «Кругловой» вызвала оживленное обсуждение – не так давно она запретила Юрского на телеэкране и теперь фактически выживала его из Ленинграда. Кто-то показал сценку «на гастролях»: музыкант в целях экономии варит борщ в раковине своего номера и при стуке в дверь прячет кипятильник в футляр от скрипки, – это была тема, набившая оскомину, но всегда живая, все смеялись…

Никто не заметил, что произошло на другом конце стола.

На детском конце стола девочки, сидящие рядом, мирно разговаривали, шептались, и вдруг одна из них широко размахнулась, по-мальчишески ткнула кулаком в плечо своей соседке и тут же вцепилась ей в лицо. Та вскрикнула, вскочила, смахнув несколько фужеров, замерла, – и тут все разом потянулись взглядами в конец стола.

Таня стояла, как будто собиралась произнести тост. На ее щеке четко отпечатались четыре кровавые дорожки от Нининых ногтей.

Она не могла опуститься на свое место, не могла выйти из-за стола, не могла произнести ни слова, не чувствовала неловкости от того, что невольно стала центром всеобщего внимания… она даже не чувствовала боли – от невозможной нереальности происходящего. Никто ни разу в жизни Таню не ударил, и сама Таня ни разу в жизни никого не ударила, ни в песочнице за куличик, ни в детском саду за игрушку. Даже в детстве Таня никогда не встречала девочку, которая ДЕРЕТСЯ. А уж теперь, когда они взрослые, это по меньшей мере странно. Как вообще взрослый человек может прикоснуться к кому-то иначе, чем по-дружески? Взрослые люди разрешают конфликты словами. Она бы ни при каких обстоятельствах не смогла поднять ни на кого руку! …Почему эта девочка вдруг набросилась на нее, расцарапала ей лицо, за что?! Она НИЧЕГО ей не сделала! Заметила, что та все время молчит, и сказала несколько вежливых незначащих фраз, что-то вроде: «Ты была в Эрмитаже? А в Русском музее? Алена говорит, что ты скоро поедешь домой. Жаль, что ты здесь ненадолго». Что она сделала?.. За что она ее так?!

– Дорогие товарищи, в то время как все сасисесские сраны… – сказал Вадим притворно официальным голосом, пародируя Брежнева, – у нас произошла драка трудящихся… один трудящийся начистил морду другому трудящемуся… Я предлагаю вынести выговор без занесения и… выпить за мир во всем мире и конкретно в этом доме.

Все заулыбались – дети подрались, это ерунда, даже забавно, – зашумели, потянулись друг к другу с рюмками и бокалами, выпили. И вдруг, в полной тишине, – бывает такое мгновение за большим шумным столом, когда все на секунду замолкают, – вдруг в полной тишине на весь стол раздалось:

– Жидовка!

Наверное, даже внезапно свалившийся с потолка пришелец из космоса не вызвал бы такого ошеломления. Никто не взглянул на своих соседей – не послышалось ли, никто не улыбнулся неловко, и гости, и хозяева обомлели, замерли, затаили дыхание, настолько противоестественно это прозвучало – в ЭТОМ доме, за ЭТИМ столом! В этом доме, за этим столом не удивились бы ничему, ни обидному спору, ни матерному словечку, ни даже пьяному бешенству – всякое бывало. Но «жидовка»?..

– Кто я? – удивленным шепотом переспросила Таня.

– Жидовка! – еще раз в полной тишине яростно выплюнула Нина.

В следующую секунду, резко проехавшись по полу, шаркнули стулья, со стола со звоном полетела посуда, – Таня бросилась на Нину, не разбирая, где у этой ненавистной девчонки лицо, где волосы, она уже не помнила больше о приличиях, о том, что взрослые люди разрешают конфликты словами, она уже не помнила себя. Если бы в этот момент ее спросили, чего она хочет, она бы прорычала яростно: «хочу ее разорвать».

Девочки, сцепившиеся в клубок, катались по полу. Таня горячо, но неловко молотила Нину по спине, по плечам, Нина дралась зло и умело, как дерутся, желая унизить врага, стараясь сильно не повредить, но подмять под себя. Высокая Таня быстро оказалась под маленькой Ниной, и Нина, одной рукой прижимая ее к полу, другой пыталась разодрать ее свитер от горла до пояса.

Дети отреагировали на эту дикую сцену быстрей, чем взрослые. Взрослые еще не успели опомниться, броситься разнимать, сидели, как в театре, а Алена уже билась над ними, старалась войти в их объятие, стать третьей. Но Нина вцепилась в Танины плечи так сильно, что Алене оставалось только пытаться отодрать ее от Тани, как злобное животное, – она и пыталась схватить Нину за воротник платья и вытянуть, как за поводок в собачьей драке, но безуспешно.

– С ума сошли, совсем свихнулись, – бормотал Виталик, в ногах которого валялся и выл клубок.

– Мама говорит, нельзя вмешиваться в уличные драки, но мы ведь не на улице, – раздумчиво произнес Лева. Медленно прошествовал к клубку – как будто единственный живой посреди заколдованных замерших фигур – и вылил на клубок последовательно графин с морсом, бутылку шампанского и, помедлив, добавил бутылку красного вина. Как ни странно, этот алкогольный душ помог, – клубок, отряхиваясь и постанывая, прощально взвыл, зашипел, как утюг, на который брызнули водой, затих и распался на отдельных девочек.

Лева и Алена развели Таню и Нину в разные стороны, и тут, опомнившись, подскочил Виталик, разыграл рефери на ринге: скомандовал «бокс!», «стоп!», «снимаю очко» и поднял вверх руку «победителя», вдруг обмякшей, как кукла, Нины.

Все это – «жидовка», драка, алкогольный душ и мимическая сценка «боксерский бой» – длилось всего несколько минут, и гости все еще ошеломленно молчали.


– Она сказала «жидовка»? – на весь стол спросил театральный критик Айзенберг, он был глуховат или просто опешил от слова, невозможного в этом доме.

Дети подрались – это ерунда, даже забавно. Но это было… НЕ забавно, это было по-настоящему неловко. Дело, конечно, не в том, что среди гостей были заслуженный деятель культуры Варшавский, композитор Голдштейн, кинорежиссер Малкин, искусствовед Брагинский и Фридман, никто, просто всеобщий друг… Дело было совсем не в этом. «Какая гадость, позор, как можно в доме Ростовых…» – перешептывались гости.

Светлана поднялась со своего места, мигнула стоящей в дверях домработнице – забери детей. Но та уже и сама дергала Таню сзади за юбку, ворчала: «Ну, Танька, пришла нарядная, а домой вернешься, исцарапанная в кровь… пойдем, я тебя йодом помажу».

– Откуда в моем доме это чучело? – указывая на Нину, спросила Светлана, громко, во весь оперный голос, как восклицала в роли Лауры, обращаясь к Дону Карлосу: «Ты с ума сошел? Да я сейчас велю тебя зарезать моим слугам, хоть ты испанский гранд!» И, не дожидаясь ответа, повторила: – Откуда в моем доме это чучело?

– Светлана, не нужно, не обостряй, это же дети… Девочка, дорогой мой цветок будущего, зачем же ты так… – шутливо начал Вадим и вдруг, решительно бросив шутить, свирепо заорал: – Ладно, к черту!.. Я спрашиваю: откуда в моем доме это чучело?!

Вадим Ростов никогда не повышал голос – никогда. И оттого, наверное, это вышло так страшно, что каждый из гостей на секунду в ответ заполошно вскинулся: «Не я ли привел это чучело? Нет, слава богу, не я».

И тут подняла руку Алена, как на уроке.

– Это мы. Мы привели это чучело… – смущенно произнесла Алена.

Ариша смотрела на нее, чуть не плача, – бедная Алена, ей страшно, она побледнела, закусила губу. Алена знает, что невозможно красивая и выглядит старше своих лет, но отвечать перед таким собранием – легче умереть на месте.


– Простите, – тихо сказала Алена.

Алена посмотрела на дверь – с надеждой, затем на Нину. Нина сидела с закрытыми глазами. «Как жук, который при виде опасности ложится на спину, притворяется, что умер», – с ненавистью подумала Алена.

– Ты, – брезгливо прошептала Алена, – посмотри на меня…

Нина открыла глаза, взглянула на нее… Алена вдруг резко отодвинула стул, вышла из-за стола и отчаянно, словно это было ее последнее слово, перед тем как сейчас, в эту минуту, ее лишат свободы, заключат под стражу, расстреляют, выкрикнула:

– Она не чучело! Она моя сестра! Она моя родная сестра, и нечего называть ее чучелом!

Развернулась, схватила Нину за плечо, выдернула из-за стола, вытянула Аришу, скомандовала «быстро домой!» и вывела их из комнаты, на пороге по очереди дав обеим пинка для скорости.

– Что ты как вареная макаронина, быстрей давай, быстрей! – раздался ее голос в коридоре, затем звук шлепка и удаляющийся топот.


– Кто эти лисички-сестрички? – громко спросил кто-то из гостей.

– Дочери первого секретаря райкома, – растерянно ответила Светлана.

Над столом повисло неловкое молчание, гости смотрели в стол, молчали, – да и что тут скажешь?

Вадим Ростов все еще стоял во главе стола. Как неловко, как все это неловко, – и слишком серьезно для ситуации, для нарядного стола, для праздничного оживления красивых остроумных людей, общего благостного настроения, хорошего застолья…

– Дочь секретаря райкома назвала нашу гостью жидовкой?.. – улыбнулся Вадим Ростов. – Ах, вот оно что… Оказывается, у нас тут не просто разгул бытового хамства, а ГОСУДАРСТВЕННЫЙ антисемитизм!

И после секундной паузы стол взорвался облегченным хохотом.


Во дворе тоже смеялись.

Первой рассмеялась Алена, сразу за ней засмеялась Ариша, – она всегда плакала и смеялась второй, за Аленой. И даже Нина улыбнулась, так заразительно хохотала Алена, пригибаясь к земле и приговаривая:

– Мама говорила: «У тебя как будто первый бал Наташи Ростовой», вот тебе и бал… первый бал… Наташа Ростова подралась на балу… – Отсмеявшись, Алена грозно сказала: – Ты. Ты всех опозорила. Папу. Маму. Меня. Аришу. Всю нашу семью. Да не дрожи ты так, как будто я тебя сейчас буду бить. Не бойся, я ничего тебе не сделаю, – ПОКА не сделаю. Просто скажи мне – как эта «жидовка» вообще пришла в твою баранью голову?

– Ты же сама говорила – они евреи, – жалким голосом объяснила Нина. – А евреи – это жиды. У нас в классе всех евреев дразнили жидами. Но ведь это не самое обидное. Вот если бы я сказала «тварь подзаборная» или «сука драная»…

Алена серьезно, без тени улыбки, спросила:

– Тебе все нужно объяснять, что нельзя делать? Тогда запоминай: нельзя совать голову в унитаз. Нельзя говорить учительнице «тварь подзаборная». Нельзя кусаться. Нельзя пи́сать на пол посреди класса. Нельзя воровать еду из тарелок в школьной столовой.

Нина не засмеялась, а так сильно покраснела, так резко прижала руки к груди, что Ариша посмотрела на нее с жалостью, – кажется, что-то похожее в ее жизни было…

Ариша сняла перчатку, задумчиво поводила пальчиком по сугробу. Палка, палка, огуречик, получился человечек. Ариша нарисовала человечку улыбку, мягко сказала:

– Нина, почему ты на Таньку набросилась? Что она тебе сделала? Танька нормальная, добрая.

Нина честно задумалась. Почему обида, страх, страшное напряжение этих дней вылилось вдруг на эту ни в чем не повинную Таньку?.. Потому что Таня сказала: «Алена говорит, что ты скоро уедешь домой». Потому что все, и Алена с Аришей, и Таня, и мальчишки – такие благополучные и на своем месте, в этом красивом Ленинграде, в этой их красивой жизни, а она всем чужая и даже не знает, где теперь ее дом. Потому что она думала, что в новом старом Аришином платье не отличается от остальных, а это оказалось не так. Разве это скажешь? Но можно сказать правду – ДРУГУЮ правду.

– Мне трудно сдержаться, когда я злюсь. Я просто себя не помню, могу сначала ударить, а потом уже думаю, – объяснила Нина. – Наша учительница говорила, что если у ребенка мать все время болеет, то он слишком часто злится на нее и вообще на жизнь, поэтому ему трудно держать над собой контроль.

– А чем болела твоя мама? – сочувственно спросила Ариша.

– Алкоголизм, – ответила Алена и уточнила: – Это не болезнь.

Девочки обменялись значительными взглядами. «Все знают, что алкоголики не больные, а отбросы общества», – сказала глазами Алена, а Ариша глазами ответила: «Пусть думает, что алкоголизм – это болезнь, это же все-таки ее мама…»

Нина неожиданно улыбнулась Алене:

– Ты соврала, что я ваша сестра. Из жалости. Ты больше не ври. Ты меня ненавидишь, я знаю. Все видят, что я не такая, как вы все. Тебе стыдно, что я с вами.

– Стыдно… – подтвердила Алена. Высоко занесла руку, как для удара, и такой у нее был решительный вид, что Нина напряглась, ожидая удара и уже готовясь дать сдачи, но Алена как будто передумала ее бить и только покрутила пальцем у виска.

– Алена, прости ее! – попросила Ариша.

Нина вдруг, почему-то обращаясь только к Арише, прошептала «я больше не буду», как ребенок.

– Ты. Слушай меня, – сказала Алена. – Не бойся, родители ничего не узнают. Никто им не скажет, все побоятся. Ты вообще больше не бойся. И больше ни с кем не дерись, если что, я сама тебя защищу… защитю… в общем, ты теперь под моей защитой. А сейчас ты пойдешь к Таньке извиняться. Дождемся, когда она пойдет домой, подождем пять минут, и ты пойдешь за ней, я скажу, в какую квартиру.

Нина испуганно вскинулась: в квартиру?.. домой? опять идти к кому-то домой?! Опять к незнакомым, непонятным людям?!

– Пожалуйста, Алена, не надо ее заставлять. Можно я пойду за нее извинюсь? – предложила Ариша. – Ей и так плохо! Она так сильно Таньку обидела, ты подумай, как ЕЙ САМОЙ из-за этого плохо…

– Ей плохо?! – грозно сказала Алена. – А оскорблять людей своим паршивым языком ей нормально?! …Ладно уж, иди за нее извиняйся. … Я тоже пойду. Мы втроем пойдем и извинимся.

Дневник Тани

Я думала, что никогда не захочу об этом написать, но я захотела уже на следующий день. Когда пишешь, становится легче, к тому же мне просто хочется писать, описывать жизнь.

Когда я пришла домой, мама принюхалась и спросила «ты пьяная?», стала кричать «она пьяная, ребенок пьяный!», потом сказала «ой, кровь» и чуть не упала в обморок, и стала кричать «что они с ней сделали, что?!»

А когда они узнали! Они бы ничего не узнали, но мама уже оделась, чтобы идти к родителям Виталика, и мне пришлось все рассказать.

Мама сказала папе: ты доктор наук, у тебя учебники, иди к Смирнову, он не посмеет от тебя отмахнутся. отмахнуться (глагол отвечает на вопрос что сделать?)

Папа сказал: Кто я для него? У нас ректора не назначают без первого секретаря райкома. Я для него букашка, а вовсе не «профессор, учебники…»

Папа сказал тете Фире: лучше ты офицально вызови его в школу.

Тетя Фира сказала маме и папе: оба вы сумасшедшие букашки, кто я для него, тоже букашка.

Дядя Илюша сказал: я вам говорил.

И посадил меня на колени, и покачивал как маленькую, а остальные стояли рядом и смотрели на меня с трагическими лицами, как будто я сейчас умру прямо у них на глазах на коленях у дяди Илюши от того, что меня назвали жидовкой.

И тут, посреди всеобщего горя, пришли Алена с Аришей и этой гадиной Ниной. Мне стало ужасно неловко, что это такой торжествиный приход, чтобы Нина встала на стул и попросила прощения. Поэтому я быстро сказала «девчонки, давайте пить чай».

Но Алена не согласилась. Она сказала:

– Я как председатель совета отряда нашего класса прошу у тебя прощения за нее… за мою сестру. Она все поняла, поняла, что оскорбила не только Таню, а моего отца, первого секретаря Петроградского райкома партии, и всех, всю нашу страну… – отчеканила Алена.

– Да? Всю страну? – удивился дядя Илюша.

Алена не поняла, что он иронично переспросил, а тетя Фира поняла и дернула его за рукав.

– Да. Всю нашу страну. У нас интернационализм, – убежденно ответила Алена. – У нас вообще нельзя говорить про национальность. В нашей стране все равны.

– Извинения приняты – сказала я и быстро добавила «давайте пить чай».

А дядя Илюша вдруг быстро сказал.

– Девочки, идите домой. Тане нужно заниматься.

Я просто онемела! Он при гостях никогда даже не смотрит на часы, потому что хочет, чтобы гости никогда не уходили.

По-моему, это Аленино «у нас в стране все равны» произвело на него такой эффект, не меньший эффект, чем на меня эта омерзительная «жидовка», а даже больший.

Девочки ушли.

Папа сказал, что Нина не виновата, она не антисемитка, а просто человек из другой среды.

Папа также сказал, что Алена с Аришей от меня дальше, чем Нина, что нам не надо дружить, что мы чужие. Нет, не чужие, а чуждые.

Вот и неправда, они мои лучшие подруги. А гадину Нину я ненавижу! О, как я ее ненавижу! Разве человеку из другой среды можно говорить мне «жидовка»?!

Опять я хочу плакать. Не каждый день случается первый бал. Не каждую девушку на первом балу поливают водкой как бешеную собаку.

Мама послала меня заниматься. Сказала – у тебя этюд на двойные ноты. Я не могла поверить, что она заставляет меня заниматься в такой день в таком состоянии. Но она сказала, что неподходящих для занятий дней не бывает, и заниматься нужно в любом состоянии.

А скрипка-то осталась у Виталика за вешалкой!

Я думала, хоть в чем-то мне повезло, но это был весь целиком ужасный день – пришел Лева и принес скрипку.

Я играла гамму до мажор, мама сидела с напряженным лицом. Потом скомандовала – теперь давай этюды. Сначала третий… теперь пятый…

– Почему у тебя руки дрожат – спросила мама.

Мама крикнула.

– Руки дрожат! Успокойся и играй!

Потом я играла этюд в двойных нотах. Двойные ноты очень трудные, я играю двойные ноты чисто, для пятого класса неплохо. Но сейчас этот этюд был для меня как головоломка… Мама кричала «настоящий человек это самодисциплина!»

Я вдруг на секунду представила, что между нами такой диалог.

Мама. Настоящий человек это прежде всего самодисциплина. … самодисциплина… настоящий человек… самодисциплина… бу-бу-бу…

Я (решительно) Я от тебя ухожу.

Мама (с насмежкой). Куда это, интересно?

Я. Я уже договорилась, меня принимают в зоопарк.

Мама. Кем же?

Я. Енотом.

Мама (одобрительно). Ну что же… Для начала неплохо.

Я все это говорила про себя, и стала смеяться и получила по физиономии нотной тетрадкой.

Ненавижу самодисциплину.


А диалоги, оказывается, писать интересно, потому что

Через два дня

До этого черного дня я жила как цветок на подоконнике, а теперь… Не знаю, как сказать, скажу прямо – я урод. Не внешне, внешне я ничего. Я моральный урод. Меня раздирают два противоречивых чувства.

Самое трудное человек должен пережить один, поэтому я ни с кем не говорила о своем мучительном раздвоении личности, только с Левой.

Диалог меня и Левы

Я. У меня два противоречивых чувства.

Первое чувство. Я не хочу быть еврейкой. Не хочу, чтобы меня могли обидеть, оскорбить.

Второе чувство. Мне стыдно, что я не хочу быть еврейкой. Ведь это означает, что я предатель своих родных.


Лева. Существуют задачи, в которых описываются операции, совершаемые над каким-то объектом, и требуется доказать, что чего-то этими операциями добиться нельзя. Решение состоит в отыскании инвариантов.

Я. Чего?..

Лева. Инварианты – это некоторые свойства, которые сохраняются при операциях. Тебе нужно найти у себя такое свойство, которое позволит тебе не обижаться.

Я. Чего?..


Сегодня мы с Аленой и Аришей навещали Нину в больнице. Нас отвез водитель их папы прямо из школы. Я не хотела ехать, но Ариша сказала «Нина заболела на нервной почве». И я подумала – ладно, навещу.

Больница странная. Не такая, в которой я лежала, когда мне удаляли аппендицит. Это была взрослая больница, потому что у тети Фиры там знакомый врач. Там было невыносимо: в коридоре кровати, на кроватях старушки, к ним никто никогда не подходит, их до слез жалко, а в палате 10 человек, очень плохо пахнет.

А эта больница как красивая гостиница в кино, у Нины отдельная палата, цветы, даже телевизор, и принесли очень красивый обед с апельсинами на третье. Водитель сказал – ей полагается эта больница как члену семьи первого секретаря.

Нина лежит очень бледная, но температуры уже нет. Сказала «девочки, я не хочу домой, то есть, к вам домой». Алена сказала, она бредит после высокой температуры.

Я хотела сказать ей что-нибудь очень обидное. Например, что она… ну, не знаю… Но не сказала, а просто спросила, как она себя чувствует.

Но это не потому, что я такой уж добрый и интеллигентный человек от рождения. Если человека с тонкой и легко ранимой душой обидели, он просто не сможет причинить другим боль, которую испытал сам.

Дядя Илюша сказал – не думай о ней, пошли ее к чертовой матери, и все.

Так что я простила ее к чертовой матери.

И. Я разрешила свои мучительные противоречия!

Если меня кто-нибудь когда-нибудь назовет «жидовка», я не буду как миротворец объяснять ему, что все люди равны. Я не буду говорить, что русская интеллигенция никогда не позволяла себе антисемитизма. Говорить так это как будто я прошу – не обижайте меня! Я не буду оправдываться, что среди великих людей много евреев. (Дядя Илюша пел песню со словами «отец моих идей, Карл Маркс и тот еврей.)

Я знаю, что я сделаю. Я буду сразу драться.

И еще. Теперь у меня есть миссия.

Потом напишу какая.


Андрей Петрович Смирнов так никогда и не узнал, что стал персонажем анекдота. «Балеруны» рассказывали в своем кругу, как дочь секретаря райкома показала ЕГО истинное лицо, выступив ярой дворовой антисемиткой.

Ольга Алексеевна некоторое время недоумевала, почему Фира Зельмановна, классный руководитель девочек, смотрит мимо нее на родительских собраниях. Почему Светлана Ростова, родители Тани Кутельман и отец Левы Резника, встречаясь с ней во дворе, так странно себя ведут – опускают глаза, делая вид, что не замечают ее, не знакомы. А потом все забылось, и все стало как прежде. Все же они со странностями, эти люди искусства и лица еврейской национальности…

Почему Алена вдруг показала себя такой защитницей, такой благородной? Но Алена действительно была благородная девочка.

Почему она сразу не пожалела сиротку?.. Что, вот так просто взять и принять ЧТО-ТО – Нину? Согласиться, что она не сама решает?!

Может быть, ее, человека с сильной волей, привлекла чужая слабость? И она САМА РЕШИЛА: «Если что, я сама тебя защитю».

Чужая душа потемки, а Аленина тем более. «Сама» – было первое, что она сказала. Отец называл ее «самосильная» и «самоумная», что означает сама своей силой, сама своим умом.

* * *

С возвращения Нины из больницы прошло две недели.

Андрей Петрович, как обычно, в 7:30 выходил из дома, возвращался с работы не раньше десяти вечера. Перед выходом он всегда звонил, сначала из кабинета – выхожу, потом из вестибюля райкома – выхожу из райкома, сажусь в машину. «Зачем обставлять свое возвращение домой как военную операцию, – сплетничала секретарша Андрея Петровича, – чтобы жена успела к его приходу снять бигуди?»

Насчет бигуди было неумно, потому что неправда. Все в райкоме знали, что жена первого не домохозяйка, а преподаватель, кандидат наук. А секретарша тем более была в курсе семейного режима и знала, что три раза в неделю Ольга Алексеевна появляется дома за несколько минут до прихода мужа.

В Техноложке у Ольги Алексеевны была нагрузка доцента – 660 часов в год, в неделю получалось 16 часов, – лекции и семинары, по научному коммунизму были еще курсовые. Это была обычная нагрузка доцента, и, если подойти к этому спокойно, можно было жить вполне припеваючи. Но Ольга Алексеевна сама увеличивала свою нагрузку: готовилась к по многу раз читанным лекциям, в конце каждой лекции давала контрольные, все ее семинары начинались со студенческих докладов, а семинары по «Истории партии» с контрольных по датам. Доклады нужно было заранее просмотреть, контрольные проверять… А заставлять студентов пересдавать по пять раз? Пересдачи – это личное время преподавателя, которое он отнимает у себя самого, у своей семьи.

Все это – и еще три раза в неделю вечерние лекции в Университете марксизма-ленинизма. Университет марксизма-ленинизма был недалеко от дома, на Мойке, 59, а иногда занятия проходили в филиале, во дворце Штакеншнайдера на углу Невского и Фонтанки, и Ольга Алексеевна могла пробежать от одного своего места работы до другого через дом, передохнуть между лекциями, проверить девочек.

«Зачем ты корячишься на двух работах, я, кажется, зарабатываю… Твоя зарплата что, имеет значение?!» – ворчал Андрей Петрович.

Зарплата Ольги Алексеевны в Университете марксизма-ленинизма действительно не имела значения, но имели значение престиж и дело – в Университет марксизма-ленинизма брали только самых лучших преподавателей. Ольга Алексеевна была лучшей. Но ворчал Андрей Петрович любовно, ему нравилось, что она один из лучших преподавателей города и что у нее есть настоящее дело, дело, которому она служит.


Андрей Петрович звонил – выхожу, сажусь в машину, Ольга Алексеевна кидала взгляд в зеркало, подкрашивала губы и шла на кухню, проверяла, все ли сварилось, поджарилось, вскипело, – и прислушивалась к звукам, доносящимся со двора. Услышав, что приехала машина, выходила в прихожую, – так у них повелось, как будто глава семьи возвращается с поля и жена встречает его у околицы.

На звук хлопнувшей двери выходили девочки. Алена с разбегу запрыгивала на отца, щекотала, дула в ухо, Ариша подходила тихо, прижималась нежно, шептала что-то еле слышно, но он всегда слышал. Каждый вечер в прихожей Смирновых повторялась одна и та же картинка, как кадр немого кино: Андрей Петрович обнимает девочек долго и крепко, Ариша тает от нежности, Алена ерзает, пытаясь вылезти, выбраться из его рук, и Нина – неловко замерла поодаль.

Каждый вечер Нина готовилась к приходу Андрея Петровича, мучительно обдумывала, что ей делать. Выйти встречать его вместе со всеми? Нехорошо, как будто она претендует на такое же внимание, как его родные дочки. Остаться в комнате тоже нехорошо, как будто ей безразлично, что он пришел, как будто она демонстрирует обиду. Она всегда выбирала средний вариант, каждый раз разный, то маячила позади в коридоре, то выглядывала из комнаты, стараясь не смотреть на него, – вот она, она здесь, но ему не нужно обнимать ее, как Алену и Аришу, вообще не нужно ее замечать.

Андрей Петрович наталкивался на Нину взглядом, размягченным нежностью к близнецам, и всякий раз как будто недоумевал, – а это кто такая? – но тут же перестраивал недоумение на ласковость и задавал всегда один и тот же вопрос: «Ну, молодежь, как дела?.. День прошел с пользой?» Нина напряженно улыбалась, не знала, что ответить, не рассказывать же ему, как прошел день. И ей было неловко, что из-за нее ему приходится перекраивать лицо.

Из бесконечной череды таких ситуаций теперь состояла ее жизнь.

Вот, казалось бы, совсем неглавные проблемы.

Она попыталась назвать своих новых родственников «тетя Оля» и «дядя Андрей», но Ольга Алексеевна напряженно улыбнулась: пожалуйста, не называй нас так.

– Тетя Оля, когда вы меня в школу отдадите? – спросила Нина, и Ольга Алексеевна чуть не сорвалась.

– Я же, кажется, ясно сказала, – никаких теть и дядь!.. – холодно отозвалась Ольга Алексеевна, смягчив злость улыбкой. Досада – на себя, не на Нину – булькала в ней пузырьками, еще немного, и перельется через край, выплеснется наружу нетерпеливым жестом, раздраженным словом… Стыдно так раздражаться!.. Андрей Петрович с Ниной ласков, и она постарается полюбить Нину, это ее долг.

– Все будут думать, что ты наша дочь, а ты – «тетя-дядя»…

Нина кивнула. Но она не сказала, как ей к ним обращаться?! Мама-папа? Она не посмеет, да и не получится, рот немеет, как будто под наркозом. Девочки называют родителей «мусик и пусик». Что же, и ей говорить чужим страшным людям «мусик-пусик»?!

Вечерами было тяжело, но за вечером наступало облегчение – ночь, за ночью утро, – утром все кажется легче, и каждое утро Нина с нетерпением ждала половины девятого.

В 7:30 Андрей Петрович уходил из дома, а ровно в 7:40 раздавался звонок в дверь. Ольга Алексеевна открывала двери, забирала из чьих-то рук пакет с молочными продуктами – творог, сметану, масло, сливки каждый день привозили из совхоза Шушары. Они вчетвером завтракали. «Утром нужно есть молочные продукты», – каждый раз замечала Ольга Алексеевна Алене, норовившей схватить кусок буженины или ветчины, а Ариша и Нина послушно ели творог необыкновенной сладости и рассыпчатости.

В половине девятого Ольга Алексеевна и девочки уходили из дома.

С половины девятого Нина оставалась дома одна. Ходила по квартире, как Алиса в Зазеркалье, как бедная родственница, как Фанни Прайс по господскому дому, не столько восхищаясь размерами комнат и красивыми вещами, сколько печалясь от такого количества непривычных, непонятного назначения предметов. Можно, конечно, насмешливо сказать, что это было советское великолепие – полированная стенка, телевизор «Сони», но это было великолепие того времени – для всех, а тем более для девочки из подмосковного поселка. Их с мамой быт был тощий, как рваная прогнившая сетка, а у них – ВАЗЫ. Нина мысленно называла своих новых родителей «они», – у них богато. Человека более изощренного удивило бы, например, наличие в квартире трех телефонов, но Нину как раз это не удивляло, ведь в Зазеркалье нет правила, чтобы был один телефон. Вазы казались Нине верхом роскоши, она осторожно, бочком, как будто ОНИ оставили глаз следить за ней, подбиралась к большой хрустальной вазе в гостиной, подносила палец, но не прикасалась.

В кабинет и спальню Нина не заходила, даже когда ИХ не было дома. Приходила на кухню, открывала холодильник. Еда!..

Нина ничего без них не ела, не ела даже суп, который Ольга Алексеевна оставляла на плите, тем более не притрагивалась к деликатесам. Вернее, как раз притрагивалась, трогала пальцем промасленную бумагу, в которую было завернуто нежно-розовое мясо, называется буженина, приблизив лицо к полке, нюхала красную рыбу, рассматривала икру, – черная икра некрасивая, а красная очень красивая, как будто красные бусинки в хрустальной вазочке. Она никогда не видела такой еды, не знала, что есть такие вкусные запахи. Особенно Нину манили фрукты – дома она летом ела яблоки из соседских садов, но зимой фруктов не бывает! А у них в холодильнике было лето – яблоки, груши, персики, бананы! И все можно потрогать.

Девочки приходили из школы голодные, суп не ели, отрезали по большому куску буженины, ели икру ложкой прямо из банки, без хлеба, жевали шоколадные конфеты – и ее заставляли, хотя она по-хозяйски экономно настаивала на супе.

Казалось бы, девочки ее приняли. Алена сказала: «Ты под моей защитой». Но КАК это – быть под ее защитой?.. Самое лучшее время – половина девятого утра, когда Ольга Алексеевна и девочки уходили из дома.

От подъезда они расходились в разные стороны, девочки неслись налево, через дворы Толстовского дома на Фонтанку, Ольга Алексеевна выходила из двора и шла направо, к остановке троллейбуса у Пяти углов. На троллейбусе от Пяти углов до Технологического института пять минут.

Пять углов, пять минут… пять минут до Пяти углов и пять минут в троллейбусе всегда было временем, которое она в буквальном смысле тратила на себя, не планировала лекцию, не думала о муже и о девочках, просто плыла в приятном ощущении своей нужности людям, значимости своей жизни – ранним утром она едет на работу, в аудитории ее ждут больше ста человек…

Сейчас Ольга Алексеевна тоже тратила это время на себя – ругала себя, обвиняла, оправдывалась перед собой и сама себя не прощала. Она не справляется с взятыми на себя обязательствами. Девочка напряжена, живет, как будто она не очень желанная гостья. Прежде чем войти в гостиную или на кухню, стучит в дверь, и в дверь детской стучит – можно войти? Она объясняла: «Ты не должна стучать к девочкам, ты тоже здесь живешь», и как от стенки горох…

…Ольга Алексеевна не глупая, не злая… почему-то все ее достоинства начинаются с «не». Зато Ольга Алексеевна обладала редкой чертой – в отличие от большинства людей она свои недостатки знала: она не теплая, не из тех, кто может от души ребенка приветить.

Она неплохой человек, с пониманием, ответственностью – подошла к Нине как к конспекту лекции, составила план, тезисы… Но не получается. Все, что она делает, отталкивает Нину. Все хорошее, что хотела сделать, не доводит до конца. Не показала домашнюю технику, не сходила вместе с Ниной купить одежду – забежала во Фрунзенский универмаг, похватала что-то с прилавков. Что-то оказалось велико, что-то мало, и все ужасное, и вышла неловкость, – Алена с Аришей одеты в красивое, импортное, а Нина в советское, некрасивое.

Со школой для Нины Ольга Алексеевна намеренно не торопилась: решила дать ей время привыкнуть к дому, к девочкам, к ней самой. Думала, уж как-нибудь изыщет возможность побыть с Ниной вдвоем, познакомиться поближе, узнать друг друга и… и так далее. Но нет времени, категорически нет времени! Сессия – экзамены, консультации, курсовики, лекции в Университете марксизма-ленинизма никто не отменял… Пусть уж Нина отправляется в школу поскорей, жизнь войдет в свою колею.

С понедельника Нина пойдет в школу. Ольга Алексеевна отдала Нину в тот же класс, где учатся девочки. Ольга Алексеевна еще раз объяснила всем троим – в школе никаких разговоров об удочерении.

Ариша кивнула, а Алена презрительно дернула плечом.

– Глупо! Так не бывает, чтобы лгать в глаза, придумывать какую-то чушь, а люди верят!

Ольга Алексеевна задумалась. Как объяснить девочкам – верят люди или нет, не имеет значения. Важно заставить людей вести себя так, будто они верят. Как объяснить девочкам, что от частого повторения ложь становится полуправдой, а затем правдой? Как объяснить девочкам – чем абсурдней ложь, тем с большим уважением к этой лжи относятся?.. Слишком сложно, они еще маленькие.

– Все, Аленушка, вопрос закрыт.

Ариша подошла к матери, прижалась:

– Ты устала, мамочка, ты очень устала…

Ольга Алексеевна растила близнецов одна. Алена была трудным ребенком – все криком, хочет игрушку – кричит, на горшок – кричит, хочет спать – кричит. Когда было совсем уж невмоготу, Ольга Алексеевна утыкалась в Аришу, Ариша как будто понимала: маме тяжело, их двое, а Ольга Алексеевна одна.

Ариша – добрая душа. Детский сад был в соседнем доме, девочки сами домой возвращались, и Ариша кого только в дом не тащила – то птенца подбитого, то кошку выброшенную, а однажды привела троих детей, за которыми мамы не пришли. Соврала воспитательнице, что Ольга Алексеевна их ждет. Андрей Петрович тогда за Аришу переживал, – что за всеобщий защитник такой, всех не пережалеешь, такая романтика к добру не приводит. Алена – в первом классе командир звездочки, затем староста, с пятого класса бессменный председатель совета отряда, сейчас лидер класса – опасений у него не вызывает.

Он гордится, что Алена – прирожденный лидер. Говорит, живи Алена во время Французской революции, стояла бы на баррикадах, во время Гражданской войны была бы комиссаром, во времена комсомольских строек строила бы ГЭС.

Андрей Петрович думает: раз Алена – лидер, значит, она сильная. Но Ольга Алексеевна как историк партии больше про суть лидерства понимает. Как всякий лидер, Алена зависимая, зависит от своего самолюбия, тщеславия, зависит от своих решений. И личная жизнь у таких женщин проблематична, к примеру, Клара Цеткин рассталась с мужем из-за различного отношения к войне, она была против империалистической войны, а муж записался добровольцем в армию.

Андрей Петрович за Аришу боится, думает: хорошо, что Ариша при Алене. А на самом деле боязно-то за Алену – разве общественный темперамент приносит женщине счастье? Да еще при такой-то красоте!

Слабая-то Ариша на самом деле сильная, такая сила, наверное, была у святых, от житейской суеты отрешенных. Ариша ничего не решает, ни на чем не настаивает, просто живет, производит доброту, как пчела мед… Андрей Петрович ничего про девочек не понимает…

– Я устала, я очень устала… – повторила за Аришей Ольга Алексеевна, прижав руку к груди.

Это правда, она очень устала. Устала от двойной лжи. Никто не должен обсуждать удочерение, люди должны привыкнуть говорить о Нине как об их дочери. А девочки не должны знать, что Нина их сестра…

Может быть, Андрей Петрович прав, не нужно было городить всю эту сложную конструкцию? Но Андрей Петрович сам любит повторять: «Лучше перебдеть, чем недобдеть». Любая лишняя нить может привести к той давней истории.

Ольга Алексеевна обняла своих трех дочек. У нее три девочки, три… От Ариши исходит нежность, успокоение, от Алены как будто током бьет, от Нины… ничего.

– Нина, надеюсь, ты все понимаешь правильно, – все это ради тебя, твоего будущего. А люди… что ж, – спросят и отстанут.

…Это был, конечно, абсурд – убеждать людей, что в семье Смирновых родилась одиннадцатилетняя дочь. Но Ольга Алексеевна не так уж была не права: люди спросят, удивятся и отстанут, сестра так сестра, кому какое дело. И, конечно, прекрасна была уверенность Ольги Алексеевны в том, что, как она захочет, так и будет.

Дневник Тани

О моей миссии.

Я поступила в театральный кружок для пятых-шестых классов. Кружок ведет актриса Каморная. Она, наверное, жена (не может быть, что однофамилица, потому что фамилия редкая) моего любимого артиста Каморного. Он не только мой любимый артист, он… глупо влюбляться в артистов? Да.

На поступлении нужно было прочитать басню Крылова. Я прочитала «Слон и моська». Меня приняли! Ура!

Ура! Ура! УРА!

Вообще-то, принимали всех.


Будем ставить «Снежную королеву». Я мечтала о роли Герды, или Маленькой разбойницы, или принцессы. Но на распределении ролей мне досталась роль слуги. Хорошо, что не оленя и не вороны.

Я не расстраиваюсь. Хотя, конечно, сыграть Герду было бы здорово, это ведь не просто девочка, а олицетворение верности и преданности.

Но у меня в этом кружке совсем другие цели. У меня МИССИЯ.


Моя миссия – чтобы в мире исчезла национальная рознь.

Не все люди понимают слова «так нехорошо», или «так нельзя». Но все люди понимают искусство.

Я покажу, что все люди одинаковые, все страдают, влюбляются, смеются. Тогда все поймут, что нельзя презирать человека, нельзя говорить презрительно «жидовка», «татарчонок», «армяшка» и др. Потому что от таких слов до убийства людей и детей по их национальности один шаг, совсем недалеко. Все в мире должны это понять, и можно начать с нашей школы.


Я буду делать инсценировку «Дневник Анны Франк».

Я сама напишу и сама сыграю Анну.


Уже написала Вступление. Я буду сидеть за столом (стол в центре сцены, чуть вправо, на столе книги, тетради и плюшевый мишка). Вступление будет читать мой голос за сценой, записанный на магнитофон. Читать надо очень просто, без выражения.

Вступление.

Дорогие потомки! …Вообще-то у меня нет потомков, потому что меня убили. Меня убили за то, что я еврейка.

Я хотела смеяться, целоваться, учиться в университете, и хорошо бы, если бы у меня были дети, мальчик и девочка. У меня даже могли быть внуки, это смешно и невозможно представить – у меня внуки! Когда меня убили, мне было 15 лет.

Я изучала историю, я читала газеты и слышала много разговоров о политике. Я понимаю, зачем Гитлер придумал уничтожить евреев. Для объединения нации ему нужен был враг, а евреи беззащитные, у них нет своей страны, нет армии. Я могу понять, зачем он это придумал.

Но я не могу понять, как взрослый человек может сказать девочке – я тебя сожгу, потому что ты недостойна жить.

Я до сих пор не могу понять – ЗА ЧТО МЕНЯ УБИЛИ?


А может быть, не надо этого вступления, что она жертва войны, а как-нибудь построить по-другому, начиная с Анны-девчонки и постипенно приближаясь к страшному концу. Сыграть живую девочку, а не только жертву войны. Надо будет поговорить с Каморной.

Что Анна жертва, должно быть понятно лишь в самом конце. Тогда действительно будет очень впечатляюще.

И в начале радостный, смешливый тон, постепенно переходящий в удивленный и тоскливый.

Я должна показать обычную девчонку.

Положительные свойства Анны

Доброта

Веселость

Готовность дать списать, отдать сладости Не может гадко говорить о вопросах пола Серьезно относится к дружбе очень откровенная.

Отрицательные свойства Анны нетерпимость к матери не очень глубокие чувства не придает значения поцелую легкомысленность.

Ну, значит, главная черта в характере Анны легкомысленность.

Эта ее черта очень близка мне.

Анна хочет не обращать внимания на насмешки и придирки и поэтому закрывается в себе, и я тоже.

«А так как каждый артист должен создавать на сцене образ, а не просто показывать себя зрителю, то перевоплощение становится необходимым» Станиславский.

Это в большой степени ко мне относится, потому что у меня душевное сходство с Анной.

Но если я покажу себя, это будет никому не интересно. Мне надо показать не себя, а именно Анну, не заштриховывая те ее черты, которые мне не свойственны.

Станиславский подчеркивал, что «характерность – не внешняя сторона», но мне хочется все-таки на нее походить внешне, я ведь не артистка и, по-моему, тогда больше вживусь в образ. Можно сделать такую же прическу, как у нее на фотографии.

«Самой главной бедой в актерской игре является обозначение чувств вместо подлинного их наличия» Товстоногов.

Это особенно страшно для меня, ведь если я не увлеку зал, то надо мной просто будут смеяться.

Каморная все время твердит, что надо думать, о чем говоришь, а не увлекаться красотой голоса. А я хочу говорить красиво!

Хотя абсолютно верно. Я не должна быть «вдохновенным докладчиком своей роли» (Станиславский или еще кто-то, не помню).

Страшно – вдруг не получится?

«Ежели бессчастия бояться, то и счастья не будет»

Петр Первый.

* * *

Удалось ли Тане поставить на школьной сцене «Дневник Анны Франк»?.. Нет. «Дневник Анны Франк» был арестован Фаиной, и со школьной сцены не прозвучало: «Я до сих пор не могу понять – ЗА ЧТО МЕНЯ УБИЛИ?»

Таня стала задумываться, много писала, родители обеспокоились, спросили – о чем ты думаешь, что пишешь? Таня охотно показала им свою написанную до середины инсценировку, и отец запретил ей продолжать.


– Нет, – сказал Кутельман, сгибая пополам Танину тетрадку.

– Что, так плохо? Но я могу все переделать… – пробормотала Таня.

– Не надо переделывать.

– Что, ТАК плохо?.. – задохнулась Таня.

– М-м… нет. Я даже в некоторых местах растрогался… но…

Профессор Кутельман переглянулся с женой.

– Зачем подчеркивать все национальное? – сказала Фаина. – Мы прежде всего культурные люди, а наша культура русская. Разве Пастернак еврей? Он русский поэт. Он отказался войти в Антифашистский Еврейский комитет, сказал, что его отношение к фашизму не исчерпывается его еврейским происхождением… Пастернак прежде всего русский интеллигент.

Фаине хотелось считать себя русским интеллигентом, как Пастернаку, и «все национальное» казалось ей мелким, местечковым.

Профессор Кутельман объяснил дочери – еврейская тема слишком щекотливая. «Дневник Анны Франк» был издан, но – вот такая двойственность – можно было издать «Дневник», но нельзя ставить на школьной сцене, можно говорить об Освенциме, но нельзя об уничтожении евреев на Украине…

– Все, Таня, разговор окончен.

Таня повертела в руках потрепанную книжку.

– Но ее же убили… Я не хотела быть еврейкой, а теперь я хочу… Я ХОЧУ быть еврейкой, раз ее убили!

– Ты можешь быть еврейкой назло своей матери-антисемитке, – улыбнулся Кутельман, – но ты не должна выпячивать свое «хочу» в ущерб другим людям. Слово «еврей» не должно звучать со сцены. Тетя Фира – завуч, ваш классный руководитель, и она еврейка. Ты понимаешь? У нее могут быть неприятности. Ты хочешь, чтобы к ней начали придираться, вынудили уволиться?

Таня стояла красная, прижимая тетрадь к груди, – она не хотела неприятностей тете Фире!

Она была так напугана и обескуражена, что не удивилась, если бы отец велел ей закопать свою тетрадку во дворе под кустом. Или съесть.

Кроме ужаса перед возможными тети-Фириными неприятностями, кроме неловкости за неуместный интерес к «национальному», Тане было стыдно – она настолько плохо написала, что мама нисколько, ни одним словом ее не похвалила. У мамы на лице было то же выражение, с которым она говорила ей «ты, конечно, далеко не красавица», выражение снисходительного дружеского подбадривания. Что, неужели ТАК плохо?..

Этот разговор, обидный и не до конца понятный, вылился в разговор ДО КОНЦА ПОНЯТНЫЙ, – как всегда, об учебе.

– Человек должен выполнять свои прямые обязанности… Дай мне «Дневник Анны Франк» и не думай больше об этом… – сказала Фаина. – Твои обязанности – это учеба и музыкальная школа, а ты… Помнишь, что произошло в декабре? А ты ВСПОМНИ.

Обычно в музыкальной школе к Новому году устраивали концерт, на котором играли лучшие ученики, а в последний раз, два месяца назад, в конце декабря, для развлечения родителей решили провести концерт как конкурс. Танин учитель в музыкальной школе советовался с Фаиной, дать ли Тане сыграть концерт Баха, – этот концерт много выше ее возможностей. Фаина сказала – конечно, дать, пусть будет трудно, пусть учится работать. На конкурсе Таня заняла второе место. Учителя отметили, что она потеряла в музыкальности, играла невыразительно, так как была поглощена техническими трудностями, но технически – ритм, темп и чистота звучания – сыграла очень хорошо. Таня заняла второе место, и Фаина сказала ей – ты нас опозорила.

– Ты вспомни, – сказала Фаина.

– Она помнит, не начинай… – нахмурился Кутельман. Музыка как математика, в ней есть первые и все остальные. Таня не талантливая скрипачка, у нее хороший слух, но нет божьей искры. Но Фаина никак не может смириться с тем, что их дочь – это ОСТАЛЬНЫЕ.


Тане не удалось исполнить свою миссию – чтобы во всем мире исчезла национальная рознь.

Может показаться, что Таня слишком взрослая для своих одиннадцати лет, что таких взрослых одиннадцатилетних девочек не бывает. Но это ее подлинный дневник.

Может также показаться, что в одиннадцать лет она гораздо взрослей, чем в сорок. Но и так бывает – человек рано взрослеет и чрезвычайно серьезно относится к миру и уважительно к себе, а потом, с годами, становится все шаловливей и шаловливей. И уже не так серьезно относится к миру и не так уважительно к себе.

Дневник Тани, 2010 год

В новостях по всем каналам – Гриша.

Гриша отказался от миллиона долларов.

По всем каналам – Перельман получил миллион долларов за решение одной из семи задач тысячелетия, Перельман отказался от миллиона долларов, почему он отказался от миллиона долларов?

Когда Грише весной присудили премию за доказательство гипотезы Пуанкаре, в прессе была довольно сдержанная реакция, – ах, гипотеза Пуанкаре… а что такое гипотеза Пуанкаре… не объясняйте, это не интересно… Гипотеза Пуанкаре крайне далека от народа. Даже о теореме Ферма слышали больше людей.

А сейчас!

Деньги!

Потому что людей по-настоящему интересуют только ДЕНЬГИ!

Деньги, поэтому все чрезвычайно возбудились – хотят знать, как это – отказаться от МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ!

Гриша не дает интервью, и никто не знает почему. А я знаю.

Я сказала маме – я знаю, почему Перельман не дает интервью.

Мама тут же вспыхнула:

– Это звучит крайне самонадеянно, что ты можешь знать о ТАКОМ человеке?

Да?.. А сколько времени я провела, слоняясь по двору Дворца пионеров около огромных елей? У входа в корпус, в котором был маткружок? Или поджидая Леву в коридоре у аудитории? Пока они решали свои задачки? Гриша был вместе с Левой в маткружке. Если встретить женщину, которую знала девочкой, то это совершенно незнакомый человек, все эти детские бантики-секретики-косички не имеют к этой взрослой женщине никакого отношения. А мальчики не меняются, мальчики сразу навсегда. Тем более Гриша.


Лева ходил в маткружок два раза в неделю, два раза в неделю умножить на девять учебных месяцев умножить на два года – равно вечность. Так вы меня спрашиваете, откуда я знаю за Гришу?

Вот черт, какой прилипчивый этот одесский говор!

Я только что закончила писать серию, где действие происходит в Одессе. Не уверена, что в Одессе есть люди, говорящие с «одесским» акцентом. Не уверена, что в природе вообще есть такие люди! Но в сериале все должны говорить именно так – это требование редактора.

Потом я много раз видела Гришу в 239-й. Я вот только не помню, учились они с Левой в одном классе или в параллельных. Но на стенах 239-й школы на втором этаже они до сих пор висят рядом как победители всех олимпиад на свете. В этой школе галерея победителей олимпиад, как галерея героев войны 1812 года в Эрмитаже.

Для того чтобы поступить в маткружок, нужно было сдать экзамен. Родители в коридоре говорили, что конкурс в маткружок больше, чем в университет.

Фира с другими бледными от волнения родителями сидела в коридоре, а я пошла в аудиторию вместе с Левой – просто от любопытства. Кроме меня там были одни мальчики.

Это было так интригующе не похоже на школу! Каждому выдали листок с задачами, мальчики сидели за партами и решали задачи, а за столом перед ними сидел ТОЖЕ МАЛЬЧИК, на вид десятиклассник. Я потом узнала, что он студент университета. Наверное, у него было такое не учительское лицо, не скучающее и склочное, а смущенное и счастливое.

Всего было 10 задач. Первую задачу я помню: «Сколько детей должно быть на первом занятии в маткружке, чтобы по крайней мере трое из них не знали друг друга?»

Лева подошел к преподавателю первым, сдал свой листок. Я сдала листок вторая, сразу за Левой. Подошла к столу, сказала: «Извините, я, кажется, не туда попала… можно мне уйти?..»

Родители в коридоре бросились к Леве – ну, какие задачи?

Лева сказал – ерунда, легкие, и рассказал первую задачу: «Сколько детей должно быть на первом занятии в маткружке, чтобы по крайней мере трое из них не знали друг друга?»

– Сколько? – взволнованно закричали родители.

– Шестеро, – сказал Лева.

Когда мы пришли домой, папа сказал, что эта задача – частный случай теории Рамсея или теоремы Рамсея, точно не помню. Странно, что я вообще это ПОМНЮ… Наверное, потому что «теория Рамсея» звучит красиво и загадочно.

Лева два раза в неделю ходил в маткружок, а меня тетя Фира отдала в клуб биологов на орнитологию. Меня не интересовали птицы, и у меня была музыкальная школа, но мамины ссылки на музыкальную школу не помогли. Тетя Фира хотела, чтобы мы с Левой возвращались домой из Дворца вместе. Как будто Лева сам не мог выйти из Дворца, перейти Фонтанку по Аничкову мосту, повернуть на Рубинштейна!

В клубе биологов читали лекции про миграции птиц, про гнездование. Птицы вьют гнезда из соломинок, из травинок, из веточек, из пуха. Про повадки голубоногой олуши.

Лучше бы Лева просто сдавал меня в гардероб, и я бы хранилась там, как мешок с тапками, пока он решал задачи!

Я прогуливала, в хорошую погоду болталась на улице около огромных елей, а в дождь и мороз сидела в коридоре около Левиного класса.

В седьмом классе Лева уже сам ходил в маткружок, и я получила свободу от голубоногой олуши и красноклювых ткачиков, и – и – между прочим, детские обиды сохраняются на всю жизнь! Я до сих пор обижаюсь на тетю Фиру за голубоногую олушу.

…А комплексы?! Не исключено, что все мои комплексы из-за олуши.


Во время занятий маткружка родители сидели в коридоре. Они делились на инженеров и просто родителей. Инженеры обсуждали ход решения какой-нибудь особенно сложной домашней задачи, а просто родители подслушивали инженеров и пытались понять, правильно ли их ребенок решил эту задачу. И все нервно поглядывали на дверь аудитории – волновались, сколько их ребенок решит задач на сегодняшнем занятии.

Я тогда, конечно, не понимала, почему все родители относились к маткружку так трепетно, так гордились, что их дети прошли вступительный конкурс и дважды в неделю упоенно решают задачки. А они НАЧИНАЛИ. Тетя Фира объясняла: маткружок – это путь. Маткружок-олимпиады-239-я школа-университет. В кружке было много евреев, и для них это был вопрос жизни и смерти, еврейским детям без этой цепочки поступить в хорошие вузы было сложно, а в университет невозможно. Но русские тоже так относились.

Папа говорил, такого высокого уровня раннего математического обучения не найти во всем мире, в общем, наши семьи ценили этот кружок, как будто это Гарвард.

…А голубоногую олушу они совсем не ценили.

Психоаналитическая идея, что комплекс неполноценности развивается в детстве как следствие детских обид, не ерунда. Я росла на фоне гения. Обо мне в наших семьях говорили – при мне – болтушка, с утра до вечера смотрит телевизор, бесконечно пишет какую-то ерунду в тетрадке, обожает сплетни. Семейная оценка – так себе. Второе место на конкурсе пятых классов в районной музыкальной школе. Кстати, второе место на конкурсе пятых классов было моим единственным взлетом, в дальнейшем я больше никогда не поднималась ни на один пьедестал.

Мама называла меня «мой глупый кот». Я писала ей записки и подписывалась «твой глупый кот». Я признавала, что я – ГЛУПЫЙ КОТ.

От этого у меня развился комплекс неполноценности размером с пушистый хвост.

Но в жизни все связано, и неизвестно, из какого плохого вырастет хорошее. Я сценарист, потому что я глупый кот. Мне говорят «все не так», а когда я переделаю, говорят «нет, все-таки ТАК», и я еще раз переделаю. Мне не обидно, что меня сокращают, редактируют, правят, – ведь родители меня тоже все время редактировали.


Мальчики из маткружка не уходили после занятий, пока их не разгоняла уборщица. Я маячила в дверях, но Лева меня не видел – они стайкой окружали преподавателя, обсуждали свои задачи. Когда они, наконец, выходили из аудитории, каждый родитель бросался к своему ребенку и, не стесняясь, вскрикивал – ну что, сколько?! Как будто будущее их детей решается прямо сейчас. Как будто в маткружке Дворца пионеров выдают пропуск из унылых школ посреди хрущевских пятиэтажек в лучшие университеты мира.

Но это правда! Им выдали пропуск! Эти чокнутые на своих одаренных детях люди как будто знали, что когда-нибудь Советский Союз разрушится, хрущевки расступятся, и их детям откроется мир. Из тех, кто прошел путь маткружок-олимпиады-239-я школа… один профессор в Гейдельберге, другой профессор в Гарварде, третий профессор Петербургского университета.

Тетя Фира – она иногда приходила за нами – тоже бросалась и спрашивала – ну, сколько решил? Лева говорил – двенадцать.

– Двенадцать из скольки? – волнуясь и заранее гордясь, спрашивала тетя Фира.

Он всегда решал двенадцать из двенадцати, тринадцать из тринадцати и так далее.

Почти каждое занятие в маткружке Лева был первым. Они все время состязались, и на каждом занятии было ясно, кто на каком месте. Кто больше задач решил, тот и первый.

В конце занятия каждому давали листок с домашними задачами. Я очень хорошо помню эти листки с задачами – вокруг этих листков крутилась наша жизнь. За каждым воскресным обедом у тети Фиры Лева рассказывал, как он решил задачи. У нас был обед на тему «четность», обед на тему «графы», обед на тему «комбинаторная геометрия», мы вырезали за обедом ленту Мёбиуса из салфетки… У нас даже десерт был математический – на столе лежат 40 конфет, двое по очереди едят от одной до шести из них, выигрывает съевший последнюю…

Лева был в маткружке звездой, и это было принципиально не то, что быть отличником в школе. В классе только отличник увлечен учебой, а у остальных другие ценности. А в кружке все были такие странные, как будто нет ничего важнее, чем решить задачу. Быть первым в маткружке означало, что ты самый крутой среди крутых, – в своем, конечно, виде спорта. Это больше похоже на большой спорт или на секту. На математическую секту. Лева хотел играть в шахматы, но преподаватель сказал – тогда уходи из кружка. А если ты здесь, то только математика. Он воспитывал из них олимпиадных победителей.

А что, если бы Лева не был в кружке первым?

Если бы Лева был, страшно сказать, последним, решал бы две задачи из двенадцати?

Это мистика. Загадка, тайна, но так НЕ МОГЛО БЫТЬ! Тетя Фира хотела, чтобы он был математик, и Лева входил в ее картину мира как в пазл. Если бы тетя Фира хотела, чтобы он стал легкоатлетом, он стал бы легкоатлетом, если бы она решила, что Лева гениальный скрипач, он стал бы гениальным скрипачом. Хотя ему медведь на ухо наступил.

Вуди Аллен на этом построил карьеру – на обыгрывании особенных отношений еврейской мамочки с сыном. В серии, которую я только что написала, мама кричит сыну: «Слезай с дерева, быстро слезай с дерева! Я тебя предупреждаю – или ты упадешь и сломаешь себе шею, или ты слезешь и я дам тебе по попе!»

Преподаватель кружка сказал тете Фире:

– У мальчика блестящие способности. Кроме математических способностей у него хорошая речь, он всегда может объяснить, как решил задачу. Но он мне мешает.

– Плохо себя ведет? – задохнулась тетя Фира. – Я ему скажу…

– Ему должна быть важна сама задача, а ему важно блеснуть умом, везде быть первым… и вообще… – сказал преподаватель и посмотрел на Леву оценивающим взглядом, в котором читалось «и вообще он какой-то не такой…».

Не такой? А какие они были? Они были странные, как будто им не нужно ничего, кроме задачек, как будто они с другой планеты, с математической планеты. У Гриши, например, всегда шнурки были развязаны, но мальчики в маткружке не смеялись – они особые были дети. Не очень общительные. Конечно, не аутисты, но так, близко… Все, кроме Левы. Лева всегда был немного возбужден, хотел бегать, толкаться, обсуждать, дружить. И никакой «математической отстраненности».

Он и внешне был не похож на других мальчиков. Что-то в них было общее: домашние толстенькие, мягонькие мальчики, которые вырастут в домашних толстеньких мужчин. А Лева был высокий, красивый. И шнурки у него всегда были завязаны.


Почему я вдруг вспомнила все это?

Ах да, Гриша. Гриша был похож на всех остальных – такой довольно мягкий.

Однажды Гриша вышел из аудитории в туалет, а когда возвращался, я ему сказала – позови мне Леву. По телевизору должны были показывать «Вечный зов», и я маялась, смотрела на часы, но уйти домой без Левы не смела. Ослушаться тетю Фиру? Я же не сумасшедшая.

– Позови Леву. Скажи, что у меня живот болит, пусть выйдет. …Что вы сегодня так долго?

А Гриша в ответ стал мне рассказывать задачу, какая она и как он ее решает. Он воспринял мой вопрос буквально: что вы делаете? – решаем задачу, я вот так ее решаю… Я вертелась, корчила рожи, а он все говорил и говорил про множества. Наконец я насмешливо сказала: «Я ничего не понимаю в твоей задаче». А он начал рассказывать еще раз – множества, множества… Я демонстративно закрыла глаза, а Гриша все рассказывал, как он решает задачу. Ему было не важно, хочу ли я его слушать, ему было важно рассказать, что ОН хочет. Как будто смотрел не на меня, а в себя – а там задача. Я открыла глаза… а он уже ушел в аудиторию. Прервал внезапно разговор и свалил. Мальчишки все невежливые, но это было другое – я стала ему не интересна, как только он рассказал все, что хотел.

Странно, что в кружке Лева был номером один, впереди Гриши, который решил одну из семи задач тысячелетия. Не знаю, хотел ли он быть первым в кружке. Мама права – что я могу знать о таком человеке. Но мальчики не меняются – ему больше всего важна задача, а Леве важно быть первым.

А теперь Гриша не дает интервью. Почему? А на фига ему разговаривать с журналистами, если они не могут сказать ничего интересного для него?

По-моему, про деньги для него оскорбительно. Он сделал то, что никто не смог сделать, решил такую задачищу, он уже это сделал, так при чем здесь деньги? Его решение прекрасно, как хор ангелов, и вдруг из этого хора – не ангельскими голосами – а чего вы от миллиона-то отказались, вот мы так взяли бы! Вам что, не нужен миллион долларов?

Гриша и журналисты – в разных мирах. Может, их мир плох, а может, чудо как хорош, но он с их миром не хочет иметь ничего общего. Грише можно позавидовать – хорошо бы очертить границы своего мира, залезть с головой под одеяло и не давать интервью. Иногда.

А иногда давать.

Лева сказал – бедный Гриша.

Почему? Потому что УЖЕ доказал. Доказал, и все, миссия окончена, более сложной задачи не найти. Но есть еще остальные шесть задач тысячелетия, почему бы не попробовать? Лева посмотрел на меня как на дурочку.

Ну, откуда мне знать, что это нельзя? Это их математические штучки.

Если Гриша настоящий математик, то Лева, конечно, «какой-то не такой». Лева в этом смысле с нами – то есть как все. Ему хочется, чтобы ему сказали – ух, ты!.. У него много миллионов, и каждый из них ему нужен.

Лева расстраивается.

Что он не доказал гипотезу Пуанкаре.

Неужели все-таки расстраивается, что он не доказал?

И что у него нет такой великолепной внутренней свободы.


А все-таки.

В маткружке Лева был первый.

Гениальный сериал Мэтью Вайнера «Mad men»! Гениальная идея – рекламщики 50-х на Манхэттене! Гениально показана эпоха, а как только сериал начинает казаться немного слишком познавательным, вроде «Исторических хроник», включается драматическая линия. Из-за гениального фона я волновалась за героя так, как будто не знала, чем кончится.

Прекрасные диалоги.

Например.

Рекламщики придумывают рекламу дезодоранта. Бормочут – чего хотят женщины, чего хотят женщины?..

В этом месте я включила паузу и задумалась: я же сценарист, что бы я написала?

Чего хотят женщины?

Денег?

У нас дома была одна запретная тема, не считая, конечно, секса. Это деньги.

Нельзя было говорить, у кого из наших знакомых большая зарплата – или маленькая.

Нельзя было говорить, что кто-то что-то купил. Если я пыталась сказать, что Алене с Аришей что-то купили – джинсы, – папа говорил: «Люди с высоким индексом ориентации на материальные ценности менее счастливы».

Нельзя было даже сказать, что Резники не могут позволить себе поехать на Байкал, нужно было говорить «Фирка не хочет на Байкал».

Мама любила повторять: «деньги не имеют никакого значения», «деньги не важны», «деньги ничего не меняют в жизни»… Это, конечно, неправда. Деньги меняют людей, портят и др. Это фраза пошлая, – пошло повторять такую безоговорочную истину.


В серии, которую я только что написала, есть тетка, которая все время говорит: «Я никогда не считаю чужие деньги, НО…» – и дальше подробно, кто что купил.

Может быть, женщины хотят, чтобы у них не было меньше денег, чем у других?

Включила. Посмотрим, что они придумали.

Диалог рекламщиков:

– Чего хотят женщины?

– Всего. Особенно того, что есть у других.

Вот лучше и не скажешь. ЖЕНЩИНЫ ХОТЯТ ВСЕГО, И ОСОБЕННО ТОГО, ЧТО ЕСТЬ У ДРУГИХ.

* * *

Ленинградский математический кружок Дворца пионеров для одаренных детей был одним из самых сильных маткружков в Советском Союзе, готовил участников городских, всесоюзных и международных математических олимпиад.

Из книги «История математического образования в СССР»:


Задача 1

В классе у всех учеников разное число волос. При этом учеников в классе больше, чем число волос у любого, и нет ученика, у которого ровно 100 волос. Каково наибольшее количество учеников в этом классе?


Задача 2

Сумма 123 чисел равна 3813. Доказать, что из этих чисел можно выбрать 100 с суммой не меньше 3100.


Объяснение задач. Обе задачи решаются с помощью принципа Дирихле. Формулировка принципа Дирихле очень проста: «В n клеток нельзя посадить больше n кроликов, если в клетке помещается только один кролик». Принцип Дирихле имеет обобщения, например:

– если kn + 1 предметов разбиты на к групп, то в одной из групп не меньше n+1 предметов,

– если сумма n чисел больше nk и m меньше n, то можно выбрать m из этих n чисел с суммой больше mk.


Из сборника «Математический кружок» Дворца пионеров, первый год обучения (пятый класс).

ЭТО – для пятого класса?! Как бы ни убеждал нас сборник задач маткружка, что вся эта история с кроликами в клетках ОЧЕНЬ ПРОСТА, при мысли о kn + 1 кроликов, шныряющих между k клетками, хочется помотать головой, робко улыбнуться, развести руками, – о нет, я не могу, не могу… И разве может нормальный человек выбрать 100 чисел из 123 с суммой не меньше 3100?

Фира не могла. Она, учительница математики, не могла решить задачи для маткружка! Но здесь недостаточно было знаний, здесь включалось волшебство. И мысль, что Лева, ее малыш, ее Неземной, – может, вызывала в ней сладкий трепет, такой, что возникает при остром физическом удовольствии или при встрече с необыкновенной, пронзительной красотой. Фиру завораживало даже название тонкой серой книжечки, шрифт, запах, слова в предисловии – «для одаренных детей».


Последующая жизнь Резников – это уже непосредственно Левина биография, потому что это была история борьбы Фиры за Леву… или с Левой.

За десять лет жизнь обеих семей, Резников и Кутельманов, окончательно определилась, затвердела, перешла из состояния радостных надежд в состояние «дальше уже всегда будет так», и положение двух семей было неравное.

Эмка был уже не молодой Кутельман, подающий надежды сын знаменитого профессора Кутельмана, он уже сам был профессор Эммануил Давидович Кутельман. Казалось, последние годы обе семьи только и отмечали его достижения: Эмка блестяще защитил докторскую, Эмка стал заведующим кафедрой, у Эмки вышел учебник, Эмка получил премию, Эмка купил машину, Эмка, Эмка, Эмка…

А Илья все еще не кандидат и, скорей всего, уже никогда не будет. «Никогда» – слово, которое Фира не любила.

Фира больше о диссертации Ильи не говорила, даже с Кутельманами, – тем более с Кутельманами. Напрасно она тогда настояла, чтобы Эмка взял Илюшку в аспирантуру, ничего хорошего из этого не вышло!

Ничего хорошего из этого не вышло – не вышло диссертации, зато вышло много неловкостей.

Кутельман до сих пор вздрагивал при мысли, в скольких кабинетах он унижался, чтобы взять Илью к себе в аспирантуру.

Блестящий план Фиры и Фаины состоял в следующем: «целевая аспирантура». Котлотурбинный НИИ направляет Илью в аспирантуру в университет, на матмех, где его принимает в объятия Кутельман. За место в целевой аспирантуре не ведется такая яростная борьба, как за очную аспирантуру, за целевую аспирантуру Ильи платит его институт, университету это ничего не стоит, – и никаких проблем не возникнет. Но в университете дело пошло совсем не так легко, как казалось Фире, – «Эммочка как-нибудь все устроит». У начальства возник вопрос – почему доктор физико-математических наук Кутельман хочет взять к себе в аспирантуру никому не известного инженера без единой научной публикации? Кутельман сочинил что-то откровенно немыслимое – практическую пригодность разрабатываемого им математического аппарата необходимо проверить именно на результатах исследования, которое проводится в Котлотурбинном НИИ. Начальство вполне резонно попросило уточнить – почему именно Резник? Кутельман придумал резоны. Ему нужен именно Резник. Затем обнаружились новые препоны: Резник – еврей, зачем еврей, если можно взять русского? К тому же Кутельман сам еврей – и протежирует еврею, это уже выходит за все допустимые рамки.

Кутельман ходил по инстанциям, настаивал, неловко подсовывал бумаги, краснел, смущался, чертыхался, нервно перебирал руками, кусал губы… дошел до проректора, пообещал взять еще двух аспирантов, племянника проректора и его жену, – разрешили!.. Тема будущей диссертации Ильи звучала приблизительно так: «Методы решения осесимметричных и других пространственных задач теории упругости при помощи аппарата аналитических и обобщенных аналитических функций на примере…» В Котлотурбинном НИИ, в котором работал Илья, поначалу действительно никаких проблем не возникло, университет и имя Кутельмана было престижно, но потом что-то в умах начальства произошло и – не хотели оформлять Резника в целевую аспирантуру, не хотели, и все!.. Илья развел руками – не судьба, и Кутельману пришлось опять идти к начальству, теперь уже начальству Ильи. Застенчивому Эмке, который прежде никогда ничего не просил – да ему и нечего было просить, – пришлось унижаться дважды, перед своим начальством и перед чужим, доказывать, уговаривать, давить своим научным авторитетом, что было ему еще противней, чем просить… Но – он же обещал Фире.

Фира была счастлива. Всем, и Резникам, и Кутельманам, было понятно: «методы решения» – это дело Кутельмана, а «на примере…» – дело Ильи. Теоретическую часть диссертации и расчеты Кутельман ему подарил, Илье нужно будет всего лишь сделать практическую часть.

За следующий год, первый год аспирантуры, под фамилией Резник вышло сразу несколько статей в престижных изданиях – Кутельман просто вписал Илью в соавторы.

Стесняясь, Кутельман принес журналы Резникам, постарался незаметно, чтобы Фира не видела, отдать Илье. Фира ведь понимает, что Илья не имеет никакого отношения к этим статьям, что это всего лишь формальность, – для защиты нужны публикации.

Подержав в руках «Вестник АН СССР» со статьей за подписью двух авторов – Э. Д. Кутельман, И. Б. Резник, Фира расцеловала обоих, Илью и его научного руководителя. Кутельману показалось, что этот поцелуй отличался от ее обычного поцелуя, которым она встречала его на пороге своего дома по воскресеньям, и это действительно было так, – Фирино лицо было мокрым. Она плакала. Никто никогда не видел, как она плачет, все думали, она только смеется. Один экземпляр журнала «Вестник АН СССР» Фира поставила на сервант. А второй носила в сумке, когда открывала сумку в магазине или в школе – радовалась.

В этом же году заболела Мария Моисеевна. Болезнь была тяжелая для близких, синдром Альцгеймера. Сначала Фира не могла понять, поверить, – неужели мама и правда не помнит, кормила она Леву или нет, неужели вышла во двор и забыла свой адрес – она не шутит?.. Фира недоумевала, даже обижалась иногда, они с Ильей не слышали такого – синдром Альцгеймера, или, как они вскоре привыкли говорить, Альцгеймер, по-домашнему. Когда маму уже нельзя было оставлять одну, Фира просила присмотреть соседей, кому-то платила, бегала на переменах домой, а в выходные Фаина отпускала их с Ильей в кино. Илья шутил: «Нам пора домой, нас ждет Альцгеймер».

Илья не любил болезней – болезней никто не любит, но Илья при каждой Фириной просьбе побыть дома с мамой как-то непонимающе смотрел, словно каждый раз вновь замечал – ой, болезнь, и заново изумлялся, что все это, ослабевшая беспамятная Мария Моисеевна, этот чертов Альцгеймер – часть ЕГО жизни. Фира, во всем остальном такая требовательная, от маминой болезни постаралась его оградить. Как учитель Фира понимала – от каждого по способностям, Илью не заставишь и с мамой помогать, и диссертацией заниматься. Пусть спокойно занимается диссертацией. Илья приходил с работы, устало сообщал: «Сегодня опять датчики напряжений полетели», и Фира понимающе кивала – а-а, датчики… Она знала – при расчете нагрузки котла нужно измерить напряжение, это и есть эксперимент. Илья читал научную литературу, делал пометки в блокноте, и Фира счастливо порхала по комнате с преисполненным важности лицом, – и Леве говорила: «Тише, папа пишет диссертацию».

В том же году была готова теоретическая часть.

– Фирка, все. Илья уже практически кандидат. Я как научный руководитель свою часть сделал. Остались расчеты – я сделаю расчеты за пару месяцев, и можно оформлять диссертацию, – сказал Кутельман.

– Правда? – переспросила Фира, не веря своему счастью.

– Конечно, правда.

Кутельман солгал. Он не «сделал свою часть как научный руководитель», он полностью написал Илье диссертацию. Сделал для него, как говорили в научных кругах, «рыбу» – черновик. Пожалуй, в данном случае даже не совсем рыбу, рыба – это все-таки набросок, основа, а это был готовый текст, в который, как в упражнении из учебника по русскому языку, Илье нужно вставить подходящие слова. Подходящие слова – результаты расчетов эксперимента. Но Фире об этом знать не нужно – Фира гордый человек, подаренная диссертация ей ни к чему. Она хочет, чтобы Илья был умный, талантливый, успешный, целеустремленный, вот он и подарит ей такого Илью.

Эксперимент Илья должен вот-вот закончить.

* * *

– Я беременна, – сказала Фира.

– Но как же?.. – нерешительно спросила Фаина, стараясь поймать в Фириных глазах сигнал, что ей делать – поздравлять, сочувствовать?

– У меня уже есть направление на аборт, в следующий вторник в больнице, двадцать пятого октября.

Нет, не поздравлять. Но Фира дала понять, что и сочувствовать не нужно.

– Я возьму отгул. Заберу тебя из больницы и побуду с тобой, – предложила Фаина. – Но все-таки как же это?.. У тебя ведь есть шарики!

Подруги предохранялись одинаково – таблетками аптечного изготовления в форме шариков. Масляный шарик размером с большой леденец нужно было засунуть в себя за десять минут до полового акта. Трудность заключалась в том, что необходимо было отмерить точное время – именно десять минут, не больше и не меньше, в противном случае изготовители не отвечали за результат. Был и еще один неприятный момент – шарик, очутившись внутри, немедленно начинал бурно пениться, пена, как вулканическая лава, выбрасывалась на мужа, и – как завершающий любовный аккорд – приходилось отстирывать от простыни жирные масляные пятна. Но все остальное – презервативы или диафрагмы – было еще хуже. А от гормональных таблеток, как считали обе, у женщин растут усы.

– Шарики? Они закончились, – рассеянно объяснила Фира.

– Закончились, уже? Мы же с тобой вместе покупали, – удивилась Фаина.

– Ну… уже закончились, – улыбнулась Фира и прошептала: – И, кроме того, Илюшка ненавидит шарики. Говорит, что у этой пены жуткий вкус.

– При чем тут вкус?.. Он что, ест шарики? – небрежно пошутила Фаина и вдруг покраснела, догадавшись и не веря своей догадке. – Что?.. Ты хочешь сказать, что он… что вы… что у вас… он что, тебя – туда?! Но это же… негигиенично! – Фаина смущенно оглянулась по сторонам, как будто кто-нибудь мог услышать, о чем они шепчутся. – Это же неприлично, неприлично это делать и говорить об этом неприлично… Зачем ты мне об этом говоришь?!

Фира улыбнулась, – ну прости, прости…

– Но, Фаинка, нам скоро сорок, можем мы с тобой за сорок лет один раз поговорить об ЭТОМ?

Им было «скоро тридцать пять», но, крутясь в колесе «семья-работа-дом-семья-работа», они так давно были взрослыми и чуть усталыми женщинами, что «скоро сорок» не было кокетливым преувеличением. Но они что же, ни разу не говорили о сексе?

Ну, конечно, говорили, много раз в детстве про «откуда берутся дети» и один раз после Фириной свадьбы. Фира наутро заглянула к Фаине в соседнюю комнату и сказала: «Ты не представляешь, какая я счастливая…» Фаина отвела глаза и смущенно спросила: «Будете одни завтракать или все вместе… со мной?» Фира отвела глаза и смущенно ответила: «Мы пока не будем завтракать…»

– У нас с Илюшкой как будто снова медовый месяц, – сказала Фира, – я как будто заново его увидела и опять влюбилась. Я ведь уже думала, что он никогда ничего не добьется, а он… Он СМОГ. …У нас все, как раньше. Нет, даже лучше, намного лучше! …Это странно, да?

– Нет, я понимаю. Любовь – это не только влечение, это прежде всего уважение, – кивнула Фаина.

Кутельман не сказал и Фаине, что фактически написал Илье диссертацию. Она бы не рассердилась, не вскрикнула возмущенно «зачем ты тратишь свое время?!», это вызвало бы лишь ее благодарность. Он не сказал ей из-за той же неловкости – ему не нужна благодарность, ему не нужна ничья благодарность, он просто хочет видеть, как Фира счастлива, как она по-новому красива и опять влюблена.

– Знаешь, я думала… может быть?.. Только представь – еще один Неземной… а может быть, девочка… – Фира улыбнулась какой-то не своей улыбкой, робко. – …Но Илюшка молчит, значит, я сама должна решить. А что тут решать – сейчас никак нельзя ребенка. У нас скоро защита.

Кажется странной несопоставимость – на одной чаше весов ребенок, РЕБЕНОК, а на другой кандидатская степень. Даже не научный результат, не научный итог всей жизни, не важное для человечества исследование, а всего лишь защита кандидатской диссертации в намеченный срок. Как математик, даже как школьный учитель математики, Фира знала – недопустимо сравнение разноименных величин, нельзя производить операции с разноименными величинами, например, складывать кроликов и галоши. Но, когда речь о себе, о чем-то очень для себя важном, никто точно не знает, что именно нельзя сравнивать, ЧТО кролики, а ЧТО галоши. И хотя общий закон – чем больше жертвы, тем мизерней результат, известен каждому, не раздумываешь, не велики ли жертвы, просто мечтаешь о результате, просто хочешь…

…Через год Илья не защитился. Фира немного сердилась на Кутельмана – он же научный руководитель, и у него аспирант не может защититься!

Фира пыталась говорить с Кутельманом, спрашивала требовательно: «Эмка, ну как? Эмка, ну что там у него?»

Постепенно, не сразу, что-то неуловимо изменилось. Спрашивать стало неприятно – они друзья, и Эмка нисколько не гордится, но все же сама ситуация – он профессор, а Илья незащитившийся аспирант, двоечник, – вынуждала ее говорить с другом как с начальником.

– Но, Фирка, я не могу произвести расчеты того, чего нет! Я же не могу сам сделать эксперимент… – виновато объяснял Кутельман и еще что-то дополнительно бормотал – «я подумаю», или «я посмотрю», или просто «я вот… сделал все, что мог… да». Фира наконец поняла – думать ему было не о чем, смотреть не на что, он сделал все, что мог, – да. А Илья не сделал ни-че-го.

С Фирой произошло то же, что с бегущим к автобусу человеком, которому подставили подножку, – а автобус последний. Она споткнулась, полетела на землю, разбила нос, поднялась и, утирая кровь, побежала дальше. Возникал естественный вопрос: что же Илья читал вечерами, неужели у него, как у двоечника, в научную книгу был вложен детектив? А где он задерживался, когда, приходя вечером домой, уставшим голосом говорил «нужно было кое-что с установкой»… Неужели он врал ей, как двоечник учительнице: потерял тетрадку, сломался будильник, учил, но забыл… Нет, не может быть!

Илюшка старается, просто у него трудности с экспериментом, о которых он стесняется сказать… Фире по-учительски казалось, что как раз сейчас ему нужно подбадривание, и в доме опять зазвучало ежевечернее «занимайся диссертацией!».

Прежде Илья в ответ на Фирино «диссертация!» придумывал отговорки – «пошли гулять» или смеялся и тянул ее на диван. Ну, а теперь, когда стали старше, и отговорки Ильи стали другие, постарше: «сегодня футбол по телевизору», «я устал». Или «я устал» с угрожающим подтекстом – «отстань, а то поссоримся».


Прошел еще год, но Илья не приблизился к защите, и еще через год ничего не сдвинулось с мертвой точки. Ну, и на этом все. Фирина мечта о кандидатском дипломе постепенно съежилась и пожухла, и в семье Резников появилось кое-что стыдное, что даже самым близким друзьям не хотелось показывать, – именно самым близким друзьям не хотелось показывать – Фирино горькое разочарование, Фирино жесткое лицо.

Она уже не срывалась, не кричала: «В твоем возрасте уже все приличные люди защищают докторскую! Другие уже давно… а ты!..» или «Посмотри на Эмку!». Но лучше бы кричала, чем молчала, молча смотрела на лежащего на диване Илью с некоторым даже любопытством – и не стыдно ему лежать на диване НЕ КАНДИДАТОМ НАУК? Лежит, смотрит футбол, вдруг вскакивает и несется куда-то по звонку приятеля, иногда запаздывает с работы, дает невнятные объяснения. Фира молчала, не хотела тратить силы впустую ради того, что нельзя изменить.

Она даже не могла придумать ему какие-то оправдания, которые позволили бы ей примириться с этой картинкой перед глазами – Илья, диван… Можно было бы сказать, что Илье не дают защититься, потому что он еврей, – но Эмка тоже еврей. Можно было бы сказать, что Эмке, профессорскому сыну, научная карьера дана по наследству, – но Эмка ярко талантлив и целеустремлен. Фире оставалось только признать – Илья не талантлив, не целеустремлен, не… не… не…

Можно было бы попробовать сказать себе «ну и что, каждому свое». Но что у Илюши СВОЕ? Друзья, карты, убеги – внезапные исчезновения вечерами к дружкам, все эти атрибуты мужской независимости, мужественности… как бы мужественности?

И было еще кое-что, о чем она никогда не говорила даже с Фаиной, ведь у самых близких всегда есть кое-что, о чем не говорят.

За последние годы Илья не то чтобы был пойман, уличен и наказан, но… вызывал сомнения. Сомнения, не бесспорные улики, которые не оставляют выбора понять или не понять, не странный след на рубашке, – что же Илья, мальчик, прийти домой со следами поцелуев на рубашке? Не запах чужих духов, не женский голос по телефону. И даже не охлаждение в постели, а что-то неуловимое – то вдруг подчеркнутая ласковость, а временами отсутствующее выражение глаз… Фира в плохие минуты думала – чем сомнения, уж лучше бы бесспорные улики. А в самые плохие минуты думала: «а может быть, я его больше не люблю…» – и тут же за этим следовала самолюбивая мысль «никогда никому ни за что не скажу». «Никому», конечно, означало Фаине.

Но бывают минуты хуже самых плохих – она Илью не спрашивала, он вдруг сам сказал: «Духами пахнет? А это ко мне в автобусе прислонилась толстая противная тетка…», и это было непонятно до тошноты, к тому же она так вдруг остро ощутила их близость с Фаиной… и сказала.

– А может быть, я его больше не люблю…

Реакция Фаины была неожиданной. Она не испугалась, не удивилась, не стала уверять, что у Фиры с Ильей такая любовь, что… в общем, вечная любовь.

– Я молчу, ничего ему не говорю, а сама думаю – может быть, я его больше не люблю?

– Да, я тебя понимаю. Я бы и сама на твоем месте… Любовь должна подкрепляться – общими целями, пониманием главного жизненного направления, успехами, наконец, – подтвердила Фаина.

Вроде бы Фаина согласилась, как всегда соглашалась, с годами любви становится меньше, разочарований больше – бесспорно, но… Фире можно говорить о своем разочаровании в Илье, а Фаине нет! Фира ведь раздумчиво сказала, с загадочным лицом, вроде бы она сама не знает, сомневается, прислушивается к себе, как к механизму, – любит или нет?.. Фаине бы сказать – «зато Илья…» или «зато у вас с Ильей…», а это «я тебя понимаю» прозвучало обидно, как будто она поставила на Илье штамп – «неудачник».

– У всех что-то происходит в нашем возрасте, – туманно заметила Фаина. – Вот у меня, например, тоже… Это совсем другое, Эмку, слава богу, есть за что уважать… но, знаешь…

Ой… ой. Неужели она это услышала, неужели Фаина это сказала? Эмку есть за что уважать, а Илью, значит, не за что?!

– Что случилось? – спросила Фира.

Фаина отвела глаза:

– Ничего.

«Ничего» было прекращение отношений с Эммой.

Фаина даже мысленно сексуальные отношения никак не называла, просто ЭТО. ЭТО никогда не занимало большого места в их жизни, прекратилось не в один день, и что ЭТОГО больше нет, выяснилось, можно сказать, случайно.

Несколько дней назад Фаина почувствовала боль внизу живота и пошла к районному гинекологу. Она отвечала на стандартные вопросы – последние месячные, беременности, роды и аборты, привычно раздражилась на вопрос «когда последний раз был половой контакт» – какая неинтеллигентная формулировка, фу, – и вдруг споткнулась, не смогла ответить. Месяц назад, два, три месяца?.. Давно.

Поговорить об ЭТОМ с мужем даже намеками было немыслимо. «Почему ты со мной не… ну, ты понимаешь…» – могла бы спросить Фаина. Но она сама могла бы ответить на этот вопрос. Почему-почему – потому. Фира молчала с Ильей об одном, она молчала с Эммой о другом.

– Я хочу знать, говори, – велела Фира.

«Ты хочешь знать, а я не хочу говорить», – подумала Фаина впервые в жизни.

Рассказать означало признаться в совершенно новых мыслях.

Последнее время Фаина напряженно думала, – мне сорок лет. До сорока было еще далеко, но так звучало значительней – «мне сорок лет». И что же, это уже ВСЕ? Вся любовь, которая была ей предназначена, вся женская радость, все исчерпано? От мысли о незначительности, малости своей женской жизни, и что даже при такой малости – уже ВСЕ, хотелось… Она сама не знала, чего ей хотелось – заплакать, забыть… Но уж точно не обсуждать свою ущербность с Фирой, всегда такой по-женски счастливой.

– Мне нечего рассказать… – улыбнулась Фаина, – у нас все нормально.

– Ах, вот ты как! Про меня спрашиваешь, а про себя скрываешь! – по-детски сказала Фира. Фаина испуганно моргнула, но поджала губы – и не сказала.

С этого разговора началось – не охлаждение, но умалчивание. Прежняя откровенность, когда с горящими глазами, захлебываясь, торопясь, – «представляешь, а у меня…» – ушла.

Кто виноват, кто первый начал? Фаина первая начала. Но Фира тоже первая начала! Фаина привыкла ощущать себя Фириным хозяйством, привыкла подчиняться, но ей все больше приходилось подчиняться, чтобы сохранить дружбу. Фира стала еще более властной, нетерпимой, обидчивой… Но кто говорит, что несбывшиеся надежды улучшают характер?

– Ты решила насчет отпуска? – заторопилась Фаина. – Помнишь, мы говорили, как было бы прекрасно поехать на Байкал.

Решить – для обеих семей – должна была Фира.

– Да, я решила. Я не хочу на Байкал. Мне Байкал как-то не очень. А вы езжайте, – сказала Фира.

Это было как пощечина – наказание мгновенное и очень жестокое, ведь всегда ездили вместе. Отпуск, самую прекрасную часть жизни, полную впечатлений, планировали задолго, потом целый год пересказывали смешные происшествия, повторяли шутки, и воспоминать было прекрасно, едва ли хуже, чем проживать…

Но это было не одно только наказание. Интеллигентные люди всегда могут найти способ не поставить друг друга в неловкое положение, не заговорить о деньгах, и Фира нашла: прикинув в уме, сколько стоит втроем с Левой долететь до Иркутска, небрежно сказала: «Вы езжайте, а мне Байкал как-то не очень…»

Материальное положение двух семей, конечно, сильно разнилось. Разница в зарплате профессора, заведующего кафедрой, и инженера была огромная. Оклад Кутельмана, заведующего кафедрой, пятьсот рублей, за руководство аспирантами, за статьи, за оппонирование диссертаций… получалось чуть больше восьмисот рублей, а у Ильи – сто тридцать. Много зарабатывала и Фаина, ее зарплата кандидата наук в почтовом ящике – 320 рублей плюс премии, в месяц получалось около четырехсот рублей. А у Фиры – 120 рублей плюс по десятке за тетради и за классное руководство.

Как назвать две семьи с разницей в доходах в пять раз – богатые и бедные? Или – обеспеченные и обычные? Или – одни могут поехать на Байкал, а другие нет?

О деньгах никогда не говорили. О деньгах говорить неприлично – это раз.

Интеллигентные люди о деньгах не только не говорят, но и не думают – это два. Ну и, наконец, когда материальное положение так сильно различается, нельзя предлагать ничего, что друзьям не по средствам, чтобы, не дай бог, не подчеркнуть разницу в возможностях, не создать случайно неловкость. Вот только с Байкалом вышла осечка – Эмма так хотел увидеть Байкал, так возбужденно говорил «представляете, огромная прозрачная вода!», что не догадался стоимость одного билета до Иркутска умножить на три.

Конечно, эти честные правила работали только относительно. Можно не говорить о деньгах, но как не говорить о том, что покупается за деньги? Не показать, что купила, – а Фаина покупки делала бессмысленно, в один месяц, например, купила финское пальто с норковым воротником и каракулевую шубу. Фира не спрашивала, сколько стоило пальто, сколько стоила шуба.

Но и Фаина не спрашивала, как Фира ухитряется откладывать деньги на кооператив и почему при их скромных доходах Илья всегда был одет лучше других, – у Ильи первого было все самое модное: и джинсы, и кроссовки, и даже кожаный пиджак. Кое-что Фаина и так знала: Фирка три года откладывала деньги на пальто с норочкой, а вместо пальто купила Илье кожаный пиджак, знала, что Фира яростно экономила – на своей одежде, на своем питании. И, конечно, на своем свободном времени: если продавались куры потрошеные и непотрошеные, Фира покупала непотрошеную.

Прежде они умудрялись сохранять равновесие. Фаина не хвасталась, не гордилась, не проявляла самодовольства, и Фиру разница в материальном положении не трогала. Прежде не трогала, когда все казалось впереди. Но с недавних пор, когда она поняла, что впереди все то же, что ВСЕ ВСЕГДА БУДЕТ ТАК, многое – многое, все – стало раздражать. Ну, зачем, спрашивается, Фаине и пальто, и шуба, и зачем ей две пары зимних сапог, финские и югославские?! Фира никогда об этом с Ильей не говорила и даже перед собой своего ворчливого коммунального недоброжелательства стыдилась, но… она тоже хочет шубу! Мария Моисеевна говорила: «Если Фира хочет, так она хочет», – ее яркая красивая дочка хочет не одного, так другого, и всего страстно. Раньше она хотела, чтобы Илья стал кандидатом, а раз уж он не кандидат, хочет теперь каракулевую шубу. И финские сапоги. Хочет, хочет! У нее уходит молодость, уходит жизнь!

Фира хочет сразу все: чтобы Фаина ее пожалела за разочарование в Илье и чтобы сказала «твой Илья лучше моего Эммы, у тебя все лучше», и еще она ХОЧЕТ обижаться.

Она теперь часто обижалась на Фаину – на какую-то ерунду, не так сказанное слово. А может быть, слишком много они были Кутельманам должны. Комната, диссертация, деньги… это слишком много, перебор, как говорил Илья, играя в преферанс. Когда вынужденно берешь взяток больше, чем заказываешь, это перебор. В преферансе перебор хуже, чем недобор, а в жизни?..

Жилищный вопрос семьи Резников так и не решился. Вернее, жилищный вопрос Резников решился навсегда. Они будут жить в Толстовском доме в коммуналке из девяти комнат всю жизнь.

Прошлым летом, за полгода до разговора о поездке на Байкал, умерла Мария Моисеевна. Почему-то Фира особенно сильно плакала, перебирая мамину обувь. Туфли летние, ботинки, полуботинки, боты, маленькие, как мальчиковые, жалкие, стоптанные. Выбросить невозможно, она помнила, как торжественно покупалась каждая пара, отдать знакомым стыдно, да и кому нужна старая немодная обувь? Фира вынесла на задний двор, аккуратно поставила в ряд – туфли летние, ботинки, полуботинки, боты. Уходила оглядываясь, плакала. Через час пришла – обуви маминой нет, кто-то забрал, и опять очень сильно плакала.

Мария Моисеевна умерла, и оказалось, что кроме горя есть еще кое-что… Оказалось, что две комнаты Резников, 42 метра и 7 метров, та, что когда-то отдала ей Фаина, 49 квадратных метров на троих – слишком много, и по правилам они не могут купить кооперативную квартиру.

Получилось, что напрасно Фира все эти годы копила на первый взнос – у Резников были лишние 7 метров, и даже за их собственные деньги им не положено было отдельной квартиры, они были обречены на коммуналку. А если бы Илья стал кандидатом наук, ему были бы положены дополнительно как раз эти «лишние» 7 метров. Фира ничего Илье об этой дополнительной издевательской иронии судьбы не сказала – он так сильно переживал, как будто умерла не ее мама, а его.

Деньги, которые Фира копила на кооператив, потратили на ремонт. Илья пытался от ремонта увильнуть – «не сегодня, не после работы, в выходные, завтра», Фира не кричала, не заставляла, но таким необычно тихим голосом сказала «Леве нужна своя комната», что Илья понял – «завтра» не пройдет.

В оклеенную светлыми обоями семиметровую комнатку втиснули тахту и письменный стол, комнатка была выгороженная, неправильной формы, поэтому до стола Лева мог добраться только с кровати – войти в комнату, упасть на кровать и потом проползти, просочиться за стол. Но теперь у него была своя комната, а из большой комнаты Резники выгородили прихожую – получилась как будто своя двухкомнатная квартирка в коммуналке.

На оставшиеся от мечты о квартире деньги они купили «Москвич», правда, половину денег пришлось одолжить у Кутельманов. Фира боялась долгов, Фире попросить в долг – против всех ее правил. Но все-таки приняла решение, Илье нужна машина. Илья, в последние годы какой-то потускневший, а теперь, с машиной, он так счастлив, как будто машина – это подтверждение его мужской состоятельности. Говорит «сегодня я приду поздно, мне нужно в гараж» таким небрежно-усталым и непререкаемым тоном, как будто это самое важное мужское семейное дело.

Показывая ремонт Кутельманам, Илья сказал:

– У нас, как у всех советских людей, стопроцентная уверенность в будущем. Теперь уже совершенно ясно, что мы закончим свою жизнь в коммуналке.

Это прозвучало не мрачно, а весело, и ни тени обиды не было в его голосе – не на государство же обижаться.

– Наша «новая квартира» – блеск и нищета куртизанок. Но Фирка довольна, теперь она не хуже людей… – продолжал Илья.

Кутельман неопределенно улыбнулся. Илья называет эту перегороженную комнату, в которой им придется жить всегда, «блеск и нищета куртизанок», прозрачно намекая на мизерность достижения. Но ведь это ЕГО достижения. Он этой своей иронией отгородился от всего неприятного – от незащищенной диссертации, от необходимости достигать. Какое все же завидно легкое отношение к жизни, к семье, к своим обязанностям, к самому себе, наконец! …А бедная Фирка бьется за то, чтобы они были «не хуже людей», все так же ярко красится и ярко одевается, все так же любит Илью… Это ведь она их общий мотор, она прибегает с горящими глазами: «Открылась выставка, мы идем!.. Вышла потрясающая повесть, мне принесли журнал!.. В БДТ новый спектакль, кричите ура, мне достали билеты!»

Илье легко иронизировать – «теперь она не хуже людей»… А ведь это из-за него у Фиры, такой веселой, такой живой, что-то новое появилось в глазах, нет, не печаль, а так… кое-какие несбывшиеся надежды. …Как можно изменять женщине, в которой столько жизни?..

В отличие от Фиры, у профессора Кутельмана сомнений в неверности Ильи не было. Они с Ильей никогда не встречались без жен и откровенных разговоров не вели, но счастливые подмигивания Ильи, значительные улыбки и взгляды намекали на то, что в его жизни случаются некие радости, недоступные профессору Кутельману.

– Ну как вам ремонтик? – спросила Фира.

Фаина незаметно наступила Эмке на ногу – быстро хвали! Но Кутельман уже и сам мысленно наступил себе на ногу.

– Фирка, получилось потрясающе! – торопливо сказал он.

– Фирка, мы сейчас за тебя выпьем как за лучшую жену на свете, – сказал Илья.

Фира улыбнулась. С тех пор как у Ильи машина, в постели у них все стало как у молодых, когда Лева еще за шкафом сопел. Конечно, она не для этого Илье машину купила, но в семье должна быть любовь, тогда и дети счастливы, она как педагог знает. И Леве приятно сказать, что на машине куда-то с отцом поехали. Получается, машину купили для Ильи, но и для Левы. А деньги она отдаст точно в срок. Можно вести кружок мягкой игрушки, шить с детьми зайчиков и лисичек. Можно взять учеников – готовить к экзаменам в вузы.

…Да, она возьмет учеников, но будет заниматься в школе, оставаться после уроков, ходить домой к ученикам унизительно, чувствуешь себя как обслуживающий персонал, как домработница или сантехник – ваш унитаз течет, починю за трояк. …Урок математики стоит три рубля. Как починить унитаз. Если взять два урока в день и умножить на пять дней в неделю, умножить на четыре недели…


…На Байкал Кутельманы тем летом не поехали. Кутельман сказал: «Фирка, ты не хочешь на Байкал? А кто сказал, что я хочу на Байкал? Я тоже не хочу». Ругал Фаину, ругал себя – как они могли быть такими нетактичными, неужели нельзя было сначала посчитать.

Кутельманы поехали на Байкал через год – с другими друзьями. Резники сняли дачу в Токсово, комнату и веранду. Это лето, этот август, этот отпуск, который они впервые провели раздельно, оказался для Фиры сумасшедшим временем, самым тяжелым в ее жизни, не считая, конечно, горя после смерти мамы.

Весь август, когда Эмма с Фаиной путешествовали по Байкалу, Фира проездила в электричке. Они с Ильей и Левой жили на даче, Фира с утра купалась, собирала грибы, варила варенье из черноплодки, из слив, готовила особенную вкуснейшую дачную еду – грибы с картошкой, щавелевый суп, пирог с ревенем, до блеска отдраивала комнату и веранду и – каждый день пропадала часа на два. Шла на станцию и садилась в первую же электричку в любую сторону, все равно, к городу или от города. Смотрела в окно на пробегавшую мимо чужую жизнь, плакала, иногда легко, как идет дождь, а иногда, как плачут в горе. Проехав три-четыре остановки, вдруг вздрагивала, как от укола, – зачем она здесь?! – и, как попрыгун на ниточке, возвращалась домой, с жаром принималась кормить Илью и Леву.

Фира, чрезвычайно практический человек, бессмысленно романтично каталась в электричках – зачем? Хотела уехать от себя на электричке?.. Однажды она встретила свою ученицу с мамой, те бросились к ней через весь вагон: «Фира Зельмановна, у вас такое лицо…». ТАКОЕ ЛИЦО у нее было только в электричке, действительно страшное – запавшие глаза, сжатые губы, – а дома у Фиры было нормальное лицо. «Чем помочь, что случилось?» – спрашивали ученица с мамой.

Что случилось с Фирой, цыганкой-молдаванкой, на которую смотреть-любоваться – уже веселье и счастье? Она ревновала Кутельманов, думала, как они там, без нее, с другими друзьями?.. А может быть, она завидовала? Может быть, это была элементарная пошлая зависть?

Если зависть подразумевает сравнение своего и чужого, самую частую операцию, которую производит любой развитый мозг, то да, Фира сравнивала. И сравнение было не в ее пользу.

Подсчитаем, что у кого есть, не по значимости, а как придется. У Фаины есть Эмка-профессор, его положение и большая зарплата, собственная большая зарплата, Байкал, финские сапоги, кандидатская степень, каракулевая шуба, отдельная большая квартира, другие друзья.

У Фиры: ученики (три рубля в час), кожаный пиджак Ильи, долг Кутельманам за машину, «Вестник АН СССР» со статьей Кутельмана Э. Д. и Резника И. Б., убранный с глаз долой в нижний ящик серванта, благодарность Кутельманам за подаренную комнату.

Комната – фантастический подарок, неописуемой значимости услуга. Комната – это невероятно много, так много, что можно потерять друзей. Благодарность – тяжкий груз, и никто не хочет нести его вечно, тем более оплачивать долг благодарности мелкими повседневными уступками… Кто может угадать момент, когда благодарность превращается в недоброжелательность?

Тем более это вышло во вред. Фантастически щедрый дар – ровно те семь метров, из-за которых им не разрешили вступить в кооператив, оказался причиной того, что у них никогда не будет отдельной квартиры. Отсюда совсем недалеко до резвой мыслишки: «Фаине этот красивый жест ничего не стоил». …Кому захочется быть навсегда благодарным, каждую минуту быть благодарным, если ВЫШЛО ВО ВРЕД?..

Фира понимала – несправедливо, нелогично, гадко. Фаина ее просто спасла. Страшно представить, как бы они жили, не подари ей Фаина комнату, – они с Ильей и Левой в одной комнате с больной мамой, – бедный Илья, бедный Лева!.. Она мысленно просила прощения у Эммы и у Фаины, но раз подуманные мысли никуда не деваются, и Фира, горячая на слова, опять выкрикивала про себя злые гадости и опять просила прощения.

Бедная Фира плакала в электричках, плакала на снятой даче… Но не потому, что завидовала, и не потому, что так сильно хотела на Байкал, и даже не потому, что Фаина уплывала от нее в другую жизнь с другими друзьями. …Эмка.

Мысли об Эмке давно уже органично вплетались в ее злые мысли, Эмка был пунктом в ее по-детски простодушном списке – у Фаины все лучше, но зато Илья несравнимо лучше Эмки как мужчина.

Все годы дружбы Фира относилась к Эмке с той же пристрастной любовью, с какой относилась ко всем «своим», – Кутельман следовал в ее сердце за Левой, Ильей и Фаиной.

В ее чувстве к Эмме были все возможные составляющие – гордость его талантом, восхищение порядочностью, уважение… все-все-все, что только возможно, и одно «но».

Но – ее не оставляла снисходительность к любовной составляющей Фаининого брака.

Фира так и не смогла привыкнуть к его внешности и каждый раз, на пляже или дома, когда он снимал пиджак, с жалостливым изумлением отмечала «какой маленький», «какой худенький», «какой узкоплечий», и сразу же мысль – как Фаина с ним?.. У нее самой – Любовь. Такое сильное притяжение к Илье, сколько лет она под его взглядом сладко замирает… Даже его загулы – выпил-заигрался в карты-пришел под утро, даже эти чисто мужские пороки странным образом прибавляют ему мужского обаяния, силы, мужественности. С Ильей – не страшно, он настоящий мужчина, единственный, кто дает ей чувство защищенности. А Эмка, такой маленький и слабый, даже от уличного хулигана не защитит.

Со временем выяснилось, что защита от уличных хулиганов не требуется, а чувство защищенности дает не картинная мужественность Ильи, а правильное течение жизни, раз и навсегда выбранный путь. Почти одновременно Фира поняла, что она толкает впереди себя Илюшку, как шкаф, пыхтит, надрывается, а шкаф и ныне там… и что настоящим мужчиной оказался маленький слабый Эмка.

Фира все думала и думала об Эмме, сначала как о воплощении своих представлений о жизни, а затем мысли о нем стали приходить каждый день, перед сном. И ей все сильней хотелось сделать для него что-то физическое – накормить повкусней, одеть покрасивей, чем одевает его Фаина, приласкать по-дружески…

А когда Кутельманы уехали на Байкал и Фира зашлась от обиды, непрестанно думая, как они без нее, она вдруг поняла – не «как они без нее», а «как он без нее». Поняла, что она, смешно сказать, влюблена. Как говорила покойная мама, «и смех и грех».

Как разумная женщина Фира попыталась излечить себя от навязчивых мыслей привычным способом. Ей и раньше изредка кто-то – раз, и вдруг понравится. Не часто – никто не мог сравниться с Ильей, но два раза в жизни она испытывала интерес к чужим мужчинам: учителю физики в своей школе и одному из сослуживцев Ильи. Излечиться от мысли «не пойму, нравится он мне или нет?» можно было при помощи проверки.

Проверка – представить себя с ним в постели. Представляя себя с учителем физики и сослуживцем Ильи, Фира испытала такой острый импульс отвращения, что впору было заблеять, как коза, бе-е… Особенно неприемлемым оказался сослуживец… В постели с Эммой, то есть с воображаемым Эммой, будет так же – представить и тут же вздрогнуть, – бр-р-р, невозможно!

Но вот какая неожиданность: представив себя с Эммой в постели, мысленно рассмотрев его худенькое тело, вообразив, как он входит в нее, вместо ожидаемого брезгливого отвращения Фира вдруг испытала нежность. Огромную нежность и чувство вины. Но чувство вины чуть поменьше.

Кутельманы путешествовали по Байкалу 24 дня. И 24 ночи Фира, лежа рядом с Ильей, мысленно любила Эмку. Это было как наваждение, как болезнь – ночью она переживала полный любовный цикл от возбуждения до оргазма, днем ей казалось, что она сошла с ума, невозможно так ярко пережить любовь в мыслях…

Фира представила себе, что сказал бы Кутельман: «Научного объяснения мысленному любовному экстазу нет, но, судя по мифам, к женщине может сойти любовник-бог в виде золотого дождя… значит, возможна любовь с золотым дождем… а я все-таки человек…» Вот до чего может довести ночная истома. Ну и, конечно, она мучилась чувством вины перед Фаиной, пытаясь оправдываться перед ней – оргазм ведь происходит в мыслях, настоящая ли это измена, настоящее ли предательство?..

Фира мучилась чувством вины перед Фаиной, но не перед спящим рядом Ильей.

Весь месяц у них с Ильей не было любви, для них это было невероятно, невозможно. Фира в своих вечерних кружениях «сад-комната-веранда» обходила мужа – мимо него, к Леве, поцеловать лишний раз, пошептаться. Ложилась спать, когда Илья, устав ее ждать, засыпал, а днем Фира была от него в безопасности – снятая дача не предполагала интимности. Наверное, она его наказывала. Но во всей этой мучительной, больной ситуации, в расстроившейся дружбе, в расстроившейся жизни виноват был Илья, – конечно, Илья!

Все это сумасшествие прекратилось так же внезапно, как началось. Кутельманы вернулись из отпуска, и началась прежняя НОРМАЛЬНАЯ жизнь «как всегда», без ночных метаний. Кое-что, правда, осталось – тайная любовь к Эмке. Спокойная любовь, чуть насмешливая, чуть печальная, не предполагающая никаких практических любовных действий. Как говорят: «Я не профессионал, я рисую для себя», так Фира могла бы сказать: «Я люблю для себя».

…Фаина рассказала, как необыкновенно красив Байкал, Фира рассказала, что Лева занимался теорией графов.

– … А как Таня? Есть какие-нибудь успехи? – спросила Фира. Специальным голосом спросила, с подтекстом: «Да, мой Лева – удивительный ребенок, а ты чем можешь похвастаться?»

Фаина удивленно на нее посмотрела, – не показалось ли, и, поймав мгновенно мелькнувшее в Фириных глазах удовлетворение, поняла – нет, не показалось.

Очень близкая дружба – коварная вещь. Тому, кто сравнивает и убеждается, что у него ВСЕ ХУЖЕ, рано или поздно захочется сказать «зато». Илья красивый… но это уже давно не аргумент. Что у Фиры «зато»?

…Зато – Лева, достижение семьи. Все, незащищенная диссертация, вечная коммуналка, все ее обиды перевешивались Левой. Если начать противопоставлять детей, если включить детей в общий счет, то в соревновании ПО ОБЩЕМУ СЧЕТУ Фира победила. Таня ничем не примечательна, ни красоты выдающейся, ни способностей, ничего, а Левой можно любоваться как благословенным цветком, Лева необыкновенный ребенок, будущий великий математик.

* * *

С тех пор как Лева пошел в школу, никто уже не играл с ним, как с умной игрушкой, профессор Кутельман занимался с ним математикой всерьез.

Кутельман подарил ему две книги: классическую «Что такое математика?» Куранта и Роббинса и изданные в 1948 году «Начала Евклида». Книгу «Что такое математика?» Лева любовно устраивал на ночь под подушку, словно строчки могли проникнуть в его голову во сне, а с евклидовой геометрией возникли проблемы – психологические.

Книга начинается с аксиом, постулатов – принимаются на веру определенные вещи, например: «От всякой точки до всякой точки можно провести прямую линию», «Из всякого центра всяким раствором может быть описан круг». Реакция Левы была неожиданной, очень личностной – «а я не верю».

Лева наотрез отказался верить аксиомам – нужно все доказывать, а не принимать на веру. Кутельман никогда не сталкивался с детьми (или взрослыми), отказывающимися верить постулатам, и эта независимость мышления очень его впечатлила. Он потратил много времени на уговоры – давай проверим, нарисуем циркулем окружности, натянем веревку и посмотрим, правильны ли постулаты… С эмпирическими доказательствами постулатов при помощи веревки Лева согласился, но все же один из постулатов – пятый – проверить было нельзя, можно только поверить. Поверить Лева не захотел, и Кутельману пришлось рассказать ему о неевклидовой геометрии, где две прямые, параллельные третьей, когда-нибудь пересекутся. Лева сказал: я понял, одна геометрия – это то, что мы видим, а другая, неевклидова, живет в другом, тайном мире. Эмма пришел в восторг – Левина мысль, конечно, была выражена по-детски, но по смыслу совпадала с воззрениями великих современных математиков.

Иногда Кутельман брал Леву и Таню на прогулку. Любая прогулка превращалась в математику. Переходили Аничков мост – есть интересная задача Эйлера о семи мостах Кёнигсберга: мэр Кёнигсберга задал Эйлеру вопрос, можно ли пройти по всем семи мостам, не проходя ни по одному из них дважды. Для других мест находились другие задачи. …Ну, а Таня? Таня то плелась за ними, то подпрыгивала впереди, а при случайно услышанных словах «окружность» или «переменная» физически ощущала, как голова наполняется ватой, но на папу не обижалась, понимала, что папе интересно с Левой.

Кутельману было приятно вспомнить классические задачи, заново решить их с Левой, полюбоваться Левиной сообразительностью – в общем, эти математические прогулки доставляли ему удовольствия не меньше, чем Леве. Однажды профессор Кутельман вдруг поймал себя на том, что рассказывает восьмилетнему Леве о трехмерных многообразиях Пуанкаре и Лева вполне адекватно отвечает. Математики поймут – и удивятся, а остальным придется поверить на слово, – трехмерные многообразия Пуанкаре в разговоре с восьмилетним мальчиком – это завораживает.

Не всякому ученому выпадает удача вырастить талантливого математика, математика с мировым именем, а Кутельману, кажется, повезло… Может быть, именно Лева Резник докажет одну из великих задач, над которыми бьются многие поколения математиков: Великую теорему Ферма, или гипотезу Пуанкаре, или гипотезу Римана.

Одно только смущало Кутельмана. Для прирожденного математика сфера Левиных интересов была слишком широка. Леву интересовало все. Человечество как будто специально копило свои знания для Левы Резника, чтобы он эти знания нежно рассмотрел, погладил, принял в себя. Лева не «проходил», а читал Пушкина, в Эрмитаже зачарованно внимал экскурсоводу, в театре, замерев, смотрел на сцену, в филармонии слушал любую, даже самую сложную музыку, летом изучал в микроскоп червяков и травинки.

Профессор Кутельман списывал это на детскую любознательность. Лева подрастет, и естественное желание внимательно рассмотреть мир пройдет, его перестанут интересовать Пушкин, червяки и травинки. Математик мирового уровня, каким у Левы есть все основания стать, не может отвлекаться на травинки, он должен жить как религиозный фанатик, должен быть сосредоточен на одной лишь математике.

В семьдесят седьмом году, когда Лева уже ходил в маткружок Дворца пионеров, Кутельман каждое воскресенье оставлял Леве задачи на неделю, и в следующее воскресенье Лева показывал ему решения. В ночь с субботы на воскресенье Лева спал беспокойно, не мог дождаться утра, когда он проверит свои решения с дядей Эмкой. На семейных обедах профессор Кутельман и Лева, вдруг сблизив головы, начинали говорить об особенно интересной задаче. Для Тани их беседа звучала как шифровка, да и остальные уже не все могли решить, что Лева решал. Но взрослые, присутствующие за столом, за салатом оливье и бульоном, были люди не чуждые математики, и всем был знаком алгоритм решения задачи. Трудная задача как любовь. Смущение, уверенность, разочарование, отчаяние, надежда, напряжение и, наконец, счастье – решил!

Илья говорил: «Фирка, у тебя, случайно, не было в роду нобелевских лауреатов? Теперь будут». Илья, конечно, знал, что Нобель не включил математиков в завещание, математики награждаются медалью Филдса, но смешнее звучало, что Лева получит Нобелевскую премию. …Это была, конечно, шутка, но отчасти правда – обе семьи дружно несли Леву к Нобелевской премии.

Математики награждаются медалью Филдса. На медали Филдса надпись «Transire suum pectus mundoque poltri» – «Превзойти свою человеческую ограниченность и покорить Вселенную», а на обратной стороне «Congregati ex toto orbe mathematici ob scripta insignia tribuere» – «Математики, собравшиеся со всего света, чествуют замечательный вклад в познания»… В городе сто домов, какое наибольшее число замкнутых непересекающихся заборов можно построить так, чтобы любые два забора ограничивали разные группы домов? В городе сто домов, в ста домах жили сто гномов, однажды некоторые из них переехали так, что расстояние между любыми двумя гномами не уменьшилось, доказать, что все эти расстояния остались прежними…

Записки Кутельмана

Даю себе обещание никогда не писать о личном. Писать только важные вещи.

Слышал по голосам, умер Галич. Он наша совесть.


Вчера встречался с двумя аспирантами из Смоленска и из Челябинска. На вопрос «как живете?» аспирант из Смоленска рассказал, что у них нет мяса. Если вдруг выбрасывают, то огромные очереди. А аспирант из Челябинска рассмеялся и сказал, что они давно уже забыли слово мясо и у них такие очереди выстраиваются за макаронами. Хорошие ребята ко всему относятся с юмором. Я слушал их и испытывал дикое чувство стыда за то, что в Ленинграде с продовольствием несравненно лучше.


Байкал прекрасен. Циолковский – теория о том, что счастье и несчастье даны человеку в равных долях как функции организма а в сумме счастье и несчастье равны нулю. Эта теория подтверждается ежедневно.

Счастье – Байкал. Несчастье – так долго быть вдали от Фиры. В этом году специально поехал на Байкал, чтобы не быть рядом с Фирой каждый день на даче в одном доме. Нечестно с моей стороны ежедневно любоваться, как она прекрасна.

Не сдержал обещание не писать о личном.


Приехали домой. Фира рассказала какой был смешной случай с Левой на даче. У соседей убежала собака. Переполох все бегали, пытались приманить. Лева поймал, привел домой и сел в саду с книгой. Он читал Оре «Графы и их применение», я оставил ему эту книгу перед отъездом на Байкал. Фира спросила, какой породы собака. «В породе есть слово “дельта” ответил Лева не отвлекаясь от книги.

Фира думала что за дельта в названии породы собак? А когда Лева закрыл учебник он сказал – эта собака эрдельтерьер. Такое может прийти в голову только прирожденному математику.

Лева – талантище! Бедная наша Танька на грандиозном Левином фоне совершенно теряется, тупеет.

Счастье что Лева выбрал математику, в которой все подчинено логике и правилам. В литературе и искусстве все зависят от тиражей, похвал, статей следовательно от власти. Математика единственная область интеллектуальной деятельности, в которую государство не может вмешаться, где человек свободен мыслить как хочет.

Любопытно, что из книги Оре Леву больше всего заинтересовал поиск эйлеровых и гамильтоновых путей. Нужно будет подобрать ему задачи.

Например в стране любые два города соединены дорогой с односторонним движением, док. что можно проехать по всем городам побывав в каждом по одному разу. Т. е., что в полном ориентированном графе есть гамильтонов путь.

Дневник Тани, 2008 год

Как я захочу, так и будет! Захотела работу – всю ночь сегодня говорила себе «пусть мне кто-нибудь позвонит!», и вот, пожалуйста, работа.

Пока еще не работа, а просто был разговор о сценарии женского сериала на восемь серий на нашем материале. Мне очень нужны деньги. А им нужен маленький хорошенький сериальчик.

Это будет… А что это будет?

Может быть, три подруги? Три подруги – самый удобный сериальный сюжет.

Опять три подруги?!

Может быть, четыре?

Да… четыре подруги – это не три, это принципиально новая идея…

Завтра в 12 мне нужно отдать заявку главному редактору студии, он же продюсер, он же владелец студии, а он отнесет ее на канал.

Заявка… От напряженной мозговой деятельности очень хочу есть.

Таня! Заявка, а не бутерброд!

Заявка, заявка…

Заявка.

Жанр.

Драма с элементами комедии

Аудитория

Женская, 25+

Место действия

Петербург

Персонажи

1. Даша, 37 лет… Нет. 34 года, психолог. Или писательница? Некрасивая, не замужем, наивная, романтичная, способна на неожиданные действия, нелепая, в любых ситуациях падает лицом в торт. Считает себя безнадежной старой девой.

2. Игорь, 40 лет, предприниматель, красивый, успешный, богатый, светский, самоуверенный господин. (Или продюсер? Да помню я, помню, что продюсер только что был в «Няне», но мне кажется, что Игорь продюсер.)

3. Подруги и др. второстепенные персонажи, потом придумаю.

(узнать – если пятый канал не возражает по поводу животных в кадре, я бы хотела, чтобы у Даши был кот. У Даши точно есть кот, наглая избалованная зверюга)

Синопсис

Синопсис у меня на желтой дискете.


Продюсер сказал, что все здорово, но он предлагает кое-что переделать – Даша красивая и занимается серфингом. Почему серфингом?.. Продюсер сам занимается серфингом и хочет включить серфинг в каждую серию.

– Даша красивая перечеркивает всю идею, и серфинг тоже, – сказала я.

– А потому что в жизни так не бывает, чтобы успешный господин с первого взгляда влюбился в некрасивую старую деву, – сказал продюсер.

Да?! А чтобы он влюбился в мужчину, как «В джазе только девушки»? А чтобы дочек лесника приглашали на бал во дворец? А разве вообще бывают обаятельные старые девы, как Даша?..

Заявку придется переделать.

Заявка.

Жанр

Драма с элементами комедии

Аудитория

Женская, 25+

Место действия

Петербург

Персонажи

1. Даша, 28 лет, красивая, увлекается серф…

За что я люблю сериалы, безумно люблю сериалы, безумно, безумно люблю сериалы! За то, что сериал – это как будто ты сам запускаешь игру, какие начальные условия задашь, так и пойдет дальше, одно допущение тянет за собой другое, и возникает другая реальность.

ЛЮБУЮ САМУЮ БЕЗУМНУЮ ЧУШЬ МОЖНО ЗАПУСТИТЬ В НАЧАЛЕ СЮЖЕТА


А в жизни все точно так же. Люди своими поступками запускают ход игры.

1980 год

Испорченный телефон

Испорченный телефон – это игра, в которой каждый по кругу шепчет соседу на ухо задуманное слово. Из-за дефектов дикции и слуха нашептанное первым игроком слово отличается от того, что выкрикивает последний, например, первый сказал «иллюминация», а на выходе получилось «изюм». А если усложнить игру и нашептывать не слово, а целую историю, то на выходе получается совсем другая история, с иным смыслом.


С водворения Нины в семью Смирновых прошло три года. В отношениях Нины с ее приемными родителями не изменилось ничего, и все изменилось. Совместная жизнь девочки, не желающей конфронтации и конфликтов, и взрослых, не стремящихся ее обижать, не подразумевает сильных чувств. За три года Нинины чувства как будто смазались, стали менее интенсивными, как краска, разбавленная белилами. Она уже не так истерически боялась Андрея Петровича и не так отчетливо ненавидела Ольгу Алексеевну.

Страх перед Андреем Петровичем, постоянная неловкость, нежелание себя навязывать, стремление стушеваться превратились в понимание, что раз уж она никто в его сердце, то ей нужно заработать его одобрение. Нина спокойно, благожелательно и кратко рассказывала о своих делах, если он спрашивал, но никогда не обращалась к нему первой, НЕ ЛЕЗЛА.

Андрей Петрович – иногда в мыслях она называла его «папа» – всегда задавал ей один-единственный вопрос: «Какие у тебя отметки и как твои успехи в спорте?» Отметки у Нины были хорошие, она училась хуже Алены, не была блестящей, но была твердой «хорошисткой», устойчивым середнячком. И в этом году, в восьмом классе, – четверки в первой четверти, четверки во второй четверти, четверки в третьей четверти – нечего стыдиться.

И в спорте у Нины были успехи. Вскоре после того, как Ольга Алексеевна отдала ее в школу, Нина сама – сама! – дошла по Фонтанке до Невского, перешла Аничков мост, нашла Дворец пионеров – и поступила в секцию легкой атлетики, а затем перешла на фехтование. И там она не хватала звезд с неба, но за несколько лет заработала разряд и право участвовать в ежегодном турнире.

Отвечать на вопросы Андрея Петровича было легко и приятно, и это, наверное, лучше всего повлияло на их отношения, – «папа» был ею доволен, и иногда Нина ловила в его взгляде – сначала на нее и затем на Ольгу Алексеевну – что-то вроде «вот видишь, она нас не подвела».

Что было бы, не окажись Нина «хорошисткой», спокойным середнячком, за которого не стыдно? Если бы у нее оказался дурной характер, если бы она плохо училась, не росла здоровой, спортивной, непритязательной и не требующей особых забот девочкой, не красавицей, но весьма приятной… осталась бы дичком, озлобленным, некрасивым, болезненным, туповатым, злобно плюющимся словами, не принятыми в приличном обществе?.. Тогда все бы не так славно сложилось. Родные дети могут быть какими угодно, а приемные дети обязаны быть приемлемыми.

Что же касается ненависти к Ольге Алексеевне… Ненависть трудно сочетать с повседневной жизнью. Чтобы ненавидеть женщину, которая печет оладьи на завтрак, – всем, но и тебе тоже, гладит школьную форму, лечит от гриппа… чтобы ненавидеть, каждую минуту думать «я отомщу», нужно иметь внутри себя яростно работающий злой моторчик, а у Нины такого моторчика не было.

Ненависти не было, но и полюбить Ольгу Алексеевну у Нины не получилось, поверить, что Ольга Алексеевна полюбила ее, не получилось тоже.

Ольга Алексеевна не допускала ни малейшей несправедливости, ни тени неравенства – домашние обязанности делились строго на троих, карманные деньги, одежда – всем одинаково, Нина была одета из того же распределителя, что Алена с Аришей. Ольга Алексеевна покупала вещи, как в известном фильме: сумки югославские – три, куртки финские – три. Но она никогда не обнимала ее походя, как девочек, не трогала губами лоб, не шепталась с ней, как с Аришей, не любовалась, как Аленой. В сущности, Нина росла в семье, но сиротой, без мамы.

Что живет в душе у девочки, которая растет в семье, но без мамы, – обида? Постоянное чувство сиротства? Если бы Нине пришлось отвечать на такой интимный вопрос, она скорей всего пожала бы плечами и сказала: «У меня все нормально, я так… прижилась, привыкла». И действительно, ей не было больно каждый день. Вот разве что привычная уверенность в том, что она не стоит внимания, – это было.

…Однажды – это случилось год назад – собрались ехать на дачу на выходные, и перед самым отъездом у Нины заболел живот, поднялась температура. Ольга Алексеевна оставила Нине таблетки, записала на листке номер дачного телефона, и они уехали. Два дня Нина лежала с высокой температурой, чувствуя, как нарастает боль, и боялась позвонить – обеспокоить.

Когда вернулись с дачи, Ольга Алексеевна вызвала «скорую». Кричала на Нину вслед докторам, уносившим ее на носилках, – почему ты не позвонила?! Нина виновато моргала, скривившись от боли, – у нее развивался перитонит.


А девочки, девочки полюбили друг друга, как сестры?..

Хотелось бы сказать «девочки полюбили друг друга нежно, как сестры», но чудес не бывает, никто никого не полюбил нежно, да и с чего бы?

Если бы Ольга Алексеевна сказала девочкам правду, они, наверное, полюбили бы друг друга, все-таки близкое кровное родство заставляет примириться со многим, во всяком случае с постоянным присутствием на своей территории другого человека.

Но водворение Нины в семью Смирновых было не полностью таинственным – ее не подкинули под дверь в пеленке с гербом королевского дома, – но и не окончательно честным. Давайте посмотрим, с чем Ольга Алексеевна оставила девочек, выйдя из их комнаты, тихонечко прикрыв за собой двери.

Алена с Аришей уверены, что родители из жалости взяли в дом чужую сиротку. Нина считает Андрея Петровича своим отцом, а Ольгу Алексеевну разлучницей, виновной в алкоголизме ее мамы. Кроме того, в доме запрещено упоминать Нинину прошлую жизнь и ее мать, как будто Нина вылупилась из яйца. И что может вырасти на этом фоне – любовь или злоба, зависть, взаимное недовольство, раздражение, бессчетные обиды? Нине повезло, что близнецы – очень хорошие девочки.

Сначала, первый месяц или чуть больше, было так.

Нина тенью ходила за Аришей и избегала даже взглянуть на Алену, при взгляде на Алену ее тошнило, не фигурально, а в самом прямом смысле – что-то подступало к горлу.

Алена не признавала полумер. Если что-то решала, то действовала и вспахивала свое поле с ежеминутным тщанием. Решила, что Нина под ее защитой, и наизнанку выворачивалась, чтобы Нине было хорошо, – дома не сводила с нее глаз, в школе подстраховывала на уроках. Нину вызовут к доске стихотворение прочитать, а Алена подсказывает, жестикулирует, шепчет.

И все время спрашивала, не нужно ли Нине что-нибудь показать, объяснить, отдать. Уже все свои лучшие вещи переложила на Нинину полку в шкафу: розовую гипюровую кофту, белый пушистый свитер, платье сафари. Зачем Нине ее кофта, свитер, платье сафари?! Алена была с Ниной покровительственно добра, как с несчастной, несмышленой, ЧУЖОЙ СИРОТКОЙ.

Возможно, какой-то другой чужой сиротке понравилось бы, что ей покровительствуют 24 часа в сутки, но Нине было невыносимо тяжело быть Алениным проектом. Ей хотелось взвыть «ты мне надоела, до смерти надоела!», закричать «я не хуже тебя!», ущипнуть Алену… или спасти ее от чего-то страшного. Что угодно сделать, только бы перестать чувствовать себя Алениной подшефной… Алена ее в своих объятиях уже почти задушила. Нина перед сном повторяла: «Люблю Аришу, люблю Аришу, люблю одну Аришу, а Алену ненавижу».

И через некоторое время… близнецы и Нина не полюбили друг друга, как сестры, через некоторое время все устали от экзальтации чувств. Алена, решив, что Нина освоилась, ослабила свою миссионерскую хватку. Нина больше не повторяла «люблю Аришу». С Аришей было уютно и безопасно, Ариша относилась к ней без покровительственного оттенка, как к равной, но в этом не было никакого особенного предпочтения, Ариша и к птичкам относится как к равным. К тому же Ариша не могла стать Нине по-настоящему близкой – ее душа целиком принадлежала Алене.

За три года отношения сестер Смирновых полностью сложились. Отношения «Будем обедать или быстро съедим по бутерброду?», «Ты мне математику сделаешь, я тебе сочинение напишу, и пойдем в кино», «Можно мне взять твой шарф, мой куда-то делся». Нормальные дружеские отношения, но без особенного тепла. Нина и не мечтала проникнуть за закрытую дверь спаленки близнецов, узнать, о чем они перед сном шепчутся, она естественным образом приняла свою роль – третья сестра, ненастоящая.

Однако в целом все было хорошо, Нина была приемлемой, и все было приемлемо.

Как выразилась однажды Ольга Алексеевна в беседе с Андреем Петровичем, Нине удалось построить со всеми «отношения сотрудничества».

Может быть, только одно обстоятельство намекало на некоторую неестественность, на то, что Нине в ее новой семье пусть не плохо, но и не хорошо. Одно обстоятельство, но важное. Прошло три года, но Нина никак своих новых родителей не называла.

Она не могла сказать «тетя Оля», потому что от всех секрет, что ее удочерили. Тогда ведь сразу вопросы – а кто твои родители, что с ними случилось. Нина обещала Ольге Алексеевне, что никто не узнает, кто она и откуда. Но как жить в семье, если не можешь обратиться? Не тетя-дядя, но и не мама-папа, тем более не мусик-пусик, как девочки.

Она не могла сказать Ольге Алексеевне «вы», потому что к маме не обращаются на «вы». «Ты» или «вы»? «У нас дома» или «у вас дома»? «Наше» или «ваше»?.. Получалось, что Нинины языковые возможности ограничены. В такой лингвистически проблемной ситуации даже простой вопрос «когда вы придете?» становится невозможным.

Нина привыкала комбинировать слова и смыслы. Вместо «тетя Оля, передайте мне соль» говорила «можно мне соль». Вместо «вы смотрели этот фильм?» говорила «хороший фильм?». Но простой, казалось бы, вопрос «когда вы придете?» было ничем не заменить. Приходилось исхитряться, спрашивать «когда мы будем ужинать?», а это не совсем одно и то же, могут подумать, что она нетерпеливая и жадная на еду… Вот такие проблемы – лингвистические.

* * *

Вернувшись с родительского собрания по поводу окончания третьей четверти, Ольга Алексеевна пригласила всех трех девочек в кабинет Андрея Петровича и торжественно сказала:

– Фира Зельмановна в первую очередь отметила тебя, Нина. Сказала: «Нина Смирнова старается на пределе своих возможностей, у Алены, как всегда, все блестяще, а у Ариши тройка по алгебре и геометрии, и на уроках она о чем-то мечтает».

Фира Зельмановна – завуч, классная руководительница 8 «А» класса.

– Нина – хорошо. Аленушка, солнышко, ты моя умница, Аришенька, детка, у тебя что, какие-то проблемы? – протрубил Андрей Петрович.

– Мы все исправим, – хором ответили Алена с Аришей.

– Пусть Нина поможет Арише с алгеброй и геометрией, – педагогично сказал Андрей Петрович, чтобы Нина лишний раз почувствовала себя полезной. – Да, Нина?

Нина молча высунулась из-за Алениной спины, кивнула и спряталась обратно, – вроде бы она здесь, но ее здесь нет, она не выпячивается, не вылезает.


В первый день весенних каникул сестры Смирновы пошли в театр.

Театр имени Ленсовета – рядом с домом, нужно пройти от Толстовского дома по проходному двору до Владимирского проспекта и перебежать Владимирский проспект в неположенном месте. По тому же правилу, что ученик, живущий по соседству со школой, дожевывая бутерброд, врывается в класс последним, девочки примчались в театр за десять минут до звонка. На спектакль «Трубадур и его друзья» билетов было не достать, тем более в первый день каникул, и у входа стояли люди, безнадежно повторяя: «У вас не будет лишнего билетика?» Самые опытные театралы стреляли лишние билеты в вестибюле, внимательно наблюдая за выражением лиц, – бывает, что юноша до последней минуты ждет девушку, а она не приходит, тогда-то и можно подскочить и получить вожделенный билет!

В гардеробе стоял возбужденный шум, длинная очередь двигалась медленно, девочки в очереди в гардероб, на весу, некрасиво скособочившись, снимали зимние сапоги, засовывали в мешочки, надевали туфли. У Алены с Аришей и Нины не было мешочков, чтобы сменить уродливые сапожищи на туфли, на всех троих были замшевые сапожки, красивые, как туфли.

Энергично протолкнув Аришу и Нину сквозь толпу в гардеробе, Алена подвела их к билетерше и помахала перед ней специальным пропуском отца, который все называли «книжечкой». По книжечке они с Аришей всегда ходили в театры и на концерты. Андрею Петровичу полагались два постоянных бесплатных места во всех учреждениях культуры, 5 ряд, 11 и 12 места.

– Но тут два места, а вас трое, – отвела ее руку билетерша.

– Ой, я забыла, у нас еще контрамарка у администратора, можно я не буду забирать, тратить время, вы же видите… – затараторила Алена, еще раз, с намеком, показывая книжечку. Но билетерша попалась непонятливая, отмахнулась – отойдите, не мешайте.

Толпа напирала сзади, и, поддавшись общему волнению, Алена занервничала, резко бросила девочкам:

– Вы идите в зал, а я сбегаю за контрамаркой… если уж она такая вредная!

– Я тебя подожду, – вслед ей предложила Нина.

– Быстро в зал обе, – не обернувшись, велела Алена.

Когда запыхавшаяся Алена примчалась с контрамаркой, перед контролем образовалась очередь. Очереди Алена ненавидела больше всего на свете, не потому, что была привыкшим к «без очереди» номенклатурным ребенком, – Ариша безропотно стояла в очереди в школьной столовой, в гардеробе, а Алена не могла. Необходимость подчиниться чужой воле, поставившей ее в ряд, затрагивала в ее душе какие-то самые тонкие, самые сокровенные струны, и в ответ было решительное – ни за что!

Алена подпрыгивала в нетерпении, возмущенно глядела на билетершу, пыталась пробиться в начало очереди, кого-то толкнула, кто-то толкнул ее. Какая-то девочка в очереди назвала ее «нахалкой», Алена немедленно отозвалась «сама нахалка»… Вмешалась девочкина мама, возник скандальчик, и билетерша наконец-то обратила на Алену внимание. Сказала: «Подожди, ты здесь не одна».

…Прозвенел третий звонок. Алена, оставшаяся у контроля одна, яростно блестя глазами, протянула свою контрамарку.

– Ишь ты, думаешь, тебе все можно, – ворчливо сказала билетерша, поборница социальной справедливости. И, внимательно глядя на раскрасневшуюся от злости и смущения девочку, вдруг спросила: – А маму твою не Оля зовут? У ней тоже волос такой светлый, а брови темные. Я как увидела, что ты скандалишь, так прямо ее и вспомнила, Оля-то тоже была с характером. Две сестры на нашей лестничной клетке жили, Оля с характером, а другая…

– Вы ошиблись, я побежала, третий звонок уже был! – быстро проговорила Алена.

– Ну, беги. Вход в зал после третьего звонка направо…

Алена ринулась направо и вдруг резко остановилась:

– А вы… Вы помните, как зовут… другую сестру?

– Да что-то из головы вон. Сестра-то Олина, она уехала. А что она так быстро уехала, сестра-то Олина?.. Не попрощалась даже. Как ее звали, не помню. Оля и Маша? Не-а, не помню. Сестра-то с ребеночком уехала, а Оля осталась с двойней, мы еще друг дружке, если что, и соль, и сахар, и яйца… А я до сих пор на Гагарина живу… Ну, давай я тебя в зал-то проведу, а то уже музыка играет.

– Спасибо, я сама, – равнодушно отозвалась Алена.

Спектакль задержали на несколько минут. Алена успела пробраться в пятый ряд, – контрамарка была заботливо выписана на десятое место, рядом с их постоянными местами. Она сидела, не сводя взгляда со сцены, смеялась громче всех, любовалась Трубадуром и Ослом – Осел понравился ей больше Трубадура, а Принцесса не понравилась вовсе, и вдруг, вспоминая о дуре-билетерше, с нетерпением посматривала на сидящих рядом Аришу и Нину. В антракте она расскажет им, как обозналась дура-билетерша.

Девочки встали в очередь за лимонадом. Алена уже открыла рот, чтобы сказать: «Представляете, вот дура, мало ли на свете Оль с темными бровями и светлыми волосами?.. И сестру еще какую-то придумала», но, очевидно, какой-то червячок сомнения у нее все-таки был, и сейчас этот червячок словно укусил ее, – сказала: «Мне два стакана лимонада и конфету, я в туалет». Вышла из буфета, разыскала билетершу.

– Вспомнила, как сестру звали – Катька. …Так это ты, что ли, Олина доча из двойни? …Оля-то сама худенькая, а у нее здрассь-пожалуста, двойня!

– Вы ошиблись, мою маму зовут Марина, – сказала Алена и быстро смешалась с толпой.

После спектакля все еще проделывали весь ритуал – туфли на сапоги, туфли в мешки, а девочки уже шли по Владимирскому.

Они шли домой медленно, Нина с Аришей обсуждали спектакль.

– Настоящие трубадуры, наверное, выглядели как Боярский, – сказала Нина.

– Он очень красивый, – сказала Ариша, дернула Алену за рукав куртки: – А ты что молчишь, Алена? Тебе Боярский нравится?

Алена нетерпеливо отмахнулась – неужели вам не о чем больше говорить?!

– Может, у тебя температура поднимается?.. Давай я потрогаю, – предложила Нина. Прикоснулась рукой к Алениному лбу, озабоченно сказала: – У тебя повышенная температура, до 37,5 может быть. Обопрись на меня.

…Родители их обманули?.. Нет, нет, НЕТ! Пусик никогда не лжет! Мусик никогда не обманывает, не хитрит даже в мелочах! Они ХОРОШИЕ люди.

– Алена?.. Ты о чем думаешь, Алена? – приставала Ариша.

– Я думаю… Нина, а где ты родилась?.. – небрежно спросила Алена.

Нина ответила не сразу.

– Не знаю точно, где-то в Москве… а что?

– А вот что. Девочки, я сейчас вам скажу кое-что интересное, – начала Алена и вдруг поймала Нинин напряженный взгляд.

У Алены бывали моменты озарения, когда она вдруг – на долю секунды – понимала, что чувствует другой человек. Большую часть времени Алена была так активна, что ей было не до таких подробностей, как другие люди, но иногда, вдруг, на долю секунды…

И сейчас она увидела так ясно, будто на Нине было написано большими светящимися буквами «пожалуйста, не трогай меня». Она обещала о ней заботиться. Нельзя сейчас ничего говорить. Нина будет переживать: кто она им, сестра, не сестра?.. А что, если билетерша перепутала и все это чушь? Сначала она сама узнает правду.

Голова у Алены не болела, температуры не было, но возбуждение было на все 39 градусов – неужели она столкнулась с НАСТОЯЩЕЙ ТАЙНОЙ?!

– Алена, ну что ты хотела сказать, что? – подпрыгивала рядом Ариша, и вслед за ней неуверенно подпрыгнула Нина и повторила за Аришей «ну что, что?».

Алена еще раз посмотрела на Аришу – налево, и направо – на Нину, и ей показалось, что два профиля, Аришин и Нинин, имеют неоспоримое сходство. Одинаковая форма губ, одинаково очерченные брови, как она раньше не замечала? Неужели и правда – у мамы была родная сестра? И что же… мама отказалась от родной сестры потому, что она алкоголичка?

Разве она могла бы когда-нибудь отказаться от Ариши? Даже если бы Ариша убила человека или начала пить?.. Алена покосилась на нежный Аришин профиль, светлые кудри в снежинках и улыбнулась: Ариша-алкоголичка – это смешно.


– Я… – заговорщицки прошептала Алена, – я собираюсь выпросить у папы джинсы, настоящие американские джинсы для нас троих. Ну что?.. Ура?

– Ура! – восторженно подтвердила Ариша. – Levis? Или Lee?

– Мне не надо, – привычно сказала Нина.


Спустя час из окна кабинета первого секретаря Петроградского райкома на весь двор Толстовского дома несся рев – «джи-инсы!».

В Толстовском доме нельзя громко скандалить. Между стенами слышимость очень плохая, ни телевизор, ни громкая музыка, ни крики, ничего не слышно. А вот во дворе слышимость очень хорошая – если в квартире кричат, во дворе слышно все, будто скандал рядом. Это знают все, кто давно живет в Толстовском доме, помнят об этом, скандалят тихо или, начиная скандал, прикрывают окна.

– Что грустная, пупсинька? – бодро спросил Андрей Петрович, обнаружив печальную Алену на диване в своем кабинете. – Почему сегодня меня не встречала? Заболела? Или чего-то хочешь выпросить? Говори, я сегодня добрый.

– Джинсы, сто сорок рублей, – нежно прошептала Алена.

– Дороговато… Сходите лучше с мамой в Гостиный, посмотрите, что новенького в нашем отделе… – благодушно ответил Андрей Петрович.

– Джинсы Levis для меня, для Ариши и для Нины, – уточнила Алена. – Сто сорок рублей пара, ну пу-усик… на день рождения…

– Джи-инсы?! – взревел пусик и объяснил вбежавшей на крик Ольге Алексеевне: – Джинсы, понимаешь!.. Сто сорок рублей, понимаешь…

Ольга Алексеевна приложила палец к губам, прикрыла окно и принялась считать до десяти – один, два, три… На счет «пять» она была совершенно готова к воспитательному монологу.

– Я не говорю о том, что это разврат – покупать брюки по цене, равной зарплате старшего преподавателя без степени, – лекторским голосом начала Ольга Алексеевна. – Я не говорю о том, что дочери первого секретаря райкома не могут носить то, что не носит абсолютное большинство в нашей стране.

– Абсолютное большинство не заметит… – пошутила Алена, но Ольга Алексеевна не улыбнулась.

– Я не говорю о том, что это огромная сумма, – четыреста двадцать рублей, больше, чем моя зарплата в институте, а я, как тебе известно, доцент со степенью. Но самый главный аргумент должен быть тебе понятен.

Алена вздохнула, – все аргументы она могла бы привести себе сама.

– Первый секретарь райкома не поощряет спекулянтов. Положение обязывает. Кому много дается, с того много и спрашивается. Все, Аленушка, джинсы – нельзя.

Алена демонстративно надула губы и печальной лисой Алисой вышла из кабинета.

Джинсы нельзя? Алена искренне не понимала «нельзя», кроме тех, что сама себе ненадолго устанавливала. Джинсы у них будут – еще несколько раз поныть, один раз обидеться, один раз всплакнуть, и джинсы будут. Но сегодня она пришла в кабинет не за тем, чтобы выпросить джинсы.

Перед приходом отца Алена, не привыкшая откладывать дело в долгий ящик, прокралась в кабинет, чтобы произвести первичный обыск. За те десять минут, пока все встречают отца в прихожей, за следующие десять минут, что он в ванной, она планировала быстро просмотреть старый фотоальбом, – вдруг в нем остались фотографии, которые помогут ей понять, была ли у мамы сестра. Обрезанные фотографии могут быть или оторванные…

Альбом Алена нашла сразу – в правом ящике стола. Никаких подозрительных фотографий в нем не было.

Но неудача ее только распалила. Она должна узнать правду, должна понять, почему им лгали, чтобы, если потребуется, защитить своих сестер. И она узнает эту тайну, непременно узнает!


…Любая игра, где нужно найти сокровище, открыть тайну, сводится к алгоритму: ваш ход – вы спрятали, наш ход – мы ищем. Жизнь подчиняется этому закону: скрывая что-то, назначая что-то тайной, люди программируют определенный ход событий, запускают механизм, где каждый шаг провоцирует новый, – сначала открывается часть тайны, затем еще и еще одна, пазл постепенно собирается, пока тайное окончательно не станет явным. Но игрок в конце игры уже совсем не тот доверчивый простак, что был в начале.

Дневник Тани

Зависть – это когда хочешь иметь что-то, что есть у других.

Я завидую Алене с Аришей и Виталику! Не говоря уж о Леве.

У Левы тетя Фира, которая думает, что он прекраснейший на свете. (Это, конечно, правда)

У Виталика мама, которая его обожает. Она не может на него спокойно смотреть, целует, гладит. Виталик симпатичный, у него хорошая фигура, он хорошо учится. Но он самый обычный. Мама Виталика обожает его ни за что, потому что он ее ребенок.

У Алены с Аришей тоже нормальная жизнь, у их мамы нет насчет них никаких принципов, она не заставляет их быть интеллигентными людьми, а просто покупает им красивые вещи, радуется, что Алена такая красивая, а Ариша невозможно прелестная.

НИКТО, НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК не живет, как я!

Мама с первого класса мне говорила: отметки ребенка в школе показывают, насколько у него хорошие родители. Твой табель – это лицо нашей семьи. В моем дневнике первого класса накалякано: «На нашим лице адна читверка по рисаванию Надеюс это ни позор»

Леве не нужно хорошо учиться. Все понимают, что к талантливым детям общие правила неприменимы. Леве не нужно было «хорошо учиться». А я – случай для применения общих правил.

Я отличница всегда, все годы. Лицо семьи Кутельманов всегда было прекрасно.

Но им этого мало, и скрипки им тоже мало, все мои достижения ерунда, по сравнению с Левой. Я глупый кот.

Единственный человек на свете, который воспринимает меня, как своего любимого ребенка, любит меня просто так, без всяких требований, это дядя Илюша. Он один мне за всех любящих родителей.

А что же мои родители? А вот что – я должна все время заслуживать их одобрение и любовь. Мама и папа (в основном, мама, папа в меньшей степени) все время ставят мне оценки, как будто я нахожусь на лестнице и карабкаюсь по ступенькам все выше и выше. А я срываюсь, я тупица тряпочная! У меня нет достаточных успехов в игре на скрипке.

Мама требует, чтобы я занималась по нескольку часов в день. Она приходит ко мне в комнату, когда я играю, хочет просто послушать, но срывается и кричит – правая рука! Или – левая рука! Или – давай еще раз! Каждый раз крики, истерики и даже по физиономии.

Дядя Илюша говорит: Фаинка, она не может прыгнуть выше головы.

– Нет, может, – говорит мама.

Мама не разрешает мне смотреть телевизор. А я умру, если не посмотрю «Вечный зов»!

Дядя Илюша говорит: Фаинка, она не будет тебя любить.

– Пусть хоть ненавидит, но чего-то добьется. Станет взрослой и поймет, и скажет спасибо. Скрипка дисциплинирует.

Это мамино – станет взрослой поймет, верно. Скрипка меня дисциплинировуваает (описка, не буду исправлять), но ведь если человека палкой бить, то это тоже отчасти дисциплинирует.

– Она несчастлива, – говорит дядя Илюша.

– Детство не время для счастья, – отвечает мама.

И так всю мою жизнь, сколько я себя помню.

Мамино воспитание основано на том, что я могу прыгнуть выше головы, а тети-Фирино на безграничной любви.

Поэтому у меня комплекс, что никто (имеется в виду мужчина) не сможет меня полюбить, пока я этого не заслужу.

Если я когда-нибудь… Когда я кому-нибудь…

Я не могу писать о сексе. Это комплекс из-за неправильного воспитания. У нас в семье это запретная тема. Не в том смысле, что мои родители не говорят о сексе, – естественно, они не говорят! Но у нас дома так, как будто нет вообще никаких физиологических вещей, люди не едят, не обнимаются, не нравятся друг другу физически. Вот тетя Фира и дядя Илюша, они нравятся друг другу физически, а у нас дома как будто все бесполые существа…

Может быть, мама считает, что быть бесполыми это признак интеллигентности.

В общем, я хотела сказать, что, когда у меня будет роман, я сразу же соглашусь… я не смогу отказать и сразу же буду с ним спать – вот, написала!.. Потому что мне кажется, что я должна заслужить любовь.

А вот Алена – она всем своим мальчикам, всей этой влюбленной своре дает надежду, кому маленькую, а кому побольше, но ни с кем даже не целовалась.

У нее был один страшный случай. Она рассказала о нем только мне и Арише.

Один очень симпатичный мальчик из 10 Б позвал ее погулять. Она долго водила его за нос, а потом пошла с ним гулять, и он пригласил ее к себе домой пить чай (он живет рядом, на Владимирском). И прямо на кухне после чая он стал к ней приставать очень грязно, хотел, чтобы она его поцеловала. Алена дала ему пощечину и ушла.

Так к чему я веду – что она не побоялась это сделать. Она уверена в себе, в своей ценности, и в том, что она ГЛАВНАЯ в любых отношениях. А я бы, наверное, смутилась и уступила, потому что я стесняюсь показать себя.

Алена такая независимая, потому что ее любят дома без всяких условий. Ну и, конечно, – будем справедливы, потому что она нечеловечески красивая, как Мерилин Монро и Татьяна Доронина в одном лице, только, конечно, тоненькая.

Зависть – это когда не просто хочешь иметь что-то, что есть у других, а тебе неприятно, что у них это есть. Но мне НЕ неприятно, что мама Алены с Аришей их любит! И что мама Виталика его обожает. Мне не неприятно, что все наши обожают Леву. Я просто хочу, чтобы меня тоже любили БЕЗ ОЦЕНОК.

Тогда, может быть, я все-таки не завистливая?

Записки Кутельмана

Я обещал себе не писать о личном, но это особый случай.

В конце апреля я привел Леву на вступительный экзамен в 239-ю школу. Эта школа – лучшая физматшкола в Союзе. Школа на ул. Салтыкова-Щедрина в старом здании. Мраморная лестница, мраморные белые доски с именами победителей всесоюзных и международных олимпиад. Впечатляет количество победителей.

Ученики и учителя 239-й школы называют эту школу «два-три-девять». Даже названием подчеркивают, что это другая школа, не как все. Но это даже не другая школа, а другая реальность! «Два-три-девять» отличается от нашей школы на Фонтанке как Итон от приходской школы.

Я безмерно восхищаюсь академиком Колмогоровым за его социальную активность. За то, что он не ограничился наукой, а еще в начале 60-х разработал концепцию математических школ.

Идея Колмогорова совершенно не нова в принципе. Элитарное образование, воспитание идеальных людей, отличное от всеобщего школьного образования. Математика, физика, история Древнего мира, музыка, поэзия и спорт. Была идея отделить овец от козлищ, талантливых и целеустремленных от средней массы. Но абсолютно новый подход для СССР.

Наивный Колмогоров предложил и в обычных школах ввести разделение старшеклассников на группы в зав. от математических способностей. Но это же дискредитирует нашу любимую идею о равенстве овец от козлищ. Его, конечно, тут же обвинили в отсутствии патриотизма, увлечении буржуазной идеологией и даже в попытке уничтожить советское среднее образование. Все обвинения попахивают прежними временами.

Но самое одиозное – что его практически уничтожила Академия наук за идею построения школьного курса на основе теории множеств, определения вектора и конгруэнтности. Якобы школьникам это сложно. Глупость несусветная! Что такое конгруэнтность, способна понять даже наша балбеска!

Ходили слухи, что матшколы были под угрозой закрытия. Но слава богу хватило ума не закрыть – все же нам нужны элитарные мозги, научная элита. А также нам нужны победы не только в спорте, но и в междунар. мат. олимпиадах.

Среди ребят я обратил внимание, много евреев. Говорят что на евреев есть разнарядка, как на матмехе.

У Левы, конечно, преимущество, диплом городской математической олимпиады восьмых классов, но я волновался, как он напишет. Экзамен по математике, как и олимпиада, это спорт, и волнение может сказаться.

Чтобы поступить, нужно было набрать проходной балл 18 из 22 возможных. Всего было 10 задач.

Через три дня вывесили результаты. У Левы двадцать два.

Пока не вывесили результаты, я не хотел идти к директору, чтобы не подумали, что я прошу о протекции. Представляю, сколько городских начальников одолевает эту бедную директрису, чтобы протолкнуть в школу своих детей.

Но после того как Лева с блеском прошел, я зашел познакомиться. Тамара Борисовна приятная разумная женщина спортивного вида. Я сказал что у меня за последние годы было много аспирантов выпускников этой школы и все они особенные люди, хорошо образованные и целеустремленные.

Познакомился с Левиным будущим учителем и с программой обучения. Учителя в этой школе не хуже наших университетских преподавателей, а некоторых так и лучше. Из нашего разговора я понял, что «два-три-девять» по духу совершенно мужская школа. Математика и спорт.

Спорт в «два-три-девять» это тяжелые байдарочные и лыжные походы. Учителя математики и физики сами водят учеников в походы. Эта мужская дружба преподавателей и учеников часть все той же прекрасной идеи Колмогорова вырастить идеальных мужчин.

Программа по математике и физике сложная. Ученики делятся на тех, кто трудится с утра до вечера, чтобы остаться в школе, и на тех, у кого блестящие способности. С такой программой выпускники «два-три-девять» спокойно могут пропустить первый курс любого вуза, кроме матмеха.

Все прекрасно. Но школа 2-3-9 имеет один огромный недостаток. Как эти дети будут жить дальше? Они выйдут из школы, где ценят только интеллектуальные достижения, и будут думать, что общество всегда вознаграждает человека за интеллектуальные достижения. Им нужно будет понять, что так бывает не всегда и не обязательно. Это может быть травматично.

Но тут уж ничего не поделаешь. Все прекрасное имеет тот недостаток, что все остальное хуже.

Леве необходима эта школа не только из-за математики. Впереди у него сложный подростковый возраст. Строгая система матшколы, в которой ценится лишь умение думать, поможет Леве легко пройти подростковый возраст.

Наступают майские праздники. В этом году к обычному приятному весеннему волнению присоединяется облегчение и огромная радость, что Левина судьба решена. Я счастлив, как редко бываю.

* * *

В разное время года в школе свой запах. Всю первую четверть – запах гладиолусов и приятного волнения, всю вторую четверть пахнет снегом, Новым годом, третью – мелом и тряпкой, и настроение у всех зимнее, темное, трудное. А после майских праздников в школе особенное время – волнение перед прыжком в лето, запах весеннего асфальта, девочки в белых гольфах, и такое количество флюидов юной влюбленности, что даже самые строгие учителя становятся менее формальными, а нестрогие и вовсе расслабляются.

– Алену Смирнову нужно исключить из школы, – с озабоченным выражением лица сказал молодой учитель физкультуры своей приятельнице, учительнице истории. Оба они работали в школе первый год и были похожи на «физрука» и «историчку» только в школе, а на улице – оба жили на Петроградской и после уроков часто вместе шли по Невскому, к остановке сорок третьего автобуса, – на улице они были похожи на студентов.

– Алену Смирнову, дочку секретаря райкома? Исключить? За что? – удивилась учительница истории.

Физрук наклонился к ней и значительно прошептал:

– Урок вести невозможно. Стоит. …Мальчишки тоже не могут заниматься. …Стоит и все.

– Кто стоит, Алена Смирнова? Где?.. – не поняла историчка, но, услышав ехидный смешок, догадалась: – Фу, как не стыдно! Она же еще девочка, а ты так о ней!..

– Девочка-припевочка, а искры от нее, как от взрослой, летят… – проворчал физрук.

Учительница истории кивнула:

– Ну да… Сегодня на моем уроке она получила девять записок, я считала.

– И что там, в записках, объяснения в любви? – ревниво поинтересовался физрук.

– Я давала контрольную по датам. Мальчишки присылали ей ответы, что, собственно говоря, и есть объяснения в любви. Ей их подсказки не нужны, она и так все знает. Учится блестяще, и активная, комсорг, – восхищенно сказала историчка. – Другая бы вообще не училась при такой-то красоте… Я никогда не видела таких красивых…

– Я тоже! – поддержал физрук и мечтательно прищурился. – У нее лицо, как… не знаю, у кинозвезды… а фигура, фигура…

– Держите себя в руках, господин учитель, – строго сказала учительница истории, хлопнув его по спине, – а то вылетите из школы… Говорят, вы очень любите девочек с каната снимать… Нет, правда, ты помни, чья она дочь!

– Как будто с остальными, кто ничьи дочери, МОЖНО не держать себя в руках, – вздохнул физрук.

Остальные девочки по сравнению с Аленой – как блеклые бабочки-капустницы рядом с яркой, переливающейся всеми красками стрекозой. Ее сестричка-близнец тоже красивая девочка, но совсем в другом роде, на его вкус слишком бесплотная. А в Алене нет никакой тонкости, недосказанности, в Алене все откровенно говорит, просто кричит – люби меня, возьми меня! Какая у этой девочки грудь, какая попка, какие ноги… а губы, пухлые губы на нежно-розовом лице… а глаза-глазищи… Это не девочка, а секс-бомба! …Физрук почувствовал неуместное оживление в своем организме, испугался его силе и дал себе слово не думать об Алене хотя бы до автобусной остановки. Но это было то же, что велеть себе не думать о белой обезьяне, – велишь не думать, но будешь думать неотступно. Ей бы надо вообще запретить ходить на уроки физкультуры – при одном взгляде на нее он в панике отворачивается от учеников и прикрывается руками… Красивая, какая красивая девица! …Вот черт, опять!..

Алена приоткрыла дверь в кабинет с табличкой «Завуч». Фира Зельмановна попросила Алену посидеть у нее в кабинете, выписать из классного журнала сведения об успеваемости. Алена охотно согласилась, – с одной стороны, Фирзельна все время о чем-нибудь просит, то и дело дает ей поручения «отнеси-принеси-выпиши-проверь-обзвони», с другой стороны, приятно, что доверяет. Алена – комсорг, кому же Фирзельне доверять, как не ей.

Алена положила листок с оценками на стол, закрыла классный журнал, потянувшись, рассеянно обвела взглядом кабинет. Дверца шкафа слева от стола приоткрыта, на полке – стопка каких-то тонких журналов с белой обложкой… Алена скользнула взглядом по обложке верхнего журнала: «ЛИЧНОЕ ДЕЛО» и дальше фамилия – «Смирнова А.А.».

Оглянувшись на полуоткрытую дверь кабинета, Алена сунула руку в шкаф, вытащила свое личное дело, открыла: «СМИРНОВА АЛЕНА АНДРЕЕВНА 1966 ГОДА РОЖДЕНИЯ, МЕСТО РОЖДЕНИЯ Г. ЛЕНИНГРАД…» Она еще читала «место рождения г. Ленинград» и уже знала – вот он, случай!..

После странной истории в театре Алена была очень возбуждена, очень хотела прямо сейчас, немедленно узнать правду о Нине, но, как справедливо считал ее отец, она была прирожденным лидером. А настоящий лидер не человек одного всепоглощающего желания, настоящий лидер умеет не суетиться, не подскакивать на месте, а ждать подходящего случая. Алена свое возбуждение припрятала, отложила до лучших времен – если помнишь о своей цели и ждешь, подходящий случай придет.

Алена перебирала стопку личных дел: «ЛИЧНОЕ ДЕЛО Резник…», «ЛИЧНОЕ ДЕЛО Ростов…»… Дальше, дальше… Через минуту она быстрыми жадными пальцами выхватила из стопки еще одно личное дело с фамилией «Смирнова», – ага, вот оно! …Вот черт, это Аришино, а где же Нинино?! – и тут в коридоре раздался смех Фирзельны. Алена быстро сунула личное дело на место, пригладила стопку, с сожалением взглянула на торчащую в шкафу связку ключей, – на одной связке несколько ключей, наверняка там есть ключ и от кабинета, и от шкафа. Вот бы стащить ключи! …Стащить ключи нельзя, Фирзельна хватится.

– Сделала, Алена?.. Спасибо.

– До свидания, Фирзельна, – улыбнулась Алена.

Алена ринулась домой, не переодевшись, из прихожей позвонила Леве, затем Виталику, каждому коротко сказала:

– Назначаю тебе свидание у помойки. Через пять минут, – нет, через одну минуту.

– Мой руки! Мы тебя ждали обедать, – позвала из кухни Нина.

На звук хлопнувшей входной двери в прихожую вышла Ариша.

– Алена, Алена, ты куда, а я?.. – свесившись через перила, кричала Ариша, но Алена уже бежала вниз, не дожидаясь лифта, только каблучки стучали.

Помойка была на заднем дворе, а слова «свидание у помойки» – шутка, та самая шутка, в которой есть доля шутки, а остальное правда. «Свидание у помойки» – намек на чудесную двойственность их отношений. Лева Резник и Виталик Ростов были Алене и детские друзья, с которыми встречаются у помойки, и влюбленные мальчики, мечтающие о свидании.

Вокруг Алены вился дикий приплясывающий хоровод мальчишек, один провожал ее до полпути, другой до дома, третий ждал у подъезда. Андрей Петрович называл их по-деревенски прямо – ухажеры, Ольга Алексеевна – «одноклассники».

На самом деле среди них почти не было одноклассников, одноклассники Алену не интересовали, уже поглощенные своими новыми ощущениями, но еще не взрослые, они были для нее – так, мелочь в пруду. Но Лева Резник и Виталик Ростов – это, как говорил Андрей Петрович, «совсем другой коленкор». Конечно, он говорил это по другим поводам, Алениных «ухажеров» он не дифференцировал, не обсуждал и не хотел замечать, следить за взрослеющими дочками – это дело Ольги Алексеевны, а его дело другое – любить.

Лева и Виталик – лучшие в классе мальчики, один гений, другой сын самого Ростова, в общем мальчишеском хороводе не плясали, были у Алены на особом положении. Оба не сводили с нее глаз на уроках, Лева писал ей смешные записки, Виталик бросался к ней, как паж к своей королеве, по первому взгляду, жесту, слову, спрашивал «Чего изволите-с?», но ни Алена, ни они сами не знали, чего было в их отношении к ней больше, влюбленности или детской дружеской привязанности, кто они, влюбленные или друзья… влюбленные друзья, с которыми свидание на помойке.

Разговор у помойки был короткий, но с Аленой всегда разговор короткий.

… – «Мне надо» – это не аргумент, – сказал Лева. – Скажи, зачем тебе это, тогда я решу, насколько тебе это важно…

Алена нахмурилась. На ее лице было написано: «Мне надо – это самый главный аргумент», а вслух она сказала:

– Вот теперь назло не скажу, а если вы трусите, тогда я сама… тогда я кого-нибудь другого найду, посмелей!..

Виталик покровительственно похлопал Алену по плечу:

– Детка, никто не трусит. Заболтать сторожа, чтобы ты могла проскользнуть мимо, – не фиг делать. Но где ты возьмешь ключ от кабинета?

Алена на секунду задумалась, наморщила лоб и вдруг улыбнулась, как будто именно в этот момент к ней пришло озарение.

– А Лева мне его даст, – небрежно сказала она, – возьмет у мамы, а потом обратно положит. …Подумаешь! Всего-то взять и положить обратно.

– Детка, это уже кража со взломом, – покачал головой Виталик.

– Кража со взломом – это когда вламываются в помещение и там же, в этом помещении, совершают кражу. А Алена предлагает совершить последовательные операции – сначала кража ключей, потом взлом, а потом, очевидно, еще одна кража, – уточнил Лева и уверенно произнес: – Нет.

– Да, – так же уверенно произнесла Алена.

Через несколько минут – всего две Аленины фразы, и торговля была окончена. Вечером, в 7 часов за углом школы, на Щербаке – в Щербаковом переулке, что между Рубинштейна и Фонтанкой.

Алена – талантливая. Бог дал ей такой сильный женский инстинкт, что и без своей красоты она могла бы сделать что угодно с кем угодно. Виталику сказала: «Ты же самый смелый из нас», – Виталика можно заставить сделать все, что угодно, лестью. Леву невозможно заставить сделать то, что он не хочет. Но в том-то и дело, что он ХОЧЕТ. Алена чувствует, видит, как он мысленно взвешивает: на одной чаше весов противоправное действие с ключами, и – золотые кудри, короткое платье, коленки, на другой. У Левы от нее кружится голова. С Левой по-другому: умоляющие глаза, тонкий голосок: «Мне правда очень нужно. Только ты можешь помочь. Ты же мой друг, ты мне поможешь?» – и провести пальчиком по щеке, по губам.

– Твоя глупость заразительна, – севшим голосом сказал Лева, и Алена мысленно заулыбалась, заплясала, – но у меня маткружок до восьми, я не уйду с маткружка раньше. Встречаемся в восемь пятнадцать.

«Если нас поймают – ну, что такого мы сделали? Ну, вошли вечером в кабинет завуча… Да и что с нами можно сделать? Не перевести в 9-й класс? Не будут связываться, школе не нужен скандал с секретарем райкома. А я что, лично моя роль какая? Ключ не я взял, и я ничего там трогать не буду. Риска никакого», – думал Виталик.

«Я иду на эту детскую глупость сознательно – для Алены. Противостоять Алене невозможно, да и зачем, это всего лишь детское приключение. …Алена как ребенок», – думал Лева. Детское, детская, ребенок… Лева сам еще ребенок.

В 8:15 все трое стояли за углом школы. «Раз пошли на дело я и Рабинович, Рабинович выпить захотел…» – пропел Виталик, и все засмеялись. Смеялись долго, немного нервно, пригибаясь к земле от смеха. Все трое заговорщиков были в темных очках.

Все, с чем сталкивался Виталик, превращалось в настоящий театр. «На дело» он принес длинный черный шарф, пачку «Marlboro», зажигалку «Marlboro» и три пары темных очков. Нацепил темные очки, заставил надеть очки Леву и Алену. Шарф достался Алене как исполнительнице главной роли.

– Красивой преступнице полагается черный шелковый шарф, а ее верным соратникам полагаются фирменные сигареты, – объяснил Виталик.

Алена распустила собранные в хвост волосы, Виталик несколько раз обернул шарф вокруг ее шеи, отошел на шаг, посмотрел, вытащил несколько застрявших под шарфом прядей, взглянул оценивающе: нежное лицо в обрамлении золотых волос, золотые кудри на черном – красиво…

Со смехом, там же, разработали план: Виталик с Левой отвлекают сторожа, просят разрешения пройти в гардероб и поискать забытый портфель. В это время Алена незаметно проскользнет в школу.

– Дяденька, я без портфеля не могу сделать уроки, меня мама заругает… – плачущим голосом заныл Виталик, и все опять засмеялись.

А ровно через пятнадцать минут они повторят ту же операцию, мальчики отвлекут сторожа, Алена незаметно выйдет из школы и…

– Ты выйдешь из школы и будешь такова! А я скажу сторожу: «Дяденька, я так и не нашел свой портфель», – размазывая невидимые слезы, прохныкал Виталик.

Виталик вспомнил «Бриллиантовую руку» – в загипсованной руке были бриллианты, им тоже нужен гипс.

– Как это зачем? Спрячем туда классный журнал, который украдет Алена. Кстати, а что ты собираешься стибрить в кабинете Фирзельны?.. Ты смотри, Алена, не увлекайся, не тяни там что попало, помни – вор должен сидеть в тюрьме.

Они еще посмеялись, покурили. Лева с Виталиком выкурили одну сигарету на двоих, Лева просто, а Виталик картинно затягиваясь, как Бельмондо в фильме «Великолепный».

– Алена, когда ты смеешься, у тебя лицо становится как розовый коралл, – сказал Виталик и, чтобы скрыть смущение, добавил: – Это я так… клевый вечер, сплошной кайф, а риска – никакого.

– Пожалуйста, можешь восхищаться мной, – нарочито благодушно кивнула Алена, и все опять прыснули. – … Вот видите, как нам весело.

– Очень весело, – отозвался Лева с насмешливо ворчливой интонацией своей бабушки Марии Моисеевны.


Все прошло как по маслу. Как по маслу, но не по плану – в последний момент Лева решил, что он пойдет в кабинет с Аленой. Не то чтобы ему казалось опасным отпускать Алену одну – в этом глупом детском приключении не было ни тени опасности, просто хотелось быть с ней. Когда Виталик завел сторожа в раздевалку – кажется, именно тут он забыл портфель, Алена на цыпочках проскользнула мимо них и, стараясь не топать, помчалась по лестнице на второй этаж, вслед за ней – Лева.

Алена попыталась открыть украденным ключом кабинет – не получилось.

– Давай я, – Лева отобрал у нее ключ, и, когда они, сблизив головы, толкались у замочной скважины, позади раздалось ворчливое:

– Ага, попались, ворюги! А вот я сейчас милицию-то вызову, узнаете у меня, как ключи воровать…


– Я тебя убью, – закричала Алена, – я чуть не умерла от страха!..

Виталик нагнал их у кабинета завуча.

– Ага, испугались, – довольно улыбнулся он. – Преступники часто нарушают первоначальный план. Я дал сторожу две сигареты, он пошел к себе, чтобы в комфорте выкурить фирменную сигаретку и выпить пива…

А я тут, с вами!.. Что я, дурак, торчать на улице один, когда тут, внутри, так весело?..

Хохоча и на бегу закрывая друг другу рты, пробрались в кабинет. Свет не зажигали из соображений конспирации. Алена открыла шкаф, вытащила личное дело, прикрывая рукой надпись на обложке, чтобы мальчики не увидели – чье.

– Это твое личное дело?.. Что тебе нужно в своем личном деле, что?.. – вертелся рядом Виталик, пытаясь заглянуть ей под руку, но Алена резко оттолкнула его локтем.

Она в ошеломлении смотрела на обложку личного дела – что это, разве так может быть? Мама говорила, что усыновление – это строжайшая тайна, органы опеки обязаны строго соблюдать тайну, разглашение тайны подсудное дело, и – никто никогда не узнает, кто была Нинина мать… Что это, разве так может быть?

Действительно, небрежность органов опеки была вопиющей. Никто и не думал соблюдать предписанную законом тайну усыновления. На обложке личного дела было написано «КУЛАКОВА НИНА НИКОЛАЕВНА». «КУЛАКОВА НИНА НИКОЛАЕВНА» перечеркнуто, и поверх – «СМИРНОВА НИНА АНДРЕЕВНА».

Вот и вся тайна, узнавай, кто хочет.

Это было старое Нинино личное дело. Тот, кто отвечал за детскую безопасность, поленился завести новое личное дело, поленился хотя бы как следует замазать прежнюю фамилию в старом.

Подсвечивая зажигалкой, Алена вглядывалась в синие чернильные строчки.

…РОДИЛАСЬ В ЛЕНИНГРАДЕ, МАТЬ ГУСЕВА ЕКАТЕРИНА АЛЕКСЕЕВНА, ОТЕЦ КУЛАКОВ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ… ПРОПИСАНА ПО АДРЕСУ УЛИЦА ГАГАРИНА, ДОМ 20, КОРПУС 5, КВАРТИРА… Ой.

Она не зря совершила «кражу со взломом». Когда они с Аришей ходили в детский сад, мама заставила их выучить этот адрес так, что ночью разбуди, и они отчеканят: «Улица Гагарина, дом 20, корпус 5, квартира…»

Алена уселась за стол, сидела неподвижно, смотрела в окно, держала в руке личное дело. …Ну… ну что же. Родители лгали. Обманули их с Аришей, обманули Нину…

Лева смотрел на нее с удивлением – Алена, такая независимая и сильная, сидит притихшая, и глаза у нее, как будто ей дали пощечину…

– Эй, ты чего, узнала, что ты подкидыш? – улыбнулся Виталик.

– Дай сигарету, – не пошевелившись, велела Алена. Она не смогла бы объяснить, что ее так перевернуло. Алена, с ее логическим умом, не закатывала мысленно глаза – ах, лгали!.. Лгали, значит, им нужно было лгать. Привезти ребенка к родным и сказать ему, что он всем чужой, – это жестоко, но родители не жестокие, не злые… Понятно, что родители, так беспощадно обманувшие Нину, скрывают какие-то грязные тайны… Она не понимала, что ее так перевернуло… Все перевернуло, все!

– С ума сошла? Ты же не куришь. …Ты что, собираешься здесь курить? – восхищенно присвистнул Виталик.

– Да, я собираюсь здесь начать курить, а что? – Алена улыбалась, крутила в руке пачку сигарет и зажигалку, и вдруг – раз, и щелкнула зажигалкой над желтоватой бумагой. По обложке личного дела пополз огонь.

– Ты что делаешь?! – вскричал Лева.

– Сжигаю личное дело, не видишь, что ли? – пожала плечами Алена. Жар уже подплывал к рукам, Алена оглянулась в поисках чего-нибудь, куда можно бросить догорать бумагу, – ведро, что-нибудь.

– Это же документ, его трудно восстановить…

– Трудно восстановить, невозможно восстановить, – приговаривала Алена. Наклонилась, поднесла личное дело к глазам, удовлетворенно улыбнулась, – огонь полз по строчке «мать Гусева Екатерина Алексеевна», и – Лева и Виталик не поняли, отчего золото вокруг Алениного лица стало ярче, отчего она вдруг так страшно закричала.

Вспыхнул шарф, пламя полыхнуло в лицо, Алена кричала, в волосах плясали оранжевые блики, горел шарф, валил черный дым, Алена пыталась сбросить, содрать с себя шарф, но сбросить не получалось, – шарф был замотан вокруг шеи, Алена кричала, лица уже не было видно, черный дым закрыл ей лицо.

– Горит, она горит! – кричал Виталик. – У нее лицо горит!..

Все произошло за долю секунды – горящая Алена металась по кабинету, Виталик кричал, Лева замер, сорвал с себя свитер, бросился к Алене, накрыл, прижал к себе, и теперь они стояли вдвоем в черном дыму. И Виталик опомнился, оглядевшись вокруг – ни одной тряпки, схватил стоящее в углу кабинета знамя, подбежал, набросил знамя на Леву с Аленой.

… – Погасили, Алену погасили, – пробормотал Виталик, как во сне, и вдруг очнулся и бросился к дверям кабинета со словами: – Бежим, бежим, я сторожа отвлеку, а вы бегите!

Лева с Аленой кинулись за ним, выскочили из кабинета.

– Ой, бумаги, бумаги загорелись! – оглянувшись от двери, крикнула Алена. – Пожар начинается!.. Мы не можем так уйти, здесь пожар будет…

Лева потянул Алену за руку:

– Идем, идем… Да уйдешь ты отсюда или нет, идиотка!

– Нет, погоди, я быстро, я потушу…

Алена вырвала руку, подбежала к столу, принялась гасить горящие на столе бумаги – била по столу все тем же знаменем, как колотушкой.

– Это неправильно, нужно уйти и вызвать пожар… – начал Лева. – Ладно, я понял, ты не уйдешь. …Хочешь сгореть тут, ну и гори, черт с тобой…

Лева вернулся в кабинет, помог Алене затушить огонь на столе, бросил остатки красного полотнища в угол.

– … Кража, взлом, поджог, пожар – теперь мы можем уйти?

Алена от двери озабоченно оглядела кабинет, кивнула, – кажется, потушили.

– А может, ты еще что-нибудь подожжешь и потушишь? Хочешь, можем в кабинет директора заглянуть, – участливо сказал Лева.

Виталик ждал их за углом, на том же месте, где они встречались.

– Все нормально, сторож дрых. Нас никто не видел. Я вызвал пожарных женским голосом. Повезло, что в кармане двушка завалялась. …Левка, а как это вообще все произошло? Почему был такой черный дым?

– Ну как? Она наклонилась к огню, и шарф вспыхнул, он синтетический, синтетика мгновенно загорается, – объяснил Лева. – … И во время горения коптит, поэтому черный дым, копоть…

– Что ты говорил – шарф синтетический? А маме его одна папина поклонница подарила как шелковый! Вот люди… – возмутился Виталик. – …Ты как, Алена?

Алена стояла, прижимая руки к лицу, волосы вокруг лица превратились в паклю.

– Детка, волосы заживут… то есть отрастут, – утешил Виталик. – Ну что, пойдем ко мне, сажу отмоем?

– Да, в таком виде мне домой нельзя, – поддержал Лева.

Алена отняла руки от лица, замерла, и мальчики замерли тоже. Когда они все втроем в шоке метались по темному кабинету, когда Лева с Аленой, взявшись за руки, бежали по лестнице, во всем этом безумии ни один из мальчиков не видел ее лица.

– Ой, мамочки! – вскрикнул Виталик.

– Мама… – прошептал Лева.

У Алены было совершенно черное обгоревшее лицо.


…Раздался вой сирены – две пожарные машины одна за другой медленно ползли по узкому Щербакову переулку, и под вой сирены они побежали по Фонтанке, к третьему двору Толстовского дома.

– Ни фига себе сходили в булочную… – на ходу прокричал Виталик. – Куда нам ее?

– В травму, куда еще, – на бегу ответил Лева, – она пока от шока не испытывает боли, а скоро…

– Мне больно, больно!.. – задыхаясь от слез, закричала Алена. – Домой, к маме!..

… – У нее все лицо черное, – с жалостью сказал Виталик.

Они с Левой стояли на заднем дворе у помойки, вглядывались в Аленины окна.

Сразу после того, как они довели Алену до квартиры и, позвонив в дверь, скатились по лестнице, – им показалось, что не прошло и пяти минут, – во двор въехала «скорая помощь».

Спустя несколько минут во двор вынесли носилки, Лева с Виталиком бросились к машине, – увидеть Алену хоть на мгновение. Но это была не Алена, на носилках вынесли Андрея Петровича. Затем во двор въехала еще одна «скорая», Ольга Алексеевна с Аришей вывели закутанную с головой в покрывало Алену, и мальчики как-то стушевались, не решились подойти.

– Ладно, ты умный, скажи, как она теперь будет жить? Она была такая красивая, а стала такая страшная, обгоревшая. Была красота, и нету. …Как ей теперь жить… Левка?

Лева отвернулся, скривился.

– Ты что, плачешь? – спросил Виталик. – Я бы и сам заревел, но не умею. Ты, знаешь что… Ты не стесняйся, поплачь, тебе легче будет…

Лева молчал.

– Получается, я виноват, что шарф принес… Если бы не этот чертов шарф! Если бы я хотя бы не обкрутил ей шарфом шею!.. Нет, это я так, на самом деле я не виноват…

Лева молчал.

– Еще повезло, что глаза не пострадали… – бодро начал Виталик, и тут у обоих внутри камнем провалился ужас. Оба представили, как Алена выходит из кабинета слепой… и, уже не стесняясь друг друга, заплакали, сцепившись руками и подвывая.

– Я в кабинете сумку забыл, в ней задачи из кружка. Листок с задачами. Вернуться забрать? – наконец деревянным голосом сказал Лева.

Виталик покрутил пальцем у виска:

– У тебя что, тоже шок?

* * *

Утром, перед тем как идти в школу, Виталик с Левой наблюдали, как Ольга Алексеевна и Андрей Петрович Смирновы вместе вышли из дома. Смирнов, как обычно, уселся в свою черную «Волгу», а его жена направилась к троллейбусной остановке на Загородном.

– Да-а, – вздохнул Виталик, – гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей…

Вместо того чтобы идти в школу, они поднялись к Смирновым. Открыла Ариша, войти не пригласила, мертвым голосом сказала:

– У нас Алена обгорела. Мы всю ночь в больнице были, утром ее домой привезли. Родители на работу ушли. У мамы лекция, нельзя отменить, а у папы совещание в обкоме. У нас папа вчера… плакал. Ему «скорую» вызывали.

– Что врачи сказали? – закричал Лева так громко, будто Ариша находилась за сотни километров от него.

– Врачи сказали, что инфаркта нет. Хотели его в больнице оставить, но он отказался и к нам уехал… Они ему уколы сделали и…

– Да не ему, Алене что врачи сказали?..

– Сказали, что… ничего не сказали. Нижняя часть лица – ожог второй степени.

– Она была вся черная… – прошептал Виталик и осекся, замолк, но Ариша не расслышала или не поняла.

– Верхняя часть лица почти не пострадала, она была черная от копоти. А шея и… и где грудь, там очень сильный ожог.

– Можно нам войти? Мы в прихожей посидим, – попросил Виталик.

– Мы и на лестнице можем, – добавил Лева, – мы все равно в школу не пойдем…


В любой школе всегда стараются скрыть от учеников чрезвычайные происшествия, и, как правило, это удается, но скрыть пожар невозможно.

Когда приехала пожарная машина, собственно пожара уже не было, были следы пожара. Сторож в сопровождении пожарных удивленно рассматривал кабинет завуча – почти полностью сгоревшие бумаги на столе, стены в копоти и… и все. Он был готов поклясться, что в школе никого не было.

– Это прямо какая-то нечистая сила, – бормотал он.

– Нечистая сила пробралась в кабинет завуча и устроила пожар, – отгоняя рукой пары алкоголя, исходившие от сторожа, ядовито заметила спешно вызванная в школу директриса.

На следующее утро особенная атмосфера возбуждения, тревожности и важности происходящего чувствовалась уже в гардеробе. Младшие классы были отпущены по домам, старшеклассникам было известно, что в школе ЧП. Учителя сновали по коридорам с тихими значительными лицами, на переменах собирались стайками, перешептывались – взломщики, пожар!..

Выдвигались разные версии: это были вконец исхулиганившиеся ученики шестых классов, это были пожелавшие исправить оценки ученики выпускных классов, это были грабители. «Нет, не грабители, что можно украсть в кабинете завуча – чернильницу, классный журнал?..» – «Вот именно что классный журнал!.. Говорят, что все не так просто, – ходят слухи, что сожгли школьное знамя, это политическая демонстрация…» – «Глупости, как у нас любят всему придавать политическую окраску, это обычная неосторожность, завуч забыла горящую сигарету в пепельнице… Говорят, Фиру Зельмановну уволили, ее уже нет в школе…» – «Да она уже второй час сидит в кабинете директора, они там заперлись и обсуждают…» Была даже романтическая версия: в кабинете происходило любовное свидание сторожа и поварихи. Версия странная, потому что в каморке сторожа был топчан, а в кабинете завуча только стол и два стула. Отсутствие на уроках Смирновой Алены, Смирновой Ариши, Смирновой Нины никто с пожаром не связал.


Фира сидела в кабинете директора, опустив голову на руки.

…Прежде всех предположений и обсуждений директриса по-деловому, как следователь, спросила Фиру, что пропало из кабинета. Фира улыбнулась – ничего не пропало, все на месте, кроме, конечно, сгоревших на столе бумаг – сведений об успеваемости в старших классах.

– Не волнуйтесь, мы во всем разберемся, мы справимся, – ласково-настойчиво, как старшая младшей, сказала Фира.


За глаза учителя называли старую директрису Лисой – за умение твердо управлять мягкой лапой, рыжие волосы, слишком крупное, похожее на мужское лицо и затянутую в кримпленовый костюм суховатую фигуру – кримпленовых костюмов было несколько, и все лисьих тонов, от песочного повседневного до оранжевого на 7 Ноября и 8 Марта. Из всех учителей… хочется сказать «из всех своих подчиненных», старая, отнюдь не сентиментальная директриса доверяла одной лишь Фире и, можно сказать, ее одну любила. Она до сих пор помнила, какой Фира пришла в школу 18 лет назад – юная и трогательно официальная, в черной юбке и белой блузке с жабо, и, несмотря на униформу «белый верх, черный низ», вылитая цыганочка. На зависть другим учителям директриса довольно быстро возвысила цыганочку до должности завуча и своей неофициальной правой руки и не ошиблась – цыганочка была предана ей безгранично, как жена предана своему мужу.

Директриса собиралась на пенсию и – старая лиса – прощупывала почву в райкоме: возможно ли Фиру оставить вместо себя директором. Казалось совершенно невозможным, чтобы кандидатуру еврейки Фиры Зельмановны Резник утвердили в райкоме, но Лиса точно знала, что существует указание – в городе должны быть показательные директора-евреи, не много, не больше трех на весь Ленинград, – и собиралась на этом сыграть. Директриса любила Фиру, к тому же Фирина веселая властность действовала на нее успокаивающе при любых неприятностях, – а неприятностей в школе всегда немало. Сейчас она смотрела на Фиру и думала: с цыганочкой любая неприятность казалась переносимой, потому что своей нездешней южной красотой она напоминает о том, что есть другая, не школьная, не ленинградская жизнь, есть солнце, спелые персики, синее небо… Цыганочкой придется пожертвовать.


– Сведения об успеваемости не могли быть целью хулиганов, их в любую минуту можно взять из классных журналов, – сказала директриса. – Думаю, что у взломщика была другая цель – сжечь знамя… Вы согласны, что целью взломщика было сжечь знамя?

Фира удивленно пожала плечами. В голосе и во всей повадке Лисы была какая-то странность, какое-то отстранение… Словно они не вместе, словно Фира не ее многолетнее верное плечо, словно Лиса на стороне обвинения, а Фира должна оправдываться.

Почему она должна оправдываться, за что? Лиса показывала Фире обгоревшие куски красного шелка с таким видом, будто Фира несет личную ответственность за то, что от знамени осталась полоска с надписью «Да здравствует Советская молод…» и профилем Ленина, с верхней его частью. Надо признать, лоб Ленина без лица выглядит устрашающе, как-то аполитично, но при чем тут Фира?

– Ну… не буду играть с вами в кошки-мышки. Дело слишком серьезное, – холодно сказала директриса, нагнулась, вытащила из-под стола пакет. – Вот, глядите…

– Это же Левина сумка! – вскричала Фира. – Откуда у вас Левина сумка?

– От верблюда, – неожиданно рявкнула директриса, Фира улыбнулась, и в следующую минуту директриса так на нее посмотрела, что Фира поняла: больше она не улыбнется никогда.

Пожарные передали директрисе улики – взломщик забыл в кабинете сумку, в сумке листок с задачами маткружка Дворца пионеров.


– Пожалуйста, полюбуйтесь. Вот задание. Задача номер один уже решена. Вот – «Числа Фибоначчи…» Это ведь почерк вашего сына?

Фира машинально отметила: все восемь лет, что Лева учится в школе, директриса говорила «Лева», а после того, как Лева Резник занял первое место на городской олимпиаде по математике, «наш Лева» или даже «наш Левушка». А сейчас сказала холодно «ваш сын».

Фира потянулась к листку с задачами, но директриса отвела руку, помахала листком и покачала головой с видом «только из моих рук».

– Давайте спросим у вашего сына, с какой целью он оказался вечером в вашем кабинете?

Фира кивнула – давайте, конечно, давайте спросим его.

– Можно было бы спросить, – задумчиво сказала директриса, – но его нет в школе.

…Господи, ну что, что сказать?! Как объяснить, почему Лева оказался в ее кабинете? Она точно знает почему…

Они с Ильей никогда не беспокоились, не слишком ли Лева не от мира сего, не слишком ли весь в математике, в книгах? …Маленьким Лева гулял во дворе, как все дети из Толстовского дома, бегал по всем трем дворам и к вечеру, как все дети, прятался, услышав крик «домо-ой!». Лева никогда не был нелепым гением, не умеющим общаться со сверстниками, не был отличником, которого одноклассники презирают, списывают и презирают. Помимо математического таланта у него есть еще один талант, в чем-то даже противоречащий математической отрешенности, – талант к общению. С первого класса всегда вокруг него были дети, он умел как-то необычно повернуть игру. И до сих пор он привлекает ребят нестандартным подходом, неожиданной придумчивостью.

Вот только одно смущало – Лева чересчур нежный, мягкий. Он всех жалеет, всех любит и всегда уступает. Они с Фаиной смотрели, как он с детьми играет, и говорили – Лева ангел, но как же он будет жить, как ангелу жить с людьми?

Она точно знает, почему Лева оказался вечером в ее кабинете: кто-то его запутал, кому-то он не смог отказать. Лева решил, что она еще в школе, зашел в кабинет, что-то случайно загорелось, он испугался, убежал, – он ребенок. Или кто-то его запутал, попросил вместе пойти и исправить оценки, что-то случайно загорелось, они испугались, убежали…

– Я уверена, что он был не один… – Фира сказала это так осторожно, словно тонкий лед ногой попробовала.

– Вы что, первый год в школе? …Лучше бы он был один, – жестко произнесла директриса. – Один – это хулиганство, а НЕ ОДИН – это уже группа. Группа под предводительством вашего сына сожгла знамя – как вам это? …И хотите посмотреть, что еще – кроме задач – я – нашла – в сумке – вашего сына?

Фира кивнула, нисколько не ожидая подвоха. Что может быть в сумке у пятнадцатилетнего мальчика, не презервативы же в конце концов!

В сумке – сложенные в стопку листы формата А4 с нечетким, напечатанным полуслепым шрифтом текстом. Наверху название – «Зияющие высоты».

Директриса карандашом, словно не желая прикасаться рукой, подвинула к Фире лист формата А4. Фира пробежала глазами по строчкам: «Эта книга составлена из обрывков рукописи, найденных случайно, т. е. без ведома начальства, на недавно открывшейся и вскоре заброшенной мусорной свалке…» так быстро, что не успела вникнуть в смысл, понять, что читает. Но еще до того, как поняла, задрожали руки и упало сердце.

И почему-то – взбредет же такая глупость в голову, когда рушится жизнь, – почему-то вспомнились слова из анекдота, который недавно рассказывал Илья: «“Это провал”, – подумал Штирлиц».

– Вы, конечно, знаете, что самиздат – это подсудное дело, это тюремный срок… Знаете или нет?! – по-военному гаркнула директриса. Директриса посмотрела на Фиру, как будто она дурно пахла, и отодвинулась от нее на другой конец стола, на другой конец мира.

– Я знаю, знаю, – лепетала Фира.

– Но это еще не все…

– Не все? – повторила Фира.

– Вы улыбаетесь?! Чему вы улыбаетесь?! – прошипела директриса, пролистав стопку. – Еще вот, «Практика иудаизма». Это еще что такое?!

Крах. Крах жизни. Не ее, бог с ней, с ее жизнью! Крах Левиной жизни.

Бедный, бедный мальчик…

Она купила Илье и Леве две модные кожаные сумки через плечо, одинаковые. Стояла в очереди в Гостином, два часа стояла в очереди в отдел кожгалантереи на втором этаже Садовой линии, очередь на улице, на галерее…

Лева торопился в маткружок, перепутал сумки. Лева взял в маткружок сумку Ильи, вот такое невинное недоразумение, а заплатит он за это сломанной жизнью.

Илья виноват. Во всем виноват Илья! …Фира сидела с закрытыми глазами и, как присяжные один за другим повторяют «виновен», повторяла про себя сухое короткое слово «виноват». ЗАЧЕМ ПРИНОСИТЬ ДОМОЙ, ГДЕ ЖИВЕТ РЕБЕНОК, ВСЯКИЕ ГАДОСТИ? Среди его дружков-бездельников из НИИ модно читать самиздат, модно интересоваться иудаизмом, но, когда в доме ребенок, нужно вести себя по-человечески, нужно иметь ответственность за ребенка, а не своим амбициям потакать. Илья уже несколько раз приносил домой самиздат, и Фира всегда его ругала. Вот и дочитался – Леве теперь кранты. Откуда-то из глубин подсознания выскочило это слово – прежде это не было Фирино слово, прежде Фира никогда его не употребляла. А сейчас било в голову, как будто ей молотком забивали гвозди, – кранты, кранты, кранты.

– Можете попрощаться с матшколой! В матшколу ему теперь закрыта дорога. Вашему сыну теперь навсегда закрыта дорога – повсюду! В матшколу! В университет! В любой вуз вообще! – страшным шепотом кричала директриса. – Что вы улыбаетесь? Это ВАША сумка. Это ВАШИ задачи. Это ВАШ сын сжег знамя!.. Что вы улыбаетесь? Что вы дрожите? Это нервное? Поздно нервничать!.. Вы вообще понимаете, что из-за вашего гения нам тут всем конец?!

…ЭТО ВАШИ ЗАДАЧИ… ЗАДАЧА № 1 РЕШЕНА… ЧИСЛА ФИБОНАЧЧИ ПО МОДУЛЮ… ВАШ СЫН СЖЕГ ЗНАМЯ… ВАШ СЫН… Фира откинулась на стуле и закрыла глаза. Как маленькая, закрыла глаза, чтобы не видеть страшного и чтобы страшное не видело ее.

Директриса наклонилась через стол, приблизила к ней голову, зашептала:

– Если бы только пожар… Я не желаю зла вам и вашему сыну, но это… вы меня понимаете?

Фиру очень жаль. Дело серьезное – пожар, плюс сгоревшее знамя, плюс самиздат расценивается как политическое дело. К тому же мальчишка – еврей.

– … Вы меня понимаете? – устало повторила директриса.

Конечно, Фира понимала – если бы только пожар!

«Если бы только пожар!.. Помочь Фире нельзя. Шансов нет. Вовремя отказаться от того, от кого… от того, от кого… – Директриса мысленно запуталась в словах – вот что значит нервничать, и сердито закончила мысль, обрезав края: – Вовремя отказаться – это залог успеха. Ну что же, прощай, цыганочка…»

…Прощай, математическая школа, матмех университета, прощай все… Прощай, Левина мечта, научная карьера, Левина прекрасная судьба… все оборвалось, не начавшись…

Все ниточки связались уже к середине дня, а как им не связаться?..

Фира повсюду искала Леву, сновала, как челнок, из школы домой, из дома в школу, домой и опять в школу. К последнему уроку в школу пришел Виталик, и Фира тут же схватила его, как лиса петушка, – раз и утащила к себе. «Где Лева?» – спросила таким голосом и так посмотрела, что Виталик даже не отпирался, сразу признался – у Алены Смирновой.

– Она заболела… обожглась. А я там не был, – пряча глаза, сказал Виталик. Все равно Аленин ожог скрыть не удастся, и если он начнет запираться, то еще хуже сделает – тогда Алену уж точно с пожаром свяжут… Получится напрасный героизм, бессмысленный.

Через семь минут, после того как Фира ПОСМОТРЕЛА на Виталика, она уже звонила в дверь Смирновых.


– Господи, Алена, что ты с собой сделала… – простонала Фира.

Фира сидела у Алениной постели и плакала. Господи, Алена, девочка, – золотые волосы, обугленные губы, черное лицо в пузырях…

Фира не спросила, что привело Алену с Левой в ее кабинет, – какая-то глупая шалость, какое это теперь имеет значение… Фира плакала над почерневшим Алениным лицом, не зная, о чем плачет сильней, о своем бедном, ни в чем не виноватом сыне или об этой девочке, ее исчезнувшей в огне красоте… Наверное, все-таки о своем сыне.

– Что ты с собой сделала?.. – горестно сказала Фира. И вдруг сорвалась, закричала: – А что ты сделала с Левой?.. Ты понимаешь, что ты сделала с Левой?!

Она никогда не говорила так с учениками, она вообще ни с кем никогда так не говорила.

– Ты, избалованная дрянь, ты понимаешь, что он гений? Ты понимаешь, что он еврей? Ты понимаешь, что ему кранты?.. – не помня себя, выкрикивала Фира. Опять откуда-то из глубин подсознания выскочило это слово.

* * *

На следующий день к семи часам вечера в кабинете директора собрались родители преступников: Фира Зельмановна Резник – она уже была не завуч, просто родитель, и Ольга Алексеевна Смирнова.

Присутствие Ильи на этом карательном сборе Фира посчитала бессмысленным. Илью нельзя было пускать на это разбирательство, ни в коем случае! Он будет нервничать, спорить, ершиться, шутить: «Что мы имеем – сионизм, антисоветчина и пожар. А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…» Сделает еще хуже… хотя КУДА хуже. …Впрочем, есть КУДА хуже – он может сказать, что это его личная антисоветская и сионистская литература. Тогда – беда. Илью не просто выгонят с работы, Илью могут посадить.

Она больше не повторяла себе: «Илья виноват, виноват, виноват…» Как только она рассказала ему, что случилось, вся злость прошла, такой Илья вдруг стал несчастный, так беззащитно моргал, и лицо у него было – ну, ударь меня, плюнь на меня, делай со мной что хочешь… Злость прошла, осталось безмерное Фирино отчаяние, отчаяние и желание защитить своих мальчиков, таких маленьких и жалких.

Илью Резника к директору не взяли, а Андрею Петровичу Смирнову идти на ковер к директору школы было не по чину, собственно говоря, он бы сам мог вызвать директора к себе.

Родителей Виталика никто не вызывал. На Леву указывали задачи из маткружка, на Алену обгоревшее лицо, а на Виталика не указывало ничего. Ни Лева, ни Алена его не упомянули, и он остался в стороне.


– Буду с вами предельно откровенна. Таких ЧП в нашем районе еще не было… Для школы это позор, – сказала директриса. – Это не совсем обычное дело, в нем замешаны дочь Андрея Петровича и сын учителя, много лет проработавшего в нашей школе… бывшего нашего учителя.

Ольга Алексеевна и Фира сидели по разные стороны стола, Ольга Алексеевна скромно, с непробиваемо равнодушным лицом, но так, что не совсем понятно, кто здесь главнее, кто у кого в кабинете, Фира некрасиво сгорбившись. С той минуты, когда она вошла в кабинет директора не как завуч, учитель, а как родитель, она ни о чем не думала, испытывала только физические ощущения – сердце провалилось вниз, тошнило, резко болело в груди…

– У нас есть и еще кое-что, о чем я обязана сообщить в вышестоящие инстанции. Если бы не это, мы могли бы все спустить на тормозах из уважения к Андрею Петровичу, – директриса коротко поклонилась в сторону Ольги Алексеевны.

Ольга Алексеевна и директриса виделись впервые и друг другу не понравились. Обе подумали друг о друге плохо.

Ольга Алексеевна еле заметно усмехалась – директриса не была предельно откровенна. Для нее этот пожар был не позором, а крушением личных планов – дожить до пенсии в кресле директора школы. Ее определенно снимут, это вопрос нескольких дней.

А директриса раздраженно подумала об Ольге Алексеевне: «Сидит как в президиуме, на лице снисходительная строгая важность, и эта партийная привычка – многозначительно делать пометки в блокноте… ведет себя как будто это она секретарь райкома, а не ее муж. Что она все пишет?!»

– Ну, что же… взгляните, – вздохнула директриса. На столе около нее лежал листок с задачами и стопка листов формата А4 текстом вниз.

Ольга Алексеевна придвинула к себе мятые листы формата А4, перевернула, пробежала глазами едва пропечатанный текст.

– О-о, – только и сказала она и кончиком пальца подвинула стопку в сторону Фиры.

Фира взглянула на нее побитой собакой. Ей казалось, что от этой важной партийной дамы зависит Левина судьба – больше, чем даже от директрисы. Упасть на колени, умолять – никакое унижение не было бы слишком, она проползла бы на коленях всю Фонтанку, от школы до Невского… Ей показалось, что она кричит «Ле-ева!». Так отчаянно, не помня себя, она кричала, когда он маленьким, двухлетним потерялся на даче в Сестрорецке… – оглянулась, а его нигде нет!.. Фира вдруг представила себе Леву маленьким – глазки, щечки, на миг ей почудилось, что она, почему-то босая, по пыльной дороге бредет с Левой на руках, и она мысленно закричала: «Куда мне с ним?!»

…Куда мне с ним?! Наверное, она сказала это вслух, потому что Ольга Алексеевна ответила:

– В ПТУ. Если человек в пятнадцать лет не ценит все, что для него делает Родина, ему будет полезен физический труд. В системе профессионально-технического образования есть целый ряд специальностей – токарь, слесарь…

– Токарь? – эхом повторила Фира. – Слесарь?..

Ольга Алексеевна презрительно скривилась. Фира Зельмановна, классный руководитель девочек, – она была знакома с ней по родительским собраниям. Эта необычно яркая, красивая, с белозубой улыбкой женщина всегда производила на нее сложное впечатление – одновременно восхищала и раздражала. На первом же родительском собрании, после того как Нина пришла к ней в класс, она подозвала к себе Ольгу Алексеевну и сказала: «Девочка неразвитая, физически и умственно. С учебой проблемы. Если она не освоится, придется ставить вопрос на педсовете о переводе ее в другую школу. … И, знаете, я не до конца понимаю… Вы удочерили девочку, это очень благородно, но зачем же скрывать? Она не маленький ребенок, который не помнит своих родителей, это как-то неестественно…» Ольга Алексеевна тогда холодно промолчала. Как она смеет указывать, как ей поступать, – нахалка!

Ольга Алексеевна смотрела на Фиру с некоторой брезгливостью. Казалось бы, сильная, уверенная в себе женщина, даже слишком уверенная в себе, – и так потерять человеческий облик! Она ни за что не позволила бы себе так распуститься на людях! Пришла по вызову в школу, сидит здесь, принимает участие, а ведь Аленушка лежит дома обожженная…

Ольга Алексеевна неотступно думала об одном и том же… Оказалось, что ожоги до сих пор лечат как в прошлом веке: обрабатывают антисептиком, затем мазью и накладывают марлевую повязку. Каждые два дня перевязка. Страшно представить, как будут сдирать с Алениного лица присохшую к ране повязку!.. Боже мой, я умоляю тебя, Господи, если ты есть, помоги Аленушке, умоляю, накажи лучше меня, я все отдам… Ольга Алексеевна опять принялась водить ручкой в блокноте, – она снова и снова писала «самолет из Лондона прилетает в 14:20… самолет из Лондона… 14:20…»

… – Ну, кто там еще?! – нервно вскричала директриса. – Что опять случилось?

В кабинет проскользнула Алена. На ней был цветастый платок, повязанный так, что большая часть лица была закрыта, но обгоревшая кожа на носу и щеке была видна.

– Смирнова, как же так… – прошептала ошеломленная директриса и уже без неприязни взглянула на Ольгу Алексеевну, – бедная мать, как она только держится!

Ольга Алексеевна поймала жалеющий взгляд и напряглась – она никому не позволит себя жалеть, не расползется на части, как эта еврейская курица Фира Зельмановна!

– Алена, что это значит?! Почему ты не в постели?! – привстала Ольга Алексеевна. – Ты странно себя ведешь, Алена…

Алена действительно вела себя странно – оглядывалась, озиралась. Последствия шока, подумала директриса, и в этот момент Алена сделала резкое движение, схватила со стола листок с задачами и прижала к груди.

– Это я тушила знаменем пожар… – четко произнесла Алена. – Я хотела сказать – запишите, что знамя сожгла я. Я устроила пожар. Я подговорила Леву войти в кабинет. Мне стало интересно прийти в школу вечером, когда никого нет…

Ольга Алексеевна насмешливо взглянула на Фиру – пусть не надеется, что глупое Аленино благородство спасет ее гениального сынка!

– Да. Допустим, это ты, – спокойно согласилась Ольга Алексеевна, – но ты уже все равно не поможешь ему своей ложью. Есть еще кое-что. Это… Эти плохие книжки тоже твои?

Сказала и осеклась – как непредусмотрительно она поступила! Ей бы остановить всю эту смехотворную Аленину акцию, вывести Алену из кабинета…

– Эти плохие книжки? – задумчиво повторила Алена. – А-а… да, мои. Это мои книжки. Я дала их Леве, чтобы он положил в сумку. Это МОИ книжки.

Алена упрямо нагнула голову, смотрела исподлобья, сузив глаза. Ольга Алексеевна хорошо знала это ее выражение лица, оно означало – не уступлю ни за что!

– Не пори чушь, Алена, откуда у тебя может быть ЭТО, – изумленно начала Ольга Алексеевна и, скользнув взглядом по лицу директрисы, вдруг замолчала.

С директрисой происходило что-то странное – бледная, осунувшаяся, она оживала, расправлялась, как будто на нее плеснули живой водой. Расслабленно откинулась на стуле, улыбнулась Ольге Алексеевне ласково, и в ее глазах вдруг забегали-заплясали огоньки. Она что-то обдумывала, как будто перекидывала костяшки на счетах, туда-сюда, и даже из приличия не могла сдержать свою радость – счет был явно в ее пользу.

И, конечно, Ольга Алексеевна ее поняла – на лице директрисы четко было написано: «Антисоветчина и сионизм в лице Левы Резника – это одно, это позор для школы и позор лично директору. Но антисоветчина и сионизм в лице дочери первого секретаря райкома – это совсем другое… Это уже не моя забота, это забота первого секретаря, пусть ЕГО за это снимают. Это ВАША головная боль, вот сами и разбирайтесь…»

– Вы слышали?! Откуда у нее может быть это?! – по инерции возмущенно воскликнула Ольга Алексеевна.

«Мы слышали, что книжки ее…» – взглядом подтвердила директриса. Лиса не сказала этого вслух – она никогда не решилась бы играть в такие игры с женой первого секретаря райкома. Но, очевидно, как-то директриса с Ольгой Алексеевной друг друга поняли, – директриса громко подумала, и Ольга Алексеевна ее услышала.

Ольга Алексеевна вздохнула и, не взглянув на «плохие книжки», мягким, неофициальным голосом сказала:

– Да, что поделаешь, дети… Но мы же тут все свои… Зачем нам ЭТО?.. Глядеть противно!

– Мне ЭТО не нужно, – согласилась Алена и, что-то ухватив в общем настроении, спросила как будто в шутку: – Можно я прямо тут, на ваших глазах, ЭТО порву?

Фира рефлекторно приподнялась со своего места, мотнула головой – да, да! Но ее-то как раз никто не спрашивал, не ей было решать, что можно рвать, а что нет, не она и даже не директор школы в этом кабинете представляли власть.

«Если ваша Алена вздумала защищать этого еврейского мальчика, она не отступит. Не будете же вы дополнительно нервировать свою несчастную дочь, бедную девочку!.. Алена упрется, а для Андрея Петровича это может вылиться в серьезные неприятности, в диапазоне от унизительных объяснений до выговора по партийной линии, и даже вплоть до снятия с работы. Неужели, зная характер Алены, вы хотите ввязаться в эту крайне неприятную историю? Но это ваше, конечно, дело…» – «Нет, я не хочу ввязываться в историю». Вот такой примерно диалог произошел между директрисой и Ольгой Алексеевной.

Ольга Алексеевна не шелохнулась, смотрела в глаза директрисы, директриса неотрывно глядела на нее – как два зверя, перед тем как броситься друг на друга. Прошло несколько секунд, и взгляд обеих смягчился – решили не нападать, а мирно разойтись.

– Можно мне это порвать? – капризно протянула Алена, неизвестно для кого притворяясь дурочкой.

Ольга Алексеевна перевела глаза на Алену, и Алена поняла – можно. Схватила стопку листов формата А4, разделила на две поменьше, разорвала сначала одну стопку, потом другую, затем каждую половинку на четыре части.

Фира выхватила обрывки из ее рук, суетливо запихала в сумку. Сунула руки в сумку и продолжала двигать пальцами, как будто все рвала и рвала бумагу. Совершенно по-детски получилось, но она с самого начала этого судилища превратилась в беспомощного ребенка среди взрослых, совсем не понимала, что происходит.

– Ну, так, – бодро сказала директриса, – теперь что? Теперь у нас остается пожар. Пожар потушили, ущерба нет.

Директриса откровенно праздновала победу. Она была горда собой – как ловко она воспользовалась ситуацией, благородством этой бедняги Алены, чтобы решить главную проблему: не выносить этот страшноватый сор из избы. Казнь антисоветской и сионистской литературы состоялась с разрешения Ольги Алексеевны. Проблемы больше нет. …Ну, и Лева ей не чужой.

Взаимовыгодный обмен – молчание на молчание – произошел. Теперь Ольге Алексеевне и директрисе было и незачем, и неловко быть рядом. Ольга Алексеевна привстала – я полагаю, мы закончили?

– А знамя… Может быть, Андрей Петрович нам поможет… что-нибудь для школы… – начала директриса, намекая, что сожженное знамя тоже кое-чего стоит, и желая выторговать для школы, к примеру, оборудование для химического кабинета.

Ольга Алексеевна смотрела на нее прямо и доброжелательно.

– А знамя купите в магазине школьных принадлежностей, – насмешливо отозвалась она.

«В этой истории у нашей семьи рыльце в пушку, но не думайте, что вы сможете нас шантажировать», – глазами сказала Ольга Алексеевна, и директриса по прозвищу Лиса глазами кротко ответила: «Попробовала, не получилось, ну и ладно». Эти двое стоили друг друга.

Ольга Алексеевна, не попрощавшись, направилась к двери, за ней робким ручейком потекла Фира.

– Фира Зельмановна, задержитесь на минутку, – сказала директор, и бедной исстрадавшейся Фире отчего-то опять вспомнилось: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…» На Мюллера – вот на кого похожа директриса, то есть на Броневого, конечно, в роли Мюллера.

– Лева… (уже не «ваш сын», уже не так решительно отделяя Фиру от себя) …Лева ведь уходит от нас в математическую школу? В двести тридцать девятую?

Добренько говорила, как ДОБРЫЙ Мюллер, но Фира не осмелилась кивнуть, глазами ответила: «Да… если вы… если можно…»

– Вот и пускай уходит, – мгновенно став суровым Мюллером, сварливо произнесла директриса и вдруг задумчиво сказала совсем неожиданное: – Вы думаете, мне – легко?.. Он талантливый мальчик, ради него… Да. …Ну, а вам лучше подыскать работу поближе к дому.


Поближе? Куда уж ближе?.. Школа была за углом от Толстовского дома…

Бедная Фира, бедная цыганка-молдаванка, никогда ей не стать директором школы… Не потому, что она была еврейкой, для правильной статистики ее могли бы показательно назначить директором. Но эта почти номенклатурная должность требовала особого, номенклатурного склада души, скорости реакции, умения торговаться, отступить, притвориться мертвой, затем напасть, воспользоваться преимуществом, – всего, что сегодня блестяще продемонстрировала директриса, вылитый Мюллер. Фира в такие игры играть не умела, она даже не поняла, что сегодня произошло, почему Левина судьба так чудесно повернулась, хотела упасть директрисе в ноги, хотела бежать за Ольгой Алексеевной, благодарить, поэтому должность завуча – ее максимум, вершина.

Ольга Алексеевна с Аленой и Фира Зельмановна шли домой рядом, но не вместе, шагали по разным сторонам Щербакова переулка.

– Аленушка, это глупое и опасное желание спасти Резника могло привести к большим неприятностям для папы, – начала Ольга Алексеевна. – Ты что, не понимаешь? Ты дочь первого секретаря и…

– И что? Дочери первого секретаря нельзя интересоваться сексом? – огрызнулась Алена.

Ольга Алексеевна ошеломленно замолчала, и через несколько минут Алена пристыженно сказала:

– Не думай, я не интересуюсь сексом… Я не читаю таких книг, честное слово.

Боже мой, девочка думала, что это была порнография!.. Какая идиотская история, просто ирония судьбы… Но, с другой стороны, что она могла подумать? Она ведь даже не знает о существовании этой гадости – самиздата… Она не знает, не знает…

Ольга Алексеевна вздохнула:

– Аленушка, солнышко, вот и правильно, вот и молодец. Не надо читать таких книг. Отношения мужчины и женщины должны быть окутаны тайной…

…А может быть, Ольга Алексеевна все-таки пожалела Леву? Пожалела, потому что в тот день она была страшно несчастна и робко счастлива? Или суеверно стремилась заплатить за свое счастье, сделав что-то хорошее? …За час до ее прихода к директору врачи уверили их с Андреем Петровичем, что полное заживление не исключено. Возможно. Полное заживление возможно. Завтра в 14:20 на самолете из Лондона привезут искусственную кожу. «Искусственная кожа» звучит страшно, как будто Алене будут пересаживать кожу, но на самом деле это биоматериал, его, как пластырь, наклеивают на места ожогов. Начальник горздрава очень сочувственно отнесся к несчастью Андрея Петровича, поставил на ноги все личные связи. Искусственная кожа – опытная разработка одной лаборатории, и эффект – если у Алены есть совместимость с этим биоматериалом – сопоставим с операцией по пересадке кожи. Возможно, у Алены не останется никаких следов ожога. Возможно, да, а ВОЗМОЖНО, – и нет.


На углу Щербакова переулка и улицы Рубинштейна стоял Илья. Увидев Ольгу Алексеевну с Аленой, бросился к ним жалеть Алену, но остановился под ледяным взглядом Ольги Алексеевны – не надо сочувствия. Илья замялся, смущенно кивнул, с облегчением повернулся к Фире:

– Я тут уже полчаса жду – ну что, выгнали?.. Ну и черт с ней, с матшколой… Фирка, я все придумал… Мы просто уедем, – сказал Илья и посмотрел на нее с видом спасителя, победителя, главы семьи.


«Отъезд», «уехать» витало в разговорах Резников и Кутельманов весь год. Весь год они обсуждали эмиграцию, но не как практический план, а как альтернативу, ВАРИАНТ, КАК ХОД В ИГРЕ, когда кидаешь фишку и не знаешь, куда поведет, – шесть ходов вперед или два хода назад. Разговоры об отъезде всегда заводил Илья, для него «А что, если уехать?» было как мед, – уехать от слова «диссертация», начать все заново, защитить себя от укора в Фириных глазах, от вопроса самому себе: «Неужели я неудачник?»

Никто из них уезжать не собирался, у каждого были свои причины сказать: «Вообще – да, но лично для меня – нет».

Фаина – Фаина здесь кандидат наук, начальник отдела, а там кто, уборщица?! Кутельман, единственный, у кого работа – в Иерусалимском университете – была в кармане, отделывался шутками, цитировал Платонова. Платоновская героиня-мещанка восклицала: «… Я не есть животное такое, чтоб жить всю жизнь в одной загородке… А на шута мне теперь родина! …Я кофту хочу!»

Для Кутельмана, имеющего первую форму секретности, все эти обсуждения были абсолютно бессмысленны. Зачем обсуждать, что выбрать – свободу или Ленинград, когда выбора нет? Секретность не оставляла ему альтернатив и вариантов – как ни кидай фишку, хода вперед для него не было. А без Кутельманов Резники никуда не поедут….Да и вообще все это носило характер «в разговорном жанре», и сам Илья, начинающий эти разговоры, никогда всерьез уезжать не собирался – не мыслил себя без Ленинграда.

– Но я все решил, почему ты не радуешься? – обиженно спросил Илья. – … Что? Все обошлось? Но как, расскажи!..

Фира помотала головой, не смогла начать говорить. Огромная, невероятная несоразмерность того, что она пережила, и этого его легкого тона, – не могла она говорить, не было у нее слов.

* * *

Алена лежала в темной комнате. На ее лице была прозрачная, чуть мутная пленка – искусственная кожа. Ариша сидела около нее, прикладывала к шее и груди повязку с мазью, – на шее и груди ожог был сильней, чем на лице, и искусственная кожа не годилась. Нина стояла за дверью как страж, готовая ринуться к Алене по первому зову. Но ее не звали.

– Нина, поди сюда, – наконец позвала Алена. – Ты переезжаешь.

– Переезжаю? Куда? – насторожилась Нина.

По Алениной команде Ариша с Ниной сдвинули кровати в спаленке, затем, пыхтя, перетащили туда Нинин диван. Теперь в спаленку можно было только войти и упасть.

– Вот, лежбище котиков… – удовлетворенно сказала Алена, стараясь ни на миллиметр не сдвинуть повязку, на спине переползла на середину лежбища и, похлопав рукой по соседней кровати, сделала приглашающий жест: – Котики, ко мне.

Ариша со смехом бухнулась на кровать слева от Алены, Нина осторожно прилегла на свой диван на правой стороне. Впервые за все время, что она в новой семье, Нина была счастлива и немного стыдилась своего счастья – как можно так сильно радоваться тому, что ее позвали, приняли, когда Алена лежит рядом с черным лицом?..

Тихим голосом – Алена вообще теперь была тихая – Алена призналась девочкам во всем, начиная с разговора с «дурой-билетершей» и заканчивая сожжением личного дела.

– Получается, что мы сестры. Я только одного не знаю – почему родители нас обманули.

– Я знаю, я читала мамин дневник… – сказала Нина. Она сомневалась, говорить или нет, и наконец решилась – откровенность за откровенность, и рассказала свою историю о двух сестрах, любивших одного человека, не обвиняя и не оценивая, просто историю, похожую на сказку и на правду.

… – Наша мама отбила у твоей мамы нашего папу? Наш папа – это твой отец? – изумленно произнесла Алена. – Значит, мы еще больше, чем двоюродные сестры. Да-а, история… Но зато теперь все совершенно ясно.

И Ариша подтвердила:

– Да, теперь все совершенно ясно.

Вот такой получился испорченный телефон.


Алена узнала правду, свою часть правды, и жестоко поплатилась за любопытство, как в детском присловье: «Не суй свой нос в чужой вопрос, а то Барбос откусит нос». Она не стала любить родителей меньше, но лучше бы своих родителей еще и уважать, а Алена, принципиальный подросток, сказала себе: «Я в них разочаровалась». И семья, прежде представлявшая собой монолит «мусик-пусик-близнецы», в котором Нине не было места, превратилась в другую семью – разделилась на два лагеря, в одном Алена с девочками, в другом родители. Если бы Ольга Алексеевна поняла, чем это грозит ее семье, она сказала бы: «А вот не бери, не бери чужих детей…»

…Что было бы, если бы Смирновы не возвели такую сложную конструкцию, не устроили весь этот цирк, не поселили в своем доме лицемерие при общей честности и хорошести происходящего или же, решив лгать, лгали не так сложносочиненно?..


Плохие книжки Алена порвала, дело о пожаре замяли. Фиру уволили, потом НЕ уволили, казалось, школа должна была бурлить, изливаться сплетнями, – на чужой роток не накинешь платок, но директриса, управляющая школой мягкой когтистой лапкой, именно что умела НАКИНУТЬ, и сплетен не было, все успокоились и зажили совсем другими интересами, какими положено – экзамены.

Но оказалось, что еще не все.

Двадцать второго мая, в час дня, Фира, приоткрывая дверь класса, в котором ее сын и его друзья писали предэкзаменационное сочинение, так и подумала: «Оказалось, что еще не все».

– Виталик, выходи… и портфель с собой возьми, – сказала Фира.

– Меня в армию забирают прямо с сочинения, прощайте, друзья, номер части сообщу… – у двери класса Виталик оглянулся на ребят и вышел в коридор.

– Иди домой, – сказала Фира.

– Что, опять?.. Я же сказал, я в вашем кабинете не был, ничего не знаю… – возмутился Виталик.

– Иди домой.

– За мамой? – обреченно спросил он.

– Иди домой, Виталик. Нет, погоди. Я пойду с тобой. Или нет… зачем я пойду с тобой…

…Фира все-таки довела Виталика до дома, всю дорогу придерживая его за локоть, как будто он мог сбежать от нее, нырнуть в подворотню на Щербаковом и скрыться, раствориться в проходных дворах, а она должна была, обязана довести его до дома целым и невредимым.

Светлана Ростова никогда даже мысленно не произносила слово «Бог», но была уверена, что какая-то высшая сила, Бог или кто там еще есть, поддерживает с ней особые отношения, присматривает за ней. А в данном случае – знает, что Кармен – это ее роль, и позаботится, чтобы она эту роль получила. Вадим говорит, что она похожа на картину Врубеля, портрет какой-то певицы в роли Кармен, эта певица – такая же пышная, белокожая брюнетка со страстным взглядом. Чтобы спеть Кармен, нужен не только голос, нужна игра, страсть, темперамент – у нее есть темперамент. А у молодой актрисы, недавно пришедшей в театр, в ИХ театр… ну, голос, допустим… но уж темперамента никакого.

Светлана волновалась скорее ради самого волнения, ради интриги, тонуса, ощущения живой жизни. Распределения ролей еще не было, но она твердо знала, что роль ее. Завистники говорят, что главную роль в ее ролях играет Вадим, что хорошо иметь мужем лауреата, знаменитость… Это откровенная чушь: кто доверит безголосой артистке петь партии, которые поет она! И это правда: Вадим ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ, потому что она – в глубине души Светлана это знала – поет не лучше своих соперниц… не хуже, но и не лучше.

Светлана удивилась, увидев в прихожей сына, сопровождаемого Фирой Зельмановной.

– … А я все сплю и сплю, телефон только все время звонит, мешает… Ну, что на этот раз? – нелюбезно поинтересовалась она и удивилась дикому взгляду, который метнула на нее эта училка, красивая, кстати, женщина, только одета по-советски.

Фира смешалась, неловко махнула рукой, и, как только за ней хлопнула дверь, опять зазвонил телефон.

… – Не-ет! – крикнула Светлана. – Нет, нет!..

– Да, – ответил Бог.

И – видит Бог, – она любила Вадима всей душой, и потом, что бы ни было в ее жизни, какой бы ПЛОХОЙ она себя ни чувствовала, это воспоминание всегда отдавалось в ней стыдом и недоумением – почему первой ее мыслью было: «А как же теперь Кармен?» Пока кто-то, психолог, гадалка или умная подруга, не объяснил ей: при внезапной смерти близкого человека психика защищает себя сама, и защита эта состоит в том, что человек не может сразу же осознать огромность своей утраты и горя, а думает как бы ближними слоями. Так жена, узнав о смерти мужа, может подумать: «Он же обещал ремонт сделать» или «А как же роль?..»… а потом уже горе.

Дневник Тани

Дяде Илюше, умнице, лапочке, достали для меня курс лекций «Сценарное мастерство».

В первой лекции написано, что такое сюжетообразующее событие. Это, например, когда произошла авиакатастрофа, после которой все линии сюжета идут по-другому.

У нас сплошные сюжетообразующие события. Лева сделал еще один шаг по своему великому пути. С Аленой – плохо. Не заживает. А мама Виталика сделала ТАКОЕ… Тетя Фира сказала «уму непостижимо». Мы все в шоке. После всего, что они пережили, что мы все пережили, после этой страшной трагедии! Дядя Илюша говорит, что иногда что-то дает знак – можно. Ей МОЖНО?!

Ариша ответила на ее невероятное предательство очень смелым и благородным поступком. Но если бы люди узнали о поступке Ариши, они бы закидали ее камнями!

Сюжетообразующее событие ведет к внутренним переменам. Все, кроме меня, стали как будто свободней, это переходный возраст. А я скучная как мышь, даже переходного возраста у меня нет.

Пишу вся в слезах

сейчас узнала, что они со мной сделали.

Такое сюжетообразующее событие, что только держись

Поймите меня правильно! (Не знаю, к кому я обращаюсь, просто я так выразилась.) Всю мою жизнь Лева всегда главный в нашей семье, Лева гений, и мы все вместе несем его к Нобелевской премии. А я глупышка, сплетница, болтунья, гуляка по двору, в общем, не заслуживаю внимания. Поймите меня правильно, у меня нет комплекса нелюбимого ребенка, просто до слез смешно, что у кого есть ярлычок «дурачок», тот и будет дурачок.

Я никогда им не забуду, что они со мной сделали! Поступить со мной так жестоко, и за моей спиной!

Дядя Илюша говорит «Танька! У нас с тобой еще все впереди, мы еще им покажем!» Не знаю, что мы можем им показать, фигу в кармане?!

Дядя Илюша говорит «Смирись, Танька, не суди их строго». А я и не сужу, потому что

Примечания

Я, как всегда, очень благодарна моему редактору за профессионализм, понимание и такт, а в этот раз я благодарна моему редактору еще и за молодость. Мне бы и в голову не пришло, что многим читателям уже непонятны некоторые реалии советского времени, а именно:

– что такое освобожденный секретарь комитета комсомола. Это просто. Человек после института пришел работать, к примеру, в НИИ инженером, а его назначают комсомольским лидером, и он больше не делает расчеты котлов, не чертит, не измеряет показания приборов, а занимается только комсомольской работой. НИИ должен быть не маленьким, а назначенный лидер должен иметь правильную анкету, комсомольское прошлое и др.;

– «тысячи». Это тоже просто объяснить. Для того чтобы сдать экзамен по иностранному языку, нужно было перевести определенное количество текстов. Но на странице с техническим текстом часто попадаются рисунки и схемы, поэтому считали не страницы, а количество знаков – их называли «тысячи»;

– деньги «на лечение». Номенклатурные работники раз в год получали «деньги на лечение», примерно тысячу рублей (это было… ну, наверное, как сегодня пять тысяч долларов). «На лечение» было просто фигурой речи, к лечению эти деньги не имели никакого отношения, так как медицина в номенклатурных санаториях была бесплатной. По сравнению с сегодняшней реальностью все эти привилегии выглядят смешными и наивными, как лишняя мисочка молока для котеночка под батареей на кухне по сравнению с необозримыми ареалами обитания, завоеванными огромными дикими котами;

– почему люди не могли за свои деньги купить квартиру. Ответить не трудно, но трудно представить, что так было. Встать на городскую очередь могли те, у кого были плохие жилищные условия, – это понятно. Но и купить квартиру могли не все, кто хотел, а только те, у кого метров было не слишком много, не больше нормы. Почему? Жилья ведь строили не сколько людям хотелось, поэтому и ограничения. Возможно, у власти были и другие, более тонкие соображения;

– почтовый ящик № 211 или любой другой номер – это институт оборонной промышленности без реального почтового адреса, спрятанный от врагов, чтобы они не узнали, чем мы там занимаемся;

– и, наконец, ДЛТ. Жители не Ленинграда и Санкт-Петербурга не знают, что Дом ленинградской торговли – это большой универмаг; специализировался на товарах для женщин и детей, все для школы всегда покупали там: и тетради, и чешки, и цветную папиросную бумагу.

Через не хочу

Эта история произошла в стране, где «прелюбодеяние и посещение кинотеатров суть единственные формы частного предпринимательства». Персонажи прописаны в реальном, известном своей красотой и высокой стоимостью квартир Толстовском доме, но их личная жизнь придумана. Некоторые персонажи занимают конкретные должности, но лишь потому, что директором киностудии в городе на Неве может быть только директор Ленфильма, а секретарь райкома не может быть секретарем вообще райкома. Реальные люди, мелькающие среди персонажей, упомянуты исключительно в контексте личного опыта автора, – автор и сам удивился, когда писал эту книгу: оказывается, все со всеми вместе учились или вместе учили детей, виделись на детских днях рождения, подписывали друг у друга документы. Иногда встречаются мелкие хронологические неточности, необходимые для романного действия… Кажется, все. В общем, все совпадения случайны, все персонажи вымышленные.

Я полагал, что задача литературы – запечатлеть уходящее время.

Но мое собственное время текло между пальцев.

И. Башевис Зингер

«Золотая молодежь» – нарицательное название молодых людей, чью жизнь и будущее в основном устроили их влиятельные или высокопоставленные родители, из-за чего она стала легкой и беззаботной, а сами они стали ее прожигателями.

Википедия

От кого: Lev Reznik <reznik@gmail.com>

Кому: Татьяна Кутельман <kutelman@mail.ru>

21 декабря 2012, 16:47


Мышь бессмысленная!

Вчера я вернулся из Москвы, где я заболел, с таким отвращением ко всей этой праздности, роскоши, к нечестно приобретенным и мужчинами и женщинами средствам, к этому разврату, проникшему во все слои общества, к этой нетвердости общественных правил, что решился никогда не ездить в Москву.


От кого: Татьяна Кутельман <kutelman@mail.ru>

Кому: Lev Reznik <reznik@gmail.com>

21 декабря 2012, 20:55


Левка! Ты был в Москве-е?! И мне не сказа-ал?! Почему??? Секретики – от МЕНЯ?


От кого: Lev Reznik <reznik@gmail.com>

Кому: Татьяна Кутельман <kutelman@mail.ru>

21 декабря 2012, 17:01


…Я не был в Москве, ты, филолог хренов! Это Толстой, Лев Николаевич. А я не уезжал из Лондона.

Вот еще Л. Н.: «С седой бородой, 6-ю детьми, с сознанием полезной и трудовой жизни, с твердой уверенностью, что не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, кот [орому] лицо мое не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге… Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено».

Ну, Мышь, какова связь времен? Круто?


От кого: Татьяна Кутельман <kutelman@mail.ru>

Кому: Lev Reznik <reznik@gmail.com>

27 декабря 2012, 22:16


Встречалась с Жестким Продюсером, хотела показать синопсис.

Но не тут-то было! ЖэПэ не читает синопсисы, он читает логлайн, – про что кино. Голливудский стандарт 25 слов. Я сказала 9 слов, предлоги не считаются: три подруги, у одной роман с женатым, у другой развод, третья в поиске.

– Все хорошо, покажешь мне первую серию, добавь какую-то интересную мелочь, к примеру, труп.

– Труп?

– Модный тренд – это драма с элементами ситкома, с детективной линией и психологической составляющей, а не тупой женский сериал. Хочешь быть в тренде, добавь труп.

Я хочу быть в тренде. Я на труп возлагаю большие надежды.


От кого: Lev Reznik <reznik@gmail.com>

Кому: Татьяна Кутельман <kutelman@mail.ru>

29 декабря 2012, 18:01


Деньги на Аришу.

АВГУСТ – СЕНТЯБРЬ

Красивые – это другие люди

Начнем с Фиры.

Почему с Фиры? Нет никаких особенных причин начать с Фиры, кроме той, что ее все любят, ее все любят больше.

Фира была счастлива с 01.09.1981 по 01.09.1982. Затем начались Фирины Муки. Муки разделялись на несколько разных мучений. Мучение № 1, первое по времени, было до неловкости «как у всех», Мучение № 3 было изумительно оригинальным, и каждое мучение было самым болезненным: одно от неотвратимости и невозможности хоть что-то предпринять, другое, напротив, оттого, что, казалось, можно легко вмешаться, поправить. Пойми, Фира, что это Муки, Наказание, Послушание, она сообразила бы, как быть, – ее экзистенция должна выйти в трансцендентное. Иначе говоря, уткнувшись в ошеломляюще обидную надпись «Вход воспрещен. Именно тебе», нужно закрыть голову руками, сгруппироваться и правильно упасть. Фира не поняла, что это Муки, и упала неправильно. Метафизическое мышление было ей не свойственно, она не согласилась бы даже с тем, что абсолютно свободна в своих действиях и страдает только потому, что хочет этого. «Как это я хочу страдать?! Я как раз не хочу страдать! Я просто хочу, чтобы все было как я хочу!» – сказала бы Фира, не заметив, что повторила «хочу» четыре раза подряд. Она принадлежала к тому типу людей, которым кажется, что легче смириться с собственным страданием, чем принять несовершенство окружающего мира, на самом же деле это чистое лукавство, они не собираются смиряться ни с чем: и мир должен быть таким, каким Фира желала его видеть, и страдать она не хотела. Поначалу ощущала некоторую обескураженность, вела себя как человек, с которым на глазах у людей приключилась какая-то неожиданная дрянь, как было, когда примчалась в школу без юбки, скинула пальто в учительской – сверху блузка, снизу комбинация, кружево по подолу болтается – и успела засмеяться первой, хитрила, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре. Когда на смену Мучению № 2 пришло Мучение № 3, она так себя и чувствовала, будто без юбки, стеснительно и жалко, но было уже не до того, чтобы пытаться сохранить остатки самоуважения. Фирино состояние лишь в лучшем случае можно было бы охарактеризовать как обескураженность, в худшем она была грандиозно несчастна. И если бы кто-то взялся написать «Портрет Фириной души» того времени, это были бы на весь холст одни глаза, вытаращенные глаза, смотрящие на мир с изумлением – неужели может быть так больно?..


31 августа

Тридцать первого августа Резники и Кутельманы отмечали начало учебного года, одни, без чужих, – девочки, Фира и Фаина с мужьями и как бы общими детьми. Не то чтобы Резники и Кутельманы позабыли, кто чей ребенок, но Фира и Фаина, выросшие в соседних комнатах коммуналки в Толстовском доме, были друг у друга всегда, и их дети, Лева и Таня, были друг у друга всегда. Первоклассником Лева Резник, разворачивая перед учительницей свою семейную экспозицию, сказал «у меня есть Таня, она мне как брат», и учительница умилилась, Таня, повторившая за ним эту трогательную фразу «у меня есть Лева, он мне как сестра», желаемого эффекта не достигла, никто не умилился. Лева был хорошенький, как фарфоровый пастушок, а Таня – долговязая некрасивая девочка в свисающих колготках. Дружба Фиры с Фаиной не измерялась годами, но семейная дружба Резников и Кутельманов годами вполне измерялась – столько же, сколько девочки были замужем, около двадцати лет, и за все годы Фира ни разу не разрешила Кутельманам пригласить кого-то из их личных друзей на «семейный праздник». Семейными праздниками ею были объявлены все дни рождения и Новый год, а с тех пор как дети пошли в школу, она, оберегая свое право на единоличное владение Кутельманами, добавила к интимно-семейным мероприятиям и первое сентября. Здесь Фира была отчасти права, она, как школьный учитель, и Кутельман как заведующий кафедрой, меряли жизнь учебными, а не календарными годами, и для них и для детей первое сентября было «как Новый год».

Кое-какие вольности Фира, конечно, скрепя сердце Кутельманам позволила: защита Кутельманом докторской диссертации, назначение его заведующим кафедрой, издание учебника праздновались не в узком семейном кругу, а «с чужими». Илья Резник, льстиво заглядывая в глаза жене, захлебываясь подхалимским восторгом, припевал: «Господин Людоед, вы самый добрый, самый справедливый тиран». В Илье пропал актер. В Илье пропал актер, в Фире пропал генерал, в Кутельманах же ничего не пропало: Эммануил Давидович – ученый с международным именем, Фаина – кандидат наук. Илья называл Кутельманов «семья заведующих»: Эммануил Давидович – заведующий кафедрой на матмехе университета, Фаина – заведующая лабораторией.

А в Фириной жизни больше не было слова «диссертация», не было «Илюшка, где диссертация, Илюшка, когда ты начнешь, Илюшка, ты должен к чему-то стремиться, Илюшка, Илюшка…» Фира окончательно смирилась с тем, что хоть Эмка как научный руководитель сделал все, что мог, Илья никогда не станет кандидатом наук. Кутельманы считают Илью немного подкаблучником, но он только на первый взгляд подкаблучник, действительно, не было случая, чтобы он не выполнил Фириных решений, но мелких решений, а главного ее решения – правильно жить – он не выполнил. Лень, неспособность идти к цели, лежание у телевизора вместо диссертации – по сути, это было предательство, подножка, которую Илья подставил ей на правильном жизненном пути. Она жертвовала, трудилась, надеялась, ждала, а он?! Последние годы Илья на ее приставания с диссертацией говорил: «Да напишу я твою диссертацию, только прекрати меня дрессировать!» – и в этом «дрессировать» была доля правды, Фира была уверена, что если заниматься со своим питомцем, сочетая ласку и таску, – а что есть педагогика, как не это, – то настанет момент, когда Илья выполнит требуемый трюк. У Фиры половина брака ушла на то, чтобы понять, что ее муж, при внешней мужественности, человек зыбкий, по-женски уклончивый, что с ним как будто в трамвае спрашиваешь «ты выходишь», он отвечает «да» и продвигается на переднюю площадку, а через три остановки обнаруживаешь его сидящим и невозмутимо читающим газету и кричишь «ка-ак, ты же сказал…» – привыкла. Впрочем, почему Илья был по-женски уклончивый, вот Фира – совсем не уклончивая, напротив.

Праздновали одни, без чужих, – и всегда у Резников, в коммуналке, в комнате, разделенной перегородками на три пенала – прихожую, спальню и гостиную. Почему не в шестикомнатной квартире Кутельманов, ведь Фире нужно было только пересечь двор Толстовского дома, войти в подъезд напротив? Нет. Фира ревностно следила, чтобы все главные события происходили у нее. Но в этот раз она решила иначе, для всего, что она придумала, больше подойдет шестикомнатная квартира Кутельманов.

Всех закружила предосенняя рабочая суета, у Кутельмана защищались аспиранты, в лаборатории Фаины запускали новую установку, она недоумевала – дети взрослые, зачем праздновать, Илья хлопотал по поводу очередного юбилея в своем НИИ, подбирал музыку, сочинял поздравительную речь, а вечером делал «свое фирменное уставшее лицо». У Фиры в школе тоже кое-что было: ремонт туалетов на втором этаже, составление расписания, для завуча начало учебного года – горячее время, но это было неважно, не имело значения. Она готовилась к празднику тщательно, радостно – и одна. В ее радостный хоровод был вовлечен только Кутельман.


За два дня до первого сентября Кутельман позвонил Фире с кафедрального телефона:

– Фирка! В моем кабинете ученые из Кембриджа, а нам на кафедру принесли продуктовые наборы.

– И что?..

– Англичан держат в моем кабинете, чтобы они не увидели, что у нас выдают продуктовые наборы… – объяснил Кутельман.

– Ты поэтому шепчешь, как шпион?

– Да. Я хотел посоветоваться. Дело неприятное, – почти засунув трубку в рот, прошипел Кутельман. – Понимаешь, у меня одного кролик, так неловко… У аспирантов тушенка, у доцентов сосиски, а у меня кролик…

Фира насторожилась – кролик, тушенный в сметане, неплохо…

– Так я хотел спросить. Как разделить кролика на всех?.. Он же мороженый… Я думал, ты знаешь…

– Эмка! Не вздумай делить кролика! Ты его честно заработал!..

– Но там еще банка горошка, и апельсины, и…

– Я что, из апельсинов буду горячее делать?..

Кутельман вздохнул, но спорить с Фирой не посмел, и кролик, выданный ему как профессору и завкафедрой, прибыл к Фире вместе с банкой горошка, десятью апельсинами, палкой полукопченой колбасы, баночкой майонеза и пачкой вафель.

Фира не поленилась съездить за город, привезла огромный букет – ветки рябины, ветки клена, а Кутельману доверила поставить ветки в ведро, засыпать песком и обложить камнями, смотрела, как он старается, и приговаривала: «Ты, Эмка, безрукий». Эмка действительно безрукий, такой учинил беспорядок и так извел Фаину – принеси, подержи, – что она обозвала его «дядюшкой Патриком». И подумала: категорически неприспособленный к хозяйству Эмка в Фириных руках стал бы другим, приспособленным. Фира так весело-требовательна в быту, что перед Ильей всегда мысленно маячит ее шуточно-всерьез сжатый кулак – попробуй только не сделай!

Тридцать первого августа Илья под Фириным присмотром перенес к Кутельманам кастрюли с салатами, противень с наполеоном, отщипнув по дороге кусочек слоеного теста, и – гордо – латку с тушеным кроликом. Сама Фира весь день сновала через двор, от своего подъезда к Фаининому, с пакетами, пакетиками и свертками. Про все свои пакеты-мешочки Фира таинственно сказала «сюрприз» и в одну из шести кутельмановских комнат велела не заглядывать.

…Сюрприз у Фиры получился, настоящий «новогодний» сюрприз!

Открывала Фирину программу «летка-енка», Фира прыгала первая, громко пела «там, там, там-парам-пам-пам», вела цепочку, останавливаясь возле каждой двери и спрашивая с интонацией Снегурочки: «Сюда? Нет, не сюда!», за ней остальные, Фаина без улыбки, за ней Лева, Таня, потом Илья, дальше всех выбрасывая длинные джинсовые ноги, а замыкал цепочку Кутельман. Все, кроме Фиры, чувствовали неловкость, взрослые, притворяясь, что им весело, ради детей, дети – для взрослых, но вскоре включились, пропрыгали по длинному коридору. Кутельман прыгал со всеми и думал: «Нужно было встать за Фирой, смотреть, как дрожит на ее шее синяя жилка, только она умеет смеяться, так высоко закидывая голову, как ребенок, взахлеб, только она умеет так ярко наслаждаться жизнью, отчего же ей дано так мало?..» Фира оглянулась, и он поймал ее направленный на Леву влюбленный взгляд, следящий, хорошо ли ему, празднично ли ему, доволен ли он… – и подумал: «Лева. Все, что она делает, она делает для Левы – все эти огни, гирлянды, песни-пляски, все для Левы».

У двери в гостиную Фира резко остановилась, Кутельман уткнулся Илье в лопатки – он все время забывал, какой Илья высокий.

По Фириной команде «раз-два-три-пуск!» вошли в гостиную, обычно скучную, тусклую, ни одной личной ноты, ни картинки, ни вазочки, ни фотографии, – и обомлели.

– Фирка, ну зачем ты…

– Ну, Фирка, ты даешь!

– Тетя Фира, как красиво…

– Мама, как в Новый год…

И Фира засветилась от счастья.

Комната мерцала, мигала гирляндами. На стене лист ватмана, на нем красным фломастером «Наши любимые дети», и фотографии: первоклассники Лева с гладиолусами и Таня, испуганная, с астрами, второй класс, третий… девятый.

Под ведром с ветками, как под елкой, гора подарков, не по одному каждому, не меньше десяти завернутых в газету свертков, а то и больше.

Леве джинсовую рубашку, Тане тонкий черный свитер, Фаине помаду, Леве нейлоновую сумку для поездок на олимпиады, Тане красную сумочку на длинном ремешке, Фаине зонтик, Илье ремень, Кутельману ремень, Илье галстук, Кутельману галстук… Дети и Илья специально долго шуршали, разворачивая газетные обертки, рассматривали подарки.

– Фирка, а тебе что?.. – спросила Фаина.

Фира, сияя, отмахнулась:

– У меня все есть! И помада, и зонтик.

Кутельман вздохнул – у нее все есть, и помада, и зонтик, и долги. Фира брала учеников, кроила-выкраивала из учительской зарплаты, каждый месяц отдавала ему долг за машину Ильи. Это было мучительно, брать было нельзя и не брать было нельзя. Отдать ей деньги за эти «новогодние подарки» нельзя – все нельзя! Вспыхнет, закричит: «Ты что?! Разве я бедная?!» Когда люди такие близкие, а материальное положение такое разное, нужно быть особенно осторожным. Фирка – гордый человек, иногда не по-хорошему гордый, болезненно самолюбивый, обидится – не простит. Зато никто не умеет быть таким счастливым. Ему повезло. Чувствовать, как от Фириных команд в нем бегают волнительные мурашки, быть рядом с Фирой, когда она так особенно, как брызги шампанского, счастлива.

Кутельман был уверен, что существует биохимическое объяснение способности быть счастливым, не открытый еще ген, отвечающий за процесс транспортировки определенного гормона от нейрона к нейрону, иначе почему у Фиры – коммуналка, долги, Илья, – счастье выплескивается через край, а Фаине не хватит и бесконечности?

…А кролик оказался так себе, жестковат. Фирин салат оливье, Фирина фаршированная рыба «как мама делала», Фирин холодец, Фирин пирог с капустой…

Затем играли в фанты. Лева и Таня читали стихи, Кутельман от своего фанта «станцевать» отказался, и Илья за него выдал бешеный твист, Фаине выпало петь, она улыбалась, отказываясь, а Фира, расшалившись, пропела куплет из песни их общего с Фаиной детства:

Цилиндром на солнце сверкая,

надев самый модный сюртук,

по Летнему саду гуляя,

с Маруськой я встретился вдруг.

Гулял я с ней четыре года,

на пятый я ей изменил,

однажды в сырую погоду

я зуб коренной простудил…

– Фирка, перестань, это же пошлость, – сказала Фаина, но Фира, постанывая от смеха, пропела всю историю о том, как незадачливый любовник отправился к врачу:

Врач грубо схватил меня за горло,

завел мои руки назад,

четыре здоровые зуба

он выдернул с корнем подряд…

И допевали они вдвоем, Фаина со строгим лицом, а Фира, давясь смехом:

В тазу лежат четыре зуба,

а я как безумный рыдал,

а женщина-врач хохотала «ха-ха-ха»,

я голос Маруськин узнал…

Тебя безумно я любила,

а ты изменил мне, пала-ач,

так вот же тебе отомстила,

бездельник и подлый трепач…

– Шилиндром на шолнце шверкая, по Летнем саду иду-у, – поглядывая на Леву, шепелявила Фира. Смеется ли он, хорошо ли ему, доволен ли тем, какая у него мама?

Фира была счастлива, в общем и по пунктам. Изредка всплывавшие слухи о том, что Лева Резник с номенклатурной дочкой Аленой сожгли школу, были очевидной ложью, школа стояла на месте. Страшная история с пожаром, в котором едва не сгорело Левино будущее, почти забылась, и хотя Фира исчисляла время так – «Допожара» и «Послепожара», было очевидно – все, пронесло! «Послепожара» ей не быть директором школы, ну и что?! Главное, что теперь никакая сила не отнимет у Левы его Великое Будущее, он учится в лучшей в стране физматшколе, учится прекрасно, он, он… ЛЕВА.

Никто не считает себя лучше других вследствие неправильного воспитания или осознанного решения. Так же и способность ощущать себя «как все», как неисчислимые массы людей, не приобретается и не внушается, это встроенный в психику механизм, как встроено записывающее устройство в видеомагнитофон «Электроника ВМ 12», который Илья выпросил у Фиры – добыл-купил-гордился. Надо сказать, что Фира новую игрушку Ильи оценила, теперь после воскресного обеда с Кутельманами они смотрели кино, посмотрели «Апокалипсис», «Крестный отец», «Однажды в Америке», а «Эммануэль» посмотрели вдвоем с Ильей, когда Лева спал, смотрели и боялись, что Лева проснется и зачем-нибудь войдет в комнату, а у них на экране – такое. «Эммануэль», кстати, произвела на Илью мгновенное действие, как пурген, а Фиру эротика на экране скорее раздражала, ей больше нравилось быть с Ильей только вдвоем, без кассеты, и чтобы он шептал ей, как он ее любит, а не глазел на чужую тетку на экране, которая бесспорно моложе, стройней и красивей ее. Фира и в этом была как все.

Механизм «я как все» у Фиры работал бесперебойно – при ее удивительной, яркой цыганской красоте никогда ни мысли, ни даже оттенка мысли, что она выше, лучше других, что ей положено что-то, не положенное другим, и ни разу в жизни она не почувствовала, что она отдельно, а остальное человечество отдельно. В осознании себя она была «как все» и даже отчасти хуже многих, тех, к примеру, кто жил в отдельной квартире или у кого муж защитил диссертацию, – она воспринимала все семейные недочеты как собственную воспитательскую неудачу.

Осознать, что Илья уже все, было трагедией. Но любое четко сказанное судьбой уже все приносит пусть печальное, но все же успокоение, и Фира – это была новая Фира, впервые в жизни отказавшаяся от своего страстного желания, – стала спокойней и счастливей, чем прежде. И даже их любовная жизнь стала более страстной. Ее любовь к Эмке, то ли любовь, то ли вдруг вспыхнувшая обида на жизнь, ненадолго отдалила ее от Ильи, но потом все вернулось: она хочет Илью, не изменяет ему даже в мыслях – чем же это не любовь? А изредка повторяющийся сон… не имеет значения, мало ли что может присниться. Сон был странный, ей снилась любовь, физическая любовь с Ильей и любовь, во сне Илья любил ее физически, она ему физически отвечала, но при этом испытывала нежность, и эта нежность была – Эмка. Как будто она любит двоих разной любовью, как будто у нее две души.

Если бы Фира могла говорить о сексе, она улыбнулась бы и радостно-ворчливым голосом сказала: «Ну, страстной наша жизнь была всегда…», и это правда. Но Фира даже с Фаиной никогда не обсуждала «это», кроме, пожалуй, одного раза: Фаина сказала «у нас с Эмкой с этим все», и Фира в ответ «ох…», вот и весь разговор.

…Но если бы Фира хоть раз в жизни заговорила о сексе… пожалуй, она сказала бы «отстаньте!».

Как говорил Мессир из любимого Фаининого романа, обозрев москвичей, «ну что же, люди как люди», – так и Фира – ну что же, обманутые надежды, смирение, очарования-разочарования, все как у всех… А если бы Мессир был психоаналитиком, он бы добавил: «Все как у всех, и секс как способ компенсации социальной неудовлетворенности». Фира была совершенно как все. Она и не претендовала на собственную уникальность. Но Лева, Лева!.. Лева не как все!

К десятому классу Лева Резник глядел сверху вниз с фотографии на Доске почета 239-й школы с удвоенным правом – как победитель математических олимпиад и как человек Возрождения. Человеком Возрождения Леву называла учительница литературы – она говорила, что его способности к гуманитарным наукам не меньше, чем способности к математике.

Фира была счастлива вообще и на каждом родительском собрании отдельно. На каждом родительском собрании Фира испытывала сладостное чувство в диапазоне от приятного волнения до почти болезненного спазма острого счастья.

Собрания всегда проходили одинаково: взволнованные родители рассаживались по партам, не глядя друг на друга, – что будет? Классный руководитель, математик, стоя на кафедре, тусклым голосом зачитывал список. Список был длинный – те, кто «подлежит скорому отчислению», затем такой же длинный – те, кто «не тянет», и самый длинный – те, кому «нужно больше работать, чтобы остаться в школе». Однажды одна мама упала в обморок, услышав свою фамилию в списке «не тянет», остальные оказались покрепче, но без маминых слез и папиных мрачно сжатых челюстей ни одно собрание не обходилось. Фира старалась не глядеть на растерянных родителей, по лицам которых будто мазнули мокрой тряпкой, особенно было жаль мам. Дети пришли в эту особенную школу не учиться, они пришли за своим будущим, – или родители привели их за будущим, поэтому мамы плакали и папы так не по-мужски драматично воспринимали.

После прочтения списка «ужасных» математик отмечал «прекрасных». «Прекрасных» было немного, рядом с фамилией звучало количество решенных особо сложных задач. Лева всегда был в этом коротком списке на первом месте, и Фира опускала голову все ниже, стараясь быть скромной, не петь лицом, не демонстрировать родителям обычных детей свое огромное, огромное, огромное счастье.

Школа была главное, но не Главное. Система математического образования была двойная – школа и математический кружок, и для настоящего успеха одно не могло существовать без другого, как без обеда не может быть десерта, а без десерта не может быть обеда. Школа была обед, знания, оценки, аттестат, поступление в университет, олимпиады, а маткружок был десерт, математика в кружке отличалась от математики в школе как полет мысли от ежедневных экзерсисов. Или, если сравнить с Фириным любимым фигурным катанием, школа – это обязательная программа, а кружок – произвольная программа, в школе учили, а в кружке занимались олимпиадной математикой, готовили к олимпиадам: городской, всесоюзной и – страшно сказать – международной. В маткружке Лева тоже был первым.

Математические олимпиады в городе проводились начиная с восьмого класса. В восьмом классе Лева занял первое место, как говорили в кружке, «на городе», но та олимпиада была еще как бы детская, не в счет, а Лева – победитель-девятиклассник уже представлял Ленинград на всесоюзной олимпиаде – и приехал с победой! О том, что случилось дальше, Фира предпочла бы забыть, помнить было мучительно, забыть невозможно, но она изо всех сил забывала, как будто не выбросила старое тряпье, а убрала на антресоли, с глаз долой.

Олимпиадные дипломы хранились у Фиры в комоде вместе со всеми документами, но место занимали отдельное, почетное, ведь ее и Ильи дипломы о высшем образовании были прошлое, уже имели значение только антикварное, букинистическое, а Левины дипломы – это блестящее будущее, матмех ЛГУ, аспирантура в Институте АН СССР, математические конгрессы, медаль Филдса.

«Но если кто-то победит на всесоюзной в десятом классе… – Фира суеверно думала «кто-то», не называла Леву даже мысленно, чтобы не сглазить. Человеку нельзя желать так много, это будет наглостью. – Но если… если-если-если… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить… если кто-то победит на всесоюзной олимпиаде, он будет допущен к участию в международной олимпиаде…»

Если Лева победит в международной олимпиаде, он получит право поступать в любой университет без экзаменов. Они заранее выбрали – матмех лениградского университета.


После «летки-енки», не дожидаясь чая, бросились к торту, наполеон съели прямо с противня, не переложив на блюдо, а Таня смотрела на часы и толкала Леву в бок и подмигивала ему.

– Можно нам к Виталику? Мы обещали, что придем ненадолго. Если вы не возражаете. Мама?..

Фиру как будто выключили в момент самого возбужденного веселья, она смотрела на Леву с выражением женщины, от которой в Новый год любовник уходит до того, как пробьют куранты. Она ведь все для него: и красивая для него, и поет для него, и пляшет, и подарки…

– Ты правда хочешь уйти?.. А у меня еще бенгальские огни, будем жечь в ванной, как в Новый год…

– Там все-е, и Але-ена, и Ари-иша, – протянула Таня. – Там та-анцы…

– Там все. Там танцы, – весомо сказал Илья, поборник священного права человека на развлечения, и просительно взглянул на Фиру. – Фирка, отпусти их.

Дети ушли.

Фаина начала убирать со стола, Кутельман вышел поискать Фиру. Он нашел ее в полутемной прихожей перед зеркалом, она не обернулась, когда он подошел. Стоя за ее спиной, Кутельман смотрел на ее лицо в зеркале, лицо было таинственно печальное, как бывает при тусклом свете, и вдруг она сделала странную вещь – послала воздушный поцелуй, то ли сама себе, то ли ему. И, не оглядываясь, сказала:

– Эмка, а если Лева пропустит всесоюзную олимпиаду? Ну, все же может случиться, например заболеет гриппом? Тогда у него не будет шансов попасть на международную…

– Он и без олимпиады поступит на матмех.

– Ты, Эмка, наивный, как ребенок! На матмех каждый год принимают двоих евреев, но где гарантия, что Лева окажется одним из них? А если нет?!

…Хлопнула входная дверь.

– Фирка, домой!.. – с порога закричал Илья и по-детски обиженно добавил: – Какая гадость, как вам не стыдно… Мне вот стыдно, что я в этом участвую, а вам нисколько. Танцевали, веселились, а ей не сказали?! Стыдно было, да? …Как Таньку жалко… Вы не люди, а звери… Господа, вы звери!.. Фирка, домой! Быстрей…

Возбужденный алкоголем, танцами и негодованием Илья тронул Фиру за коленку, сделал вид, что поднимает ей юбку, и она укоризненно покачала головой – подожди до дома.

Кутельман поморщился на недвусмысленный жест – неприятно, неправильно! Физическая любовь в юности оправдана продолжением рода, но секс после сорока – личный выбор каждого, и он свой выбор сделал, секс уже давно кажется ему глупым – один человек помещает часть своего тела в другого человека, и этим нелепым действиям люди придают особый, чуть ли не сакральный смысл, называют любовью. Но любовь не имеет ничего общего с мужским яростным желанием, любовь – это поместить в другого человека не часть своего тела, а часть себя, своей человеческой сути.

…Во дворе Фира подняла глаза на окна Ростовых.

– Интересно, что они сейчас делают?

– Ну что они могут делать, играют в бутылочку, делят на десять человек бутылку портвейна… – легкомысленно отозвался Илья.

– Типун тебе на язык, они хорошие дети… Бедная Танька, вот будет завтра реву… бедный ребенок, бедная наша глупышка.

– Почему вы ей не сказали? – спросил Илья. Фира не ответила, и он не настаивал, ему не хотелось допытываться, хотелось совсем другого, он подтолкнул Фиру к подъезду: – Идем, идем скорей…

Дневник Тани

31 августа

Я хотела начать новый дневник завтра, 1 сентября, как делаю каждый год. Но сегодня вечером произошло невероятное, поэтому я пишу ночью. Нина из-за меня потеряла девственность. Я виновата, я не снимаю с себя вины! Но ведь это была просто игра, шутка!

Я не одна виновата! Если бы я сделала то же, что Нина сегодня… то я бы мгновенно превратилась для родителей в грязь, самую грязную на свете грязь! Как она смогла, как решилась, как?!! Ведь она человек строгих нравственных правил, у нее даже чересчур много внутренних запретов. Ариша даже к бокалу шампанского на Новый год относится как к страшной опасности, даже легкое опьянение, «пузырьки в голове» для нее огромное страшное У-У, НЕЛЬЗЯ. А для Нины – все НЕЛЬЗЯ!

Не знаю, с чего начать!

Вечером тетя Фира и все наши веселились как дети. Жалко их, они думают, что нам нужна «летка-енка» и бенгальские огни, а мы с Левой душой были не с ними. Ждали, когда можно будет, соблюдая приличия, попроситься к Виталику.

Все-таки не знаю, с чего начать!

Начну с себя.

У Виталика на столе в гостиной альбом Модильяни. Все его модели похожи на меня и моего папу – длинные печальные лица. И вдруг девушка с золотыми волосами, как будто Аришин двойник! И на Алену одна немного похожа – упрямым выражением лица. А я дылда, выше Ариши и даже выше Алены.

Кроме нас, были еще другие друзья Виталика. У Виталика широкий круг общения, дети артистов и др. Виталик знаком со всеми «дочками» Ленинграда: с дочкой Пьехи Илоной, с Наташей, дочкой Марии Пахоменко, с дочкой Басилашвили и другими знаменитыми дочками. Я сидела, стеснялась их и думала, хорошо ли быть «дочкой»?

Каждый человек живет на какую-то тему, как будто пишет сочинение «на тему». Тетя Фира живет на тему «Лева», мой папа – ученый, поэтому живет на тему «теория оболочек»… и еще «Лева», мама живет на тему «все должно быть правильно». А «дочки» живут на тему «родители». Илона рассказывала, как ссорится с мамой. Виталик нашептал мне на ухо, что Илона на вступительном экзамене в театральный написала сочинение «Как я ненавижу свою мать». Может, приврал для красоты. А может, и нет. Ей, наверное, все говорят: «Твоя мама красавица, а ты похожа на папу». Дочка Басилашвили Ольга то и дело гордо говорила «мой папа».

Лева сказал ей: «А знаешь, кто мой папа? Мой отец – Илья Резник». И все засуетились: «Как, твой отец – Илья Резник?!» Лева удивился, и я удивилась – откуда все знают дядю Илюшу? Оказалось, есть большая знаменитость в мире эстрады – Илья Резник, пишет песни для Аллы Пугачевой. А мы и не знали, потому что эстрада не входит в сферу наших интересов. Лева просто хотел сказать, что любит своего папу не меньше, чем она своего, хоть он никакая не знаменитость.

Илона поет вместе с Пьехой, Наташа Пахоменко тоже поет вместе с мамой, их показывают по телевизору.

А если бы всех показывали по телевизору вместе с родителями? Меня бы показали вместе с папой, как мы вдвоем пишем формулы на доске, пишем, кладем мел, вытираем пот со лба… я в костюме и галстуке. А Лева вместе с дядей Илюшей – лежат на диване и смотрят футбол.

Все, абсолютно все были в джинсах, а я в юбке, вот драма моей жизни.

ДЖИНСЫ ЕСТЬ У ВСЕХ, КРОМЕ МЕНЯ. Даже мышка Микки Маус носит джинсы «Levi Strauss&Co»… А я? У Алены, Ариши и Нины джинсы «Levis». У Левы «Lee». Ценность джинсов «Lee» заключается во флажке, бывают с оранжевым флажком и с красным, оранжевый лучше, чем красный.

У Виталика джинсы разных фирм, у него есть «Levis», «Lee» и «Wrangler».

А у меня эстонские джинсовые брюки за двенадцать рублей. Стыдные, позорные, невыносимые эстонские джинсы. Мама иногда спрашивает, почему я не надеваю свои «джинсы», и тогда я вынуждена надевать этот кошмар моей жизни, незаметно засовывать под свитер юбку и переодеваться в лифте.

Папа не жадный, но разве мне можно разговаривать с ним об одежде, объяснить, что человек в фирменных джинсах становится другим?! Один раз я робко сказала: «Папа, у всех есть джинсы, кроме меня», и он ответил: «Ты хочешь быть как все?» С любопытством, как будто проводил эксперимент по вычислению моей человеческой ценности.

Что мне предпочесть – человеческое достоинство в юбке или унижение в джинсах? Ответ понятен.

– Да, я хочу быть как все.

– Хорошо. Пусть мама купит тебе все, что сочтет нужным, чтобы ты была как все, – сказал папа и так горько скривился, как будто теперь-то уж стало совершенно понятно, что я не оправдала его ожиданий.

Но лучше бы я выбрала человеческое достоинство, потому что унижение оказалось напрасным.

– Это противоречит принципам нашей семьи, – ответила мама.

– При чем здесь принципы?

– Если нужно объяснять, то я опоздала на целую жизнь, – печально сказала мама.

– Нет, ты не опоздала! Я все знаю! Носить джинсы, которые стоят как зарплата инженера, это пренебрежение к людям, у которых хуже образование и соответственно меньше зарплата, чем у вас, – заторопилась я, – а я сама еще никто. Я должна выучиться, работать, достигнуть успехов и на пятидесятилетие купить себе джинсы.

Мама не улыбнулась. Ей не нравится мой юмор.


Было много вина «Изабелла», оно оставляет красные следы на бокалах, вино купили мальчишки, и Виталик еще купил коньяк, который никто не пил, а из еды каждому по пять кусочков копченой колбасы и столовая ложка черной икры. Я пишу о еде, потому что хочу в будущем писать сценарии для кино, и мне нужно учиться выделять детали. В кино именно с помощью деталей показывают характеры.

Любая сцена должна быть такой, чтобы можно было ответить на вопрос «про что эта сцена?». Эта сцена еды про что? Про то, что с помощью икры и колбасы мама Виталика замаливает свои грехи, но все равно он брошенный, у него икра есть, а хлеба нет.

Все набросились на копченую колбасу, как голодные зверьки, и я тоже. Мне было неловко, но я очень люблю копченую колбасу. Получается, что я готова отдать свое достоинство за кусок копченой колбасы! А Ариша подсовывала свою колбасу Виталику, потому что мы все уйдем по домам ужинать, а у него останется только коньяк. Значит, эта сцена – про Аришу, какой она тонкий тактичный человек, как она любит Виталика.

Мы играли в «крокодила». В эту игру играют студенты театрального института. Все делятся на две команды, одна команда придумывает фразу, и человек из этой команды должен показать эту фразу без слов, а другая команда должна отгадать.

Алене нужно было показать фразу «в джазе только девушки», она надула губы, как Мерилин Монро, затуманила глаза и начала прерывисто дышать. Алена лучше Мерилин Монро, в Аленином лице кроме красоты виден сильный благородный характер. Алена слишком красивая для обычного мира.

Ариша вообще отказалась играть, она стеснительная. Тихая прелесть Ариши рядом с Аленой как будто тень от предмета по сравнению с самим предметом.

Нина встала, чтобы показать свою фразу, и всем стало неловко. Она как будто превратилась в несмазанного скрипучего робота, не могла двигаться. Она стесняется, потому что она впервые у Виталика. Не то чтобы ее специально не приглашают, просто говорят «пока», и мы все идем вместе в кино или к Виталику, а она идет домой.

Мне нужно было показать фразу «дружба между мальчиком и девочкой – это секс». Я думала, с ума сойду от стыда, но мне не пришлось показывать слово «секс», Лева сразу отгадал всю фразу.

Виталик показывал как настоящий артист! У него как будто все тело танцует, и поет, и улыбается. И уже не видишь, что он некрасивый, похож на молодой огурец, тонкий, слегка искривленный, бледно-зеленый. Ариша смотрела на него, как мама-утка на своего утенка на птичьем дворе, – вдруг ему что-то понадобится, а она тут как тут!

В любви всегда кто-то целует, а кто-то подставляет щеку. Ариша целует, а Виталик подставляет. Когда мама Виталика вышла замуж через месяц после трагической гибели его отца, Ариша подобрала Виталика, как птенца, выпавшего из гнезда. А Виталик, как настоящий кукушонок, быстро стал главным. Почему-то ко мне так и лезут сравнения из птиц!

Потом Виталик сел к папиному роялю и стал играть «Help», он сделал аранжировку «Битлз» и играл с секвенциями из Баха. Виталик талантлив во всем! Он будет эстрадным музыкантом или актером, обязательно знаменитым, слава просто ждет его за углом!

Потом мы играли в фанты. И буквально всё вертелось вокруг секса. Все фанты были про это. Я не могла придумать ничего оригинального и тупо молчала. Виталик прошептал мне: «Лишить Нину девственности», и, чтобы не молчать, я повторила: «Этому фанту лишить Нину девственности». Я улыбалась как дура. Потому что хоть это была шутка, но дурная шутка.

Мальчик, которому выпал этот фант, – сын артиста из Театра комедии, которого мы все сто раз видели по телевизору. Он очень взрослый и уверенный в себе. Он засмеялся, потянул Нину за руку, и она встала. Стоит и не знает, что делать.

Поскольку я сама стеснительный человек, я ее понимаю. Ее позвали в эту компанию первый раз, и она боится что-то сделать не так, хочет быть как все. Не знает, как здесь принято себя вести. Можно ли ей рассердиться и сказать «отстань!», или все будут над ней смеяться, подумают, что она тупая. А превратить все в шутку она не может, она не умеет шутить.

Они вышли из комнаты. И их нет и нет.

И все нет и нет! Стали играть дальше без них. А их все нет и нет! Потом этот мальчик вернулся. А Нины нет и нет! Мне было мучительно стыдно. А вдруг он как-то обидел эту дурочку Нину, посмеялся над ней? И она сидит на кухне и плачет?

Я ее не люблю. Нас пятеро – Лева, Алена с Аришей, Виталик, я. Алена с Аришей все время продвигают Нину, но я ни за что не соглашусь считать ее одной из нас! С того времени, когда Аленины-Аришины родители ее удочерили, Нина неузнаваемо изменилась: была зверек, а теперь спортсменка, комсомолка, отличница. Все люди растут, развиваются, но приличные люди развиваются в другую сторону. Я не доверяю общественным деятелям! Всем людям интересна только своя жизнь, писателям интересны чужие жизни, но конкретные, а Нине зачем-то нужно безличное благо для безличной толпы – класса, или школы, или человечества. Может показаться, что я злопамятная, не могу простить ей «жидовку». Нет! Я тогда собиралась в гости к Виталику – как будто это первый бал Наташи Ростовой. Мама сказала: «Ростов – мировая знаменитость, там будет весь творческий Ленинград, веди себя прилично». Как будто я могу вдруг завыть или начать кусаться. Это был Нинин первый день у Смирновых, ее привели сразу же в гости, в такой дом! Знаменитый Ростов, мама Виталика в длинном платье, гости, люди искусства, и вдруг она на весь стол орет мне «жидовка!», и все онемели. Как в кино.

Мы с ней катались по полу, как дикие звери, на глазах у всего творческого Ленинграда.

Я Нине не доверяю! Вдруг из ее нынешнего безупречного облика вытянется рука и как даст мне по башке? Думаю, в общественных деятелях таятся подозрительные глубины.


Но все-таки Нина здесь чужая, как бы гость, а мы как бы хозяева. Я попросила Виталика ее поискать.

Виталик ушел за Ниной, вернулся один и объявил: «Вечеринка закончилась. Мама звонила, скоро придет». Я встала, а он тихо сказал: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Всех чужих проводил, вытолкал, и мы остались одни: я, Алена с Аришей, Виталик и Лева.

Ох, что произошло!

Ох, сколько там было крови. А ведь мама Виталика приходит к нему раз в неделю, придет и увидит следы крови в своей спальне!

Мы отмывали кровь с Аленой, Алена с пола, а я с матраса. Виталик стоял над нами и изображал тетю Фиру. Она всегда входит в класс и спрашивает: «Что у меня тут происходит? Это обычный урок математики или у меня тут детский сад?»

Виталик тети-Фириным голосом говорил:

– Что у меня тут происходит? Это обычная потеря девственности или у меня тут зарезали овцу? – И Нининым голосом отвечал: – Фира Зельмановна, не беспокойтесь, это обычная потеря девственности.

Нина все это время пряталась в ванной, Ариша была с ней.

Мне стало плохо от крови, и Алена отмывала одна, смотрела на всех со своим любимым упрямым выражением «да, ну и что?!». Виталик сказал:

– Давайте вывесим простыню во дворе, как Нинины предки, она же из какой-то деревни.

Лева делал вид, что не смущен.

И мы все время смеялись.

Люди бы ужаснулись – что мы так развратны, не стесняемся, смеемся. Но это был нервный смех. И не разврат, а просто мы пятеро такие близкие друзья, что самые интимные вещи становятся достоянием каждого.

Виталик сказал:

– Каждая из вас, девочки, потеряет девственность на этой кровати.

КРОМЕ МЕНЯ. Я ОСТАНУСЬ СТАРОЙ ДЕВОЙ.

Мне не в кого влюбиться! Лева, конечно, самая грандиозная личность из всех моих знакомых, но он не видит во мне женщину. Я для него как домашние тапочки. И он с детства знает, что я глупее. Как можно относиться к домашним тапочкам, которые к тому же глупее?..

В прихожей Алена вспомнила, что сказала маме, что идет в кино на новый фильм из серии «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». «Шерлока Холмса» снимали во дворе нашего дома, как будто наш двор – это Лондон.

Зачем врать? «А из принципа, нечего спрашивать, куда я иду», – объяснила Алена. По-моему, нелогично. Наврала и, оглядываясь, шмыгнула, как мышка, через двор, к Виталику.

– Про что кино? – спросила Алена.

– Про собаку Баскервилей, – сказал Виталик.

Отчим Виталика один раз разрешил нам прийти на «Ленфильм». Вообще-то он разрешил Виталику с Аришей, а меня Виталик взял от страха, что я скончаюсь от зависти. Увидеть своими глазами, как создавались любимые фильмы! На «Ленфильме» было как будто я Алиса и провалилась в кроличью нору и попала в другой мир! Виталик очень оживился среди реквизита, там были вещи из «Шерлока Холмса» – скрипка, трубка. Он примерил пиджак Шерлока Холмса, твидовый с коричневыми пуговицами, и жилетку, и рубашку, Ариша надела парик и платье княжны Волконской из «Звезды пленительного счастья», она была совсем как княжна, очаровательная. А для меня самое-самое был монтажный стол, на нем – на нем! – клеились негативы великих картин! В кабинете сценариста я потрогала стол на счастье и загадала, что я вернусь сюда.

Мы с Аленой-Аришей и Ниной стояли во дворе, Алена спросила Нину:

– Ну?.. Зачем? Неизвестно с кем! Это же клиника, ты клиническая идиотка…

Нина угрожающе сказала:

– Отстань!

Алене она не боится сказать «отстань», они как сестры. То есть Нина приемная, но они как сестры.

– А ты, Танька, что думаешь? – спросила Алена.

А я что думаю?

Я думаю, что жалко ее. Я думаю, что она растерялась и хотела показаться своей. Наверное, ей казалось, что здесь все так себя ведут, и она постеснялась устраивать сцену. Испугалась, что если она его оттолкнет, ударит, закричит, выбежит из комнаты, это будет стыдно, неловко, все подумают «вот дура!». Я думаю, это судьба, интересный сюжетный ход. При всей ее внешней обычности по своей судьбе Нина – персонаж.

Квартира Виталика имеет какой-то особый смысл в Нининой жизни. Здесь второй раз происходят поворотные события ее жизни, второй раз она ничего не понимает! Тогда, давно, не понимала, что нельзя говорить «жидовка», что все смотрят на нее с отвращением. А сегодня так неромантично потеряла девственность во время игры в фанты, почти что при свидетелях, чтобы показаться своей человеку, которому она никогда не будет своей, который забыл о ней, как только вышел за порог. Нина – комсорг, отличница, любимица учителей, особенно тети Фиры. Но иногда кажется, что она как Алиса в Стране чудес, ничего не понимает. Жалко ее. Таинственно привезли в Ленинград, удочерили, ее настоящие родители – тайна.

Мне повезло, что все окружающие меня люди – персонажи по судьбе или яркие личности. Они действуют, создают события, а я описываю их жизнь.

Больше всего на свете люблю писать!

Никто не знает, что у меня есть Великий План. Внутренне я как река, которая вот-вот выйдет из берегов. Я хочу написать рассказ.

Вдруг меня напечатают? Дину Рубину же напечатали в «Юности», когда ей было шестнадцать лет.

Или лучше киноповесть. Вдруг по моему рассказу снимут кино? Тогда будет слава, признание.

НО О ЧЕМ ПИСАТЬ?????????????????

БАЛДА, БАЛДИЩА, пиши о том, что знаешь. Про любовь.

Про любовь я ничего не знаю.

А что я знаю?

Я знаю пять имен девочек: Таня – раз, Алена – два, Ариша – три…

А вот хорошая идея – написать о себе. Что меня больше всего волнует?

Честно говоря, больше всего на свете меня волнуют джинсы. Что у всех есть джинсы, а у меня нет.

А что, если… ЧТО, ЕСЛИ ТАК И НАЧАТЬ????!!! Это будет рассказ об одинокой девочке, которую любят, но строго. Главный принцип ее родителей – любовь должна быть с кулаками. А она от их любви становится все одиночей и одиночей.

Сегодня вечером мама с папой со мной не разговаривали, как будто я в чем-то провинилась. Смешно, что наша жизнь кипит, а родители все еще считают, что мы факт их жизни. Как будто мы маленькие.

Но я все еще как маленькая люблю свою школу, свою парту, люблю, что сижу с Аленой, люблю, что завтра всех увижу, кроме Левы, конечно, – наследный принц математики, папин духовный сын, продолжатель дела его жизни, математики – царицы всех наук, идет в свою знаменитую школу, как говорит папа, «лучшую физматшколу в городе, возможно, в стране, возможно, в мире». Мерзкую математическую школищу для гениев. Что я как следует ненавижу, так это математику-царицу.

Рабочее название моего рассказа «Девочка, у которой не было джинсов».

* * *

В ночь на первое сентября Фаина спала прекрасно, а Кутельман беспокойно, несколько раз за ночь просыпался, а под утро проснулся и больше не заснул, лежал, представлял – как будет. Кутельман не ждал бурной реакции, истерики, срыва – Таня умственная девочка, вся в книгах. Ну что, собственно, она может сделать? Выскочить из дома, изо всех сил хлопнув дверью? Она ни разу в жизни не совершала таких решительных действий – хлопнуть дверью, уйти; она вообще боится совершать решительные действия. Но она все же подросток, пусть и не буйный, а подросток, чуть что, воображает, что его предали. Скорее, он опасался не Таниных действий, а собственной к ней жалости. Но действительность превзошла все его ожидания.

Таня вышла на кухню уже полностью одетой, в форме, в белом переднике, и обнаружила маму с папой сидящими за столом с напряженными лицами.

– Сейчас восемь пятнадцать, тебе пора выходить. Лева идет с тобой, проводит тебя в школу, – сказала Фаина.

– Проводит меня – зачем? Ему ведь тоже в школу, – удивилась Таня. – А мне еще рано, мы с Аленой-Аришей встречаемся во дворе без четверти девять.

– Ты теперь учишься в другой школе, в 239-й. Теперь у тебя тоже есть будущее, скажи спасибо папе.

– Спасибо, – засмеялась Таня. Мама редко шутила, поэтому Таня смеялась старательно, желая показать, что это была удачная шутка.

– Эмма, ты обещал. – Фаина сжала губы, смотрела вдаль, мимо Тани, на Танино прекрасное будущее.

– Э-э… да. Таня, окончить эту школу в некотором смысле то же самое, что окончить Гарвард, – сказал Кутельман.

– Ну, Эмка, не преувеличивай… – Фаине нравилось, что «Гарвард», что «математика», что Таня прямо сейчас, в наглаженном белом переднике, шагнет из кухни в свое будущее.

– Таня?.. Ты почему не плачешь?.. «Наша Таня громко плачет», – фальшивым бодрым голосом произнес профессор Кутельман.

И все? И все. Почему она не заплакала, не закричала, не спряталась в своей комнате, не убежала из дома? Шок? Оторопь от масштаба предательства?..

Потом это бывало с ней в моменты стресса, когда земля уходила из-под ног, но тогда впервые случилось: как будто все, что с ней происходит, – это кино, а она сидит в зале и смотрит на экран – про что кино?.. Потом, совсем потом, через много лет, она прочитала, как работает один из механизмов психологической защиты – изоляция, отделение психической сферы от реальности.

Это было не немое кино, она слышала текст.

– Никто не ждет от тебя побед на олимпиадах, а просто учиться ты сможешь, если ты не окончательная идиотка…

…Я знаю, как понять другого человека. Для этого нужно представить, что я – раз и впрыгнула в него.

Если впрыгнуть в маму.

Она хочет гордиться своим ребенком. Но не может. Она хочет меня любить без памяти, как тетя Фира любит Леву. Но она не может прижать меня к себе, поцеловать, как тетя Фира Леву.

Мама думает, что тетя Фира любит Леву за то, что он гений. А ей меня так уж сильно любить не за что. Но если бы я ответила ей тем же??? Больше любила бы папу за то, что он профессор, доктор наук, всемирно известный человек в своей области, автор учебника, а она кто?.. Всего лишь кандидат наук. Но я же люблю их одинаково.

– Математика организует ум, тебе это необходимо…

…Если впрыгнуть в папу.

Для папы счастье, что у него есть Лева.

Мне маму и папу очень жалко за то, что у них такая неудачная я. Для других родителей я была бы удачным ребенком: я отличница, играю на скрипке, мои сочинения всегда лучшие, но ИМ ВСЕ МАЛО, все мои достижения – ерунда по сравнению с Левой. «Балда, часами может пялиться в телевизор, обожает “Кабачок 13 стульев”, пишет какие-то глупости в тетрадке». …Почему не показывают «Кабачок 13 стульев»?! Я скучаю без пани Моники и пана Зюзи…

– «Папа у Тани силен в математике, учится папа за Таню весь год…»

…Кто это поет?.. Мама. Объективная семейная оценка меня «так себе», человек средних способностей. Но это только моя оболочка в этом равнодушном мире, а внутри очень тонкая душа. ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ХОТЯТ В МЕНЯ ВПРЫГНУТЬ?

– Это не пренебрежение тобой как человеком, это для того, чтобы ты стала человеком… Не хочешь?.. Нет, ты хочешь! А если нет, значит, ты станешь человеком через «не хочу».

…Лева никогда не позволил бы распоряжаться собой, как пешкой. Алена никогда не позволила бы… Независимость дается человеку вместе с красотой. Поэтому красивые – это другие люди.

А вот и второстепенные персонажи: тетя Фира, дядя Илюша. Тетя Фира главная, как она скажет, так и будет. Я умоляла купить мне к школе лакированные туфли-лодочки, лакированные лодочки делают мои ноги почти такими же красивыми, как у Алены. Но у мамы принцип, что только духовное важно. Если для меня так важны туфли, то она ни за что не купит. Тетя Фира велела: «Фаинка, оставь свои принципы и купи ребенку туфли», мама поджала губы, но купила.

– Лева тебе поможет.

…Лева, Лева, Лева… Нельзя плакать, от этого Левино величие в маминых глазах еще больше, а ее неудачная дочь еще хуже, – плачет и подвывает, как собачка.

В кино меняется сила звука, от крика до шепота. Это дядя Илюша. Единственный человек в этом мире, который понимает, что они со мной сделали. Дядя Илюша шепчет: «Танька, прости…»

Была еще одна причина Таниного странно кроткого поведения, настоящая причина, которая, как все настоящие причины, может показаться нелепой. Таня стеснялась, что мама увидит, что она чувствует… Показать маме свой ужас, свой страх, обиду, как и любые свои эмоции, – раскрыться – было невозможно, немыслимо! Неординарная на первый взгляд ситуация – стесняться собственной мамы, но если всмотреться, то и ситуация, и сама Таня покажутся не такими уж странными.

Фаина, конечно, не намеренно создала отношения, подразумевающие некую эмоциональную стерильность, она не отталкивала Таню, когда та была ребенком, не насмешничала, не оскорбляла, ни разу не воспользовалась ее детской откровенностью – не дай бог, ничего подобного. Но если у Резников орали-целовались-ссорились-мирились, и от повышенного любовного фона всегда казалось немного слишком жарко, то драматургия любого сюжета в семье Кутельманов была сглаженной, завязка всегда была потаенной, неявной, тихой, и даже кульминация и развязка обходились без резких эмоциональных жестов. Ну не могла Таня заплакать, закричать, хлопнуть дверью, это было все равно что на глазах у мамы пуститься в пляс посреди кухни или заорать во все горло «а-а-а!..».

Что бы это ни было – беспомощность и боязнь постоять за себя или умение оставаться в рамках семейных правил, Таня, вернее – ее оболочка в лакированных туфлях, послушно последовала за Левой в школу для гениев. Теперь она, дочь своего отца, внучка своего деда, будет организовывать свой ум в абсолютно чуждом ей месте.

Дети ушли, а взрослые остались доругиваться.

– Какая гадость! Как вам не стыдно! Бедная Танька!.. Она же человек, не кукла!

– Это не я, это она… Это Фаина.

Слова закоренелого двоечника из уст профессора Кутельмана звучали странно, и странным было виноватое выражение лица, с которым он смотрел на Илью, воинственно наступавшего на своего бывшего научного руководителя.

– Это же чушь собачья – по блату в матшколу! Фаинка! Давай я тебя по блату отдам в балет! – кричал Илья. – Ребята, я вас не понимаю!

– А я тебя, Илюшка, не понимаю! – Фаина, стройная, слегка полноватая в бедрах, шла к ним по коридору, чуть переваливаясь. Илья фыркнул, представив ее в балетной пачке. – Почему тебе нужно изменить акценты?! Это не блат, а справедливость! Танин дед – профессор Кутельман, ее отец – профессор Кутельман, они своим трудом заслужили для нее право учиться в этой школе. Таня – не Лева, она человек более чем средних способностей. Мы обязаны помочь ей получить образование. А эта школа даст ей возможность поступить в технический вуз.

– О-о! Ну, давай, испорти ей жизнь! Узнаю старую песню! Институт – диссертация! – бешено заорал Илья. – Вам нужно всем испортить жизнь!.. А хотите анекдот? По Дерибасовской идет еврейская мама, ведет за руки двух мальчиков. Встречает знакомую, та говорит: «Сара Абрамовна, какие у вас милые крошки! Сколько им лет?» – «Гинекологу шесть, а юристу четыре». … Фаинка, ты же не Сара Абрамовна с Дерибасовской, ты же культурный человек! Отстань от ребенка! Танька не хочет всего, что ты для нее придумала.

…Фаина не рассмеялась, дернула плечом – значит, через «не хочу». Все лето она убеждала Кутельмана договориться, чтобы Таню взяли в десятый класс знаменитой физматшколы: «Твое имя открывает все двери, ты никогда ничем не воспользовался, это не стыдно, это для ее будущего». Вчера, улучив минутку между «леткой-енкой» и вручением подарков, прошептала: «Фирка, поздравь меня, ее берут». Фира сказала: «Ну, слава богу, поздравляю». И почувствовала, что в ней шевельнулся гадкий червячок. Лева пришел в эту школу с дипломом победителя городской олимпиады, лучше всех сдал вступительный экзамен, и то все волновались – еврей, вдруг не возьмут… И это – пойти и договориться – обидно снижало Левины достижения, Левину уникальность. У Фаины есть все, но зато у нее – Лева, Левина математика, Левина школа, пусть Левино останется только Левиным! Можно сказать, что Фира почувствовала себя как бедняк, у которого богач украл единственную овцу.

– И-люшка, – с нажимом сказала Фира, улыбнулась снисходительно, и Илья по-детски надул губы – обиженный, он был еще красивей.

– Фирочка, прости. – Илья шутовски поклонился. – Я забыл, я же не имею веса в нашей семье, как будто я тебе не муж, а старший неудачный сын.

Фира опомнилась, приструнила своего червячка, сказав себе: «Ты с ума сошла, глупо и недостойно соревноваться детьми!»

Первое сентября было той чертой, за которой наступила другая жизнь, начался другой Лева, и начались Фирины мучения, как будто Бог воздал ей за гордыню. …Неужели Бог воздал ей за гордыню?

Дневник Тани

1 сентября

Сегодня, 1 сентября, я полностью деморализована, как немцы под Москвой в сорокаградусные морозы. Это не кощунство, а максимально точно выражает мое состояние.

Но если это все-таки кощунство, то я деморализована, как Незнайка на Луне. Где все чужое, непонятное, страшное.

У них по стенкам развешаны портреты победителей олимпиад, и Левин портрет тоже висит. Почему бы им не повесить портреты русских писателей, как в нашей школе на Фонтанке? Как будто в жизни ничего нет, кроме математики! На переменах ходила по коридору, снизу вверх смотрела на портреты. Стояла под Левиным портретом. Идиотка на фоне великого человека.

СТРАШНО! Мне страшно!

Такой страх я испытывала в первом классе. Но тогда у меня хотя бы было утешение, я все время трогала ключ от дома, висящий на шее под школьным платьем, и мне казалось, пока ключ на мне, еще не все потеряно, у меня есть дом. А теперь я взрослая, и ключ от дома меня не спасет.

Лева опекал меня, как малышку, которую отдали в новый детский сад. Со всеми меня знакомил, говорил: «Это моя подруга, она мне как брат». Все смеялись, смотрели на меня с интересом.

Но после уроков он куда-то исчез, и из школы я вышла одна. И кто бы мог подумать, кто встречал меня во дворе? Может быть, мама, которая растоптала мою жизнь? Нет, мама на работе. Может быть, папа, который перечеркнул мою жизнь? Нет, папа в университете.

Дядя Илюша! Моя единственная близкая душа в этом жестоком мире.

Схватил меня, как птица своего подраненного птенца, и принялся гладить по голове. Я плакала, а он шептал какую-то успокаивающую ерунду: «Танька, ты остроумная, ты смешная, ты умная, ты особенная…» Неужели я такая?.. Мне-то кажется, что я жалкий червяк.

«Я знаю, как тебя утешить», – сказал дядя Илюша. И повел меня в «Сладкоежку» на Литейном. Из всех наших только мы с ним до смерти любим сладкое.

В «Сладкоежке» дядя Илюша расплачивался у кассы, а я взяла поднос и стала искать свободные места. Хотела сесть за столик, где сидел один старый человек, ветеран войны, у него на пиджаке медали и ордена. Дядя Илюша каждый год 9 мая водит нас с Левой смотреть шествие ветеранов по Невскому. Я плачу, когда идут ветераны, они такие старые, и с каждым годом их идет все меньше. Дядя Илюша отворачивается, чтобы мы не видели его лицо, но я знаю, он плачет.

– Садись ко мне, – позвал меня женский голос.

Это оказалась Мариночка.

Я познакомила ее с дядей Илюшей: «Это папа Левы Резника, а это Левина и теперь моя учительница английского». А как ее зовут, забыла. В классе ее называют Мариночка. Она не очень пожилая, ей лет тридцать. Милая, тонкая, понимала, что я стесняюсь, и не спрашивала меня на уроке, только улыбалась мне.

Наш дядя Илюша красивый, как киногерой. Внешность – как будто он из фильма «Три мушкетера», или «Фанфан-тюльпан», или «Анжелика», а весь его облик как будто из французского кино шестидесятых, такой одинокий интеллектуал-бунтарь в черном, курит, слушает Жака Бреля.

– ВашЛеваВашЛеваВашЛева… – скороговоркой произнесла Мариночка.

Мариночка внешне обычная мышка, когда мышку знакомят с киногероем, она смущается и краснеет и начинает разговор на близкую киногерою тему.

– Мы все были так расстроены, не представляю, как вы это пережили…

– Мы пережили, – мужественно сказал дядя Илюша. – Моя жена вообще отнеслась к этой истории философски…

– Женщины легче переносят разочарования, чем мужчины, – понимающе кивнула Мариночка.

Пирожные в «Сладкоежке» вкусные, особенно корзиночка с кремом, хотя я больше люблю картошку из «Севера».

– Для школы большая честь, когда наш мальчик так хорошо выступает на всесоюзной олимпиаде, – сказала Мариночка. – Лева рассказывал, как мы его встречали? Собрание в актовом зале, поздравления директора. «Резнику выпала честь представлять Советский Союз на международной олимпиаде в Вашингтоне. Мы уверены, что Резник не подведет свою страну и свою школу…» …Ребята аплодировали стоя. Мы все надеялись, что Лева поедет в Вашингтон… Это звучит как «на Луну», правда? И вдруг он не включен в команду!

Дядя Илюша пожал плечами. Мы не говорим об этом с посторонними.

Разве можно передать словами счастье и возбуждение, в котором мы жили! Лева приехал с победой! Отличные баллы, второе место! Сам академик Колмогоров пожал ему руку! Лева поедет в Америку! В АМЕРИКУ! Неужели это происходит с нами?!

Разве можно передать словами наше горе, когда в последний момент его не взяли? Сказали, что его документы потерялись. У всех документы готовы, а у него потерялись!..

Дядя Илюша кричал «подлая страна!», кричал, что ненавидит эту страну и уехал бы отсюда, отряхнув прах со своих ног. Дядя Илюша кричал, а папа молчал, целую неделю ни с кем не разговаривал.

– Разве можно Леве Резнику представлять нашу страну в Америке? – сказал дядя Илюша.

Мариночка улыбнулась своей милой, застенчивой, совсем не учительской улыбкой, и кивнула:

– Я не хотела об этом говорить, но понятно, в чем причина…

Ей понятно, но она не скажет вслух. «Резника не взяли в команду, потому что он еврей». Не пускать еврея на олимпиаду стыдно, а произнести слово «еврей» нельзя. Вот какая у нас лицемерная страна. В ней живут притворюшки тети-хрюшки. Я тоже стесняюсь говорить «еврей». Мне нужно потренироваться говорить «я еврейка». Независимо – «я еврейка». Гордо – «я еврейка».

Дядя Илюша заулыбался, распушился. Рассказал Мариночке историю своего друга, ученого, которого избрали иностранным членом Лондонского королевского общества.

– Жена отвела его в ателье, и там ему сшили фрак для церемонии заседания королевского общества. И где, вы думаете, этот фрак? Висит в шкафу. Его не пустили. Не фрак, конечно, а моего друга.

– Это мой папа. Это ему сшили фрак, фрак висит у нас в шкафу, – сказала я. Специально перевела внимание на себя. Слишком уж дядя Илюша распушился.

Мариночка ему понравилась. Откуда я знаю? А просто уши нужно иметь. И глаза. Он был со мной, и взгляд у него был потухший, а когда увидел Мариночку, на него как будто живой водой прыснули. Обычная жизнь кажется ему рутиной, а когда вдруг что-то новое блеснет впереди, жизнь вроде бы уже не такая скучная.

Он-то ей точно понравился, разве может не понравиться красавец, как будто из французского кино.

А если бы это было кино? В кино не может быть случайной сцены, в которой мужчина и женщина поговорят о талантливом ученике и разойдутся, в кино у них начался бы роман.

Дядя Илюша и Мариночка разговаривали, а я придумывала про них кино. Как они потом встретились. Случайно? Или он пришел за ней в школу? Или он просто сказал ей «дайте мне ваш телефон», когда я отвернулась? Как она дала ему понять, что он ей понравился? Использовала какой-то хитроумный предлог, как в книгах, например, уронила платок, он поднял, и их взгляды встретились? Или просто попросила дать почитать книгу, посмотреть кассету? Как это бывает у взрослых? Он специально сказал ей, что женат? Чтобы она сразу знала и согласилась быть только любовницей? А чем эта история закончится?

Иногда в кино есть эпилог, например в «Берегись автомобиля». Если нужно сообщить зрителям о том, что произошло с героями после того, как история закончилась.

А если в эпилоге возникает новый конфликт, завязка нового сюжета, то это многосерийный фильм.

Господи, господи, как я люблю многосерийные фильмы!

Потому что – что такое полтора часа, которые идет обычный фильм? Только начнешь жить жизнью героев, а уже конец. Это неправильно. Я бы хотела быть с героями каждый вечер, долго-долго, от детства до старости. До моей старости! Я люблю «День за днем», «Наши соседи», «Кабачок 13 стульев», как будто они мои родственники. Мама говорит, что я инфантильная, что все это смотрят люди, любопытные к чужой жизни, а нужно жить своей жизнью. Я живу своей жизнью!

Вообще-то я живу своей жизнью, но для родителей. Я все сделаю, я из себя вылезу, чтобы учиться в этой школе, чтобы не опозорить маму с папой!

Ноябрь

Три сестры

29 ноября

– Ты, кило восемьсот! – кричала Алена. – Почему ты?! Мне даже смешно, почему ты!..

– Тебе смешно, а мне обидно, тебе говно, а мне повидло, – хитро улыбнулась Ариша.

Это детское присловье близнецы использовали для ситуаций, в которых каждая боролась за свои интересы.

Девочки родились с разницей в десять минут. Алена – два восемьсот, Ариша – кило восемьсот, и те десять минут, которые Алена уже орала и требовала, а Ариша провела в утробе, стали подтверждением Алениного главенства навсегда. Влюбленный в Аришу Виталик Ростов однажды сказал: «Килограмм младенческого веса не может быть – пардон за дешевый каламбур – самым весомым аргументом в спорах. Борись за свои гражданские права, Ариша!» Здесь, как в каждой шутке, была только доля шутки, – Виталик обижался на Алену, ему казалось, что Аришина уступчивость принижает его самого и вместе с Аришей ставит его на второе после Алены место, а изредка, не часто, и самой Арише надоедала ее уступчивость. Алена мгновенно, как чувствительный прибор, регистрировала бунт в самом его зародыше, воспринимая любое несогласие как покушение на свою полную над Аришей власть, и между девочками происходили бурные короткие ссоры, всегда по одному и тому же сценарию. Алена требовала, Ариша огрызалась, Алена наступала, Ариша отползала в сторону – психологически, конечно, отползала, например закрывала лицо руками и оттуда испуганно выглядывала, но не сдавалась. Алена какими-то своими способами выуживала ее из психологического укрытия – шантажировала своей любовью, пугала, убеждала, что в Аришиных же интересах уступить, а убедив, утешала, жалела, обнимала, покачивала на груди, наслаждаясь тем, что Ариша снова в ее власти, и… А что еще? Все. Алена, конечно, вела себя как хитроумный тиран, как всякий тиран, уверяла, что тиранит окружающих якобы ради их пользы, хотела Аришиной любви до последнего, до полного погружения, но близнецы – это особая материя, и общепринятые моральные нормы здесь ни при чем. Ссора обычно занимала минут пятнадцать-шестнадцать, не больше.

Сейчас все происходило не по сценарию. Близнецы упоенно ссорились уже час без всяких признаков того, что Ариша собирается уступить. «Я, я!..» – возмущенно кричала потерявшая терпение Алена, возвышаясь над сгорбившейся на кровати Аришей. Нина в споре не участвовала.

Девочки занимали две смежные комнаты. В спальне вплотную друг к другу стояли две кровати, Аленина и Аришина, и Нинин диван. В смежной комнате, которую в шутку называли «классной», как в институте для благородных девиц, стоял секретер, в первый же день Нининого пребывания у Смирновых разделенный на троих, – в нем давно уже все смешалось, Аленины записки от мальчиков, Аришины листочки с переписанными из книг стихами, Нинины школьные тетрадки, – и круглый стол, за которым все трое делали уроки. Сейчас Нина за ним готовилась к контрольной по химии, прикрыв глаза, повторяла про себя: «Серная кислота взаимодействует с металлами, стоящими в ряду напряжений до водорода…»

– Ну, Алена, пожалуйста… Мне это правда важно… Почему всегда ты?! Нина, скажи ей!.. Нина, ну скажи ты ей!.. – продолжала защищаться Ариша, и Алена энергично махнула рукой в Нинину сторону, что означало «попробуй только!».

Нина встрепенулась – звонок.

– Пришел, чего сидите, – бросив ручку на недописанном «4Zn + 5H2SO4 = 4ZnSO4 +…», – сказала она.

Было семь часов вечера, а Он никогда не появлялся дома раньше десяти. Почему Он так рано пришел, что случилось?

– У лифта кот сидит, дать ему колбасы, что ли?.. Где все? – спросил Андрей Петрович, отряхивая снег.

Снегопад был такой сильный, что за несколько секунд, пока он шел от машины к подъезду, ондатровая шапка успела превратиться в снежный ком.

В семье Смирновых была милая традиция: каждый вечер, если, конечно, Смирнов не возвращался слишком поздно, семья встречала его, выстроившись в прихожей, и уже через несколько секунд после того, как он входил в дом, Смирновы представляли собой чудную скульптурную группу в стиле соцреализма: Ольга Алексеевна, красивая, царственно медлительная, с тапочками мужа в руках, Смирнов с плывущими от нежности глазами, на нем девочки, – Алена бросалась на отца с разбега, как будто брала штурмом гору, облепляла его руками и ногами, Ариша струилась в его руках нежным ручейком. Все – и Нина. Нине, конечно, невероятно, нечеловечески повезло: она могла бы быть воспитанницей подмосковного детдома, а она была дочкой секретаря райкома, третьей сестрой Смирновой.

Прошло шесть лет с той ночи, когда Ольга Алексеевна привезла одиннадцатилетнюю Нину домой и, уложив ее спать, металась в ночных страшных мыслях, перечисляла одно за другим, почему она поступила неправильно, почему никак нельзя было Нину удочерять. Три причины, три: возможный наследственный алкоголизм – раз; будущие претензии на жилплощадь – два; откроется то, страшное, и тогда Андрею Петровичу конец – три.

…Раз, два, три… Но за шесть лет Нина не запила и никаких иных наследственно плохих качеств не обнаружила, о будущей ее претензии на жилплощадь уже как-то вообще не думалось, а ее опасное родство совершенно точно было погребено в прошлом. Ольга Алексеевна с Нининым присутствием в своей жизни свыклась, смирилась. Мгновенное, в обход всех препятствий, официальное удочерение сыграло в этом не последнюю роль, официальная, без сомнительных нюансов, однозначность Нининого положения – дочь – исподволь оказала на отношение к ней Ольги Алексеевны то же влияние, какое оказывает на живущую вместе пару штамп о браке в паспорте – казалось бы, какая разница, есть штамп или нет, но всем известно, что разница все же есть.

Личное дело Нины сгорело в школьном пожаре. Пожар сопровождался такими драматическими обстоятельствами – Аленин ожог, сгоревшее школьное знамя, что никто не заострил внимания на главном вопросе: а зачем, собственно, Алена с Левой оказались вечером в кабинете завуча?! Гораздо проще было рассуждать о причине пожара, хотя и тут все молчаливо сошлись на самом простом – «дети играли со спичками». А как именно «играли» – курили, казнили знамя или еще как-нибудь шалили – неважно. И уж тем более никто не заподозрил, что дети жгли не понравившиеся им документы.

Никто не связал исчезновение Нининого личного дела с пожаром, личное дело, сожженное Аленой, восстановили. Но если в старом личном деле настоящая фамилия Нины была зачеркнута и сверху написано «Смирнова», – вот такая простодушная небрежность органов опеки, – то новое выглядело безупречно: Смирнова Нина Андреевна, мать Смирнова Ольга Алексеевна, отец Смирнов Андрей Петрович.

Ольга Алексеевна радовалась – это было окончательное заметание всех следов, отыскать связь между Смирновыми и Нининым прошлым теперь невозможно, да и было ли оно, это прошлое, а может быть, просто приснилось?.. Все способствовало всеобщему благодушию, благочинности, благолепию, как говорила Ариша – «мир, дружба, жвачка».

И главное – все к Нине привыкли, она заняла свое место в семейном обиходе, стала неотъемлемой частью «всех». Вместе со всеми встречала Андрея Петровича, всегда стояла в отдалении, не приближаясь, глядела на него и немного в сторону – чтобы не навязываться, чтобы он не подумал, что она нагло претендует на его внимание наравне с родными дочерьми.

– Где все? – готовясь рассердиться, переспросил Андрей Петрович.

Как хорошо было, когда девочки были маленькие! «А что вы сегодня по музыке выучили?» – спрашивал Андрей Петрович, и Ольга Алексеевна в ответ тоном успешного дрессировщика: «А сейчас девочки тебе сыграют», и те, как послушные котята, радостно мяукали: «Мяу, мяу, пусик, сыграем!», и Смирновы пили чай под Аленины и Аришины по очереди этюды Черни, и было им счастье…

Встречать отца, собираться всем вместе за вечерним чаем, музицировать, даже если это всего лишь этюды Черни из первой тетради, – напоминает и о дворянском размеренном быте, и о крестьянском – отец пришел, кормилец. В общем, куда как мило.

Теперь же все чаще нарушался прежний милый порядок. Смирнов все позже приходил с работы, и, как назло, в те редкие вечера, когда Смирнов возвращался с работы рано – «рано» было около десяти вечера, Алены с Аришей не было дома. Обе легко нарушали строго-настрого декларированное «после восьми из дома ни ногой», причем делали это совершенно в той же манере, в какой прежде кидались к отцу: Алена с разбега, – крикнув «ухожу!», Ариша, просачиваясь ручейком, – «мамочка, я на минутку».

Смирнов вообще-то не разрешал!.. Не разрешал, не позволял, не велел вывесить на доске объявлений изменение в приказе по внутреннему распорядку в своем доме!.. Не застав дочерей, Смирнов мрачнел, кидал на Ольгу Алексеевну требовательный, страшно звероватый взгляд – где?.. Ольга Алексеевна, не оправдываясь – не царское это дело – оправдываться, – неторопливо, с достоинством лгала: «Девочки делают уроки у Тани Кутельман».

С Андреем Петровичем у Ольги Алексеевны была своя тактика – не волновать, не обострять, не жаловаться, смягчать, замалчивать, проще говоря, ее тактика была такая же, как у миллиона женщин, имеющих обычных, не номенклатурных мужей, – от благородного намерения «скрывать все, что может его расстроить» до лукавого «на всякий случай скрывать все». Ольга Алексеевна немного стеснялась перед собой, немного сердилась – не на мужа, а так, в воздух, – ей, одному из лучших преподавателей кафедры марксизма-ленинизма, доценту, известному своей строгостью всему институту, приходится выкручиваться и лгать!..

А что можно поделать с семнадцатилетней Аленой с темпераментом, как у питбуля? Или как у бойцовского петуха. Или как у юных героев революции, не дай ей бог, конечно. На любое «куда идешь?» и «когда придешь?» Алена сверкала глазами так, что искры летели, – «у меня своя жизнь!», и даже интерес к себе, не контроль, а интерес, воспринимала как покушение на свою драгоценную независимость.

А что можно поделать с нежной хитрюлей Аришей? Между прочим, Ариша ничуть не более легкая выросла девочка, тихая-нежная, но все время что-то прятала, еле слышно шептала-секретничала по телефону, и упорства в характере не меньше, чем у Алены, утекала к своим «несчастненьким», как вода между пальцами… Следуя мудрому правилу «хочешь сохранить лицо, сохранить видимость власти – не нарывайся», Ольга Алексеевна предпочитала не давать девочкам повода напрямую ее ослушаться, старалась с Аленой не ссориться, Аришу не обижать.

Но конечно, было очень беспокойно. У девочек уже была своя жизнь, у Ариши «несчастненькие», у Алены… О-о, у Алены, как подозревала Ольга Алексеевна, «своей жизни» было без меры. Если Аришиных «несчастненьких» она могла назвать поименно, то Аленина «своя жизнь» была для нее тайной за семью печатями. И как ни странно, в семейное устройство лучше родных дочерей вписывалась Нина. С неизменностью кукушки из настенных часов Нина выходила встретить Андрея Петровича, стояла у двери, в зависимости от его настроения отвечая на его взгляд то улыбкой, то просто взглядом «я на месте». Нина выполняла все требования Андрея Петровича беспрекословно, как новобранец, она жила в чужой семье и подчинялась правилам, ей и в голову не приходило, что можно не подчиниться. Самой Ольге Алексеевне тоже не приходило в голову, что и Нина может доставить ей неприятности, не только девочки, может создать хоть какой-то, самый крошечный дискомфорт, к примеру, как девочки, опоздать, забыть, придумать сто тысяч оправданий. В сущности, Ольга Алексеевна чувствовала то же, что и ее приемная дочь: Нина живет в чужой семье и должна подчиняться правилам.

Лгать Ольге Алексеевне приходилось часто и разнообразно, иногда она пользовалась предлогом учебы – «завтра контрольная, сочинение, много уроков, девочки у Тани, девочки у Левы», а иногда она отправляла девочек «в театр». Алена с Аришей пропадали у Виталика, Ариша нервно звонила – «еще десять минут», «еще пять…». И Ольга Алексеевна вступала с Аришей в преступный сговор – «больше не звони, просто будьте дома в двенадцать», – чтобы Андрей Петрович не удивлялся, что это у девочек за театр такой, из которого они каждые десять минут звонят.

Но все-таки в невозмутимой лжи этой холодной красавицы было кое-что, отличное от вранья миллионов жен, скрывающих от мужей все, чтобы не нарваться. Ольга Алексеевна лгала на научных основаниях, она четко знала признаки революционной ситуации – «низы не хотят жить по-старому, верхи не могут управлять по-старому», – а революционной ситуации в доме не хотелось. Она решила мудро: пусть каждый думает то, что ему приятней, верхи – что управляют по-старому, низы – что живут по-новому, а она останется в самой что ни есть объективной реальности, – ни за что Андрея Петровича ничем не расстроит. А кроме того – Ольга Алексеевна никогда не призналась бы себе в этом – но ей нравилось лгать, нравилось играть в патриархат, нравился их семейный стиль – муж сильный, а она слабая и подстраивается. Властность Смирнова, его мгновенное бешенство были для нее чем-то очень сексуально привлекательным, и ложь была еще одним признаком ее покорности его завораживающей мужской силе.

Так или иначе, в доме сложилась забавно противоречивая ситуация: будучи почти что номинальной фигурой, Андрей Петрович считал, что все бразды правления у него, был убежден, что держит девочек очень строго, а девочки при этом пользовались полной свободой.


– Алена дома, и Ариша дома, – успокаивающе произнесла Ольга Алексеевна, подавая мужу тапочки, мельком погладив его по отекшей к вечеру щиколотке.

– Надо же, дома… – пробурчал Андрей Петрович, – а то я уже привык: одна «у Тани», другая «у соседки»… У одной, понимаешь, лучшая подруга Кутельман, у другой – старая барыня на вате через жопу ридикюль…

Ольга Алексеевна промолчала. Как она могла запретить Алене дружить с Таней Кутельман?.. Что лучшая подруга дочери – еврейка, конечно, плохо. Но все-таки она девочка из профессорской семьи. Ольга Алексеевна эту дружбу защищала: Таня – хорошая девочка, как все еврейские дети, домашняя, начитанная.

– Начитанная-переначитанная, а на хрена? – ответил на это Смирнов, выразив простыми словами сложную мысль, и она поняла его с полуслова, как всегда. Эта излишняя еврейская начитанность, эта нервическая еврейская любовь к культуре и литературе, эта излишняя еврейская утонченность, образованность – не нужно это Алене. Это евреям нужно любить, доказывать, добиваться, знать, а Алене и без того принадлежит все, принадлежит по праву. И Арише, разумеется.

Кстати, именно Таня окрестила Аришиных подопечных «несчастненькими», что-то, кажется, из Голсуорси…

Старая барыня на вате, главная из Аришиных «несчастненьких», жила в их же подъезде на первом этаже. 9 мая Ариша зашла поздравить ее с Днем Победы как блокадницу, но вместо того чтобы просто преподнести открытку и тюльпан, задержалась у нее до позднего вечера… и начала ходить к ней, как на работу. На осторожное неодобрение Ольги Алексеевны – невозможно взять шефство над всеми блокадниками района, есть ведь и своя жизнь, учеба, – Аришино тонкое личико горестно скривилось: «Мусик, у нее все в блокаду умерли, она такая одинокая, весь день сидит в старом кресле с красными бусинками…» Ольга Алексеевна сама чуть не расплакалась. Не из-за чужой женщины, а из-за Ариши. Как она будет жить с такой тонкой кожей, со слезами, каждую минуту готовыми пролиться из-за других, чужих?.. Дальше – больше. Ариша ускользала в коммуналку на первом этаже каждую свободную минуту под странными предлогами, – зачем, к примеру, старушке-блокаднице поздно вечером срочно понадобилось прочитать «Ленинградскую правду»?.. Желание взять под крыло всех несчастненьких, которые попадались на ее пути, уже начинало беспокоить всерьез.


Андрей Петрович направился в кабинет мимо стоящей у комнаты девочек, как солдатик в карауле, Нины и вдруг, с размаха стукнув кулаком в закрытую дверь, рявкнул ей в лицо:

– А им что, жопу не поднять отца встретить?!

Нина вздрогнула, рефлекторно сглотнула, вжалась в стенку. Она почти не испугалась – она ведь ни в чем не провинилась, ей досталось как бы по доверенности за девочек. Он нервничает. Хочет, чтобы у него дома было так, как он хочет. У него неприятности. Бедный. Все его боятся, все чего-то от него хотят, а кто его пожалеет? На работе его все называют Хозяином, а он – бедный.

У Смирнова было два заместителя, два вторых секретаря, отвечающих один за экономику, другой за идеологию, обоих называли одинаково – зам Смирнова или второй, но самого Смирнова за глаза никто не называл первым секретарем или Андреем Петровичем. В Петроградском районе Смирнова называли Хозяин или Сам, а в райкоме никак не называли, просто обозначали жестом – поднимали указательный палец кверху, показывая на небо, словно Смирнов восседал на небе вместе или вместо Зевса-громовержца. Он и дома был Хозяин: приласкать, потом заорать, приласкать и опять вскипеть.

Матом он при девочках и Ольге Алексеевне никогда не ругался, но какая-нибудь «едрена мать» – запросто, а уж «жопа» и вовсе была его любимым словом на все случаи жизни. Ольге Алексеевне так и не удалось ему объяснить, что это не обычное слово, а грубое.

«А что же мне, «попа» говорить, как пидорасу?» – удивлялся Андрей Петрович. Он в полном соответствии с анекдотом «Что же, жопа есть, а слова нет?» искренне считал, что эта часть тела называется жопа, и даже близнецам, своим нежным цветочкам, на слишком вычурное, по его мнению, украшение мог сказать «ты еще перо в жопу вставь».

Но ведь дело не в словах, тон делает музыку. Раньше, до Алениного ожога, Смирнов никогда не раздражался всерьез, и в самом грозном оре тон был нежным, но теперь все чаще в его крике была не затаенная нежность, а самые обычные раздражение и обида. Не то чтобы Андрей Петрович изменился – как может измениться давно достигший своей конечной формы человек? Но до Алениного ожога было одно, а после ожога совершенно другое. Прежде он был как бы един в двух лицах: на работе жесткий, грубый, для девочек расплывающийся от нежности, а стал для всех одинаковый – один в одном лице.

– Можно накрывать на стол? – спросила Нина.

Она вовсе не была в семье Золушкой. Ольга Алексеевна не допускала никакого неравенства, домашние обязанности были честно поделены на троих девочек, но близнецы постоянно нарушали заведенные правила, а Нина нет. Алена нетерпеливо говорила «сейчас-сейчас», Ариша говорила «потом», и получалось, что из всех троих Нина, по выражению Смирнова, первая доставала руки.

– Сейчас переоденется, и придем… – кивнула Ольга Алексеевна.

У Ольги Алексеевны с русским языком были особые отношения. Ее речь, пусть суховатая, не вполне эмоционально окрашенная, была идеально, по-книжному правильной. Она не пользовалась вульгаризмами, не пользовалась даже пограничными, допускаемыми литературными нормами выражениями и считала «плохими» самые невинные слова, например «морда», – нужно говорить «ударить по лицу», а не «дать по морде». Ну, и конечно, любые слова, обозначающие сексуальные действия и желания, были неприемлемы. В целом ее речь могла бы послужить доказательством суждению поэта, чьи запрещенные стихи Алена хранила в тайном месте под батареей, – суждению о русском языке как о языке описательном, пуританском, ставящем эмоциональный барьер между словами и явлениями. Это было тем более удивительно, что Ольга Алексеевна была человеком решительным и жестким – в действиях, а в языке, напротив, предпочитала завуалированно описать, нежели четко обозначить.

Студенты знают, что у каждого «препа» свой конек, кто-то не любит коротких юбок, кто-то, наоборот, любит, и так далее. У Ольги Алексеевны, доцента кафедры марксизма-ленинизма Технологического института имени Ленсовета, было два конька – даты и грамотная речь. Она гоняла студентов по датам съездов и постановлений и чрезвычайно строго относилась к речи студентов, поправляла, могла даже понизить оценку за речевые недочеты. Студенты обычно дают таким придирчивым преподавателям злые прозвища, и Ольге Алексеевне по справедливости подошло бы любое – «мегера», «карга», «зануда», но у нее прозвищ не было, красивым женщинам прозвищ не дают, а Ольга Алексеевна в свои чуть за сорок была красива и величава, как Царевна-Лебедь.

Ну, а дома звучало «жопа с ручкой», «козлина», «чудила»… бесконечно. В том, что Ольга Алексеевна мирилась с простонародными языковыми привычками и отчасти даже умилялась, наверное, сильней всего проявлялась ее любовь к мужу.

… – Сейчас переоденется, и придем…

…Но как человек с безупречно грамотной, даже излишне правильной лекторской речью может произнести такую странную, несогласованную фразу: «переоденется, и придем»?

Тайная подоплека Нининого удочерения на удивление четко отразилась в домашней речевой стилистике. Нина никак к своим приемным родителям не обращалась, ни «мама»-«папа», ни «тетя»-«дядя», ни по имени, никак. Называть Смирновых тетей и дядей ей не разрешили, мамой и папой не предложили, а подумать о том, чтобы назвать Ольгу Алексеевну и Андрея Петровича мусиком и пусиком, как девочки, мог только умственно отсталый.

Но ведь это что такое, когда никак не называешь – человека, предмет, явление? Некоторые племена никак не называли свое божество – тот, кого нельзя назвать, внушает огромный страх, мистический ужас. А в современном контексте это означает отверженность: человек, никак не называющий своего собеседника, подсознательно не считает себя состоящим с ним в каких-либо отношениях. Получается, у Нины была психологическая травма, которая не снилась и Фрейду.

Но Нина об этом, конечно, не думала, не сожалела, не страдала, просто жила с тем, что есть. В начале своей жизни у Смирновых могла простодушно сказать «где у вас ножницы?» или «у вас красиво», но в ответ встречала напряженный взгляд Ольги Алексеевны. Никто не должен интересоваться Нининым прошлым, она Смирнова, и точка; по глубокому убеждению Ольги Алексеевны, люди будут молчать о том, о чем им велено молчать… Сказать посторонним «у нас дома» Нина могла, хотя всегда ощущала при этом мгновенный внутренний укол, а вот сказать дома «у нас», «наше», «у нас красиво» или «наша машина» – нет. Не выговаривалось.

Нина не говорила «у нас», не обращалась к своим приемным родителям ни на «ты», ни на «вы» и в этой своей тактичности достигла такой лингвистической изощренности, что почти любое содержание могла выразить в безличной форме. «Пить чай?» – спрашивала Нина, кивая в сторону кабинета, – имелось в виду, будет ли Андрей Петрович пить чай. Ольга Алексеевна отвечала ей в той же манере неопределенности: «Сейчас придет». Обоюдные грамматические ухищрения помогали избегать опасных определений, кто кому кто.

…Надо сказать, Ольга Алексеевна блестяще преуспела в своем насилии над действительностью. Когда она запретила девочкам хоть словом упоминать, что Нина приемная, Алена насмешливо поинтересовалась: «А как же люди?..» – «Это неважно», – ответила Ольга Алексеевна. Как историк партии, она знала: пусть думают что угодно, во что велено, в то и будут искренне верить. Самой Нине, конечно, этот запрет «никогда-никому-ни-слова» вышел боком, большим боком, из-за этого она ни с кем близко не дружила. А как дружить? Все знают, что ее удочерили – не родилась же она в семье Смирновых одиннадцатилетней, но в разговоре с ребятами ей невозможно было сказать «мама», «папа», приходилось ловчить, изобретать разные формы и, главное, говорить о том, кто она и откуда, – нельзя. Есть же вещи, о которых не говорят: что люди ходят в туалет или откуда берутся дети. Кто она и откуда – было из того же разряда, из стыдного.

…Девочки вошли в кухню и, встав по обеим сторонам от стула Андрея Петровича, принялись взывать к отцу, как малышки-детсадовки.

– Пусик, почему Ариша?! Я пойду в «Европейскую»! Там девочка из Манчестера!..

– Пу-усик, ну почему всегда Але-ена?..

Алена вытаращила глаза, пихнула Аришу локтем – нет, я!

Андрей Петрович посмотрел в одну точку, куда-то между Аленой и Аришей, и распорядился:

– Доложить по порядку. При чем тут «Европейская», при чем тут девочка из Манчестера… В огороде бузина, а в Киеве дядька…

Аленина-Аришина учительница английского работала по совместительству в Доме дружбы, мечтала перейти туда на полную ставку, и программа «Ленинград – Манчестер» была ее дебютом. Девочка из Манчестера была при том, что в рамках программы выиграла на конкурсе русского языка поездку в Ленинград с проживанием в лучшей гостинице Ленинграда – «Европейской». Девочка два дня не выходила из номера. Роскошь и декадентская атмосфера «Европейской» так подействовали на девочку из рабочего города Манчестера, что переводчица не смогла даже вытащить ее из номера на завтрак в ресторан. Учительница английского была в панике – девочке срочно требовалась русская подружка, которая привела бы ее в чувство и заставила ездить на экскурсии по программе, а иначе – международный скандал и по меньшей мере увольнение учительницы из Дома дружбы. Подружка нужна была уже завтра, но не может же стать компаньонкой английской девочки первая попавшаяся непроверенная школьница! А вот дочери первого секретаря райкома могут! Их отец – это как бы гарантия их качества, заменяющая утверждение кандидатуры в райкоме.

Учительница выбирала между Аленой и Аришей – обе девочки собираются на филфак, английский у обеих блестящий, – и выбрала Аришу. Ариша с ее природной склонностью опекать будет лучше чересчур красивой и бойкой Алены, которая сама достаточный стресс для робкой английской девочки.

– Все ясно. Алена, перестань клянчить! Учительница отвечает за программу, она выбрала Аришу, ты должна уважать ее выбор, тут двух мнений быть не может. Человек должен уметь адекватно оценивать обстоятельства и себя в этих обстоятельствах, – подытожила Ольга Алексеевна.

– Олюшонок, сдуй трибуну, – проворчал Андрей Петрович.

Андрей Петрович, поймав ее на преподавательских интонациях, говорил, что она общается с девочками как со своими студентами, что она изменилась. Ольга Алексеевна обижалась, ей казалось, что то, что по-научному называется «профессиональная деформация», не имеет к ней отношения, что она всегда была такая, как сейчас, словно река – течет, и десять лет назад текла, и двадцать.

– Нет, я пойду, пусик, я, я!.. Пусик, ты что, не слушаешь?! – упрямо начала Алена, и Нина, не проронившая за все это время ни слова, посмотрела на нее сердито – зачем она пристает, неужели не видит?! Неужели не видит, как ему плохо?.. Случилось что-то очень плохое. Бедный, никто его не пожалеет, девочкам от него всегда что-то нужно: внимание, деньги, новые тряпки…

– Алена, давай чуть позже, пусть пусик придет в себя. – Ольга Алексеевна подошла к мужу, прижала его голову к груди, начала поглаживать, медленно массируя голову, шею, привычно тревожно отметив про себя: тяжелый затылок, плотная красная шея, апоплексическое сложение, риск инсульта… – Мы будем в кабинете. Нина, проследи, чтобы девочки нам не мешали.

– Алена, Ариша, идите, идите уроки делать… А я тут уберу, я уже уроки сделала… – сказала Нина девочкам и настойчиво и строго повторила: – Ну?!

…Иногда такое случалось в воскресный день – средь бела дня они вдруг хотели остаться наедине. Когда его взгляд останавливался на Ольге Алексеевне настойчиво, а на девочках рассеянно, значит, у них с Ольгой Алексеевной будет любовь. Нина всегда чувствовала, когда у них будет любовь и когда только что была. После любви Ольга Алексеевна была по-особому кокетлива, а Андрей Петрович по-особому благодушен и расслаблен.

Нина вовсе не была развратной. Она почти не думала и не говорила о сексе, в отличие от девочек, которые думали и говорили об этом много, Алена ужасающе-подробно, Ариша поэтично. Для Нины это была часть жизни, с которой она была хорошо знакома. Мама говорила «это хороший дядя, он нас любит», просила ее уйти на часок, пообещав, что по возвращении Нину будет ждать подарок, но дядей было много, а подарка никогда не было. Каждый раз Нина уходила с надеждой, не на подарок, на мамино счастье, – если Нина уйдет, между ними будет «это», отчего дядя полюбит маму и они все вместе будут жить счастливо. …Все, что Нина успела увидеть в своей прошлой жизни, означало: женщины надеются получить за секс хорошее отношение, но их надежды никогда не оправдываются. Собственный опыт еще больше укрепил ее в этой мысли. Нина не считала изнасилованием то, что произошло с ней на вечеринке у Виталика, ведь она не кричала, не сопротивлялась, а сам факт, что она не хотела, не вызывал у нее ни возмущения, ни горечи – мало ли кто чего не хочет. Горечь вызвало его полное к ней равнодушие. Она как-то встретила его во дворе – ее на вечеринки больше не звали, а он шел к Виталику, поздоровался, вежливо стараясь припомнить ее имя: «Привет… э-э… Ира». В сущности, она была полностью готова к этой горечи, к пониманию – секс нельзя обменять на любовь и даже на то, чтобы запомнили твое имя. Так что к теме секса Нина относилась без пристального интереса, ее не завораживала ни запретность, ни поэзия, суть сексуальных действий и их практический смысл были ей известны, и к ней лично все это не имело никакого отношения.


Но сейчас Нина ошиблась, Ольга Алексеевна спешила остаться наедине с мужем вовсе не для супружеских ласк. Андрей Петрович был чем-то сильно расстроен.

Закрывая дверь кабинета, Ольга Алексеевна не спрашивала хлопотливо – что у тебя случилось, что?! Он знает, что она может дать хороший совет, и всегда рассказывает ей все, и сейчас расскажет. Он потому с ней и советовался, что она здравый человек, а не квочка. Ольга Алексеевна молча гладила его по голове, шее, лопаткам и считала про себя «раз, два, три, четыре…», улыбаясь тому, что она обращается с ним, как с дрессированным медведем. Но что есть привычка к откровенности, как не привычка, воспитанная ею, выдрессированная, много раз проверенная. «…Девятнадцать, двадцать…» На счет «двадцать» он обычно начинал говорить.

– Олюшонок, у меня неприятности, – на счет «двадцать» начал Смирнов.

– Да, – спокойно отозвалась Ольга Алексеевна.

– ОБХСС начал копать торговлю в городе… Сначала вышли на директоров двух универмагов, на базы, и через них – на цеховиков. Ты ведь знаешь, что происходит…

Ольга Алексеевна, член партии, один из лучших лекторов Университета марксизма-ленинизма, конечно, знала.

Еще при Брежневе в октябре партийные круги Москвы и Ленинграда всколыхнул невиданно громкий арест: в Москве арестовали директора «Елисеевского». Дело директора «Елисеевского» в прессе назвали началом решительной борьбы КПСС с коррупцией и теневой экономикой. У народа арест вызвал радостно-мстительное ликование – «прижали торгашей!», а для партийной элиты этот арест означал совсем иное. Дело директора «Елисеевского» было косвенным, но очень сильным ударом по московскому первому секретарю Гришину. При Брежневе партийные работники были неприкасаемыми, тем более партийный работник такого ранга. Все это означало: Брежневу осталось всего ничего и практически правит уже Андропов.

Брежнева не стало, и, став генеральным секретарем, Андропов объявил новую линию: борьба с коррупцией и теневой экономикой по направлениям «торговля» и «подпольное производство – цеховики». Уже было известно, что в цепочке коррупции есть партийные работники, что было совершенно неслыханно, партийную элиту это испугало, – а у Ольги Алексеевны вызвало восторженное одобрение. Единственно неприятным на ее придирчивый преподавательский взгляд было то, что партийная пресса говорила о новом НЭПе, расшифровывая старую аббревиатуру по-новому – наведение элементарного порядка. НЭП – это НЭП, новая экономическая политика партии на основе ленинских работ, принятая в 1921 году X съездом РКП (б) с целью восстановления народного хозяйства. Ольга Алексеевна считала, что заигрывание с терминами принижает великую историю великой страны и, главное, Ленина.

Ольга Алексеевна как-то услышала Аленину болтовню с Таней Кутельман и Левой Резником: Брежнев умер, но режим вечен, борьба с коррупцией похожа на средневековые казни, когда по городу тащат труп, Андропов хочет навести порядок в государстве, но в этой стране перемены невозможны… Рванулась к ним сказать – как можно так, свысока, «в этой стране»?! И вовремя остановилась – с кем дискутировать? С детьми?! Аленины еврейские дружки за своими родителями повторяют, а те – за всеми якобы интеллигентами, и все это обывательские, кухонные разговоры… Ольга Алексеевна приветствовала новую партийную линию всей душой – партийные работники высшего звена, участвующие в теневой экономике, в системе злоупотреблений и взяточничества, должны понести наказание, как все остальные граждане, по всей строгости закона. Это отвечает ленинским принципам.

Ни малейшего сомнения в честности мужа у Ольги Алексеевны не было. Андрей Петрович ни единого раза не воспользовался служебным положением в личных целях, у них не было ни тайных квартир для девочек, ни антиквариата, ни бриллиантов, ни мехов. Квартира в Толстовском доме, данная государством, госдача в Комарово с казенной мебелью с инвентарными номерами – они могли оттуда просто выйти со своими вещами, казенная «Волга» и сберкнижка, на которой было несколько тысяч рублей, не больше, чем у любого советского человека, а то и меньше. Слава богу, Андрей Петрович чист перед законом и перед совестью, в его жизни есть дело, которому он служит, и блага, положенные ему государством, а больше ни-че-го.

– Мне сегодня доложили: ОБХСС разрабатывает цеховиков у меня в районе. …Олюшонок! Это ж, понимаешь, в голове не укладывается, на набережной Карповки, можно сказать, под носом у меня – подпольное производство… У них там чуть ли не три цеха в подвалах, станки… или как это, машинки швейные… Трикотаж, понимаешь, они выпускают… Производят-то в подвале, а сбывают через государственные торговые организации, на том и попались.

– Правильно Андропов хочет навести порядок… – сказала Ольга Алексеевна. – Слава богу, что ты абсолютно чистый человек, что ты ни сном ни духом…

– … Я-то сам лично ни сном ни духом, а район-то мой… Вопрос будет стоять – «почему допустил?». Можно отделаться легким испугом, строгий выговор схлопотать. А в худшем случае, с учетом новой линии, – вон из партии. …Сейчас, в ажиотаже, и невиноватого могут наказать… – Он не договорил, но Ольга Алексеевна согласно кивнула.

Ольге Алексеевне не нужно было ничего объяснять. Подпольное предприятие находится в подвале дома на набережной Карповки, в Петроградском районе. Это большие неприятности для хозяина района. Никто не посмотрит, что он – ни сном ни духом. Нет ничего хуже, чем попасть под кампанию, как историк партии она хорошо это знала. Но одно дело, когда касается других, и совсем другое, когда себя.

«Другими» для Ольги Алексеевны были не конкретные знакомые, а бесконечная череда безликих для большинства людей партийных деятелей – погибших в партийных чистках большевиков-ленинцев. Шахтинское дело, дело Промпартии, дело Союзного бюро… Ольга Алексеевна могла продолжить список, хоть ночью ее разбуди. «Другие» погибли, несправедливо, трагично, но существовало объяснение – «ошибки». Для себя никакие объяснения не работали. Неужели его могут снять ни за что, исключить из партии? Ни за что?! Ни за что – убить?! Ведь без партии, без работы ему не жить.

– В каком состоянии дело? У ОБХСС пока что есть только информация на цеховиков, или они уже начали следственные действия? – спросила Ольга Алексеевна как юрист.

Ольга Алексеевна была хороша многим, и особенно хороша была бы на войне – в стрессовых ситуациях она ориентировалась мгновенно, и ее не нужно было утешать. Вот и сейчас только Андрей Петрович собрался сказать: «Ничего, Олюшонок, не дрейфь, прорвемся», а она уже знала, что делать.

…У двери кабинета изнывала Алена. Она уже сделала несколько подходов к кабинету, послушала – родители почему-то говорили не о ней. Ей стало скучно, и она отошла, а вернувшись, поняла, что они по-прежнему говорят не о ней, а о каком-то подпольном цехе. Приложив ухо к двери кабинета, Алена возмущенно думала: «Когда уже будет обо мне?!» Она хотела подслушать, кто пойдет в «Европейскую», а не про какие-то пусика скучные неприятности!..


– Давай спать ляжем. Ну и что, что еще нет десяти, мы почитаем и заснем, хоть выспимся один раз, – предложила Ольга Алексеевна.

– Погоди.

Андрей Петрович снял трубку стоящего на письменном столе телефона, набрал номер, коротко поговорил со своим референтом: «…Позвонишь в Дом дружбы, скажешь – Смирнова Алена прикрепляется к этой… как ее там, из Манчестера… Да, все».

– Аришу ко мне, – велел Смирнов, и Ольга Алексеевна в очередной раз восхитилась своим мужем – он целиком поглощен мыслями о подпольном цехе, но держит в голове мелкие домашние проблемы, и в который раз подумала: «Какой он у меня талантливый».

…Ариша сидела на коленях у отца.

– Аришенька, детынька, я тут подумал – я в ваши дела не вмешиваюсь. Ты сама реши, кто пойдет, ты или Алена, хорошо, зайка?.. Ты, конечно, лучше для этой английской девочки, тут учительница права, а Алена… ну, пострадает немного… Ты сама реши, а меня не вмешивай, я устал… – сказал Андрей Петрович и расслабленно прикрыл глаза.

– Ой, какой у тебя толстый живот, тебе надо худеть, пусинька! Ладно уж, пусть Алена идет. – Ариша глубже забралась на колени, обхватив руками его живот, и он, расплывшись от нежности, зашептал:

– Девочка моя, солнышко мое, зайка маленькая…

Ариша слезла с его колен, засмеялась:

– Ну, ты хитрец, пусик!.. Алена подслушивала – ты велел сказать, что она пойдет. Откуда ты знал, что я соглашусь, хитрющий?..

Девочки разлеглись на своем нелепом трехместном ложе: Ариша у стенки, Нина на своей кровати, Алена в центре, чтобы контролировать всех. Спать не собирались, было еще слишком рано, просто валялись и болтали.

– Смешно… Мы только что сами решили, что ты идешь, а он уже позвонил… Смешно, – сказала Ариша.

– Тебе смешно, а мне обидно, тебе говно, а мне повидло, – весело повторила Алена. Как только Алена получала, что хотела, она становилась милой и ласковой, а в данном случае кроме счастливого ощущения победы было еще практическое преимущество – неделя, целая неделя иностранной жизни, вместо того чтобы ходить в школу!

– Хочешь, я тебя утром причешу?.. Локоны можно навить или еще что-нибудь… волосы наверх поднять… – предложила Нина.

Сама Нина причесывалась просто – завязывала хвостик, а Алене с Аришей при случае могла сделать настоящую, как в парикмахерской, прическу. Из этой веселой троицы у нее одной, как говорил Смирнов, руки росли не из жопы.

* * *

В спальне Ольга Алексеевна последовательно приняла от мужа пиджак, брюки, галстук, рубашку, прижала рубашку к лицу и, понюхав, решила, что можно надеть еще раз – несмотря на «городское происхождение», представления о чистоте одежды у нее были вполне умеренные, – подала фланелевую клетчатую пижаму. Дождавшись, когда муж уляжется в постель, накрутила несколько прядей на бигуди, надела ночную рубашку, розовую, как бигуди, с легкомысленной оборкой по вороту, прилегла рядом.

– Ты сказал, что дело на стадии разработки, так?.. Но это информация по твоим каналам, а официально ты ничего не знаешь. Так вот что я предлагаю: ты в рамках новой линии партии высказываешь пожелание проверить райторг. Таким образом, ты в любом случае оказываешься на правильной стороне.

Андрей Петрович посмотрел на нее с нежностью – в этом вся Оля, не ахать, не говорить «как-нибудь обойдется», а решать вопросы по-деловому… Олюшонок – человек жесткий, она предлагает ему зайти вперед ОБХСС и пожертвовать директором райторга. …Но и он тоже не лыком шит. Он и сам весь вечер об этом думает. Но…

– Он хороший мужик и ни в чем не виноват. Сейчас, когда все бздят и друг под друга копают, он мой… ну, соратник. Что же, мне его сдать?..

Ольга Алексеевна поморщилась от «плохих» слов – «бздят», «сдать», фу, что за терминология такая лагерная…

– Это ты ни в чем не виноват. Я согласна, это трудное решение, даже морально неоднозначное, но ты ведь только натолкнешь, а они пусть разрабатывают. Если он ни в чем не виноват – хорошо, а если найдут даже самые малейшие злоупотребления – ты сообщил о своих подозрениях.

Ольга Алексеевна не сомневалась, что муж со всем справится. Вовремя отказаться от соратника – это черта победителя, а Андрюшонок – победитель.

Андрей Петрович лежал в постели, уютно укрытый одеялом, а Ольга Алексеевна, склонившись над ним, все говорила-говорила, приговаривала… И вдруг Смирнов резко подался вперед и заорал:

– Не вмешивайся! Не в свое дело!.. – И уже спокойно добавил: – Все, иди.

Ольга Алексеевна фыркнула и неожиданным для такой солидной дамы жестом покрутила пальцем у виска, у розовой бигуди.

– Куда мне идти?.. Я лежу с тобой в постели. Ты не в своем кабинете, ты в кровати…

…Смирновы читали, отвернувшись друг от друга, каждый свое. Ольга Алексеевна взяла с тумбочки журнал «Коммунист», подержав в руке, положила обратно, наугад вытянула из стопки тонкую книжечку в желтоватой картонной обложке, на обложке крупными буквами: «XVII СЪЕЗД ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ (Б)», «Партиздат», 1934 год.

На тумбочке Ольги Алексеевны лежали стенограммы съездов. Материалы I, II, III и VIII съездов в толстом томе, изданном Институтом марксизма-ленинизма в 1959 году. Стенограммы IX, X и XI съездов были изданы до войны, стенограммы XIV–XVIII съездов были почти все «настоящие», изданные последовательно с 1926 по 1939 год, – библиографическая редкость, ну и, конечно, все следующие съезды, до XXVI в прошлом, 1981 году.

Стенограммы съездов Ольга Алексеевна читала, когда нервничала, читала не только итоги, а все, даже поименно фракции – пока в партии еще были фракции, – так она успокаивалась. Она читала стенограммы и когда хотела себя за что-то наградить, а сейчас она и нервничала, и испытывала приятное удовлетворение человека, упростившего уравнение со многими неизвестными до арифметического действия.

«По отчету Центрального Комитета ВКП (б). Одобрить политическую линию и практическую работу ЦК ВКП (б), а также отчетный доклад товарища Сталина и предложить всем парторганизациям руководствоваться в своей работе положениями и задачами, выдвинутыми в докладе товарища Сталина», – читала Ольга Алексеевна.

Материалы XVII съезда, так называемого съезда победителей, не были ее любимым чтением, от стенограммы XVII съезда она испытывала щемящую горечь – почти все делегаты XVII съезда не дожили до войны, погибли, как про себя договаривала Ольга Алексеевна, «от руки урода, негодяя». Сталина Ольга Алексеевна ненавидела.

Это было очень личное, не менее личное, чем любовь к Ленину. Ольга Алексеевна не могла проявить свою ненависть на лекциях – говорить со студентами о Сталине было не рекомендовано. То есть нельзя. Она не могла научить студентов ненавидеть Сталина, но хотя бы не давала им возможности узнать о нем больше, чем несколько строчек в учебнике. При мысли, что Сталин оказался в курсе истории партии персоной нон грата, невидимкой, Ольга Алексеевна испытывала мстительное удовлетворение.

– … Ты послушай, что пишут… – Андрей Петрович повернулся к жене. – В Австрии открыли новые методы трансплантации тканевых структур.

– Ты обещал! Ты обещал больше никогда не читать!.. – рассердилась Ольга Алексеевна, и Андрей Петрович чуть суетливо кивнул:

– Обещал, больше не буду, но ты послушай…

«Больше никогда не читать» относилось к медицинской литературе.

У Алены были обожжены щеки, лоб, шея. Андрей Петрович мог бы без конспекта выступить с лекцией по ожогам. На щеках ожог второй степени. Ожог второй степени поражает эпидермис и сосочковый слой дермы, для него характерны гиперемия, отек, пузыри с серозным содержимым. На лбу и шее – ожог третьей степени. Ожог третьей степени поражает сетчатый слой дермы, для него характерны крупные пузыри с серозным содержимым желтого цвета, эпителизация раны идет за счет неповрежденных дериватов кожи.

Алена пришла домой черная, обожженная, первая машина «скорой помощи» приехала за ней, а следующая, через несколько минут, за Смирновым. Смирнов об этом приступе говорил виновато «что-то я подкачал», как будто сердечный приступ зависел от его воли, но он считал именно так – свалился, как слабак, с сердечным приступом, когда нужно ребенка спасать, стыд-позор! Из больницы он ушел ночью, под расписку.

На щеки врачи велели накладывать повязки с мазью «солкосерил». Сказали, что рана заживет самостоятельно. Но что значит самостоятельно?! Он сам будет лечить, как дома, в деревне, лечили! К Алениному личику прикладывал кашицу из тертой картошки и тут же начинал опять чистить картошку, тереть. Компресс через несколько минут нагрелся, а у него уже готов новый. Новый положил, а сам быстро сок из тыквы выжимать, вымочил марлечку в тыквенном соке, наложил на Аленины щечки… Потом компресс из капусты, потом очень нежно, одним касанием, помазать тонким слоем яичного белка и снова – картошка, тыква, капуста, белок. Сейчас у Алены нежнейшие розовые щеки.

На лбу и на шее у Алены был ожог третьей степени. Искусственную кожу доставили самолетом из Лондона, спасибо начальнику Горздрава, мгновенно отреагировал, как будто это его ребенок обгорел.

Горздрав помог, Бог помог, сделали аутодермопластику, операция прошла нормально. Потом оказалось, дермальный эквивалент кожи и у нас выращивают, в Институте цитологии. Через два месяца после заживления на шее Алены вдруг начали образовываться келоидные рубцы. Рубцы увеличивались, росли. Смирнов каждое утро бросался к Алене с сантиметром – растут! Спустя полгода Аленина шея была с правой стороны нежная, бело-розовая, как щеки, а с левой стороны страшная, сплошной рубец.

Смирнов мог бы надеть белый халат и не хуже любого врача сделать назначения: на место рубцов электрофорез с лидазой, ультразвук с гидрокортизоном, ЛФК, а также иммобилизирующая терапия, растительные препараты – контрактубекс или мадекассол. И добавить: «Патогенез образования келоида на сегодняшний день остается неясным, нарушение синтеза коллагена определяется генетическими особенностями, в настоящее время способов лечения келоидных рубцов не найдено».

Алена уже два года закрывала шею шарфиками, шарфиков у нее было не меньше сотни, а Смирнов все читал и читал статьи о новых методах лечения ожоговых ран.

– Здесь написано про раннюю некрэктомию с последующей аутодермопластикой, – через плечо, не поворачиваясь к жене, сказал Смирнов.

Ольга Алексеевна промолчала. Зачем ему читать статью про аутодермопластику, ведь Алене уже сделали операцию?.. Это было нелепо, вообще читать медицинскую литературу было нелепо! Но он все читал и читал. А раз в месяц ровно в 8:30, перед утренней конференцией, звонил в ожоговое отделение НИИ скорой помощи лечившему Алену профессору Миронову. Она и не знала, что ее муж может так робко запинаться: «Михаил Ильич, извините за беспокойство, это опять Смирнов… Вы не слышали о новых методах трансплантации тканевых структур?.. Да, понимаю, извините. Можно еще вопрос – насчет новых лечебных препаратов, способствующих росту клеток кожи? …Понял, простите… Но если вдруг что-нибудь, какая-то новая технология для келоидов или лекарство… вы ведь вспомните о нас?..»

– Спокойной ночи, – ясным голосом произнесла Ольга Алексеевна, погладила мужа по плечу. – Ты знаешь, я теперь не жалею, что мы взяли Нину… У девочек уже своя жизнь, а она остается с нами…

– Ты спи, я сейчас, еще про одно лекарство прочитаю, ты спи… – рассеянно отозвался Смирнов. – Ты про кого, про Нину? Да, она нормальная оказалась…

Смирновы не знали, что именно появление этой облагодетельствованной ими девочки повлекло за собой несчастье с Аленой… А если бы знали? Смогли бы они благожелательно смотреть на сиротку, чувствовать удовлетворение от мысли, что, презрев дурную наследственность и страшную угрозу положению Андрея Петровича, сделали хорошее, благородное дело? И вот еще вопрос: а если бы не смогли?..

– Что ты сказала, Олюшонок, у девочек уже своя жизнь? Как это – своя жизнь?! – вдруг беспокойно вскинулся Андрей Петрович. – Ты это… смотри… Алена особенно… она не должна… то есть она должна…

Ольга Алексеевна вздохнула. …Андрей Петрович постоянно, ежесекундно боялся, что с Аленой что-то случится. …Конечно, когда домой приходит совершенно черная, обожженная дочь, солнышко, птенчик, – забоишься. Дом сотрясала его любовь к Алене. Он хотел все о ней знать, даже пытался общаться с ней на сугубо «женские темы». Почему распустила волосы, почему завязала хвостик, почему надела джинсы, девочка должна носить красивые платья, может быть, у нее недостаточно платьев?.. Почему у нее такой усталый вид, почему такой веселый вид, не плохо ли ей и не слишком ли хорошо, что тоже подозрительно. Если бы он мог, он создал бы в доме специальные правила для Алены – всем с посторонними не общаться, а ей смотреть на улице в землю, всем одеваться скромно, а ей в платья до полу… Ольга Алексеевна про себя называла это – помешался на Алене. Аришу Андрей Петрович считал робкой и, соответственно, более сохранной.

Ольга Алексеевна не поленилась порыться в чудом завалявшемся в институтской библиотеке старом, 1968 года, учебнике по психиатрии, – ей казалось, что его состояние граничит с болезнью, так, может быть, существуют какие-нибудь таблетки? Как аспирин от головной боли?.. И она действительно нашла названия недугов, подходящих по описанию к его симптомам: невроз навязчивых состояний, обсессивно-компульсивное расстройство. Но это были только лишь названия, никакие доступные способы лечения не были описаны. Ольга Алексеевна понимала, что к обсессивно-компульсивному расстройству присоединился комплекс вины – не уберег. Но от понятности происходящего не становилось легче. …Алена должна, Алена не должна, не, не… Если бы он мог, он посадил бы ее в банку и любовался через стекло.

– Алена должна, ну, ты сама знаешь, что…

Но Смирнов и сам не знал, Алена – что? Хорошо учиться, любить свою родину и хранить чистоту до брака?

Взрослые и дети Смирновы засыпают, читают, болтают. Все безумно друг друга любят, с Ниной только отдельная история. Ольга Алексеевна, балуя себя, читает материалы съезда победителей, Алена читает самую страшную антисоветчину – «Архипелаг ГУЛАГ», прочитала страницу и, раззевавшись, закрыла, спрятала в тайное место под батареей, – смешная Алена, как будто не у всех людей тайное место под батареей. Ариша тоже читает, но не дома, спустилась на первый этаж и читает старой барыне на вате через жопу ридикюль «программу телевизионных передач», отмечая по ее указанию крупными галочками фильмы и концерты. Андрей Петрович, читая про лечение келоидов, принял решение – не прятать голову под крыло, но совету Олюшонка не следовать, разработку ОБХСС взять, директора райторга не сдавать. А Нина уже спит, ей снятся «свойства серной кислоты». 4Zn + 5H2SO4 = 4ZnSO4 + H2S + 4H2O. Спокойной ночи.

Дневник Тани

29 ноября

Двадцать девятое ноября – Главное Событие моей жизни!

Главное Событие моей жизни произошло на почте на Загородном. Почтовая девушка запечатала бандероль, надписала адрес: «Москва… редакция журнала «Юность», и… и все.

Я упросила почтовую девушку распечатать бандероль и исправила название. И перечитала начало.

Окончательное название рассказа «Моя мама китаец».

Начало рассказа, последний, 23-й вариант:

О своем уме я слышу всю жизнь.

– Это не твоего ума дело… – от папы.

– Я думала, ты умный ребенок, стихи читаешь, отец профессор в шляпе, а ты… – от воспитательницы в детском саду.

– Ты умная, как тряпка полоумная, – от девчонок во дворе.

Глупым легче живется. Чем человек умней, тем он одиночей.

А вдруг тот, кто будет читать рассказ (редактор, это сладкое слово «редактор»), не поймет, что я написала «одиночей», а не «более одинок» не от неграмотности, что это специальный прием? А название? Название хорошее или противоречит дружбе народов?

К нам домой приводили главу Франкфуртского математического общества. Он приеха