Book: Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции



Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции

Иван Васильевич Лучицкий

Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции

Иван Васильевич Лучицкий (1845–1918) как историк Франции

Книга «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции» принадлежит перу одного из самых ярких русских историков рубежа XIX–XX вв. И. В. Лучицкому. Он приобрел известность преимущественно как историк Франции, автор научных трудов по аграрной истории, признанных классическими. Наряду с М. М. Ковалевским и Н. И. Кареевым он считается одним из представителей eсоlе russe — так назвал Жан Жорес отечественную научную школу аграрной истории. Творческую деятельность И. В. Лучицкий начал с исследований религиозном истории Франции XVI в., и этой теме посвятил обе свои диссертации — магистерскую и докторскую. В настоящей серии мы публикуем его магистерскую диссертацию, которая в свое время вызвала большой резонанс в России и за рубежом. Созданная же историком интерпретация религиозной истории Франции XVI в. в существенной степени определила направление развития этой тематики в нашей стране. Монография не утратила своей актуальности и сегодня, хотя теперь этими сюжетами и занимаются совершенно иначе[1]. К тому же книгу отличает яркая художественная форма изложения событий, что делает ее привлекательной для широкого читателя. К сожалению, труд историка до сих пор оставался малодоступным, так как существовал в единственном малотиражном издании, осуществленном в университетской типографии г. Киева еще в позапрошлом веке. Потому переиздание столь оригинального монографического исследования, на наш взгляд, весьма полезно как для студентов-гуманитариев, так и для специалистов-историков. Книга найдет своего читателя и среди широкой образованной аудитории, а ее новое издание позволит еще раз почтить память одного из выдающихся отечественных историков.

* * *

И. В. Лучицкий родился 2 июня 1845 г. в городе Каменец-Подольском» в семье преподавателя древних языков и русской словесности. Он получил солидное домашнее образование, а затем закончил киевскую гимназию, где была хорошая подготовка по древним и новым языкам. Уже тогда ученый много времени уделял самостоятельной работе. Сфера интересов Ивана Васильевича была чрезвычайно широка: поначалу он увлекался математикой, затем его заинтересовала история борьбы Нидерландов с Филиппом И. Огромное впечатление, по воспоминаниям историка, произвели на него прочитанные в юном возрасте книги Ф. Гизо и Ф.-Х. Шлоссера, труд Г. Т. Бокля «История цивилизации в Англии». Под влиянием этих авторов формировалось мировоззрение историка — его «резко отрицательное отношение ко всякой нетерпимости, к притязаниям на господство над совестью»[2], приверженность принципам свободы совести и духа.

После окончания киевской гимназии в 1862 г. И. В. Лучицкий поступил на историко-филологический факультет Киевского университета. В студенческие годы он изучал труды Г. Бюхнера и Я. Молешотта, Л. Фейербаха; тайком читал «Колокол» А. И. Герцена. Огромное воздействие на становление Лучицкого как ученого оказало знакомство с «Курсом позитивной философии» французского философа О. Конта. Научные труды Конта стали для Ивана Васильевича методологическим ориентиром при изучении исторических явлений и во многом обусловили его интерес к экономической истории и статистическим методам, а позитивизм в целом стал основой научного мировоззрения историка.

В 1867 г. историко-филологический факультет утвердил тему «Влияние Византии на Европу и Россию» в качестве конкурсной на соискание золотой медали. Заканчивающий в этом году университет И. В. Лучицкий увлеченно работал над темой и интерпретировал ее в духе своих научных и этических представлений. В результате сочинение при всех его достоинствах было признано неблагонадежным. В 1869 г. Иван Васильевич стал преподавателем русского языка и церковнославянской словесности в Киево-Подольской прогимназии и приступил к работе над темой диссертационного сочинения. На этот раз он обратился к изучению религиозных движений XVI в., прежде всего французского кальвинизма. Над проблемой ученый начал работать еще в студенческие годы. И та же тематика на долгие годы определила направление исследований И. В. Лучицкого, которого интересовала прежде всего политическая и религиозная история Франции. Уже в 1870 г. он защитил диссертацию на право преподавания в университете — «Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции после Варфоломеевской ночи», а в 1871 г. прочитал на историко-филологическом факультете Киевского университета две лекции: в первой — «Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям» — он дал характеристику французской Реформации, во второй — «Генерал Монк» — проанализировал причины реставрации Стюартов. Обе лекции, как и диссертация pro venia legendi[3], были оценены факультетом положительно. В том же году вышла в свет и магистерская диссертация И. В. Лучицкого «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции». Монография была результатом четырехлетнего кропотливого труда в Санкт-Петербургской Публичной библиотеке, где историк по указаниям Н. И. Костомарова обнаружил неизданные источники — переписку современников религиозных войн. Работа получила высокую оценку у специалистов. По существу, это была первая магистерская диссертация по всеобщей истории, защищенная в России. Она представляла собой оригинальное и самостоятельное исследование И. В. Лучицкого. Успехи начинающего историка были очевидны. Казалось, перед ним открываются блестящие перспективы. Однако, несмотря на его заслуги, совет Киевского университета забаллотировал неблагонадежного молодого ученого, выставившего свою кандидатуру на звание штатного доцента. По этому поводу откровенно высказался только что приехавший в Киев профессор античной литературы В. И. Модестов: университетский совет «забаллотировал г. Лучицкого… без малейшего к тому основания, вопреки всякой справедливости, и прямо в ущерб интересам университета»[4].

И. В. Лучицкий остался приват-доцентом Киевского университета и работал почти без всякой оплаты. Однако вскоре он сумел получить заграничную командировку от Министерства народного просвещения и уже в марте 1872 г. выехал на два года в Европу, где продолжал изучение реформационного движения. Приехав в Париж, он не нашел искомых документов в Национальном архиве и отправился на юг Франции. В архивах Нима, Тулузы, Гренобля и Монтобана его ждала огромная удача: он смог обнаружить совершенно новые документы — протоколы политических съездов и заседаний кальвинистских пасторов. Собранные в то время материалы станут основой его будущих исследований по истории кальвинизма. В бытность свою в Париже Лучицкий, благодаря председателю Общества по изучению французского протестантизма Ф. Шикклеру, получил возможность посещать заседания этого общества, беседовать с пасторами, присутствовать на синодальных собраниях. Он также брал книги и рукописи на дом из Национальной библиотеки и университетской библиотеки Сорбонны. Кроме того, молодой историк часто посещал Школу хартий ii близко познакомился с ее директором тюлем Кишера, который произвел на него сильное и глубокое впечатление. Мнение Ж. Кишера о том, что для молодого ученого «чем меньше руководства, переходящего нередко в опекание… тем больше простора для мысли, для самостоятельной работы», казалось, как нельзя более точно характеризовало ситуацию самого Ивана Васильевича, лишенного руководства в самом начале своей профессиональной карьеры[5]. Тогда же И. В. Лучицкий близко сошелся с французскими историками — Г. Моно, А. Жири и др., а также познакомился с выдающимися французскими политическими деятелями — Л. Бланом, А. Альбером, Ж.-Р. Барни, Ш. Арну. С осени 1872 г. Иван Васильевич был введен в кружок, собиравшийся у Вефура, среди членов которого были И. С. Тургенев и П. Л. Лавров. Члены кружка включили его в состав сотрудников журнала «Знание» (позитивистского толка), в котором историк позже напечатал ряд статей под общим заглавием «История скептической мысли в Западной Европе». В этих статьях он продолжал развивать свою концепцию религиозных войн во Франции. Словом, научная жизнь Ивана Васильевича во Франции была чрезвычайно насыщенной и плодотворной, а его научные контакты неизменно расширялись.

Вскоре после этой командировки И. В. Лучицкий был утвержден доцентом всеобщей истории в Киевском университете, а затем опубликовал книгу «Католическая лига и кальвинисты во Франции», защищенную в том же 1877 г. в качестве диссертации в Санкт-Петербургском университете.

После защиты докторской диссертации в течение 30 лет (с 1877 по 1907 г.) Лучицкий работал в Киевском университете и был там одним из самых ярких преподавателей. Он предпочитал читать не общие курсы, которые студенты, по его мнению, могли освоить самостоятельно, а специальные — совсем не изученные или тенденциозно освещенные. В качестве тем лекций он выбирал историю малоисследованных регионов — так, он первым привлек внимание к истории стран Пиренейского полуострова и Скандинавии. Особое значение И. В. Лучицкий придавал практическим занятиям, во время которых всегда разгоралась полемика по поводу разбираемых вопросов. Он считал необходимым вовлекать студентов в свою исследовательскую лабораторию, поощрял их самостоятельные творческие поиски и трудолюбие. Его ученик, будущий академик Е. В. Тарле вспоминал: «На занятиях у Ивана Васильевича нам приходилось перечитать и пересмотреть ряд увесистых томов, чтобы написать сравнительно очень скромный по размерам реферат»[6]. За время преподавания в Киевском университете, а затем в вузах Петербурга И. В. Лучицкий воспитал целую плеяду блестящих ученых. Среди его учеников видные русские и украинские историки: испанист В. К. Пискорский, специалист по международным отношениям Е. В. Тарле, выдающийся отечественный медиевист Д. М. Петрушевский, историк Украины и второй президент ВУАН Н. П. Василенко, исследователь истории Пруссии XVIII в. Н. Н. Молчановский, полонист Н. Н. Любович и многие-многие другие.

К началу 80-х гг. фокус научных интересов И. В. Лучицкого от истории мысли и религиозных движений, которым он отдавал предпочтение в молодости, явственно перемещается в сторону экономической истории — истории крестьянства, которая отныне поглощает его основное внимание. Теперь его привлекает, как он сам пишет, «история снизу», «история каждой социальной группы в каждой отдельной стране». Раньше, писал ученый, история крестьянства служила лишь общим фоном, на котором «историки расписывали свои арабески», ныне — это «один из самых существенных вопросов для исследования»[7]. И. В. Лучицкий вполне отчетливо сознавал, что поворот в сторону аграрной истории отражает глубинные тенденции развития исторической науки. Это новое направление в науке, писал Иван Васильевич, побудило историков «привлечь к анализу целые серии данных и документов, на которые прежние историки обращали мало внимания, которые покрывались многолетнею пылью в глубине архивов, никем не тронутые…»[8]. Конечно, пристальное внимание к истории крестьянства самого И. В. Лучицкого во многом определялось его общественным мировоззрением: ему были близки либеральные ценности и народническая идеология. Острота крестьянского вопроса в пореформенной России, необходимость его решения заставляет в это время многих передовых историков обращаться прежде всего к социально-экономической истории. В течение 30 лет Лучицкий упорно изучал архивные документы по социально-экономической истории Западной Европы, прежде всего Франции, ища в них ответ на те вопросы, которые ставила перед обществом пореформенная Россия. Он написал по этой теме десятки книг и статей. В результате И. В. Лучицкий стал одним из главных представителей «социально-экономического направления». Пожалуй, никто не определил черты этого наземного течения точнее, чем он сам. В статье, посвященной крупному английскому ученому Т. Роджерсу, Иван Васильевич признавал, что главная характеристика этой тенденции исторической мысли — «изучение народа, народной жизни». Отныне «на первый план выдвинуто изучение важнейшего из факторов жизни — экономического фактора, и вполне ясно поставлено, как главная задача изучения, выяснение во всех деталях процесса экономических изменений, происходивших как в жизни отдельных народов, так и всей Европы, но процесса не самого лишь в себе (как то было раньше), а в связи с остальными явлениями и факторами жизни»[9].

* * *

Все эти принципы исследования социально-экономической истории И. В. Лучицкий, безусловно, воплотил в жизнь в своих работах по истории крестьянства, прежде всего французского. Он стал первооткрывателем архивов южной Франции и Испании, ввел в научный оборот доселе неизвестный материал, опубликовал исследования по аграрной истории Испании и Италии, Дании и Лифляндии. Но постепенно его интересы сосредотачиваются на одном вопросе, имеющем для него первостепенную важность, а именно: каково было изменение, внесенное Великой французской революцией, в судьбы французского крестьянства и социальный состав землевладения? Над этой проблемой он работал в течение нескольких десятилетий, ежегодно выезжая во Францию и внимательно изучая архивные материалы, департамент за департаментом. Первая значительная работа на эту тему — «Крестьянская поземельная собственность во Франции до революции и продажа национальных имуществ» — вышла в свет в 1896 г., за этой книгой последовали многочисленные статьи и монографии («Крестьянское землевладение во Франции накануне революции (преимущественно в Лимузене)» —1898 г., «Состояние земледельческих классов во Франции накануне революции» —1911 г. и др.) Общий вывод автора сводился к тому, что французская революция в целом лишь в незначительной мере способствовала переходу земли в рук крестьян. С точки зрения И. В. Лучицкого, крестьянское землевладение было гораздо более распространено в дореволюционной Франции, чем считали до сих пор. По его мнению, если общая земельная собственность крестьянства возросла, то малоземельные и безземельные крестьяне нисколько не выиграли от этого. И потому в целом революция, по мнению И. В. Лучицкого, оказалась бесплодной и ненужной. Это суждение ранее высказывал знаменитый историк и один из теоретиков западной демократии А. Токвиль, но в чисто умозрительной форме. Русский историк на огромном статистическим материале, добытом в архивных хранилищах в результате почти двадцатилетней работы, доказал бесплодность революции для решения аграрного вопроса. Именно эти труды принесли русскому зеленому мировую славу, а сделанные им наблюдения стали для Лучицкого ключом к пониманию аграрных проблем своей страны.

Было бы однако упрощением рассматривать И. В. Лучицкого исключительно как представителя социально-экономического направления. Он был ученым чрезвычайно широкого кругозора и интересовался всем новым, что происходило в исторической науке. Его изыскания в области истории крестьянства проходили на очень широком фоне. Так, он» пожалуй, один из первых русских историков, кто еще задолго до трудов Л. П. Карсавина обратился к изучению специфики мировосприятия людей прошлого. Об этом свидетельствуют неизданные сочинения, написанные Иваном Васильевичем преимущественно в середине 90-х гг. XIX в. и хранящиеся в Киеве в Институте рукописей библиотеки им. В. И. Вернадского. Одно из них — «Из истории развития скептицизма в области магии и колдовства» — имеет подзаголовок: «Историко-психологический этюд». Лучицкого заинтересовал образ мысли, система христианского миросозерцания, «характер умственных процессов в течение Средних веков»[10]. В этом очерке он ставил целью изучить средневековые верования, связанные с колдовством и магией, представления о взаимоотношениях природы и человека. Среди цитируемых в работе источников — «Молот ведьм», «Диалог о чудесах» и др. Образ мышления средневекового человека историк сравнивает с системой миро-видения, присущей традиционным обществам Африки, Австралии и Полинезии. Эти историко-антропологические параллели он продолжает развивать и в другой своей неопубликованной работе — «Сравнение малорусской и великорусской демонологии и магии с западноевропейской». Разумеется, рамки, в которые Иван Васильевич стремился вписать собранный им материал, были заданы методом О. Конта: в конечном итоге все средневековые представления о мире Лучицкий характеризовал как предрассудки и как препятствие на пути развития культуры и науки. Тем не менее его штудии по истории магии и колдовства — отклик на появившиеся в конце XIX в. неокантианские тенденции в развитии исторической науки — тенденции, которые ему удалось уловить, но которые он, видимо, сознательно» не стал воплощать в своих трудах. Поглощенный общественно-политической жизнью своей страны, историк, научные интересы которого были тесно связаны с его гражданской позицией, предпочел заниматься актуальными для России исследованиями по аграрной истории Западной Европы, и прежде всего Франции.



* * *

Одной из первых работ по истории Франции была его магистерская диссертация, которая и предлагается вниманию отечественного читателя. Тематика этой монографии, подходы к исследованию исторических явлений, стилистика мышления типичны для раннего периода творчества И. В. Лучицкого. В то время его интересовала прежде всего политическая и религиозная история Франции и на эту тему им было опубликован целый ряд сочинений — как книг, так и статей[11]. Как рассказывает сам историк в предисловии к монографии «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции», диссертация мыслилась им как часть большого труда под общим названием «История феодальной реакции во Франции в XVI–XVII вв.». Но монография занимает, пожалуй, в ряду этих исследований особое место. Это труд во многих отношениях замечательный. В нем рельефно отразилась индивидуальность молодого историка; как никакое другое его сочинение эта книга несет на себе отпечаток личности ее автора.

Известно, что в ранние годы основной чертой общественно-политических взглядов И. В. Лучицкого было резко негативное отношение к проявлению нетерпимости, попыткам контролировать свободу совести человека, отрицание всякой власти и насилия. И в своей диссертации он в том же духе продолжал отстаивать идеи религиозной толерантности. В ранний период творчества Лучицкого его главным кумиром был Огюст Конт, влияние которого на его становление как историка трудно переоценить. Для позитивизма история есть прежде всего интеллектуальное развитие, и Ивана Васильевича интересует исключительно история религиозных идей, течений умственной жизни позднего Средневековья. В этой книге историк в духе контовской философии рассматривал развитие идей, интеллектуальное развитие как главный фактор общественного прогресса.

Читателю, воспитанному на отечественной исторической литературе, в которой Реформация рассматривается как прогрессивное социально-политическое движение против феодализма и католической церкви, идеи И. В. Лучицкого воспринять не так легко. Реформацию Лучицкий оценивал, с одной стороны, позитивно — как явление, которое способствовало поступательному движению истории; с другой — отрицательно, признавая за ней значение лишь «чисто разрушительного фактора» в борьбе против «сильнейшей опоры средневекового порядка вещей — папства»[12]. С его точки зрения, Реформация была направлена против идей свободомыслия и веротерпимости (по выражению Лучицкого, «скептической мысли»), которые Иван Васильевич защищал с юных лет. Для него это в целом реакционное явление, поскольку оно было тесно связано с феодальной реакцией и оппозицией феодальной аристократии по отношению к центральной власти. Во всех странах, где Реформация получила распространение, она соединялась с реакционными аристократическими элементами[13]. Гугенотское движение, с точки зрения И. В. Лучицкого, типичное проявление феодальной реакции, направленной против абсолютизма и централизации. Вразрез с нашими традиционными представлениями рисует он и образ Жана Кальвина, который под его пером превращается «из провозвестника требований самой смелой, самой революционной буржуазии своего времени в духовного оруженосца феодальной знати»[14], апологета аристократии и феодализма. Последний же историк отождествлял с феодальными пережитками, феодальной раздробленностью, «насилием феодалов».

В период позднего Средневековья» по мнению И. В. Лучицкого, процесс освобождения мысли от религиозных оков только начался: происходила борьба свободомыслия против средневекового феодального порядка, олицетворяемого духовенством и дворянством. Той же почвой, на которой выросла «скептическая мысль», или «религиозный скептицизм», было среднее сословие, выступавшее против средневекового порядка, за ограничение власти высших сословий. Идея религиозной толерантности, согласно историку, была результатом деятельности этого сословия, выражением его индифферентизма. Партия среднего сословия стремилась к «ограничению власти духовенства и дворянства», выступала против «средневекового порядка» и феодальной реакции. Органом же «среднего сословия», буржуазии, представало в этой концепции государство, которое «преследует наивысшие цели, стремится ввести общий закон для всех и одновременно с этим освобождаться от всякого влияния на него элементов, которые входят в общество»[15]. Классическим представителем этой партии был Мишель Лопиталь[16]. К этой же партии И. В. Лучицкий причисляет Генриха IV, Ришелье и др. Таковы общие представления ученого о характере общественной борьбы в эпоху Реформации.

Примечательна структура книги Лучицкого. Ее открывает глава, посвященная рассказу о Варфоломеевской ночи. Во второй главе историк анализирует основные тенденции политического и отчасти социального развития Франции в предшествующий период. На этом фоне рассматривается зарождение реформационного движения и образование кальвинистской партии. Далее Лучицкий анализирует несколько фаз борьбы между центральной властью и феодальной реакцией. На первом этапе, как он показывает в третьей главе своей книги[17], это движение носило еще религиозный характер. В среде гугенотов религиозный фанатизм, религиозная вражда были доведены до крайности. Особое значение эта борьба имела для тех элементов кальвинистской партии, которые «привлечены были к новому учению недовольством существующим порядком вещей». Гугенотскую аристократию (Колиньи, принц Кондэ и др.) поддерживали «рьяные города» юга и юго-востока страны — Ним, Монпелье, Ла Рошель[18]. Эта фаза борьбы завершилась Сен-Жерменским миром и событиями Варфоломеевской ночи. На данном этапе политический элемент еще не проявлялся в полной мере. На втором этапе кальвинистская оппозиция пополняется силами аристократии, что качественно изменяет характер движения: кальвинисты переходят от религиозной борьбы к политической. Во Франции распространяется памфлетная литература, направленная против абсолютистской власти (Франсуа Отман и др.), кальвинисты начинают предъявлять королевской власти политические требования, призывают к свержению династии Валуа[19]. Это время создания гугенотского государства на юге Франции. Так в очень упрощенном виде можно представить себе ход религиозных войн, каким он рисуется в монографии И. В. Лучицкого.

В чем же заслуга русского ученого и почему работа получила столь высокую оценку у отечественных и зарубежных специалистов? Дело в том, что в отличие от своих предшественников — Ж. Мишле, Ф.-М. Вольтера, французских историков А. Мартена и Г. фон Поленца — И. В. Лучицкий не столько акцентировал борьбу разных течений, сколько обращал внимание на феодально-аристократическую струю в реформационном движении во Франции. Этот новый взгляд позволил ему создать весьма оригинальную концепцию религиозных войн. По существу, Лучицкий был первым исследователем, кто стремился вскрыть социально-политический смысл религиозных войн. Он показал, что за религиозной оболочкой скрывалась борьба сословий и классов и что истинные устремления кальвинистской аристократии были направлены на возвращение феодальных вольностей. «Самое важное, — писал историк Е. Н. Петров в своей статье, посвященной юбилею И. В. Лучицкого, — это иной подход к событиям, которые рассматривались доселе, главным образом, как борьба религиозных партий, поэтому наивная идеализация или яростная инвектива, — в зависимости от религиозных идей авторов, — были распространенным в литературе явлением…[20] Итак, пионер в своей области в то же время явился в ней и корифеем»[21].

Вот что писал ученик И. В. Лучицкого Е. В. Тарле по поводу новой концепции историка: «После велеречивых книг Мишле, после конфессиональной полемики, облеченной в форму исторических исследований и составлявшей, в сущности, главное содержание историографии французской реформы, книги Лучицкого были струей свежего воздуха, проникшей в затхлое помещение, они давали реальное, научное объяснение всей «героической» эпохе политической реакции. Все это особенно характерно именно потому, что ведь, приступая к самостоятельным исследованиям, И. В. был весьма увлечен именно представлением о силе руководящей роли в истории человечества. Но широкий кругозор, прирожденный реализм и отчетливость мышления помогли И. В. не упустить из вида той социально-политической почвы, на которой разыгрались религиозные войны XVI в.»[22]

Оригинальное исследование молодого историка не было обойдено вниманием со стороны коллег. Оппонент И. В. Лучицкого по диссертации (она была защищена в Казанском университете осенью 1871 г.[23]) Н. А. Осокин отметил, что работа заслуживает высокой оценки: «В отношении повествовательном разбираемая книга заслуживает всякой похвалы. Автор ловко группирует факты, излагает их с большим мастерством, живо и не без эффекта… В научном отношении он сделал своим трудом ту заслугу, что ввел в него неизданную доселе переписку Виллара, Бирона и коннетабля Монморанси, которую он нашел в нашей научной библиотеке, и в манере пользоваться архивным материалом показал понимание дела. Вообще г-н Лучицкий обещает быть талантливым преподавателем. Его труд в том виде, в каком автор хочет обработать его, т. е. доведенный до Людовика XVI, составит во многих отношениях замечательное приобретение для нашей ученой литературы»[24]. В свою очередь читавший в Киевском университете курс всеобщей истории профессор В. А. Бильбасов также дал положительный отзыв в опубликованной в «Университетских известиях» рецензии: «Г-н Лучицкий… посвятил себя в последние годы специальному изучению памятников новейшей истории, не только печатных, но и рукописных… хранящихся в Императорской публичной библиотеке в Петербурге; изготовленная же им к печати магистерская диссертация показывает старательное его знакомство как с изданным материалом по истории Франции XVI в., так и с новейшею литературою избранного им вопроса»[25].

Были отклики и за рубежом. В уже упоминавшейся рецензии, напечатанной в «Journal des savants», французский историк А. Мори отмечал, что диссертация Лучицкого представляет собой наиболее полное описание событий Варфоломеевской ночи[26]. С его точки зрения, труд молодого историка заслуживает высокой оценки: «Факты там ясно изложены, документы искусно пущены в оборот, и структура работы хорошо продумана»[27]. Фердинанд фон Шикклер, возглавлявший Общество по изучению французского протестантизма, отметил работу И. В. Лучицкого в специальном очерке, помещенном в Бюллетене этого общества. Он обратил внимание на то, что русский ученый обнаружил в ряде архивов французских департаментов новые документы по истории Реформации и в заслугу ему поставил публикацию док)пиентов, хранящихся в рукописном отделе библиотеки Санкт-Петербурга[28]. Архивными публикациями И. В. Лучицкого на протяжении долгого времени пользовались французские ученые. В шестом томе «Histoire de France» Е. Мариежоль ссылается на эти материалы[29], Г. Моно рекомендует их в списке литературы по истории Франции[30].

В советский период судьба научного наследия И. В. Лучицкого была далеко не однозначной. Конечно, труды ученого, отрицавшего значение Великой французской буржуазной революции, плохо вписывались в русло идей советской историографии. То же касается и его исследований по истории религиозных войн. Ведь Реформация в целом оценивалась киевским историком как реакционное явление, и эта оценка заставила советских историков надолго забыть о существовании его работ по данной теме. Лишь в 1959 г., после длительного перерыва, связанного с советской критикой «буржуазных историков», известный историограф Б. Г. Вебер написал статью о происхождении религиозных войн в интерпретации И. В. Лучицкого[31], в которой было тщательно проанализировано содержание его магистерской диссертации, а в 1963 г. вышел труд Б. Г. Могильницкого[32], который основное внимание уделил народным движениям эпохи Реформации, также исследованных в монографии И. В. Лучицкого. В 1970 г. на XIII международном конгрессе исторических наук американский историк в специальном докладе, посвященном разбору монографии, назвал концепцию русского историка «революционной»[33]. После книг И. В. Лучицкого исследований такого масштаба, затрагивающих политические и религиозные вопросы, в отечественной историографии практически не было. Ситуация меняется в начале 70-х гг. Большая глава под названием «Реформация и религиозные войны во Франции» была написана С. Д. Сказкиным для первого тома «Истории Франции»[34]. Вопрскы церковной политики французской монархии в эпоху Реформации были рассмотрены в ряде монографий С. Л. Плешковой[35]. В 2001 г. вышла в свет книга «Варфоломеевская ночь. Событие и споры» под редакцией П. Ю. Уварова, где опубликованы статьи по этой теме, принадлежащие перу ведущих французских и отечественных историков. Совсем недавно появилось несколько статей молодых историков[36], посвященных анализу изданной почти полтораста лет назад монографии. Все это говорит о том, что интерес к книге достаточно велик и она не вышла из научного оборота и по сей день: ее продолжают читать, цитировать, спорить с высказанными в ней идеями. К тому же в основу созданной Лучицким концепции был положен анализ многочисленных, ранее не изученных, архивных и рукописных материалов, которые продолжают вызывать интерес у специалистов. Все вышеизложенные обстоятельства и подвигли нас и разделяющий нашу позицию коллектив Издательского Центра «Гуманитарная Академия» на переиздание магистерской диссертации И. В. Лучицкого.

В настоящем издании мы воспроизводим текст диссертации в максимально приближенном к оригиналу виде. Мы лишь позволили себе расшифровать и привести в единую систему сноски, но в большинстве случаев, насколько это возможно, сохранили прежнюю орфографию и пунктуацию. К сожалению, из-за необходимости вместить столь огромное исследование в рамки какого-то разумного для современной книги объема мы не смогли воспроизвести в настоящем издании приложения к диссертации, большую часть которых составляли найденные И. В. Лучицким в Императорской Публичной библиотеке (ныне Российская Национальная библиотека) оригинальные документы. Но мы можем отослать читателя к отдельной публикации этих франкоязычных источников, осуществленной историком в позапрошлом веке в одном из парижских издательств[37]. Для удобства также сочли необходимым перевести наиболее важные для понимания текста цитаты из источников и литературы, данные в первом издании книги И. В. Лучицкого на языке оригинала. При этом основная масса цитат оставлена в изначальном виде, дабы современный читатель имел возможность прочувствовать стиль дореволюционных научных монографий, обращенных к образованной аудитории того времени, а также оценить сам уровень подготовки этой аудитории.

В заключение остается поблагодарить члена-корреспондента РАН П. Ю. Уварова и доктора исторических наук Н. А. Хачатурян за поддержку настоящего проекта, Н. Л. Денисову и А. А. Крутских — за бесценную помощь в подготовке текста к печати, выразить признательность РГНФ[38] за предоставленный для работы над изданием грант и с благодарностью вспомнить об А. И. Анатольевой, много лет назад подсказавшей идею переиздания труда.

С. И. Лучицкая

Январь-февраль 2009 г.


Предисловие

Предлагаемое сочинение составляет начало более обширного труда, который, под общим заглавием «История феодальной реакции во Франции в XVI и XVII веках», я намерен с течением времени выпустить в свет и цель которого заключается в том, чтобы с возможною полнотою представить фазы развития той борьбы, роковые последствия которой чувствуются во Франции еще и теперь и которую старые, средневековые элементы: феодальная аристократия, городские общины и даже целые провинции, являющиеся как выражение стремления к местной независимости, к самоуправлению, вели с тою новою силою, которая обнаружила признаки жизни еще в XII в. и которая в течение четырех или пяти веков успела доразвиться до того, что в состоянии была в значительной степени затянуть тот узел, который должен был задушить старую оппозицию, вечно брюзжащую, вечно недовольную, вечно готовую начать ссору… Я говорю о той централизации, которая с неудержимою силою, хотя и медленно, пускала корни во французской почве, не вырванные из нее, несмотря на благородные усилия лучших людей, даже и доселе, о поглощении властью короля местной и личной независимости с ее стеснительными формами, часто ложившимися тяжелым бременем на народ, с ее узким эгоистическим духом. Весь труд я предполагаю издать в трех томах, сообразно важнейшим фазам этой борьбы. Борьба началась между центральною властью и кальвинистскою знатью, к которой присоединилась почти вся туземная, не пришлая, католическая знать и которая искала поддержки в городских общинах юга и западного побережья, где дух независимости был развит с большею силою, чем в каком-либо другом месте и где живо чувствовались тягости усиливающейся централизации. Борьба эта, которую вели ввиду усиления знати, благодаря отчасти крайнему хаосу в управлении делами, финансовому расстройству и слабости правительства, окончилась торжеством аристократической лиги. Но то разорение, которое она привела за собою, в связи со страшными тяготами, лежавшими на народе благодаря финансовой неурядице и крайнему эгоизму правительства, забывавшему обо всем, когда дело касалось «nos deniers», а также в связи с ненавистью, которую питала буржуазия и народ к знати, и с религиозным фанатизмом, вызвали сильную реакцию в народе, которою воспользовались монахи, получавшие жалованье от испанского правительства, и пришлая знать в лице Гизов и их родичей. Король примкнул к этой новой лиге, но крайние революционные доктрины, проповедуемые лигерами, их демократизм в средневековом духе, заставили его искать союза в другом месте, и он нашел его в аристократической лиге, которая вела с ним борьбу, но которой грозила страшная опасность в случае торжества католической лиги и которая ввиду этого протягивала своему вчерашнему врагу руку. Результатом союза явилось торжество королевской власти в лице Генриха IV, падение опасного соперника в виде католической лиги, и аристократическая лига увидела себя вновь в том старом положении, которое вызвало ее прежде к борьбе с центральною властью. Вновь обнаружились попытки со стороны королевской власти, особенно при Людовике XIII,управлять произвольно государством, вновь начиналось торжество фаворитов, господство новых людей, словом все то, что делалось при Екатерине Медичи, что приравнивалось к турецкому игу. Борьба возобновилась, но вести ее с прежнею энергиею было трудно. Союз с короною повлек за собою одно последствие, крайне вредное для знати: знать приучилась к придворной жизни, развила в среде своих членов стремление видеть в жизни при дворе идеал существования; ее легко было купить _ привлечь обещаниями пустых отличии и т. п. Ришелье было не трудно подавить эту оппозицию, подавить вместе с нею и те общины, которые вели заодно со знатью борьбу, но которые вечно ссорились, вечно не доверяли знати, опасаясь насилии со стороны надменных и тщеславных ее представителей.



Выпускаемый том заключает в себе рассмотрение первый фазы этой борьбы, которую вела главным образом аристократия против усиливающейся централизации и при изложении которой я старался обратить особенное внимание на существенный факт всей борьбы, факт, оказывавший всегда громадное влияние на исход борьбы, именно на отношения между буржуазиею и знатью.

Насколько мне удалось выполнить задачу, которую я поставил целью труда, насколько ясны и убедительны доводы в пользу того, что первая фаза борьбы была главным образом борьбою аристократии против королевской власти, что она велась в интересах знати, как и доводы против господствующего в науке мнения, что эта борьба носила на себе демократический характер, насколько, наконец, мне удалось разъяснить темные и мало разъясненные явления этой борьбы, — я предоставляю судить об этом другим. Я не указываю в особом изложении на то, что было сделано историками в этой области, как потому, что нет в литературе труда, специально посвященного рассмотрению этого периода борьбы, так и потому, что считаю подобное изложение излишним балластом, увеличивающим книгу, но не придающем ей цены, где было нужно, я указывал в самой книге на существующие мнения.

Что касается до характера изложения, то я старался употреблять по возможности те выражения, которые существуют в исторических произведениях эпохи, старался пользоваться их оборотами речи. Если я не привожу везде подлинных мест в примечаниях, то единственно с тою целью, чтобы излишне не загромождать лесами здание, и без того по необходимости загроможденное.

Несколько слов об источниках, и я закончу предисловие. В моей книге далеко не разработаны во всей необходимой полноте некоторые стороны эпохи, некоторые из важнейших ее явлений. Причина заключается в той относительной скудости источников, которыми я был в силах воспользоваться, которые я мог найти у нас, в России. Я далеко не воспользовался всеми, не говорю рукописными, но даже и печатными источниками, всеми теми важными документами, которые в них заключаются и которые освещают многие явления в истории провинциальной жизни, экономический быт народа, отношения между сословиями и т. п. Оттого в книге мало новых фактов, — в ней я старался объяснить со своей точки зрения то, что известно, что или не было разъяснено или не было рассмотрено в известной полноте. Единственное исключение составляют те данные, которые я мог почерпнуть из рукописей Императорской Публичной Библиотеки в то короткое время, в которое они были в моих руках, и за пользование которыми я приношу искреннюю благодарность А. Ф. Бычкову.


I. От Варфоломеевской ночи до мира в Шатенуа (май 1576 г.)

Варфоломеевская ночь[39]

Около двух часов ночи, в день св. Варфоломея (24 августа, в воскресенье), на колокольне церкви Сен-Жермен де Локсерруа ударили в набат. То был сигнал — начинать резню и истребление еретиков, этих «врагов Бога и короля», исповедовавших une hérésie diabolique.

Король, его мать, герцог анжуйский вместе с несколькими членами тайного совета уже находились на одном из балконов Лувра. Они пришли сюда посмотреть на начало резни[40].

Карл IX более не колебался. Его сомнения были устранены, и Екатерине Медичи еще вечером 23 августа удалось добиться у него разрешения убить адмирала. Около полуночи она одна, в сопровождении лишь придворной дамы, сошла в кабинет своего сына[41]. Она хорошо знала его характер, его самолюбие и раздражительность, его нелюбовь к серьезным занятиям, привычку жить чужим умом и то безграничное повиновение, которое он всегда оказывал ей[42]. Поддерживаемая членами тайного совета, явившимися вслед за нею, она в несколько минут порешила все дело. «Вы отказываете нам! — сказала она в конце беседы, — так дайте мне и вашему брату позволение удалиться!» Король задрожал. «Ваше величество, — обратилась к нему его мать, — неужели вы отказываете в своем согласии из-за страха пред гугенотами?» Это было слишком сильным ударом. Екатерина Медичи попала в слабую струну сына. Как ужаленный, вскочил он с места… Его самолюбие, самолюбие короля, которому еще с детства успели внушить высокое понятие о могуществе французского короля, о безграничности его прав, было слишком сильно уязвлено. Ему ли, по одному пожеланию (plaisir) которого совершалось все, бояться гугенотов?

«Ради Бога!» («Par la mort de Dieu!») — вскричал он в бешенстве. — Вы находите полезным убить адмирала? Если так — убивайте, убивайте всех гугенотов, чтобы ни один из них не смог впоследствии упрекать меня!»[43]

Слова были произнесены, приказ дан. Отступать назад едва ли было возможно, да и Екатерина Медичи, торопившая все и всех, вряд ли бы допустила до этого своего сына.

Для резни все было приготовлено. Между важнейшими членами католической знати были распределены городские кварталы. Гизам достался адмирал и гугенотская знать, жившая подле Лувра; герцогу Монпансье — самый Лувр[44]. Солдаты были поставлены под ружье. Вдоль Сены, по улицам, около жилища адмирала, согласно приказу короля[45], был расставлен отряд из 1200 стрелков. Марселю, городскому голове, позванному в Лувр, король сам, лично, в присутствии своей матери, Гизов и итальянцев, дал приказ вооружить горожан. Городские ворота должны быть заперты, лодки — прикреплены цепями к берегу реки, артиллерия — стоять наготове на Гревской площади[46]. При звуке набатного колокола все должны быть готовы. Горожане с ружьями в руках, с белым платком на руке и таким же крестом на шляпе должны выйти на улицу. Все окна осветить, на улицах зажечь факелы[47].

К часу ночи все приготовления были окончены. Приказ о вооружении горожан, разосланный по всем кварталам и конфрериям Парижа, был исполнен в точности.

Уже вооруженные толпы стали показываться на улицах, производя непривычный шум[48]. В некоторых местах горели факелы…

Несколько человек, из числа живших подле Лувра гугенотских дворян, выбегают на улицу узнать причину этого движения взад и вперед, этого шума и стука, производимого оружием. Они спрашивают и бегут в Лувр.

У ворот дворца стоял наготове небольшой отряд гасконцев. Они не упускают случая пошутить над бегущими гугенотами. Завязывается ссора, и несколько человек падают мертвыми у ворот дворца короля, дававшего такие торжественные обещания, клявшегося в безопасности гугенотов[49].

То были первые жертвы резни. Кровь была пролита, и пролита в ту минуту, когда Гиз с целою свитою направлялся к дому адмирала.

Колиньи еще не спал. Он беседовал с окружавшими его кровать гугенотами, пастором Мерленом и хирургом Амбруазом Паре. Его ум был далек от всяких подозрений. Даже шум, послышавшийся со стороны Лувра, он приписал какой-нибудь весьма обыкновенной выходке Гизов. Но на этот раз его предположения обманули его. Шум послышался подле дверей его дома, в комнату вбежал Корнатон и рассказал все… Адмирал поднялся с постели, и все бросились на колени. «Молитесь за меня, Мерлен, — сказал он спокойно своему пастору, — я давно ожидал этого», — и, обратясь к дворянам, он просил их спасать свою жизнь. «Я предаю дух мой Богу», — произнес он и оперся на стену. В комнате остался лишь слуга адмирала, немец, все остальные убежали. Швейцарцы, защищавшие вход, были оттеснены, дверь в комнату Колиньи выломана, и в нее ворвалась шайка убийц под предводительством Бема.

«Вы адмирал?» — спросил Бем.

«Я, — спокойно отвечал Колиньи. — Молодой человек, ты должен уважать мои седины, мои раны. Ты не можешь сократить дни моей жизни»[50].

Его слова были напрасны. Не успел он проиэнесть их, как шпага Бема пронзила его насквозь. Другим ударом Бем поразил его в голову. В то же мгновенье десяток шпаг засверкала над головою Колиньи. Он был весь изранен…

Между тем Гиз ожидал внизу, у балкона, исхода предприятия.

«Все кончено, Бем?» — спросил он.

«Все», — отвечал Бем.

«Выбрось его тело. Мы хотим посмотреть на него сами».

Колиньи был выброшен. Он не был мертв. В предсмертных судорогах схватился он рукою за перила балкона[51], но новый, уже смертельный удар поверг его тело к ногам его смертельного врага[52].

В это время раздался удар набатного колокола. Окна домов осветились, по улицам зажгли факелы. Было светло, как днем. Колиньи лежал израненный, кровь залила лицо его, и нельзя было рассмотреть его. Герцог Ангулемский[53] отер платком кровь, и Гиз узнал врага своего дома, убийцу отца своего. «Это он!» — вскричал Гиз, ударяя его тело ногою.

Между тем из домов вышли вооруженные горожане. Громадная толпа окружила тело адмирала. «Они собрались сюда, как собираются в варварийских пустынях гнусные животные вкруг издохшего льва». Все они были страшно раздражены проповедями своих священников против гугенотов. А тут Гиз, их любимец, еще больше возбудил толпу своими речами: «Смелее, братцы! — кричал он. — Дело начато хорошо. Пойдем к другим. Так приказал король, такова его воля!»[54] По рукам ходили печатные листки с воззванием к горожанам: «Господа горожане и обыватели! Все проклятые гугеноты составили заговор против религии, короля, королевского семейства и Гизов, чтобы управлять по образцу Женевы и устроить республику. Заговор открыт. Воля короля — вырвать это проклятое семя, уничтожить этих ядовитых змей!»[55]. Раздраженная толпа встретила призыв рукоплесканиями. Разбившись на отряды, под предводительством солдат и знати, она рассыпалась по городу, и резня началась…

Париж представлял ужасающую картину. Стук оружия, выстрелы, проклятия и угрозы убийц смешивались со стонами жертв, мольбами о пощаде, плачем женщин и детей…[56] По улицам ежеминутно раздавались крики: «Бей, бей их!» Не давали пощады ни женщинам, ни детям, ни старым, ни молодым. Кучи трупов валялись по улицам, загромождая ворота домов. Двери, стены, улицы были забрызганы кровью[57]. А тут ежеминутно бегали солдаты и знать и возбуждали к резне. «Бейте, бейте! — кричал Таванн, маршал Франции, член Тайного совета, — медики говорят, что кровопускание также полезно в августе, как и в мае».

Гугеноты нигде не находили спасения. Их дома были известны. Накануне сделана была перепись всем гугенотам. Вооруженные толпы врывались в дома и никому не давали пощады. Ларошфуко, друг короля, его любимец, с которым он еще вечером играл в мяч, был убит на пороге своей спальни. Он вышел отворять двери убийцам, считая их посланными от короля[58]. Та же участь постигла Телиньи, Гверши, Комона де-ла-Форса и многих других[59]. Даже Лувр не представлял охраны для гугенотов. Из комнат короля Наваррского и принца Конде выводили в Луврский двор гугенотских дворян и беспощадно убивали их в виду короля, пригласившего их в Лувр и уверявшего в полной безопасности. Напрасны были их мольбы о пощаде, напоминания о гарантиях. «Король из окна смотрел на убийство, подобно Нерону, созерцавшему объятый пламенем Рим»[60] и… молчал. Даже более. Видя бегущих мимо окон гугенотов, спасавшихся от смерти, он сам схватил ружье и выстрелил в них.

Везде, по комнатам и коридорам дворца, бегали солдаты, отыскивая гугенотов. В двери комнаты, занимаемой Маргаритою, кто-то сильно постучал, крича: «Наварр, Наварр! Дверь отворили, и в комнату вбежал дворянин Леран, весь израненный. Его преследовали четыре солдата, ворвавшиеся вслед за ним в комнату Наваррской королевы. Леран бросился на мою кровать. Я побежала в проход за кроватью, а он бросился туда же за мною, держа меня поперек тела… Мы оба кричали, и были оба перепуганы». Лишь появление капитана Нансе, комичность сцены и репутация Маргариты спасли жизнь Лерана. Нансе, смеясь, приказал выйти солдатам из комнаты и резко напал на них за их нескромный поступок[61]. Но участь Лерана была очень завидна. Счастье не улыбалось другим гугенотам. Напрасно сьер Бирон, воспитатель принца Конти, взял на руки своего ученика. Убийцы вырвали его из рук Бирона и беспощадно убили старика[62].

А в Париже в это время резня была в полном разгаре. По улицам громадная толпа черни тащила тело Колиньи. Ему отрубили голову и послали ее в Рим. Толпа удовольствовалась и туловищем. Она издевалась над ним, уродовала его, наконец, потащила в Монфокон и там повесила его «за ноги за отсутствием головы», как говорится в одной католической песне. Рассказывали, что сам король отправился в Монфокон посмотреть на Колиньи. Тело начала разлагаться, страшная вонь заставила придворных заткнуть нос. Один лишь король не последовал их примеру. «И вонь от врага приятна», — сказал он, обращаясь к свите. Знать смешивалась с презираемой ею чернью, придворные протягивали руку ворам, и все это вместе шло убивать гугенотов. Страстям было открыто широкое и свободное поле, и всякий мог теперь достигнуть желаемого. Бюсси д’Амбуаз убивает своего двоюродного брата, барона Ренеля[63], чтобы захватить его имение; Лапотодиер — управляющего финансами в Пуату, чтобы занять его место. Не разбирают больше, гугенот или нет то лицо, которое убивают[64]. Нужно удовлетворить или чувство мщения и вражды, или захватить побольше денег. При полной разнузданности страстей, нет никаких гарантий для кого бы то ни было, никто не сдерживает их разлива. На одной улице толпа мальчишек, из которых старшему было не более десяти лет, тащила тело маленького ребенка[65].

Но не успела резня прекратиться в Париже, как в провинциях начали разыгрываться подобные же сцены. Ко всем губернаторам провинций были посланы курьеры с приказаниями от короля не щадить гугенотов[66]. Резня началась с города Mo[67], где еще с 26 августа католики прибегли к оружию. С 27 августа и до первых чисел сентября гугенотов истребляли в Труа. По улицам города бегал некто Белэн (Belin), труасский купец, взывавший именем короля, в силу личных его приказаний, к резне[68]. Гугенотов убивали беспощадно. Жана Роберта побили камнями, и это избиение продолжалось во все то время, пока он, собирая последние силы, бежал к бальи города[69]. В Орлеане жестокость дошла до крайних пределов. «Всю ночь только и слышны были выстрелы, звук ломающихся дверей и окон, ужасающие вопли убиваемых, мужчин, женщин и детей, топот лошадей, стук повозок, гул толпы, страшный проклятия убийц, опьяневших от своих подвигов»[70]. «Со среды утра, в течение целой недели убивали гугенотов, совершая страшные, едва вообразимые жестокости»[71]. Над гугенотами издевались, их спрашивали, «как некогда жиды спрашивали Христа, где их Бог, отчего он не спасает их?»[72]Католики заставляли их заносить руку на своих единоверцев[73]. В Лионе гугенотов вывели из тюрьмы и немедленно убили всех. Их трупы были выброшены в Рону и чрез то в Арле, где они скопились в большом числе; вода испортилась до того, что несколько дней нельзя было пить ее[74]. В Бурже, Шарите, Сомюре, Анжере, романе, Руане, Тулузе[75] повторились те же сцены. Вооруженные толпы отправлялись из городов в местечки и деревни, отыскивали и там гугенотов и не давали им пощады.

Громадно было число жертв. В одном Париже по воле короля погибли более десяти тысяч человек[76], а во всей Франции гугеноты насчитывали до ста тысяч погибших собратий[77].

Между тем в Париже католики праздновали свою победу, «блестящий триумф христианской церкви над ее врагами», «правый суд божий над так называемым Гаспаром Колиньи, некогда бывшим сеньором Шатильон и адмиралом Франции»[78]. Место обедов, банкетов, маскарадов и балов заступили процессии, благодарственные молебны. Блестящие костюмы придворных были вытеснены на улицах черными сутанами. Сам король участвовал в молебствиях, являлся на мессы «благодарить Бога за прекрасную победу, одержанную над еретиками»[79]. На перекрестках, везде по улицам, продавались брошюрки с описанием резни, эпитафии, элогии, триумфальные оды, дискурсы и т. п.[80] Из Рима, от короля Испании, были присланы поздравления с совершением столь великого дела[81]. В честь короля была даже выбита медаль, с надписью: «Карл IX, укротитель мятежников, 24 августа 1572 г.» («Charles IX, dompteur des rebelles, 24 aoust, 1572»)[82].

Но король не решился сразу взять на себя ответственность за совершение «великого дела». 24 августа он разослал повсюду, к губернаторам, мэрам и консулам городов, к иностранным дворам письма, в которых заявлял, что несчастие, случившееся в Париже, произошло вследствие возбуждения Гизами волнений в народе[83]. Он умывал руки в совершении столь «плачевного» события.

А между тем в тот же самый день он позвал к себе короля Наваррского и принцы Конде и со всею горячностью, на какую он был способен, потребовал от них принятия католицизма, отречения от ереси: «Я не потреплю в моем государстве иной религии, кроме религии моих предков! Месса или смерть? Выбирайте!»[84] Генрих Наваррский изъявил немедленно полную готовность идти к мессе, принц Конде отказался наотрез, но угрозы короля и увещания пастора Розье склонили и его к принятию католицизма. Партия лишилась важнейших своих вождей.

Два дня спустя, 26 августа[85], после торжественной мессы, король, в сопровождении двора, явился в парижскую палату, бывшую пэров, и здесь в полном заседании Парламента торжественно объявил, что все происшедшее в Париже совершилось не только в силу его согласия, но и вследствие его личного желания и приказания, что ответственность за все он берет на себя[86]. Его заявление было разослано повсюду и навсегда утвердило за ним право считаться творцом резни.

Но король объявил и причину, в силу которой он решился на подобную меру. Не из-за религиозного разномыслия, не из желания водворить католицизм и уничтожить «религию, именующую себя реформированной» («religion prétendue reformée»), он приказал убить Колиньи. Напротив, он дозволял гугенотам свободно исповедовать свою религию, советовал жить мирно под охраною его эдикта. Резня была вынуждена самим Колиньи. Со своими друзьями он составил заговор, с целью убить его, короля, и его семейство, и овладеть королевством[87]. Против Колиньи и его сообщников был начат в Парламенте процесс. Колиньи был лишен звания дворянина, его имущество было конфисковано, все данные ему звания и отличия сняты, его дети объявлены крестьянами. Два его сообщника, Брикемо и Каван, казнены[88]. Король присутствовал при казни. Была ночь, и он приказал осветить эшафот факелами, чтобы наблюдать за их состоянием и выражением лица. А между тем в письмах к губернаторам провинций он требовал обращения гугенотов в католицизм, заявлял, что не допускает иной религии, кроме католической[89]. По его приказу была даже составлена формула отречения[90].

* * *

Сен-Жерменский мир, заключивший собою третью религиозную войну, казалось, навсегда упрочивал спокойствие во Франции. Давно ожидаемое, раз казавшееся уже осуществленным, но потом нарушенное (как думали гугеноты, Гизами) торжество протестантской партии считалось несомненным. Вождь партии, адмирал Франции, Колиньи, — стал наиболее приближенным, наиболее влиятельным лицом в государстве. Король обращался к нему с знаками самого высокого уважения. «Отец мой» были словами, никогда почти не сходившими с уст короля. Если вначале у Колиньи и существовали сомнения, если он не доверял королю, лично осаждавшему Сен-Жан-д'Анжели, требовавшему полного истребления мятежников[91], то настоятельные просьбы короля[92], его радость при заключении мира, который он называл «своим миром»[93], убеждения друзей, «выражавшихся о дворе уже иным тоном, чем прежде, с радостью рассказывавших о спокойном его настроении»[94], — победили Колиньи, и он решился явиться ко двору. 21 октября 1571 г. произошла встреча короля с Колиньи. «Король назвал его отцом, обнял его трижды и, сжимая руку старика, сказал ему милостиво: теперь вы в нашей власти, вы не уйдете от нас, хоть бы и захотели»[95]. Колиньи сделался (особенно со времени второго приезда ко двору) непременным членом совета. Его обаятельное влияние готовило Францию к войне с Испанией за освобождение Нидерландов, к увеличению гарантий протестантов, даже к исключительному влиянию их на дела[96].

Брак Генриха Наваррского с Маргаритою, сестрою короля, служил последнею и самою прочною гарантиею безопасности мира. Король с особенною энергией вел это дело и сделал это бракосочетание важнейшим вопросом своего царствования. Он не поколебался нарушить уже оконченное почти дело о браке Маргариты с королем португальским, не обратил внимания на резкий протест папы, не побоялся «отнять мир и спокойствие у души своей сестры, выдавая ее за еретика»[97]. «Я уважаю вас, — говорил он Колиньи, — я уважаю вас более, чем папу. Любовь к моей сестре осиливает мой страх пред ним. Я не гугенот, но и не дурак. Если папа заупрямится, — я возьму Марго за руку и отведу ее, как невесту, в церковь»[98].

Долгое и упорное сопротивление Жанны д’Альбрэ, матери Генриха Наваррского, было побеждено и 11 апреля 1572 г. подписан был в Блуа брачный контракт Генриха Наваррского с Маргаритою. Гугенотам был сделан блестящий прием. Празднества и балы следовали один за другим. Король чрезвычайно благосклонно относился к гугенотам. Постоянно вел он с ними беседы, вел переговоры об увеличении их прав. Несмотря на всю его раздражительность, ни разу гнев не обезобразил лица его, даже и тогда, когда предъявляемые ему требования были крайне невыносимы для власти. Правда, удалившись в кабинете, он изливал в брани весь свой гнев, правда уже и тогда заговор об уничтожении гугенотов созрел, а Линьероль был убит за то, что в беседе с другими выдал тайну короля, переданную ему Генрихом Анжуйским[99], но гугеноты не знали ничего, они и не подозревали о смерти Линьероля.

С полным доверием к власти, вполне рассчитывая на нее, на расположение короля, стали съезжаться дворяне-гугеноты в Париж к свадьбе Наваррского короля. Сюда явились важнейшие и знаменитейшие деятели прежних религиозных войн. Тут можно было встретить Ларошфуко и Телиньи, Конде и Генриха Наваррского, Колиньи, Монгомери, Комона, Ледигьера и множество других не менее известных представителей провинциальной знати. Их вождь, Колиньи, стал душою всех действий правительства. На него Карл IX возлагал все свои надежды, ему доверял все свои затаенные желания и мечты. Казалось, лишь с ним одним, да с его друзьями он чувствовал себя в самом лучшем настроении духа. Откровенность, приветливость, простота в обращении, словом, все то, что не часто проявлял Карл, высказывалось им вполне. «Хочешь ли ты, чтобы я говорил с тобою откровенно, — сказал он однажды зятю Колиньи. — Я не доверяю никому из этих людей: честолюбие Таванна — крайне подозрительно, Вьеллевиль любит лишь хорошее вино, Коссэ — слишком жаден, у Монморанси только и дела, что охота, Рес — чистый испанец, остальные мои придворные — просто животные, а мои государственные секретари изменяют мне»[100]. Обращение Карла с Жанною д’Альбрэ было исполнено глубокой сыновней почтительности. Он называл ее своею теткою, своею возлюбленною теткою[101].

Такое обращение короля заставляло гугенотов еще с большим доверием относиться к королю. Подозрения, если только они зарождались, исчезали мгновенно под влиянием окружающей обстановки, разуверений самих же гугенотов. Предостережения, — а в них не было недостатка, — не оказывали никакого действия. «Вам нет причины опасаться, потому что нет ни малейшего признака опасности», — писал Колиньи в ответ на предостережения Рошели, 7 августа 1572 г. Ни убийства в провинциях, ни смерть королевы Наваррской, приписанная отраве, ни даже рана Колиньи, происшедшая за несколько дней до резни, не поколебали доверия гугенотов. Они приписали все это Гизам и далеки были от подозрения, что король — главный деятель. Разве мало было того, что сам король со свитою и матерью явился к раненому адмиралу (а это была честь, которой удостаивались немногие)? Разве не все слышали торжественную клятву короля отмстить убийцам, не все видели его лицо, опечаленное прискорбным известием?[102] Да кроме того, еще не прошло обаяние празднеств[103]. 17 августа произошло бракосочетание короля Наваррского, и с этого дня в течение четырех суток почти без перерыва празднества, отличавшиеся чисто феодальным, рыцарским характером, сменяли одно другое. Утром — обеды и зрелища, вечером — танцы и маскарады. То в Лувре, то у кардинала Бурбона, то в архиепископском доме происходили торжественные собрания знати. Залы были наполнены провинциальною знатью. Здесь можно было щегольнуть всем: нарядностью, оригинальностью, юмором. Католики тратили страшные суммы на наряды. Они били на пышность и блеск. Протестанты били на оригинальность и являлись в собраниях с темных и простых, но все-таки дорогостоящих костюмах.

Гугеноты же были в опьянении от восторга. Если некоторые из них и ушли до свадьбы из Парижа, лишь немногие были побуждаемы к тому подозрениями. Одни, как, например, известный историк Д’Обинье, были вынуждены к тому какими-нибудь посторонними обстоятельствами, другие, как Ледигьер, были вызваны домой. Те же, у которых успели зародиться слабые подозрения, сочли вполне достаточными переселиться в Сен-Жерменское предместье. Остальные, в том числе Колиньи, его зять Телиньи, Ларошфуко, Ренель и другие, были так «очарованы» речами и обещаниями короля, что ни предостережения, ни факты, совершавшиеся вокруг, ни сомнения видама Шартрского[104] и других не могли заставить их быть настороже.

А в фактах, могущих служить предостережением, недостатка не было. Гугенотам были известны приготовления к резне, они знали, что горожане вооружаются, но не подозревали, что король имеет какое-либо отношение к этому. Они ограничились лишь тем, что послали Корнатона к королю с запросом насчет состояния парижан. «Король, услыхавши рассказ Корнатона, представляясь крайне взволнованным и удивленным, призвал королеву мать. Едва только она вошла, как он спросил ее: «Что все это значит? Вот говорят, что народ волнуется и берется за оружие». — «Народ не делает ни того, ни другого, — ответила она, — но если вы потрудитесь вспомнить, вы сами еще утром приказали, чтобы никто не выходил из своего квартала»"[105]. Герцог Анжуйский предложил послать стражу к дому адмирала, и по настоянию короля Коссейн, злейший враг Колиньи, был назначен начальником стражи. «Возьмите Коссейна, — сказал король. — Нет человека более способного». Гугеноты беспрекословно приняли предложение короля. Корнатон даже ответил сьеру Торе, что он вместе со всеми гугенотами полагается вполне на благосклонность короля[106]. На совете, собранном после того у адмирала, были отвергнуты все те меры, которые клонились к охранению адмирала, а напротив, было принято вполне предложение Телиньи, требовавшего полной недеятельности, потому что предпринять что-либо в свою защиту значило бы оскорбить искренность короля и его верность своему слову[107]. Сила доверия их к королю была так велика, что Ларошфуко, любимец короля, отказался ночевать вместе с королем в Лувре, несмотря на настоятельно его просьбы[108].

Мы видели, к каким результатам привели гугенотов их доверчивость и беспечность. «В то время, когда в Лувре танцевали, Екатерина Медичи, — говорит современник, — готовила иной танец»[109].

Теперь, когда резня совершилась, когда их доверие было так жестоко наказано, гугеноты стали иными глазами смотреть на поступки власти. Завеса, скрывавшая от них истинные, как они думали, намерения власти, теперь пала, и пред ними явилась во всей своей наготе — тирания. Теперь им стали ясны все эти любезности короля, все эти пиры и маскарады, все льстивые обещания и проекты, стала ясна и причина смерти Линьероля, и настояния и упрашивания короля, обращенные к властям партии, явиться в Париж. Они увидели в бракосочетании ловушку, в которую их хотели поймать. Эта ловушка заготовлялась давно. Еще в Байоне был составлен проект истребления гугенотов. Но ни разу еще гугеноты не поддались ей, ни разу не собрались они в значительном числе в Париже. Теперь их удалось ослепить, и их слепота повела их к гибели.

Какие же цели преследовала власть, совершая это «неслыханное в летописях истории злодеяние»? Каких выгод могла ожидать она от своего обмана, от своей жестокости?

Цель (по мнению гугенотов) существовала и была широко задумана. Власть, усиливавшаяся все более и более, сдавливавшая и уничтожавшая все то, что создалось в прошедшем как привилегия или отжившее уже право, стремившаяся сломать произвол и насилие дворян, ограничившая даже в известной степени права дворянства, задумала теперь привести к окончанию всю эту многовековую работу, одним ударом покончить со старым порядком вещей, порядком, за который так много крови пролило дворянство, защищая его на полях Таиллебурга и Монтлери.

Власть, стремившаяся к прочному и неограниченному утверждению во Франции, уже давно, в двух тайных советах работала над проектом, имевшим целью уничтожение аристократии[110]. Первый из этих советов был совет короля, иначе тайный, составленный из него самого, его матери и брата, графа Реца, Бирага и других. На этом совете старались убедить короля, что мир дотоле не будет упрочен в его государстве, пока будут живы главные деятели смут. Три лиги, говорили они, образовались во франции: Монморанси, Шатильоны и Гизы. Своими частными, домашними распрями, они до того взволновали государство, что мира не будет, если факции эти останутся нетронутыми. Но чтобы возможно лучше помочь злу, необходимо начать с адмирала Колиньи, потому что нет возможности выносить гордые притязания простого дворянина, возвеличенного милостями короля, потому что с его смертью падет партия. Убийство адмирала приведет к восстанию в Париже, и враждующие дома перережут друг друга. Когда все будет покончено, останутся принцы крови. Но справиться с ними уже не составит особого труда. Их можно окружить верными людьми и постоянно удерживать в повиновении.

Но истреблением лишь вождей факции цель далеко не достигалась. За ними стояли другие деятели, большею частью потомки древних аристократических родов. Лица, обладавшие достаточным количеством сил для оппозиции и борьбы с властью. Не уничтожить их — значит совершить дело лишь вполовину. Необходимо уничтожить всякую оппозицию в государстве, создать неограниченную монархию.

Над разработкой этого проекта трудился совет королевы-матери, составленный лишь из трех лиц[111]. Екатерина Медичи была вполне способна к совершению подобного дела. Еще с детства, в своей семье, погубившей свободу Флоренции, она успела напитаться доктринами Макиавелли, полюбить тиранию[112]. Теперь ей представлялась обширная арена. Свои идеи о неограниченности власти она могла применить к более обширному, чем Флоренция, государству.

Для нее существовал и образец государства, управляемого вполне неограниченно. То была Турция. В беседах с Понсэ, прибывшем во Францию еще в 1571 г., она могла почерпнуть самые точные и обширные сведения на этот счет. Понсэ пребывал в разных государствах, при разных дворах. Он мог представить сравнительную оценку различных форм правления. «Я не видел, — говорил он, между прочим, королеве-матери, — ни одного государя, кроме турецкого султана, который имел бы право называться истинным королем. Лишь он один вполне государь, потому что в его руках благосостояние, жизнь и честь его подданных. В его государстве нет никаких званий по рождению, нет ни принцев, ни знати, кроме тех, которые всем обязаны королю, готовы по одному его мановению отдать свою жизнь; нет других земель, кроме земель, принадлежащих фиску, других крепостей, кроме пограничных. Всякий пользуется благосостоянием и правами лишь настолько, насколько они служат опорою власти»[113]. Но он не ограничивался лишь этим простым описанием величия турецкого государства. Он давал советы, как поступать во Франции, чтобы сделать ее сильным государством. «Необходимо, — отвечал он, — уничтожить принцев крови и так ослабить дворянство, чтобы он не могло ни противоречить королю, ни предписывать ему законов; не давать никаких должностей кому бы то ни было по рекомендации тех принцев, уничтожить которых окажется невозможным, возбуждать раздоры между ними. Гражданская война, под предлогом религии, — лучшее средство убить аристократию. В этой борьбе духовенство на стороне власти, а народ пойдет за своими священниками. В этой игре, наиболее опасные погибнут, остальные разорятся. Старайтесь уничтожать тех, кто говорит о Генеральных штатах, и поддерживайте провинциальные Штаты. Раздавайте почетные должности аристократии, а важные административные посты лишь верным людям, преимущественно юристам (gens de la robe), наконец, разрушайте все замки и крепости»[114].

Подобные советы не остались без влияния. Екатерина Медичи усвоила их вполне и на своем совете выработала ряд мер, ведущих к укреплению государства. Было постановлено не допускать во Франции других сеньоров, кроме тех, которые будут созданы самою королевою, не давать им возможности возвыситься до того, что королева не будет в состоянии уничтожить их в случае восстания, препятствовать образованию иной знати, кроме создаваемой изо дня в день, обязанной вполне власти, не могущей вести споры из-за большей или меньшей древности рода. Что же касается принцев, то их следует забавлять и не допускать дo занятия государственными делами[115]. Кроме того, наполнить должности иностранцами, разрушить все замки и крепости, отнять гарантированные гугенотами города, утвердить католическую религию и постараться отделаться от таких сильных домов, как Шатильоны, Монморанси и Гизы[116].

* * *

Таково было, в общих чертах, то впечатление, какое произвело на гугенотов Варфоломеевская ночь; такою представлялась она им и с внешней, и с внутренней стороны, как по отношению к тем побуждениям, которые заставили власть решиться на такой странный шаг, так ив отношении ее совершения.

Убеждения и просьбы короля заставляют гугенотов явиться в Париж. Прием, оказанный им, обещания, какие дает им король, значение, каким они пользуются, — все это вместе производит на них сильное действие. С полным доверием относятся они к действиям и поступкам короля. А между тем все это оказывается фальшью, обманом. Король надевает на себя маску, скрывающую самые тиранические цели. Он втихомолку готовит им полную гибель, желает уничтожить их не только как секту, но и как правоспособное, привилегированное сословие. А, главное, уничтожая их, он думает уничтожить и всю аристократию вообще. Лаская их одною рукою, он другою сам, по собственной инициативе направляет против них нож убийцы, подготовляет неслыханную резню. Мало того, в то время, когда Гизы дают в своем доме убежище гугенотам, он стреляет в них, дозволяет убивать их в своем собственном дворце после того, как клятвенными уверениями в полнейшей безопасности усыпляет их недоверие. По его личному приказу во всей Франции совершается избиение гугенотов, «неслыханное в летописях истории», и кальвинистская партия лишается чрез то громадной массы своих последователей.

Какие чувства могли после всего этого питать гугенот^ к королевской власти? Какой характер должны были полнить их действия, их цели и стремления? Еще до резни гугеноты вооруженною рукою старались добиться права полноту свободы совести, их борьба в то время носила на себе чисто религиозный характер. Не в короле, не в королевской власти видели они источник зла, причину гонений и преследований, а в Гизах и католической партии, и на них направили все свои удары. Теперь резня обнаружила, что не в Гизах все зло, что не одни они — виновники преследований, что королевская власть сама является главным деятелем в борьбе с кальвинистами и притом стремится не только уничтожить их как религиозную секту, но вместе с тем и подавить те элементы, чисто политические, которые входили в состав партии, составляли главную ее силу. Могла ли после этого борьба кальвинистской партии за свои права остаться тою же, могла ли сохранить эта партия прежние роялистические чувства и ограничиться прежними, чисто религиозными тенденциями?

Очевидно, что борьба должна была принять иной характер, что не в одной защите своих прав как секты, не в одном преследовании религиозных целей могла отныне сосредоточиться деятельность партии. Несомненно, что еще и до резни проявлялись стремления добиться не одних только гарантий религиозных, но эти стремления были слабы, неопределенны, высказывались лишь немногими, ни разу не были выставляемы как главный повод к борьбе, никем не были формулированы. Теперь все сильно переменилось. То, что было слабо прежде, получало силу теперь и могло смело заявлять свои требования. Власть, по мнению гугенотов, сбросила с себя маску; — гугеноты должны были сбросить и свою и вступить в новую борьбу, уже с королевскою властью как представителем централизационных тенденций, а не с одними Гизами, как то было прежде.

История этой борьбы, борьбы не столько религиозной, сколько политической, и составляет главный предмет настоящего исследования. Предлагаемое сочинение имеет целью проследить первые проявления оппозиции королевской власти, сосредоточившиеся преимущественно на юге Франции, и показать, каким образом возникла эта новая борьба, в каких элементах нашла она поддержку, какие отношения создались в силу борьбы внутри самой партии, между составными ее элементами, изложить те новые идеи и доктрины, которые стали высказываться в среде гугенотов, исследовать, какие цели руководили в этой борьбе партиею, какие учреждения выработала она, насколько сильно было вызванное ею движение, на какую поддержку могла рассчитывать она в среде ее противников как секты, в силу той новой программы действий, которую она выработала теперь, каких результатов достигла она в первый период своей деятельности, когда она не была стесняема в своей борьбе тем сопротивлением католической партии и Гизов, которое проявилось впоследствии под именем Лиги. Я постараюсь наметить также и зарождение тех причин, которые впоследствии, в дальнейшей истории партии, оказывали сильное влияние на дела партии, повели к неуспеху в ее начинаниях и которые даже в рассматриваемый период времени не раз отклоняли партию от энергического преследования ее целей, затрудняли общность и единство действий и подготовляли почву для торжества королевской власти.


II. Возникновение кальвинистской партии и ее составные элементы

Мир в Като-Камбрези (3 апреля 1559 г.), заключенный Генрихом II, королем Франции, с Филиппом Испанским II, открывает собою новый период во французской истории. Он положил конец целому ряду войн то в Италии, то с Карлом V и Испанией), которые были начаты Карлом VIII и тянулись чрез всю первую половину XVI столетия и вместе с тем положил конец и той блестящей военной деятельности, тем блестящим военным подвигам, которые всегда прельщали французское дворянство, заставляли его забывать о внутренних делах и надолго отводили ему глаза от той внутренней борьбы с усиливающеюся властью короля, которая проявилась при Людовике XI в восстании, поднятом лигою в защиту «общественного блага». Война, военные подвиги издавна были главным, можно сказать, исключительным занятием дворянства. Его воспитание, предания, все влекло его к этой деятельности. С малых лет дворянин предназначался к военной карьере, при его воспитании наибольшее внимание было обращено на эту сторону деятельности[117]. Рассказы о военных подвигах, прославление военных подвигов — вот что составляло главный предмет разговоров, привлекало внимание юноши и вырабатывало в нем военные наклонности, любовь к военным подвигам. «Храбрость, — говорит герцог Буиллон в своих мемуарах[118], — с самого детства сопутствует всем лицам знатного рода, чтобы заставить их презирать жизнь, когда честь призывает их подвергнуть ее опасности». «Однажды, — рассказывает он, — мы вели беседу о подвигах Бриссака, о его высокой репутации, о счастии тех, кто сопровождает его. Разговор перешел к жалобам на наше несчастное положение, на нашу бездеятельность, бездеятельность взрослых людей (старшему из нас было едва только 15 лет) и мы решились отправиться к Бриссаку»[119]. Это не был какой-либо исключительный случай. Французская молодежь была проникнута тогда подобными же чувствами. Дворянство составляло важнейшую часть армии. Ряды военных чинов, маршалов и капитанов, пополнялись исключительно дворянством, и оно приписывало себе честь тех побед над врагом, которые одерживала армия в войнах последнего времени. Эти войны сделались обширным поприщем для выработки военных талантов, и французская знать не потеряла времени понапрасну. Ни одно европейское дворянство, так писал венецианскому сенату один из его послов, не обладало такими военными талантами, как французско[120].

Итальянская почва была главною ареною для подвигов знати. Туда издавна стремились искатели приключений, возвращавшиеся оттуда в блестящем вооружении, сделанном в ломбардских фабриках, в одежде из дорогих материй, вышедших из рук флорентийских фабрикантов, и возбуждавшие зависть и удивление в своих соотечественниках. «Итальянские войны были также популярны во Франции, как французские в Англии. Передавалось из поколения в поколение воспоминание о выигранных битвах, умалчивалось о потерях; старый солдат, возвратившись в отечество, прославлял восхитительный климат Италии, изысканные вина, благосклонность женщин, сумевших понять, насколько его соотечественники храбрее жителей юга. Даже тогда, когда не было национальной борьбы между Франциею и Италией), искатели приключений ежегодно отправлялись в эту страну. И вот это поприще, усеянное костьми героев, прославившее имя французов, теперь, с заключением мира, закрывалось для Франции, а вместе с ним закрывалась и арена для воинских подвигов. Да вдобавок этот мир не был вознаграждением за понесенные потери, за храбрые подвиги дворянства. Франция не была побеждена оружием, ее неудачи не были поражением, а между тем король как бы признавал себя побежденным и допустил уступки, которые были равносильны унижению в глазах французов. Он возвращал и испанскому королю, и герцогу савойскому все сделанные французскою армиею приобретения, и это в то время, когда испанский король отказался вознаградить короля Наваррского и сам сознавался в полной невозможности вести войну»[121]. «Гарнизоны шестидесяти крепостей должны были вернуться во Францию, а для взятия этих крепостей было пролито целое море французской крови, были истощены средства государства»[122], да кроме того, эти крепости «считались равными одной трети Франции»[123]. Напрасно многие из дворянства протестовали против заключения мира, напрасно маршал Бриссак предлагал тридцать тысяч экю и продажу своих имений для продолжения войны[124], напрасно доказывали, что «битвы при Сен-Кантене и Гравеллине не довели еще короля до такого состояния, чтобы нельзя было сформировать вновь одну или две армии»[125]. — «Король хотел мира» и не задумался «отдать в один час все то, что было завоевано в Пьемонте в течение тридцати лет»[126].

Сильное неудовольствие проявилось и в среде знати, и даже в среде народа. «Большая часть Франции ворчала и говорила, что слишком много отдают, другие находили мир странным и невероятным, иностранцы смеялись над нами, те, кому дорога была Франция, плакали». Бриссак, резче всех протестовавший против заключения мира, был сильно возмущен вестью о том, что несмотря на его предположения, мир состоялся. «Несчастная Франция! — воскликнул он, — до каких потерь, до какого разорения доведена ты, прежде торжествовавшая над всеми нациями Европы»[127].

Но протесты и неудовольствие не привели ни к чему. «Славный труд и храбрость бесконечного числа дворян, офицеров и солдат сделались бесполезны и для них, и для отечества»[128], и дворянство должно было оставить поле брани и разойтись по домам, унося с собой разочарование, затаенную злобу и сильное неудовольствие против короля и его двора. Оно не захотело даже являться ко двору и скрылось в своих замках[129], а один из дворян с свойственной ему энергиею заявил, что лучше готов бы уйти куда-нибудь в земли, лежащие за Венециею, чем возвратиться в отечество[130].

Королевская власть создавала себе нового врага. Она отвлекала от внешней войны силы, которые теперь сосредотачивались внутри государства и могил направить свои удары против той же власти, в тесном союзе с которою она побеждала внешнего врага. Война удовлетворяла сильнейшее сословие в государстве. Она давала ему занятие и привязывала прочными узами к королевской власти, все шире и шире раздвигавшей пределы своего влияния. Борьба, которая была ведена знатью с таким упорством против Людовика XI и симптомы которой проявились на Штатах в Блуа, была забыта, заглушена громом пушек. Теперь приманка исчезла, и борьба могла возникнуть вновь. Опасность гражданской войны сознавалась уже многими. «Франция, — так говорил Виллар королю Генриху II, в марте 1559 г., — воинственна и подвижна по своей природе, и она никогда не удовлетворится миром, если не будет видеть пред собою какого-либо поприща, годного для изощрения ее храбрости, ее добродетелей. У француза нет большего врага, как мир и благосостояние, которые делают его нетерпеливым, распущенным, жаждущим волнений и презирающим и собственное благосостояние, и собственный покой, когда он имеет ввиду что-либо новое»[131].

Эти события происходили как раз в то время, когда то положение, в каком находилась Франция, вполне благоприятствовало возникновению внутренних волнений и создавало богатую почву для возобновления только на время прекратившейся борьбы между средневековым порядком вещей и королевской властью.

Как ни была обширна в XVI в. власть французских королей, заявлявших, подобно Франциску I, о безграничности своих прав, подвергавших не формальному, а действенному суду даже таких могущественных вассалов, как коннетабль Бурбон, как ни велики были успехи, достигнутые ими в деле централизации страны. Они не были в состоянии покончить навсегда с теми средневековыми элементами, которые сохранили в значительной мере как привязанности к своим старым правам и привилегиям, так и способность отстаивать их даже в открытой борьбе и права которых нарушались расширением власти короля. Средневековый строй пустил слишком глубокие корни во французском обществе для того, чтобы работа одного или двух поколений могла уничтожить его влияние. Этот строй был выработан самим обществом, он не был навязан ему сверху или извне, и формы жизни, характеризующие его, сохраняли в течение долгого времени всю ту устойчивость и упругость, какою отличаются учреждения, выработанные массою. Все, чего могла достигнуть централизация во Франции в течение четырехвековой борьбы, т. е. до XVI в. заключалось в чисто внешнем объединении страны, в уничтожении тех аристократических родов, которые, владея целыми провинциями, были в состоянии стоять наравне, если даже не выше самого короля. Попытки достигнуть чего-либо большего, чем прямое подчинение всех власти одного феодального главы — короля, оканчивались в большинстве случаев неудачею, и меры, принятые с этою целью, лишь вызывали реакцию со стороны и феодальной знати, и городских общин. Такова была, например, судьба судебной административной реформы, предпринятой Людовиком XI. При Людовике X она сделалась одной из могущественнейших причин восстания, окончившегося полным восстановлением средневекового строя. Столетие позже она была выдвинута вновь, но вновь привела к борьбе власти со знатью и вызвала одну из сильнейших реакций в пользу сохранения старого порядка. Движение, возбужденное поступками и мерами, принятыми королевскою властью, было так сильно, что на Штатах в Блуа (1483–1484 гг.) знать, например, потребовала восстановления всех своих прав, вольностей и привилегий. Она была побуждена к тому Людовиком, «желавшим, если бы то было возможно, уничтожить знать»[132].

В XVI в. Франция представляла собою страну, нравы и учреждения которой носили на себе резкий отпечаток средневекового строя. Благодаря усилиям, ловкости и способностям королей, большая часть провинций, составляющих современную нам Францию, была включена в состав французского королевства, но почти каждая из них представляла отдельное, независимое целое. Не вдруг присоединены были они к королевству, а постепенно и чаще всего путем уступок, вызывавших известные условия, на основании которых провинция подчинялась властям. Благодаря этим условиям, часто составленным в виде письменных актов, хартий, провинции пользовались всеми теми правами и вольностями, которые они успели приобрести еще и прежние времена, времена независимости[133]. Очень многие из провинций имели свое независимое управление. Обитатели провинций вроде Лангедока. Нормандии, Дофинэ, Бретани и др. заведывали всеми делами области. Они выбирали из своей среды представителей на провинциальные Штаты, без согласия которых король не имел права взимать или увеличивать подати. Судебные дела ведались в особых, независимых друг от друга судебных учреждениях, или парламентах, ревниво оберегавших свои права против притязаний Парижского парламента[134]. Самоуправление не было лишь простою формальностью. Почти каждая провинция, особенно же окраинные, или недавно присоединенные, сильно привязаны были и к своим нравам и учреждениям, и к своим правам и вольностям[135]. Нововведения и реформы принимались крайне туго[136], встречая сильное и упорное, не всегда лишь пассивное сопротивление. Жители провинций привыкли смотреть на себя как на членов отдельных независимых частей, и в их глазах жители другой, хотя бы и соседней провинции, представляли собой отдельную «нацию»[137]. В каждой почти провинции существовал особый диалект, часто до того отличный от других диалектов, что лица, употреблявшие его, не понимали тех, кто говорил на другом диалекте, как, например, гасконцы и жители Нормандии, бретонцы и обитатели Лангедока. Подобное же различие, поддерживавшее разъединенность в среде нации, существовало и в тех законах, которыми руководились жители отдельных провинций. Правда, большая часть страны, лежащей к северу от Луары, руководилась обычным правом, к югу кодекс Юстиниана почти никогда не терял своего значения, но в формах передачи наследства, в законах о наследстве, как и во многих других отношениях, одна провинция резко отличалась от другой, соседней, источник законодательства которой был общий с первою[138]. Средства сообщения между провинциями, даже между городами, (что составляет одно из немаловажных подспорьев для централизации) были крайне затруднительны, иногда совсем почти прекращались. Лишь три или четыре дороги, носившие название королевских, поддерживались хоть сколько-нибудь, все остальные пути сообщения были крайне дурны. Зимою сообщение прерывалось даже между городами, лежащими друг от друга на несколько миль. Случалось, что одна область страдала от голода в то время, когда в другой соседней было изобилие в средствах пропитания. Резкое различие в ценах на продукты было в значительной степени результатом дурного состояния дорог[139]. В каком состоянии находились дороги, видно из того, что Екатерине Медичи пришлось из Парижа в Тур ехать три дня, несмотря на всю ту поспешность, с которой совершалось путешествие, что Лопиталь лишь в двенадцать дней мог добраться из Ниццы в Сен-Валье, а венецианский посол, Липппомано, делал всего по четыре мили в сутки.

Эти и суммы других условий в том же роде в сильной степени мешали объединению страны, препятствовали власти оказывать значительное влияние на провинции. Правда, как бы в видах большего подчинения областей центральной власти, короли стали назначать в каждую из них губернаторов как представителей Центральной власти. Но это не оказало особенного влияния на ход объединения, по крайней мере в первое время. Напротив, разъединение оставалось в полной силе, и власть прибавила еще новую и опасную силу к числу тех затруднений, которые она встречала на каждом шагу. Как представители центральной власти губернаторы провинций обладали самою неограниченною властью и принимали меры, делали предписания под личною своею ответственностью. Они карали и миловали виновных, установляли места для ярмарок и торговли, раздавали права дворянства буржуазии, узаконили незаконнорожденных, заведовали всеми делами и гражданскими, и уголовными[140]. С другой стороны, часто случалось, что звание губернатора одной и той же провинции передавалось по наследству, и губернаторы приобретали еще более прочное и независимое положение, являясь уже не только представителями власти, но и представителями провинций. Этим они увеличивали и свою власть, и свое значение и стали крайне опасны для королевской власти, которая начала подозрительно смотреть на их действия и постоянно посылала к ним указы с запрещением присваивать себе права верховной власти[141].

Таким образом, вмешательство королевской власти в дела провинции встречало ряд препятствий, которые давали возможность каждой провинции сохранять и свою независимость, и свои вольности и права. Прямое влияние власть могла производить на подвластное ей население лишь путем особых комиссий, верховных судов (grands jours), которые разъезжали по Франции и подвергали наказанию всех противящихся (contra-venants) власти короля. Но это средство далеко не всегда было употреблено, да и наконец не при всех обстоятельствах могло оказывать влияние.

А между тем в каждой провинции существовали элементы, которые при первом удобном случае могли подготовить восстание против власти. Все население Франции (состоявшее из 12 миллионов при Генрихе IV) делилось на сословия, из которых почти в каждом была сильно укоренена любовь к старому порядку, каждое ревниво оберегало свои права. В тогдашней франции насчитывали 648 тысяч духовных, миллион дворян, 500 тысяч лиц судебного сословия, 8 миллионов рабочего класса (буржуазии, крестьян) и два миллиона нищенствующих[142]. Из них дворянство составляло главную и наиболее опасную для правительства силу, так как и по своему положению, как привилегированное сословие в государстве, и по своим традициям и духу, оно заключало в себе наибольшее число оппозиционных элементов и всегда было готово с оружием в руках защищать свои права и вольности против нарушения со стороны короля. Дворяне, а особенно из числа тех, которые обитали в провинциях или недавно присоединенных к короне, как Бретань, или в отдаленных от центра и пользовавшихся правами самоуправления, как например Лангедок, Овернь и другие, сохранили, если не во все своей миллионной массе, то в значительном числе своих членов воспоминание о старых феодальных правах. Правда, велики были успехи централизации во Франции. Короли успели шаг за шагом завоевать обширные права, отнять целые провинции у крупных феодалов, уничтожить сильных феодальных сеньоров. Значительно сузили они права дворянства, перенося на себя право чеканить монету, ограничивая частные войны и запрещая их. Но это было мало для уничтожения феодализма. В борьбе с властью дворянство не было подавлено и обладало все еще достаточною силою для успешной борьбы с нею. За большими, крупными феодалами стояла мелкая знать, иногда владевшая обширными поместьями и возводившая свой род, не всегда неправильно, ко временам, современным французской монархии. Редко выходила она из своих замков, своей области, не часто приходилось ей видеть короля, зачастую в своей глуши она не знала, да и не заботилась знать, кто был королем во Франции. Она имела собственный суд, а в качестве hauts-justiciers пользовалась еще и правом суда над другими. И в XVI в., как и во времена полного процветания феодализма, она обладала почти неограниченною влaстью в своих землях. Владетель-дворянин налагал на своих подданных подати, устанавливал новые налоги, новые пошлины, раздавал, как например, в Дофинэ, права дворянства буржуазии и другим сословиям. Он считал своею честью не подчиняться законам и с презрением смотрел на постановления низших судебных инстанций, даже парламентов. Даже более; он парализовал распоряжения власти против преступников, покровительствовать которым он считал полезным и которым открывал свои замки. Таким образом окружающая обстановка всегда живо напоминала ему старину, а вместе с этим приводила и к действиям и поступкам, которые были когда-то законны, а теперь преследовались властью. А эти поступки так сильно укоренились в среде знати, что запрещения, даже наказания не приводили к цели. В течение трех веков короли издавали законы, запрещавшие частные войны, вооруженные собрания, но все они оставались лишь на бумаге. Даже более, чем резче и решительнее были меры, принимаемые против дворян, тем сильнее становилось и сопротивление. При Людовике X, в начале XIV в., реакция сделалась так сильна, что вынудила правительство подписать приговор своему делу и восстановить весь прежний строй общества. Провинциальное дворянство нормандское, Лангедока, Бургони, Оверни, Форэ, Шампани, получило хартии, упрочивавшие за ними права вести войны[143], другими словами, свободно составлять вооруженные собрания и собственными силами расправляться с обидчиком, а с другой стороны укреплявшие за целыми провинциями права самоуправления, независимость местных судов (échiquiers или parlements). Правление Филиппа V (le Long) еще более усилило аристократию. Франция вполне возвратилась к временам первых Капетингов. Хартия за хартиею давалась разным областям, то Кверси, то Перигору. Сама власть торжественно разрешала восстановление прежних прав. «Восстановляйте, — говорил Филипп своим вассалам, — все ваши привилегии, как было до царствования Людовика Святого»[144].

Войны с Англиею не только не ослабили притязаний аристократии, но еще более увеличили их. Короли и Франции, и Англии, стараясь завлечь дворянство, усиливали его права. Увеличивали его привилегии. Правда, битва при Пуатье, как и вообще все эти войны, погубили значительную часть дворянства, но оставшаяся часть все еще сохраняла старые привычки, пользовалась на практике дарованными ей правами и не думала добровольно, без бою, уступать свои права. Карл VII и Людовик XI испытали это на себе, выдержавши около четырех войн с дворянскою лигою «общественного блага», силы которой были так велики, что победа далеко осталась нерешенною, по крайней мере в открытом поле. Нахальство дворян стало так велико, что они отказывались даже давать клятву в верности по старым обычаям. Герцог Бретанский отказался принять клятву как homme lige[145].

Правда, Людовику XI удалось уничтожить важнейших противников, как, например, герцога Бретани и Гиени, но это еще не значило убить феодальную реакцию. В XVI в. она, несмотря на сильные удары то от усиливающейся централизации, то от двора, притягивавшего к себе и губившего лучшие ее силы, еще в значительной степени сохраняла старый дух. «Посмотрите, — говорил Монтан, говоря о современной ему провинциальной знати, — посмотрите на провинции, удаленные от двора…на жизнь, подданных, занятия, службу и церемониал какого-нибудь сеньора…воспитанного среди своих вассалов, посмотрите на полет его фантазии, его мыслей. Нет ничего более монархического! Ему сообщают сведения о короле, как о персидском царе, раз в год, и он признает его лишь по какому-нибудь древнему родству, которое его секретарь внес в реестр». Правда, со сцены сошли и графы Прованские, и герцоги Бретонские, но были такие лица, как Монбрен, не побоявшиеся сказать, что они признают короля своим господином лишь во время мира, а во время войны считают его своим равным[146], или как Артюс Коссэ, выразившиеся таким образом о короле: «Все вы, короли и великие принцы, ничего не стоите…»[147]

Пока шли войны с Испаниею и Италиею — дворяне не восставали против власти. Большая часть их была вне Франции. Но уже и тогда, в промежутки между войнами начиналось новое движение между аристократиею. Короли сочли себя вполне неограниченными властителями. Уничтожившие сопротивление крупных феодалов привлечением их ко двору, они думали, что дело покончено вполне. Новая формула была принята при издании законов. Король торжественно заявлял, что закон — его воля, что изменения и реформы он производит, потому что «такова наша добрая воля» («tel est notre bon pliasir»). На каждом шагу старались короли, и Франциск I, и Генрих II, стеснять мелких дворян. Так Франциск I указом от 1534 г. потребовал от всех дворян являться раз в году на смотры, и являться лично и вполне вооруженными. Неисполнение приказания влекло за собой конфискацию имущества. Кроме того, отнимались у дворян и частные их права, которыми они особенно дорожили. Еще Людовик XI запретил дворянам охотиться под страхом быть повешенными. Франциск I, этот «отец охотников» («père des vesneurs»), издал законы еще более строгие[148]. Его преемник действовал Генрих II не лучше. Своими преследованиями еретиков, благоволением к Гизам[149], которые лишь очень недавно явились во Францию и уже успели своим блеском, значением и милостями, рассыпаемыми им королем, затмить принцев крови и дворянство, он возбуждал все сильнее и сильнее недовольство знати. Еще при Франциске I правительство было вынуждено издавать законы против «незаконных собраний с оружием в руках», составлявшихся в разных углах Франции[150]. В 1531 г. в Пуатье верховный суд присудил к смертной казни громадное число дворян в областях: Анжу, Они, Ангумуа, Марш и других. До самого 1547 г. подобные же суды составлялись в других городах и везде казнили дворян за ослушание. При Генрихе II неудовольствие сделалось особенно сильно. Против него, ходил слух, составлен был даже заговор дворянством и гугенотами. Лишь смерть его в 1559 г. не дозволила заговору созреть вполне. Реакция проявилась с полною силою в Амбуазском заговоре.

А между тем, короли вроде Франциска I, поддерживали феодальный дух. Они старались воскресить умерший дух рыцарства, устраивали турниры, рыцарские пиры. Король обращался со своими сподвижниками, как прежде обращались рыцари друг с другом. Франциск I называл их всегда своими «братьями по оружию».

Все это вместе взятое с большою силою действовало на умы, возбуждало феодальную реакцию. В нравах, обычаях сохранились прежние феодальные черты. По-прежнему дрались дворяне друг с другом, убивали друг друга на дуэли. Даже более. Эти привычки получили теперь еще большую силу. Правительство с каждым годом все чаще и чаще должно было издавать законы против дворян[151]. Развитие привычек чисто феодальных сделалось так сильно, что вызывало жалобы со стороны народа, даже и со стороны самих дворян. Так, на орлеанских Генеральных штатах дворяне просили короля запретить и уничтожить те ссоры и раздоры, которые с особою силою внедрились в среду дворянства[152]. Буржуазия выражалась еще резче, требовала еще более решительных мер. «Пусть король запретит дуэли и частные войны под страхом отнятия головы без всякой надежды на прощение»[153]. Власть удовлетворила требованию дворян и буржуазии. Муленским ордоннансом были строжайше запрещены дворянам вооруженные собрания, дуэли и частные войны.

Виновных грозили казнить[154]. Но приказы короля не имели силы. Дворяне продолжали свои подвиги. А между тем они единогласно почти требовали реформы в государстве, кричали о страшном разорении страны, о ее дурном управлении, торжественно заявляли, что будут повиноваться королю лишь тогда, когда будет произведена реформа по их желанию, когда все должности, вся судебная и административная власть перейдет в их руки, когда в судьи, в губернаторы, эшевены, будут назначаться дворяне, по выбору их же самих, когда, следовательно, власть откажется от управления, чтобы передать его знати, и восстановить старый порядок[155]. Они смотрели на себя, на свое сословие как на важнейший и необходимейший элемент государственной жизни, и устами своего представителя на орлеанских Штатах (1561 г.) провозгласили, что дворянство — установление божие, что уничтожение его равносильно уничтожению сердца в человеческом организме, что оно играет роль луны и что противопоставление его солнцу-королю влечет за собою затмение солнца, восстания против короля[156].

Но сохраняя любовь к старине в области политических прав, дворянство отстаивало и свои старые нравы и обычаи против новой культуры, новых обычаев.

Мало того, что вследствие разорения и крайней бедности многие дворяне были вынуждены предпочесть «простую жизнь в замках, не требующую ни больших расходов, ни богатых костюмов, ни дорогих лошадей, ни банкетов»[157], жизни при дворе, которая вводила в страшные расходы. Было много таких дворян — их называли медными лбами (fronts d’airain), — которые из любви к старине[158] систематически противодействовали новой культуре, выходившей от двора, не в силу одной бедности не желали являться ко двору. Они жили старою, простою жизнью в замках, не носили богатых костюмов. Они одевались часто, как и простой класс, в белое платье, и лишь по способу ношения ими шпаги можно было узнать их[159]. В то время, когда многие дворяне разорялись, вследствие быстрых изменений моды, на костюмы себе и своим женам[160], на обеды и пиры, они жаловались на упадок старых нравов[161]. Они были недовольны тем, что воспитание юношей в замках по старым феодальным обычаям потеряло в значительной степени свое прежнее значение[162], что многие из дворян отдают своих детей ко двору. С ужасом смотрели они на страшную роскошь в одежде и еде, которая, подобно заразе, от двора стала расходиться между дворянами, старающимися превзойти короля в блеске и пышности вывезенных из Италии костюмов[163]. Горько оплакивали те старые времена, когда простота царила в семействах, когда жены не проматывали страшных сумм на наряды, да на новомодные экипажи[164]. Они видели, что новые привычки развращают людей, унижают дворянство, служат причиною распадения и гибели семейства. И говорили, что если дело так продолжится, — Франция погибнет.

Необходима реформа и прежде всего реформа двора. Необходимо запретить всякую роскошь, дурные нравы и привычки и возвратиться к прежней простоте[165]. Теперь же, пока двор — место развращения и дурных нравов, они советуют дворянам не посылать своих детей ко двору, а если кто послал, тот должен или взять их скорее назад, или возможно чаще наведываться к ним и большую часть времени удерживать при себе[166].

При таком настроении, живя в провинциях, в значительной степени свободных от вмешательства и давления центральной власти, дворянство должно было оказаться сильным и опасным противником королевской власти. А особенно в том случае, когда власть слишком затягивала узду, задевала своими притязаниями извечные и излюбленные права и привилегии и не только не открывала при этом поприща, на котором дворянство могло тратить свои силы, а, напротив, закрывала его и при том против воли и желания знати. Само дворянство отлично понимало свое положение по отношению к власти, сознавало свои силы, свое значение в государстве. «Мир в государстве, — так говорил Рошфор в 1561 г., — поддерживается союзом короля и знати, права и вольности которой также древни, как и учреждение королевской власти. Разногласие между королем и знатью влечет за собою смуты и междуусобия, напротив, поддержка последней королем заставляет ее, эту главную опору власти, являться первою к его услугам»[167].

Правда, долгая и упорная борьба дворянства с королевскою властью значительно ослабила его, уменьшила ряды оппозиции; правда, раздоры в среде дворянства, раздоры из-за места в Парламенте или Штатах, из-за чисто личных отношений, равно как и та вражда, которая искони существовала у него к среднему сословию, в решительные минуты губили не раз дело, начатое им с полным успехом, с твердою надеждою на победу, а привлечение многих лиц, особенно из высшей знати, ко двору, привлечение, ставшее отличительным фактом в истории знати со времен Анны Бретанской и Людовика XII, заставляло дворян пренебрегать интересами сословия ввиду эгоистических целей, обращало мало-помалу знать во что-то подобное нашему боярству, но в среде знати все еще сохранялся корпоративный дух, существовало сознание общности интересов, влияние которых на образ действий ее членов выступало особенно сильно наружу, когда представлялось какое-нибудь дело, защита которого против власти сплачивала ее в одно целое и пробуждала в ней, казалось, уснувшую энергию, и даже и в том расслабленном состоянии, в каком находилось дворянство в XVI в., делало его оппозицию крайне опасною для власти короля.

А между тем одним дворянством не исчерпывались вполне силы оппозиции. Дворянство было самою могущественною, но не единственною противогосударственною силою. Рядом с оп-позициею дворянства шла оппозиция со стороны городов, правда, оппозиция гораздо слабейшая, но имевшая возможность при тех реформах в военном деле, какие повлекло за собою изобретение пороха, оказать немалое препятствие намерениям и стремлениям власти.

Здесь, в среде городского населения, власть всегда находила наибольшее число своих защитников, и оттого монархический дух пустил более глубокие корни, чем в каком-либо другом сословии. Из жителей города сформировалось среднее сословие, из них же вышли и легисты. Но были лица, и таких было особенно много в городах юга и западного побережья, в которых монархические чувства отступали на второй план, когда дело шло о правах и вольностях города как свободной и независимой общины, и которые не всегда жили в ладах с королем. То были так называемые в XVI в. «рьяные» (zélés, seditiozi), главною ареною деятельности которых служили такие города, как Рошель, Ним, Монтобан и другие.

Образование этой партии в городах юга и запада Франции было явлением неизбежным и при тех отношениях, которые существовали издавна между королями и вольными общинами и которые в XVI в. получили более сильное, чем прежде, развитие. Большая часть городских общин, за исключением лишь тех, которые находились в центре Франции и получали от короля хартии, дававшие им только гражданские, а не политические права[168], возникла и образовалась независимо от королевской власти и вне ее влияния. Они были обязаны своим возникновением, своим существованием исключительно одним усилиям их жителей, стремившихся освободиться от того гнета, который лежал на всех тех, кто не был привилегирован, кто не принадлежал к высшим классам населения, желавших создать независимое, самостоятельное положение. Много трудов, много денег и крови должны были потерять они, прежде чем стали на твердую почву. Зато и результаты, добытые ими, были сравнительно очень велики. Возникли ли городские общины из старых римских муниципий и под влиянием итальянского движения XII в. или в основе их лежала commune jurée, управлялись ли они выборными консулами или выборным же мэром и эшевенами — в том и другом случае они являлись независимыми государствами, «становились часто истинными республиками». В каждом городе был свой вечевой колокол, свое управление, свой суд, свой гарнизон; каждый управлялся по своим собственным законам[169]. Жители отличались духом независимости и свободы, крепкою привязанностью к своим учреждениям, и готовы были с оружием в руках постоять за свои права.

Но тот факт, что они должны были приобрести с бою свои права, ставило их во враждебные отношения к феодалам, к знати, которая ненавидела и презирала буржуа, заявляла открыто, что между дворянством и буржуазиею существует такое же различие, как между господином и лакеем. Союз между ними не был возможен, вражда и борьба были неизбежны. Этим воспользовались короли, которые в своей борьбе с феодалами задабривали и общины в свою пользу, щедрой рукою раздавая им новые права и привилегии или подтверждая то, что уже существовало как факт. Дух свободы и независимости укреплялся оттого еще сильнее, и привычка управлять бесконтрольно собственными делами становилась потребностью, нарушить которую становилось делом все более и более опасным. А между тем подобные наклонности горожан были прямо противоположны интересам власти. Короли далеко не дружелюбно относились к общинам. Они пользовались ими, когда то было выгодно и доколе было выгодно. Они раздавали привилегии, увеличивали права, подтверждали хартии тех городов, которые лежали в местностях, неподвластных прямо короне. В своих владениях они не допускали ведения коммунального устройства[170]. Поэтому чем больше увеличивалась французская территория, тем больше увеличивалось со стороны королей стремление подчинить города полной своей власти, урезать их права. Своим покровительством общинам они добились того, что внутри городов образовалась партия, готовая поддержать власть; опираясь на нее, они могли смело начать борьбу. Действительно, начиная почти с XIV в., короли постоянно стремятся нарушить права городов. В одних городах они заменяют консулов синдиками, назначаемыми королевскими чиновниками[171], относительно других издают постановления, затрудняющие выборы[172], или ограничивающие число избирателей и избираемых[173]. Они вмешиваются постоянно в городское управление[174], назначают мэров[175], сами распределяют налоги, назначают новые, несмотря на привилегии города, стараются добиться права построить крепость или цитадель и снабдить королевским гарнизоном какой-нибудь город, пользующийся иммунитетом в этом отношении[176]. Число привилегий с каждым столетием уменьшается, а новые привилегии и хартии значительно сужены, к каждой почти прибавлена статья, в силу которой власть сохраняет за собою известные случаи и дела, принадлежащие королю[177].

До XVI в. королевские указы касаются лишь отдельных городов, с XVI в. начинается издание ордонансов, имеющих целью ввести однообразие в муниципальном устройстве, доставить королевской власти возможно большее влияние на городское управление, на выбор городских чиновников, перенести некоторые из их прав на королевских агентов[178]. Так, в силу эдикта, изданного в Кремье в 1536 г., сенешалам и другим королевским чиновникам дано право контролировать городские счеты, а Генрих II в 1555 г. учредил в каждом округе интенданта для управления городскими суммами[179].

Подобные меры, нарушавшие привилегии и права городов, вызывали в среде городского населения все большее и большее неудовольствие, формировали и укрепляли в них партию, враждебную королевской власти, готовую вступить с нею в борьбу. Уже Людовику XI пришлось испытать это в Рошели, видеть, как некоторые города юга пристают к лиге общественного блага. Оппозиция фискальным мерам, открытое сопротивление королевским эдиктам, нарушавшим привилегии городов, стали проявляться все чаще и чаще. Права и вольности городов сохраняли еще свою силу. Короли не были в силах уничтожить во всех городах свободу выборов, изъятие от известных налогов, не разбили и вечевых колоколов, не могли посылать свои гарнизоны для охраны городов, не могли строить в них цитаделей, но постоянно стремились к этому, поставили главною задачею своей деятельности ослабить города. При Франциске I и Генрихе II, а потом при Карле IX, при котором централизационные тенденции обнаружились особенно заметно, неудовольствие стало принимать все более обширные размеры. В царствование первых двух в западных городах дважды вспыхивало восстание, вынудившее правительство прибегнуть к военной силе. Дух независимости и любовь к своим правам пробудились в жителях городов с новою силою… Правда, оба восстания были результатом увеличения налога на соль, что было противно привилегиям, дарованным им за сопротивление иноземцам, но в них проявились наружу и тенденции более широкие. Страшное подавление мятежа в Бордо вызвало отклик, и в лице ла-Боэти общество высказало свои идеи, еще смутно бродившие в умах. В его трактате «Рассуждение о добровольном рабстве» (Discours de la servitude volontaire)[180], выразилось все то неудовольствие, которое накопилось в течение полувека против власти, так бесцеремонно начавшей обращаться с правами и вольностями городов, все сильнее и сильнее давившей народ. «Какое несчастие, какой позор видеть, что масса не повинуется, а раболепствует, терпит грабежи, распущенность, жестокости не от армии, не от орды варваров, а от одного человечка (hommeau), часто более изнеженного и порочного, чем кто-либо из среды нации, не привыкшего к пороху битв, с большим трудом освоившегося с турнирами»[181], — вот что думали тогда французы. А таково было положение французской нации по отношению к Генриху II: «Несчастные, жалкие люди, пароды упорные в своем зле и невидящие добра. Вы живете так, как будто бы у вас нет ничего своего, ни имущества, ни родных, ни детей, ни даже жизни! И это разорение происходит не от неприятелей, а от врага, которого вы возвеличили, из-за которого им храбро отправляетесь в битвы, для слав которого вы не отказываетесь пожертвовать жизнью… Вы засеваете плоды, чтобы он мог питаться, устраиваете и наполняете дома, чтобы дать ему что грабить, воспитываете дочерей, чтобы он мог удовлетворить своей прихоти, а сыновей, чтобы он вел их на бойню, делал из них исполнителей своих стремлений…»[182] Для меньшинства, привыкшего распоряжаться собственною судьбою, привязанного к своим вольностям, все это казалось невыносимым. «Как могут сотни, тысячи, миллионы людей терпеть подобное иго, которого не вытерпели бы даже животные?» Потребность сбросить это иго, потребность восстановить свою свободу, свои вольности, стала крайне настоятельною. Вы можете освободиться, если только захотите того! Откуда взял бы ваш властелин ту тысячу глаз, посредством которых он следит за вами, если бы вы не дали их ему? Откуда взял бы он столько рук, наносить вам побои? — Решитесь не повиноваться — и вы свободны![183] Пусть все соединятся против одного (tous contre un), и гнет падет. Опора существует, потому что «всегда можно найти людей, чувствующих тяжесть гнета, неспособных сжиться с подчинением»[184].

Таково было настроение двух, наиболее могущественных слоев населения. Стремление восстановить свои права и вольности, попираемые властью, недовольство ее действиями, заключенным миром, грабежами правительственных чиновников, развратом двора, истощением средств страны, возбуждало и знать, и буржуазию и подвигало их к неповиновению, к восстаниям. Страна, повиновение которой казалось вполне обеспеченным, правительство которой было установлено на таких прочных основах, находилась в состоянии полного разложения. «Все сословия, — говорил Лопиталь нотаблям, собравшимся в Фонтенбло, все сословия в волнении, дворянство — недовольно, народ — обеднел и потерял в значительной мере ту ревность ту добрую волю, которые он всегда питал к своему королю… Умы дурно расположены к королю, большинство недовольно настоящим, из честолюбия возбуждает смуты»[185].

Но указанными двумя сословиями не исчерпывалась вся та сила, которою могли располагать недовольные существующим порядком вещей. Жителям городов и особенно знати, нетрудно было найти сильную поддержку в людях, которые лично не были заинтересованы в политических тенденциях, заявляемых лучшими людьми из среды знати и городов, но которые готовы были по первому призыву явиться с оружием в руках на помощь кому и чему угодно, лишь бы впереди виднелась надежда поживиться насчет ближнего. То были шайки, состоявшие из сброда самых разнородных личностей, связанных в одно целое общностью интересов. Между членами любой шайки можно было встретить крестьян, солдат, беглых каторжников «со знаками лилии на плечах», «висельников, спасшихся от суда», обедневших дворян, даже священников и монахов. «Все они представляли сброд оборванцев, в рубашках с длинными и широкими рукавами, какие носили некогда цыгане и мавры, в рубашках, которые не снимались по два, по три месяца, и обнажали заросшую волосами, косматую грудь, в изорванных штанах, с длинными всклокоченными волосами, покрывавшими обрезанные властью уши, с громадною бородою, отпущенною для внушения страха врагам»[186]. Для этих людей, по большей части отверженных обществом, гонимых и преследуемых властями, не было ничего святого, ничего заветного. То были «авантюристы, гулящие, праздные, потерянные, преданные всевозможным порокам люди, воры и убийцы, грабители и насилователи женщин и девушек, безбожники и богохулители, жестокие, бесчеловечные, обратившие пороков добродетель, хищные волки, вредящие всем и каждому, люди, привыкшие пожирать народ, отнимать у него все имущество, бить, умерщвлять, выгонять из дому крестьян, угнетать их с такою жестокостью, о которой не могли бы и подумать даже турки или неверные»[187].

Подобные шайки существовали издавна во Франции, то под именем Cotteraux и Brabançons в XIII в., то как grandes compagnies в XV в., они не переставали наводнять Францию. При Франциске I они стали увеличиваться, сделались смелы и решительны. Страшное разорение крестьян от налогов, барщины и самых разнообразных поборов со стороны сеньора, of голода и неурожаев, разорение, опустошавшее целые провинции (как например, Нормандию), страшные расходы казны то на войны, то на постройку здания, то на пиршества и турниры, то на любимцев и всякого рода femmellettes, что отнимало у короля возможность платить войскам жалованье. Образование из крестьян военных отрядов, francs archers, которые получили название «неблагородных сынов и ренегатов земли»[188], наконец, любовь и привычки к грабежам со стороны дворянства — пополняли ряды шаек, этих mille diables, как их называли в XVI в.[189] Ни одна провинция не могла считать себя безопасной от их вторжений и грабежей. История Берри, Перигора, Пуату, Анжу и многих других областей представляет целую массу случаев разбоя, направленного преимущественно на монастыри и духовенство[190]. Напрасно короли издавали грозные указы, напрасно крестьяне поднимались толпами и шли на этих с оружием в руках, напрасно парламенты принимали меры строгости — зло не уменьшалось, количество бродящих людей увеличивалось, и они постепенно сформировались в отряды, под предводительством таких личностей, как капитан Мерль, гроза Оверни, или Лизье[191], отряды, послужившие для знати могучею опорою в ее борьбе с властью и оставившие после себя долго неумирающую память в народе[192].

* * *

С такими-то людьми, с недовольною знатью, подкрепляемою разбойничьими шайками, с раздраженными горожанами, с неудовольствием значительной массы населения, пришлось королевской власти иметь дело, и пришлось в то время, когда силы власти значительно ослабели, когда благоприятное время для устранения взрыва уже прошло. Вначале слабые, разрозненные, без общего плана и цели, проникнутые вкорененным издавна чувством уважения к особе короля, элементы оппозиции с течением времени стали укрепляться, увеличиваться, и, наконец, постепенно сформировались в целую партию. При Франциске I зло еще не было велико. Деспотические замашки власти, притязания неограниченно располагать силами и средствами страны, ряд мер, имевших целью ослабить и знать, и город, в значительной степени умерялись и личным характером короля, его храбростью, рыцарскими наклонностями, и тою благосклонностью, которую он оказывал провинившимся подданным (как, например, в Рошели, после бунта), умением вовремя простить преступление, наконец, теми колебаниями, которые обнаруживались в политике короля (как, например, в отношении к протестантам). Неудовольствие знати было ослаблено надеждою отличиться на поле брани, неудовольствие горожан и народа надеждою реформ в духе старых привилегий.

При Генрихе II обе надежды исчезли. Мир в Като-Камбрези закрыл знати путь к отличиям, реформа в налогах, уравнение соляной подати (gabelle), показали горожанам и народу, что власть реформирует страну лишь в видах собственного усиления. Разрыв между народом и властью становился все больше и больше.

Правосудия не было: оно продавалось за деньги, как продавались и должности судей, и было известно, что это делается в видах увеличения средств казны. А средства казны истощались; короли тратили деньги в страшных размерах и тратили в большей части случаев совершенно непроизводительно. Народ беднел, а налоги требовались все в большем и большем количестве. Так, одна талья увеличилась на 53 процента в промежуток времени от 1515 г. до конца царствования Генриха II[193]. А это была не единственная подать, тяготевшая на стране. «Заявляет среднее сословие, — так говорится в cahier этого сословия, представленном на Штатах в Поитуазе, — что оно страшно страдает от бедствий прежних лет, от постоянных войн, тянувшихся лет 25 или 30, в течение которых оно было отягощаемо бесконечным числом субсидий, как ординарных, так и экстраординарных, и других налогов, как: талья, увеличенная соляная подать (gabelle), частные взимания, уплата жалованья 50 тыс. пехоты, добавочный сбор (taillon), двадцать ливров с каждой колокольни, восемь экю с королевских чиновников, четыре — с буржуа, вдов, купцов и ремесленников, шесть — с адвокатов Парламента, два — с других адвокатов, нотариусов и судебных приставов, плата за приобретение фьефа (franc fief) или за покупку нового имущества, деньги, взимаемые после св. Лаврентия (день Сен-Кантенской битвы), отчуждение домена, сборы с продажи вин и съестных припасов (aycles), с должностей как старых, так и вновь установленных, с грамот, утверждающих привилегии городов, снабжение войск как военными, так и съестными припасами и прочим»[194]. Взимания эти были так велики, что, по словам составителей, народ совершенно разорился, не в силах более платить и предлагает королю лишь «свою добрую волю». И это потому, что ни разу еще никто не брал с народа таких сумм, как Франциск I и Генрих II[195].

Действительно, несмотря на все более и более уменьшавшуюся податную силу народа, короли Франции взяли с народа в течение двадцати лет (до 1561 г.) гораздо большую сумму податей, чем прежде, в течение восьмидесяти лет, да к тому же им были отчуждены и государственные домены[196]. Понятно, что, при отсутствии экономии, при бездеятельности почти полной контролирующей власти, при безграничном разбрасывании денег во все стороны, долг, лежавший на стране, увеличился до невиданной цифры, 42 миллионов ливров, и это в то время, когда в казну поступало лишь около 12 миллионов[197]. Ежегодный дефицит к концу царствования Генриха II достиг до 4 миллионов ливров[198].

Правда, казну обкрадывали самым безнравственным образом: около трети ежегодного сбора оставалось в руках откупщиков, а такие личности, как Монморанси, принимали государственную казну и государство как за свою собственность; но короли и сами тратили громадные суммы на удовлетворение своих чисто личных эгоистических целей. Много сумм поглощали войны, но известно, что солдатам не платили жалованья, так как деньги нужны были на содержание двора, на прихоти любимцев и содержание любовниц.

Никогда во Франции разврат и влияние женщин на дела государства не господствовали при дворе с такою силою, как при Франциске I и Генрихе II; ни разу до того времени роскошь и безумная растрата денег не достигали до таких громадных размеров. Государство было отдано в полное распоряжение женщин и фаворитов, которые не брезгали ничем, когда дело шло о поживе.

Громадные суммы истрачивались на покупку замков, на их украшение, на пиры и встречи именитых гостей, на путешествия короля и его двора[199]. Часто самое ничтожное обстоятельство вызывало ряд празднеств, и дворянство той провинции, в которой находился в то время двор, вынуждаемо было являться на балы и взимало с подвластных крестьян такие суммы, как будто бы дело шло о выкупе короля из плена[200]. А эти празднества, одно богаче и роскошнее другого, шли почти без перерыва. То в Париже, то в Лионе, то в Пуатье собирались дворяне и придворные в роскошных и дорогостоящих костюмах[201]. А большая часть костюмов оплачивалась самою казною.

Двор стал играть важную роль в судьбах Франции. Быть при дворе начинало, хотя и с трудом, входить в моду, становилось предметом искательства. А вместе с этим зарождалось стремление к интригам, к закулисным проискам и проделкам. Для них теперь Открывалось обширное поле: получить место, доходную статью или просто деньги, можно было при посредстве влиятельных личностей, а этими личностями были преимущественно женщины, которыми кишел двор. Тут были и знатные дамы, служившие орудием усмирения особенно строптивых лиц из знати, были и просто filles de joie, на содержание которых отпускались особые суммы из казны[202]. Эти женщины[203] наполняли двор, следовали за ним повсюду. Когда Франциск I отправлялся на охоту в Фонтенбло или в замок Шамбор, целая свита прелестных девушек следовали за ним, и он иногда по целым неделям проводил с ними время. Они служили развлечением, стали предметом домогательства неблаговидного свойства[204]. Рыцарский культ женщине уступил свое место иному культу, сохранявшему лишь некоторые формы старины. Предметом самых тщательных исследований стали такие вопросы, как вопрос о красоте ноги или руки, о том, чья любовь лучше — вдовы или молоденькой девушки, любовь, понимаемая в самом узком смысле этого слова[205].

Это сильно шокировало приверженцев старины, но служило важным подспорьем для искателей счастья. Важнейшие аристократические дома, как, например, Гизы, женили своих сыновей на дочерях кого-либо вроде Дианы Пуатье. И это было вещью весьма обыкновенной при дворе. Диана играла роль королевы, начальная буква ее имени была переплетена с начальною буквою имени короля на всех фонтанах, на всех зданиях того времени, в ее руках находились все королевские бриллианты и драгоценные украшения. Любовница сначала отца, а потом сына, она сумела приобрести на них такое влияние, что сделалась могущественною личностью в государстве[206]. Девиз, составленный Генрихом II еще в то время, когда он был дофином, относился к Диане, этой «зарождающейся луне»: «Пока не заполнит весь мир» («Donee totum impleat orbem»), девиз, на который гордая куртизанка, протестовавшая против признания законною ее дочери на том основании, что она не желает называться любовницей короля, что она рождена для того, чтобы иметь от короля лишь законных детей[207], отвечала своим девизом: «Что бы он ни преследовал, он это настигнет» («Consequitur quodeunque petit»).

И вот, опираясь на эту силу, задабривая ее лестью, родственными союзами, одна придворная партия могла низвергать другую и затем эксплуатировала казну в свою пользу. То Монморанси со своими приверженцами, то Гизы с кучею своих родичей попеременно влияли на Диану, а король был лишь послушным орудием в ее руках. «Четыре человека пожирали короля, как лев пожирает свою добычу, — говорит один современник, — герцог Гиз с шестью сыновьями, Монморанси со своими, Диана Паутье со своими дочерьми и зятьями и Сент-Андре, окруженный кучею племянников и всякого рода близкими, по большей части бедняками»[208]. Казна была в их руках. Один из приверженцев Дианы был сделан государственным казначеем, она сама взяла на себя труд раздавать церковные бенефиции[209]. Ее зять, герцог Омальский, был сделан герцогом и пэром, несмотря на сопротивление Парламента, и ему, так же как и Сент-Андре, были выданы значительные пособия насчет королевских домен. Маркизу Майену отданы были все вакантные земли в государстве. Монморанси успел приберечь и на свою долю «немало славы и богатств». «Только одни двери Монморанси и Гизов открывали кредит. Все было в руках их племянников или союзников. Маршальские жезлы, губернаторства, начальство над армиею, ничто не ускользало из их рук. Не ускользали от них, как не ускользают от ласточек мухи, ни одна должность, ни одно епископство, аббатство. Во всех частях королевства были поставлены верные люди с известною платою, и они доносили о всяком умершем из числа обладателей бенефиций и должностей»[210].

Для них не было ни в чем отказа. Когда Бриссак требовал увеличения войска для удержания Пьемонта и денег на уплату жалованья солдатам, правительство советовало сократить число войска[211]; когда же денег требовал фаворит, деньги являлись немедленно. Но деньги все исчезли из казны. Чем удовлетворить придворных? Были земли, должности, — их раздавали щедрою рукою. Были еретики, часто люди богатые, — против них' возбуждали процессы и комиссарами от короля назначались придворные…

Понятно, что при таком управлении, при таких нравах, казна была пуста, королевская власть была накануне банкротства, в народе, между знатью, как и в среднем сословии, вер сильнее и сильнее укреплялось и развивалось неудовольствие, а королевская власть, закулисные тайны, которой были известны многим, теряла в глазах знати и среднего сословия то величие, какое она успела приобрести.

«Если кто-либо произвел осмотр средств народа, так говорили депутаты среднего сословия, тот не нашел бы и половины той суммы, которая необходима для уплаты долгов»[212]. Страна разорена, благосостояние сотен тысяч семей принесено в жертву благосостоянию немногих[213]. Многие из народа умерли от голода, другие наложили на себя руки, третьи погибли в тюрьмах, где содержались за долги, а иные побросали и хозяйство, и семью, и отправлялись на большую дорогу… «Если народ часто восставал, так говорил представитель среднего сословия на орлеанских Штатах, то это происходило вследствие введения новых налогов»[214]. Испорченность нравов, испорченность двора порождали смуты — вот что говорили и думали приверженцы старины, вроде Лану.

Таково было мнение народа о правлении двух королей из дома Валуа.

Народ щадит Генриха, но проклинает Анну,

ненавидит Диану, но…

(Henrico parcit populus, malediât atAnnae,

Dianam odit, sed mage Cuisadas).

В правление их наследников, Франциска II и Карла IX, зло обнаружилось во всей силе. Само правительство, в лице своего представителя, канцлера Лопиталя, открыто сознавалось в этом. Долги, оставленные королю его предшественниками, говорил он в заседании Парламента, так велики, что и доходы, взятые вперед за десять лет, не в состоянии погасить их[215]. «Покойный король оставил своему наследнику мир, которым он не может воспользоваться, и то зло, которое приводят за собою войны»[216]. Долги, пенсии и жалованье поглощают все доходы, так что «необходимо иметь хоть что-нибудь, чтобы погасить долг»[217]. А между тем казна находится в самом критическом положении, и королю для спасения страны необходимо выкупить все отчужденные доходы: в противном случае, если концессионеры не получат капитала, «Его Величество лишится важнейшего из средств, к которому можно прибегнуть в случае необходимости», так как никто не захочет покупать ни домен, ни податей, ни налогов[218]. Правда, король увеличил налоги, но это не помогло: народ оставил Нормандию и другие области[219]. Юстиция находится в самом плачевном положении. Большинство судей отличается страшной жадностью и «выигрыш ста франков в конце года заставляет их терять сто тысяч своей репутации»[220]. Нравы испорчены. Неудовольствие охватило страну[221], авторитет власти теряет свое значение.

Правда, правительство прибегло к реформам. Оно старалось уменьшить расходы двора, как бы внимая резкому протесту депутатов, посланных народом на Генеральные штаты, против роскоши двора[222], обещало сократить расходы, уменьшить налоги, искоренить казнокрадство и взяточничество, сократить число судебных мест. Оно издало даже ряд законов в этом смысле. Но как ни были искренни его намерения, оно не в силах было сделать хоть что-нибудь. Обещание сократить расходы оказалось пустою фразою; потребности казны возросли, а уменьшение налогов было равносильно самоистреблению[223]. Оно обмануло Штаты и откровенно созналось в своем отчаянном положении одному духовенству[224]. Реформами же в, других сферах управления оно лишь раздражало и знать, и города. Запрещая вооруженные собрания и частные войны, вводят города собственность судебных чиновников, оно не имело уже достаточно силы и власти, чтобы поддержать свои постановления, заставить народ беспрекословно исполнить свою волю… Оно прибегло к реформам тогда, когда наиболее удобное время было упущено; оно оказалось слабым, когда требования восстановить старый порядок вещей сделались особенно настоятельны.

* * *

Таково было положение, в каком находилась Франция в половине XVI в. Правительство с каждым днем теряло влияние на дела, утрачивало то могущество, которым мог справедливо гордиться Франциск I; своим поведением, своими мерами оно поставило себя в оппозицию с народом. Знать была недовольна. Она не вполне потеряла уважение к власти короля, но разврат при дворе, все более и более усиливавшееся стремление королей насчет ее свою власть, заставляло ее относиться с недоверием к начинаниям власти, усиливало в среде ее членов стремление удержать свое положение, увеличить свое влияние на дела, влияние, которое ускользало из ее рук… Среди городского населения, даже в деревнях, начиналось брожение и недовольство существующим порядком вещей…

А в это время во всей почти Европе уже начато было то религиозное движение, которое известно под именем реформации, и в самой Франции оно проявилось в виде учения Кальвина.

Это движение явилось как раз вовремя: оно давало всем недовольным существующим порядком вещей средство во имя общей всем цели соединиться в борьбе против власти, открывало путь, по которому могли пойти и боязливые, и колеблющиеся, и энергически настроенные деятели оппозиции.

Реформационное движение возникло гораздо ранее, чем неудовольствие знати и городов проявилось с полной силой. Оно обязано было своим возникновением причинам, совершенно почти не зависевшим от тех, которые, как мы видели, создали во Франции возможность борьбы, сильного переворота.

Движение идей, вызванное «Возрождением», недовольство Римом и его политикою, резкая противоположность между нравственными идеалами лучших людей и тем состоянием, в каком находилось духовенство — таковы лишь немногие из тех причин, которые создали реформацию и проложили ей путь как в Германии и Франции, так и в других странах.

Состояние французского духовенства в XVI в. представляло богатую почву для деятельности реформаторов, для распространения реформационных идей. Материальное положение духовенства, как и развращение, глубоко проникшее в среду его членов, были сильнейшими стимулами для возбуждения неудовольствия в среде народа.

Французское духовенство было одним из богатейших сословий в государстве. В его руках сосредоточивалась громадная масса поземельных владений, а уплата ему народом десятины и платежи разного рода доводили ежегодный доход духовенства до 2/5 всего дохода, получаемого государством с народа[225]. Его члены, начиная от главнейших его представителей и кончая сельскими священниками (curés), были проникнуты духом любостяжания и все свое внимание обращали на приобретение новых источников дохода. В произносимых ими проповедях то и дело слышались воззвания об уплате десятины, и редкий из них затрагивал вопросы, выходящие из круга материальных интересов[226]. То были тенденции, издавна вкоренившиеся в среду французского духовенства, успевшего различными путями добиться высокого материального положения. А эти тенденции стояли всегда в разрезе с тенденциями мирских людей, знати и городов, которые видели в увеличивавшемся богатстве духовных лиц прямой ущерб собственным интересам. Еще в XIII в. французские бароны издали протест против притязаний духовенства, обогатившегося насчет знати, против его юрисдикции, расширявшейся с каждым годом[227]. После того борьба против духовенства, против его прав и захватов, почти не прекращалась, и на Генеральных штатах раздавались голоса, враждебные духовенству. В XVI в. богатство духовенства увеличивалось, а разорение страны, обеднение народа шло в возрастающей прогрессии. Правда, духовенство давало пособия, но оно же требовало изъятия от налогов, утверждения привилегий и объявляло разоренному народу, что его обязанность как представителя церкви — молиться, а народа — платить деньги[228]. Чем больше увеличивалась бедность, тем яснее обнаруживалось истощение сил страны, чем больше увеличивался долг, тем резче выступала наружу противоположность между богатством духовенства и бедностью народа. Старая вражда горожан и знати против духовенства, при таких обстоятельствах, возникла с новою силою и заставляла более смелых сделать решительный шаг — принять новые доктрины, проповедовавшие секуляризацию церковных имуществ. Один тот факт, что грабежам подвергались преимущественно церкви и монастыри, указывает на настроение народа по отношению к духовенству. А это настроение господствовало во всех его слоях. Представители народа, знать, как и среднее сословие, открыто заявляли на орлеанских и понтуазских Штатах необходимость, ввиду опасного состояния средств страны, отнять у церкви ее имущества. Это усилило дворянство, — опору трона, говорил Рошфор, потому что одна из причин упадка дворянства заключается в том, что оно по примеру короля раздавало много земель духовенству. Король должен заставить духовенство довольствоваться лишь необходимым и исполнять точно свои обязанности[229]. Среднее сословие требовало того же: оно имело ввиду ослабление тягостей, лежавших на народе, и погашение государственного долга[230].

Но то была не единственная причина, привлекавшая народ к ереси. Духовенство было богато и отличалось крайним эгоизмом, но это были не исключительные стороны, отталкивавшие от него народ. Во всех своих членах оно было испорчено и глубоко пало в нравственном отношении. Невежество и самый наглый, открытый разврат, казалось, сжились с духовными лицами, главною заботою и целью жизни которых сделалось приятное препровождение времени. Только одна одежда отличала еще большинство духовных лиц от мирян. Во главе церкви, как и на низших местах церковной иерархии, сидели лица, нимало не приготовленные к своему званию, да и мало заботившиеся о нем. Пока за духовенством сохранялось право выбора в аббаты монастырей и в другие виды должности избирались лишь те, кто умел придать жизни веселый колорит. «Они выбирали, — говорит Брантом, — чаще всего того, кто обладал качествами хорошего собеседника, кто любил женщин, собак, охоту, кто крепко запивал»[231]. Это делалось с той целью, чтобы «он позволял и братии вести развратную и веселую жизнь». Когда они достигали этого сана, «они вели Бог знает какую жизнь». Несомненно, они пребывали в своих епархиях, но это делалось для того, чтобы проводить жизнь в охоте, пирах, удовольствиях, среди распутных женщин, из которых сформировались целые серали[232]. Конкордат, заключенный между Франциском I и Львом X, конкордат, в силу которого раздача бенефиций и должностей перешла в руки власти, ни мало не изменил положения дел. «Наши епископы, — говорит по этому поводу Брантом, — сделались скрытнее, стали хитрыми лицемерами, умеющими скрывать свои грязные пороки»[233], но это фраза придворного, восторгающегося делами короля-дворянина. В действительности поведение духовенства стало не лучше, да едва ли не хуже. Само духовенство, в лице своих представителей на Штатах в Орлеане, сознавалось в этом, требовало восстановления церковного строя, от которого «духовные лица так скандалезно и недостойно уклонились»[234]. «Большинство епископов, — так говорил один из среды епископов, Жан де-Монлюк, — отличается крайнею леностью и нимало не страшится отдать отчет о стаде, которое им вверено; их главная забота — накопление доходов, употребление их на безумные и скандалезные предметы. Сорок епископов пребывали в Париже, когда в их епархиях смуты были в полном разгаре. В то же время епископства дают детям или лицам невежественным, не обладающим ни знанием своего дела, ни охотою исполнять его. Сельские священники — люди корыстолюбивые, невежественные, заботящиеся обо всем, исключая своей обязанности и, по большей чести, добившиеся бенефиций незаконным путем. Кардиналы и епископы без малейшего затруднения раздают бенефиции своим дворецким, даже боле, своим поварам, брадобреям и лакеям. Все эти сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутной жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа»[235]. Но Монлюк стеснялся обрисовать поведение духовенства более яркими красками; у простого священника, Клода Гатона, оказалось больше смелости. Он резко нападает на безнравственность духовенства, на его уклонения от исполнения обязанностей. «Почти все епископы, архиепископы и кардиналы, — говорит он между прочим, — живут при дворе, аббаты же и мелкое духовенство переселились или в большие города, или туда, где можно найти много удовольствий. Свои же бенефиции они отдали за возможно высокую плату в аренду[236]. Миряне же в своих обвинениях шли еще дальше и раскрывали без утайки жалкое положение духовенства. «Невежество, жадность и любовь к роскоши — вот три порока, которые одолевают духовенство», — так говорили представители народа на Штатах в Орлеане. Церкви оставлены впусте и отданы фермерам, деньги, назначенные для благотворительных целей, расходуются на мирские нужды. Громадное число священников получают места за деньги и открыто содержат наложниц, а детей от них воспитывают на глазах у всех. Бенефиции покупаются и продаются, церковные суды издают решения за деньги, и преступления остаются без всякого наказания. Лишь немногие из духовенства живут в своих резиденциях и занимаются добросовестно своим делом. Остальные отличаются невежеством и полнейшею неспособностью. Их жадность так велика, что они берут деньги за совершение таинств, за звон колоколов, за всякую духовную требу. Монахи ведут бродячую жизнь, забыли дисциплину. Аббаты и аббатиссы держат стол отдельно от братии[237]. Своею одеждою они более походят на комедиантов, чем на тех важных и простых лиц, которыми они должны быть по своему званию[238]. У любого епископа вы найдете прекрасно вышитые и надушенные платки, драгоценные украшения и кресты, осыпанные драгоценными камнями[239]. А откуда берется все это, отчего лица церкви отличаются такими пороками, каких не найти у других сословий? «Симония не только терпится, она господствует. Духовенство не краснея вчиняет процессы из-за сохранения беззаконно приобретенных бенефиций. А этими бенефициями владеют и женщины, и люди женатые, любящие роскошь и наряды[240]. Понятно, что эти люди не заботились о нравственном достоинстве, что за каждым почти из сановников церкви водилось немало грешков, известных всем[241], что они не стыдились, несмотря на церковные правила, вступать в брак, даже венчаться в церкви, не лишаясь при этом ни своего звания, ни бенефиций[242]. Понятно, что дело «учения» находилось в полнейшем пренебрежении, а если кто-либо и занимался им, то гораздо скорее из-за тщеславия, из желания показать себя, а нисколько не из стремления принести пастве действительную пользу[243]. Да и как могли поучать, как могли проповедовать люди, которые часто «не были в состоянии объяснить того, что происходит во время богослужения, не умели ни читать, ни писать», которые «большую часть дня проводили в тавернах, были постоянно пьяны»[244]. Какое нравственное влияние могли иметь они на народ, когда часто какой-нибудь крестьянин, недовольный поведением своего сына, его леностью и распутством, отдавал его в священники, когда во всех драках, играх, танцах, ночных похождениях, они играли всегда первую роль[245].

При таком состоянии духовенства, недовольство народа и стремление его к реформе становилось делом вполне естественным. Не только миряне, но и лучшие из среды духовенства, монахи разных орденов, сельские священники, как и некоторые епископы, готовы были пристать к тому учению, которое ратовало за чистоту нравов; а ее-то они и не находили в собственной среде. Народ сам заявлял, что главная причина религиозных смут заключается в поведении духовенства[246], и в среде массы неуважение к духовенству стало господствующим фактором. «Даже простой народ насмехается теперь над церковью и духовенством», — говорили аббату одного нормандского монастыря[247].

А это был не единственный случай отношений подобного рода между народом и духовным сословием. В народных песнях, как и в литературных произведениях того времени, духовенство, его нравы, его поведение, является предметом насмешки, любимою темою разработки. Не только у Рабле, или в стихотворениях Маргариты Валуа, но даже у какого-нибудь придворного певца лира настраивалась особенно живо и весело, когда дело шло о духовенстве. Из книг и народных уст духовенство попадало и на театральные подмостки, и его невежеству, систематическому обману, суеверию, не давали пощады[248].

Но то, что служило для многих предметом смеха, представлялось другим величайшим преступлением и пороком и возбуждало в них отвращение и ненависть и к духовным лицам, и к проповедоваемому ими культу. Уже с конца XV и в начале XVI в. раздавались во Франции голоса, требовавшие реформы церкви и в ее главе, как и в ее членах и проповедовавшие новые воззрения на вопросы религии. Во многих провинциях еще в конце XV и в начале XVI столетия стали появляться личности, проповедовавшие открыто самые страшные еретические мнения. Так, в 1511 г. в церковный капитул в Руане была представлена личность, произносившая в собрании смелые речи, «nimis crudis», по поводу святости алтаря[249]. В другой раз в округе Нешатель (Neufchâtel) был схвачен по указанию сельского священника человек, который вынул из рта во время причастия гостию и унес ее в руке. Он, по свидетельству призванных лиц, был вынужден к тому молодой девушкой, желавшей исследовать истинность евхаристии[250]. Такие случаи повторялись все чаще и чаще. Святотатства, не имевшие ввиду поживы, совершались в церквах, и священник города Сен-Ло подал даже по этому поводу докладную записку в капитул[251].

То были движения, вышедшие из среды «темной массы». Но год спустя, в 1512 г., в среде ученых, выработавшихся под влиянием идей возрождения, проявились симптомы критического отношения к учению церкви. Профессор Парижского университета, Лефевр д’Этапль, положил начало этому движению. Еще в 1512 г. он сознавал близость переворота, ясно видел всю негодность католического строя. «Сын мой! — говорил он Гильому Фарелю, своему ученику: Господь обновит вскоре мир, и ты будешь свидетелем этого обновления»[252]. Такое обновление было, по его мнению, делом неизбежным, потому что, писал он год спустя, «церковь следует примеру тех, кто управляет ею, а она далека от того, чем должна быть. Однако знамения времени показывают, что возрождение близко, и должно надеяться, что Господь, открывающий новые пути для проповедования евангелия при посредстве испанцев и португальцев, посетить и свою церковь и воздвигнет ее из того унижения, в котором он находится»137. Он предсказывал возможность реформы, а между тем, своим сочинением о письмах[253]. Павла, вышедшем в декабре 1512 г., он полагал ей начало, подготовлял «возрождение и обновление церкви». Задолго до Лютера он провозгласил важнейший принцип реформации, что одних дел недостаточно для спасения, а необходима благодать, что священное Писание — источник и руководство истинного христианства[254]. Его влияние на слушателей, безграничная любовь и уважение, которым он пользовался как в их среде, так и в кружке ученых, группировавшихся в Париже рядом с всеобщею потребностью реформы и неудовольствием против духовенства повели к сформированию целого движения в пользу доктрин, проповедуемых Лефевром. Вокруг него образовался целый кружок из лиц, заинтересованных в успехе просвещения и враждебно относившихся к монашеству, из среды которого выходили наиболее рьяные противники знания. Тут были такие личности, как оба Копа (Сор), Роберт Этьен, Скалигер, поэт Клеман Маро, сюда же примыкали и филолог Бюде, и эллинист Danes, и Этьен Доле, и Рабле. Душою же всех, главным возбудителем движения был Луи Беркен (L. Berquin), дворянин из Пикардии, пользовавшийся уважением Франциска I, известный по своей учености и чистоте нравов.

То значение, которым пользовался в то время этот кружок, открывал ему обширное поле для влияния. Франциск I считал себя покровителем наук и искусств, тратил большие суммы на поддержку ученых[255], давал им лучшие места. Значительная часть прелатств и выгодных и влиятельных мест в церкви принадлежала людям ученым, которые своими проповедями (что было тогда редким явлением) привлекали народ.

В епископе города Mo, Брисонне, кружок реформаторов нашел ревностного защитника и покровителя. Лефевр и его ученики, Фарель, Жерар Руссель и Аранд, были вызваны им в Mo, и этот город стал играть роль Виттенберга. Реформаторские идеи, проповедуемые всеми этими личностями, стали проникать в массу народа, и в рабочем сословии нашли полный сочувствия отклик. Чесальщик льна, Жак Леклер, пытался произвести даже решительный переворот в устройстве церкви[256]. Реформа не ограничивалась одним городом Mo; в Париже, Орлеане, Бурже и Тулузе стали появляться симптомы нового движения[257]. Проповедь Лютера, его сочинения, проникли во Францию, жадно прочитывались и, несмотря на постоянные запрещения, на наказания, которым подвергались разносчики его сочинений, расходились в большом числе между учеными, как и в среде простого народа.

Движение становилось с каждым днем все более и более опасным для католической церкви. Епископ Mo, Бриссоне, был духовником сестры короля, Маргариты Валуа, и она увлекалась проповедями и новым учением и стала ревностною прозелиткою реформационных идей, явилась для проповедников «щитом Аякса», «курицею, сзывающего своих цыплят и покрывающей их своими крыльями»[258]. Ее влияние на Франциска I, любовь, которую он питал к ней, еще более ухудшала в глазах католиков положение дел. Даже королева-мать, Луиза Савойская, выражала свое удовольствие по поводу того, что «Бог сподобил ее, и ее сына познать всех этих лицемеров, белых, серых, черных и всех цветов», т. е. монахов[259].

Сорбонна и католическая церковь встрепенулись, почуяв грозившую им опасность. Несколько человек из числа проповедников более смелых, вроде Леклера и Паванна[260], были подвергнуты наказанию, сочинения Лютера запрещены. Но власть далеко не сочувственно относилась к принимаемым ими мерам для ограждения церкви и вырывала иногда жертвы из рук инквизиторов. Какому-нибудь Беде было не под силу бороться с влиянием Маргариты, и он рисковал гораздо скорее сам попасть в тюрьму, чем уничтожить столь опасного противника церкви. Представителям католицизма приходилось избирать для достижения своей цели путь мирный, путь прений и слова, т. е. путь, по которому меньше всего были способны пойти важнейшие из членов церкви. Монахам и епископам было предписано проповедовать в церквах, разъяснять народу св. писание. А это повело к новым опасностям. Разъяснять Писание могли лишь лица, получившие образование, а они были враждебно настроены против католического духовенства. И действительно, повсюду почти проповедники стали возбуждать народ против священников католической церкви, указывать на порочную жизнь и монашества, и всех членов церкви. В 1525 г., в воскресенье, в неделю блудного сына, в церкви Нотр-Дам в Руане с высоты кафедры проповедник бросил обвинение прямо в лицо всему присутствовавшему на проповеди капитулу[261]. В другой раз проповедник публично, при народе не затруднился укорять каноников кафедрального собора в том, что каждый из них живет с наложницею[262]. В среде монахов и священников реформа нашла горячих защитников и благодаря их деятельности стала распространяться все сильнее и сильнее.

То было движение исключительно религиозное, имевшее ввиду произвести нравственную реформу и в церкви, и в ее членах, и не было связано с какими-либо политическими или социальными интересами. Уже одно географическое распределение его ясно указывает на отличительный его характер. Тот факт, что оно нашло убежище в таких городах, как Mo, Орлеан, Бурж, Тулуза и и др., что она не проникла вовсе или нашла слабую поддержку в таких центрах общественной деятельности, как Ним, Монтобан и др., показывает, к чему стремились деятели реформы: ни в одном из этих городов не было достаточно элементов для возбуждения политического движения. Лишь университетская молодежь, ее учителя, да многие из рабочего класса выказали приверженности к делу реформы, одни из стремления к «просвещению» и вследствие обширных познаний, дававших им возможность изучать основательно и священное писание, и учения отцов церкви, другие — вследствие тех нравственных потребностей, удовлетворению которых не было более места в католической церкви. И те и другие, а особенно же рабочее сословие, на долю которого пришлось вынести наибольшее число гонений, отдать наибольшее число жертв[263], послужили основным элементом новой партии, формировавшейся во Франции. То были люди умеренного образа мыслей, с самыми мирными наклонностями[264], преданные вполне и беззаветно своему делу, готовые для него пожертвовать своею жизнью, не бросавшие его из-за какой-либо приманки, которая щекотала чувство честолюбия или тщеславия, но за то относившиеся всегда с самым высоким уважением, с глубочайшею преданностью к королевской власти, к особе самого короля, в котором они видели своего покровителя, на которого рассчитывали как на союзника в деле реформы церкви. Влияние, каким пользовалась Маргарита Валуа при дворе, те случаи, когда гонение против реформаторов стихало по ее просьбам и настояниям, колебания самого короля, освобождавшего часто еретиков от наказания, наложенного церковью, все это открывало перед глазами реформаторов блестящую перспективу, служило для них доказательством, что дел их будет выиграно, что Франция рассчитается навсегда с католицизмом.

То были вполне законные желания. Но было ли в интересах королевской власти изменять религию в государстве, устранять католицизм и устанавливать протестантскую религию, принятую германскими князьями под свое покровительство? Королевской власти была всего менее выгодна подобная реформа, она нисколько не нуждалась в ней, и реформаторы обманулись в своих расчетах. Прагматические санкции, а потом конкордат 1520 г., достаточно ограждали власть короля от влияния папской курии и предоставляли королю обширное поле для распоряжения в духовной сфере. В самом деле, — говорит известный историк французской реформации, — «что могли выиграть короли, принимая реформу? Независимость от римского двора?

Они приобрели ее еще со времен Филиппа Красивого. Повиновение духовенства? Они обратили его в галликанское при помощи прагматической санкции, которою они были изъяты из-под влияния политического, как и в монархическое посредством конкордата с Львом X, подчинившим его власти короля. Приобретение церковных имуществ? Они располагали ими назначением на бенефиции, правом пользоваться доходами с них, даже с их продажею. Таким образом, реформация не затрагивала их честолюбия»[265], и короли после недолгих колебаний направили свою деятельность прямо против распространения ре-формационных идей. Их влекли к этому пути преследований влияние духовенства и католической партии, уже с 1524 г. пытавшейся подавить реформационное движение во Франции, и тот страх, какой возбуждали в них идеи реформации, которые, казалось, грозят им гибелью государства. «Они успели, — говорит Минье, — уничтожить феодальный дух знати, ультра-монтанские тенденции духовенства, республиканские конституции городов, но не имели ввиду дать дозволение проникнуть в свое государство идеям независимости и возбудить столкновения, которые могли помочь знати восстановить старый порядок, а городам — муниципальную демократию[266].

Действительно, Франциск I опасался влияния реформации на возбуждение смут в его государстве. «Эта секта, — говорил он по поводу лютеранского вероучения, — эта секта и все эти новые секты стремятся гораздо более к разрушению государства, чем к назиданию душ»[267]. События подтверждали его взгляд. В восточной Франции и Германии началось восстание крестьян, проповедовавших новые религиозные идеи, и в то же время в Париже были разбросаны афиши «возмутительного содержания», присланные из Женевы и направленные против мессы и учения о пресуществлении. Реформаторы простерли свою смелость до того, что одну из афиш прибили к комнате Франциска I.

Католическая партия воспользовалась этим, представила дело реформации в самом ужасном виде и побудила короля начать ряд преследований против еретиков. Это происходило в 1535 г. В том же году Кальвин посвятил королю свою книгу «Наставление в христианской вере» (Institutio religionis christianae), будучи уверен в счастливом исходе дела. И обманулся, как обманулся кружок Бриссонэ.

Для реформации был теперь закрыт путь распространения в стране при содействии власти. Она должна была пойти по иной дороге, отыскать поддержку где-либо в другой сфере, враждебной власти, или обречь себя на гибель. Она должна была из области учености перейти на почву народную, слиться с народом. Реформа действительно обратилась в дело народа и этим спасла самое себя.

Еще в 1525 г., когда католическая партия, воспользовавшись пленом Франциска I, начала гонения против еретиков, важнейшие деятели из кружка, собранного в Mo, должны были искать спасения в бегстве. В числе бежавших был Фарель, отправившийся в Швейцарию и там начавший пропаганду уже в новом духе. То был человек отважный и смелый[268], обладавший тем красноречием которое увлекает массы, и тою геройскою неустрашимостью, которая спасает человека в опасностях, но лишенный того политического такта, который был свойствен Лютеру. «Его храбрость была скорее храбростью солдата, чем храбростью полководца», и он, действительно, обладал ею и оказался самым даровитым деятелем реформации, блестящим народным агитатором и способным организатором церкви, членов которой преследовали и которую нужно было создать. Он положил главные основания для новой деятельности, избрал Женеву ее центром, посылал оттуда «возмутительные листки» во Францию и подготовил почву для Кальвина, в руках которого реформа получила окончательную отделку и стала вполне делом народа.

Кальвин был именно такою личностью, в которой более всего нуждалась в то время протестантская Франция, которая по своим способностями и громадной и, казалось, неистощимой энергии одна только и могла сформировать разъединенные силы и направить их к одной цели. Эпоха, в которую ему пришлось выступить на сцену, была одною из тех иногда встречающихся в истории, в которые часто решимость и уменье повести дело составляют главную причину удачи или печального исхода начатого дела. То была «година испытания» для протестантов, година, какой они еще не испытали доселе ни разу и которая ставила дилемму: быть или не быть, решительно и прямо. Правительство, снисходительно относившееся к протестантам, даже защищавшее их от религиозной ревности Сорбонны и рьяных католиков, совершенно изменило свою систему. Король окружил себя кардиналами и открыто высказывал свое уважение и сочувствие духовенству[269]. Казни одна за другой жесточе обрушивались на голову протестантов. Мирные вальденсы одни из первых испытали на себе действия новой системы. Два города — центры их деятельности — были разорены, от двадцати восьми деревень остались лишь обгорелые пни, четыре тысячи человек, неповинных ни в каких политических преступлениях, кроме исповедания религии, были умерщвлены, часть женщин, даже восьмилетних, не была пощажена[270]. За Вальденсами последовали протестанты, на которых правительство обрушило всю силу своей католической ревности. Прежде, когда власть короля не вмешивалась в дело преследования еретиков, их сожигали, лишив их предварительно жизни; теперь их заставляли умирать мучительной смертью, сожигая живьем на медленном огне. Достаточно было кому-либо донести на одного из подданных короля и обвинить его в исповедании мнений, запрещенных законом, чтобы на доносчика посыпались милости, а обвиненный попал в суд, а оттуда на цепи, под огонь, разведенный при помощи бумаг судебного процесса[271]. Жестокость дошла до того, что даже сам папа, Павел III, писал к королю, прося его умерить ревность в истреблении еретиков[272]. Просьба помогла, но лишь на время. С Генрихом II управление делами окончательно перешло в руки католической церкви, которая была глубоко убеждена в спасительности мер жестокости и удвоила теперь свою ревность. «Достаточно было, по мнению ее членов, вначале отделаться от пяти, шести голов, чтобы уничтожить ересь. Тогда бедняки, лишенные опоры, могли быть погнаны к мессе, как стадо, сгоняемое палкою»[273]. Время было упущено, но зло поправимо и поправимо при употреблении энергических мер. Эти меры были приняты. Эдикт за эдиктом стал выходить из королевского совета и каждый увеличивал меру наказаний против еретиков. «Мы не видим, — писал король в одном из знаменитейших эдиктов, Шатобрианском (1551 г.), — мы не видим иного средства для очищения нашего государства от жалкой ереси, как только употребление решительных мер»[274]. Воля короля была законом, — и вот в Ажене, Труа, Сомюре, Ниме и многих других городах судьи принялись с величайшей ревностью очищать огнем государство»[275]. Но дело все еще подвигалось вперед медленно: много мешали войны с испанским королем. Для ревностного короля это было слабым препятствием. Спасение душ подданных казалось ему более важным подвигом, чем защита чести государства… Мир в Като-Камбрези, позорный для Франции, был заключен, и воззвания и мольбы фанатиков, королевских любимцев и Дианы были услышаны… «Французский король, сильнейший из государей Европы, купил ценою нескольких провинций звание наместника испанского короля в среде католической партии»[276].

Бороться с подобною силою было крайне трудно, крайне опасно, и единичные усилия, личная энергия мало помогли бы делу реформы. «Дым костров и трупов» мог «броситься в голову народу» (Mezerai), восторженные речи и мужественная стойкость сожигаемых могли обратить в новую религию, «религию Евангелия», даже палачей, глубоко пораженных величием защитников нового учения, их презрением к земным страданиям, но то были единицы. Рассказывают, что Кальвин, получивши известие о рае в Мерин доле и Кабриере, взволнованный и бледный обратился к своим слушателям с следующими словами: «Возблагодарим Господа! Каждый из этих мучеников стоит десяти тысяч преследователей». Он ошибался, думая, что одно сопротивление подобного рода спасает дело реформы. Сила всегда могла сломать или по крайней мере довести до ничтожества подобную оппозицию. Гораздо меньшие усилия заставили разбежаться последователей Лефевра, в том числе и самого Кальвина, и теперь уже обнаружилось, что во многих городах, как, например, в Орлеане, где прежде существовали церкви, члены разбежались, и пришлось вновь восстановлять уничтоженные церкви[277]. Реформу могла спасти и действительно спасла одна организация, и эту организацию дал французским протестантам Кальвин.

Вряд ли кто-либо из французов той эпохи был более способен, чем Кальвин, совершить то дело, которое выпало на его долю, вряд ли кто был более подходящею личностью, могущею стоять не только в уровень с обстоятельствами, но и выше их. Он не был гением, создающим что-либо свое, новое. По меткому замечанию Минье, он не обладал даром изобретательности. Он готов был заимствовать и действительно заимствовал у своих предшественников все то, что казалось ему истинным: у Лютера и Лефевра идею благодати, у Цвингли — доктрину о духовном присутствии в причастии. Но зато он доводил заимствованное до крайних логических последствий и сумел сделать то, чего не добились в такой степени, как он, ни Цвингли, ни Лютер. Он обладал способностью организовать церковь, придать ей характер и дух чистой теократии, установить на прочных основах власть и влияние духовенства, как корпорации, строго пользующейся раз составленным предписанием и готовой поддерживать их даже в мелочах, второстепенных вопросах. Еще с детства[278] привык он подчинять свою волю чужим приказам, направлять ее неуклонно к известной цели. Его отец, предназначивший его к духовной карьере, изменил свои виды и приказал сыну заняться правом. Сочувствие молодого Кальвина к занятиям теологи-ею не помешало ему исполнить волю отца[279] и предаться изучению права. А это изучение не осталось без влияния на характер и склад его мыслей. Недаром он изучал юриспруденцию под руководством знаменитых юристов: Пьера Летуаля в Орлеане и Альциата в Бурже. Сухой, строго логический, склонный к формализму и внешним определениям ум здесь мог получить лишь более решительную и окончательную выработку. Кальвин не был способен к сильным порывам чувства, к заявлению горячей симпатии или любви, даже более, ему не были знакомы чувства подобного рода; но зато раз задавшись известною мыслью, раз признавши ее истиною, он отдавался ей весь и отдавался с холодным сознанием правоты своих действий, преследовал ее с тем упорством, на которое способны лишь люди с черствым сердцем и холодным рассудком. Его не прельщала внешность, не удовлетворяло поверхностное изучение предмета, он доискивался всегда до сути предмета и отбрасывал все, что не было связано строго логически с нею. Поэтому-то он презирал роскошь, преследовал все мирские удовольствия, отвергал искусство и старался сделать из религиозного культа то холодное, чисто рассудочное поклонение божеству, которое вполне соответствовало его природе, его наклонностям. Упрямый и гордый в высшей степени, он не терпел противоречий, не мог выносить разногласия во мнениях и, остановившись раз на одной мысли или взявшись за какое-либо дело и проводя их логически до конца, он готов был уничтожить все препятствия, какие встречались на пути. Его шокировало всякое отступление от поступков, признанных им нравственными, и еще в детстве получил от своих товарищей имя Accusativus, вследствие наклонности своей подвергать все строгой цензуре и выговорам[280]. Своим врагам, — говорит о нем Беза, — он не давал ни минуты, чтобы перевести дух[281], и в борьбе с ними он прибегал даже к смертной казни, к изгнанию, если враг был в его руках, или к самым резким, даже неприличным выходкам, печатным ругательствам, когда враг был недостижим[282]. И чем сильнее были препятствия, чем резче противоречия, встречаемые им, тем решительнее он становился в своих действиях, тем сильнее возбуждалась его гордость, которая была так громадна, что сам он отзывался о ней как об одном из своих пороков, который труднее всего искоренить. Его энергия была неистощима, и он не жалел себя. Человек с крайне слабым здоровьем, постоянно подвергавшийся самым сильным и изнурительным болезням, он никогда не переставал работать на пользу своего дела[283]. Он участвовал в управлении политическими делами Женевы, постоянно почти присутствовал в заседаниях городского совета, не пропускал без внимания ни одного закона, ни одного дела, поучал пасторов, направлял деятельность консистории и всему давал окончательную санкцию. Его переписка, которую он поддерживал самым тщательным образом, была громадна. Во Францию, Шотландию, Германию, к частным лицам и к церквам писал он то увещевательные, то объяснительные письма. Но этого мало. Три раза в неделю он читал в академии лекции богословия, часто говорил проповеди иногда по две в день, по воскресеньям[284]. Я не знаю, пишет о нем Беза, ни одного современника, который бы столько выслушивал, отвечал и писал, или совершал так много важных дел, как он[285]. А этот отзыв не может быть назван пристрастным: «Вряд ли, говорит католик Флоримонде Ремон, известный историк ереси, вряд ли кто в состоянии сравниться с Кальвином»[286].

В наружности, во внешнем виде[287] вполне отражалась эта личность, непреклонная. Холодная и энергическая, наводившая страх и внушавшая беспредельное уважение своими поступками и речами. Достаточно беглого взгляда на это продолговатое лицо, окаймленное темными, прямыми волосами, на впавшие щеки, сжатые губы, на глаза, дышащие холодною решимостью и энергиею, на пронизывающий насквозь взор, остроконечный, тонкий нос, заостренное лицо, обрамленное клинообразною бородою, чтобы понять с каким характером имеешь дело. В его длинной, тонкой фигуре, в его бледном, изнуренном лице напрасно станут искать чего-либо привлекающего, симпатичного. От них веет холодом, в них проглядывает бесчувственность и сухость, но в то же время чувствуется, что тут-то и заключается та сила, которую сломать может одна смерть, та непреклонная воля, которая заставляет преклоняться даже самых непокорных. «Логика и воля — вот в двух словах Кальвин» (А. Мартен).

Такова была та личность, которая брала на себя чрезвычайно опасный и рисковый труд, — организовать французских протестантов в одну прочную и строго объединенную партию. И Кальвин выполнил его: его способности, избранное место действия, наконец, характер его религиозных и политических мнений, служивших полнейшим отражением его личных качеств, давали ему в руки все шансы на успех.

Внимание его было обращено не столько на развитие догмы, сколько на вопрос о тех учреждениях им лицах, на которые возлагалась обязанность неуклонно блюсти за сохранением «истинной религии» в среде «верных», заботиться о нравственном поведении последних, а потом уже на вопрос об отношениях их к государству.

В своей книге «Institution chrétienne», переведенной им в 1541 г. на французский язык и ставшей Кораном французских кальвинистов, он изложил, в самых точных выражениях, все свое учение по указанным вопросам.

Церковь, по учению Кальвина, не есть только нечто невидимое, не есть только простое собрание «избранных», познающих Бога, — она является видимым телом, представляется собранием всех верующих, объединенных посредством суммы учреждений, установленных самим Богом, вследствие «грубости и лености нашего духа, нуждающегося во внешней опоре»[288]. В таком виде она служит средством сохранения чистоты учения и вместе с тем открывает путь спасения, вечную жизнь верующим: «лишь тот войдет в вечную жизнь, кто зачат в чреве церкви и вскормлен и воспитан ею»[289]. Всякий, отступивший от церкви, от ее учения, уже тем самым осуждает себя на вечную погибель, потому что «вне церкви нет оставления и прощение грехов, нет спасения»[290]. Таким образом, церковь является главным руководителем и охранителем человека. Ее авторитет, поэтому, должен быть священным в глазах верующего, и полное повиновение, следование всем ее предписаниям — долг каждого. Неуклонное, безусловное исповедание догматов, установленных церковью, вот первая его обязанность. Никакие умствования и толкования, никакие отклонения, даже самые ничтожные, не могут быть допущены, иначе единство церкви погибнет. Поэтому-то и нет преступления, которое являлось бы большим, чем ересь. Eе должно искоренить, а лиц, проповедовавших ее, казнить смертью. «Еретики убивают души, — восклицает Кальвин, — их наказывают за это телесно. Они навлекают вечную смерть, — и протестуют против временной»[291]. «В одной из своих книг я писал, что мне не нравится вмешательство светской власти, принуждающей раскольников силою присоединиться к церкви, тогда я еще не испытал насколько суровая дисциплина улучшает их»[292]. «Только нечестивые говорят, что апостолы не требовали у земных царей преследования еретиков. Тогда были иные времена, а императоры не верили в Христа»[293]. Истинная церковь должна быть выделена от всех других, и ее члены не имеют права, не подвергаясь за то наказанию, входить в сношения с теми, кто извергнут церковью, или кто исповедует иную догму, чем ту, которую предлагает истинная церковь. Этим отнималась у верующих всякая свобода совести, которую считали «дьявольским учением»[294], а с другой стороны самая церковь получала определенное положение, прочную организацию и указывала верующему на задачу его земной жизни.

Но этого было еще недостаточно для объединения церкви. Необходимо, чтобы существовало широкое и неуклонное исполнение нравственных обязанностей, другими словами, правила церковной дисциплины[295], этой «сущности» церкви, нерва ее, без чего никакая церковь не может существовать. Церковь не только имеет право, — она обязана употреблять все меры строгости по отношению к своим сочленам, постоянно надзирать за ними и в их частной, домашней, как и в общественной жизни и деятельности, и в случае сопротивления или неповиновения отрезывать их от сообщения с остальными членами[296], подвергать изгнанию. «Следует изгонять всех тех, — повторяет Кальвин, — чья испорченность бесславит христианство, развращает добрых»[297]: иначе церковь станет убежищем злых и дурных, а «бесчестие падет на имя Господне»[298]. Поэтому-то ревность, которую необходимо обнаруживать в этом отношении, должна быть так велика, чтобы ни диадемы, ни скипетры не могли служить препятствием при исполнении долга[299], и верующий готов бы был пожертвовать жизнью и согласился бы выпустить из себя всю кровь скорее, чем допустил бы осквернить церковь[300].

«Этим церковь, сделавшаяся воинственною, в силу провозгласимого ею в самых широких размерах принципа нетерпимости, связывала верующих в одно целое, ввиду преследования всеми одной общей цели, приучала их заботиться о возвышенных задачах жизни и относиться с пренебрежением ко всему тому, что существует в ней мелкого, не имеющего прямого отношения к делу спасения, что говорит чувству, удовлетворяет эстетическим потребностям, сообщает жизни комфорт и блеск, что, следовательно, расслабляет человека, отвлекает его от главной задачи, которую он должен иметь постоянно ввиду. То было как бы избиением и изгнанием всего мирского, всего украшающего жизнь, придающего ей веселый колорит. Земля — юдоль плача и искус, на ней не место веселию… Зато суровая и беспощадная дисциплина, это «душа» церкви, по выражению Кальвина; дисциплина, регламентировавшая жизнь верующего даже в самых мелочных ее проявлениях, вырабатывала железную волю, приучала верных с презрением смотреть на страдания и подготовляла тех деятелей, которыми так богата история кальвинизма.

Таким образом, однообразие и единство самое строгое, не допускающее никаких уклонений от установленных правил поведения, никаких толкований, вне раз принятых и признанных вечною истиною, — таково основное начало организации церкви. Кто нарушит это единство, тот совершает величайшее преступление, преступление против самого Бога, и достоин наказания.

Но кто должен поддерживать единство? В чьих руках должна сосредоточиваться власть и право карать и миловать?

То были важнейшие вопросы, от решения которых зависел в значительной степени исход дела, степень его успеха, а также определялись и те отношения, в которые церковь должна была стать к мирянам, которые присоединялись к новому учению в силу самых разнородных побуждений.

Кальвин со свойственной ему смелостью разрешил эти вопросы и своим решением давал опору делу реформы, но в то же время полагал основание тому разъединению, которое возникло впоследствии в среде партии между консисториалами, защитниками интересов духовенства, и политиками, стремившимися к достижению лишь мирских целей.

Он передавал всю власть в руки духовенства, авторитет которого он ставил на недосягаемую высоту. «Пасторы, — говорил он, — это нервы, которые связывают верных в одно целое и без которых существование церкви немыслимо, потому что ни солнечный свет, ни мясо не необходимы так для сохранения земной жизни, как звание пасторов для сохранения церкви[301]. В них и через них как бы говорит сам Бог, представителями которого они служат на земле. Поэтому-то и знаки священства должны служить предметом гораздо большего уважения, чем знаки королевской власти[302]. Кто презирает священника, тот находится во власти дьявола»[303]. Самый способ избрания, который рекомендует Кальвин, указывает на то, какую роль и значение хотел он придать духовенству. Выбирает пастора народ par acclamation, но представляют его другие пасторы, контролирующие выборы ввиду народного легкомыслия. Всякий иной выбор — своеволие. «Мы знаем, — писал Кальвин, — как велика невоздержность народа. Поэтому-то огромная неурядица должна возникнуть там, где каждому предоставлена полная свобода. Авторитет духовной власти необходим как узда»[304]. Только тогда, когда избранное лицо было подвергнуто строгому экзамену в догматах и правилах дисциплины, когда оно подписало исповедание веры и дало клятву в точном исполнении его, — оно становилось пастором. Духовное сословие, таким образом, держало в своих руках назначение пасторов и всегда могло противодействовать стремлениям народным, направленным в ущерб их власти. Народу давалось лишь формальное право, но зато он нес все действительные обязанности по отношению к пасторам. Каждый верующий был обязан оказывать полнейшее повиновение пастору, подчиняться беспрекословно всем его приказаниям[305]. Двери его дома должны были быть отворяемы во всякое время пастору, и его жизнь, его поступки подлежали контролю. Правда, пасторы лично не были вправе подвергать наказанию за неисполнение их приказаний. Но они были членами судебного трибунала, который должен был находиться в каждой местной церкви и составлялся под председательством пастора из пасторов и старейшин, избранных народом. А в руках этого духовного трибунала или консистории[306] сосредотачивалась власть, карающая и милующая, и он отвечал за свои решения только перед синодом национальным, состоявшим опять-таки из выборных пасторов и старейшин всех церквей, т. е. лиц, наиболее заинтересованных в поддержании авторитета церкви. Зато пасторы своею жизнью, своим поведением должны служить примером для паствы и усиливать то уважение, какое питали «верные» к представителю божества на земле. Пасторы должны быть свободны от всяких пороков, чтобы с большею силою нападать на пороки членов паствы, на их уклонения от исполнения дисциплины, должны быть строги к самим себе, чтобы судить и подвергнуть наказанию других[307].

Таким образом, церковь обладала громадною нравственною властью и могла располагать вполне судьбою человека. Она могла за нарушение своих предписаний подвергать проклятию всякое лицо, как бы высоко ни было звание его, и потребовать от государства исполнения своих декретов. Сама церковь, как представительница духа, вооруженная не мечом, а молитвою, не вправе и не должна, по мнению Кальвина, брать на себя роль карателя, которая свойственна государству, гражданской власти. Она определяет качество проступка, — гражданская власть карает его.

Такое разделение нисколько не умаляло влияние и значения духовной власти. Напротив, характер тех отношений, в которые ставил Кальвин церковь и государство, вполне обеспечивали за первою всю силу и могущество, а из второй делали простое орудие, которым располагала духовная власть и которое могла откинуть и изменить в случае нужды.

Несомненно, в силу консервативного строя своих идей, Кальвин признавал необходимость государства и нападал со свойственною ему резкостью на тех, кто отвергал государство, гражданскую власть. «Государство, — говорит он в своей Institution, — не менее необходимо для человека, как пища и питье, солнце и воздух, а его достоинство еще большее»[308]. Государство установлено самим Богом, правительственные лица — представители Бога на земле[309]. Поэтому-то властям предержащим следует оказывать полное повиновение, даже и в том случае, когда они прибегают к насильственным, незаконным мерам, когда они являются тиранами. Но это значение, этот громадный авторитет светской власти обусловливается повиновением, исполнением предписаний церкви. «Государи установлены Богом, чтобы возвеличивать тех, кто творит добро, и подвергать наказанию творящих зло»[310]. «Как представители божества на земле, они должны употреблять все усилия для того, чтобы являться пред народом истинным образцом благости, милосердия и справедливости божией»[311], содействовать искоренению пороков, а этого можно достигнуть лишь в том случае, когда они будут всеми силами поддерживать тех, в чьих руках находится определение виновности греха, чей нравственный идеал должен господствовать на земле, т. е. лиц духовных, церковь. Государи должны сообразоваться с церковью, следовать внушениям ее, проникнуться ее духом и содействовать распространению слова Божия на земле, истреблять идолопоклонство и пороки, оберегать чистоту слова божия и поддерживать дисциплинарную силу церкви[312]. Только тогда они являются истинными представителями божества, только тогда и заслуживают полного повиновения. Поведение Феодосия по отношению к Амвросию — идеал государя[313], напротив Генрих IV в его отношении к Гильдебранду заслуживает осуждения[314]. «Государи, — прибавляет Кальвин, — должны даже желать, чтобы духовная власть не щадила их, чтобы Господь пощадил их»[315].

Таким образом, государство является в глазах Кальвина лишь подспорьем церкви, оно имеет смысл и значение как охрана и блюститель церкви[316]. То преобладание церкви, которое Кальвин бичевал в католицизме, которое он изгонял из мира как зло, он воздвигал вновь, правда, в иных формах, но еще с большею силою, с большею определенностью; он создавал теократию в духе чисто восточном, являясь сам, по выражению Генри, чем-то вроде ветхозаветного пророка.

Такое отношение церкви к государству вело за собою чрезвычайно важные последствия в политическом отношении: оно создавало возможность узаконить перемены в политическом строе общества, открывало исход революционным страстям… Правда, Кальвин проповедовал повиновение властям ко всем, но он в конце двадцатой книги своей Institution указал на одно исключение, которое одно уничтожало всю силу его увещания насчет повиновения властям, так как оно касалось самого жгучего вопроса, волновавшего современное ему общество. «В вопросе о повиновении, — говорит он, — существует одно исключение, или лучше правило, которое должно соблюдать прежде всего. Оно состоит в том, что это повиновение не отвращало нас от покорности Тому, волей которого должны быть подчинены все их приказания, и все их могущество унижено перед его величием. И говоря правду, сколь превратно было бы для того чтобы угодить людям, навлекать на себя гнев того, ради чьей любви мы повинуемся людям? Господь есть поэтому Царь царей, которому должно повиноваться прежде всего и больше всего. После него мы обязаны повиноваться людям, поставленным над ними, но не иначе как под этим условием. Если же люди прикажут нам что-либо противное его воле, то это не должно иметь для нас никакого значения, и мы не должны обращать внимания при этом на степень достоинства лица». Потому что «Богу надобно повиноваться скорее, чем людям»[317]. Но этого мало. Не в одном пассивном сопротивлении заключается право верующего. «Иногда, — прибавляет Кальвин, — Господь воздвигает из числа своих слуг одного, который является исполнителем мщения над тираном»[318], другими словами, убийство тирана — вещь дозволенная и законная, и это потому, что оно ниспосылается свыше.

Но, дозволяя сопротивление по вопросу чисто религиозному, Кальвин в то же время своими мнениями политическими давал возможность распространить его и на другие области деятельности. Идеал государя, который он считал истинным представителем божества на земле и который изображен им в противоположность тем, кого Бог посылает на землю как средство наказания за грехи, — был слишком резко выставлен, чтобы оговорки Кальвина относительно безусловного повиновения могли сохранить силу. «Государи, — говорит он, — должны помнить, что их имущество не частная собственность, что оно предназначено для блага всего народа, Что, поэтому, они не могут злоупотреблять им, не нанося этим обществу обиды, потому что их доходы — народная кровь. Они должны понимать, что налоги и подати суть средства для удовлетворения общественных нужд, что отягощать ими бедный народ, значит совершать акт тирании и грабежа. Наконец, они не должны входить в чрезмерные расходы и сыпать деньгами»[319]. В другом месте он еще решительнее определяет обязанности истинного государя. «Государи предназначены быть блюстителями спокойствия, чистоты, невинности и умеренности в государстве; их обязанность не покрывать преступников, а напротив, ненавидеть злых, притеснителей народа и гордецов и искать, повсюду добрых и верных соратников. При этом они должны защищать добрых от злых и оказывать помощь угнетенным»[320]. Очевидно, что коль скоро лишь на тех, кто правит мудро и благочестиво, лежит печать божия, если лишь они одни могут повиноваться церкви, охранять истинную веру, то сопротивление, дозволенное против тиранов в случае насилия в деле религии, переносится и на все остальные случаи…

Что же гарантирует народу лучшие порядки после свержения тирании? Какая форма правления наиболее способна облегчить тягость народа, обеспечить его свободу?

Кальвин разрешил и этот вопрос, и своим решением дал верным еще большее право расширить область сопротивления.

Существует три формы правления: монархия, аристократия и демократия[321]. Каждая из них представляет и свои выгоды, и свои невыгоды. Которую же из них предпочтительнее пред всеми другими должен выбрать народ?

Когда-то, еще при начале своего поприща, Кальвин решил вопрос в пользу монархии. Тогда французский король еще не стал открыто на сторону «врагов истины», и Кальвин рассчитывал повлиять на Франциска I. Он посвятил ему первое издание своего «Institution» и превознес в нем монархическую форму правления. Но его ожидания не сбылись, и его проект, при содействии власти уничтожить во Франции суеверие и безбожие, пал. Неудача значительно изменила характер его политических мнений, и он явился если не открытым противником, то зато сильным недоброжелателем королевской власти и больших государств. «Велико, — говорил он впоследствии, — неразумие тех, кто жаждет иметь могущественного государя, и заслуженное наказание несут те, кого не могут исправить даже часто повторяющиеся опыты»[322]. Не часто случается, а если и случается, то как чудо, когда короли настолько умеренны, что следуют по пути справедливости и прямоты; не менее редкий случай и то, когда они обладают такою дозою благоразумия, что видят, что полезно и хорошо[323].

Поэтому-то лучшей формы правления не следует искать в монархии, потому что лучшею может быть названа та, при которой народ пользуется наибольшей свободой[324], а монархия гарантирует ее всего менее. Сама Библия указывает на такую форму правления как на лучшую и наиболее достойную для народа израильского. «Изменники и люди вероломные те, кто уничтожает эту форму правления, дающую свободу, или кто старается ослабить ее»[325].

Но, с другой стороны, Кальвин не склоняется и в пользу демократии. По его мнению, она легко перерождается в анархию[326], потому что во все времена народ оказывался неблагодарным, легковерным, склонным к переменам и новизне, да и во всех тех странах, где народ получал власть, возникали смуты и волнения[327]. Народное господство, «тирания демократии» представлялись Кальвину поэтому еще большим злом, чем власть одного[328]. «Сравните, — говорил он своим слушателям, — тирана, предающегося всевозможным жестокостям, с народом, у которого нет ни правительства, ни власти, но все равны, и вы увидите, что в этом последнем случае среди народа неизбежно возникнут гораздо более ужасные смуты, чем если бы он находился под гнетом самой непомерной тирании»[329].

Итак, ни монархия, ни демократия не дают прочных гарантий свободе. Дает ли его аристократия? Кальвин думает, что она одна и заключает в себе прочные начала для организации той свободы, при которой народы могут быть счастливы. «Только тот род власти наиболее почетен, при котором управляют многие, помогая друг другу и ограничивая могущество одного. Сам Бог утвердил его своим авторитетом, когда дал его народу израильскому и дал в ту эпоху, когда хотел держать его в возможно лучшем состоянии»[330]. Действительно, лишь при господстве аристократии обеспечивается порядок, потому что лишь в ней участие в правлении принимают люди наиболее достойные, люди, ставшие выше других своими заслугами. Сам Бог, по словам Кальвина, повелел народу израильскому избирать начальников из среды старцев и лучших людей[331].

Предпочтение к аристократии было так сильно укоренено в Кальвине (в силу отчасти его воспитания в аристократической семье)[332], что он для аристократов допустил исключение из своей теории о безграничном повиновении, дозволив им одним противодействовать и сопротивляться тирании государя[333], а в Женеве, куда его призвали для водворения порядка и организации и политической, и религиозной, он употребил все усилия, чтобы ввести чисто аристократическое правление и уничтожить, или, по крайней мере, ослабить силу демократических учреждений[334].

Таковы были те доктрины, которые были предложены французскому народу в эпоху, когда неудовольствие начало все сильнее и сильнее охватывать и знать, и горожан. Кальвин выработал их не вдруг, он даже, как мы старались показать, не решался сделать решительного вывода из основных своих положений, но он все-таки полагал основные начала организации партии, организации, которая стала делом крайней необходимости с той минуты, когда власть отказалась поддерживать реформу. И Кальвин своими доктринами достиг цели. Он сумел привлечь к своему делу массы, открывая им путь, по которому всего удобнее было на первых порах повести дело борьбы с королевскою властью.

Еще в 1535 г. он попытался применить свои доктрины на практике. Фарель вызвал его в Женеву, которая по своему географическому положению представляла чрезвычайно удобный пункт, из которого можно было влиять на Францию. Но суровая дисциплина, чрезмерная требовательность в деле поведения возбудили неудовольствие, и Кальвин был изгнан. Изгнание продолжалось недолго. Беспорядки в городском управлении, борьба партий в связи с усиливавшеюся все более и более распущенностью нравов, шокировавшей последователей новой веры, вызвали реакцию, и 15 сентября 1541 г. жители Женевы восторженно встречали когда-то нелюбимого, теперь ожидаемого с нетерпением и надеждою Кальвина. Его призвали «для увеличения чести и славы божией»[335], для реформ и в церкви, и в государстве, и вверили власть настолько обширную, что его могли смело назвать в то время главою республики.

Кальвин воспользовался вполне данной ему властью. Из веселого, разгульного, свободного города он в несколько месяцев создал город, походивший на монастырь с самым строгим уставом. Все неприличные места были запрещены, таверны закрыты, танцы запрещены под угрозою сильного наказания[336]. Разврат наказывался шестидневным арестом и пенею в 60 су. Публичные собрания, за исключением пяти мест указанных советом, уничтожены, да и в дозволенных игры не были особенно веселого характера: за играющими всегда наблюдал один из членов совета[337]. Мужчинам было запрещено носить золотые и серебряные цепи или разукрашенные одежды, а женщинам надевать на голову золотые украшения, а на пальцы более двух колец. Пиршества были подвергнуты такой же регламентации: никто не имел права подавать на ужин более трех перемен из четырех блюд каждая[338]. Нравственный террор со всеми его последствиями воцарился в Женеве, и Кальвин явился безграничным почти властителем города, распорядителем его судеб. Беда была тому, кто осмеливался нанести оскорбление Кальвину: его сажали в тюрьму, наказывали пеней[339]. Еще опаснее становилось положение того, кто решался не соглашаться с Кальвином, высказывать мнения, резко противоречившие тем догмам, в которые верил творец «Institution chrestienne» и его последователи. Больсек, Жентилле, Шатейльон и многие другие испытали на себе силу Кальвина. Они должны были оставить Женеву. Сервет же, автор книги «De trinitatis erroribus», оскорбивший Кальвина в своем сочинении «Christianismi restitutio», был подвергнут смертной казни, его сожгли живьем. Не было эпитетов, самых резких, самых оскорбительных, которыми не были заклеймены противники Кальвина[340], и все это из-за разногласия по поводу какого-либо догматического или дисциплинарного вопроса. Такова была тогда эпоха, таков дух времени, и Кальвин, несомненно действовавший в силу искреннего убеждения в правоте своих поступков, встретил повсюду полное одобрение. «Мы молим Господа, писали к нему протестантские церкви в Швейцарии, чтобы он внушил тебе дух благоразумия и даровал необходимую силу, чтобы вырвать эту заразу из твоей церкви, как и из всех других».

Напрасно многие из партии политических «либертинов» протестовали против террора, напрасно в 1548 г. они пытались произвести революцию, — их желания не увенчались успехом, многие из деятелей партии были подвергнуты наказанию, и торжество духовной власти над светскою было надолго обеспечено в Женеве. Слишком прочно установился Кальвин в Женеве, вполне ясно сознавал выгодность ее положения как центра пропагандистской деятельности, чтобы он мог уступить свое место тем лицам, тем мнениям, которые он неутомимо преследовал всю свою жизнь. Он достиг своей цели, сумел удержать за собою власть, в силу того искусства, с каким он провел в Женеве свою реформу и религиозных и политических учреждений, послуживших образчиком для французских кальвинистов.

Религиозная конституция была окончена в два месяца. Кальвин прибыл в Женеву в сентябре, а уже двадцатого ноября его проект был безусловно принят генеральным городским советом[341].

Конституция эта отличалась крайнею простотою, но зато обладала всеми теми качествами, которые обеспечивают долгое господство. Она давала громадную нравственную силу духовенству, и, оставляя за светскою властью право распоряжаться во всех делах, касающихся мирских дел, подчиняла и их, и их действия строгому контролю пасторов. Каждый из пасторов, взятый отдельно, не обладал властью, взятые же вместе они составляли верховное управление, власть более высокую, чем королевская, «нерв, соединяющий всех верующих в одно целое», «столбы, на которых опирается церковь». Им была вверена обширная власть. Мало того что в качестве служителей церкви они исполняли все церковные требы — как члены консистории они должны были наблюдать за поведением каждого члена общины, доносить на него консистории, подвергать его преследованию и наказанию за нарушение правил дисциплины, обнимавшей все, даже самые мелкие случаи жизни. Здесь, в этом верховном трибунале, имевшем своего прокурора, пастор являлся грозным судьею, могущим карать и миловать, делать выговор, лишать причастия или даже подвергнуть отлучению от церкви, этому в то время самому ужасному по своим последствиям наказанию. Правда, не во власти этих судей было назначение смертной казни, но она присуждалась светскою властью даже и за политические преступления по первому требованию консистории. Каждый пастор соединял, таким образом, в своей личности роли обвинителя, свидетелей и судей, что делало из него самую большую силу и заставляло трепетать пред ним каждого члена общины, дверь которого, как бы ни был он знатен, должна быть всегда, во всякое время открыта перед членом консистории, обязанным совершать свои визитации.

Уклонение от исполнения обязанностей, поблажка или небрежность были немыслимы со стороны пасторов. При вступлении в это звание их подвергали самому тщательному исследованию, разузнавали их нравственность, которая считалась выше познаний, выше учености. Выбор пастора зависел не столько от народа, влияние которого Кальвин старался все более и более ограничить, сколько от самого духовенства[342], которое было проникнуто духом суровой дисциплины и заботилось о сохранении своего влияния. Наконец, каждый пастор давал клятву безусловно повиноваться распоряжениям церкви, блюсти ее интересы превыше всего и при столкновениях и противоречии между его обязанностями как члена церкви и как члена государства отдавать предпочтение первой пред последним[343].

Таким образом, интересы церкви и духовенства были обеспечены, а их влияние на дела мира сего, несмотря на видимое уклонение от него, сохраняло свою силу и давало Кальвину возможность по произволу распоряжаться всеми делами города.

То была одна из важнейших гарантий успеха для реформы во Франции, которая составляла всегда предмет постоянных забот Кальвина. Обладание Женевою открывало французам, гонимым и преследуемым за веру, безопасное убежище, а Кальвину давало возможность организовать из этих беглецов пропагандистов своего учения. В Женеве эти беглецы находились под его непосредственным надзором и влиянием, слушали его лекции, проповеди и наставления, жили среди обстановки, наиболее походившей к характеру их требований, и выходили оттуда истыми кальвинистами, вполне проникнутыми духом учения Кальвина, выносили и ту суровость и нетерпимость, какою отличался Кальвин, и те основания церковной организации, выработанные Кальвином, которые были так необходимы при той борьбе, которую приходилось протестантам вести во Франции с королем и католическою партиею.

Действительно, с утверждением Кальвина в Женеве начинается наплыв во Францию пасторов и проповедников, вышедших из Женевы[344]. Во всех тех городах, в которых прежде действовали реформаторы прежней школы, являются женские ораторы, люди нового закала, с новыми тенденциями, планами, более смелыми речами. Неотразимое влияние Кальвина, делавшее часто его последователей еще более ревностными проповедниками идей кальвинизма[345], чем сам творец их, высказывалось в полной силе в этих деятелях. В свои проповеди, в те постановления, которые они издали для устройства церквей, вносили они дух Кальвина. Они не довольствовались уже, как прежние проповедники реформы, нападением на поведение духовенства и, если еще открыто не проповедовали истребление католического культа, не возбуждали «верных» к разрушению «идолов и идолопоклонства», но зато употребляли значительные усилия для обособления кальвинистов от католиков, заботились об однообразном исповедании религии и исполнении правил, касавшихся религиозной дисциплины. Дух крайней нетерпимости и узкой исключительности проявлялся в их постановлениях, и чем дальше, тем все с большей и большей силой. По отношению к католикам поведение каждого кальвиниста было определено самым точным образом. Считалось, например, делом крайне греховным присутствовать при католическом богослужении, слушать проповеди католических священников, и пасторам делались внушения употреблять все свое влияние для уклонения верующих от таких греховных поступков[346]. Но нетерпимость не останавливалась на этом. Весь католический культ осуждался целиком, и соучастие с католиками в каких-либо религиозных делах или даже и мирских, но имеющих прикосновение к религии, запрещалось самым строгим образом, под страхом наказания[347]. Если культ католический был терпим, если и разрешали какому-нибудь кальвинисту допускать для своих подчиненных богослужение по католическим обрядам, то единственно вследствие неопределившегося положения кальвинистов[348]. Зато в других случаях запрещение касательно отношений кальвинистов с папистами доходили до смешного. С кальвинистов брали клятву не присутствовать на брачных пиршествах католиков[349]; далее, им запрещали вступать в браки с католиками, пока одна из сторон не обращалась к истинной религии и пока не совершила публично, в церкви, торжественный акт отречения от идолопоклонства[350].

Этими и целою суммою других постановлений в том же роде пасторы достигали одной из главной цели своей деятельности — обособить кальвинистов, приготовить из них материал для организации. Но это не было лишь единственною их целью: им нужно было еще организовать этот материал. Едва только они устанавливались в известном городе или замке и приобретали последователей, как немедленно же приступали к устройству богослужения, а потом и к организации самой церкви. Из пастора или нескольких пасторов с присоединением старейшин, выбранных самими верующими, формировалась консистория, которая ведала все дела не только чисто религиозные, но и мирские. Она обязана была в лице своих представителей смотреть зорко за тем, чтобы кто-либо не проповедовал каких-либо зловредных идей, не распространял какой-нибудь проклятой ереси (maudite heresie), чтобы никто не уклонялся от исповедования «истинной религии» и не осквернял церкви и верных нечестивыми поступками и речами[351]. Консистория легко могла достигнуть того, чтобы все «верные» выполняли правила дисциплины, повиновались пасторам и питали к ним должное уважение; в ее руках было право подвергать виновных в нарушении предписаний церкви наказанию. Она могла заставить его принести публичное покаяние в своих проступках, отлучить на время от причастия, а в случае упорства и испорченности воли изгнать совсем из среды верных, запрещая этим последним выходить с грешником в какие-либо связи и предавая его «во власть сатаны»[352]. Зато в свою очередь члены консистории — пасторы были обязаны поучать народ, сохранять и поддерживать в нем привязанность к истинной религии и не иначе могли получить звание пастора, как после подписания дисциплины и исповедания веры. И каждый пастор должен был беспрекословно исполнять свои обязанности, буквально следовать постановлениям и догматам церкви, потому что нарушение их, самое незначительное отступление влекло за собою низложение, а иногда и причисление к сонму вероотступников и изгнание из среды «верных»[353].

Да вдобавок пасторам трудно было поступать в противность женевскому символу веры. Их выбирал не народ — избрание народное существовало лишь в издании 1534 г. кальвинистской «Institution chrestienne», — а посылал сам Кальвин, знавший лично некоторых из них[354]. С другой стороны, деятельность пасторов находилась под строгим контролем «женевского папы», которому они доносили обо всем происшедшем во вверенной им церкви[355]. Да кроме того, и сам Кальвин лично сносился с французскими церквами, поддерживал своими воззваниями твердость среди тех гонений, которые отовсюду грозили верным[356]. Понятно, что при таких условиях уклонения от устанавливаемого единства были невозможны, а если и случались, то немедленно подавлялись, и кальвинисты во Франции имели полную возможность приобресть значительное число последователей.

Энергическая деятельность пасторов находила сильную поддержку в стремлениях тех из принявших реформу, которые уцелели еще от прежних погромов и старались создать собственными силами организацию. «Едва только в каком-либо городе образовывалась небольшая кучка людей (верных), как тотчас же они сходились в уединенных местах и пещерах, чтобы вместе вознести молитвы к Богу и потолковать о религии и средствах к ее поддержанию»[357]. Тут же слушали они и поучение какого-либо проповедника, читали Библию и пели псалмы. Проповедников тогда было много; они расхаживали по Франции, поучая народ той истине, которую от него скрывало католическое духовенство. Но была ли то истина? Заслуживали ли проповедники доверия? Между ними были и либертины, и никодемиты, и лютеране, и анабаптисты, так что «верные» не могли исповедовать одной истинной религии и, следовательно, организоваться в одно целое для противодействия преследователей. Кальвинизм представлял в этом отношении полную гарантию: его проповедники были люди опробованные, после долгого искуса допускаемые к отправлению высокой обязанности — поучать народ[358]. С другой стороны, то, что они проповедовали, как нельзя более подходило к требованиям и стремлениям большинства, как в среде знати, так и в народе.

То состояние, в каком находилась Франция 40-х и особенно 50-х гг., вызывало постоянные жалобы и сильное неудовольствие в народе. Всевозможные пороки проникли в его среду[359], и их стал разносить двор, который со времен Франциска I сделался ареною распущенности. Дело дошло до того, что язык учености и поэзии обратился в язык, преисполненный сальностей и сквернословия[360] и могущий служить орудием развращения для тех, кто читает книги, написанные подобным языком. Божба и ругательства стали обычным явлением; роскошь в одеждах и прическах превосходит всякое вероятие, а разврат доходит до бесстыдства[361]. Напрасно провидение посылает на землю землетрясения, рождает уродов, напрасно являются кометы и раздаются какие-то страшные голоса — люди до того погрязли в пороках, что они и не обращают внимания на все эти знамения[362]. И вот люди благочестивые спрашивают, неужели долготерпение божие не истощится, при виде такой испорченности, неужели не настанет скоро суровый суд?[363]

Такое настроение, рядом с развратом в среде духовенства, отталкивавшим от него верующих, давало полную возможность кальвинизму пустить глубокие корни. То, что проповедовали деятели кальвинизма, вполне соответствовало желаниям и настроению масс. В то время, когда слух людей благочестивых был неприятно поражаем божбою и ругательствами, когда он видели вокруг себя распутную жизнь, кальвинистские пасторы указывали им идеал жизни, резко противоположный действительности, и предлагали ряд мер, с помощью которых они надеялись водворить этот идеал между людьми. Они публично срамили всех тех, с уст которых не сходили ругательства, и грозили им полным отлучением от церкви. Они считали, что порок подобного рода не может быть терпим в церкви[364]. В то же время они не оставляли без внимания и всех других сторон жизни и относились крайне строго к ее проявлениям, так как видели в ней не забаву или удовольствие, а долг, временный искус, предназначенный людям свыше. И действительно, они гнали и преследовали все то, что нарушало их строгий, почти монашеский идеал, и запрещали всякого рода веселие или пир, всякое украшение тела. Они стремились подавить естественные наклонности человека, любовь к роскоши, нарядам и увеселениям. Строжайше были воспрещены танцы[365]. Верующим не только запрещали самим танцевать или обучать танцам, но даже смотреть на то, как пляшут другие. Нарушение церковного постановления вело к пагубным последствиям, потому что ослушники подвергались анафеме и извергались из среды верных. Затем пасторы требовали умеренности в одежде и прическе и подвергали строгому выговору и даже лишали причастия тех, кто носил цветные одежды. Кто причесывал волосы по моде, кто румянился или делал платье со слишком большой вырезкой на груди[366]. Их ревность шла еще далее. В видах улучшения нравственности, как и для того, чтобы обратить помышления человека к возвышенному, они запретили ходить в театры и маскарады, смотреть на зрелища, на шутки фокусника, на кукольную комедию и мирские пляски. Духовенство просило светскую власть принять и свои меры, чтобы граждане не тратили денег и не теряли времени в столь пустом препровождении времени[367].

Все эти запрещения и угрозы не оставались лишь на бумаге: церковь энергически преследовала тех, кто нарушал ее постановления, и неуклонно следовал приказанию Кальвина — не уклоняться от исполнения своих обязанностей даже в тех случаях, когда дело коснется великих мира сего.

Подобный идеал жизни, как бы суров он ни был, как нельзя более приходился по плечу современному обществу, жаждавшему перемен и реформ, стремившемуся к нравственному обновлению, и поэтому проповедь кальвинистских пасторов могла привлечь к новому учению значительную массу, которую неудачи первых деятелей на поприще реформы и жестокие гонения значительно охладили к новой вере.

Действительно, едва только Кальвин утвердился в Женеве, и проповедники, вышедшие из его школы, стали появляться во Франции, как среди французских реформаторов началось движение, и дело реформы, по выражению Безы, возродилось вновь[368], и возродилось с большею силою. «Лютеране, — так писал в 1547 г. Марино Кавалли в своем донесении венецианскому сенату, — до того умножились, что занимают целые города…, как это можно видеть в Казне, Ла Рошели, Пуатье и других городах[369]. То было еще почти исключительно религиозно-нравственное движение, лишь со слабою примесью политического элемента, влияние которого на распространение кальвинизма выразилось лишь в том, что наибольшее число последователей новое учение находило в городах западного побережья, где, как мы видели, прежде всего обнаружились признаки удовольствия, и был заявлен резкий протест против злоупотреблений королевской власти, но оно успело пустить глубокие корни. Женевские эмиссары вели дело пропаганды с замечательною энергиею и успехом[370]. Они не щадили ничего, пренебрегали и связями, и богатством, и привязанностями семьи, чтобы удовлетворить только пожиравшей их страсти — искоренить идолопоклонство и восстановить свет истины[371]. Зато их успехи вполне соответствовали их усилиям, и проповедуемые ими доктрины встречали не только радушный прием, но и искреннее желание исполнять все то, на что указывали пасторы, применять к жизни преподаваемые правила. Действительно, новые последователи стали на каждом шагу заявлять свою верность. Они облеклись в самые простые костюмы, изгнали из своей среды танцы и веселье. Отринули сквернословие как богопротивное дело, и на своих собраниях вместо игр и танце предавались богоугодным делам: читали Библию и пели псалмы[372]. Женщины кальвинистки отличались еще большей ревностью: «по простоте своих нарядов. Они представлялись, говорит современник, плачущими Евами или раскаявшимися Магдалинами»[373].

Этого мало. Верующие утверждались не в одних только нравственных поступках, но все более и более проникались догматическими доктринами кальвинизма. Поддержка идей, противных идеям и учению Кальвина, становилась все слабее и слабее, так что либертины и иные вероучители перестали встречать какое-либо сочувствие в среде французских реформаторов, и число последователей нового учения стало заметно увеличиваться. 12 лет спустя после известного уже нам донесения венецианскому сенату о состоянии Франции, Соранцо, другой венецианский посол, писал, что «ересь так сильно разрослась в королевстве, что в настоящее время считается 400 000 протестантов, настолько объединенных и с такою прочною внутреннею связью, что лишь с большим трудом можно изыскать средства для излечения зла»[374].

Но Соранцо упустил из виду тот факт, что в среде французского общества началось новое движение, усилившее прилив новых сил к делу реформы, он не заметил, что новый элемент вошел в состав кальвинистской церкви, а именно дворянство. Правда, он отметил одну из черт характера французской знати и указал на ее нетерпеливость и стремление к заблуждениям (errori), но не открыл связи между этою мало подмечаемою прежде стороною в характере знати и увеличением числа гугенотов. А между тем три года спустя, Джованни Микиеле указывал уже на дворянство как на сословие, наиболее зараженное ересью. «Нет провинции, — писал он сенату, — нет провинции, которая не была бы заражена. Зараза распространяется между всеми классами общества, преимущественно же между знатью, а особенно между теми, кому нет еще сорока лет»[375].

Действительно, ни разу до этого времени (т. е. до 50-х гг. XVI в.) дворянство не жаждало так перемен, как теперь. При Франциске I оно вполне подчинялось власти короля и, казалось, почти забыло уже и думать о сопротивлении тем мерам, которые принимал власть с целью собственного усиления. Зато дворянство стало нести достойное наказание за свое поведение. «Дворяне, — говорит Давила, — начали становиться предметом презрения»[376]. А между тем положение это грозило сделаться еще худшим, так как набор войск из крестьян — мера, принятая Франциском I, — по мнению самой же знати, имел ввиду низвести дворян до степени вилланов[377]. Для дворянства предстояла поэтому дилемма: или возвратить путем борьбы и свои права, и то уважение, каким оно пользовалось когда-то, или же стать послушным орудием в руках правительства. Дворяне избрали первый путь, и зарождающиеся симптомы борьбы стали обнаруживаться уже в правление Генриха II. Мир, заключенный в Като-Камбрези, а потом, после смерти Генриха II, господство Гизов, этих выскочек, ненавидимых знатью, устранивших от управления делами цвет дворянства и принцев крови и позорно прогнавших из королевского двора тех дворян, которые явились принести поздравление новому государю, подлили масла и огонь, и дворяне целыми толпами стали переходить в новую перу. Не только сельское дворянств[378], но и важнейшие и древнейшие аристократические роды всех почти провинций сделались ревностными защитниками нового учения, а за ними, из подражания им, как и в силу искренних побуждений, приставали к движению и все те, кто был связан с ними феодальными узами. Представители знати, вроде принцев Бурбонского дома или герцогов Немурского и Лонгвильского, потом дворяне, ироде Шатильонов, Ларошфуко, Граммонов, Роганов, Лавалей и других[379], стали оказывать поддержку последователям кальвинизма, покрывать их и их учителей своим авторитетом. В некоторых провинциях, как, например, в Бретани, кальвинизм находил последователей даже исключительно почти в среде знати и проводился ею же одною[380]. В других, как Анжу, Сентон-же, Нормандии, Пикардии, дворяне присоединялись к новому учению наравне с другими сословиями[381]. Но нигде, может быть, реформа не встретила такого сочувствия в среде дворянства, как на юге. Здесь иногда дворянство целой области, как то случилось, например, в Севеннах[382], присоединялось к новой церкви. В других областях юга, как, например, Дофинэ, Овернь, важнейшие дома вроде Ледигьеров, Монбренов, Полиньяков, стали в ряды гугенотов.

Присоединение дворянства к новому учению было важнейшею поддержкою, какую могло получить оно, могла получить и новая церковь во Франции. Покровительство знати, тот факт, что знать сама в лице первостепенных своих членов открыто проповедовала принадлежность свою к ереси, гарантировали успех ее во Франции. Казнить дворян, как казнили простых людей, было делом крайне опасным, на которое только в редких случаях решалась власть[383].

Даже такой король, как Генрих II, привыкший встречать ото всех окружающих знаки полнейшего повиновения, не решался подвергнуть смертной казни дворянина д’Андело, брата Коли-ньи, когда тот смело заявил, что в деле совести своей он не считает своим долгом повиноваться приказаниям короля[384]. Переход власти в руки малолетнего Франциска II давал еще большие гарантии дворянству, и Гизы могли повесить Ла-Реноди, лишь на основании улик, которые они старались подобрать против деятелей Амбуазского заговора, улик чисто политического характера.

Но присоединением знати не окончилось еще возрастание числа членов церкви. Знать привлекали к ереси аристократические доктрины, проповедуемые Кальвином, простота жизни, провозглашаемая как необходимое условие спасения, простота, сродная их наклонностям, привлекала возможность воспользоваться удобным предлогом, чтобы защищать вооруженною рукою свои права, восстать против королевской власти, с которою они не решались еще вступить в открытую незамаскированную борьбу, или, наконец, как то было у многих, возможность удовлетворить страсти к приключениям[385]. Но дух оппозиции стал проникать, как мы видели, не только в среду знати, он обнаружился и в среде городов и успел присоединить к новой церкви некоторые из наиболее могущественных городских общин, хотя далеко не все. Было много городов, в которых даже к концу царствования Генриха II не образовались еще кальвинистские церкви. То были по большей части города юга, «проникнутые республиканским духом, независимые в большей степени, чем общины севера». В них-то, в течение царствования Франциска II и впервые годы правления Карла IX, реформа успела получить доступ[386], и кальвинизм приобрел в их лице новых энергических защитников.

То было вполне понятным явлением. Вражда к духовенству, богатства которого составляли предмет зависти буржуазии[387], нигде, может быть, не пустила таких глубоких корней, как в городах юга, из которых многие, как например Монтобан, приобрели права и вольности путем ожесточенной борьбы со своими епископами и аббатами[388]. А кальвинизм своею проповедью против папства и католического духовенства открывал обширное поприще для деятельности горожан подобного рода. Но то был не единственный стимул, толкавший буржуазию в объятия еретиков. Любовь к правам и привилегиям, стремление к независимости и свободе, господствовавшее в городах юга и получившее обильную поддержку в тех беспорядках в управлении страною, которые были так рельефно обрисованы депутатами городов на Штатах в Орлеане и Понтуазе, в тех нарушениях привилегий, к которым стали чаще и чаще прибегать короли в видах своего усиления, могли найти в доктринах кальвинизма полное удовлетворение, а в самом кальвинизме тот же удобный предлог для борьбы с королевскою властью, какой нашла в нем и знать. Действительно, как ни был Кальвин склонен к систематизированию своих идей, к возведению своих доктрин, даже частных постановлений в степень догмата, непогрешимого решения, он не составил, как мы видели, строго определенной системы относительно области политики, политических учреждений, давал возможность делать самые произвольные выводы из своих положений. Оттого в этой сфере ведения господствовала значительная свобода мнений, и колебания представителей и учителей церкви были так сильны в этом отношении, что в течение очень небольшого промежутка времени они приняли несколько решений относительно такого, например, вопроса, как вопрос об отношении подданных к власти. Так, консистория орлеанской церкви осудила книгу одного гугенота за проведение в ней мысли о том, что не следует распространять свет Евангелия при помощи оружия[389], лионский национальный синод 1563 г. подверг одного лимузенского пастора публичному покаянию за письмо его к королеве-матери, в котором он заявлял, что не давал согласия вооружаться против власти[390], а между тем на синоде в Пуатье (1560) было строжайше запрещено восстание и приказано усмирять смуты, подавлять возмущения[391]. Этим пасторам предоставлялась полная свобода, и они могли комментировать по своему разумению Библию, этот источник, откуда они черпали аргументы в пользу своих мнений. А свобода эта была так велика, что вызывала опасения у некоторых деятелей реформации. «Церкви божией, писал один из них, вредят не столько католики, сколько люди, любящие новизну и объясняющие по собственному произволу Св. Писание»[392]. В Библии отыскивали они подтверждение своим политическим теориям и проповедовали свои измышления с кафедр. Но в то время, когда одни из них готовы были поддерживать существующий порядок вещей или сходились, как Беза, например, с аристократиею и проповедовали теорию аристократического управления, изображая его образцом политического строя, — другие открыто заявляли свои демократические убеждения и заходили, как можно думать, так далеко, что возбудили опасения в среде знати, предлагавшей существование заговора между пасторами, с целью уничтожения и монархии, и аристократии, и введения во Франции демократического устройства[393]. Если слух о подобном заговоре имел мало оснований по отношению ко всем членам церкви, то нет сомнения, что многие пасторы селений и городов имели ввиду именно эти цели. В провинции, в одном из уголков Оверни, ими была проповедуема впервые теория тираноубийства[394]; они же возбуждали массу против власти, какова бы она ни была, против власти, давящей и гнетущей маленьких людей. Еще в 1560 г. в одной из областей юга пасторы проповедовали восстание против власти[395]. Они говорили народу, собравшемуся послушать их поучения, что все те, кто перейдет в их веру, перестанут платить подати и нести повинности дворянам, что дворяне равны всем другим сословиям[396].

Присоединением городов юга к кальвинистской церкви завершилось образование партии[397], которая стала теперь настолько сильна, что могла смело рассчитывать на исполнение своих требований, не ночью, не в уединенных местах совершать поклонение божеству, а публично и открыто. Действительно, все те элементы, из которых могла образоваться партия и которые находила в новом учении удовлетворение своим настоятельным потребностям, каковы бы они ни были, вошли теперь в ее состав, и с этой поры возрастание кальвинистов во Франции стало значительно уменьшаться и организовалось лишь очень незначительное число церквей. «Три рода лиц, — так писал Джованни Корреро венецианскому сенату в 1564 г., — разумеют под именем гугенотов: дворян, горожан и простой народ. Дворяне присоединились к секте, движимые желанием уничтожить врагов; горожане, — вследствие любви к свободе и надежды обогатиться насчет церкви, простой народ, — вследствие увлечения ложными доктринами. Дворяне могут похвастаться тем, что достигли цели и что имена принца Конде и адмирала нарушают не меньше любви и страха, чем имена короля и королевы, а горожане тем, что с успехом подвигаются к выполнению своих целей. В каждой области у них существует вождь, могущий соперничать своею властью с губернаторами провинции, если, как часто случалось, сам же губернатор не был из числа гугенотов. В ведении вождя находятся все дворяне той же области, которые своим авторитетом и властью поддерживают простой народ и покровительствуют ему»[398]. А простой народ составлял в то время третий и самый многочисленный элемент партии, образовавшийся, как мы видели, еще в первый период реформационного движения во Франции и успевший с течением времени утвердиться во многих из французских городов. Затем, в состав партии входили еще и пасторы, «обладавшие замечательным искусством в совращении народа, в привлечении к церкви новых прозелитов».

То был важнейший и заправляющий элемент в среде партии. Ему, неутомимой деятельности и энергии его членов, были обязаны гугеноты своими блестящими успехами; они же ввели организацию в среду партии, объединили ее членов и дали возможность вождям вступить в борьбу с властью, собирая со всех церквей деньги, без которых и немыслимо было начинать борьбу[399]. Единство, установленное ими в среде партии, было основано на таких прочных началах, стремления всех членов так единодушны, что они могли беспрепятственно сноситься, быстро исполнять приказания и восстать всею массою, сохраняя при этому полнейшую таинственность[400]. Организация церкви, эта иерархия взаимно подчиненных друг другу инстанций, начиная от национальных синодов и кончая консисториею, лишь облегчали сношения, делали связь еще более прочною.

Но эти заслуги, оказанные партии, не оставались без вознаграждения. Никто в среде гугенотской партии не пользовался таким влиянием, никому не оказывали столько почестей, сколько пасторами[401], портреты которых часто можно было найти даже в домах, занятых знатью[402]. Без их совета, без разрешения, присланного из Женевы или из другого места, не было начинаемо ни одно дело, ни одно сколько-нибудь важное предприятие. Они не были лишь проповедниками, не несли только на себе всю силу ненависти правительства и страдали больше других за веру, — в случае нужды они превращались в предводителей войска, в военных казначеев и простых солдат[403]. В лагере, как и в домашней жизни, их слово было законом, и нравственному влиянию их подчинялись все те, кто переходил в кальвинизм. В армии, по свидетельству не только протестантов, но даже и католиков, уважение к пасторам было безгранично. Каждый отряд имел своего особого священника, влияние которого производило такое сильное действие, что провело резкую грань между протестантскою и католическою армиями. Клятвы, брань и божба не были слышны в гугенотском лагере; азартные игры прекратились; публичные женщины, следовавшие целыми толпами за католическом воинством, были изгнаны из среды протестантского. Вместо песен пелись псалмы, а утром и вечером, в определенное время читались молитвы[404]. Не меньшее влияние оказывали они и в частной жизни, не меньшею властью пользовались и у мирных горожан и дворян. Им поставлено было в обязанность хождение по домам верующих, наблюдение за паствою, поучение ее[405]. Это служило важным подспорьем для укрепления влияния и власти пасторов, но им не исчерпывались все те средства, которые могли усилить их власть. Не менее, если даже не более сильным средством оказывалась общественная проповедь, во время которой они успевали наэлектризовывать своих слушателей и заставляли их решаться на всякие подвиги, даже на избиение «папистов». Одна обстановка проповеди, простая, но в высшей степени торжественная и возбуждающая, производила сильное действие на умы и без того уже возбужденные. Где-нибудь в большой комнате, в сарае, а чаще всего на открытом воздухе и ночью, собиралась толпа верующих. Посредине толпы, возвышаясь над нею и стоя часто на полуразрушенной стене замка или дома, помещался пастор. Богослужение начиналось пением псалмов, большею частию в переложении Маро. Выбирались они соответственно событиям дня, чаще всего с содержанием, вызывающим сильное религиозное настроение. Затем начиналась проповедь пастора, составлявшая важнейшую часть службы. То не была речь, выработанная по всем правилам схоластического искусства, или пересыпанная фразами на латинском языке, что господствовало в проповедях современных католических священников. Синоды запрещали всякую вычурность в проповедях[406], а пасторы привыкли безусловно повиноваться повелениям церкви. Высоконравственное поведение пастора, его жизнь, исполненная лишений, резко противоречили разврату, роскоши и лени большинства католических священников, а уже это одно подкрепляло силу и убедительность его речей. А предметом этих речей большею частью служили католики, разврат католического духовенства, пап и его незаконные поборы, идолопоклонство, суеверие безбожия, которое одолело, по мнению пасторов, и короля, и двор. В горячей, возбуждающей речи, пересыпанной библейскими выражениями и сравнениями, составленной на основании примеров, взятых из Библии, католиков уподобляли то Амалекитянам, то Филистимлянам, а гугенотов — Израилю, избранному Богом народу. Против мессы, идолопоклонства и «суеверия» папизма гремели они самым сильным образом и убеждали уничтожить их, стереть с лица земли. Проповедь, сказанная с всею энергиею вдохновения и энтузиазма, возбуждала массы и часто под предводительством своего проповедника врывались они в город или монастырь. Церквам и монастырям не было тогда пощады. Иконы, кресты мощи, — все это срывали, складывали в кучу и торжественно сожигали гугеноты, вполне убежденные, что творят это во славу Божию.

Зато пасторы пользовались любовью народа, который защищал их, вырывал из рук власти, наказывал всякое неповиновение или неуважение, оказанное учителям и проповедникам истины[407]. Дело пасторов стало делом народным. К пастору обращались гугеноты за советом, от него слышали энергическую защиту своих прав, с ним терпели преследования и гонения за веру.

Такое влияние, почти безграничное, дававшее им возможность вмешиваться во все пела, давать повсюду тон и направление ходу дел, естественно делали из духовенства наиболее могущественный элемент в партии, а следовательно, вполне определяли и самый характер той деятельности, какую обнаружила кальвинистская партия. Действительно, как ни была сильна знать, как ни велика услуга, оказанная ею делу реформы, она была не в силах взять на себя ведение дела, действовать на собственный страх. Она была еще слишком мало подготовлена к начатию серьезной борьбы с властью, и, хотя неудовольствие и охватывало все сильнее и сильнее ее членов, однако она не осмеливалась объявить себя независимою от власти, нарушить то уважение к священной особе короля, в котором она была издавна воспитываема. В массе брошюр[408], которые гугеноты стали выпускать в свет с 1559 г., в манифестах[409], которые адресовали к гугенотской партии ее вожди, вполне отражались и неопределенность и невыясненность цели, и те колебания, которые на каждом шагу заявляли деятели оппозиции. Правда, положение дел было понято ими вполне, и они ясно сознавали в чем зло, видели его вредные последствия и стремились избавиться от них, но они не решались еще указать на коренную причину того, что они считали злом, нарушением своих прав и привилегий. Они нападали на существовавшие злоупотребления, но обвиняли в них лишь исключительно своих министров. «Наша цель, — так писали они в «Advertissement au peuple de France»[410], наша цель заключается в том, чтобы убедить вас сохранить неизменно повиновение нашему доброму королю и дать понять, в чем состоят предприятия и цели Гизов, направленные против королевского дома». Другие шли еще дальше — и взывали к оружию: «Французская нация! Наступил тот час, в который необходимо обнаружить всю силу своей привязанности и верности (loyauté) к особе короля. Махинации Гизов открыты, их заговор стал ясен. А им известны наши верноподданнические чувства, они знают, что мы будем защищать французскую корону и постараемся удержать ее в руках нашего доброго короля и господина (maître[411]. В то же время они указывали на тот факт, что не в одной религии заключается причина смут, что она одна не заставила бы их взяться за оружие, если бы не существовало причин социальных и политических[412], если бы не скупость и жадность Гизов, их грабежи и открытое нарушение прав народных, что все взятое в совокупности довело его до страшного разорения[413], и как бы в дополнение к этому признавали вполне законным восстание с оружием в руках[414]. А между тем считали вполне справедливым и бесспорным принцип, что восстание против короля не может быть оправдано никакими законами, ни божескими, ни человеческими[415], и объявляли, что обязанность начальников — содержать народ в повиновении[416].

Эта нерешительность, эта боязнь, доходившие до заявления в самых сильных выражениях глубочайшей преданности королю не оставались лишь уделом памфлетистов, теорий, — напротив, дело вполне соответствовало слову. Уже в 1560 г. знать решилась восстать с целью уничтожения и искоренения злоупотребления. Она собралась в Нанте и порешила двинуться на Блуа, тогдашнюю резиденцию короля и двора, чтобы освободить короля из плена. Но и здесь уже обнаружилось, как мало было решимости, мало личной храбрости в среде многих из деятелей оппозиции. Лишь после долгих совещаний решено было вооружиться, так как некоторые думали устроить простую манифестацию — безоружною толпою отправиться к королю и подать ему прошение[417]. Но и этого мало. Как слабо было развито сознание необходимости единства действий, как велика была неуверенность в своих силах, видно из того факта, кто был главным деятелем восстания, а также из того факта, что важнейший член партии, наиболее влиятельное лицо в ней, Колиньи, присутствовал в замке Амбуаз во время нападения на него его единоверцев, видели смерть Реноди и казнь, и бессовестное нарушение слова по отношению к Кастельно, и что принц Конде, считаемый тайным вождем (chef muet), даже сражался в рядах католиков против своих же подчиненных[418].

Несомненно, страшная жестокость казней, совершенных над заговорщиками, не осталась без сильного впечатления. Историк Д’Обинье рассказывает, как отец его воскликнул среди громадной толпы народа: «Палачи, они обезглавили Францию!» — и заставил его, еще мальчика, дать в виду трупов казненных вождей восстания клятву, что он отмстит за этих славных вождей[419]. Но следы этого впечатления не обнаружились в полной мере немедленно же после казней. Давление сверху не вызывало среди знати особенно энергических усилий выказать решительное сопротивление. Она не выработала никаких политических учреждений, которые дали бы ей возможность сосредоточить и организовать свои силы, и даже в отношении финансов была, как мы видели, в полной зависимости от пасторов. Действительно, колебания знати были так сильны, неуверенность в своем могуществе так укоренена даже в лучших умах, что три года спустя после Амбуазского заговора, пред началом первой религиозной войны, она оказалась вполне почти неприготовленною к войне. Лану положительно утверждает, что у гугенотской знати не было в то время никакого плана. «Большинство дворян, — говорит он, — узнавши об убийстве в Васси, решилось явиться в Париж, частью из-за страха, а частью по доброй воле»[420]. Их известили об опасности в то время, когда они были более всего уверены в том, что настала полная тишина и спокойствие в государстве[421]. Да даже и после того, когда война сделалась неизбежна, в среде дворян все еще не существовало полного единодушия. Колиньи, например, напрямик отказался участвовать в войне, которую считал гибельною для Франции. Только мольбы и слезы его жены, по словам современников, заставили его взяться за оружие[422].

Много мешали энергии и решимости со стороны дворян их роялистичские чувства, их неуверенность найти поддержку в среде массы простого народа, принявшего новую веру[423].

Эта неуверенность, эти колебания со стороны знати давали возможность пасторам обнаружить всю силу своего влияния, взять на себя главную роль в начинающейся борьбе и подготовить, так сказать, силы к более обширной, решительной борьбе.

Мы видели, как велико было влияние пасторов, как много было сделано ими для утверждения кальвинизма во Франции, для объединения церкви и ее организации. Этим не ограничивалась их деятельность. Обстоятельства складывались так, что открывали еще больше простора для нее.

Болезненный Франциск II, находившийся под влиянием Ги-зов, а в руках жены своей Марии Стюарт, умер 6 декабря 1560 г., и на престол вступил Карл IX, с воцарением которого радикально изменился характер управления. Канцлер Лопиталь получил обширную власть и влияние на дела, и с ним политика терпимости и свободы совести впервые попыталась примениться к практике[424]. Преследования против гугенотов были прекращены. Изданы были в их пользу эдикты, и им дозволено свободно исповедовать свою религию, даже открыто проповедовать свои доктрины.

Призыв ко двору принцев крови и знатнейших дворян, исповедовавших еретические мнения, участие, предоставленное им в королевском совете в качестве его членов открывали пасторам возможность с полнейшею свободою проповедовать свои доктрины в столице Франции. Покровительство их патронов, ограждая их от преследований, делало их чрезвычайно смелыми, а терпимость правительства заставляла их мечтать о многом, чего можно было добиться при настоящих обстоятельствах в пользу истинной религии. Мало того, что в квартирах гугенотских дворян пасторы собирали на свои проповеди толпы народа[425], мало того, что им дозволено было совершать публично свое богослужение в двух местах в Париже, несмотря на прямое запрещение закона[426], им удалось добиться без особенных затруднений права проповедовать при дворе, который они, казалось, совсем обратили в гугенотскую церковь. Из гонимых и преследуемых они обратились чуть не в любимцев. Неудивительно, что католики стали тревожиться не на шутку, неудивительно, что письма испанского посла Шантоннэ к католическому королю представляли в самых мрачных красках положение католицизма во Франции[427]. В самом деле, даже королева-мать, регентша государства, казалось, готова была не только сама стать гугенотом, но и обратить к новой вере и своего сына[428]. Своим поведением, сближением с гугенотами, разговорами на «языке Ханаана» с пасторами она давала повод двору увлечься новостью, открывала своим дамам возможность обратиться в ревностных гугеноток, не упускавших дня, чтобы не послушать проповеди у какого-либо протестантского пастора[429]. Католицизм и его обряды, католические священнослужители и церковные книги — все это, казалось, скоро должно будет оставить Францию. Дело дошло до того, что папский нунций счел себя вынужденным пожаловаться Екатерине Медичи на то унижение, то осмеяние, какому подвергалось имя церкви и кем же? Членами королевской семьи, не задумавшимися переодеться в костюмы духовных особ, как бы в шутовские[430]. А Маргарита Валуа сетует в своих мемуарах на сожжение ее молитвенников, на угрозы быть высеченною за свое религиозное упорство[431]. Такое положение кальвинизма и все большее и большее возрастание его влияния, при той страшной нетерпимости, какою отличалось кальвинистское духовенство, не могло остаться без решительного влияния на дальнейший ход дела.

Католицизм с его обрядами представляется вещью в высшей степени ненавистною для искреннего гугенота. «Одна месса, — кричал один из кальвинистов, гораздо опаснее, чем десять тысяч солдат, вторгающихся в страну!» А это не было единичным мнением, его разделяло большинство, оно составило почти догмат. Если пастора лишали места за то, что он осмеливался доказывать, что Беза неправ, защищая казнь еретиков, то как можно было вынести существование не только мнений, но и обрядов, которые так страшно портят (polluent) души? Для спасения страны, для спасения душ, католицизм со всеми его обрядами, крестами и иконами, со всем своим идолопоклонством и суеверием, должен быть изгнан — вот что составляло бесспорную истину, проводимую в массе брошюр, носивших название увещательных писем, прошений и т. п. «Долг короля, — так писал один из гугенотов Екатерине Медичи, — следовать вере и религии тех, которые со времен апостолов, жили согласно предписаниям Евангелия, а не сообразоваться с заблуждениями и суевериями, которые введены в церковь хитростию дьявола и поддерживаются жадностию, честолюбием и тираниею папы и его клевретов»[432], совершенно извративших веру, создавших ряд обрядов, исполнение которых может загубить душу. А этот долг становится тем более настоятельным, что нет ничего несовместимее с истинною религиею, как поклонение, например, иконам. Оно запрещено заповедями Божиими, а между тем существует в церкви[433]. И вот пастор обращается к королю, требуя уничтожения этой наиболее ужасной и неприятной вещи — идолопоклонства и почитания икон[434], прося его «вдохновиться словами Амвросия и понять, какое великое зло заключается в поддержке идолов в противность слову Божиею»[435]. Теперь, по мнению гугенотов, настало наиболее удобное время, потому что «теперь именно Богу угодно было открыть все обманы пап», и «они должны быть уничтожены и не могут властвовать над царями, которые установлены Богом с тем, чтобы заставлять подвластный им народ жить по заповедям Божиим, а которые обязаны наблюдать за проповедниками, чтобы они проповедовали истинное слово, и употреблять все усилия, чтобы устроить страну согласно слову Божию и истребить в конец все суеверия»[436]. «Истребите идолопоклонство, распространите по всей земле французский свет истины, дайте ей одной место в вашем королевстве» — было непрестанным содержанием всех воззваний. Умеренные готовы были согласиться на время оставить некоторые иконы[437], но это было крайне наивное предложение. Большинство требовало, чтобы мерзость (abomination) и идолопоклонство были вырваны с корнем, в противном случае, — грозили они Екатерине Медичи, регентше государства, — «бойтесь, чтобы в то время, когда сын ваш узрит истину, а вы пребудете в заблуждении, вы не были лишены и почестей, и высокого положения»[438]. «Все зависит от вас, так что достаточно одного вашего слова, чтобы были прогнаны все зловредные люди, чтобы они были лишены и силы, и значения»[439]. «В противность обычаю вы дали своему сыну святое воспитание, заставляя его читать Библию, а из нее и вы, и сын ваш, можете познать, как велико было благополучие тех царей, которые разрушали идолы, изгоняли из своих царств всякие мерзости и идолопоклонство, и как были жалки и несчастны те, которые вооружались против Бога и его служителей. Неужели и вы желаете быть причиною вашей гибели, злоупотребить дарованными вам милостями, чтобы истреблять и умерщвлять верных служителей Божиих?»[440] Но заявляя это, они прибавляли, что повиновение власти укоренено в них, что в нем они воспитывают своих детей[441]. Подобные роялистические чувства были понятны. Власть не давала предлога применить к ней знаменитого правила о том исключительном случае, когда повиновение властям лишалось силы. Правда, уже и тогда гугеноты говорили, что скорее готовы предпочесть самую позорную смерть поклонению идолам[442], но дальше не шли, вполне полагаясь на добрые намерения власти, допустившей проповедников в Париж и даже давшей им возможность проникнуть ко двору. Но достаточно было малейшего отступления, достаточно было показать, что истребление идолопоклонства не в видах правительства, чтоб чувства изменились и сделан был более резкий и решительный вывод. Год спустя после изложенных заявлений, гугеноты стали писать в ином тоне. «Берегитесь! Вам представляется случай, — писали гугеноты королеве-матери, — совершить дело служения Господу, стать второю Юдифью, рука которой была укреплена и вооружена богом брани[443]; воспользуйтесь им, потому что если вы не пробудитесь от сна, он обратится в смерть»[444]. Опасность велика и становится тем большею, что «терпение сынов Божиих может превратиться в неистовство»[445].

Это терпение истощалось еще и прежде. Покровительство двора и знати, ревность к вере и крайняя нетерпимость уже создали это «неистовство». На юге и на севере еще с 1561 г. началось «дело очищения» церкви от зла, и католические церкви лишились своих украшений. «Ханжа, папист!» («Cafard, papiste!») уже стало раздаваться в городах, и страх обуял души католических священников. Но тогда еще не все были согласны с таким образом действий, не все одобряли его. «Я больше всего боюсь своих, а не противников», — говорил Беза и старался ослабить ревность «верных»[446].

Но вот разнеслась по всей Франции весть, что «слуги истины» зверски истреблены в Васси, что Гизы в Париже, что король в руках ненавистных папистов, что гугеноты изгнаны из Парижа, что повсюду начались гонения, и смерть грозила верным.

То был решительный удар, нанесенный надеждам гугенотских пасторов. Их посольство, отправленное в Монсо к королеве-матери с требованием не допускать вступления Гиза в Париж, потерпело полнейшую неудачу, и им оставалось лишь рассчитывать на себя, на свои собственные силы. Торжество Гизов, захват ими в свои руки власти, грозили возвращением ко временам шатобрианского эдикта или амбуазских казней, и гугеноты должны были начать деятельность иного рода. У них были силы: церковь ввела в их среду прочную организацию, дала энергических ораторов, а остановки за ясной и определенной формулировкой вопроса об отношениях к правительству, нарушившему январский эдикт и права совести, не было, потому, что она была уже сделана. «Король не имеет никакой власти над нашею совестью. Он сам находится под страхом осуждения и, как мы, обязан повиноваться Богу»[447], — вот что провозгласили гугеноты и стали доказывать, что вооруженная борьба в защиту прав совести вполне дозволительна при тех обстоятельствах, в каких находится дело религии.

«Кроткие служители Бога были подвергнуты всевозможным оскорблениям, их тела были отданы на съедение земным зверям». Так писал один из публицистов гугенотской партии, заключая рассказ свой о резне в Васси[448]. «Но, — прибавляет он, — никогда еще провозглашение закона так не взволновало земли, как взволновала ее теперь проповедь евангелия, которое есть смерть для всех тех, кого сатана опутал сетями своими, и жизнь для тех, кто отрицается от всякие скверны и похоти мирские и живет в ожидании славы Божией»[449]. Это ожидание имело недавно все шансы на успех, а теперь было подорвано в самом корне. Волнение существовало, оно было вызвано давно, организовалось под сильным влиянием религиозного настроения и пасторов, проповеди которых глубоко западали в душу — и теперь проявилось в новой форме. Стремление к установлению царства Божия на земле стало поддерживаться оружием, и во Франции началась религиозная война.

Колебания и неопределенность стремлений у представителей политической реакции уравновешивались силою и энергиею религиозного чувства, влиянием и решимостью пасторов, и вскоре партия была организована, все протестантские силы призваны на защиту религии и соединены в одну общую ассоциацию для «сохранения славы Божией, спокойствия государства и свободы короля, под управлением королевы-матери»[450]. То была ассоциация, составленная с чисто религиозною целью, предоставлявшая пасторам значительную долю влияния на дела. Гугенотов воодушевляло религиозное чувство, для него шли они теперь класть свои головы на поле брани. «Мы клянемся, — так писали они, — и обещаем перед Богом и ангелами его держаться всегда наготове, являться по первому призыву Конде и служить ему до последнего издыхания»[451]. А Конде являлся в их глазах их вождем и защитником великого дела. Он наряду со всеми протестовал, что не вносит в этот «священный союз» (Saincte alliance) ни личной страсти, ни внимания к собственной личности, богатствами почестям, что цель его, как и его сподвижников, одна — защищать дело религии порядка. Что это действительно так, доказательством тому служит то, что «мы клянемся не терпеть в своей среде нарушений заповедей Божиих, как-то: идолопоклонства, божьбы, суеверий, разврата, грабежа, а также уничтожения икон и разграбления храмов по частной инициативе»[452]. И чтобы обратить эту клятву в истину, они уверяли, что допустят в свою среду лучших пасторов, которые бы обучали солдат армии, ведущей «священную войну» (bellum Sacrum), религии и которым они обязывались оказывать все должное им повиновение[453].

То не были лицемерные заверения: громадное большинство давало клятву вполне искренно, и слово и дело сходилось у него. Недаром современники называли эту борьбу «священною войною». Вызванная резнею в Васси, она была результатом религиозного фанатизма, и лица, поднявшие оружие, лишь за малыми исключениями, подняли его в защиту религии, с целью ее установления, ее исключительного господства в государстве[454].

О прямой борьбе с властью короля не было и речи. Напротив, в союзе с нею, в союзе, которого желала даже сама Екатерина Медичи, стремились они устранить Гизов, а с ними и важнейшую защиту, сильнейшую опору католицизма во Франции. Никто, казалось, не являлся тогда во Франции таким ярым защитником законности и порядка, никто не протестовал с такою горячностью и энергиею против нарушений королевских законов и указов, как гугеноты. «Мы клянемся, — говорили они, — соблюдать эдикты и ордонансы, изданные королем и его матерью, и наказывать всех преступающих эти постановления; далее, мы клянемся сохранить нашу ассоциацию до совершеннолетия короля, до того времени, когда он примет в руки управление государством, и, если он того пожелает, то даже и теперь, немедленно, когда королева-мать освободится из плена, обязуемся отдать ум отчет во всех наших действиях». Но умеренные в вопросах, касавшихся государства и политики, кальвинисты далеко не отличались тем же и в области религии. В их среде, как и в среде их противников, религиозный фанатизм, религиозная вражда и ненависть были доведены до крайних размеров, а запах крови, вид убитых собратий, дымящиеся здания и сгоревшие имущества, разграбленные церкви и оскверненные святыни разжигали все более и более страсти. Вся Франция разделилась на два лагеря, которые ненавидели друг друга, дышали лишь «мщением, пожаром и убийствами» (Де Ту) и слушали внушений одного фанатизма[455]. Избиения протестантов, неслыханные жестокости, совершаемые над мужчинами и женщинами стариками и детьми, были приветствуемы как великие подвиги благочестия, а убийство Гиза из-за утла прославлялось гугенотами, сделавшими из убийцы Гиза, Польтро, «единственного» великого и святого человека. Если католики производили где-либо резню, всегда можно было ожидать, что гугеноты отплатят им разрушением их церквей, запрещением их культа, избиением их священников. С криком: «Смерть папистам!» бросались часто толпы верных на католиков и выбрасывали их чрез окна, живьем толкали в колодцы, тащили за ноги по улице и при свете горящих церквей и зажженных из икон и крестов костров убивали ненавистных совершителей «мессы» и «лицемеров» всех цветов[456]. Несомненно, жестокости было больше там, где было больше и сил, но взаимная ненависть была вполне равносильна с обеих сторон. А эта ненависть усиливалась с каждым днем. Корреро, прибывший во Францию в 1569 г., т. е. почти семь лет спустя после начала религиозных войн, рисовал в самых мрачных красках ее состояние и не надеялся на какую-либо помощь, кроме помощи божией, которая могла бы уничтожить зло[457]. «Я нашел это королевство, — доносил он сенату, — в сильном смятении, потому что религиозные разногласия, разделившие его на две факции, были причиною, что каждый отрешался от всяких соображений дружбы и родства и подозрительно прислушивался ко всему, что происходило вокруг него. В страхе были гугеноты, в страхе и католики, в страхе — король, в страхе и подданные, но, говоря по правде, в гораздо большем страхе были король и католики, чем гугеноты, которые становились все храбрее и настойчивее и изыскивали всевозможные средства для распространения и утверждения своей религии»[458]. То был главнейший стимул борьбы, и достигнуть этого, а, следовательно, добиться права на исключительное господство в стране — составляло цель, к которой стремились гугеноты. Когда в 1563 г. Конде, представлявший тип политического характера в среде религиозных деятелей партии, решился заключить мир, — его предложение было встречено всеобщим ропотом, со всех сторон поднялись протесты. Синод из 72-х пасторов, созданный принцем для обсуждения мира, наотрез отказался признать какой бы то ни было мир, кроме того, который бы не только гарантировал полную свободу совести и право богослужения на всем пространстве Франции, но и подвергал бы примерному наказанию творцов резни в Васси и других местах, а также всех несогласных с истинною религиею, как-то атеистов, либертинов, анабаптистов и учеников Мишеля Серве[459]. Они отлагали на время требование — изгнать идолопоклонство[460], но не отлагали, не оканчивали борьбы, не перестававшей разорять страну, доведшей ее до того страшного опустошения, которое ужасало современников[461].

«Вся Франция, — писал Корреро, — едва не очутилась во власти гугенотов, потому что стремление к новым вещам сделалось так сильно, а кредит проповедников так велик, что они могли без труда убедить своих единоверцев сделать все, что им было угодно»[462].

Но для целей партии, для представителей тех из ее элементов, которые были привлечены к новому учению недовольством существующим порядком вещей, эта война имела громадное значение, и разорение, которое она приносила с собою, выкупалось теми последствиями, которые были достигнуты гугенотами при ее помощи. То была школа, в которой вырабатывались деятели партии, вырабатывалась та смелость, та решительность и энергия, недостаток в которых так резко высказывается в первых шагах, сделанных оппозициею. Борьба, начатая из-за религиозных вопросов, оправдываемая, даже освящаемая принципами кальвинизма, вела неизбежно к борьбе политической, к борьбе из-за вопросов, касающихся прав подданных. В самом деле, стремление истребить во Франции культ «идолопоклонства» и «суеверия» и изгнать из нее папизм и его клевретов и вытекшая отсюда борьба за веру и свободу совести необходимо должны были поставить деятелей оппозиции в отношения к правительству, несколько отличные от повседневных, и тем более и тем скорее, что правительство в лице короля и регентши государства было лишено, по мнению гугенотов, той свободы действий, при которой оно могло бы развить свои действительные намерения. Оно было в руках партии, с именем которой в умах гугенотов связывалось представление о преследованиях и казнях, о господстве «суеверия» и «идолопоклонства». Подымая оружие во имя свободы совести и в пользу торжества истины, а также и в защиту законного правительства против узурпаторов, незаконно захвативших в свои руки власть и стремившихся, по уверениям гугенотов, стать королями в силу своего происхождения от Карла Великого, — гугеноты естественно должны были считать себя вправе стать в совершенно независимые отношения к правительству, а, следовательно, управлять страною, опираясь на собственные и силы и средства. Действительно, кто был вправе издавать законы, делать распоряжения по управлению страною, когда король, единственное лицо, пред властью которого гугеноты готовы были преклониться, находился в плену? Такой личности не было, так как никто из протестантов не признавал ни за герцогом Гизом, ни за его сотоварищами, триумвирами, их малейшего права управлять страною. Разве на Генеральных штатах не были до очевидности ясно доказаны их злоупотребления? Разве не были они устранены тогда же от управления страною, управления, которое захвачено ими путем простого насилия?

Отрицание гугенотами правительства неизбежно вело, при полном отсутствии политической организации в среде гугенотской партии, к анархии, и каждый город, каждый владетель замка предоставлялись самим себе, собственному произволу. Пока власть была в руках регентства, утвержденного на орлеанских Штатах, — борьба могла возникнуть лишь вследствие одного религиозного преследования, если бы оно было начато правительством. Теперь к запрещению исповедовать истинную религию, «религию Евангелия», присоединялось отсутствие законного правительства. Понятно, что борьба, начатая во имя религии, открывшаяся разрушением церквей и истреблением идолов, нечувствительно связывалась с политическими интересами, вызываемыми на сцену вследствие необходимости самоуправления и защиты прав и привилегий против узурпаторов. Правда, сознание необходимости повиноваться королю как верховному владыке, сохранялось еще у гугенотов с полною силою, и они не осмеливались, даже и не думали восставать против его власти, но такой необходимости, необходимости оказывать повиновение распоряжениям существующего правительства. Они не видели теперь, когда Гизы стояли во главе управления.

Таким образом, борьба, которую вели за религию, вызывала борьбу за политическую свободу, подготовляла ее и при отсутствии правильно установленного и всеми признанного правительства заставляла прибегнуть к управлению страною на основании тех старых начал, на которых покоился средневековый строй и к которым только и была способна масса… Раз проявившаяся привычка к самоуправлению, однажды пробудившееся сознание необходимости свободы при всеобщем неудовольствии, накоплявшемся, как мы видели, в течение долгого времени, не могли быть уничтожены и должны были все сильнее и сильнее выступать наружу. Пасторы возбудили стремление защищать религию, — защита вольностей и привилегий являлась сама собою, становилась на очереди.

В истории почти каждого из городов, в которых большинство населения присоединилось к новому учению, повторяется это постепенное развитие духа независимости, этот постепенный переход к политической борьбе из борьбы религиозной, как повторяется и в истории деятельности знати. Достаточно просмотреть анналы города Монтобана, чтобы убедиться в этом.

В Монтобане, пользовавшемся издавна правами самого широкого самоуправления, «истинная церковь» была окончательно установлена лишь в 1561 г.[463], но проповедь пасторов повлияла так сильно на жителей, что они, несмотря на свои роялистические чувства, заставившие их сначала согласиться на требование короля[464] совершать богослужение лишь в частных домах, произвели в городе революцию. 26 августа при звуке набатного колокола толпа гугенотов ринулась разрушать храмы, посвященные «служению Ваала», и в несколько дней очистила город. Статуи, образа, священные сосуды, колокола, алтари превратились в кучу развалин; церкви св. Людовика, Иакова, Августина, Михаила, Варфоломея и Notre Dame были очищены от скверны идолослужения и обращены в гугенотские молельни[465]. Католическое духовенство и монахи бежали из города[466], заставивши их, как и вообще все духовенство, сдать городу свои драгоценности и образа[467]. Раздражение против католиков и их культа дошло до того, что одного католического патера, схваченного у алтаря, посадили на осла лицом к хвосту и в таком виде водили по городу среди неистовых криков толпы[468]. Тулузский парламент нарядил суд, обвинил поголовно все население города и приказал повесить заочно на площади Сален, в Тулузе, важнейших лиц города[469]. Горожан не испугало решение Парламента. Их религиозная ревность лишь усилилась вследствие этого, а произнесенный приговор и ожидание примерного наказания заставили их пойти дальше подвигов в честь религии. 21 октября сделана была перепись и постановлено изгнание католического культа, а на вече, собранном 8 марта 1562 г., в городе провозглашено было самостоятельное управление и решено приступить к его защите. Управление вручили военному совету, который собирался под председательством консулов и которому обязаны были отдавать отчет по два раза в неделю все те лица, между которыми были распределены занятия по делу о защите города[470].

Правда, Монтобан поплатился за свою решимость осадою, начатою против него Монлюком, наводившим страх на гугенотов, но он с успехом выдержал ее. Речи пасторов и консулов воодушевили население, и буржуазия единогласно решила сопротивляться до конца. «Лучше умереть, чем бросить город»[471]. — кричали горожане на вече, и их уверенность и храбрость передавались тем, в ком приближавшаяся опасность возбуждала б страх.

То был первый опыт, — последующие осады переносить было не страшно…

Привычка вести дело на собственный страх и собственными силами, стремление добиться цели и изгнать идолопоклонство, стремление, свойственное прозелитам всякого нового учения, возбуждаемое все с большею и большею силою новым поколением пасторов, более рьяным и решительным, чем прежнее, должны были неизбежно вызвать продолжение борьбы, окончание которой зависело или от полной победы гугенотов или от полного их поражения. Поэтому-то Амбуазский мир 1563 г., закончивший собою первую религиозную войну, был встречен с полнейшим неудовольствием гугенотами. Его заключил принц Конде, несмотря на протест семидесяти двух пасторов, созванных им самим на синод. Протест пасторов нашел отголосок, и действия принца были осуждены. Колиньи, всеми силами сопротивлявшийся начатию войны, теперь стал энергически нападать на Конде. 23 марта он явился в Орлеан помешать заключению мира, но мир уже был подписан… «Вы разрушили одним почерком пера, — сказал он принцу, — гораздо больше церквей, чем могли бы разрушить и все неприятельские силы в течение десяти лет[472]. «Вы гарантировали лишь права знати, — прибавил он, — и заставили бедных горожан ходить иногда за двадцать лье слушать проповедь». И это в то время, когда — нужно в том сознаться — города показали пример знати».

Протесты не помогли делу, открытая война с правительством должна была прекратиться. Но она прекратилась лишь на время: волнение продолжалось, можно сказать, даже усилилось в гораздо большей против прежнего степени, и частные столкновения продолжали нарушать на каждом шагу предписания эдикта. Да и как могло быть иначе, когда те же лица продолжали управлять государством, а амбуазский эдикт, ограничивший право богослужения лишь немногими пунктами в государстве, так мало содействовал желаниям и надеждам партии, которая не задумалась даже отдать Гавр англичанам в вознаграждение за помощь… С другой стороны, положение гугенотов нисколько не изменялось, а опасности, грозившие партии, стали увеличиваться. В среде гугенотов носились зловещие слухи о заговоре, составленном католическими государями, с целью истребления ереси. Свидание Екатерины Медичи с герцогом Альбою в Байоне давало опору этим слухам. А между тем в среде католического населения пробуждался все с большею и большею силою фанатизм и ненависть к новой религии.

Новая религиозная война была неизбежна, ее требовали и интересы партии, и интересы религии. Успешная борьба Gueux в Нидерландах, истребление ими католического культа и водворение кальвинизма было слишком сильным и убедительным аргументом в пользу начатия война.

Религиозный фанатизм достиг крайнего предела, сдержать его не было возможности, и война, наконец, началась в сентябре 1566 г.

Вожди партии составили заговор с целью захватить короля и его именем распоряжались в государстве. Заговор был открыт, король бежал в Париж, и проект гугенотов постигла полная неудача. А между тем и действия, начатые в поле, были не более удачны. При Сен-Дени гугеноты были разбиты наголову, и теперь опять, как и в первую войну, надежды гугенотов добиться торжества своей церкви потерпели полное поражение. Война, начатая с целью доставить протестантской религии право на неограниченное господство во Франции, дала в результате лишь еще более, чем прежде, ограниченную свободу совести. Эдикт, данный в Лонжюмо, уменьшил права гугенотских церквей сравнительно с теми, которые гарантировал им эдикт Амбуазский.

То был решительный удар, нанесенный делу религии. Усилия пасторов и «верных» не увенчались успехом, и сильнейшая реакция началась в среде гугенотов. «Опыт, изданные в пользу терпимости эдикты, усилия обеих партий во время войны, разрушили во многих из среды гугенотской партии те иллюзии, которые существовали у них относительно своих сил. Они не могли более верить ни в свою многочисленность, ни в то, что только один страх удерживает массы в повиновении католической церкви; напротив, они имели случай убедиться в том, что прогрессивные мнения могли найти доступ лишь в среду лучших людей страны. Свобода совести приобрела защитников у большинства дворян, в значительной части буржуазии торговых городов, отличавшихся своими почти республиканскими привычками, у некоторых крестьян, преимущественно в гористых местностях, где долгие зимние досуги дают достаточно времени для размышлений, но городская чернь и громадная масса обитателей деревень обнаружили страшную ненависть к делу реформы. Под гнетом двойной бедности, материальной и умственной, они усвоили лишь одни привычки и возмущались против всякого нарушения этих привычек. Священники и монахи, пробужденные опасностью от своей бездеятельности, обратили все свои силы на то, чтобы возвратить вновь все свое влияние на массы, и вскоре показали, что они наиболее могущественные и наиболее опасные демагоги. С той минуты как католический фанатизм возродился для борьбы с фанатизмом протестантским, новаторы перестали находить последователей, даже более, они теряли семейства, целые города. Нужно было обладать сильным и стойким характером, чтобы быть в состоянии в течение долгого времени оказывать сопротивление тем страшным опасностям, которые угрожали протестантам: арена общественной деятельности была для них закрыта, их имущества постоянно могли подвергнуться секвестру или быть разграблены, ежедневные восстания в городах подвергали их опасности быть убитыми или стать жертвою страшных истязаний, женская стыдливость была постоянно подвержена самой большей опасности. Те, кто не обладали решимостью претерпеть столько из-за религии, с ужасом отрекались от исследования, споров, подвергавших их стольким опасностям. Верующие потеряли таким образом надежду видеть торжество их религии во всей Франции, и все, чего они желали для себя, заключалось в мире и безопасности[473].

Действительно, до мира в Лонжюмо мы на каждом шагу наталкиваемся на факты, показывающие, как велика была сила религиозного фанатизма среди гугенотов. Менее чем за год До мира, в сентябре 1576 г., совершено было знаменитое избиение католиков в Ниме, известное под именем Michelade.

В 1563 и 1564 гг. правительство должно было принять решительные меры против распространения брошюр и афиш, в которых обнаружились со страшною силою фанатизм и нетерпимость, и которые подбрасывались даже в комнаты короля и его матери. «Если вы не прогоните от себя всех папистов, — писал неизвестный автор в одном из таких подметных писем, — то мы убьем и вас (королеву-мать) и вашего д’ Обеспина[474]. В армии религиозное влияние сохраняло силу, церковная дисциплина продолжает действовать, а для солдат и «пионеров реформатской церкви» сочиняются еще молитвы[475]. Напротив, после 1568 г. такие события, как Michelade, встречаются реже и совершаются в незначительных размерах, а о брошюрах с религиозным содержанием нет и помину. Религиозный фанатизм в прежнем смысле остается принадлежностью одних пасторов, миряне хотя и стремятся «chaser tous ces papaux»[476], но не заявляют уже ничего подобного прежним тенденциям: они более заняты политическими вопросами.

С каждым годом становится все заметнее перемена в настроении гугенотов. Новая война, начатая в 1569 г., обязана своим возникновением гораздо более политическим причинам, чем религиозным. Ее начинает дворянство, вожди которого должны были спасаться в Рошель от убийц, подосланных властью; ее поддерживают города, данные гугенотам как places de sûreté, и поддерживают главным образом потому, что обязательство сдать их власти нарушает их привилегии, в силу которых королевские гарнизоны не могут вступать в город и занимать его цитадели.

Такое изменение было вполне естественно. Роль религиозного влияния как главного двигателя или, правильнее, учителя борьбы, была покончена, так как и знать, и города обнаружили уже в достаточной степени свои способности к борьбе с властью. Доктрина о сопротивлении, проповедуемая церковью, успела пустить глубокие корни: гугеноты уже дважды брались за оружие против власти. Далее, пасторы провели до конца доктрину Кальвина о сопротивлении власти. Еще в 1566 г. в одном памфлете, приписываемом пастору Розье, доказывалось, что «позволительно убить короля или королеву, сопротивляющихся реформе»[477]. А кальвинисты стали все более и более убеждаться, что не одни только Гизы — главные виновники злоупотреблений и преследований, что король и особенно королева-мать также стремятся к уничтожению кальвинистов.

Действительно, чем сильнее разгоралась война, тем яснее выступали на сцену чисто политические интересы, проявлявшиеся вначале как стремление получить доступ ко двору и захватить в свои руки управление страною, тем все больше и больше привлекала она недовольных в ряды гугенотской партии. Им мало было дела до того, одержит или не одержит верх кальвинизм как религия, будут или не будут ограждены личности пасторов. Они присоединялись к кальвинистам и вели борьбу с правительством или потому, что их постигла неудача при дворе, или вследствие соперничества с каким-либо сильным представителем знати вроде Гизов, или, наконец, в силу стремления поддержать права знати вообще. С другой стороны, и в среде тех, кто искренно защищал дело кальвинизма, кому были дороги его успехи, начинали высказываться иные стремления, чисто политические, все более и более проявлявшиеся наружу. Проповедь кальвинизма о сопротивлении королю в области религии, агитация, производимая пасторами в пользу вооруженного восстания, подготовили умы к расширению сферы сопротивления, и знать, как и горожане, стали, хотя еще слабо и нерешительно, высказывать несколько иные наклонности. Упорство, с каким власть поддерживала католическую партию и папизм, все более и более отчуждали гугенотов от короля и ослабляли в них чувство уважения к власти. Были уже и такие личности, преимущественно из среды знати, которые желали избрать королем принца Конде и даже выбили в его честь медаль с надписью: Le roi des fidellesi[478].

Они не без основания рассчитывали, что со вступлением его на престол их заветные желания будут исполнены, их старые права и привилегии будут восстановлены во всей полноте. Правда, таких было еще немного: большинство все еще продолжало относиться с доверием к королю, который дал гугенотам и знати такие широкие гарантии в своем эдикте, изданном в Сен-Жермене; но уже одно существование такого меньшинства показывает, какое направление начинает приобретать силу в среде партии.

Что изменение было, что оно усиливалось все более и более, — лучшим доказательством тому служит тот факт, что то единодушие, какое существовало между пасторами и мирянами, стало ослабевать, а пасторы начали резче и резче нападать на упадок дисциплины в среде деятелей кальвинистской партии.

Ослабление религиозного духа бросалось в глаза даже иностранцам. «Вначале война возникла в интересе и под предлогом религии — теперь очень мало говорят о религии, которая играет второстепенную роль, имя гугенотов превратилось в название недовольных, а борьба идет не из-за религии, а из-за bien public, как во времена Людовика XI»[479]. Так писал в своем донесении Микиеле, венецианский посол. Его отчет относится к 1575 г. Но уже гораздо раньше гугенотские пасторы подметили возникновение равнодушия к религии у деятелей партии. Еще задолго до 1572 г. один пастор открыто обличал знать в том, что она имеет ввиду лишь удовлетворение своего честолюбия, а не торжество религии[480]. Другие раскрывали в подробности дурное состояние дел. В первую войну гугеноты уподоблялись ангелам, во вторую обратились в людей, в третью сделались олицетворенными дьяволами — вот что стали говорить теперь о гугенотах. И это было вполне верное замечание. По словам пасторов, упадок дисциплины, ослабление религиозной нетерпимости становятся с каждым годом виднее и заметнее. «Состояние гугенотов, — говорил один из них, — сильно изменилось: нет более прежних нравов, многие питают мало любви к религии»[481]. «Между многими из верных, — писал другой пастор, — развилась такая свобода слова, что нельзя найти различие между папистами и ими»[482]. «Совесть многих начала отступать от правил»[483]. Знать стала менять религию: из католицизма переходить в кальвинизм и обратно, смотря по тому, что выгоднее. И число этих «религиозных гермафродитов», как их удачно назвала Жанна д’Альбре[484], увеличивалось все более и более. Влиять на них пасторам было крайне трудно. Если они не могли справиться с принцем, «вечно целовавшим свою любимицу» (mignonne[485]) и все-таки заявлявшим свою преданность делу религии, то с новыми деятелями справиться было еще труднее.

Постепенный упадок религиозной верности и как неизбежный его результат ослабление власти и влияния пасторов имели чрезвычайно важное значение для дальнейшего развития партии, обуславливали переход власти в иные руки, а, следовательно, влекли за собою изменение в характере и цели войн, начатых кальвинистской партиею. Это перемещение совершилось не вдруг, и в первое время трудно было решить, кто станет во главе движения — города или дворяне, трудно, следовательно, было определить, какой характер примет борьба: обратится ли она в аристократическую реакцию или же интересы городов станут на первом плане. И города, и дворяне имели в значительной степени разные права на преобладание, так как и те, и другие могли привести из недавнего прошлого немало примеров в доказательство той энергии, какую обнаружили они в борьбе за свободу совести и в пользу торжества истинной религии. Если дворяне могли указать на тот факт, что кальвинизм обязан своим быстрым успехом главным образом тому покровительству, которое они оказали ему, то со своей стороны и горожане имели основание сослаться на сознание самих дворян, что энергия городов, их решительность и смелость служили часто для них примером. С другой стороны, немало влияли на неопределенность в положении партий и та рознь, то недоверие, которые существовали между знатью и горожанами и часто приводили к столкновениям и даже к открытой борьбе оба сословия[486]. Честолюбие и властолюбие знати было слишком противно интересам горожан, защищавших свободу и равенство внутри своих стен. В свою очередь и то состояние, в каком находилась в то время Франция, усиливало эту неопределенность, хотя оказывалось чрезвычайно благоприятным для развития политических стремлений в среде партии и делало неизбежным переход к господству какого бы то ни было из двух элементов партии — городов или знати.

Ни разу еще в XVI столетии анархия не достигала до таких страшных размеров, до каких дошла она в конце шестидесятых годов, ни разу еще королевская власть не была так бессильна, не казалась столь ничтожной. Центральная власть потеряла почти влияние на дела. Ее приказания не исполнялись, и всякий поступал так, как ему заблагорассудится. «В эту эпоху в городе Анжере, — говорит Луве в своем Journal, — прекратилось правильное отправление суда, и каждому предоставлена была свобода угнетать и грабить своих соседей, располагать их жизнью и имуществом[487]. А это происходило не в одном только Анжере. В провинции Анжу организовалась шайка, torcheurs de rottes, которая «обкрадывала и грабила и народ и купцов»[488]. Во всей стране исчезла безопасность. Убийства, совершались совершенно безнаказанно и все более и более увеличивались. Никто не показывался даже на улице, не будучи вооружен, и самые мирные граждане были постоянно подвержены опасности потерять жизнь среди площади или на улице родного города. Война, начатая гугенотами, усиливала дурное положение дел. Она потеряла то единство операций, которое существовало прежде, но продолжала быть крайне разорительною для страны. Бедность призывала под знамена громадное число авантюристов, которых привлекала к армиям надежда поживиться на счет врага. Число лиц, привлекаемых к войне, вербуемых в армии, возрастало в пропорции крайне обременительной для населения. Отсутствие дисциплины и общего вождя образовывало из новобранцев шайки, рыскавшие по стране под предводительством или дворянина, или просто крестьянина.

Король издавал приказы, запрещающие под страхом смертной казни составлять собрания с оружием в руках, но они оставались мертвою буквою. Когда же ему нужны были деньги, то сборы производились насильственно. Таким образом, народ обязан был платить только за то, что в его пользу пишут приказы. Неудовольствие оттого возрастало, и стали появляться из разных мест Франции протесты против насилий, совершаемых центральной властью. В Анжере, например, состоялось 4 июля 1569 г. собрание депутатов от разных местных провинций Анжу, которые явились благодарить эшевенов города за то, что они отказали королю в уплате требуемых денег и «сохранили свободу страны как начальники и защитники республики»[489].

То, что происходило в Анжере, совершалось, хотя и в силу иных поводов, и в других городах. Защита прав и привилегий сделалась главным предметом, на который стали обращать внимание. Гугенотские города отказывают королю в повиновении, не пускают в свои крепости королевских гарнизонов, избирают в мэры или консулы лиц, заведомо враждебных власти[490]. «По мере того, — говорит Мурен, — как королевская власть делалась все менее и менее способною поддерживать политическую и административную централизацию, провинциальная буржуазия освобождалась, а ее магистратура пыталась воскресить забытые традиции консулов и синдиков XII в.»[491]

Отношения к королю стали тоже изменяться. То доверие, которое прежде гугеноты питали к нему и к его матери, в значительной степени ослабело, надежда захватить его в свои руки исчезла, так как он становился уже взрослым, а его поведение по отношению к гугенотам оставалось одно и то же. А вместе с тем уменьшилось и то уважение, которое дворяне питали к нему[492]. В манифестах, изданных по случаю возобновления войны, они прямо заявляют, что не будут признавать действительными никаких приказов, даже за подписью короля, пока он будет в руках кардинала Лорренского[493]. И этот отказ в повиновении является, по их словам, результатом не одних только преследований против религии, а и угнетения дворянства, стремления уничтожить его. Король, — говорят они, — разоряет своих подданных, отчуждает их от себя и этим подвергает себя опасности потерять свое государство. И вот с целью спасти короля, поддержать bien public и добиться свободы совести и берутся они за оружие[494]. Движение охватывает всех гугенотских дворян. Из всех провинций, из Севенн, Берна, Оверни, Дофине, являются они на помощь гугенотам и вырывают победу, грозившую, казалось, гибелью гугенотам, из рук католиков… Под предводительством Монгомери они совершают поход на юг и отнимают от короля захваченный им Беарн.

А между тем, благодаря слабости центральной власти, в провинциях между знатью воскресают старые феодальные обычаи и привычки. Дворяне начинают вести войны друг с другом за земли, сын соединяется с гугенотами, чтобы отнять замок у отца[495], а какой-нибудь владетель замка набирает шайку и идет мстить соседу за старое оскорбление[496].

Таким образом материал для борьбы был готов, политические тенденции стали мало-помалу обнаруживаться и в среде знати, и в среде городов. Недоставало лишь повода, чтобы общее неудовольствие, соединенное со стремлением восстановить старый порядок, высказалось вполне откровенно, ясно формулировало свои требования, недоставало лишь такого события, которые бы определило своим действием, какой из двух элементов, знать или города, возьмет перевес…

Такой повод дала сама власть, произведя знаменитую резню 24 августа.

Мы видели, каким характером, по мнению гугенотов, отличались действия власти; посмотрим теперь на последствия, которые вытекли из них, рассмотрим те изменения, которые произошли в среде партии в распределении ее элементов, как и в воззрениях ее членов на власть.


III. Аристократия и буржуазия на юге Франции

За три дня до парижской резни, 21 августа 1572 г., в Париже, около площади Мобер (Maubert), произошла драка кальвинистов-дворян с сержантами города. То было весьма обыкновенным в те времена явлением. Дворяне затеяли дуэль, — сержанты вмешались с целью помешать ее совершению. В свалке, происшедшей по этому поводу, один из участников, известный историк Д’Обинье, ранил сержанта и вынужден был бежать из Парижа. Он ушел вглубь Франции. То было время, когда, несмотря на ежедневные почти приказы властей, запрещающие всякие собрания и ношение оружия, путешественник повсюду мог встретить бродячие толпы вооруженных всадников. Насилие приходилось отражать насилием, и защищать себя нужно было собственными своими силами. Д’Обинье собрал подобную же шайку человек в 80. То были все храбрые воины, ветераны прежних войн, люди, считавшиеся храбрейшими солдатами французской армии. С ними предпринял Д’Обинье бесцельное шатание по Франции. На дороге дошло до них известие о страшной парижской резне. Мгновенно изменилось их настроение. Ужас охватил их, и каждую минуту они ждали смерти. Везде виднелись им опасности. И вот, когда они были близ Орлеана, кто-то крикнул: «Вот они!» («Les voici!») Достаточно было этих слов. Храбрейшие и смелейшие (hasardeux) воины разбежались, как «стадо баранов»[497].

Таково было первое впечатление, произведенное на гугенотов резнею. Но то был не единственный пример. На всем пространстве, занимаемом Франциею, везде, куда доходило известие о резне и где были гугеноты, подобный же страх овладевал ими. Большинство искало спасения в бегстве, а бегство это было так сильно, что, по выражению одного современника, «земли им не хватало» («la terre leur manqua»). Обширная эмиграция началась из всех провинций Франции, лежащих на севере, востоке и в ее центре. Жители Пикардии, Нормандии, Бретани и других областей, обращенных к Англии, «предались в полное распоряжение волнам», спасаясь от бури, грозившей им на родине. Они ушли на близлежащие острова и материк, «не обращая внимания на то, с какой стороны дует ветер»[498]. Монгомери с женою, двумя лейтенантами, Коломбьером и С. Мари-д’Эньо, и многими дворянами, удалился на остров Джерси (Jersey) под покровительство губернатора Поусетта. На других островах скопилось также значительное число гугенотов. На одном только острове Гернси (Guernesey) очутились более 42-х пасторов, спасавших свою жизнь[499]. Те из гугенотов, которые жили в восточных областях, убежали в Германию и Швейцарию, а из центральных областей — в Сансерр, Рошель и гористые местности юга. Оставшиеся или заперлись в замках, или принесли повинную и отправились к мессе[500]. Всеми гугенотами овладело какое-то оцепенение, отчаяние. Удар был так неожидан, что никто из тех, на кого он был направлен, не думал о сопротивлении. Без сопротивления позволяли гугеноты запирать себя в тюрьмы, выводить оттуда, убивать; они соглашались даже убивать и друг друга. В Париже лишь два человека решились оказать сопротивление[501]. В остальной Франции таких храбрецов почти не было. Печать[502] успела разнести по всей Франции рассказы о тех ужасах, которые совершались в Париже. Беззащитность таких сильных людей, как Колиньи и его друзья, их смерть и преувеличенное мнение о страшной силе власти убивали охоту поднять руку для защиты своей жизни. Резню представляли в таком виде, как будто она была давно задуманным делом, для исполнения которого все было приготовлено. А против силы, которою обладала власть, ничего не могли сделать разбросанные по всей Франции гугеноты.

Но нигде страх не был так силен, как в городах, среди буржуазии, принявшей кальвинизм. Здесь никто почти и не заикался о сопротивлении и борьбе с властью. Речь шла лишь о спасении себя, об ограждении своей жизни ценою каких бы то ни было уступок. Страх обуял всех и замечательно, что он был наибольший там, где резня была наименьшая, или где ее не совсем не было[503]. Города вроде Нима, Монтобана, Кастра, заявляли готовность сдаться. Если они вели переговоры о сдаче своих крепостей, старались уклониться от немедленного принятия гарнизона, то единственно с тою целью, чтобы выиграть время. Они ожидали лишь успокоения страны, прекращения резни и затем готовы были на всякие уступки. В то время, когда один из них переходил в католицизм, другие, сохранившие верность своим религиозным убеждениям, соглашались исполнять обряды своей веры тайно, и это даже в тех местах, где до резни месса была совершенно изгнана. Правда, были лица — их называли «рьяными» (zélés, seditiosi), — требовавшие восстания с оружием в руках, видевшие в сдаче городов и принятии гарнизонов гибель своих муниципальных прав и привилегий — этого достояния отживающих Средних веков, — преданные своему городу до забвения даже общих интересов партии, но их было мало. Их голоса заглушались на вече, их предложения осмеивались. Большинству горожан казалось не только невозможным, но и просто смешным бороться с сильно вооруженным правительством, а особенно после того, как столько «братьев» убито, так много убежало за границу. Такое настроение было вполне понятно.

Нигде монархический дух не пустил таких глубоких корней, как в среде среднего сословия, горожан. Королевская власть дала многим городам привилегии, поддерживала и защищала их в их борьбе с феодальными баронами. В союзе с нею удалось горожанам добиться самостоятельного положения среди французской нации, из простого roturier возвыситься до буржуа, который мог получить, да даже и получал, права дворянства от той же королевской власти. Каково бы ни было иногда поведение власти относительно горожан, как ни тяжелы казались им жертвы денежные, взимаемые с них властью, — все-таки сочувствие их было на ее стороне, все-таки они видели в ней лучшего защитника своих прав, чем в каком-нибудь бароне, для которого лишь его личные выгоды значили все, который с высоты своего величия взирал с презрением на массу рабочего класса. Они никогда не забывали имени тех королей, которым они были больше всего обязаны, и всегда старались выставлять их и их действия как лучший образец для подражания. Так относились они к Людовику XI, сама память о котором была так ненавистна дворянству. В своей жалобе королю Карлу IX на тяжесть налогов и разорение страны поборами и грабежом они на каждом шагу указывали, как поступал Людовик XI, как уважал он права и привилегии провинций[504].

Теперь в XVI в., благодаря энергической деятельности королей и особенно Людовика XI, среднее сословие пользуется громадным значением. В его руках сосредоточена вся судебная, финансовая, отчасти даже административная власть. Действительно, по единогласному свидетельству современных писателей, ни разу до этой эпохи не пользовалось среднее сословие такими правами, не испытывало такого обширного влияния на дела. «Люди народа, — говорит Суриано, — держат в своих руках четыре важнейшие должности. Во-первых, должность канцлера, имеющего доступ во все советы, хранящего королевскую печать, без согласия которого ничто не может быть обсуждаемо, никакое решение исполнено. Во-вторых, должность государственных секретарей, которые, каждый в своей сфере, управляют делами, хранят бумаги, содержащие в себе секретнейшие действия правительства. В-третьих, должность президентов, советников, судей, адвокатов и всех тех, кому вверены уголовные и гражданские дела на всем пространстве королевства. В-четвертых, должность казначеев, сборщиков податей, управляющих всеми доходами и расходами короны»[505]. А эти люди, вышедшие из среды легистов, когда-то так ревностно и горячо защищавших дело королевского могущества, жертвовавших за него своими головами, возводивших власть короля в теорию, — слишком хорошо помнили и хранили традицию своих предков. Обладая большими денежными средствами, имея доступ к таким должностям, как, например, должности судебные, требовавшие известных знаний, среднее сословие всегда заботилось об образовании своих детей. «Во Франции, гораздо большее число студентов существует, чем в какой-либо другой стране», — говорит приведенный мною венецианский посол в своем донесении сенату[506]. А это были по преимуществу дети лиц среднего сословия. Принцы лишь недавно стали отдавать детей своих в школы. Остальная масса дворянства была крайне невежественна, немного было таких, которые были бы в состоянии написать грамотное письмо. А в университетах, каковы Тулузский, Орлеанский, в Бурже преподавание совершалось по старым началам. Византийское и римское право были главными предметами изучения. Руководством служили трактаты, сочиненные легистами[507]. Молодежь могла вынести и действительно выносила отсюда монархические идеи, любовь к порядку и власти. Достаточно вспомнить Лопиталя, этого энергического деятеля централизации, воспитывавшегося в Тулузском университете, чтобы оценить силу влияния на молодое поколение старых традиций легистов.

Оттого и выходило, что парламенты, например, по сознанию современников, были «как бы восемью крепкими столбами, на которые опиралась французская монархия» (Кастельно).

Но этого мало. В руках среднего сословия сосредоточивалась торговля и промышленность, у него скоплялись значительные капиталы, которых жаждали, но которыми редко обладали и власть, и дворянство. Это было новым предлогом ласкать буржуазию[508], оказывать ей внимание, возвышать ее. А это было одною причиною более в ряду побуждений поддерживать монархию.

В городах все более и более усиливалась партия, стремившаяся жить в ладу с властью. Ее богатство и образование давали ей возможность располагать на выборах значительным числом голосов и захватывать в свои руки важнейшие муниципальные должности, как, например, должность мэра или консулов. Она являлась верною поддержкою власти. Несмотря на сопротивление черни, на ее революционные наклонности, власть всегда могла обуздывать ее посредством своих клевретов в среде богатой буржуазии[509]. А эта последняя чувствовала потребность в власти и подчинялась ей.

С другой стороны, усиливающаяся централизация вводила в города новые элементы. Ордонанс Муленский 1566 г. значительно суживал судебную власть муниципии, передавая все дела гражданские ведению правительственных судов, вводя в города значительное число своих чиновников[510]. Партия монархистов увеличивала свои силы и, как будем иметь еще случай показать, угрожала иногда гибелью муниципальной свободе. Она приняла без сопротивления новый закон. В Рошели, например, мэр Бланден, из партии монархистов, с особенною энергиею поддерживал его[511].

Монархические чувства с такою силою овладевали умами, что иностранцы, посещавшие Францию, стали указывать на них как на существенный признак французской нации. «Существуют страны, — говорит один венецианский посол, — более богатые, более плодородные, как, например, Венгрия и Италия, более могущественные, как, например, Германия и Испания, но нет ни одной, которая была бы так объединена, так легко управлялась, как Франция. Ее сила — в единстве и повиновении… Свобода, без сомнения, — одно из величайших земных благ, но не все люди одинаково достойны ее… Французы, чувствуя себя мало способными к самоуправлению, отдали и свою свободу, и свою волю в руки короля. Достаточно сказать королю: «Мне нужна такая-то сумма, я приказываю», — чтоб его воля была исполнена так быстро, как будто вся нация согласилась на то сама, собственною волею. Дело зашло так далеко, что некоторые ясно понимающие дела французы говорят: наши короли назывались когда-то Reges Francorum, теперь их можно назвать Reges servorum. Королю отдают все, чего он ни потребует[512]. Такое же мнение высказывают и другие писатели[513]. Все они единогласно утверждают, что французы — наиболее почтительный, наиболее повинующийся власти народ[514].

Такое повиновение власти короля обнаруживали горожане даже и тогда, когда находились во враждебных отношениях к ней. На каждом шагу старались заявить они свое уважение к власти[515]. Жители Рошели даже во время осады (1572–1573 г.) пели:

En toute obéissance

Vous tenons notre Roi,

Roi de Pologne et France

Nous vous jurons la foi[516].

(Со всем послушанием

Мы относимся к Вам, нашему королю.

Король Польши и Франции,

Мы клянемся Вам в верности).

После резни эти монархические чувства выступили наружу. «Рьяные», вышедшие преимущественно из среды черни и желавшие борьбы во что бы то ни стало, должны были на время умолкнуть пред настоятельными требованиями тех, которые, по словам Джованни Микиеле, хотели сохранить свободу религии, сохраняя повиновение королю. Они желали повиноваться ему, потому что он абсолютный монарх. А французы такой народ, что не могут, не хотят, да и не умеют жить вне Франции, так как не знают другого Бога, кроме своего короля[517]. В среде городских обитателей было немало таких, которые вполне разделяли мнение Карпантье, что «истинный француз не может без погибели души своей отвратиться от повиновения, которым он обязан королю»[518]. Они образовали в городах сильную по числу своих членов партию, которая готова была оставаться при своих религиозных убеждениях, отвращалась от мессы и идолопоклонства, но не желала протянуть руку помощи тем, которые «под предлогом религии стараются возбудить смуты и войны»[519]. «Что может быть общего, — спрашивал один из них, — между делом (cause) (которое есть не что иное, как незаконное собрание и союз некоторых из наших, не желавших пользоваться миром, а стремившихся нарушить приказания короля) и моим миролюбивым характером и занятием юриспруденциею, которая заключается в охранении и соблюдении законов и жестоко наказывает мятежные умы?»[520]. А такой вопрос могли задать себе многие. «Мы заботимся, — отвечал он на свой вопрос, — мы заботимся лишь о мире и спокойствии и ненавидим войну. Мы готовы променять копья на рукоятку сохи, а шпаги на лопату»[521]. Они были вполне довольны тем, что давала им власть, удовлетворялись той степенью свободы совести и богослужения, какую нашла она возможным уступить им. Победоносно указывали они на то, что католики недовольны, что они подозревают короля в сочувствии еретикам[522]. Их монархические чувства не могли выносить тех тенденций, какие обнаруживали гугеноты из «рьяных», стремившиеся «разрушить французскую монархию и создать свое собственное самостоятельное управление»[523].

Испуг и отчаяние присоединились к ним и тех, кто, хотя и не разделял вполне их убеждений, держался средних умеренных мыслей (moyen jugement). Соединенные общею опасностью и страхом, они вполне господствовали в городах не только северных, но и южных, в которых кальвинизм был господствующею религиею. Их действия во всей полноте обнаруживали их образ мыслей. Они руководились лишь своими монархическими чувствами и страхом. Это выразилось вполне, как 1) в их отношениях к католикам, так и 2) в сношениях с королевскою властью.

В городах северной и средней Франции гугеноты далеко не были сильны. Они составляли самую незначительную часть общего числа городских жителей[524]. Католики постоянно преследовали и убивали их, устраивая им noyades. После резни все они (если не оказались в числе убитых) или отправлялись к мессе, или убежали (главным образом в Сансерр). Совсем другое на юге. Здесь гугеноты были многочисленны. Не только среди дворянства, но и среди городского населения насчитывали они значительное число своих последователей. В одной Тулузе, например, этой резиденции инквизиции, зародыше католической лиги, число гугенотов простиралось до десяти тысяч при общем населении, не превышавшем сорока или пятидесяти тысяч[525]. В больших городах, каковы Монтобан, ним и другие, гугеноты были господствующим населением. Во многих гористых местностях Лангедока даже была изгнана месса[526].

Те же сцены, которые происходили в городах севера, совершались в такой же степени и на юге. Только роли действующих и страдающих лиц переменялись. На севере страдали преимущественно гугеноты, на юге — католики. Здесь не ограничивались одним уничтожением крестов, икон, мощей, сожиганием церквей, разрушением монастырей. Подобные действия, хотя и в меньшем числе, мы встречаем и на севере[527]. Жители Суассона, например, жалуются на те же подвиги гугенотов, из-за которых и жители Тулузы приносят жалобу королю[528]. В городах совершались сцены, ни мало не уступающие своею жестокостью тем, которые совершались католиками на севере. Знаменитая Michelade в Ниме[529], совершенная в сентябре 1567, по ходу своих действий часто напоминает парижскую резню 24 августа. А это был не единственный пример. В Памье[530], Монпелье[531] и многих других городах гугеноты не щадили католиков.

На юге католики дрожали за свою жизнь так же, как гугеноты на севере. Даже во время резни 1572 г., несмотря на то, что нравственный перевес был на их стороне, они страшно боялись ответной резни со стороны гугенотов и даже спасались бегством от воображаемой опасности[532].

Но их боязнь была совершенно напрасна. Несмотря на численное преобладание, гугеноты были слишком испуганы, слишком овладело ими желание повиноваться власти. Ни одна сцена, напоминающая собою прежнее обращение гугенотов с католиками, не повторилась ни в одном из тех городов, где резня прежде была нередким гостем. За все время после резни и до начала восстания мы встречаем лишь один случай, как бы нарушающий справедливость нашего вывода. Я говорю об убиении одного католика в Монтобане. Но, во-первых, это факт сомнительный, а, во-вторых, если и был, то его вызвало нестерпимое поведение католика. По словам современника, то был мясник. Когда его вели в тюрьму, он произносил страшные ругательства, направленные против гугенотов, грозил им смертью, хвалился, что сам убьет многих из них, так как ему это нипочем и не в первинку[533].

Но зато во всех других городах юга гугеноты так боятся католиков, что даже и не думают об оскорблении католиков, об истреблении столь ненавистного им папизма и идолопоклонства. Даже более. Они готовы поступиться своими правами в пользу католиков, стараются не давать им ни малейшего повода к неудовольствию. В Аннонэ (Annonay), например, в городе, в котором издавна существовала гугенотская церковь, в котором большинство жителей принадлежало к кальвинистской церкви, известие о резне навело такой страх на гугенотов, что при малейшем движении со стороны католиков, даже «при одном слухе о чем-нибудь подобном, они обращались в бегство, не будучи ни кем преследуемы»[534]. В Кастре, где гугеноты были еще сильнее, чем в Аннонэ, проповеди (prêches) были прекращены, несмотря на энергическое противодействие «рьяных»[535]. В Мазаме, Сент-Аманде и других городах гугеноты сделали подобное же постановление. Колокольный звон, созывавший «верных», замолк надолго[536]. В городах Brageyron, Сент-Фуа, Клеран, где число католиков было крайне ничтожно, жители отправились в значительном числе к мессе[537]. А это происходило тогда, когда в Кверси было уже начато вооруженное восстание. Из области Велэ (Velay) гугеноты бежали уже в ноябре и искали спасения в Виваре и других местностях[538]. Это произошло вследствие указа, изданного губернатором провинции, об обязательном хождении к мессе[539]. В город Сен-Вуа (St. Vby), где не было ни одного католика, жители, сначала решившие совершать богослужение, прекратили свои проповеди[540]. В других городах, где католиков было много, гугеноты беспрепятственно позволили запереть себя в тюрьму, не показали сопротивления, когда их стали убивать. Так поступили, например, жители Гайллака (Gaillac)[541], Кондом (Condome)[542], Дакса (Dax)[543]. Из остальных городов Гаскони гугеноты ушли, предоставив католикам полную свободу богослужения[544]. Даже в Беарне, где кальвинизм был господствующею, даже единственно терпимою религиею, где католиков преследовали, издали даже эдикты, отнимающие от них право совершать процессии и прочее[545], католиков только удалили из города По[546].

В своих поступках они руководились лишь желанием угодить власти как в лице французского, так и в лице Наваррского короля, издавшего знаменитый эдикт, вводивший в Беарн исповедание католицизма. В своем рвении они доходили даже до доносов на своих же единоверцев[547].

Но нигде настроение не высказывается с такою ясностью, нигде с такою определенностью нельзя проследить мотивы тогдашней деятельности горожан, как в Ниме. Здесь первое известие о резне заставило одних, и таких было очень много, с семьями и добром бежать в гористые местности Лангедока, а других обратило в католицизм, вызвало у них отречение от «заблуждений»[548]. Те, кто остался верен своим убеждениям, кто сохранил приверженность к кальвинизму и вражду к мессе и остался в городе, согласились закрыть проповеди[549]. Едва только было получено известие о том, что совершалось в Париже, как на народных собраниях, созываемых вечевым колоколом, почти ежедневно, важнейшие лица города с согласия всех стали вводить ряд мер, имевших целью оказать повиновение власти[550]. 7 сентября было получено письмо от короля, в котором он требует строгого исполнения своего эдикта и запрещает всякие проповеди. Составляется новое вече. Предложение консулов «оказывать полное повиновение королю» (prester toute obeisance au roi) и, вследствие этого, прекратить богослужение по протестантским обрядам, принимается всеми беспрекословно[551].

Трусость буржуазии выразилась еще рельефнее в тех отношениях, в какие жители гугенотских городов стали к королевской власти, по поводу требований этой последней сдать городские крепости и принять королевские гарнизоны.

Большинство горожан было глубоко убеждено в том, что нет ни малейшего основания предполагать, что кто-либо подымется против короля после такого страшного избиения гугенотов, какое произошло во Франции, что вряд ли найдется хоть один принц или кто-либо из знати, который не только восстал бы с оружием в руках против власти, но даже открыто исповедал бы свою принадлежность к «стаду верных». Они не рассчитывали на собственные слабые силы и приставали к тем, кто по искреннему и глубокому убеждению шел за властью, требовал полного неограниченного ее господства.

В Монтобане, этом важнейшем и сильнейшем оплоте кальвинизма на юге, уже в течение нескольких веков пользовавшемся самою широкою муниципальною свободою, партия «умеренных» и монархистов заправляла делами. Ее испуг после известия о резне был чрезвычайно силен. Городское правление в лице консулов, не решалось даже открыто охранять города, укреплять его. Оно боялось нарушить волю короля и его эдикты и навлечь на город гнев могущественного монарха. Только из предосторожности, и то с большим страхом, согласился городской совет назначить стражу для охранения городских ворот. Но то не были официально утвержденные стражи, а простые граждане, которым было предписано совершать простые прогулки вдоль городских стен и наблюдать за входящими и выходящими из города, но с крайней осторожностью, чтобы не возбудить подозрений[552]. Все усилия консулов были направлены к тому, чтобы воспрепятствовать волнениям в городе, чтобы не вызвать пагубного для города вмешательства власти. Они послали к двум консулам-католикам, Прево и Дюма, убежавшим из города при известии о резне, приглашение явиться назад и вступить в отправление своих обязанностей[553] и вместе с тем издавали указы, заключавшие в себе запрещение оскорблять католиков, издеваться над чужою религиею, какова бы она ни была — протестантская или католическая[554].

Письма короля, содержавшие в себе увещания жить мирно, свободно исповедуя свою веру, обещания сохранять ненарушимо эдикты о мире, действовали с особенною силою на умы[555]. В них монархисты находили лучшее подтверждение своих действий, на них и указывали, опровергая «рьяных», отстраняя их предложения. Поэтому-то, когда было получено новое послание короля, обещающее полную свободу совести под условием принять в Монтобане губернатора[556], жители Монтобана были так настроены, что решились принять гарнизон. Напрасны были протесты партии «рьяных», поддерживавшей прибывших в Монтобан дворян (Сериньяка и других). Их никто не слушал[557], и аристократы вынуждены были оставить город.

Не лучше было состояние других городов западного Лангедока. Жители Кастра отказали в поддержке барону Пана (Panat) и виконту Полэну (Paulin)[558] и по первому требованию власти согласились впустить гарнизон[559]. Партия «рьяных», употребившая всю свою энергию для возбуждения духа оппозиции в среде своих сограждан, должна была уйти в Рокекурб[560]. Жители Милло (Milhau) дали также свое согласие Жану Везену, сьеру де Семел (Semel), назначенному к ним губернатором, сдать город. Они потребовали только, чтобы его свита состояла не более чем из шести человек[561]. Если они не последовали вполне примеру Кастра, то в этом не было виною отсутствие у них доброй воли или желания повиноваться власти. Во всех других городах, как области Кверси, так и соседних с нею, жители поступали совершенно так же, как и горожане Монтобана. Как и эти последние, они не решались запереть городские ворота и назначить стражу[562].

В другой части Лангедока, в другом не менее важном центре кальвинистской деятельности на юге, в Ниме дела находились в том же положении, и здесь известие о резне произвело такое же потрясающее действие на жителей и усилило и без того чрезвычайно сильно партию монархистов.

В Ниме существовало нечто вроде земского суда (siège présidial), зависевшего от Тулузского парламента. Таким образом, в городе большая часть наиболее влиятельных личностей принадлежала или к юристам, или вообще к людям, носившим название gens de la robe longue. Это была та сила, на которую всегда опиралась власть, в которой она находила верного союзника. Она не обманулась в них и теперь. Страх, овладевший жителями, открывал им обширное поле для деятельности, и они воспользовались им насколько могли. Их влияние было так сильно, что, по выражению современника, немногого недоставало Ниму, чтобы жители сдали его королю[563].

Девятого августа курьер привез из Парижа известие о резне. Мы видели, какое впечатление произвело это известие на горожан. Не потерялись лишь члены магистратуры. Верховный судья, Монкальм, и первый консул города, Виллар, распорядились созвать вече[564]. На другой день утром, 30 августа, звон вечевого колокола раздался с башни думы. Собрание горожан не было особенно велико, но оно состояло главным образом из лиц судебного сословия, адвокатов и купцов, т. е. из таких элементов, которые с особенною силою были привязаны к миру и для которых торжество власти казалось их собственным торжеством. Оно и пришло к таким решениям, которые вполне могли удовлетворить власть. Предложения председателя собрания, Виллара, были приняты единогласно[565]. Было постановлено образовать городскую стражу по воле и желанию королевских чиновников, а пока выбрать двух наиболее почетных лиц города обоих вероисповеданий для охраны ворот и спокойствия в городе и для предупреждения могущих возникнуть в городе беспорядков, грозящих вывести город из подчинения власти[566]. Кроме того, было предписано иметь строжайший надзор за тем, чтобы никто из иностранцев (etrangers) не проник в город через те ворота, которые должны были оставаться открытыми[567].

Решения веча были немедленно же приведены в исполнение, и к Жуайезу, начальнику королевских войск в Лангедоке, были посланы депутаты с извещением о принятых мерах. В то же время, согласно общему желанию веча, к сенешалю был послан Бом (Baulme), сын контролера, С просьбою явиться в город и «употребить всю власть, данную ему королем, для водворения спокойствия в городе»[568].

Цель, к которой стремилась буржуазия, — «гарантировать город от смут» и «жить в повиновении королю»[569], достигалась вполне, и власть в лице Жуайеза осталась вполне удовлетворенною принятым решением города. На вече 4 сентября, на котором присутствовали и рабочие, было прочитано письмо Жуайеза, в котором он расточает похвалы городу за его решение «жить в повиновении власти» и увещевает стоять твердо в принятом решении[570].

Подобное увещание было совершенно излишне. Горожане не только не думали впускать в город революционный элемент, в виде иностранцев (беглых гугенотов из других городов), но ввели еще и новые меры, имевшие целью вполне обеспечить город от волнений. Согласно желанию консула Виллара, в городе было установлено нечто вроде временного правительства, состоявшего из шести лучших горожан (notables), выбранных поровну из обоих вероисповеданий. Они должны были собираться в казначействе и заботиться о спокойствии города[571]. Большинство руководилось в этом случае страхом. В город, несмотря на усиленный надзор, успели проникнуть в значительном числе гугеноты, бежавшие из разных городов. Солидные буржуа питали особенное недоверие к ним, и, устанавливая временное правительство, они потребовали от него принять меры для изгнания иностранцев и возвращения беглых католиков[572].

Их опасения были не безосновательны. Партия «рьяных», чрезвычайно слабая в Ниме, находила в новоприбывших поддержку для своих целей. Она была крайне недовольна теми мерами, которые принимало вече. Но вначале она не имела смелости открыто заявлять свое неудовольствие. Постановление веча о прекращении проповедей было поводом к начатию ею враждебных манифестаций. Несмотря на прямое запрещение собраний с целью проповедовать, недовольные собирались на богослужения по своим обрядам[573]. Прибытие в город барона Порта (Portes), присланного Жуайезом, не успокоило умов. Напротив, волнение все более и более усиливалось. Вооруженные собрания протестантов, совершенно уже прекратившиеся в Ниме, возобновились опять[574].

Партия монархистов была поставлена в крайне затруднительное положение. С одной стороны, она чувствовала, что почва уходит из-под ее ног, а с другой, необходимость поддерживать власть короля была для нее важнейшею и священнейшею обязанностью. А между тем Жуайез, успевший получить сведения на счет состояния города, прислал в город Монтале (Montalet) с приказом положить оружие и выгнать всех чужеземцев из города под страхом быть объявленными мятежниками и ослушниками королевской власти[575].

Третьего октября вечевой колокол созвал новое собрание граждан. На нем, как кажется, недовольные насчитывали значительное число голосов. Правда, согласно предложению одного из членов суда было составлено послание к Жуайезу, исполненное чувств самой глубокой преданности власти, и кроме того, постановлено послать двух депутатов к королю для представления ему просьбы от города Нима и получения от него прямых приказаний насчет дальнейшего поведения, но на предложение Жуайеза — изгнать иностранцев, собрание было вынуждено дать дать отрицательный ответ[576].

Мы не можем представить вполне достоверных сведений[577]. Насчет дальнейшего поведения Нима. С третьего октября по 25 ноября нет документов, могущих разъяснить поведение горожан, и единственным источником служат донесения историков[578].

Как кажется, ответ веча вызвал со стороны Жуайеза требование сдать город королю и принять гарнизон. Партия монархистов была того мнения, что следует немедленно сдать город, чтобы заслужить благоволение власти. Но партия «рьяных», состоявшая главным образом из черни, противодействовала всеми силами такому решению. Пример Рошели и Монтобана показывал, что восстание возможно, а пример Кастра, впустившего гарнизон и поплатившегося за это резнею гугенотов, предостерегал от скорого и необдуманного решения. «Рьяные» не желали еще открытого разрыва с властью. Они думали путем переговоров затянуть дело и дождаться того времени, когда наступит общий мир во Франции. Они не отделались вполне от страха и заставляли вече давать Жуайезу уклончивые ответы, исполненные выражений полной преданности королю. Сила привязанности к власти и могущество партии монархистов были еще не столько сильны, что до самого конца октября горожане не принимались за укрепления города.

Пример Нима, его колебания и нерешительность отражались вполне и на всех тех городах, которые лежали в Восточном Лангедоке. И здесь, как и в Ниме. Жители пришли к одинаковым решениям. Их недеятельность и страх были так велики, что католики успели даже захватить у гугенотов некоторые города, как, например, Вилленеф. Они не решались открыто противодействовать власти и только благодаря настояниям «рьяных» давали уклончивые ответы на требования принять гарнизон. Так поступали, например, гугеноты городов Обена (Aubenas) и Прива (Privas)[579]. В области Велэ (Vfelay) католики не встречали вначале никакого противодействия со стороны гугенотов и забрали в свои руки много гугенотских замков[580].

При таком положении гугенотов, притом повальном оцепенении (consternatio)[581], которое охватило собою как главные, так и второстепенные центры гугенотской партии, при сильном возбуждении духа повиновения, где было искать помощи против власти, против могущих разразиться бед?

Большинство гугенотов было убеждено в бесполезности сопротивления, даже в полной его невозможности. Оно считало кровопускание слишком сильным, а монархические чувства успели особенно сильно повлиять на умы. «Подданные, — так говорили многие из них, — не имеют права подымать оружие против короля»[582]. Священная личность короля, предписания священного писания, пример первых христиан, переносивших все гонения, — как бедствия тех государств, в которых существовала борьба партий (например, гвельфы и гибеллины в Италии партии Алой и Белой Розы в Англии). И много других оснований, все это служит, по их мнению, лучшим доказательством незаконности всякой борьбы с властью. Да кроме того, если бы даже восстание и было законно, то где взять средства для борьбы, в чем найти предлог для нее? Король более уже не малолетен, принцев, которые могли бы управлять королевством, нет, король в ясных и определенных словах дал обещание ничего не предпринимать во вред «истинной религии». Многие шли еще дальше. Они осуждали все то, что было сделано во времена прежних смут принцем Конде и адмиралом Колиньи, вслед за Карпантье и другими повторяли они выражения, отрицающие память прежних войн. Они доказывали, что нет ни аристократии, ни сколько-нибудь замечательных военачальников, ни денег, ни надежды на помощь со стороны иностранных государств. И это в то время, когда на стороне короля и сила, и авторитет, и иностранная поддержка, и деньги, и армия, и хорошие и испытанные военачальники. Их мнение таково, что надо все перенесть, тем более что самая резня есть не что иное, как наказание Божие за те пороки, которые внедрились в среду гугенотов[583].

Эти и подобные им речи представлялись гугенотам тем более убедительными, что все те сведения, какие они могли получить о резне как со стороны своих же собратий, таки со стороны католиков изображали резню в самом преувеличенном виде. Со всех сторон доходили до них слухи о том страшном количестве жертв, которые падали под ударами в католиков в Париже, Mo, Тулузе, Бордо, Шарите, Сомюре и других городах.

Но все подобные донесения были крайне далеки от истины. Несомненно, произведенная резня была совершена в гораздо больших размерах, чем какая-либо из тех, которые случались прежде то в Васси, то в Руане, то в других местах. Уже одною своею обширностью она превосходила прежние частные избиения гугенотов. Но ни число жертв вообще, ни число убитых аристократов не было так велико, как то доказывали гугеноты в своих памфлетах, равным образом и число обращений в католицизм. Действительно, в Париже, например, куда преимущественно собралась знать, лишь очень небольшое число дворян было убито. Большинству дворян удалось избежать смерти, и в этом числе находились и такие, которые играли далеко не последнюю роль в прежних религиозных войнах. Ледигьер, например, ушел из Парижа еще до резни[584]. Все те, кто перебрался на жительство в Сен-Жерменское предместье: Монгомери, Люзиньян, Ферриер и многие другие[585], целы и невредимы убежали или в свои замки, или за границу. Гизы дали очень многим убежище в своем отеле[586]. Другие католики, как барон Везен (Vezins)[587] и Виллар[588], сохранили жизнь таким энергическим деятелям, как Ренье (Regnies), Полей и другие. А между тем число всех дворян, явившихся в Париж, не превышало, по словам одной протестантской брошюры, тысячи человек[589], а убитых власть насчитывала всего двадцать[590], да и в мартирологах приведенные имена не превышают того же числа[591]. Если гроза и разразилась, если она и унесла значительное число голов, то это были преимущественно буржуазные головы. Им досталось больше всего. В среде той же буржуазии насчитывали больше всего и обращений в католицизм. В то время, например, когда в Шампани[592] число обращений дворян было крайне ничтожно, и деятельность Гиза не привела в этом отношении ни к какому существенному результату, в Берри, в одном Бурже, до половины октября число обращений достигло до 200, а в мае 1573 прибавилось еще 100 человек[593].

Таким образом аристократия пострадала меньше всего, а между тем общее мнение гугенотов состояло в том, что именно с целью истребления аристократии как сословия, в среде которого оппозиция централизационным тенденциям власти была сильнее, чем в каком-либо другом, и была предпринята всеобщая резня. Королевская власть не достигла ожидаемых результатов. Но как повела себя аристократия? Насколько силен был испуг в ее среде? В какие отношения поставила она себя как в отношении к королевской власти, таки в отношении к гугенотам других сословий?

* * *

Мы видели, какое впечатление произвела резня на гугенотов, какую цель, по их мнению, имела она ввиду. Какое доверие могла после этого питать аристократия к королю? Самым энергическим образом должна была она вступиться в свои права. Король нарушил свои обязательства по отношению к вассалам, вассалы в свою очередь сочли себя свободными от всяких обязательств по отношению к королю. Да и можно ли было считать имеющими законную силу обязательства к королю, который заслужил своими поступками название «тирана»? «Сердце дворянства и народа, — говорится в одной современной брошюре, — сильно отчуждено от дома Валуа. Гугеноты чувствуют отвращение к нему»[594]. Да это и понятно. Королева и ее итальянские фавориты «причинили Франции больше зла, чем все Гизы и Лоррены в совокупности»[595]. Не в Гизах все зло Франции. Они спасением многих дворян от смерти дали гугенотам случай пере-увериться, что они далеко не таковы, как о них кричат[596]. Все зло в короле, в его матери, в королевской власти. За все то время, в которое «свет истины» стал освещать Францию, гугеноты не видели со стороны власти ничего, кроме страшных жестокостей. И Франциск I, и Генрих II, и его преемники лишь жгли, преследовали, умерщвляли «верных»[597]. Карл IX, о котором его защитники говорят, что он заботился всегда о том, чтобы гугенотов не преследовали, действовал хуже своих предшественников. В его царствование погибло гораздо большее число гугенотов, чем во все предшествующие царствования, вместе взятые. Говорят, что никто из гугенотов не был казнен по суду. «Это совершенно справедливо, потому что люди религии, умершие в его царствование, были истреблены или посредством измены, или вследствие открытого насилия, пользовавшегося такою безнаказанностью, что жаловаться или подвергнуть жизнь свою опасности стало для гугенотов делом вполне равносильным»[598]. «Жестокость и зверство Карла IX, соединяемые с хитростью лисицы, никогда не будут оправданы перед людьми»[599]. В самом деле, что может означать собою эта постройка крепостей в главнейших городах, это путешествие в Байону, эта безнаказанность избиений гугенотов и целая сумма действий власти в том же роде?[600] Но теперь совершилось дело, превосходящее своею жестокостью все, когда-либо совершенное. «Ни разу, с того времени, как мир стал миром, никто не читал, никто не слыхал о чем-нибудь подобном. Фараоны и Нероны могут быть названы человечными и добрыми государями, если сравнить их с тираном»[601]. Карлом IX была совершена эта «отвратительная резня». Он не только дозволил ее, но сам рассылал вооруженных людей для избиения гугенотов[602]. Если прежде не была совершена резня, то единственно лишь потому, что ни разу не собралось такое множество аристократии в Париже[603]. Король ни разу не выказывал гугенотам таких знаков дружбы; в течение двух лет он расточал им милости, и все это для того, чтобы привлечь их в Париж[604]. «Станет ли кто отрицать, что гугеноты были умерщвлены среди глубокого мира в противность обещаниям и уверениям, даже в то время, когда им показывали наилучшее расположение в мире, что это была простая измена!» Но этого мало. Король постоянно обманывает знать. То он пишет к губернаторам письма, в которых сваливает всю вину на Гизов, то объявляет в полном заседании Парламента, что виною всему он. Потом обвиняет адмирала и его друзей в измене, заговоре с друзьями и умерщвляет до 30 тысяч человек, невинных детей, женщин и стариков. А между тем адмирал невинен[605]. Что же значит после этого резня? Зачем король употребляет все усилия (в лице своих защитников) для доказательства, что лишь 20 человек из знати убиты?[606] «Я считаю, — писал один из гугенотов, — что король превосходит жестокостью Неронов и Фараонов, скрывая все эдиктами и словами и препятствуя своим подданным жаловаться на его тиранию»[607]. «Его цель — истребление сильных подданных»[608]. Вот почему и был убит Колиньи.

Так смотрела аристократия на действия власти. Дворяне готовы были повиноваться такой власти, которая поступает по отношению к подданным так, как добрые отцы со своими детьми, которые пользуются и известными правами. Если гражданский закон дозволяет рабу, которого преследует господин, с целью убить, запереться в своем доме, то тем больше, без сравнения, дает он прав детям. Закон о праве казни над рабами не распространяется на детей, да и от отца требуется больше, чем от господина. Только в том случае, когда король поступает как истинный отец, заслуживает он название отца народа и вправе требовать полного повиновения со стороны своих подданных.

Но как должны относиться дети к отцу, когда они видят, что их братья убиты, когда знают, что это совершено по его личному приказанию, знают, что он одобрил убийство и даже решился на измену? Могут ли они считать его отцом?

Если таким же образом поступает и король, если он окружает себя дурными советниками, изменою завлекает подданных и сознательно и по доброй воле убивает их, то он не заслуживает названия отца народа и получает имя бесчеловечного тирана. А любить короля подданные могут лишь тогда, когда он любит их. Если же ненависть поселилась между ними, то король должен обратить ненависть в любовь, чтобы подданные могли полюбить его.

Поведение Карла IX относительно подданных своих именно таково, что заслуживает название тирании. А по феодальному праву правом восстания пользуется тот, против кого направлены удары, права которого нарушаются. Так как Карл IX изменою привлек в Париж своих подданных и приказал умертвить их, то этим он нарушил их права и, следовательно, дал им право взяться за оружие[609].

Аристократы сочли себя вправе пойти еще дальше. На одном из своих собраний они постановили, что «в ожидании, пока Богу будет угодно смягчить сердце короля или воздвигнуть соседнего государя для освобождения бедного народа», необходимо установить самостоятельное правительство, избранное из их среды.

Таким образом, кальвинизм нашел помощь и поддержку в среде аристократии. Среди всеобщего оцепенения и страха лишь одна знать не потерялась. Быстро оправилась она от удара и решилась взяться за оружие. За границею, как и внутри страны, начала она вести энергическую пропаганду с целью заручиться силами и открыть решительную борьбу с королевскою властью.

Убежавшие в протестантские государства обратились к ним с просьбою оказать помощь и защиту угнетенным собратьям по вере во Франции. Так, Монгомери, высадившись на остров Джерси, немедленно начал агитацию в Англии против Карла IX[610]. Он старался добиться помощи у английской королевы, был даже принять ею в Гемптонкуре[611], но не получил прямого разрешения набирать матросов и вооружать корабли. Ему обещали смотреть сквозь пальцы на его деятельность. А она была далеко не безуспешна и вызвала даже опасения во Франции. Уже в августе, немедленно после резни, Карл IX писал к Матиньону, губернатору Нормандии, что он получил много известий о происках Монгомери, с целью возмутить Нормандию[612]. Когда сделалось вполне достоверным, что английское правительство не препятствует проискам Монгомери, Карл упрашивал своего губернатора сообщать ему самые подробные и точные сведения о движениях Монгомери, о числе вооруженных им кораблей, о том направлении, которое они примут и т. п.[613] Лишь благодаря энергической деятельности французского посла при дворе Елисаветы, удалось французскому королю добиться у английского правительства обещания не нарушать мира[614].

Опасения, что и в других протестантских государствах гугеноты начнут свои происки и получат поддержку, даже несомненно начатая ими в этом смысле деятельность[615], вызвали и здесь энергическое противодействие со стороны французского правительства. Король посылал курьера за курьером с письмами, оправдывающими произведенную резню, то в Швейцарию, то ко дворам разных немецких князьков. Шенбергу в Германии, Беллиевру и де ла Фонтену в Швейцарии было поручено обнаружить энергическую деятельность в пользу короля и против гугенотов. Им было приказано оправдать поступки правительства и отклонить происки гугенотской эмиграции, свалив всю вину на вождя гугенотов, адмирала Колиньи[616]. Король под влиянием испуга увеличил пенсии, назначенные германским князьям[617]. Все это помогло на время правительству. Германские князья были убеждены, что причина резни заключается в поведении адмирала, и крайне холодно приняли гугенотов[618]. Они успели добиться помощи у немцев гораздо позже, лишь года через два после резни.

Если, таким образом, аристократия и потерпела неудачу, то не вследствие отсутствия доброй воли. Она употребляла все усилия для возбуждения иностранных государств против Франции, но была в первое время побеждена силою правительства Франции. Для нас важен тот факт, что такая деятельность существовала и что она была ведена аристократами.

Посмотрим теперь, как повели себя те из дворян, которые остались во Франции и решились взяться за оружие. Несомненно, что рассчитывать на одни свои силы они не могли, да и не рассчитывали. Изменения, происшедшие в системе ведения войны, увеличившееся значение пехоты и упавшая роль замков, выдвинувшая на первый план городские крепости, окончательно отняли у дворян возможность вести войны сколько-нибудь продолжительные или обширные. Кроме того, новая система войн поглощала большие суммы, требовала значительной казны.

А между тем финансы аристократии находились не в блестящем положении. Продолжительные войны с Испаниею и в Италии страшно истощили средства аристократии. Дворяне были принуждены следовать за королем и иногда в течение нескольких лет нести службу вне Франции. Очень многие из них, попавшие в плен, должны были платить громадный выкуп, доходивший иногда до ста, даже до двухсот тысяч франков[619]. Некоторые разорились до того, что не могли поддерживать блеск своего рода[620]. Религиозные смуты, начавшиеся вслед за окончанием иностранных войн, не могли поправить финансового разорения дворян, даже еще больше увеличили его. И это в то время, когда буржуазия богатела с каждым днем. Необходимо было вступить в союз с нею, поступиться своими правами, чтобы получить от нее войско и деньги и найти убежище внутри стен ее городов.

Но мало того, что между обоими сословиями не было сочувствия, не существовало выработанных предшествующею историею привычек заодно вести дело защиты своих прав, что аристократия по привычке смотрела с презрением на буржуазию, а буржуазия платила ненавистью дворянам, что «свобода буржуазии не могла ужиться с равенством аристократии» и горожане с недоверием смотрели на дворян, — не везде, не во всех областях Франции могли найти дворяне-гугеноты поддержку в среднем сословии[621]. Кальвинизм, принятый дворянами всех провинций, возбуждал отвращение в среде горожан. Ни в одной из северных, восточных и центральной области Франции не нашел он настолько значительного числа последователей в городах, чтобы можно было дворянам, при содействии гугенотов-горожан, овладеть ими, укрепиться в них. Громадное большинство горожан упорно держалось своих верований, перешедших к ним от предков. С другой стороны, Варфоломеевская резня, разнуздавшая страсти католиков, уменьшила и без того незначительный процент гугенотов в городах, лежавших к северу от Луары. Очень многие из гугенотов бежали и лишь в одном Сансерре нашли убежище. Если дворяне и пытались здесь на севере возбудить гугенотов к восстанию (как видно из примера Монгомери), то их попытки были безуспешны. До 1574 г. ни в одной из провинций, даже таких, как Пуату, Бретань и Нормандия, не было никаких волнений. Лишь благодаря соединению с гугенотами и партии политиков, руководимой домом Монморанси, восстание могло укрепиться в этих провинциях. Оставался лишь юг, города области Кверси, Лангедока, Гаскони и других. В них гугеноты были сильны, составляли главную часть населения.

Сюда-то и устремилась аристократия, здесь думала найти опору и помощь. Мы видели, что в большинстве городов юга городское население распадалось на партии и что важнейшую роль в эпоху, следующую за резнею, играли монархисты. Они заправляли городом, издавали законы, касающиеся временных нужд города, установляли правила об охранении мира и спокойствия города и т. п. Страх, произведенный резнею, заставил большинство умеренных кальвинистов присоединиться к ним, и они образовывали в городах могущественную партию. Но как ни были сильны, все-таки в среде горожан их меры встречали часто решительную оппозицию со стороны «рьяных», желавших во что бы то ни стало восстать против короля. Вначале успехи этой партии были крайне слабы, можно даже сказать, что их совершенно не было. Так, из Кастра, где они успели было взять верх, они должны были убраться вследствие поражения, которое нанесли им монархисты, решившиеся сдать город. В Сент-Вуа они настояли на продолжении проповедей, но потом должны были уступить. Но их неудачи не убивали в них энергии. Удалившиеся из Кастра в Рокекурб уже седьмого октября начали военные действия[622].

В этой партии аристократия нашла сочувствие. Она ввиду общей опасности готова была забыть вражду, разделявшую оба сословия и во многих городах отдать управление в полное распоряжение дворян[623]. От ее энергии зависело захватить города, получить перевес на вече. Для этого ей необходимо было подействовать на тех, кто пристал к монархистам из страха.

Мы видели, что очень многие не решались запереть ворота и взяться за оружие потому, что считали невозможными вести борьбу вследствие полного истребления аристократии. Энергическая деятельность дворян, победа над королевскими войсками легко могла изменить их настроение и привлечь на их сторону «рьяных». С другой стороны, сюда присоединялись и те, которые не желали переходить в католицизм и у которых ненависть к папизму была развита в сильной степени. На них производил сильное действие тот факт, что значительное число их единоверцев бросает проповедь для идолопоклонства и мессы, для религии, «основанной на лжи, служении безжизненным вещам, мирском блеске»[624]. Брошюры, в которых самыми яркими красками описывалась вся великость преступления, совершенного отпавшими от «истинной религии», вместе с возбуждениями пасторов и партии «рьяных» и успехами аристократии, пробуждали в них тот прежний дух, который заправлял их действиями по отношению к католикам. «В какой бездне нечистот вас содержат», — говорилось в брошюрах, обращениях к неокатоликам, какой разврат, какая пустота и внешний блеск заменяют вам вашу прежнюю жизнь, исполненную простоты и умеренности, какими мирскими приманками, телесною нечистотою уловили сердца вашей молодежи и какую чистоту верований вас заставили бросить!»[625] Такие поступки не имели в их глазах ничего равного по своей греховности. И они грозили страшным гневом божиим за совершение такого страшного преступления[626]. «Потому что, — говорили они, — соединиться с антихристом и бросить истинную церковь — преступление столь очевидное, что его не извинит никакое человеческое красноречие»[627]. И такими речами они все более и более усиливали затихавшую вражду к католицизму. «Не сноситесь с неверными, — вот что говорили им опять, — поскольку что может быть общего между светом и тьмою, между храмом Божиим и идолом?»[628] Повеление короля всем ходить к мессе, торжествующий вид католиков, «осквернявших» гугенотские города своим богослужением, все это все более и более возбуждало истых кальвинистов. Они считали великим для себя благом умереть за истину[629] и выставляли подвигом добродетели уничтожение идолопоклонства. Они готовы были повиноваться власти, но лишь до известного предела. «Никто и никогда не докажет, что должно повиноваться властям даже и тогда, когда они требуют совершения беззаконных дел»[630]. «Мы должны быть верными подданными королей, но не далее алтаря, т. е. пока не нарушены повеления божии. Если они преступлены, — должно повиноваться Богу, а не людям»[631]. Теперь, эдикт третьего октября потребовал у всех хождения к мессе. Могли ли гугеноты оказывать повиновение? И они пристали к партии «рьяных», имея ввиду лишь достигнуть свободы совести, а некоторые более ревностные и господства и торжества кальвинизма.

Постепенно формировалось в городах иное настроение духа, чем то, которое создала Варфоломеевская резня. Теперь партия «рьяных» могла рассчитывать на большую поддержку, на большее число голосов на вече. Поэтому, едва только совершалось изменение в настроении большинства, как «рьяные» захватывали управление городом в свои руки и соединялись с дворянами для общей борьбы против власти.

Правда, без больших усилий досталась им победа. Партия монархистов, терявшая все более и более значение, пыталась иногда возвратить утраченное влияние на дела, захватить город в свои руки и сдать его королю, но ее усилия оказывались безуспешны. Так, в Милло уже в половине ноября состоялся заговор с целью впустить в город католиков в числе 500 человек под начальством Везена. Все было подготовлено, когда один из заговорщиков выдал своих сотоварищей. Зачинщик был казнен. Его повесили, потом отрубили голову и выставили ее на одной из городских башен[632].

Успешный исход дела зависел теперь вполне от дворян. Колиньи сказал однажды принцу Конде: «Ваш мир касается лишь дворянства и замков, кто же гарантирует жителей городов?» Дворяне должны были позаботиться и об этом, и от их искренности и уменья вести дело зависела прочность союза, заключенного с буржуазиею.

* * *

В самый разгар парижской резни, подле квартиры одного из дворян-гугенотов остановился отряд войска под предводительством барона Везена[633]. «Красный, как огонь, с широкою шпагою в руке, вломился Везен в спальню своего врага, дворянина Ренье из Кверси. Их вражда началась давно, и все усилия родных помирить враждебные стороны были безуспешны. Ренье молился, когда на пороге его комнаты показался Везен. Он думал, что настал его последний час. Но его ожидания не сбылись. Вместо смерти Везен принес ему приказ снаряжаться в дорогу. Принесены были: шпага, сапоги и плащ; Ренье одели, вывели из комнаты и посадили на дорогую лошадь. Окруженный пятнадцатью всадниками, выехал Ренье из Парижа. Везен молча проводил его до ворот замка Ренье в Кверси. Там он приказал ему слезть с лошади и объявил, что теперь он свободен. «Я надеюсь, — сказал Везен, — встретиться с вами на поле битвы».

Ренье принадлежал к числу энергических деятелей, и его привязанность к «cause» была чрезвычайно сильна. Едва только успел он явиться в свой замок, как тотчас же начал развивать свою деятельность в пользу восстания. «Везен не успел отъехать от замка и на два лье», как Ренье послал гонцов к виконту Гурдону, Сеневриеру и Жискару, с приглашением явиться к нему в замок. Два дня спустя все они были в сборе. Их отряд был мал, всего 25 лошадей, до 12 солдат, но у них было много энергии и решимости. Немедленно снарядились они в путь и с зарею двинулись к Монтобану. Они думали найти в нем поддержку и сделать его операционным базисом своих военных предприятий, но обманулись в своих ожиданиях. Горожане ничего и слушать не хотели о восстании, и поддержка «рьяных» не привела ни к чему. Ренье с отрядом вынужден был удалиться из города. Вести борьбу с властью было невозможно, и он решился запереться в своем замке.

В это время отряд Монлюка[634] двигался по направлению к Монтобану. Не успел Ренье добраться до реки Тарна, как этот отряд настиг его. Поставивши Жискара с десятью человеками в виде авангарда и совершивши молитву, двинулся он на королевское войско. Натиск был чрезвычайно силен, а, главное, его совершенно не ожидали. В рядах королевского войска произошло замешательство; отряд дрогнул и обратился в бегство, оставляя в руках неприятеля пять знамен и 50 человек пленных.

Победа была полная, и с триумфом, ведя за собою пленных, вошел Ренье в Монтобан.

Поражение королевского войска имело большое нравственное значение. Оно показало многим, что борьба возможна, что победа над властью не представляет неодолимых трудностей, что существуют еще лица, обладающие способностями и энергиею. Для партии «рьяных» это было торжеством. Число ее приверженцев увеличилось, и по их настоянию было созвано вече, на которое приглашены были и дворяне. Их победа, рассказ о страшном избиении гугенотов в Париже, свидетелями которого они были, их уверения, что цель тайного совета — истребление всех гугенотов без исключения, произвели сильное впечатление[635].

Но партия монархистов не отступала от своих мер, дебаты были очень горячи, и только после долгих прений было решено открыто взяться за оружие, запереть ворота и отказать власти в повиновении. Немедленно приступили к вооружению. Со всех сторон созвали солдат, укрепляли город[636].

Это происходило в первых числах октября[637]. К этому времени новая побудительная причина вызвала еще большую энергию и решимость в жителях. От Безы было получено письмо, адресованное на имя консулов Монтобана (от третьего октября).

Оно выражало вполне желания большинства умеренных, прибегавших к оружию, лишь для защиты своей религии, но не желавших бороться против короля. Беза снимал с короля вину и переносил ее на его советников, но требовал от горожан твердости и непоколебимости[638]. Он говорил, что «после спасения души и жизни, наиболее дорога для всех должна быть честь короля»[639], но в то же время приглашал их не поддаваться страху, не увлекаться льстивыми обещаниями[640], не вверяться тиранам, не сдаваться «тиграм, не имеющим ни веры, ни человечества»[641]. Он советовал им не допускать волнений в городе, не давать власти повода к вмешательству[642], но в то же время предупреждал их, что им «приуготовлена сильная борьба», что «Бог на их стороне», что «он воздвигнет освободителя»[643].

Уже в это время старый дух жителей возобновился. По настоянию пасторов жители заперли ворота пред теми двумя консула-ми-католиками, которые были призваны в город по их же согласию[644]. Этого мало. В первую же неделю после решения защищать город они успели убить четырех католиков[645]. Прибытие из разных мест беглых поддерживало воинственное настроение[646].

При таком настроении легко было увлечь город к восстанию. Действительно, в Монтобане решили образовать самостоятельное военное правление. Но жители относились с большим недоверием к дворянам. Они боялись, чтобы дворяне, явившись к ним, не поступили с ними так, как поступают многие сеньоры в королевстве с своими подданными, чтоб они не предались заботам о своей пользе и выгодах, оставляя благосостояние города в стороне[647]. А жители Монтобана отличались особенною привязанностью к своим демократическим учреждениям и не могли выносить аристократического управления[648]. Они желали сохранить вполне свое устройство и управление и соглашались избрать военного начальника для защиты города, но с тем, чтобы он был в полном распоряжении у консулов и сохранял власть лишь во время войны[649].

На таких условиях и было устроено шестого октября управление городом. Военным начальником был избран Верлгак (Vfcrlhac), в помощь которому было назначено четыре капитана. Он должен был дать клятву в сохранении верности городу в руки консулов и обязывался отдавать отчет городскому совету во всех своих поступках[650].

Но каково бы ни было расположение горожан к дворянам, как ни стеснительны были условия союза, аристократия нашла все-таки опору в своих действиях, помощь людьми и деньгами. Теперь могла она начать открытую войну с властью. Его пример служил побудительною причиною и для других городов Кверси и соседних областей пристать к делу восстания. Города Сент-Антонен и Милло[651], считавшиеся важнейшими городами после Монтобана, открыто взялись за оружие, решительно отказали власти в повиновении и, возбужденные дворянами и под их предводительством, направили свои силы на завоевание окрестных крепостей.

«Жители ваших городов, — писал Виллар седьмого октября к королю, — жители ваших городов: Монтобана, Сент-Антонена и Милло решили не принимать гарнизонов. Сколько мне известно, они собирают войска и укрепляются. Если это справедливо, то они могут причинить много зла в этой стране и совершить много предприятий, вредных для Вашего Величества[652]. Чрез несколько дней его предположения превратились в полную уверенность, что дела идут крайне дурно. «Люди нового толка, — пишет он 15–16 октября, — грабят и убивают католиков. Их силы так велики, что не иначе можно уничтожить их предприятия, как только с помощью оружия. Ежедневно созывают они соседей, захватывают пленных и крепости и укрепляют их»[653].

Действительно, едва только Монтобан дал согласие поддерживать восстание, как Ренье и другие дворяне, которые не нашли мест в городе, отправились против соседних замков. Ренье овладел Виллемюром на р. Тарн (близ Монтобана)[654], а за ним другие дворяне завладели городами: Коссадом, Негрепелисс, Малозом, Каденаком и Суиллаком в Кверси[655], Сен-Ромом. Нажаком и другими замками в Руэрге[656], Пюилораном, Сен-Поль Дамиатом, Витербом в Лораге[657].

Физиономия городов совершенно изменилась. Опять начались проповеди, движение, энергическая деятельность.

Но никто ни из буржуазии, ни из дворян не обнаруживал такой неутомимости и энергии, как Сериньяк. Он сам разъезжал по стране, останавливался в городах и замках и везде возбуждал жителей к восстанию[658]. Его голос имел большой вес между протестантами. «Умный и добродетельный»[659], он считался наиболее ревностным приверженцем «cause», наиболее решительным членом партии[660]. Частные личные выгоды он всегда оставлял в стороне, когда дело шло об общей пользе. Никто не обвинил его ни в излишнем честолюбии, ни в жадности[661]. Понятно, что его увещания могли оказывать, да и действительно оказывали сильное действие на умы.

Благодаря его влиянию присоединились к восстанию виконт Полэн и Монклар[662], как и многие города в соседних областях.

Между тем в Рокекурбе, куда, как мы видели, ушла партия «рьяных» из Кастра, уже седьмого октября вооруженный отряд завладел замком, в котором заперся Турнель с католиками. Укрепившись вполне в городе и отразив нападение королевского войска, явившегося на помощь Турнелю, «рьяные» захватили чрез несколько дней замок и город Оксиллон (Auxillon) в Лаворе, а потом и город Мазаме[663].

Таким образом уже в течение первой половины октября восстание не только началось, но охватило собою значительную часть западных областей Лангедока и успело утвердиться в важнейших городах.

Такой успех обусловливался главным образом тем единодушием, какое существовало между аристократиею и буржуазиею, и тою искренностью, какую обнаружили предводители восстания.

Это сказалось в первом же собрании, которое состоялось в Сент-Антонене между 10 и 18 октября[664]. Сюда собрались лишь депутаты нижнего Кверси и Лораге. Жеро де Ломан, сеньор де Сериньяк, был избран единогласно главою местной конфедерации. Буржуазия доверяла ему гораздо более чем кому-либо другому, оттого жители Монтобана не воспрепятствовали тому, что он избрал их город своею главною квартирою[665]. Монтобан же был назначен резиденцией) совета, состоявшего из выборных от обоих сословий. Обязанность членов совета заключалась в контролировании и надзоре за действиями главы, в заведывании финансовыми делами. Глава (chef) получил лишь право назначать в подвластные города. По собственному желанию, военных начальников, которые избирались из среды аристократов[666].

В то время, когда в Кверси, так сказать, санкционировался союз буржуазии и аристократии, и вводилось правильное управление целой областью, в других, соседних областях, в Руэрге и Альбижуа, в которых почти одновременно с Кверси было поднято знамя восстания, дела шли тем же путем. И здесь, как и в Кверси, необходимость установления прочного союза с буржуазиею заставила аристократию прибегнуть к созванию собрания.

В Руэрге собрание состоялось почти одновременно с Сент-Антоненским собранием. Оно ограничивалось лишь одною областью и было назначено в главном ее городе, Милло. Собрание приняло те же меры, как и Сент-Антоненское. Главою был избран Кастельперс, барон Пана, успевший уже заявить свои военные способности взятием городов: Коссада, Биуля, Каденака и других, а Милло был сделан, как и Монтобан, резиденцией) совета[667]. Здесь связь буржуазии с аристократиею была так прочно установлена, что спустя некоторое время, 10 ноября, жители Милло сами от себя предложили Ториаку (Tauriac), сеньору де Сент-Ром, собрать отряд в 120 человек[668].

Оба собрания, каждое отдельно, послали депутатов в Рошель с целью образования конфедерации[669].

1 ноября в Пейресегаде (Peyre-segade) было созвано третье собрание гугенотов. Как и первые два, оно носило характер местный и ограничивалось областями: Альбижуа и Кастрэ. То было собрание, состоявшее, главным образом, из аристократии верхнего Лангедока[670]. Но несмотря на это, его постановления показывали, какое влияние оказывала буржуазия, и как важен был ее союз для аристократии. Правда, Полэн, принадлежавший к одному из древнейших аристократических родов (Rabastens), был избран единогласно главою и получил право назначать губернаторов в подвластные города. Но зато над ним, для контроля над его действиями был поставлен совет, состоявший из пяти лиц, преимущественно из буржуазии, заседания которого происходили в Реальмоне. Взамен этого собрание дало Полэну полномочие собирать войска[671].

Итак, у аристократии оказалась та опора, которой она напрасно искала на севере. Города, с которыми она вступила в союз, снабдили ее войском, и она могла теперь с большею энергиею взяться за дело. В течение октября и ноября настроение буржуазии изменилось самым решительным образом, и то самое большинство, которое прежде готовилось отдаться в руки власти, теперь напрямик заявляло, что «готово лучше погибнуть, защищая жизнь своих членов, чем отдаться в руки убийцам»[672]. С каждым днем горожане становились все более и более твердыми в своих намерениях, и увещания Виллара не вели ни к чему[673]. Везде, в Гаскони и Бигоре, как и в Кверси, буржуазия вооружалась и совершала нападения на соседние местности. По Гаронне не было проезда, потому что большая часть крепостей была в руках гугенотов[674]. Купцы города Бордо жаловались, что их торговля страдает[675], а жители Тарба и Баньера (Bagnères) просили дать им губернатора и гарнизон, так как гугеноты, скопившиеся в Беарне, угрожали захватить эти города. Вообще, «с некоторого времени лица новой религии стали особенно надменны и решительны, даже и те, которые отреклись недавно от ереси»[676].

Имея таких союзников, аристократия могла смело рассчитывать на успех.

Действительно, едва только состоялось окончательное решение действовать заодно, выработанное на собраниях, как Сериньяк направился из Монтобана на замок Террид, находившийся в Гаскони. Он считал его своею родовою собственностью и потому счел себя вправе завладеть им. Укрепившись в нем, он стал осаждать города, лежавшие по Гаронне. Прежде всего он овладел аббатством Беллеперш, находившемся в миле от Террида. Все монахи были захвачены и брошены в реку, церковь разграблена, монастырь разрушен[677]. Укрепившись на западе, он повернул назад в Монтобан, потерпел неудачу пи осаде Рабастена, достиг, не встречая препятствий, до Бюзе (Buzet), небольшого городка подле Тулузы, и взял его[678].

В то же время протестантское оружие оказывало большие успехи и в других местностях. В Руэрге барон Пана при содействии Ториака с каждым днем расширял гугенотские владения. 15 января он разбил отряд Везена, не терявшего надежды захватить Милло[679], а потом направился к Соммиеру на помощь осажденным гугенотам. Между тем как его помощники успели завладеть Компейром (9 марта), Сен-Серненом[680] и другими замками.

В Альбижуа виконт Полэн овладел Ломбером (Lombers), а потом, 24 декабря, и городского крепостью, несмотря на то, что на помощь городу явился Лакрузетг с 200 человек конницы, 800 пехоты и войсками Альби и Гайлляка. Затем он взял Альбан и укрепился в Тилле, в области Альби. Большую поддержку оказывали ему в этом жители Рокекурба, не перестававшие совершать набеги в ту же область.

Между тем капитан Пюи успел захватить значительное число замков в Альбижуа. А капитан Кастельран — город Алэ.

Католики везде терпели неудачи. Едва только начинали они осаду, как отряд гугенотов, являвшийся на помощь осажденным, или принуждал их снять осаду, или совершенно разбивал их, результатом чего было присоединение новых замков к числу гугенотских владений.

В других областях, лежавших к югу от Кверси и Руэрга, восстание началось почти в одно время с ними. В Фуа, кажется, с ноября начаты были военные действия. Здесь восстание возбудил виконт Комон, пользовавшийся у гугенотов таким же, если даже не большим уважением, как и Сериньяк[681]. Благодаря его энергии и увещаниям восстание началось и в области Фуа. Города: Мазер, Мас-д’Азиль, Юр (Urs) и Карла, в которых держались гугеноты, оправились и единогласно провозгласили Комона своим вождем[682].

Таким образом, к маю 1573 г. восстание обняло собою все области юга, начиная от Кверси вдоль по западному берегу и внутри страны до Беарна. Искусство гугенотских генералов, общее сочувствие делу борьбы с властью, прочно установленный союз аристократии с буржуазиею и целая сумма других причин привели борьбу к тому, что большая часть замков и городов очутилась в руках гугенотов. Им принадлежал весь Беарн и значительная власть Бигора[683]. В Кверси они держали в своих руках Монтобан, Коссад, Каденак, Кардайляк, ла Тронкер и множество мелких замков. В Лораге — Пюилоран, Бюзе, Монтескью и много земляных укреплений. В Руэрге — Милло, Крессель, Компейр, Сенерак, Сент-Антонен, Сент-Легу (S. Lehous), Сю Разелль, Сент-Роман и другие города и замки. В Альбижуа — Ломбез, Реальм и много замков. В Каркассе — Алэ и замки на 25 лье в окружности, в Кастрэ — Кастр, Виан со многими мелкими крепостями[684].

Во всех этих городах стояли гарнизоны. Каждый был укреплен и находился в заведывании особого начальника, назначенного из среды дворян главою области[685].

Что же делало правительство? Какие меры принимало оно для подавления восстания? Оно оказалось вполне не приготовленным.

Производя резню, оно рассчитывало, что всякое сопротивление будет убито, что во всех тех областях, где кальвинизм был силен, он потеряет всякое значение, что путем обращений и под влиянием страха гугеноты ослабеют до того, что с ним будет легко справиться. Одна Рошель привлекла на себя всеобщее внимание. Туда стянуты были войска. Правительство было глубоко убеждено, что с ее взятием всякое волнение, если только оно возможно, должно будет затихнуть, мятежные города должны будут сдаться.

Правда, две армии были посланы на юг, но их вряд ли можно было назвать так. Лучшие солдаты были взяты на осаду Рошели, оставшиеся же годны были скорее грабить из-за угла, чем вступать в бой с правильно организованными силами.

Лишь тогда только, когда пронесся слух о беспорядках на юге, король послал в Гасконь Виллара с армиею, состоявшею, впрочем, из всякого сброда, набранного во всех провинциях Франции.

Виллар шел на юг, вполне уверенный в победе. Но эта уверенность скоро должна была исчезнуть. Едва только он прибыл на юг, как тотчас понял положение дел. Седьмого октября он, как мы видели, писал, что гугеноты укрепляются и могут причинить много бед стране. Это было лишь предположением с его стороны. Но в скором времени он успел вполне убедиться в силе гугенотов. 15 октября он пишет королю, что одно оружие может уничтожить сопротивление гугенотов, а в письме от 22 октября заявляет, что все увещания тщетны, что гугеноты стали так надменны, что одна сила может заставить их покориться[686]. Месяц спустя, 24 ноября, он сознается уже в своем бессилии подчинить гугенотов. «Сильно ошибаются те, — пишет он, — кто думает, что можно взять без артиллерии даже самую маленькую крепость гугенотов»[687].

Действительно, положение правительства на юге было крайне не утешительно.

Большинство жителей в восставших областях принадлежало их кальвинистской церкви и, за малыми исключениями, было враждебно настроено против королевской власти, в особенности же против ее представителей. Оскорбленная в своих правах аристократия охотно шла в борьбу с королем. Многие из тех, кого спасла от смерти сама власть, оказались наиболее ревностными ее противниками[688]. Нужны были крайние усилия, чтобы отвлечь ее от войны. Но напрасно испуганное правительство, постигшее, наконец, всю опасность своего положения на юге, обратило на дворян свою деятельность, адресовалось к ним с просьбами — не выходить из замков или возвратиться в них, уверяло в своем расположении, приказывало всем губернаторам и генералам заботиться о дворянах и не допускать их до восстания[689]. Если его усилия с этой стороны иногда и приводили к цели, то они все-таки мало помогали делу, так как дворяне-гугеноты, не поднявшие оружия против власти, не подымали его и за нее[690].

С другой стороны, у правительства не было ни сил, ни средств вести войну во враждебной стране. Брать налоги было совершенно почти невозможно, так как страна была крайне истощена. Жители южных провинций в своей просьбе королю представляют ужасающую картину тогдашнего положения народа.

«У бедного народа, — писали они, — отняли и жир, и мясо, и кровь. Представьте себе, Ваше величество, анатомированное человеческое тело, у которого сохранились лишь кожа да кости, — Ваш народ вполне на него походит»[691]. Такое положение было естественным результатом действий власти, и нарисованная картина далеко не была пустою фразою.

Когда-то в старые времена, при Людовике XI, налоги были невелики, не ложились страшною тягостью на народ. Так, область Дофине платила талью лишь 17 тысяч ливров, а Лангедок — 132 тысяч. Начиная с Франциска I, талья увеличились в Дофине на 40 тысяч ливров, а в Лангедоке — на 67 800 ливров, так что в мирное время один Лангедок платит 23 000 000 ливров[692]. Но этого мало. Таллион удвоен на все припасы. За производство увеличены пошлины; продана большая часть церковных имуществ, взяты всевозможные субсидии с городов. Но все эти тальи, субсидии, налоги и прочее ничто в сравнении с тем страшным разорением, которое приносят с собою грабежи крестьян солдатами, обращающими области в неприятельскую страну[693]. Народу нечем больше платить. У него нет даже и скота. Единственное спасение — освободить страну на десять лет от всяких налогов и поборов[694].

Монморанси-Данвиль, в своем письме от октября 1572 г., писаном раньше жалобы, вполне подтверждает донесение буржуазии. Лангедок, — говорит он, — представляет из себя картину полного разорения, бедности и бесплодия[695].

Но этого мало. Армии почти не существовало на юге, об артиллерии не было и помину. В каждом письме жаловался Виллар на дурное состояние войска. «С существующими силами, — писал он 15 октября, — я не в состоянии осилить гугенотов». «Их силы всегда в сборе, и мне нет возможности приблизиться к ним»[696]. В то время когда они объявляли, что придут драться с ним[697], он писал, что у него нет войска. Действительно, когда он прибыл в армию, то нашел в ней лишь три полка, вполне готовые к войне[698]. Пехоты почти не было, а пушки, правда, были, но такого качества, что с ними только «теряешь время»[699]. А между тем настоятельные просьбы, которые в каждом письме[700] он заявлял королю, не приводили к цели. 15 октября он писал королю: «У меня нет ни пушек, ни пороху, ни пуль, ни канониров»[701]. О деньгах и говорить нечего — их совсем не было[702]. Наскучивши просьбами к королю, он стал просить у него разрешения взимать их самому[703]. Но ни пушек, ни денег он не получал. «Ради Бога пришлите мне пушки, о которых я просил в двух моих депешах»[704]. Но, как видно, ответа не последовало. «Я чувствую большой недостаток в артиллерии, — писал он И октября. Те пушки, которые находятся в Бордо — совершенно испорчены[705]. Напрасно он грозил опасностью потерять Кверси и Руэрг[706], объявлял, что дела идут дурно[707], — правительство не присылало ни войск, ни пушек. В ноябре повторяются прежние жалобы. «У меня только четыре пушки, мало пороху и пуль, — писал он герцогу Анжуйскому»[708].

Подобное состояние армии вполне отразилось на всех предприятиях Виллара. По словам гугенотов[709], он вторгнулся в Гиень с десятитысячным войском, набранным, впрочем, в Анжу, Турени, Аженуа из всякого сброда, осадил замок Террид и взял его. Тогда еще не вполне исчезла уверенность в могуществе правительства, а рассказы о десяти пушках и многочисленном войске сильно действовали на умы. Отряд, оставленный Сериньяком и состоявший из 120 человек, был слишком слаб, хотя и здесь уже Виллару пришлось несколько раз возобновлять канонаду[710].

Это была первая, но зато и единственно удачная победа Виллара. Правда, она заставила гугенотов очистить Гасконь[711], но ни мало не упрочила положение католиков. Уже осада Коссада, защиту которого взял на себя известный своею храбростью Ламотт-Пюжоль, показала, чего можно было ожидать от армии Виллара.

В то время, когда он писал к королю просьбы о присылке орудий, гугеноты укрепляли город. В Коссад был введен крепкий гарнизон, его снабдили всем необходимым[712]. Виллар вполне верно предсказал исход осады. Гарнизон Коссада не только избавился от осады, но и сам поставил в осадное положение армию Виллара[713]. Три недели тянулась осада, и во все это время осажденные не давали покоя Виллару ни днем, ни ночью[714]. Громадные потери вместе со страшными холодами вынудили снять осаду и идти на мелкие крепости. Здесь победа была легка, но зато и отплата за разорение была значительна. Виконт Гурдон, замки которого особенно пострадали, преследовал Виллара по пятам[715] и в мелких стычках до того ослабил его армию, что о новой осаде и именно осаде Монтобана (на что Виллар рассчитывал вначале)[716] нечего было и думать. Вместо победы и осады мятежных городов войско Виллара стало грабить жителей и совершать всевозможные неистовства в стране. Их поведение вызвало всеобщее неудовольствие, и крестьяне сами стали производить нападение на королевское войско[717].

А между тем жалованье не выдавалось войску. Ни денег, ни боевых снарядов не было. Напрасно просил Виллар прислать ему помощь. На его просьбы не было ответа. Даже хуже. В марте 1573 г. от него потребовали присылки к Рошели целого отряда под предводительством Гуа (Goas)[718]. Это было решительным ударом для армии Виллара. Бедная полуголодная армия разбилась на отряды, которые были истреблены по частям раздраженными крестьянами[719]. Виллар должен был прекратить военные действия и предоставить юг власти гугенотов[720].

* * *

Слух о всеобщем восстании против королевской власти, пример и увещания Рошели, Монтобана и других городов, привели мало-помалу и весь восточный Лангедок в движение и дали возможность партии «рьяных» захватить в свои руки управление делами. Старейший город, Ним, служил здесь главным двигателем восстания.

Мы видели, как постепенно усиливалась и приобретала все большую и большую уверенность в своих силах партия «рьяных». По ее настоянию Жуайезу было отказано в принятии гарнизона. Правда, прежний дух оставался еще не без влияния. Ответы жителей Нима Жуайезу были исполнены выражений самой глубокой преданности королевской власти. Но уже и в них стали слышаться иные ноты. В одном из своих ответов они писали, что подчинятся только тогда, когда все поводы к недоверию исчезнут, а теперь они готовы претерпеть всевозможные страдания скорее, чем отдадут свою шею под нож убийцы или палача[721]. Для власти подобный ответ был равносилен прямому объявлению войны. Такой же ответ жителей Монтобана был признан, как мы видели, доказательством крайне мятежного настроения умов.

Действительно, все события влекли и Ним к восстанию. Партия «рьяных» сделалась всемогущею, и к половине ноября город стал открыто вооружаться. Прибытие Данвиля с войском в Лангедок нимало не изменило положения дел. На предложение его сдаться гугеноты отвечали отказом[722]. Ответ их, посланный уже в конце ноября королю[723], обрисовывает вполне то изменение, которое произошло в настроении жителей: «Мы не можем не считать себя жестоко оскорбленными, имея пред глазами пример страшного вероломства и жестокости наших врагов», которые и до сих пор заправляют делами. Мы объявляем открыто, что не можем считать ни декларацию, ни приказы истинными вашими словами и приказаниями, и думаем, что они сами составляли их». Но «если Вы, Ваше величество, передадите свое имя бесчеловечным заговорщикам на нашу жизнь, гонителям нашей религии, тогда мы обратимся к Богу мести, отцу и покровителю угнетенных»[724]. Они объявляли, что готовы повиноваться королю, но коль скоро власть исходит из рук тех, кто преследует их, они отказываются принять ее, как отказываются изгнать иностранцев из стен своего города, которые служат для них единственною гарантиею жизни. Они говорили, что не вменяют убийств в вину королю, но отказывались верить всем его уверениям и эдиктам и требовали чего-нибудь более прочного, чем обещания лиц, которые уже раз нарушили эти обещания[725].

Подобный ответ ясно показывает, что жители решились действовать, что они считают бесполезным всякий иной путь, кроме войны. Действительно, в это время в городе кипела работа. Одни составляли отряды, шли на завоевание мелких замков в окрестностях Нима[726], другие занимались вооружением и укреплением города. Городской совет принимал самые энергические меры для достаточного снабжения города всем необходимым. Делались большие заказы бомб, ружей и пушек[727], принимались все необходимые меры для содержания солдат на случай осады[728]. В заседании совета (2 декабря) решено было употребить на это все доходы города, все налоги, а также доходы католических церквей и суммы, вырученные от продажи имущества католиков и протестантов, оставивших город[729].

Деятельность городского совета был та успешна, энергия жителей была так велика, что уже к концу ноября гугеноты захватили около 80 крепостей[730].

Город управлялся совершенно самостоятельно. Во главе городского управления стояли консулы, а для заведывания военными предприятиями был избран дворянин Сент-Ком, получивший название губернатора города. Взаимные права и обязанности губернатора и города были строго определены. В заседании городского совета были редижированы законы, гарантирующие город от всякого произвола со стороны аристократии. Они заключались в том, что увеличение числа войск в городе или допущение войск иностранных может быть дано лишь с разрешения веча, что переговоры с послами, будут ли то союзники или неприятель, должны производиться губернатором в присутствии консула и двух советников, что никто кроме веча не вправе ни впустить в город католика, ни выдать паспорт для входа и выхода из города, что ключи от городских ворот должны быть в двух экземплярах и находиться и у губернатора, и у консула, что споры и дела между солдатами и горожанами должен судить не губернатор, а обыкновенный городской суд, что часть добычи достается городу, а для контроля избирается горожанин, который обязан сопровождать губернатора во всех его походах, что, наконец, охранение важнейших ворот в городе принадлежит горожанам[731].

Таково было состояние, в каком очутился Ним, таковы были принятые им решения. Как ни стеснительны они были для знати, все-таки знать находила в Ниме поддержку и могла с большиею энергиею вести дело восстания.

Но материальная помощь Нима была ничто в сравнении с тою нравственною поддержкою, какую давал Ним восстанию.

Как главный и важнейший центр кальвинизма в восточном Лангедоке, он обладал громадным влиянием на все города своей области. Пока в Ниме шла борьба партий, и он не мог стать в ясные и определенные отношения к власти, города окрестных областей — Виваре, Жеводана и других — ждали решения старейшего города. На них отражались вполне все колебания нимского веча. И в них, как и в Ниме, происходили споры между партиями, и им также мало не доставало (по словам современника), чтобы сдать свои города королю, как и Ниму. Поэтому, едва только Ним открыто пристал к восстанию, как в окрестных городах «рьяные» одержали верх и военные действия открылись в гористых областях Лангедока[732].

Особенно сильны были гугеноты в городах Обена, Прива и Пузен[733]. Ободренные примером восставших городов, они не только укрепляются в своих крепостях, но и начинают захватывать соседние замки. Так, жители города Вивиера (Vivers) и других, лежащих по соседству, собирают около шести тысяч войска, разрушают предместья и укрепляют замки[734]. А в это время в Виваре гугеноты захватывают замок Шейлар (Cheylar)[735]. Замок считался неприступною крепостью, и взятие его ободрило гугенотов. С торжеством рассказывали они, как повесил нос и менялся в лице губернатор Дофине, Горд (Gordes), когда ему донесли о взятии крепости[736]. Кроме того, они отобрали у католиков город Вилленеф, захваченный католиками еще в сентябре во время того страшного испуга и оцепенения, в каком находились гугеноты. Избиение католиков и особенно священников, произведенное гугенотами, было ужасно. Всех, кто оказывал им сопротивление, они убивали на месте. Два дня дрались на городских улицах, пока, наконец, гугеноты не заставили королевский гарнизон сдать город.

Ужас, наведенный их подвигами на жителей страны, их успехи и завоевания уничтожили оппозицию сколько-нибудь прочную со стороны королевских войск, и путь из Виваре в Ним сделался вполне свободен[737]. Занятие ряда крепостей было результатом победы[738]. Город Миребель[739], замки: Крюссоль[740], находившийся против города Валенса, Лагорс, Салава и Бозас, также как и город Дезен и множество других были приведены в состояние обороны. Во главе отрядов стояли повсюду лица, избранные городами ми известные своею храбростью. То были большею частью местные дворяне, как, например, сьер Гарриг и другие[741], хотя часто были избираемы в губернаторы и лица среднего сословия.

Вообще деятельность гугенотов была и здесь так же успешна, как и в западных областях. К маю 1573 г. в их руках находилась вся Севеннская область, значительная часть Виваре, много замков в Велэ и южных частых Лангедока около Нима.

Восстание началось здесь позже, чем в западном Лангедоке, его начала сама буржуазия, возбужденная примером и успехами гугенотов на западе. Она вела войну с властью при помощи и содействии знати. Успехи, обнаруженные конфедерацией), обусловливались и здесь тою крепостью союза, какая существовала между сословиями, и тем бездействием, тем бессилием, какое проявляла власть.

Преобладание буржуазии сказалось вполне на взаимных отношениях сословий и на тех учреждениях, какие были введены в новообразовавшееся государство. Уже в конце ноября открытие свободных сообщений между Нимом и городами Виваре заставило гугенотов обратить особенное внимание на свои силы и возможно лучше организовать их. Партия сильно страдала вследствие отсутствия общего глав и тех раздоров, которые возникали между равноправными губернаторами отдельных городов. С этой целью в Ниме[742] состоялось собрание депутатов от провинций восточного Лангедока, и на нем был выработан устав, по которому должно было совершиться управление страною. При том положении, в каком находились гугеноты, при полном убеждении их, что король в руках врагов верных, самостоятельное управление страною было делом настоятельной необходимости, и собрание гугенотов решилось устроить нечто вроде республики в областях, находившихся в союзе с Нимом в «ожидании того времени, когда Богу будет угодно изменить сердце тирана и восстановить во Франции хороший порядок вещей, или воздвигнуть соседнего государя для освобождения несчастного народа, собрание постановляет избрать путем всеобщей подачи голосов (par suffrages publics) всеми гугенотами главу для каждого города отдельно, как для заведывания делами военными, таки для управления и наблюдения за общественным порядком.

Этим полагалось основание независимому, самостоятельному правлению. Верховная власть переходила вполне в руки народа, который избирал из своей среды главу для заведывания делами. Но «глава» не был неограниченным властителем избравшего его народа. Народ, передавая ему верховную власть, определял и те меры, которые необходимы для ограждения интересов и безопасности страны. В помощь главе назначался совет из двадцати четырех лиц, избираемых безразлично из среды дворян или простого народа, и сверх того еще 75 человек из жителей города и соседних с ним мест, которые вместе с советом 24-х и главою образуют совет ста[743].

Ведению обоих советов подлежат все дела республики, гражданские и уголовные, общественное управление, как и заведование военными делами. Но между ними существует и различие. Совет 24-х не имеет права без совета ста ни изменять законов, вводить новые и отменять старые, ни определять налоги и вообще заведовать финансовою частью, ни заключать мир или объявлять войну[744]. Все эти дела подлежат ведению совета ста. Совет 24-х компетентен лишь в делах уголовных и гражданских[745]. Он может разрешать споры между гражданами и наказывать смертною казнью преступников[746]. Но даже и здесь его решения не имеют безусловной силы, На решения малого совета можно было апеллировать в совет ста[747]. Зато глава не имеет права предпринимать что-либо без согласия на то членов совета 24-х[748].

Но эти установления были не единственным только ограждением прав народа. С целью предупредить злоупотребления и стремление к самовластию как со стороны главы, так и со стороны членов малого совета, ежегодно в январе совет ста должен был избирать главу и малый совет в новом составе[749]. Было строго предписано не избирать одно и то же лицо дважды к ряду. Тот, кто пробыл главою или челном совета один год, лишался права быть избранным на следующий год[750]. Новоизбранный совет немедленно же кассирует полномочия 75 членов большого совета и приступает к выбору новых на тех же основаниях, на каких происходит и выбор его самого[751].

По такой системе должен был управляться каждый город конфедерации отдельно[752]. Но этим еще не достигалось единство всей конфедерации. Для достижения этой цели все городские советы должны собраться вместе и на этом общем собрании[753] избрать общего всем главу, который должен заведовать военными делами и командовать войсками конфедерации. В помощь ему и для контроля над его действиями назначался особый совет. Но главе предоставлялась известная свобода действий. Он мог спрашивать мнения у своего совета лишь тогда, когда дозволят то обстоятельства[754]. Для устранения беспорядков на случай смерти вождя избирается 5 или 6 человек в качестве наместников главы, которые должны немедленно по очереди вступать в управление делами, если избранный глава погибнет на войне или от руки убийцы[755].

Такова была организация, которая была решена на собрании. В ней исчезало всякое различие сословий. Дворянин и буржуа могли рассчитывать в одинаковой степени быть избранными в члены управления. Вся власть сосредоточивалась в руках народа, и он мог выбирать кого было ему угодно. Аристократы могли рассчитывать на возможность быть выбранными даже в гораздо меньшей степени, чем буржуазия. Правда, за ними гарантировано было право быть членами совета; но могло случиться, что большинство членов будет выбрано из среды городского населения. С другой стороны, строгий надзор за действиями главы, отнятие у него права распоряжаться делами самовольно, без совета, ограничение одним годом срока, в который он мог управлять делами, отнимало у знати возможность действовать смело и решительно в деле полного своего преобладания.

Но эти уступки были не единственным только ограничением для деятельности дворянства. Они еще были недостаточны для установления прочного союза. Среди гугенотов существовала консисториальная партия, разрыв которой с партиею политическою, подготовляемый давно, в эту эпоху обнаружился вполне. В лице своих представителей, пасторов, она вступила в борьбу с аристократиею и примкнула к буржуазии. Правда, она заодно с знатью возбуждала народ к восстанию против власти, но рядом с этим она старалась поселить в горожан недоверие к знати. Ей не по нраву было то преобладание, которое в среде партии получили дворяне, преобладание, лишавшее ее права и возможности быть полными распорядителями дел как этой партии, так и всех кальвинистов.

Дворяне были вынуждены сделать уступки и пасторам и заручиться их поддержкою. Но то были далеко не важные уступки. Они состояли лишь в обязанности относиться с полным уважением к представителям церкви, совершать нравственные поступки, следовать строго предписаниям церковной дисциплины, редижированной на национальных синодах. Аристократия беспрекословно согласилась на все это, по крайней мере не встречаем в последующее время никаких заявлений, направленных против этих уступок, никакой оппозиции в среде знати этим постановлениям нимского собрания. Она дала свое согласие на то, чтобы при выборе диктатора было обращено внимание на его личные качества, чтобы он имел страх божий и охранял церковь божию[756], другими словами, чтобы он был угоден пасторам, чтобы его поведение не противоречило постановлениям церкви. Она без сопротивления приняла предложение о том, чтобы правила церковной дисциплины блюлись строго, как главою конфедерации, так и всеми ее членами, не противоречила внесению предложения о том, чтобы консисториям оказывать помощь при наказании преступников[757] и назначить особых лиц (prévôts), которые должны всегда находиться при армии для приведения в исполнение наказаний за нарушение дисциплины церковной и военной[758].

Все исчисленные уступки как в пользу церкви, так и в пользу буржуазии дали возможность знати и здесь, в Восточном Лангедоке, найти не менее, если даже не более сильную поддержку у буржуазии. Она получила от буржуазии деньги и войска. Собрание ввело правильную систему взимания налогов. Оно разрешило главе и его совету избрать особых чиновников как для сбора податей, так и для приема денег и контроля над сборщиками и обязало этих последних повиноваться совету и исполнять его приказания[759].

Заключенный на таких условиях союз оказался достаточно прочным. Буржуазия считала себя достаточно огражденною от насилий дворян, а дворяне были на время удовлетворены тем, что получили средства вести борьбу с властью.

Этим объясняются те успехи, каких достигли гугеноты в восточном Лангедоке. Но то была не единственная причина их успехов в завоевании крепостей, в подчинении своей власти всей почти области. Как и в западном Лангедоке, много содействовали им в их завоеваниях и та слабость, та нерешительность, какую обнаруживала власть и здесь, как и в других местах.

Подобно армии Виллара, и армия Данвиля не обнаружила особенных способностей побеждать. Много вредило ее успехам дурное ведение дел. У правительства не было ни денег, ни хорошо устроенного и сколько-нибудь достаточного войска. Оттого Данвиль жаловался, как и Виллар, что армия его плоха, что с наличными силами он не в состоянии вести войну.

Рошель привлекала тогда исключительное внимание правительства и отнимала войска у других провинций. «В моем губернаторстве», — писал Монморанси-Данвиль королю, — я нашел лишь пять рот пехоты, по шестидесяти человек в каждой, под командою Сен-Жерана. Но он увел с собою лучших солдат в Бруаж»[760]. Как и Виллар, в каждом почти письме он просит короля прислать войско и разрешить собирать деньги ему самому. «Для усиленных действий, — писал он, — мне необходимо иметь от 10 до 12 тысяч пехоты и батарею в 18 или 20 пушек»[761].

Правда, Данвиль был поставлен в лучшее положение, чем Виллар. Он был послан на юг тогда, когда восстание уже началось. Король разрешил ему собрать в Лангедоке, Дофинэ и Провансе 12 000 человек и предоставлял в его распоряжение 50 000 ливров, которые провинция должна была казне, как налог на лишнюю соль, и сверх того еще 30 000 в виде займа, уплата по которому должна была производиться из сумм вырученных продажею имуществ, принадлежащих мятежникам[762]. Но надобно было прежде собрать и войско, и деньги в страшно разоренной стране. На Штатах, собравшихся в Монпелье в 1571 г. и в Безьере в сентябре 1572 г. депутаты прямо заявляли королю, что Лангедок не в силах нести никаких податей, что он разорен и войнами, и страшными морозами, а потом засухою 1571 г., убившими всю жатву и виноградники, что страшная смертность господствует среди народа[763]. Во имя привилегий своего края протестовали они против новых поборов и указывали на бедность и бесплодие страны[764]. Был послан даже посол к королю с просьбою от страны избавить ее от всяких новых поборов[765]. Правда, на Штатах в Монпелье, созванных Данвилем к 16 января 1573 г., было разрешено взимание предписанной королем суммы, но эти Штаты вряд ли можно было признать компетентными. Ни один дворянин не явился в это собрание, да и вообще число членов его было очень невелико. Страна вовсе не выражала в этом случае степени своей экономической выносливости[766]. Да кроме того, предписанную сумму нужно было прежде собрать.

Лишь с трудом успел Данвиль собрать четыре тысячи человек для ведения воины[767].

Таким образом, и деньги и войско существовали больше на бумаге, чем в действительности. Но и этого мало. Если у Виллара было дурное войско, мало денег, зато у него было искреннее желание поддержать авторитет власти. Он не имел, по его собственным словам, «недостатка в доброй воле». Напротив, Данвиль сражался не из любви королевской власти, не из-за вражды к гугенотам. Когда-то, — говорил Д’Обинье, — он вел войну в Лангедоке по страсти, теперь — по обязанности[768]. Его отношения, как и отношения всей его семьи к королевской власти, сильно изменились в последнее время. Он знал, что в списке дворян, составленном в тайном совете, его имя, как и имена его братьев, фигурировали рядом с именами гугенотов, что лишь благодаря отсутствию его старшего брата, маршала Монморанси, голова его и его братьев уцелела в ночь на 24 августа. Оттого его сочувствие не было на стороне власти, и военные предприятия он вел крайне вяло. Он осаждал лишь мелкие, незначительные замки и города и обходил главный центр гугенотской деятельности в восточном Лангедоке, Ним, постоянно заключал перемирия и давал гугенотам полную возможность усилиться.

Католики Лиона и Тулузы снабдили Данвиля деньгами, католики Гаскони, Лионнэ, Дофинэ и других провинций дали ему войско[769]. «Они ненавидели Ним» и ждали, что на него прежде всего направит свои удары войско короля.

Данвиль не оправдал их ожиданий. Он ограничился лишь по отношению к Ниму требованием принять гарнизон, но, получивши отказ, не думал приниматься за его осаду. Он начал военные действия в январе 1573 г. взятием замков Монпеза, Ко-виссона и Сен-Жени и 11 февраля обложил небольшой городок Соммиер. Городская крепость не принадлежала к числу особенно сильных и недоступных. Лишь с одной стороны город имел собственную защиту в скалах и обрывах, в других же частях его окружали две стены, на которых торчали старые четвероугольные башни. Весь гарнизон состоял из 200 человек под начальством Гремиана[770]. И это в то время, когда Данвиль обладал уже армиею в 10 000 пехоты, значительною кавалериею и имел в своем распоряжении 8 больших орудий и 6 малых (couleverines)[771]. А между тем осада длилась около двух месяцев, часто производились атаки, но всегда с уроном. Только 9 апреля, и то вследствие недостатка в боевых снарядах, Гермиан сдал крепость, нона самых выгодных условиях. Гарнизону дозволено было с оружием выйти из города и направиться куда угодно[772]. Данвиль потерял тысячу человек убитыми и ранеными[773], и, главное, потерял лучшее время на осаду ничтожного городка. Испуганные вначале громадностью королевского войска, гугеноты, — говорит современник, — стали потом укрепляться и заботиться о своих делах лучше, чем когда-либо, и мало-помалу овладели всею страною почти без выстрела[774].

Взятие Соммиера не дало в результате никаких особенных выгод для правительства. Данвиль вел дело по-прежнему крайне вяло. Он овладел еще двумя или тремя замками[775], но гарнизон их был отпускаем на тех же условиях, как и гарнизон Сомимиера. Силы гугенотов не были ослабляемы, тогда как, напротив, силы власти, ее армия претерпевали сильный урон. Значительное число убитых и раненых, развивавшиеся болезни, выводившие из строя около половины армии, вынудили Данвиля принять перемирие на месяц и распустить свою армию[776].

16 мая начата была новая кампания против гугенотов, но она длилась недолго и была еще менее успешна, чем первая. Гугеноты завладели многими городами и в Лангедоке, и в Виваре[777], а Данвиль, обложивший только теперь Ним, ограничился лишь стоянием подле города[778], и в конце мая заключил с гугенотами новое перемирие до 15 августа[779].

Таким образом и здесь, благодаря прочности союза, заключенного с буржуазиею, и недобросовестное поведение Данвиля, аристократия успела оказать значительные успехи. Вся Севеннская область, большая часть Виварэ и собственно Лангедока очутились к маю 1573 г. в руках гугенотов, и силы и смелость их стали так велики, что они единодушно отвергли тот мир, который Рошель заключила с правительством, мир, гарантии которого уже не были в состоянии удовлетворить и половину тех требований, которые они ставили условием прекращения войны.

* * *

Восстание не ограничилось лишь теми областями, которые лежат к югу от Луары и к западу от Роны. Едва только оно успело обнять собою эти области, как тотчас же перешло на противоположный, восточный берег Роны, и в Дофинэ нашло богатую почву.

Здесь оно носило на себе характер чисто аристократического движения. Города, которыми прежде владели здесь гугеноты, были потеряны ими, и восстание могло найти поддержку лишь в одних замках. А это была сильная поддержка. Может быть, ни в одной области кальвинизм не нашел такой массы последователей среди аристократии, как здесь. Большая часть аристократических родов, возводивших свою генеалогию к самым отдаленным временам, приняла кальвинизм. Таковы были, например, аристократические роды Арбалетье[780], Аргу[781], баронов де Валуз[782], Монбренов[783], Ледигьеров[784] и многих других. Их энергия и храбрость были известны: они успели заявить их еще в первые религиозные войны. Но теперь, лишенные важнейшей поддержки, которою обладали дворяне Лангедока, лишенные помощи от городов, они до января 1573 г. не начинали враждебных действий. Между гугенотами ходил слух о том, будто они охладели[785], будто Монбрен заперся в своем замке и упал духом под тяжестью несчастий[786]. Но то был далеко не верный слух. Аристократия не могла и здесь одна, лишь собственными силами вести борьбу с властью. Она ждала лишь удобного случая, ждала нравственной поддержки со стороны гугенотов, живших в по ту сторону Роны. Поэтому лишь только восстание началось в восточном Лангедоке, как в январе 1573 г. и в Дофинэ открылись враждебные действия против власти.

Ледигьер первый начал борьбу. Война, боевые подвиги составляли для него цель жизни. Назначенный родными к юридическому поприщу, получивший даже воспитание в этом смысле, он тотчас же по смерти своего опекуна бросил занятие правом и поступил в армию Горда. Кальвинизм произвел на него сильное впечатление, и он оказался одним из первых и самых ревностных его последователей. В первую же религиозную войну он оказал чудеса храбрости, и с этого времени партия возлагала на него все свои надежды. «Если он будет жить, то заставит многих говорить о себе», — так отозвался о нем один из ветеранов, сражавшихся с гугенотами против католиков[787].

Король отлично понимал все то значение и влияние, каким пользовался Ледигьер между дворянством Дофинэ. Поэтому, едва только начались волнения на юге, Горд, губернатор Дофинэ, употреблял все усилия для привлечения Ледигьера на сторону власти. Но блестящие предложения не произвели на Ледигьера ожидаемого действия[788], и он наотрез отказался бросить дело гугенотов. К январю он успел собрать небольшой отряд, состоявший из дворян, известных своей храбростью и преданных ему[789], и с ними начал войну и захватил соседний замок Амбель. Укрепивши его и оставивши в нем губернатором Бастьена, он с остальным войском направился в город Ман (Mens) и здесь основал главную квартиру[790]. Слух о его подвигах привлек к нему новую массу дворян, и теперь для него открылась возможность предпринять более смелые подвиги. Он был враг всякого покоя, враг выжидательной политики в войне. Его энергия и решимость не останавливались ни пред какими препятствиями. С небольшим отрядом он перелетал из одной области в другую, и везде победа была его верным спутником. Города Карп взят с первого же приступа[791]. Оттуда — поход на Гренобль, и армии королевской как не бывало. Лишь три или четыре человека спаслись от смерти[792]. В это время жители небольшого городка, Фрейссиньер, посылают к нему просьбу спасти их от католиков, обложивших крепость. В несколько переходов Ледигьер добрался до города, прогнал католиков, освободил город и разбил милицию города Гап (Gap), явившуюся на помощь осаждавшим[793].

Между тем другие аристократы, в том числе Сен-Обан[794] и Брагар[795], соединились с Монбрэном, личностью не менее энергическою, чем Ледигьер, и пользовавшеюся большим авторитетом среди дворян. То был истый феодал, тип дворянина прежнего, средневекового строя. Член одной из самых знаменитых фамилий Дофинэ, он сильнее, чем кто-либо другой в его время, сохранил любовь к старому порядку и те нравы, которыми отличались феодальные дворяне. Как и Ледигьер, он любил войну для нее самой, но, ведя ее с властью, он считал себя вправе открыто заявлять, что он не признает ее существования. Король написал ему письмо, «смелое, надменное и достойное короля». Он был не доволен, что Монбрэн осмелился ограбить королевский багаж. «Как, — воскликнул Монбрэн, — король пишет мне как король и в такой форме, как будто я обязан признавать его власть! Пусть он знает, что я готов признать его королем во время мира, но во время войны — все товарищи»[796]. Во всех религиозных войнах он был главным деятелем, и католикам не было от него пощады, как не было пощады и католическому культу. Гугеноты смотрели на него с величайшим уважением. «Храбрый» было единственным именем, под которым он слыл между ними[797]. Зато правительство ненавидело и боялось его больше даже, чем Ледигьера. Как и по отношению к этому последнему, оно употребляло все усилия, чтобы изолировать Монбрэна, отклонить его от войны[798], но потерпело и здесь неудачу. Никакие просьбы не могли спасти его, и он был повешен[799].

Его смелость и уверенность в себе были так велики, что, собравши всего 200 человек пехоты и 18 человек конницы, он начал военные действия. Он составил план войны и склонил жителей Виварэ присоединиться к нему, с целью захватить важнейшие города Дофинэ. Но план был открыт, и ему пришлось переменить образ действий. Оставивши в стороне города Валенс и Монтейль, он направил свои удары на Ориньер, Серрес и другие города и успел с небольшими усилиями захватить их в свои руки[800].

Теперь для двух гугенотских армий, действовавших в Дофинэ, открылась возможность развить все свои силы. В апреле Аедигьер соединился с Монбрэном, и города один за другим попадали в их руки. Провансальская армия была разбита, и благодаря этой победе города: Кондорэ, Нион, Менебр и другие вынуждены были подчиниться власти гугенотов[801]. Везде в этих городах вводил Монбрэн, избранный главою всего Дофинэ, новые порядки и назначал губернаторов из дворян.

Все эти завоевания, а особенно победа над конницею Горда, навели такой ужас на католиков, что они отказывались от всякого сопротивления войскам Монбрэна. А между тем гугеноты стали воодушевляться и целыми толпами приставали к армии. Уже к июню 1573 г. в одной армии Монбрэна насчитывали до 3 000 человек[802]. Уверенность в успешном исходе борьбы сделалась так сильна, что когда был заключен в июле 1573 г. мир с Рошелью, Монбрэна едва успели уговорить прекратить военные действия только на несколько недель[803].

* * *

Таким образом, к половине 1573 г. восстание обняло собою весь юг. Главным деятелем восстания оказалась аристократия, опиравшаяся на ту поддержку, какую оказывали ей города, среднее сословие, обнаружившее особенно в восточном Лангедоке, замечательную энергию и стойкость в борьбе.

Но как ни успешны были действия гугенотов, они все еще носили на себе характер чистой случайности, опирались на энергию личностей, не были результатом общей, совокупной деятельности всей партии. Три области, вступившие в борьбу с властью, делились на множество отдельных частей, имели в своей главе независимого вождя и все предприятия начинали и вели исключительно одними и теми же силами, которые были у них в распоряжении. Если известная организация и была введена, то это была организация местная, не выходившая за пределы одной области. Только в одном восточном Лангедоке она обнимала собою значительное число городов, — в западных областях, Кверси, Руэрге, Бигорре и т. п., такой общей всем организации не было: каждая область управлялась вполне независимо от других.

Чем сильнее разгоралось восстание, чем больше становились успехи гугенотов, тем яснее должны были обнаружиться недостатки существовавшего у них устройства. Предприятия могли быть совершаемы и в более обширных размерах, а между тем разъединенность ставила на каждом шагу препятствия. Кому предоставить главное начальство над союзным войском, откуда и каким образом добывать средства для содержания войска, кто и как должен контролировать действия вождя — эти и подобные им вопросы оставались нерешенными, несмотря на все более и более увеличивавшуюся их настоятельность.

Сознание необходимости изменить существующее устройство сделалось особенно сильно в первые же месяцы 1573 г. Начиная с февраля и кончая маем, гугеноты употребляли все усилия для создания общей всем областям организации. Сначала в Андюзе, потом в Милло и, наконец, в Реальмоне, собирались они для составления правил об управлении делами страны.

К сожалению, данных для точного и подробного изложения деятельности гугенотов в этом отношении слишком мало. Постановления общего андюзского собрания были простым подтверждением частного нимского[804]. Неизвестно, распространялись ли они на все области. Как кажется, они имели силу для тех только областей, в которых были введены прежде. Депутаты от других областей, как, например, от Руэрга, имели полномочие вести переговоры с Нимом и подвластными областями лишь насчет взаимной поддержки имеющимся в распоряжении их силами[805] и кроме того, насчет введения общей системы в управление финансами[806]. Но к каким результатам привели эти переговоры — источники об этом умалчивают.

Что касается до собрания в Милло, состоявшегося в апреле (26 числа) 1573 г., то все сведения наши о нем ограничиваются лишь тем, что мы знаем, что оно существовало, и что виконт Пана был вновь избран губернатором Руэрга, а в помощь ему, в виде наместника, назначен был Лас-Рибес[807].

Лишь о собрании в Реальмоне имеются более положительные и точные сведения.

Это собрание было первою попыткою ввести прочную организацию в среду гугенотской партии и, насколько то было возможно, централизовать ее силы. Но оно ограничивалось в значительной степени лишь областями Гиени и западного Ланегдока. Оно было создано к маю месяцу 1573 г.[808] вследствие предложения виконта Полэна, и на него явились депутаты от верхнего Лангедока, Кверси, Лорагэ, Руэрга, Фуа, Арманьяка и других соседних с ним областей. Большинство членов собрания состояло из знати, и потому их постановления резко разнятся от тех, которые были составлены в Ниме и Андюзе. Здесь еще на первых собраниях было дано большое значение централизации, и назначение губернаторов в мелкие города зависело не от самих городов, как в Ниме, а от главного начальника области. Реальмонское собрание сохранило в силе прежние постановления, но поделило несколько иначе, чем прежде, подвластные ему области. Было образовано шесть[809] округов:

1) Руэрг, отданный в распоряжение барону и виконту Кастельнерсам;

2) верхний Кверси, находившийся под управлением Гурдона;

3) Лорагэ, переданный Терриду;

4) Фуа — Комону;

5) Арманьяк и Бигорр — Астараку де Фонтрайлю;

6) Альбижуа с Кастрэ и диоцезом Сен-Понс (S. Pons), где главным начальником был сделан Полэн[810].

Но собрание не остановилось на одном переделе гугенотских земель. С целью объединения гугенотских сил, оно постановило считать главным начальником того из шести губернаторов, который призовет остальных к себе на помощь. Ему принадлежало в этом случае главное начальствование над армиею, и все призванные вожди должны были вполне и беспрекословно повиноваться всем его распоряжениям[811].

Но зато оставались в полной силе все те распоряжения, которыми ограничивалась власть губернатора. Советы по-прежнему должны были избираться и из среднего сословия и контролировать действия главы (chef).

Впрочем, недоверие к знати было значительно ослаблено. Собрание назначило трех сборщиков податей, разрешило новый набор войска и дозволило дворянам усилить гарнизон в городах[812].

* * *

Таково было то состояние, в каком находилась кальвинистская партия на юге. Ее военные успехи были значительны и всякий раз увеличивались все более и более; возможность быть подавленною королевскою армиею исчезла вместе с исчезновением одной и ослаблением другой армии, находившейся под начальством Данвиля. С другой стороны, внутри самой партии произошли изменения, которые, как ни скудны наши сведения о мерах, принятых на собраниях, показывают, что в среде гугенотов стало все прочнее и прочнее укрепляться сознание в необходимости централизации сил и единства, все более и более ослаблялось то разъединение, какое существовало между буржуазиею и дворянством.

При таком положении дел партия, казалось, была накануне полного торжества, когда как снег на голову упало среди гугенотов юга менее всего ожидаемое известие, что король заключил мир с гугенотами и что представителе их оказался города, на энергию которого они рассчитывали больше всего.


IV. Борьба партий в Рошели

В то время как на юге, благодаря энергической деятельности гугенотской знати, поддерживаемой партиею «рьяных», поднято было знамя восстания против королевской власти, — на западе Франции, в Рошели, совершались события, вполне сходные с теми, о которых мы рассказывали в предыдущей главе. Только здесь главным, возбуждающим агентом оказалась консисториальная партия в лице важнейших представителей своих, пасторов (ministres). Колебания и испуг большинства городских жителей, устраненные на юге, главным образом благодаря влиянию знати, были побеждены в Рошели энергическою проповедью бежавших сюда в значительном числе священников. Рошель заперла ворота, отказала власти в повиновении и восстала против нее с оружием руках, находясь под давлением пасторов. По их наущению отказала она королю принять Бирона губернатором и решилась защищать город против сильного королевского войска.

Мы видели в предыдущей главе, как под влиянием обстоятельств, в силу их взаимодействия, равно как и вследствие особенностей географического распределения кальвинизма, в среде гугенотской знати развилось стремление, ввиду достижения своих целей, образовать союз с буржуазиею, и какая громадная сила организовалась вследствие этого на юге. Как отнеслась Рошель к этому движению? Насколько в условиях ее развития и прежних отношениях ее к знати заключалось шансов примкнуть к общему делу? Какого рода помощь или вред оказали пасторы создающейся новой силе? — вот те вопросы, которые предстоит нам решить в настоящей главе.

Мы имели дело с городами и знатью, далеко не разъединенными сильным взаимным недоверием, готовыми лишь с небольшими колебаниями и при выгодных условиях искренно поддерживать друг друга. Было ли нечто подобное и в Рошели? Готова ли была и она искренно примкнуть к «общему делу»?

Для судьбы всей гугенотской партии это были существенные вопросы. От такого или иного положения, принятого Рошелью, зависел, по мнению членов партии, исход борьбы. Одно присоединение ее в начале к борьбе против власти, решение запереть ворота и не отдаваться живыми в руки власти, по их единогласному свидетельству, значительно увеличили шансы на успех «дела». Оцепенение протестантов, — говорит один из них, — было бы гораздо большее, если бы рошельцы не взялись за оружие для защиты своих привилегий»[813].

Действительно, в ту эпоху Рошель принадлежала к числу важнейших крепостей Франции, и в этом отношении, как и по своему стратегическому положению, признавалась сильнейшею опорою делу восстания всеми почти государственными деятелями Франции.

«Более тридцати лет тому назад, — так писал вскоре после взятия Рошели (в 1628 г.) гениальнейший политический деятель во Франции, — когда я занимал епископскую кафедру в Лионе, часто среди глубокого мира я размышлял о средствах подчинить Рошель власти короля. Тогда этот проект носился предо мною как сон, как несбыточная мечта»[814]. Он был глубоко убежден в том, что если город не будет взят, — всякая надежда подчинить его когда-либо должна будет исчезнуть. Вот почему, поздравляя Людовика XIII с взятием Рошели, он сказал: «Ваше Величество! Взятие Рошели — важнейший подвиг в пользу благосостояния государства»[815].

Так думали в XVII в. В XVI в. Рошель пользовалась не меньшею славою. Бирон, осаждавший ее в 1572 г., писал герцогу Анжуйскому, что от взятия или потери Рошели будет зависеть исход всего гугенотского восстания, что на нее должно быть обращено главное внимание и что разделаться с остальными провинциями после взятия Рошели будет делом далеко не трудным[816]. В течение почти целого века Рошель была бельмом на глазу у государственных деятелей Франции. Франциск I, Екатерина Медичи и ее сподвижники смотрели подозрительно на Рошель и старались не упустить случая захватить ее, вполне подчинить своей власти. Они разделяли общее мнение всей католической партии и смотрели на нее как на источник всякого зла, место, откуда «как из троянского коня, выходят люди, завладевающие королевством, причиняющим ему столько зла»[817]. Ее считали неприступною крепостью, ее просто боялись. Когда разнесся слух о том, что герой Монконтура и Жарнака назначен главнокомандующим войск, осаждавших Рошель, Пакье писал к де ла Биту, генеральному судье в Майене: «Я желал бы, — если бы мои желания могли иметь место, — чтобы на осаду Рошели не посылали нашего молодого герцога, после того как он совершил столько славных и блестящих подвигов. Принцы, — прибавляет он, — должны заботиться о своей репутации»[818].

Такое значение, приписываемое Рошели, и было причиною того, что в августе 1572 г. в королевском совете потерпела поражение мера, предложенная некоторыми членами, — идти войною на Лангедок, оставляя Рошель в стороне. Маршал Таванн, пользовавшийся в те времена большим авторитетом в военных делах, резко напал на лиц, поддерживавших эту меру. «Они, — говорил Таванн, — не принимают во внимание того, что оставлять Рошель в стороне — значит открыть свободный путь проискам Англии и Фландрии, что в то время когда армия будет занята в одном месте, — высадка 3 000 иностранцев, англичан или фламандцев, подымет мятежников в Бретани и других провинциях, с восемью орудиями они будут в состоянии забрать все города в Пуату[819].

В этих словах Таванна яснее, чем в чем-либо другом, высказывается роль Рошели как стратегического пункта, как приморского порта, соединяющего собою юг Франции с морем, а, следовательно, и с протестантскими государствами севера. Но это было не единственною только причиною того беспокойства, какое испытывала власть, того внимания, с каким она следила за делами Рошели. Правительство видело в ней большую политическую силу, город, обладавший громадными правами привилегиями, почти независимый от центральной власти, не раз уже заявлявший стремление стать в отношения вполне независимые к государству.

Рошель лежит на берегу океана при отлично устроенном самою природою заливе, устье которого обращено к проливу, разделяющему острова Ре и Олерон. Высокая известковая гора, на которой главным образом построен город, постепенно склоняется к морю и переходит в равнину, образовавшуюся вследствие отступления вод океана от берегов. С другой стороны, где гора сливается с материком, еще в XVII в. почва была покрыта или непроходимыми болотами, или лесом, и лишь с одной стороны, обращенной к северу, представляла удобный путь[820]. Но здесь рошельцы давно устроили ряд укреплений, вроде знаменитого бастиона св. Евангелия, которые с успехом могли заменить природную защиту. Весь город, начиная от берега залива, где стояла маячная башня (Tour de la Lanterne), был обведен крепкою стеною, опоясывавшею город и сообщавшую ему вид четвероугольника, на каждом из углов которого были построены башни и бастионы[821].

В этой местности, превосходно защищенной самою природою, еще в IX веке начали селиться беглые сервы (serfs), искавшие спасения от феодального гнета[822]. Почва, окружавшая гору (отсюда и название Рошели — Rupelia), была негодна для земледелия, и жителям приходилось волею-неволею искать средств пропитания в занятии морским делом. Здесь-то, вдали от всякого жилья, в борьбе с природою и морем, выработали они ту стойкость, то упорство, которое они не раз обнаруживали в борьбе с королями Франции и Англии, а вместе с тем и тот узкий эгоистический дух, ту приверженность лишь к пользе своего города, которая составляет отличительную черту истории Рошели.

К этим первоначальным условиям, влиявшим на выработку характера жителей, присоединялись и другие, действовавшие с не меньшею силою.

Земля, на которой поселились беглые рабы, была собственностью баронии Шателион (castrum Alionis). Вследствие этого новообразовавшееся поселение находилось в зависимости от феодального владельца баронии и было обязано нести феодальные повинности[823]. А это не могло развить в жителях, поселившихся здесь для спасения себя от феодального гнета, особенной приязни к своим владельцам. Правда, нет фактов, показывающих вполне ясно, каковы были взаимные отношения подданных и владельца. Вражда не могла проявиться с особенною силою уже потому, что страшный погром, дважды произведенный аквитанским герцогом в земле их владельца[824], освободил их от его власти. Возвращенные впоследствии своему владельцу, они обязаны были платить ему лишь половину податей, другая шла королю[825]. Но вражда все-таки продолжала существовать и обнаружилась в поведении Рошели в эпоху столкновений английского и французского королей.

Вследствие развода Элеоноры с Людовиком французским область эта перешла во власть английского короля. Деспотизм Генриха II, насилия, совершаемые его чиновниками, вызвали сильную реакцию в среде аристократии. Восстал и Молеон, владетель баронии Шателион, восстали и многие города Сентонжа[826]. Одна Рошель осталась верна королю. Ее эгоизм уже и тогда обнаружился вполне и вызвал протест у современников. «Горе вам, ро-шельские богачи, — писал один из них, — полагающиеся на свои сокровища! О, преступники, руки которых созданы для ростовщичества! Возбудите в себе лучшие чувства! Все знают, что вас подкупили и вы не видите наших бедствий. Но Ричард[827] сорвет покрывало с голов рошельских дев, и от них отнимут их украшения, смрад заменит у них духи, драгоценные одежды превратятся в рубища. В ваших домах тернии заступят место богатств, и крапива прорастет на оградах ваших жилищ. Внемли совету, Рошель, возьми свой кивмал и пропой песнь покаяния!»[828].

Но эти воззвания были гласом вопиющего в пустыне. Едва только обстоятельства переменились и борьба английского и французского короля (Августа и Людовика VIII) склонила весы на сторону последнего, а аристократия примкнула к английскому королю (Иоанну Безземельному и Генриху III) и Молеон стал ревностным противником французского короля, как Рошель стала переходить на сторону Франции. Правда, Молеон явился в Рошель с войском, заперся в городе и 18 дней выдерживал осаду, но раздоры в среде горожан, их желание подчиниться французскому королю принудили его сдаться[829]. Велика была радость рошельцев, когда французский король вступил в город. «Мы приветствуем, — говорили их депутаты, — событие, возвращающее нас нашим старинным владетелям»[830].

С этого времени Рошель является верною поддержкою французской короны в западной Франции. Аристократия окончательно теряет Рошель, и ее раздражение против нее становится так сильно, что Савари де Молеон (во время всеобщего восстания дворян в малолетство Людовика IX) собирает войска с целью разрушить Рошель[831].

Таким образом, в течение только одного столетия успели вполне проявиться существенные черты характера рошельцев, их вражда и недоверие к аристократии, их стремление стать на сторону той из борющихся сторон, союз с которою дает большие выгоды.

Действительно, благодаря постоянной борьбе Англии и Франции и выгодному и важному положению Рошели, — что отлично понимали обе борющиеся стороны, — на Рошель со всех сторон сыпались всякие милости в виде привилегий, постепенно создавших из Рошели независимое государство. Еще в 1119 г. Элеонора дала городу хартию, по которой права самоуправления упрочивались за городом. В течение XIII в. рошельцы уже сами выработали свое управление. Они были тогда уже чрезвычайно сильны и богаты. Разрушение Шателиона, постоянные войны в Сентонже, привлекали сюда громадную массу народа. Город увеличивался все более и более, а вместе с тем увеличивались и его торговые предприятия. Корабли рошельцев заходили даже и в Левант. В городе было уже много чрезвычайно богатых купцов, и роскошь, ненавистная в других городах области, сделалась здесь обыкновенным явлением[832].

В руках этих купцов и сосредоточивалось главным образом управление городскими делами. Чернь была отстранена от управления городом[833]. Из среды купцов избирался городской совет, состоявший из 24 эшевенов (scabini) и 75 пэров (pairs). Он заведовал всеми делами общины, гражданскими и уголовными, равно как и делами политическими во всех тех случаях, когда того требовало положение дел. Его юрисдикции подлежал не только город, но и целый округ с прилегающими островами. Из своей среды они избирали трех кандидатов, представлявших сенешалю или королю, который мог назначить любого из них мэром. По большей части выбор падал на того, кто был более всего излюблен общиною, и право короны составляло в этом случае простую церемонию. Мэр был верховный глава города и вместе председатель совета. Он пользовался большими правами и мог казнить смертною казнью преступников. Его личность была вполне огражден от всяких оскорблений, но он не мог оставаться в должности мэра больше года и тогда только, по истечении своего полномочия, подлежал суду наравне со всеми остальными членами общины[834].

Члены совета и мэр пользовались правами дворянства, и значение, приобретенное ими, было так велико, что часто соседние дворяне предлагали себя в кандидаты на звание мэра или эшевена.

Среди постоянных волнений, при полном почти отсутствии центральной власти, права общины не могли остаться мертвою буквою. Горожане сами должны были ведать все свои дела, заботиться о своей безопасности. Войны Англии и Франции представляют для них широкую арену в этом отношении, а желание королей обеих стран заручиться помощью Рошели расширяет все больше и больше их права, увеличивает их привилегии. Эдуард III английский, Иоанн, король французский, наперерыв, друг перед другом заискивают у рошельцев. То освобождают они Рошель от всяких податей и повинностей[835], то предоставляют ей право свободной, беспошлинной торговли на всем пространстве своего королевства[836].

Но жители тянут на сторону Франции. Богатая буржуазия с решительною ненавистью относится к английскому владычеству и поддерживает всеми силами авторитет французского короля. Когда по миру в Бретиньи (1340) Рошель была уступлена англичанам, — ее жители отказались подчиняться власти английского короля. Лишь одни увещания французского правительства склонили их к повиновению, но они и тогда заявляли, что повинуются устами, а не сердцем[837]. Действительно, в том же столетии они собственною властью «променяли белую розу на цвет лилии»[838], и когда король Франции явился в город, радость жителей была безмерна. «Да будет вечно любим день и час, в который посетил нас цвет лилии», — кричали тысячи голосов[839].

Но поддерживая власть в ее борьбе с Англиею, заключая в свои тюрьмы мятежных вассалов[840], Рошель поступала так недаром. Она получала взамен новые права, новые привилегии. Рошельские послы были всегда самыми почетными гостями у короля[841] и всегда возвращались в Рошель с новыми хартиями. Карл V подтверждал за Рошелью право иметь свои укрепления, запрещал иа будущее время разрушать их и предоставил ведению совета все уголовные дела. Он обещал не взимать с города податей без согласия веча и утверждал за Рошелью право свободной торговли[842]. Такие права, по его собственному сознанию, были дарованы Рошели в благодарность за ее повиновение добровольное французской короне[843].

Община сделалась теперь чрезвычайно сильна. Благодаря своему эгоистическому поведению успела она приобрести права, равные которым вряд ли представлял другой город во Франции. Но ни разу не входила она в столкновение с королями, сохраняя в то же время в своих отношениях к ним роль равноправного лица.

Свободная от всякого феодального гнета, приученная к самому ласковому обращению власти с ее правами и привилегиями, Рошель вряд ли могла снести сколько-нибудь резкое обращение с собою. Ее положение делало слишком опасным затрагивание ее прав.

Но центральная власть, стремясь к полному объединению государства, не могла терпеть существования государства в государстве и делала попытки ограничить привилегии Рошели.

Рошель вступила в новую фазу своего развития. К вражде к аристократии присоединилось теперь и все более и более усиливающееся недоверие к власти. Энергическим сопротивлением требованиям правительства она показала ему, какого страшного противника создало оно себе в ее лице.

Уже Людовик XI испытал на себе, что значит затронуть Рошель. Ее жители любили и почитали власть короля, но очень многие из них еще более были привязаны к своим вольностям.

Амбуазским эдиктом 1469 г. Людовик XI передал своему брату власть над Гиенью и Рошелью[844]. Это было нарушением важнейшей привилегии города, по которой Рошель считалась неотчуждаемою принадлежностью короны[845]. В городе начались волнения, и вече протестовало против эдикта[846]. Настроение жителей сделалось так враждебно к королю, что королевских чиновников не пустили в город, а самому Людовику дозволено было войти в него лишь тогда, когда, стоя на коленях перед евангелием и крестом, он дал торжественную клятву отменить сделанное им распоряжение, и блюсти твердо и ненарушимо привилегии города[847]. Веревка, протянутая у входной улицы, была снята, и Людовик торжественно вступил в город[848].

Но раз затронувши привилегии Рошели, все более и более усиливающаяся централизация не оставила начатого ею дела. Франциск I стал заявлять, что все делается согласно его желанию (car tel est notre bon plaisir). Не ему было выносить соседство независимой республики. Воспользовавшись смутами в Рошели. Указом от января 1530 г. он подверг конституцию города радикальному изменению. Должность мэра повелено было считать пожизненною, а совет пэров уничтожить[849].

Этот указ послужил сигналом к борьбе, тянувшейся с небольшими перерывами почти целое столетие, до 30 октября 1628 г.

Распоряжение короля вызвало в городе страшные волнения, усилившиеся вследствие распоряжения взимать соляную подать (gabelle) с жителей Рошели[850]. В Рошель было послано войско, но жители заперли ворота и решились защищаться. Их торжество было, впрочем, непродолжительно. Таванн взял город, Франциск торжественно вступил в него в качестве победителя, и жители должны были покориться, хотя и ненадолго.

В Гиени и Пуату начались волнения, вспыхнул бунт, вызванный страшными разорением страны и чрезмерными поборами. Было много вероятий, что Рошель присоединится к восстанию. Но испуганное правительство поспешило возвратить Рошели все ее права и привилегии[851], и Рошель удовлетворилась этим вполне. Ее жители остались безучастными зрителями бунта, волновавшего окрестные страны… Еще раз обнаружили они свои эгоистические наклонности, еще раз поддержали власть. Они остались верны своей традиционной политике и враждебно относились лишь к аристократии. В 1554 г. в городе начались волнения вследствие прибытия в Рошель дворян, дозволявших себе наносить оскорбления мэру и жителям. Настойчивость горожан была так велика, что дворяне вынуждены были выйти из города[852].

Но мирные отношения Рошели к королевской власти продолжались недолго. Власть не переставала стремиться к ограничению привилегий города. Опасаясь вторжения англичан, она постановила устроить в Рошели цитадель для обороны западных берегов Франции. В город посланы были рабочие, и решено было начать ломку домов. Но горожане с оружием в руках стали у ворот своих жилищ и наотрез отказались изменить свои привилегии. Напрасны были уверения короля, Генриха II, что это делается для пользы города. Сопротивление было так упорно, что король вынужден был отменить свое решение[853].

Это волнение совпало как раз с тем временем, когда в Рошель стали проникать идеи религиозной реформы. Еще в тридцатых годах явились в Рошели последователи нового толка, но тогда они были очень слабы, и их проповедь не имела успеха. Теперь число кальвинистов стало быстро увеличиваться, и уже три года спустя после смуты, в 1557 г., основана была в Рошели кальвинистская церковь и организовано церковное управление[854]. С этого времени реформа стала укрепляться в Рошели. Прибытие энергического деятеля кальвинизма, пастора Рише (Richer) (после неудачной попытки колонизироваться в Америке в 1560 г.) в Рошель, его проповедь[855] и потом пребывание в Рошели короля и королевы Наваррских так усилили кальвинистов Рошели, что решено было увеличить число старшин (anciens), членов консистории[856]. Богослужение, совершавшееся прежде тайно, ночью, теперь стало открытым и явным. Из Женевы стали появляться в Рошели пасторы, и скоро она сделалась их любимым местопребыванием. Влияние, каким они пользовались в гугенотской партии, проповедуемые многими из них демократические доктрины, враждебное отношение к знати, нападения на честолюбивые стремления многих из ее членов, вполне соответствовали тем наклонностям, тем тенденциям, которые с особенною силою укоренились в Рошели. Пасторы поддерживали в ее жителях и дух соборности, и любовь к независимости и муниципальной свободе, и их вражду к знати, и благодаря своему влиянию успели сгруппировать вокруг себя целую партию горожан, называвшихся «рьяными» и готовых для защиты своих привилегий решиться на все.

Но те же самые причины, которые, как мы видели, создали в городах юга приверженцев королевской власти, действовали с не меньшею силою и в Рошели и образовали и здесь большую партию, всегда готовую защищать интересы власти. В эпоху, когда начались религиозные смуты, в руках этой партии сосредоточивалось управление городом. Она теснила партию «рьяных», изгоняла пасторов, отличавшихся резкостью тона, и мало-помалу подготовила в Рошели полную революцию.

Волнения в Рошели начались с 1562 г. и были возбуждены пастором Амбруазом Фаже[857] (Faget), взывавшим к жителям Рошели идти мстить за убийство единоверцев в Васси. Но кальвинисты были тогда еще очень слабы в городе, и большинство партии «умеренных» принудило «рьяного» пастора искать спасения в бегстве. Но бегство одного не лишало партию «рьяных» не менее энергических вождей. Пасторы: Леопард, Ла Валле[858] и другие не переставали своими проповедями возмущать народ и призывать его к оружию. Их речи оказывали сильно действие, и кальвинисты, вооруженные, стали расхаживать по городу. 1 мая 1562 г. волнение разрешилось страшным грабежом и разрушением католических церквей. Сила гугенотов была теперь так велика, что губернатор Жарнак успел успокоить волнение, лишь уступивши кальвинистам две церкви в Рошели[859].

Но правление все-таки не было в их руках, да они и не умели воспользоваться обстоятельствами. Их недоверие к аристократии пересиливало у них всякие другие побуждения, и несмотря даже на увещевания пасторов Леопарда и Фаже, которые еще пользовались тогда большим значением в армии, они наотрез отказали графу Ларошфуко в помощи[860]. Но их переговоры вызвали опасения в губернаторе города, и он призвал герцога Монпасье в город.

Рошельские кальвинисты должны были понесть наказание за сделанную ими ошибку. Войска Монпасье вошли в город, и богослужение по кальвинистским образцам было запрещено[861].

Рошельцы поняли свою ошибку, и речи пасторов нашли богатую почву в раздраженном состоянии гугенотов. Они успели убедить их допустить дворянина Шене (Chesnet), из свиты Ларошфуко, в город и соединиться с ним для общего дела. 8 февраля 1562 г. Шене, сопровождаемый 30-ю солдатами, явился на одной из главных улиц города. Его призыв «Vive l’evangile!» собрал вокруг него громадную толпу кальвинистов, и вся эта масса, разгоряченная проповедями Ла Валле, двинулась к городской думе, где происходило в то время заседание совета. Испуганные члены разбежались, и «рьяным», казалось, теперь был открыт доступ к правлению. Одна только энергия и находчивость мэра Пино (Pineau) спасла Рошель от полного господства «рьяных» и кальвинизма[862].

Новая неудача не поколебала настойчивости «рьяных». Они усилились до того, что представили своего кандидата в городские мэры[863]. А между тем пасторы продолжали прибывать в Рошель и все сильнее и сильнее возбуждать кальвинистов к восстанию. Новоприбывшие пасторы отличались еще большею смелостью и резкостью в своих проповедях, чем их предшественники. «Пасторы де Лиль, Меньо и де Нор (de Nord), — рассказывает современник событий Амос Барбо[864], — резко нападали на насилия и жестокость, совершаемые над протестантами; они обвиняли короля и власть, которые могли терпеть подобные беспорядки». Проповедуя против декларации короля от 4 августа 1564 г., нарушавшей многие статьи прежнего эдикта, они успели возбудить народ своими речами до того, что многие стали дурно отзываться о короле, его матери и королевском совете[865]. Волнения усилились, и многие из партии монархистов ждали открытого бунта.

Прибытие Карла IX в Рошель на время прекратило смуты. Ему устроили самую торжественную встречу. Вся сила чувств, привязавших большинство буржуазии к монархии. Высказалась здесь во всей силе[866]. Но монархия показала свою силу. Город не видел со стороны Карла того любезного обращения, к которому он привык, которое он получал даже от Франциска I, когда тот входил в город победителем. Король нарушил привилегии города. Он не дал клятвы сохранять права города нерушимо, не удостоил мэра ответом, когда тот напоминал ему об этой обязанности королей[867]. Веревка, заграждавшая путь была разрублена услужливою шпагою коннетабля Монморанси.

Но и этого мало. Король оскорбил не только весь город, он раздражил против себя и гугенотов, приказывая любимым пасторам выйти из города под страхом смертной казни[868].

Поведение власти подготовило окончательно торжество партии «рьяных». Напрасно монархисты, подкрепляемые новым элементом, введенным в городе ордонансом 1566 г., старались поддержать свое пошатнувшееся положение. Партия «рьяных» увеличилась значительным количеством новых членов, раздраженных нарушением привилегий города. В городском совете происходили бурные сцены. Члены совета постановили взимать штраф в 60 солидов (в 10 ливров в случае повторения) с того, кто начнет говорить, не будучи спрошен председателем совета[869]. Но это не повело ни к чему. На новых выборах кандидаты партии монархистов потерпели поражение. Мэром был выбран Понтар[870], и «рьяные» захватили в свои руки управление. Пасторы, употребившие все усилия для поддержания кандидатуры Понтара, получили преобладающее значение в городе. Их мечта — сделать кальвинизм господствующею религиею, осуществлялась теперь относительно Рошели. Католический культ был запрещен; церкви разграблены; иконы, кресты и мощи сожжены[871]. А с другой стороны, они сделались важнейшими лицами в городе. К ним обращались за советом, и Понтар ничего не начинал без их согласия.

9 января 1568 г. Понтар, сопровождаемый двумя пасторами, де Нор (de Nord) и Пьером, разъезжал по улицам города, призывая жителей к оружию. Им говорили, что «нет войны более справедливой, как война за свободу совести»[872]. А тут присоединялась еще и защита вольностей города.

Недоверие к власти, вражда к ней возгорелись с прежнею силою. Монархисты должны были умолкнуть, и город был объявлен в осадном положении. А между тем поведение короля подогревало неудовольствие в среде «рьяных». Разорение страны Монлюком, осада, хотя и неудачная. Рошели, убеждали жителей в том, что цель власти — уничтожение вольностей города.

Сен-Жерменский мир прекратил военные действия, но не уничтожил недоверия кальвинистов к власти, не уменьшил силы и значения «рьяных». Все меры назначались из их среды, и управление оставалось в их руках.

В то время, когда дворянство, исполненное доверия к власти, устремилось в Париж, одна Рошель продолжала оставаться настороже и постоянно предупреждала Колиньи о грозящей ему опасности. Уверения Колиньи, что король исполнен самых благих намерений, что он заботится лишь о мире и спокойствии государства. Его просьбы изгнать дух недоверия не оказывали действия на жителей Рошели.

В таком положении застала жителей Рошели Варфоломеевская ночь.

Из быстрого очерка ее истории, представленного нами, можно понять те основные черты характера и поведения, которыми отличалась Рошель. Вражда и недоверие к аристократии рядом с привязанностью к французской монархии создали сильную партию, готовую всегда являться на помощь власти. Богатство и торговые предприятия ее членов заставляли их искать мира и спокойствия, а надежным оплотом и того, и другого являлась власть. Но усиление централизации и эгоистический дух жителей, стремившихся к развитию прав и привилегий лишь одного своего города, рядом с попытками уничтожить эти права, попытками, выходившими от центральной власти, возбуждали в среде многих из горожан дух недоверия к власти и послужили основанием для создания новой партии, для которой привилегии и вольности города имели больше значения, чем удовольствие или неудовольствие короля. Насильственные меры королей Франции вроде Людовика XI или Франциска I увеличивали с каждым днем число членов партии, получившей название партии «рьяных». Кальвинизм, проповедовавший демократические доктрины в лице некоторых из своих членов, нашел сильную поддержку в этой партии и, руководимая пасторами, она решительно направилась к достижению своей цели — упрочить привилегии и вольности города и сделать его возможно более независимым от центральной власти, обеспечить за собою и права совести, и права самоуправления. Борьба, возникшая в городе под влиянием пасторов, между двумя партиями повела к торжеству «рьяных» и полному господству пасторов в Рошели. А в это время, последнее, связующее звено между аристократическою и консисториальною партией, было уничтожено смертью Жанны д’Альбре и Колиньи.

Когда 9 января 1568 г. в Рошели совершился переворот, передавший ее окончательно в руки пасторов и «рьяных», партия монархистов и «умеренных» не потеряла уверенности в своих силах и в возможности опять восстановить свое значение. Мэр Бланден, глава этой партии, ревностный защитник короля, поддерживавший энергически ордоннанс Муленский, задумал вскоре составить заговор. Война, объявленная королю, возбудила сильное неудовольствие у некоторых горожан, и Бланден, воспользовавшись им, стал действовать против нового правительства.

Заговор был открыт, большая часть заговорщиков заключена в тюрьму, а Бланден принял яд[873]. Но монархисты не потеряли надежды получить перевес в городе и захватить опять в свои руки правление. Поражение гугенотов при Жарнаке и общий упадок духа среди гугенотской партии дали им повод вновь поднять голову. В это время истекал срок Сальберу, мэру Рошели, и совет должен был приступить к новым выборам. Для побежденной партии настала удобная минута начать агитацию. Как кажется, ее усилия были очень опасны для «общего дела» и партии «рьяных»: пасторы, Жанна д’Альбрэ, принц Беарнский употребляли все средства для убеждения жителей выбрать вновь Сальбера. Лишь после долгих усилий удалось им достигнуть своей цели, несмотря на сопротивление монархистов, на то, что выбор был противозаконен[874].

Теперь, в 1572 г., после резни, партии монархистов опять открылось обширное поле, иона попыталась вновь испытать свои силы. Страшный испуг и оцепенение, произведенное Варфоломеевскою резнею, отразились на многих и в Рошели, как отразились и в других гугенотских городах. Оттого все те аргументы, которые выставлялись монархистами в Ниме и других городах в доказательство полнейшей беззащитности гугенотов, повторялись и здесь и приводили к одинаковым результатам. К монархистам приставали многие из «умеренных», требовавшие мира.

Войска, сосредоточенные вокруг Рошели и назначенные для охраны берегов западной Франции от вторжения испанцев, в случае осуществления предполагавшейся по проекту Колиньи войны с Фландриею, и флот, стоявший подле Рошели, могли быть направлены против города и угрожать ему осадою. Испуганному воображению жителей рисовались опять все те бедствия, которые они уже раз испытали (в 1569 г.).

А между тем защищаться было не для чего, так как власть торжественно уверяла жителей Рошели в полной их безопасности. Письмо за письмом являлось в Рошель то от короля, то от принцев крови, то от начальников войск, стоявших в Бруаже, и каждое письмо заключало в себе заявление миролюбивых стремлений власти. «Будьте вполне уверены во мне и в Строцци, — писал Рошель де ла Гард: мы никогда не позволим, чтобы вам был нанесен какой-либо вред. Нам приказано заботиться о сохранении мира для всех и помогать вам в том, что в нашей власти»[875]. Король с своей стороны старался успокоить жителей Рошели, заявлял им, что они могут жить в полной свободе с своими женами и детьми под охраною его эдиктов[876].

Только правительство рошельское, главным образом в лице своего представителя, мэра Жака Анри (Henri), обнаруживало энергическую деятельность по укреплению города, вызванную недоверием к власти. В Анри партия «рьяных» нашла лучшего защитника прав города и прочную поддержку своего положения. Моряк, воспитанный в то время, когда Колиньи, еще начальствовал флотом, он выработал еще с молодых лет твердость и энергию характера. Кальвинизм поддерживал в нем это качество и сообщил ту любовь к религии и ее интересам, которую он заявил в эпоху «испытания», при осаде Рошели. Его любовь к вольностям и правам Рошели была известна всем, а его резкие и крайние мнения привлекали к нему тех, для кого сохранение привилегий составляло главную цель деятельности[877].

Его настояниям, его влиянию Рошель была обязана принятием тех мер, которые были употреблены для защиты Рошели.

Анри питал полное недоверие к намерениям власти; он не доверял уверениям короля, и по его инициативе Рошель не раз предупреждала Колиньи беречься засады. Теперь, когда все его подозрения оправдались, он энергически принялся за укрепление и защиту короля.

Еще 1 сентября приступили к переписи всех жителей Рошели. Их разделили на восемь частей, не считая того отряда, который находился под начальством Аранделя, наместника мэра. Во главе каждой части совет поставил пэра, приказавши остальным присутствовать на страже день и ночь. Сверх того образовали отряд летучей кавалерии, под начальством Сент-Этьена, дворянина нижнего Пуату, с целью оберегать обозы с припасами, привозимые в город, и восемь полков пехоты, под начальством прославившихся храбростью дворян. Важнейшие башни города были исправлены и вверены особым капитанам (capitaines), власть которых продолжалась не более восьми дней. Кроме того, по распоряжению городского совета, были отведены для войск особые помещения, а купцам, привозившим порох, гарантирован десятый процент сверх условленной платы. Не меньшую заботливость оказало рошельское правительство и в деле снабжения города съестными припасами. По его приказанию была ускорена жатва в соседних с Рошелью деревнях, и благодаря этому в город было ввезено значительное количество хлеба, цена которого была установлена особым законом[878]. Словом, город приготовлялся к долговременной осаде. Во все области Франции, к эмигрантам, с приглашением оказать помощь, приступить к общему союзу[879]. В своем рвении защитить город правительство даже забыло ту вражду, которую питал город к аристократии. Форма правления была подвергнута изменениям. Образован был совет из пяти эшевенов, трех пэров: четырех буржуа и четырех дворян из соседних областей[880]. Даже пасторам предложили прислать своих представителей, но те отказались, объявивши, что будут являться, когда окажется в том надобность[881].

Таким образом, партия «рьяных» была крепка силою и энергиею правительства. А между тем в город со всех сторон являлись беглецы. Тут были и дворяне соседних областей, преимущественно из Пуату, и простые буржуа, и пасторы, явившиеся сюда в количества 57 человек[882]. Шеневер (Chesnevert), Ла Плас де Маран, Дюмулен выдавались между другими своею энергиею. Так, Шеневер еще в 1562 г., будучи уже пастором, предводительствовал вооруженною толпою и грабил повсюду католические церкви[883]. Он пользовался большим почетом в среде гугенотов, говорит Попелиньер, как вследствие личной храбрости, так и за ум и красноречие. Его вражда к дворянству была так велика, что в своей реляции об осаде Рошели он самыми черными красками обрисовал поведение дворян, обвинил их в измене и клятвопреступничестве[884]. Другие пасторы были все в том же роде. Дюмулен, например, еще при начале религиозных войн не побоялся открыто заявлять в проповедях, что дворянство ведет войну из-за честолюбия[885].

При том влиянии, том уважении, каким пользовались пасторы, они могли оказывать сильное действие на горожан. Действительно, с самого прибытия своего в Рошель они не переставали возбуждать народ к защите своих прав[886], а вместе с тем действовали и против знати, с которою смерть Колиньи разлучила их совсем.

Итак, две силы, две партии стояли теперь друг против друга в Рошели. Одна, имевшая всю власть в своих руках, поддерживаемая речами пасторов, решившаяся защищаться во что бы то ни стало, другая, слабая, обескураженная, лишенная всякой поддержки, опиравшаяся лишь на тех, кто был испуган резнею, кто не надеялся противостоять силе власти.

Но борьба началась, даже велась энергически до самого мира в Булони, в 1573 г. Ее поддерживали, совершенно против воли, пасторы, увеличивая своими бестактными действиями число лиц, готовых согласиться заключить мир.

Король не думал приступать к энергическим мерам против Рошели. Политика правительства после резни заключалась в том, чтобы мирными средствами, путем переговоров добиться успокоения страны и подчинения таких городов, как Рошель, ним и другие.

Еще до резни в Рошель был назначен военным губернатором Бирон. Но он не являлся к месту своего назначения. Теперь правительство потребовало от Рошели принятия Бирона в свои стены, а вместе с тем и удаления всех иностранцев, поселившихся в городе. Оно ясно понимало, какую силу имели эти беглецы, а особенно пасторы, и рассчитывало изгнанием их открыть свободный путь к подчинению Рошели и умиротворению страны.

В начале сентября из Парижа были отправлены в Рошель Одевар (Audevars) и Бушеро (Bouchereau) с полномочиями от короля вести переговоры с Рошелью[887].

Седьмого сентября оба посла явились в Рошель. По распоряжению мэра было созвано немедленно чрезвычайное собрание совета, на котором присутствовала и масса народа[888]. Здесь-то партия «умеренных» и показала свои силы.

Предложения короля были чрезвычайно выгодны для Рошели. Он требовал от них только повиновения, должного ему как королю, и, заявляя, что резня в Париже произошла вследствие заговора Колиньи, грозившего уничтожить его, короля, предоставлял Рошели полную свободу совести и богослужения, подтверждал эдикты о мире, ограждающие безопасность гугенотов, и давал даже обещание казнить смертью всякого, кто осмелится нарушить его эдикты[889]. Правда, свобода совести и богослужения давалась лишь одной Рошели. Но это было для Рошели делом второстепенной важности; жители Рошели получили, «к своему великому удовольствию»[890], заверение от Одевара, что войска будут выведены, что их права свободной торговли будут восстановлены[891]. Одевар написал даже в этом смысле письмо к де ла Гарду[892].

Собрание решило отправить послов к королю и заявить ему свои требования. Послание было составлено в самом монархическом духе. Жители Рошели объявляли, что они готовы оказать полное повиновение власти, что никогда не сомневались в его благих намерениях[893]. Они просили короля не нарушать привилегий города и отозвать войска, стоявшие подле Рошели.

«Соседство близкое войск разоряет нас. Наша торговля страдает, а жители окрестных мест подвержены грабежу солдат»[894].

Но если таковы были чувства «умеренных», искренне стремившихся к миру, то совершенно иначе были настроены дворяне, убежавшие в Рошель. Они менее всего согласны были с подобными заявлениями чувств преданности и нимало не помышляли сдать город во власть короля. Разрыв с властью был полный, и в то самое время, когда партия «умеренных» составляла прошение королю и отправляла в Париж Тексье как своего посла, «рьяные» выпустили брошюру[895], в которой высказали свои воззрения на отношения к королю после того, как Варфоломеевская резня стала известна между ними. Они заклеймили поступки власти именем «подлости и бесчестия» и наотрез отказывались вступить с нею в сношения, отказывались даже признавать подлинность королевских указов. «Рошель, — писали они, — не может выполнить того, что от нее требуют, потому что все приказания, обращенные к ней, исходят от лиц, замаскированных, злоупотребляющих именем короля, скрывающих свои вероломные намерения под покровами его одежды»[896]. После такого события, каким была Варфоломеевская резня, события, подобного которому не представляют летописи истории и которое сделается предметом омерзения для грядущих поколений, не могут иметь смысла ни попытки к примирению, ни все начатые переговоры. Все то, к чему прибегает власть, возбуждает лишь одно подозрение в среде горожан, усиливает их бодрость и заставляет их быть еще более ревностными, заставляет обнаружить еще большую энергию, чтобы отвратить те бедствия, которые висят над ними, чтобы защищать и свою жизнь и имущество, и свои привилегии[897].

То было в высшей степени знаменательное явление: оно показывало, как мало уступчиво, несговорчиво было большинство городского населения, как мало думало оно о мире, о возможности поддаться власти. «Мы будем повиноваться, — писали «рьяные», — когда король станет говорить, как король, когда он будет свободен»[898]. Но возможно ли было это? Не значило ли это, что повиновение будет оказано лишь тогда, когда все желания партии будут выполнены, другими словами, когда власть короля перестанет быть такою, какою она была прежде?

Ни «умеренные», ни власть не обратили должного внимания на это заявление. Они не поняли его и поплатились за это потерею самого драгоценного времени. Правда, были лица, понимавшие, что другого исхода кроме употребления силы не могло быть, подававшие даже советы в этом смысле королю[899]. Но их голоса были тогда гласом вопиющего в пустыне. Де ла Гард и Строцци извещали короля, что Рошель деятельно вооружается, а король, вместо ожидаемых приказаний о начатии военных действий, вновь прибегал к переговорам и, не дожидая прибытия Одевара, отправлял Бирона в Рошель. Он сильно рассчитывал на него и, посылая его в Рошель, был уверен, что его вмешательство приведет Рошель к соглашению. Действительно, он до некоторой степени не ошибался, и надежды, которые он возлагал на Бирона, были далеко не неосновательны. Имя Бирона пользовалось известным уважением в среде гугенотов. Было известно, что он не пользовался особым расположением при дворе, что однажды даже, заподозренный в сочувствии делу «истины», он вынужден был оставить двор[900]. Про него рассказывали в придворных кружках, что он крестил детей своих по обряду кальвинистской церкви[901]. События, происшедшие во время резни, еще более упрочивали за ним право считаться покровителем гугенотов. Говорили, что он дал убежище в арсенале Бушеро, Ла Моту и другим кальвинистским дворянам и должен был, поэтому, выйти из Парижа[902], что сам он находился в списке дворян, которые были осуждены на смерть в тайном совете.

Правда, то были рассказы сомнительного свойства; сочувствие Бирона делу гугенотов нимало не доказывается ни его поведением, ни теми советами, которые они щедро раздавал королю и герцогу Анжуйскому и которые могли оказать вредное влияние на успехи гугенотской партии, а обвинение его Давилою в тайных сношениях с Рошелью во время осады принадлежало к числу выдумок придворных соперников, но гугеноты в большинстве принимали все эти рассказы за чистую монету и готовы были относиться к Бирону с полным доверием. При стремлении некоторых из них к миру, Бирон мог найти и действительно находил в них сильную поддержку, преимущественно в среде богатой буржуазии и судебного сословия[903], составлявших важнейший и многочисленный элемент партии «умеренных».

Бирон охотно согласился взяться за дело, предложенное ему королем. Как человек в высшей степени честолюбивый[904], он видел, что успех его в исполнении поручения открывал ему широкое поприще для деятельности, смывал пятно, лежавшее на нем и заставлявшее короля относиться к нему холодно, снимал упрек в приверженности к делу религии. Снабженный письмами от короля Карла и короля Наваррского, он немедленно же отправился в Рошель.

Благодаря тому доверию, с каким относились к нему жители Рошели, ему нетрудно было завязать сношения с городом, начать переговоры о принятии его в Рошель, в качестве губернатора. Мягкий тон его писем, его уверения в добрых намерениях короля еще более увеличивали его шансы. Действительно, едва только он прибыл в Ниор (Niort) и отправил послов в Рошель с предложением вступить в переговоры. Как переговоры начались. На вече было постановлено отправить уполномоченных, Мориссона и Гараденера, в Сюржер (Surgeres), город, назначенный самим Бироном местом совещания[905].

Уполномоченные были встречены самым лучшим образом. Бирон лично вел с ними переговоры и принял их со слезами на глазах. Он призывал небо в свидетели чистоты своих намерений, с отвращением говорил о резне и клятвенно уверял послов в том, что его руки не замараны кровью их единоверцев, что они могут относиться к нему с полным доверием. «Ваши силы, — говорил он послам, — слишком слабы, и вы не в состоянии сопротивляться войскам короля, собранным вместе. Единственное спасение для вас — ввериться мне, впустить меня одного ли, или с приближенными в город, лишь на несколько часов. Этим вы окажете повиновение королю, а он большего и не требует от вас»[906].

Свидание происходило 26 сентября. В тот же день послы возвратились в город, и вечевой колокол уже сзывал жителей Рошели выслушать донесение о результатах переговоров. То был важнейший момент в истории Рошели. Партия «умеренных» рассчитывала навсегда захватить власть в свои руки: она не сомневалась в победе. Для «рьяных» же вопрос шел о жизни или смерти. Они понимали, что допустить Бирона в город — значит подвергнуться полному уничтожению, Прочтены были письма короля, выслушано было увещание Генриха Наваррского, советовавшего горожанам принять Бирона в Рошель как человека благонадежного, миролюбивого и могущего защитить Рошель от угрожающих ей бед[907].

Настала очередь послов, потрясенных свиданием с Бироном, вверившихся в чистоте его намерений. Их рассказ о поведении Бирона, его слезах и клятвах произвел сильное впечатление, и его предложения были приняты, несмотря на сопротивление «рьяных». Громадное число голосов высказалось в пользу принятия его в город в качестве губернатора, и «рьяным» сделана была лишь та уступка, что Бирону дозволили войти в город лишь в сопровождении двух лиц[908]. Торжество партии «умеренных» было полное. Немедленно же декретировала она устройство торжественного кортежа, который должен был встретить Бирона при въезде в город. Но торжество это было слишком непродолжительно. Совещания еще продолжались, когда раздался звук трубы. Трубил гонец из королевского лагеря, привезший письма от барона де ла Гарда. Гонец был введен в залу совета, письма взяты, и вечу пришлось услышать вещи, которые заставили «рьяных» потребовать вновь перерешения вопроса о допущении Бирона в город. Один тот факт, что письма присланы были ла Гардом, которого ненавидели жители Рошели, что они были привезены не послом, а герольдом, как будто бы между Рошелью и королем началась война, — возбуждал сильное неудовольствие. А тут присоединялось и то обстоятельство, что письма отличались крайне резким тоном, что они были переполнены угрозами, и Рошель объявлялась мятежною стороною[909]. Адмирал католического флота требовал от горожан, чтобы вместе с Бироном они впустили и его в город, так как и ему необходимо участвовать в решении вопроса о способах установить на твердой почве авторитет короля. «Не забывайте, — прибавлял он в заключение, — что вы подвластны государю, у которого достаточно сил, чтобы наказать мятежных подданных»[910]. Неизвестно, было ли то подложное письмо или нет, но впечатление, произведенное им, было чрезвычайно сильно. Уверения власти, что Рошель безопасна, оказались ложными. Недоверие пробудилось с новою силою, и «рьяные» получили перевес[911]. В это время курьер привез из Монтобана известие о страшной резне в Кастре, жители которого доверились власти и приняли губернатора[912]. Это было новым, еще более сильным доводом в пользу полного недоверия к власти. В городе началось волнение, народ потребовал прекращения переговоров с Бироном, и совет отправил к Бирону заявление, что он не может быть принят в Рошели[913].

Напрасно Бирон посылал в Рошель послов, увещательные письма[914], — горожане оставались крепки в однажды принятом решении и на все просьбы и увещания отвечали отказом. Партия «рьяных» получила сильный перевес в городе, а она менее всего склонна была поверить власти. Король и Бирон давали торжественные обещания удалить войска из-под Рошели, выполнять без упущения все статьи Сен-Жерменскош мира, — совет коммуны отвечал на все эти просьбы одними и теми же словами: «мы не можем ничего предпринять, пока наш город будет находиться в блокаде»[915]. Горожане пошли даже еще далее. Они наотрез отказались вступать с Бироном в переговоры, посылать к нему послов[916]. Пасторы овладели вполне умами. Ежедневно произносили они самые резкие, возбуждающие речи. Денор (получивший имя «рошельскош папы») особенно сильно выдавался своими речами и оказывал огромное действие на умы. «Дело ваших несчастных братьев, — ваше дело, — увещевал он слушателей: и вас ожидает та же участь, какая постигла уже их! Вам нечего искать надежного убежища в эдиктах: вы убедитесь, что самые торжественные обещания — простые слова. Умирайте и будьте довольны тем, что вы умрете лишь один раз, а не будете погибать постоянно, заботясь о сохранении своей жалкой жизни, вечно страшась потерять ее! Защищайте ваши укрепления, умирайте с оружием в руках в виду своих жен и детей! Правосудие божие поможет вас скоро, десница его, поднятая против творцов ваших бедствий, поразить их и покончить с тираниею, уничтожая тиранов»[917].

При таком настроении умов, партии «умеренных» нечего было и думать о каком бы то ни было влияния на дела города. У горожан Рошели преобладающею мыслью стала мысль о защите города, о сопротивлении всеми силами королевской власти. Время было чрезвычайно удобное для приведения города в состояние обороны и приготовления его к долговременной осаде. Королевские войска еще не начинали враждебных действий, и местность, окружающая Рошель, была вполне свободна. В течение всего октября и ноября стояла сухая погода, и подвоз припасов, уборка винограда и выделка вина могли совершаться вполне успешно. В Рошель было доставлено около 25 000 бочек с вином. С утра до позднего вечера прибывали в Рошель повозки, наполненные хлебом и вином[918]. На городских стенах, в порте кипела работа: починялись стены, возводились укрепления под руководством Шинона, опытного и искусного инженера, не раз уже и прежде заявившего свои блестящие способности. Город сам нанимал рабочих, но много было и волонтеров, и дело подвигалось быстро вперед. К концу ноября все приготовления были почти покончены. Укрепления города были так сильны, что католики сами сознавались, что вряд ли можно будет завладеть ими. Мало того, что город был окружен крепкою стеною с множеством башен, что везде против ворот были устроены земляные укрепления, а крепостные рвы были наполнены водою, — доступ со стороны моря был прегражден новыми укреплениями, построенными инженером Вергано[919].

Войска было вполне достаточно для защиты города, но рошельский совет с целью увеличить свои силы и главным образом флот отправил к Елисавете английской послов[920]. Они должны были упросить ее подать помощь Рошели. Кроме того, в Англию же был отправлен Жан де Лаплас для закупки боевых снарядов[921].

Влияние пасторов сказывалось здесь на каждом шагу. Их речам, их возбуждениям обязана была Рошель такою энергиею и поспешностью в принятых ею мерах для обороны города. Но на этом не останавливалось все дело пасторов…

Испуг, произведенный резнею, привел в Рошель не одних только пасторов. Значительное число дворян соседних с Рошелью областей искали защиты в ее стенах[922]. Они не оставались безмолвными зрителями совершающихся событий. Наравне с пасторами участвовали они в поддержании энергии в жителях, и в возбуждении их к восстанию. Правительство отлично понимало опасность для него от их присутствия в городе и постоянно издавало указы, писал к ним увещания[923] выйти из Рошели. Их ответы[924], исполненные гордости и сознания своей силы, показывают, какого сильного защитника приобретала Рошель в лице дворянства. Несомненно, поведение дворян, их заносчивость и надменность производили крайне дурное впечатление на жителей, но зато у них не было недостатка в тех качествах, которые имеют большую цену в военное время. Во всех вылазках, при защите укреплений они были впереди других. Городской совет понимал значение дворян, и вследствие его стараний они были назначены начальниками отрядов и бастионов. Правда, недоверие выразилось в том, что они лишены были права долго оставаться на одном месте. Но все-таки в их руках была возможность вести дело защиты.

Но не так смотрела масса, находившаяся в полном распоряжении пасторов. Она относилась с постоянным недоверием к знати, и с первых же дней после резни стали ходить самые невыгодные слухи о дворянах. Неизвестно, кто распускал их, но они принимались с полным доверием массою, подготовленною и настроенною в известном направлении пасторами. Правда, в первый раз недоверие обратилось на дворян роялистов, которые вынуждены были удалиться из города[925], но оно не остановилось на них, и, поддерживаемое поведением самих дворян, разразилось в ноябре целым взрывом неудовольствия, заставившего Сент-Этьена, назначенного главным начальником войск, выйти из города.

Дело происходило следующим образом. Правительство, не оставившее надежды на подчинение Рошели мирными средствами, отправило в нее дворянина Вижана. Переговоры, веденные им в Талоне, не привели ни к какому результату, и он вынужден был прекратить их и отправиться в армию. На дороге, в городе Сюржер, некто Гимениер (Guimenieres), начальник одного из рошельских отрядов, напал на Вижана и разбил отряд, сопровождавший его[926]. Это было нарушением прав посла, личность которого считалась неприкосновенною. Всеобщий крик поднялся в Рошели против поступка дворянина. Пасторы произносили горячие проповеди и побуждали народ требовать правосудия[927]. Гимениер был заключен в тюрьму, и все ожидали, что он будет наказан по всей строгости законов. Но дело приняло иной оборот. Сент-Этьен потребовал у городского совета освобождения своего подчиненного на том основании, что ему не дано было знать о выдаче охранного листа Вижану, что он напал на него как на врага. Он грозил выйти со всеми дворянами из города. Испуганный городской совет прекратил следствие. Но едва только это решение сделалось известным, как страшное волнение поднялось в городе и грозило произвести открытый разрыв между знатью и горожанами. Дело дошло до того, что Сент-Этьен, недовольный дурным обращением с ним горожан, решился выполнить свою угрозу. Несколько дней спустя он с Гиминиером оставил город[928]. Но волнение не утихло. Слух о заговоре против Рошели, пущенный в ход, довел раздражение до крайнего предела. Несколько человек из числа находившихся в городе дворян были схвачены и посажены в тюрьму, а капитану Пуатье отрубили голову[929].

В лице Этьена Рошель лишалась лучшего защитника, а вместе с ним она лишалась и многих других. Поведение горожан было до того нестерпимо для дворян, что значительное число их вышло из города[930]. Пасторы и масса народа торжествовали, но то было делом крайне невыгодным для них. Мало того, что город лишался защитников, партия «рьяных» теряла в лице дворян важнейшую поддержку в борьбе с «умеренными». Ослабляя себя, она усиливала своих противников.

То было первое проявление той политики, которой держались жители Рошели, горячо поддерживаемые в этом отношении пасторами. Правда, то не было еще вполне определившимся действием со стороны Рошели: ссора была вызвана случайными обстоятельствами, но она обнаружила уже, чего могут ждать от Рошели и пасторов дворяне.

Между тем неудача, постигшая все попытки власти прийти к соглашению мирным путем, все-таки не остановила правительства, и оно прибегло к последнему средству, какое было теперь в его руках. Оно обратилось к Лану, еще очень недавно защищавшему Рошель против королевской армии, надеясь при его посредстве привести город к повиновению.

Лану был родом из Бретани и принадлежал одной из ее древних дворянских фамилий, представители которой успели своими подвигами внушить уважение к своему роду. Его отец, Франсуа Лану, имел большие связи с разными аристократическими домами в Анжу и Бретани и, как кажется, принадлежал к числу дворян старого закала. Он не послал своего сына ко двору, а воспитывал его сам, в своем замке. То было чисто феодальное воспитание. Лишь кое-как научили молодого Лану читать и писать, зато на физические упражнения, на военное дело было обращено исключительное внимание[931]. При таком воспитании, при той обстановке, в которой он находился, мог выработаться лишь тип «медного лба», любящего старину и ненавидящего двор. В своем доме он наслушивался рассказов о старых временах, временах независимости, о подвигах своих предков, решавших споры битвами и в битвах и охоте находивших высшее наслаждение. Понятно, что здесь, в уединении от всего мира, среди такой обстановки, в нем должен выработаться и действительно выработался тот дух независимости, любви к славе предков, их нравам, нерасположение ко двору, которые, как мы имели уже случай видеть, не раз обнаруживал Лану. Так, возвратившись из своего путешествия по Италии, он не захотел остаться при дворе и возвратился в свой замок[932]. С другой стороны, любовь к серьезным занятиям заставила его приняться за свое научное образование и при энергии сделала его одним из замечательных писателей своего времени. Но эти занятия лишь усиливали в нем наклонности и чувства, которые развились в нем еще с детства. Научные знания можно было приобрести лишь изучением древних авторов, а любимым автором в то время был Плутарх и его жизнеописания. Он составлял настольную книгу у большинства читателей XVI в., и рисуемые в нем типы, их любовь к родине и свободе могли лишь поддерживать то же настроение и у молодежи, жившей в замках. В сочинениях Лану, в его «дискурсах» на каждом шагу проглядывают его наклонности, обнаруживается влияние примеров древности.

Кальвинизм легко был воспринят подобною натурою. Ему не было еще и 30 лет, когда Дандело явился в Бретань проповедовать новое учение. Впечатление, произведенное на него новыми доктринами, было чрезвычайно сильно. Они совпадали вполне с его характером, выработанными привычками, и уже с первой религиозной войны он явился ревностным защитником дела кальвинизма и своими подвигами уже и тогда приобрел себе славу и известность. И католики, и протестанты считали его одним из самых даровитых военных деятелей. В его отряде господствовал полный порядок, дисциплина поддерживалась строго, и ни разу жители тех областей, чрез которые проходил его отряд, не были ограблены; за все, получаемое от жителей, Лану платил наличными деньгами[933]. Все это создало его репутацию, и одно его присутствие побуждало энергию гугенотов. Защита Рошели, где он потерял руку, еще сильнее упрочила его славу и уважение к нему гугенотов и жителей Рошели.

С другой стороны, всем была известна его любовь к миру, к спокойствию страны, правда связанная с стремлением к восстановлению старого порядка вещей, но тем не менее заявленная им с тою решительностью, какую вряд ли высказывал кто-либо другой из его лагеря.

Все это вместе взятое и заставило правительство обратить на него внимание.

Лану жил тогда в Камбрэ в самом безвыходном положении. Неудача при Монсе и победы Испании не давали ему возможности принять участие в войне за независимость Нидерландов, а страстное желание возвратиться во Францию, в свой замок и к своей семье, не могло быть достигнуто. Тогда только что разразилась резня над гугенотами, и Лану считал небезопасным возвратиться на родину. Письмо его старого друга, герцога де Лонгвиля, бывшего в то время губернатором Пикардии, вывело его из затруднительного положения. Король поручил ему пригласить Лану ко двору.

Приглашение было сделано кстати, и после недолгих колебаний Лану решился отправиться в Париж. Ему был сделан самый блестящий прием. Король принял его в отеле Рец. Он уверил его в полной безопасности, возвратил ему все его должности и имения, даже конфискованные имения Телиньи. Он просил лишь уговорить жителей подчиниться его власти. На Лану все это оказывало мало влияния. Не его натуре, чуждой честолюбия и суетности, было свойственно поддаваться подобному приему. Правда, Лану согласился отправиться в Рошель и попытаться склонить ее к миру, но он согласился на это лишь при том условии, что его действия будут вполне свободны и что он будет действовать в пользу мира лишь дотоле, пока его действия не станут изменою общему делу[934]. Он как бы оставлял за собою право в случае нужды явиться не миротворцем, а защитником Рошели против правительства.

Король согласился на все. Его желание установить прочный мир в королевстве было так сильно, что, посылая Лану и принимая его условия, он не замечал, что увеличивал затруднения, что присутствие Лану в Рошели в качестве губернатора, избранного народом, увеличит шансы на торжество дела гугенотов, что военные способности Лану будут причиною слишком долговременной осады. Он забывал прежнюю деятельность Лану.

Сопровождаемый флорентинцем Гаданьи (Gadagne)[935], Лану отправился в Рошель. Но он понимал и знал все то влияние и значение, каким пользовались в Рошели пасторы. Он знал, что его прибытие в Рошель вызовет целую бурю против него со стороны консисториальной партии. Поэтому, на пути в королевский лагерь под Рошелью, встретившись с одним из пасторов, он упросил его отправиться в Рошель в качестве посла. Он употребил все то, что было в его власти, чтобы убедить пастора, что его намерения чисты, что его уважение и преданность церкви оставались в прежней силе, что обещание, данное им королю, не заставить его поступить во вред интересам религии[936]. Пастор согласился.

Мы видели, в каком состоянии была Рошель. Всеми делами заправляли теперь, хотя и не прямо, пасторы. Лишь их речи, их увещания имели силу. Под их влиянием были прерваны всякие сношения с властью, а вместе с тем и недоверие к знати возросло в значительной степени. Когда посол явился в Рошель и сообщил просьбу Лану принять его в город и выдать паспорт, в городе начались волнение. Пасторы поняли, что прибытие Лану в город равносильно полному их устранению от дел, что его слава и заслуги, воспоминание, еще не успевшее исчезнуть, о подвигах, его при защите Рошели, были очень сильною поддержкою просьбы. Пасторы употребили все усилия, чтобы отстранить его предложение. Они обвиняли его в страшных преступлениях. «Он был у мессы! Он изменник делу религии!»[937]

Они доказывали, что его цель — хитростью войти в город и потом предать его в руки короля. Их речи оказали влияние. Значительная масса горожан громко заявляла требование не вступать с Лану ни в какие сношения[938].

Лишь городской совет, дворянство, да партия «умеренных», каждый по собственным мотивам, настаивали на принятии предложения Лану. Очень многие из среды горожан доказывали, что в нем спасение города, что он прислан в Рошель не королем, а самим Богом. Они верили в честность Лану, в его привязанность к делу партии. Совет же и дворяне, оставшиеся в Рошели, приобретали в нем сильную поддержку и защиту, и опытного руководителя при осаде[939]. Они готовы были бы принять его немедленно, но настояния «рьяных» и пасторов были слишком энергичны, чтобы можно было не обращать на них внимания. Они считали требования консисториалов «варварскими, недостойными ни христиан, ни французов», но признавали их силу и вынуждены были сделать уступку. Лану не допустили в город, а назначили ему свидание в небольшом городе Тадон (Tadon), неподалеку от Рошели[940]. От города были посланы: Лангвиллье, уже успевший обнаружить в деле Сент-Этьена свое нерасположение к дворянам, Рош-Эйнар, Моро и Вилье. 19 декабря[941] произошла встреча Лану с депутатами от Рошели, встреча, невиданная, по словам Де Ту, в истории, так велика была надменность послов.

Речи Лану, его уверения в расположении к делу религии не оказали действия на депутатов. Вместо прямого ответа на его предложения, они поступили с ним крайне враждебным и оскорбительным образом. «Мы надеялись встретить в Тадоне Лану, — говорили они ему, — но ошиблись и отправимся донести городу о результатах». Они собирались уйти. «Как, господа, — воскликнул Лану, — вы меня не узнаете? Неужели вы забыли все то, что я вместе с вами предпринимал для нашей взаимной безопасности?» Он показывал им свою руку, убеждал их, но все было напрасно. «Да, мы припоминаем, — отвечал один из послов, — что несколько лет тому назад один дворянин, по имени Лану, совершил много подвигов для защиты истинной религии и нашей безопасности. Но в вас мы не узнаем того Лану. То же лицо, тот же рост, но не те речи, не те советы. Тот Лану не мог быть подкуплен обещаниями двора». Это были последние их слова, и они удалились в город[942].

Между тем пасторы, отказавшиеся от прямого участия в делах, но выговорившие себе право вмешиваться в них по собственному усмотрению, отправили в свою очередь двух из своей среды к Лану[943]. Но и это свидание окончилось, не приведя ни к какому результату начатые переговоры. Пасторы требовали от Лану верности делу религии, Лану клялся в ней, но пасторы продолжали относиться к нему с тем же недоброжелательством и недоверием.

В это время послы от города доносили совету о результатах своих переговоров и о требовании со стороны Лану нового свидания. Свидание вновь было разрешено, совет предписал своим депутатам обходиться с Лану с полным уважением. Но и новое совещание (21 декабря) не привело к цели. Оно было повторением почти дословным первого, так что для Лану, казалось, не оставалось надежды быть принятым в город. Только благодаря настояниям дворян и совета пришли, наконец, к соглашению. Лану предложили или сделаться военным губернатором города, или поселиться в Рошели в виде частного лица, или отправиться на одном из городских кораблей в Англию[944]. Лану принял первое предложение[945].

Для пасторов это было жесточайшим ударом. Со всех кафедр раздались громовые речи против Лану. Все то влияние, какое они имели на народ, было пущено в ход, и всеобщий крик неудовольствия против решения совета поднялся в Рошели. Лану обвиняли во всевозможных преступлениях. Его честное и незапятнанное имя топталось в грязь раздраженною толпою, возбужденною пасторами. Отчего Лану не был убит в Варфоломеевскую резню? Должно быть, он изменил адмиралу и Телиньи и ценою низости купил свою жизнь, а теперь его запятнанная рука приведет и Рошель к гибели, — вот о чем повсюду кричали «рьяные»[946].

Но их усилия были безуспешны. Партия «умеренных» и дворяне порешили дело, и отступать назад было невозможно.

Торжественно был введен Лану в залу собраний городского совета и здесь, среди массы народа, он произнес речь, произведшую сильное впечатление на слушателей. Верный принятой на себя обязанности, он уверял народ в полном расположении к ним короля, в его искреннем желании мира. Он говорил, что король соглашается предать забвению прошлое, что он готов утвердить и беречь привилегии и вольности города, восстановить в прежних должностях всех тех, кто ушел за границу, обеспечить за Рошелью право полной свободы совести, и как бы в противоположность этому, представляли Рошели всю невыгоду и опасность осады: король владеет большими средствами, у него есть сильная поддержка в Испании, а укрепления города слишком слабы для того, чтобы спасти город от гибели[947].

Члены совета вышли для совещаний по поводу предложения короля и, несколько времени спустя, вынесли отрицательный ответ. Они отказывались принять гарнизон и губернатора от короля и ссылались на хартии, данные им Карлом V, ратификованные Людовиком XI и вновь подтвержденные Карлом IX. «Мы надеемся, — сказали они, — что при помощи божией нас не захватят в наших постелях, как то было в Париже».

Речи пасторов, не преминувших явиться в собрание, поддержали и укрепили решимость народа защищаться до истощения сил. Нарисованная ими живая картина страшных бедствий, испытанных гугенотами, разоренных церквей и жертв, стонущих под гнетом преследователей, их уверения, высказанные со всем жаром глубокого убеждения, что кровь не перестанет литься, что гонения не прекратятся, — увлекли собрание, и расчеты Лану, надежды короля исчезли.

Лану сделал все, что было в его власти, для приведения Рошели к повиновению. Его роль как королевского посла была окончена. В ответ на заклинание пасторов оставить свой проект, на их просьбы он перестает быть орудием власти, он заверил собрание в полной готовности защищать религию и поклялся в верности делу церкви[948]. Его речь смягчила враждебное настроение массы, а члены совета приняли его с распростертыми объятиями.

Он вышел из Рошели, сообщил Гаданьи и Бирону результаты своих усилий и 23 декабря вступил в город в качестве главного начальника всех войск, находившихся в Рошели. У ворот св. Николая, через которые ему приходилось войти в город, произошло последнее совещание его с пасторами. Мы не знаем подробностей совещания, но известно, что сомнения пасторов были значительно ослаблены. Консисториалы уступили, замолкли, но ненадолго.

28 декабря Лану принес присягу в верности в руки мэра и начал свою деятельность на пользу города[949].

То был наиболее решительный момент в истории города; попытки власти прийти к соглашению мирным путем потерпели окончательное поражение, надежды на мирный исход дела исчезли, и власть увидела ясно, что необходимо прибегнуть к силе как единственному средству принудить жителей Рошели подчиниться решению короля.

Другого исхода кроме употребления силы и быть не могло. «Я послал в Рошель, — писал Бирон королю, — аббата Гаданьи с письмом и потребовал у жителей Рошели заложников, но они отказались дать их и согласились вести переговоры лишь письменно, обнаруживая при этом крайне дурное настроение»[950]. А между тем войска были уже сосредоточены вблизи Рошели, и Бирон не раз уже заявлял, что все готово для начатия военных действий[951]. «Настало время, — писал он королеве-матери, — когда повиновение должно быть оказано Вашему Величеству»[952]. Настоятельные просьбы Бирона получили, наконец, удовлетворение, и едва только переговоры были прерваны, и Рошель отказалась подчиниться, как Бирон начал обнаруживать энергическую деятельность. В деревне Beauvais-sur-Matha, подле Сен-Жан д’Анжели, сделан был генеральный смотр всей армии. То были лучшие силы королевства: восемнадцать полков пехоты, семь эскадронов кавалерии и 500 человек пионеров составляли те силы, с которыми Бирон предпринял дело осады, а он требовал еще новых сил, чтобы сразу нанести решающий удар. По всем дорогам, ведущим в Рошель, двигались королевские войска на осаду Рошели и опрокидывали преграды, поставленные им на пути. Все укрепления, воздвигнутые Рошелью, были взяты: Маран, где засел капитан Норманн, был очищен, а кавалерия графа де Люд захватила и замок ла-Гременодьер, оставленный ночью войсками коммуны. Постепенно все местности, лежащие подле Рошели, попали в руки Бирона, и Рошель была окружена со всех сторон. Сам Бирон основал главную квартиру в Сент-Ксандре, остальные войска расположились в деревнях La Gord, Puilboreau, Aytré, Rompsay, находившихся на всех путях, ведущих с севера, юга и востока в город[953]. Успех Бирона был так велик, что ему удалось даже захватить деревню de la Fond, находящуюся подле самой Рошели и снабжавшую город водою при посредстве подземных ходов. И повсюду воздвигались по его приказу батареи, вооруженные пушками невиданного калибра, изрыгавшими огонь двумя жерлами скрепленными вместе[954].

Сообщение города с остальною Франциею было прервано, а с моря вход в Рошель был крайне затруднен, так как Бирону удалось построить на обоих берегах залива по форту, из которых каждый был снабжен тяжелыми орудиями[955].

Но обложением города завершилось все дело. Бирон оказался не в силах подвинуться ни на шаг вперед, так как ему пришлось иметь дело с человеком, далеко превосходившим его в военных дарованиях, человеком, имя которого произносилось с уважением даже католиками и искусству которого Рошель была уже однажды обязана своим спасением.

Рошель увидела вновь, какого энергического защитника она приобрела в лице Лану. Во все время осады, говорит Де Ту, он вел себя с полным тактом. Он исполнял все обязанности, как превосходный генерал и ревностный защитник дела, и оборонял Рошель со всею тою верностью, какую требовало принятое им на себя звание[956]. Неутомимо работал он над укреплением города. Во всех вылазках, в наиболее опасных местах, он являлся всегда первым. Его энергия и уменье вести дело были так велики, что везде рошельцы оказывались победителями. В течение всего января королевская армия испытывала одни поражения, а удачные вылазки выводили у ней из строя множество солдат[957]. Воодушевление и самоотвержение жителей все более и более увеличивались. Все они от мала до велика трудились на пользу города, возбужденные примером своего неустрашимого вождя. Рошельские женщины во время вылазки приносили вино, варенье, конфеты, уксус для сражающихся, яйца, белье и корпию для раненых[958]. Уже с начала января Бирон понял, что его надежды далеки от осуществления, что тот успех, на который он так рассчитывал, ускользал у него из рук. После первой же стыки с войсками Лану он сознался, что с теми силами, которые были у него в руках, ему невозможно взятие Рошели[959]. «Крайне необходимо, — так писал он герцогу Анжуйском, — крайне необходимо, чтобы те полки, которые на пути, прибыли в возможно скором времени, потому что силы Рошели далеко не так слабы, как думают некоторые»[960]. Он откровенно заявлял, что вылазки совершаются с значительными силами, что потери его велики[961].

Но заслуги Лану не имели в глазах пасторов и «рьяных» — защитников самостоятельности и свободы города, — того значения, какое приписывали им как многие из жителей Рошели, так и в католическом лагере. Неудовольствие, заявленное пасторами при переговорах о принятии Лану, не исчезло. Правда, оно на время притихло. Но достаточно было малейшего повода для того, чтобы вражда к дворянству и его главе разразилась с новою силою.

Такой предлог найден был скоро, и борьба, завязавшаяся теперь, разгорелась до того, что единственным исходом для нее оказалось лишь удаление дворянства из города.

Как ни были велики успехи гугенотов при защите города, они не влекли за собою снятия осады. Правительство твердо решилось покорить мятежный город и употребляло все средства, имевшиеся у него в руках, для достижения этой цели. Оно, как мы видели, готово было терпеть неудачи на юге и дать усилиться там гугенотам. Все лучшие войска были стянуты к Рошели. С суши и с моря обложена она была королевским войском, и всякие сношения ее с остальною Франциею были, если не прерваны вполне, то значительно затруднены. А это сильно сказывалось на городе. Как ни были велики запасы, но от страшного наплыва в город чужеземцев они стали истощаться. В деньгах чувствовали большой недостаток[962]. А помощи не были ниоткуда. Ряд посольств в Англию не дал в результате того, чего ожидали от них рошельцы. Необходимо было принять решительные меры для поддержания города.

Сальбер, бывший прежде мэром Рошели и отличавшийся своим миролюбивым характером, чуждым слепой вражды к знати, взялся энергически за устройство дел[963]. По его настоянию был организован особый военный совет под председательством мера, в котором должны были принимать участие и дворяне. Общественная безопасность и финансовое управление были отданы в заведывание особых советов, состоявших уже исключительно из буржуа[964]. Сверх того было постановлено передать в руки Лану всю военную власть, так как у мэра и без того было много занятии[965].

В руках дворянства сосредоточивалась таким образом вся военная часть. А буржуазия, особенно из партии «рьяных», смотрела с большим недоверием на дворян. Поэтому предложение Сальбера и меры, принятые советом по его предложению, вызвали опять на сцену затихавшую борьбу, к которой примешались и стремления чисто монархические со стороны «умеренных». «Дворяне и буржуазия готовы были перерезать друг друга из-за управления делами»[966]. Волнение началось страшное, и «рьяные» заявляли, что передача власти в руки Лану заставляет их опасаться, что вольности Рошели погибнут. Они протестовали против столь абсолютной власти и предсказывали, что Рошель приготовляет себе цепи, что в лице Лану явится тиран. Многие советовали в крайности обратиться к Монгомери, которого считали врагом Лану, и поручить ему управление военными делами[967].

А дворяне своими речами еще больше разжигали страсти. Они открыто жаловались, что Лану дают мало власти, особенно после того, как когда-то он имел такие обширные права в Рошели, где он был неограниченным почти вождем, губернатором и Рошели, и всей области они. Они смело заявляли, что для Лану как дворянина и бывшего губернатора Рошели унизительно подчиняться распоряжениям мера, простого буржуа[968].

Вражда обоих сословий разгоралась все сильнее и сильнее. Дело дошло до того, что около 60 человек из дворян заявили Бирону о своем желании выйти из Рошели[969], а Лану решительно задумал оставить Рошель. Он просил совета отправить его в Англию для переговоров[970]. Лишь настояния лиц из партии «умеренных» заставили его отказаться от принятого им намерения[971]. Он остался главным начальником войска и по-прежнему энергически вел дело защиты. Но, по словам его биографа, в стычках с врагами Рошели он искал не славы, а смерти.

Теперь, казалось, спокойствие восстановлялось в городе. Пасторы, как кажется, не вмешивались прямо в споры между партиями. Но это было на время. Едва только ссора затихла, как прибытие герцога Анжуйского в лагерь под Рошелью, его письма к дворянам и приглашения начать переговоры возбудили вторично смуты в городе. Пасторы и «рьяные» выступили вместе на арену. Борьба была сильна и упорна, но кончилось на этот раз полным торжеством пасторов и «рьяных». Соединенными усилиями свергли они «тиранию» дворянства.

Назначение герцога Анжу главнокомандующим войск, стоявших под Рошелью, вызвало со стороны правительства новые попытки завязать переговоры. Еще в конце декабря был послан Гаданьи во второй раз в Рошель[972]. Но жители наотрез отказались вступать с ним в переговоры. Несмотря на просьбы Бирона, на его письма, совет не соглашался вести переговоры лично, а только посредством писем[973]. А между тем, когда уже к концу января и началу февраля, вследствие истощения средств и слухов о новых подкреплениях, присылаемых королем[974], стали заявляться требования подчиниться королю. Было много верных королю, желавших сдать город[975]. Это порождало смуты в городе и вызывало у «рьяных» еще большее недоверие ко всем не из своей партии, а прибытие Анжу лишь усилило его. Ходили слухи о каком-то заговоре, сношениях дворян с мэром и другими членами совета насчет сдачи города. Многих заподозренных лиц подвергли суду и казнили[976]. Правда, ни Лану, ни его приверженцы из дворян не были замешаны в этом деле, но это ничего не значило, по мнению враждебно настроенных против них горожан и пасторов. Несмотря на то, что ответ дворянства на приглашение герцога Анжуйского поступить так, как то подобает верным подданным, показал твердую решимость не оставлять оружия[977], и что три дня спустя после получения письма дворяне вместе с Лану разбили наголову отряд королевского войска, пытавшегося подступить к Рошели, — недоверие усиливалось с каждым днем. А между тем вылазки из города становились все более и более опасными, и уже много лиц, защищавших Рошель, пали в неравной борьбу с королевским войском. Не всегда стычки оканчивались победою, и положение Рошели становилось с каждым днем все опаснее и опаснее. Лану решился попытаться склонить совет к переговорам о мире. Его настояния оказались успешными: свидание было разрешено, и местом его назначена мельница Амбуаз. Сам Лану в сопровождении Мориссона, Рош-Энара и Дезенара отправился в качестве депутата, и 23 февраля состоялись переговоры с Гаданьи. Эти переговоры были повторением тех, которые не раз уже вели жители Рошели с властью: те же увещания, те же обещания, которые давались и прежде, предлагались и теперь депутатам коммуна. Король требовал полного повиновения со стороны города, настаивал на принятии Бирона губернатором, и тогда только гарантировал жителям Рошели свободу совести и снятие осады.

Но ни речь Гаданьи, ни торжественные обещания короля не тронули послов. Они не дали прямого ответа, так как не были уполномочены на то вечем, потребовали письменных условий[978] и вернулись с ними в город.

А между тем в городе поднялось сильное волнение. Пасторы и «рьяные» протестовали против конференции. Они доказывали, что это нарушение общей ассоциации, которую они образовали все вместе, и осмелились даже заподозрить Лану в измене. Генерал, — говорили они, — должен избегать всяких свиданий и не доверять уверениям врага[979]. Едва только Лану успел возвратиться с условиями мира, как на вече, созванном по этому поводу, все страсти, все неудовольствия вылились наружу и предложения короля были отвергнуты. Собрание, уже враждебно настроенное, увлеклось речью пастора, бывшего представителем церкви на вече. Его речь была энергическим протестом против всякого мира. «Нет ничего более опасного, как мир. Он нечувствительно приведет верных к гибели тем более, что правительство не переменялось. Оно дает лишь одной Рошели то, что отнимает у других городов[980]. Все члены консистории заявили то же мнение, и вече громадным большинством голосов отвергло все предложенные условия и постановило впредь вести переговоры лишь письменно[981].

Лану был окончательно побежден. Враждебное настроение массы, ее усиливающееся влияние показали ему, что вряд ли можно ожидать чего-нибудь от жителей Рошели. С большим, чем прежде, рвением, бросился он на защиту города, ив кровопролитных стычках стал искать смерти. Не раз он был близок от нее, но пули даже и не задевали его.

Но его честная натура не могла оставаться в бездействии. Раз взявши на себя обязанность спасти Рошель, он неуклонно шел к своей цели, пока видел, что еще существует хоть малейшая надежда достигнуть ее. 29 февраля представился новый предлог для Лану еще раз попробовать свои силы. Парламентер от герцога Анжу явился пред стенами Рошели, требуя свидания с Лану для переговоров о мире. Собрался совет; явились и пасторы. Они одни только и говорили в собрании. Они называли клятвопреступничеством нарушения постановлений прежнего веча и с всею энергиею протестовали против переговоров. Дело было решено по их желанию[982]. Недаром ходили они по домам, уговаривали, упрашивали жителей, употребляли все средства, какие давало им их положение, чтобы склонить жителей в свою пользу[983].

Теперь они стали силою, теперь они вновь приобрели сильное влияние на дела. Прежде они ограничивались лишь одними речами, теперь в виду борьбы с Лану и дворянством они решаются приняться за дело. Пасторы Денор, Меньен и Рише предложили разделить между всеми пасторами занятия по защите города. Одни взяли на себя укрепления, другие стали участвовать в патрулях, третьи отправились в госпитали[984]. В их руки теперь переходила значительная часть власти. Смерть герцога Омальского, убитого при атаке 3 марта, окончательно укрепила их влияние. Велико было торжество в Рошели при этом известии, — еще большее было оно для пасторов. В своих проповедях они доказывали, что это суд божий над убийцею Колиньи[985]. Они могли смело рассчитывать теперь на победу.

Эта победа не замедлила явиться. Партия «умеренных», состоявшая преимущественно из богатых купцов (gros)[986], настаивала на заключении мира. Несмотря на энергическое сопротивление пасторов, на вече, собранном по требованию «умеренных», открыто обвинявших мэра в желании погубить город[987], было решено начать переговоры[988].

Лану с двумя депутатами был отправлен к герцогу Анжуйскому. Генрих Анжуйский повторил требование сдать город и принять те условия, которые были уже переданы Гаданьи. А эти условия были выгодны для Рошели. Король давал ей теперь же полную свободу совести и обещал после окончательного успокоения страны дать и другим городам. Он требовал лишь заявления покорности и принятия губернатора, назначенного им. Лишь пасторы могли опасаться дурных последствий: король прямо обвинял их в возбуждении и поддержке восстания в Рошели. Депутаты выслушали предложения герцога и вернулись в город.

А в городе уже началась в это время агитация. Пасторы не дремали и, пользуясь отсутствием Лану, пустили в ход все средства для возбуждения умов против заключения мира. Они так успешно повели дело, что когда явился Лану, — все было подготовлено для сильнейшей оппозиции его предложениям. Они вели борьбу, рассчитывая на полную победу. Мало того, что за ними стояла масса народа, ненавидевшая дворян, боявшаяся их, — они находили сильную поддержку в городском совете. Большинство его членов принадлежало к партии «рьяных» и если и соглашалось поддерживать Лану, то единственно в видах более энергической обороны; при первом неудовольствии и разногласии свет неминуемо бросал Лану и дворян.

А в это время как раз совершилась размолвка между советом и Лану. В его квартире происходило совещание многих из жителей Рошели и дворян о выходе из города. Мэру донесли о совещании, и он, явившись к Лану, горячо протестовал против проекта, неминуемыми последствиями которого была бы гибель муниципии[989]. Вмешательство мэра повело к спору, а это не могло не повлиять на взаимные отношения совета и Лану, не могло не внушить подозрения мэру и его помощникам.

Совет, созванный Лану, не решился сам, без пасторов порешить дело. Пасторы были призваны и, разумеется, отвергли все предложения Лану и герцога. Напрасны были протесты «умеренных», восставших против пасторов, напрасно доказывали они, что аргументы, приводимые пасторами, одинаково верны и на случай гибели, и на случай сохранения города[990]. Решение совета было непоколебимо.

Решение совета было передано вечу, собранному немедленно же, но здесь оно не было подтверждено; возникло сильное разногласие, вызвавшее новые переговоры[991]. Но они были повторением прежних. Народ не успокоился, волнение охватило весь город и разразилось целою драмою на новом заседании совета.

Шесть пасторов явилось на заседание. В своих речах они повторяли прежние аргументы. Если заключают мир, говорили они, — Рошель погибнет. Ей не для чего сдаваться, когда она снабжена всем, когда она может еще в течение трех месяцев вести энергически дело защиты. Если она сдастся, оставить собственную защиту, — вечный позор покроет ее имя. «За чем иным вы, дворяне, явились в Рошель, как не для спасения себя и религии? Трактат, который хотят заключить, уничтожит богослужение, и когда стены Рошели падут — для вас не будет более убежища»[992]. Один из присутствовавших на собрании дворян стал возражать. Но его возражения были бессильны. Совет, повинуясь пасторам, постановил отвергнуть все предложения мира, защищаться до последней крайности и запретить впредь всякие словесные переговоры. Напрасно возражали против последнего пункта, что депутаты дали герцогу Анжуйскому обещание вновь явиться на совещание, — пасторы заявили, что их вызывают подавать голоса не для выслушивания того, что они говорят от лица божия, а для оскорбления, для предания презрению их мнений[993]. Партия «умеренных» решилась употребить последние силы для уничтожения решения совета. В следующее заседание возобновились вновь споры. Роберт Давид, из партии «умеренных», потребовал созвания веча для решения вопроса и именем народа заставил совет разрешить новое свидание с герцогом Анжуйским[994]. Между тем Лану и дворяне старались убедить народ в необходимости переговоров. Лану произнес одну из самых блестящих своих речей. В ней он излил накипевшую у него, но постоянно сдерживаемую энергию, всю силу своего красноречия. «Он рассуждал как опытный военный и великий государственный деятель». С величайшим изумлением выслушал ее народ, но она «подействовала лишь на мудрых»[995]. «Рьяные» были в руках пасторов, а ни разу до этого времени не действовали они с такою энергиею, как теперь[996]. Лану потерпел полнейшее поражение. Все его предложения были отвергнуты. Но этим поражением не окончились его невзгоды. Вражда к нему пасторов была слишком велика, долго сдерживали они ее, теперь они были в силе и могли отплатить за все прежнее. Они могли действовать смело, потому что в настроении большинства жителей, в их чувствах к дворянству они находили сильную поддержку.

С заседания Лану отправился прямо домой, сопровождаемый дворянами. Но на дороге из толпы вышел пастор Лаплас, один из наиболее ревностных защитников религии и церкви, и до самого дома, где жил Лану, провожал его. Ни заслуги Лану, ни его честность и высокие нравственные достоинства не удержали ярого пастора, и в страшных ругательствах он излил всю силу этой ненависти к Лану. «Изменник», «низкий дезертир» — все эти и другие имена прилагал он к Лану, оценивая его деятельность. Но он не остановился на этом и в порыве раздражения дал Лану пощечину. Дворяне обнажили шпаги и хотели положить на месте оскорбителя дворянской чести. Лану запретил им убивать безумца и приказал отвести его домой[997].

«Рьяные» торжествовали. Не безобразный поступок, а истинную ревность видели они в нем. Ни малейшая попытка не была сделана в пользу Лану; никто не потребовал суда над виновным, наказания его.

Разрыв между буржуазией и дворянством был полный. Дворянам нельзя было более оставаться в городе. Слишком враждебно и подозрительно относились к ним жители, слишком много оскорблений перенесли они от горожан и пасторов. Для Лану же исчезла последняя надежда получить прежнее влияние и значение, и для него оставался единственный исход — удалиться из города.

11 марта, сопровождаемый значительным числом дворян, он вышел из Рошели, предоставивши ее вполне власти пасторов.

В руках пасторов сосредоточилась теперь вся власть. Но они не замечали, что эта власть попала к ним в руки в самое невыгодное время и при крайне неблагоприятных условиях. Выход дворян и Лану лишал город полезных деятелей и вместе с тем ослаблял партию «рьяных» на которую пасторы только и могли опираться, так как и многие дворяне настаивали на энергической защите города. Во-вторых, партия «умеренных» усиливалась не только удалением дворян, но и тем, что отсутствие хороших и знающих воинов заставляло с опасениями смотреть на то время, когда истощенный и лишенный средств город окажется не в силах более сопротивляться власти.

Действительно, едва только вышел Лану, как партия «умеренных», в соединении с оставшимися дворянами, раздраженными против пасторов, начала энергическую деятельность и породила ряд столкновений, приведших город в страшное хаотическое состояние. Взаимные ссоры и драки, с одной стороны, пасторов и «рьяных», а с другой — богатой буржуазии и дворян, дошли до того, что грозила опасность возникновения внутренней междоусобной войны[998]. А «рьяные» своими действиями усиливали неудовольствие. Все те, кто по подозрению был заключен в тюрьму, были выведены из нее и казнены, личная безопасность исчезла, и страшный террор господствовал в городе. Пасторы произносили громовые речи против Лану и изменников[999]. По рукам ходила просьба к королю, составленная под влиянием пасторов. От правительства требовали отмены всех актов и постановлений, направленных против Колиньи и гугенотов, полной свободы совести, гарантии городам в том, что их привилегии не будут нарушены, что гарнизон никогда не будет в них впускаем, освобождения всех пленных без выкупа, посылки к какому-либо из германских князей шести католических дворян по выбору гугенотов как гарантия безопасности церкви. Сама для себя Рошель выговаривала полную независимость от центральной власти. Все войска должны быть выведены из-под Рошели, все построенные для осады укрепления срыты, привилегии и вольности города подтверждены, губернатором назначалось лицом, избранное самим городом[1000].

Для партии монархистов подобные требования казались верхом дерзости, и союз с ее «умеренными» и дворянством создавал внутри города сильную партию, которая могла подорвать влияние пасторов.

Мэр принял самые энергические меры для успокоения города, так как волнение грозило опасностью предать его в руки герцога Анжуйского. 13 марта было созвано вече. Анри увещевал присутствовавших прекратить ссоры ввиду общей опасности и потребовал клятвы в том, что отечество будет защищаемо до последней возможности[1001]. Избраны были новые военные начальники и приступлено к составлению списка лиц, недовольных ходом дел, с тем, чтобы изгнать их из города или заключить в тюрьму[1002].

Но вряд ли эти меры могли бы привести к какому-нибудь существенному результату при страшном разорении одних горожан против других, если бы от Монгомери не были получены письма с заявлением, что ему удалось устроить заем в 40 000 ливров на город Рошель, и что с 45 кораблями он сам явится туда через месяц[1003].

Надежда получить подкрепление разбивала один из сильнейших аргументов в пользу сдачи города в руки власти. Противники пасторов и «рьяных» должны были замолкнуть на время, чтобы потом с новыми силами начать борьбу, уже окончательную, с консисториалами.

Теперь вся энергия партии «рьяных» обратилась на защиту города, и она обнаружила здесь замечательную силу и неустрашимость. Одна вылазка следовала за другою, самые сильные неприятельские атаки отражались с уроном. Вся партия действовала как один человек, и это спасало Рошель от гибели. В течение всего марта и первой половины апреля герцога Анжуйского постигали одни неудачи. Внутренние раздоры умолкли, и Рошель, казалось, удесятерила свои силы.

Но это продолжалось недолго. Два удара — один за другим — подорвали силу «рьяных» и дали возможность «умеренным» поднять голову.

Помощь, на которую так сильно рассчитывали рошельцы, не могла быть им оказана. Правда, 19 апреля Монгомери показался с флотом в виду Рошели, но он потерпел поражение в морской битве с королевским флотом и принужден был удалиться, предоставив Рошель ее собственным средствам[1004]. Когда последний корабль исчез из виду, отчаяние до того овладело всеми, что всякая мысль о защите была забыта, и, по словам современника, если бы Анжу напал на город, он бы наверное захватил его.

Но это было не единственным ударом для «рьяных» и пасторов. Скоро оказалось, что в городе большой недостаток в съестных припасах. Голод уже стал обнаруживаться мало-помалу. Хлебные торговцы скупили весь хлеб и страшно возвысили цены на него. Народ стал грабить лавки. Совет издал строжайшие законы против возвышения цен, назначил особых чиновников для надзора за продажею хлеба. Но все это мало помогало. В мае дело дошло до того, что беднейшие жители стали питаться устрицами. Они подвергали жизнь свою опасности от неприятельской пули или просто плена, потому что искать пропитания нужно было на берегу моря. Правда, пасторы воспользовались этим и указывали на этот новый источник пропитания как на дар божий, благость провидения, желающего спасти город[1005]. Это могло на время поддержать энергию, но только на время.

При таких обстоятельствах, при страшной потере в людях, положение Рошели становилось с каждым днем хуже и хуже. Только одно то обстоятельство, что и королевская армия находилась в самом плачевном состоянии, как вследствие убыли людей от болезней и стычек. Так и от интриг и раздоров, происходивших в ней и едва не окончившихся открытым бунтом[1006], улучшали ее положение, нисколько, впрочем, не ослабляя опасности быть вынужденною сдаться от голода. А его действие успело уже обнаружиться с полною силою. Целыми толпами уходили рошельцы в лагерь, а некоторые составляли прошение с целью вынудить у совета решение приняться энергически за дело примирения. Более смелые составили даже заговор и думали овладеть городскими воротами и передать их королевскому войску[1007].

Правда, по распоряжению совета имения заговорщиков, находившихся вне города, были конфискованы[1008], но угрозы уже не имели силы, и партия «умеренных» стала открыто требовать заключения мира. Энергия «рьяных» поддерживалась лишь речами пасторов и успехами в стычках с католиками, но число членов ее уменьшалось все более и более, а настояния «умеренных» усиливались, да и число их возрастало более и более. В начале июня важнейшие граждане города явились в совет требовать паспортов. Им было отказано, и даже вменена в преступление их просьба[1009]. Тогда они составили прошение, покрытое подписями более чем трехсот лиц, с требованием принять какие угодно условия мира, но только прекратить осаду.

То было движение, крайне опасное для партии «рьяных» и пасторов, успевших своими действиями оттолкнуть многих и тех, кто готов был идти заодно с нею; оно показывало, что готовится более сильная оппозиция со стороны богатой буржуазии, что она готова решиться на все, чтобы достигнуть цели. Городскому совету и новому мэру, Мориссону, избранному после Анри и принадлежавшему к числу наиболее ревностных защитников городских вольностей, приходилось теперь употреблять всевозможные уловки, чтобы выпутаться из беды, удержать в своих руках ту власть, то влияние на дела, которые неминуемо должны были быть потеряны ими. Они решились держаться прежней политики во внутренних делах, но были вынуждены изменить внешнюю политику и начать переговоры о мире.

Даже пасторы сочли нужным сделать уступку в этом отношении, и сам «рошельский папа» отправился однажды для переговоров в королевский лагерь. Но то были лишь словопрения. Требования одних и предложения других были слишком противоположны, что б можно было согласить их, и оттого переговоры оканчивались ничем, и военные действия возобновлялись с новою силою, разрушая все более и более город, унося лучших его защитников[1010].

А между тем из ратуши стали выходить новые законы, превосходившие друг друга своею суровостью. Было строжайше запрещено оставлять город даже женщинам, и лишь одним старикам, и то за большую плату, дозволено было выдавать па-спорты. Кроме того, имущества лиц, оставляющих город, облагались большим налогом, чем имущества остальных граждан[1011]. Уже одна эта мера возбуждала неудовольствие. Но городской совет действовал решительно, и богачам было крайне невыгодно жить под управлением подобного рода. Недостаток в съестных припасах увеличился в значительной степени, беднякам грозил голод — и вот городской совет издает постановление: каждый зажиточный гражданин обязан дважды в неделю выдавать пищу беднякам[1012]. То не было лишь постановление, обладающее качеством подобных постановлений — оставаться на бумаге: мэр ревностно заботился о действительном применении его к делу. Вместе с членами совета он работал энергически день и ночь, до полного истощения сил, для удержания города в спокойствии и подчинении. Все зачинщики беспорядков, все ослушники распоряжений совета заключались в тюрьмы. Богатые и знатные горожане, агитировавшие в городе для составления прошения, набиравшие подписи, попали под суд, для решения их дела составлена была особая комиссия[1013].

Но все эти меры не приводили к цели. Волнение не только не ослабевало, а напротив усиливалось все в большей степени. Уже одна суровость мер, принятых ратушею, показывала, что положение партии «рьяных» становится крайне шатким, что она боится выпустить из своих рук власть, что она не имеет уже прежней прочной опоры. А положение города, те страшные потери в людях, которые понесла Рошель, не могли содействовать упрочению влияния «рьяных». Сильная и долговременная бомбардировка, частые штурмы, производимые королевскими войсками, страшно повредили укрепления города. Бастион Евангелия представлял груду развалин, — не в лучшем состоянии находилась и башня св. Николая и городские стены. Возможность вторжения в город представлялась очень легкою, и даже «рьяные» должны были сознаться в отчаянном положении города. Когда Генрих Анжуйский потребовал от послов Рошели пропуска в город и торжественного вступления в него, они отсоветовали это. «Вместо восторженных кликов радости, — говорили они Генриху, — вас встретят слезы и вопли женщин и детей, лишившихся отцов и мужей!»[1014]

Но несмотря на подобное положение города, несмотря на настояния «умеренных», переговоры велись крайне вяло. Городской совет настаивал на ограждении привилегий и вольностей города и прерывал сношения, едва только встречал сопротивление, несогласие в королевском лагере. Однажды, после страшной бомбардировки, совершенно разрушившей ворота св. Николая, решились начать переговоры, но в паспорте, выданном Генрихом Анжуйским рошельским послам, жители Рошели были названы бунтовщиками (rebelles)[1015]. Городской совет счел это оскорблением, и паспорты были возвращены.

Все это не могло не возбуждать неудовольствия в среде «умеренных», решившихся во что бы то ни стало заключить мир, не могло не вызывать новых смут, а вследствие этого и новых предписаний, еще более суровых, со стороны совета. Одна мера переполнила чашу, и «умеренные» решились действовать прямо и открыто. Когда переговоры были прерваны, совет издал постановление, по которому строжайше воспрещалось жителям входить в какие бы то ни было сношения с осаждающими[1016]. Капитан Браньо (Bragneau) нарушил его и устроил пирушку, на которую были приглашены офицеры королевской армии. Мориссону донесли об этом, и испуганный и раздраженный в высшей степени, он прибежал на пирушку, приказал схватить капитана и предписал участникам пирушки немедленно же оставить город. То была мера, вполне оправдываемая теми опасностями, которые грозили городу, но она возбудила сильное неудовольствие в жителях Рошели, теперь уже открыто требовавших заключения мира и успевших добиться цели. Изнурительная, неустанная деятельность, борьба с постоянным сопротивлением всем мерам правительства подорвали здоровье Мориссона и заставили его слечь в постель[1017]. А он больше других настаивал на сопротивлении, его влиянию и энергии и обязана была Рошель всеми теми мерами, которые принимал в последнее время городской совет. Его отсутствие значительно ослабляло оппозицию со стороны «рьяных», и «умеренные» воспользовались этим и потребовали созвания веча. Вече было созвано наместником мэра, и на нем обнаружилось в полной силе все то же изменение, которое произошло в настроении жителей Рошели. Большинство оказалось теперь не на стороне «рьяных», оно склонялось к «умеренным» и монархистам, поддерживало их с тою же энергиею, с какою стояло прежде за «рьяных», и готово было согласиться на все, чтобы избавиться от бедствий осады и от того правительства, которое заправляло делами города. Богатой буржуазии особенно сильно не по нраву приходились те меры, к каким прибегали мэр и городской совет, и она агитировала теперь в пользу мира как лучшего средства захватить в свои руки власть. Ее значение в городе возросло в сильной степени, а нравственное давление ее на умы сделалось так велико, что «рьяным» нельзя было относиться к ним так, как то было прежде, нельзя было употреблять уже крутых мер. Они должны были делать постоянные уступки «умеренным», обратить органы своей власти в послушное орудие желаний большинства.

Все те требования, которые предъявляли «рьяные» как необходимое условие для заключения мира, и из-за непринятия которых столько раз были прерываемы переговоры с герцогом Анжуйским, были отвергнуты на вече, и «лучшие мужи» настояли на выдаче заложников на год и на возобновлении переговоров, которые должны были быть окончательными. «Рьяным» была сделана одна уступка: город требовал, чтобы единственным звеном, связывающим его с властью, была признана та клятва, которую он обязан дать королю, согласно со всеми хартиями, дарованными королями Рошели[1018].

Подобное настроение жителей Рошели было как нельзя более кстати и для короля и для герцога Анжуйского. Уверенность в победе, торжестве власти над гугенотами, уверенность, которая была так сильна несколько месяцев тому назад, теперь почти совершенно исчезла, ее место заступила боязнь за исход предприятия[1019], и большинство желало теперь мирного выхода из того затруднительного положения, в какое поставлена была власть осадою Рошели. Все попытки взять город окончились полнейшею неудачею: ни бомбардировки, ни частые приступы, ни взрывы городских стен не принудили горожан сдаться. А между тем в королевском лагере господствовали вечные смуты, составлялись заговоры; очень многие открыто заявляли свое сочувствие делу Рошели, готовы были идти к ней на помощь. Значительная часть армии гибла от болезней. Colique de Poitou, нечто вроде холеры, умерщвляли целыми массами солдат. Достать новых солдат было крайне трудно, казна была пуста, и денег добыть было неоткуда. Король на все просьбы о помощи, о присылке средств для содержания войска отвечал, что у него нет ничего, что он не может помочь ни деньгами, ни людьми[1020]. Мириться было крайне необходимо: мир представлял наиболее почетный выход для герцога Анжуйского.

Еще в начале мая король требовал заключения мира с Рошелью, но тогда герцога Анжуйского еще не покидала надежда украсить свое чело новыми победными лаврами. Ряд неудач, испытанных им в течение мая, заставили его иначе смотреть на дело, и он воспользовался первым удобным случаем, чтобы с честью для себя снять осаду города. Тогда как раз он был избран королем польским, и польские послы явились на зиму в королевский лагерь под Рошелью. А они сочувствовали вполне делу протестантов, хлопотали за них у короля, получили даже обещание, что с гугенотами поступят милостиво. Не обращать внимания на их требования было невозможно, тем более что епископу Монлюку удалось склонить поляков избрать Генриха королем лишь после того, как он уверил их, что герцог Анжуйский не принимал участия в резне, что самая резня была вызвана политическими соображениями. Генрих обратился прямо в Рошель с требованием, чтобы жители явились к нему в лагерь просить помилования. Он считал это необходимым условием для заключения мира и тогда только обещал снять осаду.

Желания большинства горожан сходились вполне с желаниями герцога Анжуйского, свидание состоялось, и на нем была выработана форма прошения к герцогу. Рошель просила его быть посредником между нею и королем, просила гарантировать ей и другим гугенотским городам свободу богослужения, сохранить нерушимо привилегии и вольности города[1021]. Герцог согласился принять подобную просьбу; снятие осады представлялось после этого как бы делом милосердия, выставляло с лучшей стороны качества нового короля. Генрих лишь вычеркнул Сансерр из числа гарантируемых городов.

Предварительные переговоры кончились, нужно было подтверждение условий вечем. Но с этой стороны препятствий особенно сильных быть не могло: оппозиция «рьяных» не была более опасна, их влияние пало. Вече, созванное мэром, на вопрос его: не станет ли кто возражать против условий капитуляции, ответило полным молчанием. Капитуляция была принята, и депутаты отправились в лагерь. Король подписал условия мира, и 13 июля городские депутаты приносили клятву в верности королю. Осада была снята, королевские войска удалены, и жители торжествовали освобождение от долговременных страданий. Желания, высказанные почти год тому назад партиею «умеренных» и монархистов, желания, выполнить которые и тогда еще соглашалась власть, были даны теперь, и Бирон, которому отказали «рьяные» в пропуске, торжественно вступил в город. Какой же смысл могло иметь после этого сопротивление «рьяных»? Вольности города были гарантированы, права и привилегии утверждены: цель достигалась, по мнению большинства, — какое дело было ему этому большинству, до того, что станется с Сансерром?


V. Осада Сансерра

События, рассказанные нами, ясно показывают, как сильно ошиблась королевская власть в своих расчетах. Варфоломеевская резня не только не принесла власти тех результатов, на которые она рассчитывала, ввиду достижения которых она решилась на такой опасный шаг, а напротив, еще более ухудшила ее положение. Кальвинистская партия, погибель которой казалась вне сомнения, доканать которую на случай сопротивления представлялось государственным умам того времени делом двух-трех недель, не только не ослабела, а напротив, усилилась, окрепла, возросла в своей энергии. Грозная оппозиция городов и знати юга, упорное сопротивление Рошели показали власти всю громадность сделанной ею ошибки. Вместо ожидаемого подчинения, вместо просьб о помиловании, власть встретила в среде гугенотов решительное сопротивление своим видам. Решительный отказ отдаться в руки правительственных агентов и вместе с тем значительные силы, при помощи которых партия могла с успехом бороться против централизационных тенденций власти. И зло было тем большее, опасность представлялась тем сильнейшею, что и в Рошели, как и на юге, власть имела дело с лицами, враждебно настроенными против нее, поднявшими знамя восстания не в силу одних только религиозных побуждений, а вследствие политического неудовольствия. А между тем затруднения, встречаемые на каждом шагу центральной властью, были чрезвычайно велики: недостаток средств, распущенность войска, усиление духа партии в среде армии с каждым днем увеличивали шансы мятежников, ослабляли авторитет короля.

Но оканчивались ли этим для власти все затруднения, исчерпывались ли указанными элементами вся сила той оппозиции, которую встретила королевская власть в среде кальвинистской партии?

Мы видели, из каких элементов сформировалась партия, видели и то, как постепенно образовывалась она. Что же предприняли после резни те лица, которых привлекло к реформе не неудовольствие политическими и социальными мерами правительства, а толкнули в объятия кальвинизма те пороки, то нравственное растление, которое проникло в среду учителей веры и нравственности? Как отнеслись к поступкам правительства, к резне, начатой им с целью истребления истинной религии, — доказательство чему они находили в формуле отречения от ереси, составленной по приказу короля, — те деятели мысли и науки, высота умственного развития которых заставила их отринуть то, что они считали суеверием и ложью?

Судьба обходилась с лучшими из них самым суровым образом, и они менее всего могли быть названы ее баловнями. Но при тех суровых принципах, при той страшной нетерпимости к чужим мнениям, которою они отличались и которая не давала им возможности вступать в сделки с общественною совестью, эта неблагосклонность судьбы давала им преимущество, имеющее большое значение в такие годины испытания, какою было для них 24 августа. Сосредоточенные главным образом в городах севера и преимущественно центра Франции, в городах вроде Орлеана и Буржа, университеты которых привлекали многочисленных слушателей и служили пунктами, откуда выходили важнейшие деятели религиозного движения, они не играли здесь той второстепенной роли, на которую были осуждены те, кто действовал в их духе на юге и в Рошели, где политические интересы, борьба из-за власти и влияния уже до резни стали выступать на первый план, но зато были осуждены, несмотря на все свои усилия, на всю ту ревность, которую они обнаруживали в пользу обновления церкви и нравственности путем водворения в жизни мрачных принципов кальвинизма, заковывавших жизнь в заранее определенные, узкие рамки, видеть, как все более и более усиливавшийся фанатизм католической партии отнимал у них шаг за шагом приобретенную усилиями почву, как гибли их единоверцы под ножами их религиозных противников, как переходили более слабые в католицизм и поклонялись идолам. Борьба, которую им приходилось выдерживать, так сказать, на своих плечах, была ужасна. Им приходилось, употребляя выражение Бониана, идти по дороге, едва приметной во мраке, по дороге, которая бежит у самого отверстия горящей пропасти, извергающей свое пламя, чтобы устрашить удальца, среди ловушек и западней, которые погубили и искалечили уже многих. Очень многие из них вышли целы из этой долины смерти, и пред ними вдали виднелась светлая и плодоносная страна, и они, твердо уповая достичь ее, остались непоколебимы в своей вере, несмотря на всю громадность грозившей им опасности. То были личности, закаленные в борьбе, готовые перенесть все для защиты своих излюбленных верований и менее всего способные на уступки, на сделку с тою властью, которая карала их за их убеждения. Много раз приходилось им выносить удары судьбы, но они и не думали оставлять те местности, в которых впервые проповедано было слово истины. Варфоломеевская резня, менее всего ожидаемая ими и нанесшая им наиболее сильный удар, заставила их переменить свой образ действий. Они увидели ясно невозможность отстаивать дело религии в прежних центрах своей деятельности и решились бежать. Эмиграция совершалась ими в обширных размерах, но значило ли это, что они опустили руки, отказались от надежды действовать во Франции? Они не были личностями, способными на это. Правда, многие из них ушли за границу, но значительное число осталось во Франции. Резня в Орлеане, Жиене, Шарите. Бурже, Сомюре, Монтаржи и других городах вынудила их искать спасения в бегстве; но не одна трусость служила к этому поводом. Оставляя родные пепелища, они имели ввиду город, на который они возлагали все свои надежды, за стенами которого они думали найти безопасное убежище, под защитою которого им казалось возможным сопротивляться. Поодиночке и толпами бежали они по дорогам, ведущим в эту твердыню. Окровавленные, полуживые, полуодетые, без средств, оставляя свое имущество в жертву убийцам, перелазили они ночью через городские стены[1022], спасаясь от той нравственной смерти, которой подверглись по слабости те, кто отправился к мессе, предпочитая лучше перенесть всевозможные лишения и страдания, чем загрязнить свое незапятнанное имя, погубить свою душу соприкосновением со скверною идолослужения, унося с собою ту энергию и решимость, ту ненависть к преследователям, которую внушает беззаветная преданность своим убеждениям.

Город, в который они уходили, был избран ими вполне сознательно. Не прошло еще и четырех лет с того времени, как Сансерр геройски отразил нападение Ла-Шатра и заставил его снять осаду, несмотря на всю его энергию, на многочисленность пушек, пробивших не в одном месте бреши. Слава подвигов жителей Сансерра облетела всю Францию, и торжество их было хорошо известно гугенотам. Но им было известно и то, что гора, на которой он расположен, чрезвычайно крута, обрывиста, почти совершенно недоступна, что город защищен стенами и замком, построенным на самой вершине горы[1023], что, следовательно, он представляет лучшую защиту против нападений. Этого мало. Их стремления, их цели могли найти здесь полное и наиболее удобное применение, для них, чуждых политических тенденций, Сансерр представлял наиболее выгодную арену деятельности.

В самом деле, Сансерр[1024] не принадлежал к числу тех городов, в роде, например, Рошели и Нима, прошедшая история которых наполнена рассказами о той борьбе, которая вырабатывает любовь к свободе и независимости, ведет к созданию учреждений, обеспечивающих свободу городского управления. В течение долгого времени городской замок служил местопребыванием владельцев сансеррской сеньории, и страницы городских анналов наполнялись лишь реляциями о подвигах феодального владельца, то восстававшего против короля, то грабившего суда, шедшие по Луаре, над долиною которой господствует замок, то похищавшего себе жен. О городе, горожанах нет почти и помину, и они выступают на арену истории лишь в качестве поживы для разбойников (chair à brigandage). Вполне подчиненный своему владельцу, город не выработал свободных учреждений. Хартия 1190 г. была даром графа Этьена и заключала в себе лишь одни гражданские гарантии, подобные тем, которые раздавали французские короли горожанам своей собственной территории.

Политических прав горожане Сансерра не получили, и если и существовали гарантии политического характера, как, например, право держать в замке собственный гарнизон, то они принадлежали не горожанам, а были утверждены за владельцем. Да к тому же, эти права и привилегии потеряли смысл с того времени, как графы сансеррские стали жить при дворе, сделались верными слугами французского короля. Правда, в 1480 г. владелец сеньории давал горожанам новые учреждения, позволил им выбирать из своей среды мэра и эшевенов; но эта муниципальная свобода, приобретенная милостью владельца, не пустила корней особенно глубоко. Ни разу до религиозных войн жители Сансерра не входили в столкновение с центральною властью, ни разу не был поднят вопрос об опасном для власти настроении горожан. Замок, когда-то наводивший страх на окрестных жителей, представлял в XVI в. одни развалины: башни полуразрушены, в стенах образовались бреши. До 1562 г. жители и не думали о почине укреплений[1025].

С другой стороны, город не отличался своим богатством: он не принадлежал к числу особенно замечательных центров промышленной и торговой деятельности. А это было одною причиною в ряду тех, которые не дали возможности городу стать в независимые отношения к власти. Но зато бедность города открыла кальвинизму доступ в среду его жителей. Сансерр не заключал в себе ничего, могущего привлечь к нему внимание духовенства. Оно и не питало особенного желания оставаться в его стенах. Лишь одна приходская церковь, Сен-Ромбль, имела священника; приоратства, saint Martin и saint Père, оставались впусте[1026]. Проповедникам «евангелия» было нетрудно при таких обстоятельствах завладеть умами, и, действительно, еще в тридцатых годах Сансерр считался в числе городов, наиболее зараженных ересью: правительство сочло необходимым послать туда инквизитора, знаменитого Матье Ори[1027]. Но члены новой церкви вели себя крайне сдержанно и лишь в 1567 г. решились захватить католические церкви и прогнать католических священников. То было первое проявление духа независимости, на которое решились горожане, но проявление, причина которого лежала не в стремлении обособиться от центральной власти, а исключительно в одной необходимости защищать свободу совести, в стремлении водворить свет истины.

В такой-то город устремились беглецы эти, по выражению современника (Lery), — «бедные овцы, вырвавшиеся из волчьей пасти». Тут были и пасторы, и деятели науки, и рабочие, и солдаты. То не были политические деятели: менее всего имели они ввиду реформу в государстве, — целью их деятельности была реформа в церкви. Франсуа Бероальд[1028], парижанин, занимавший в Орлеане кафедру еврейского языка, и пастор Лери[1029], автор истории Сансерра. Он родился в 1534 г. в Маржеле, в области Бургон, увлекся скоро проповедью нового учения и ушел в Женеву, где ревностно занимался изучением теологии. В пятидесятых годах мы находим его в числе наиболее деятельных участников экспедиции, предпринятой Шевалье де Виллеганьоном, с целью основать в Бразилии гугенотскую колонию. Неудача экспедиции заставила его вернуться в 1558 г. на родину, где он предался любимым своим занятиям. Варфоломеевская резня застала его в Шарите, где он исполнял обязанности пастора и откуда с величайшим трудом ему удалось убежать в Сансерр, оставивши на произвол судьбы свою библиотеку. Как и имя Бероальда, имя Лери было чуждо тех политических движений, которыми увлеклись пасторы вроде де Нора, Фаже и других; но зато оба они представляли собою энергически настроенных, малоуступчивых деятелей в сфере религии. Вместе с своими собратьями — беглецами (inquilini) — употребляли они все усилия, всю энергию и силу своего красноречия, чтобы побудить жителей Сансерра к защите, заставить их сознать, что для них нет иного спасения, как отчаянная защита, защита до последнего издыхания…

Исполненные надежд, явились они в Сансерр, но на первых же порах увидели, как мало оснований имели их надежды. Они не встретили в большинстве жителей города той готовности к сопротивлению, той ненависти к гонителям веры, которою они пылали сами. Правда, их приняли довольно радушно: голодных и холодных — их накормили, одели и обули, но дальше этого радушие не шло. Как беглецы, как лица, преследуемые властью, они служили предметом страха для большинства горожан, их пребывание в городе могло, по мнению буржуазии, подать власти повод к пагубному для города вмешательству. Жителям Сансерра были известны те указы, которые рассылала повсюду власть, указы, которыми воспрещалось, под угрозою наказания, принимать беглецов. А оцепенение и ужас, охватившие гугенотов после резни, отразились в Сансерре с большею силою, чем когда-либо; особенно же сильно подействовало известие о резне на зажиточных горожан, «жирных буржуа» (gros bourgeois), как называли их в то время. «Жирная буржуазия» менее всего согласна была дозволить беглецам оставаться в стенах города и употребляла все усилия, прибегала к всевозможным средствам, чтобы избавиться от их присутствия. Оттого-то борьба, которую пришлось выдержать энергическим деятелям кальвинизма, находившим лишь слабую поддержку в среде туземных жителей города, была чрезвычайно упорна. Им нужно было победить и равнодушие, и боязнь большинства, и недоверие, даже открыто заявляемую неприязнь богатого класса. Лишь с большим трудом и после долгих усилий удалось им удержаться в городе.

Возникновение подобной борьбы было явлением неизбежным при тех условиях, в какие был поставлен город.

Его