Book: Почти нормальная семья



Почти нормальная семья

Маттиас Эдвардссон

Почти нормальная семья

© Ю. В. Колесова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Припертый в угол, я реагирую на каждое движение, которое воспринимаю периферийным зрением. Малейший звук заставляет меня вздрагивать. Секунды замедлились и застыли в неподвижности. Должно быть, я просидел здесь минут пять. А может быть, час.

Суд города Лунда расположен в самом центре, наискосок от полицейского участка, недалеко от вокзала. Все жители Лунда то и дело проходят мимо здания суда, однако большинство из них умудряются прожить всю жизнь, так и не побывав внутри. До самого недавнего времени это относилось и ко мне.

И вот теперь я сижу на диванчике перед залом заседаний номер два, а сообщение на мониторе передо мной гласит, что в зале проходит слушание дела об убийстве.

Внутри, по другую сторону двери, – моя жена. Так близко и так далеко. Прежде чем войти в здание суда и пройти контроль безопасности, мы остановились на лестнице и обнялись. Моя жена сжала мне руки так сильно, что они задрожали, и сказала, что от нас уже мало что зависит, что решение не в нашей власти. Мы оба знаем – это не совсем так.

Когда из громкоговорителя раздается треск, меня охватывает острый приступ тошноты. Я слышу свое имя. Настал мой черед. Пошатнувшись, я поднимаюсь с дивана, охранник открывает передо мной дверь. Он кивает, не выражая ни малейшего чувства или мысли. Здесь для этого нет места.

Зал суда номер два оказался больше, чем я ожидал. Моя жена сидит, зажатая в толпе зрителей. Вид у нее усталый, измотанный. На щеках следы слез.

В следующее мгновение я вижу свою дочь.

Она бледная и сильно исхудавшая, волосы свисают спутанными лохмами, потускневшие глаза смотрят на меня. Все мои силы уходят на то, чтобы сдержать желание броситься к ней и крепко обнять, прошептать, что папа рядом и не отпустит ее, пока весь этот кошмар не закончится.

Председатель суда приветствует меня – у меня сразу складывается о нем хорошее впечатление. Вид у него бодрый, при этом он кажется человеком, наделенным эмпатией. Он и чуток, и авторитарен. Подозреваю, что присяжные не станут возражать против его решения. К тому же мне известно, что он тоже отец.

Поскольку я близкий родственник обвиняемой, мне не надо давать присягу. Я знаю, что суд будет рассматривать мои показания в свете того, что подсудимая – моя дочь. Но мне известно также, что моя личность и не в последнюю очередь моя профессия придадут моим словам вес в глазах суда.

Председатель предоставляет слово адвокату. Я делаю глубокий вдох. То, что я сейчас скажу, определит жизнь многих людей на много лет вперед. То, что я сейчас скажу, определит все.

Но что я скажу – этого я пока не решил.

Отец

Смотрящий кротко помилован будет, а встречающийся в воротах стеснит других. От плода уст своих человек насыщается добром, и воздаяние человеку – по делам рук его.

Притч. 12: 13–14

1

Мы были самой обычной семьей. У нас была интересная, хорошо оплачиваемая работа, широкий круг общения и множество интересов – от спорта до культуры. По пятницам мы ели заказанную из ресторана еду и смотрели передачу «Кумир», засыпая на диване перед телевизором еще до того, как будет выбран победитель. По субботам мы обедали в ресторанчике в городе или в каком-нибудь торговом центре. Мы смотрели гандбол или ходили в кино, общались с друзьями, сидя за бутылочкой вина. Ночью мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Воскресенье проводили в лесу или музее, вели долгие разговоры по телефону с родителями или сидели на диване, каждый со своей книжкой. Воскресные вечера мы нередко завершали, сидя с компьютерами, бумагами и папками прямо в кровати, чтобы подготовиться к грядущей рабочей неделе. По понедельникам моя жена ходила на йогу, а по четвергам я играл в хоккей с мячом. У нас была ипотека, которую мы честно выплачивали. Мы сортировали мусор, включали поворотники и соблюдали допустимую скорость, всегда вовремя сдавали книги в библиотеку.

В этом году отпуск у нас был поздний – с начала июля до середины августа. После нескольких прекрасных летних отпусков в Италии мы решили отправляться в заграничные путешествия зимой, а летом отдыхать дома, совершая небольшие поездки по побережью, чтобы навестить родственников и друзей. На этот раз мы к тому же сняли дачу в Орусте.

Почти все лето Стелла проработала в «H & M». Она копила деньги на поездку в Азию, которую намеревалась совершить зимой. Я все еще надеюсь, что она туда поедет.

Можно сказать, что в то лето мы с Ульрикой снова открыли для себя друг друга. Это звучит банально, почти нелепо – трудно поверить, что можно снова влюбиться в собственную жену после двадцати лет совместной жизни. Словно этот период, пока в доме рос ребенок, был всего лишь кратким этапом в нашей истории любви. Словно именно этого лета мы все время ждали. Во всяком случае, ощущение было именно такое.

Дети занимают все твое время. Сначала они груднички, и ты ждешь, когда они станут самостоятельными, – боишься, что они поперхнутся или разобьют себе нос, потом начинается садик, и ты постоянно волнуешься, когда их нет рядом, что они упадут с качелей или посещение врача выявит отклонения в развитии. Затем начинается школа, и ты беспокоишься, что их будут дразнить или у них не будет друзей, – уроки, катание на лошади, гандбол, пижамные вечеринки. Потом идут старшие классы, приятели, поздние посиделки, конфликты, вызовы в школу и поездки на такси. Ты переживаешь по поводу алкоголя и наркотиков – как бы они не попали в плохую компанию. Подростковые годы проносятся, как мыльная опера, со скоростью сто девяносто километров в час. И внезапно ты осознаёшь, что ребенок стал взрослым, – и думаешь, что теперь можно перестать волноваться.

Этим летом мы почти не переживали за Стеллу. Никогда еще отношения в нашей семье не были такими гармоничными. Но потом все разом изменилось.


В пятницу в конце лета Стелле исполнялось девятнадцать лет, и я забронировал столик в нашем любимом ресторане. Италия и итальянская еда нам всегда нравились, а неподалеку от нас есть чудесная маленькая траттория, где подают совершенно божественную пасту и пиццу. Я предвкушал спокойный уютный вечер с семьей.

– Una tavola per tre[1], – сказал я официантке с глазами серны и жемчужиной в носу. – Адам Сандель. Я заказывал столик на восемь часов.

Она опасливо огляделась.

– Минуточку! – проговорила она и убежала куда-то в глубину переполненного зала.

Ульрика и Стелла обернулись ко мне, пока официантка объяснялась с коллегами, жестикулируя и хмурясь.

Выяснилось, что человек, принимавший нашу заявку, случайно записал ее на страницу четверга.

– Мы ожидали вас вчера, – сказала официантка, почесывая в затылке ручкой. – Но мы сейчас все решим. Дайте нам пять минут.

Другой компании пришлось встать, когда сотрудники внесли в зал еще один стол. Ульрика, Стелла и я стояли посреди тесного ресторанчика, делая вид, что не замечаем раздраженных взглядов, устремленных на нас со всех сторон. Меня так и тянуло что-то сказать, объяснить, что ошиблись не мы, а работники ресторана.

Когда наш стол наконец-то был накрыт, я уселся, спрятавшись за меню.

– Просим прощения, – проговорил человек с седой бородой – судя по всему, владелец заведения. – Разумеется, мы компенсируем. Десерт после ужина – за наш счет.

– Ничего страшного, – заверил я его. – Все ошибаются.

Официантка записала на бумажке, какие мы заказываем напитки.

– Бокал красного? – проговорила Стелла и вопросительно взглянула на меня, а я повернулся к Ульрике.

– Сегодня особый день, – ответила моя жена.

Я кивнул официантке:

– Бокал красного новорожденной.

После ужина Ульрика вручила Стелле открытку с узором Йосефа Франка.

– Это карта?

Я загадочно улыбнулся.

Вместе со Стеллой мы вышли из ресторана и завернули за угол. Чуть раньше я поставил туда ее подарок.

– Но, папа, я же говорила… Это слишком дорого! – Она прижала ладони к щекам, открыв рот.

Это был розовый мотороллер «веспа-пиаджио». Мы присмотрели его в Интернете пару недель назад, – само собой, он стоил немало, но мне удалось уговорить Ульрику купить его.

Стелла покачала головой и вздохнула:

– Почему ты никогда меня не слушаешь, папа?

Я поднял ладонь и улыбнулся:

– Достаточно маленького «спасибо».

Я понимал, что Стелла больше всего обрадовалась бы наличным, но дарить на день рождения деньги так скучно. На мотороллере она легко могла добраться до города, на работу или к друзьям. В Италии вся молодежь разъезжает на мотороллерах.

Стелла обняла нас и еще несколько раз поблагодарила, прежде чем мы вернулись в ресторан, но меня не покидало чувство разочарования.

Официантка внесла тирамису, подарок от заведения, – и мы констатировали, все трое, что не можем проглотить больше ни крошки. А потом все же все съели.

К кофе я заказал себе лимончелло.

– Мне уже пора, – сказала Стелла и заерзала на месте.

– Ну не прямо же сейчас?

Я взглянул на часы. Половина десятого.

Стелла поджала губы и продолжала вертеться на стуле:

– Могу еще посидеть. Минут десять.

– Сегодня твой день рождения, – сказал я. – Вы ведь завтра открываетесь только в десять?

Стелла вздохнула:

– Завтра я не работаю.

Как так? Она всегда работала по субботам. Именно таким образом она в конце концов и закрепилась в «H & M», работая сначала по субботам, потом летом, потом – на неполную ставку.

– У меня сегодня после обеда болела голова, – уклончиво ответила она. – Мигрень.

– Так ты сказала им, что заболела?

Стелла кивнула. Дала мне понять, что это не проблема. Там есть другая девушка, которая с удовольствием выйдет за нее.

– Не этому мы тебя учили, – произнес я, когда Стелла поднялась и взяла свою куртку, висевшую на спинке стула.

– Адам… – сказала Ульрика.

– Но почему ты так торопишься?

Стелла пожала плечами:

– Мы с Аминой договорились встретиться.

Я кивнул, подавив недовольство. Наверное, в девятнадцать лет они все такие.

Стелла сердечно обняла Ульрику. Сам же я едва успел привстать со стула, когда она обняла меня, поэтому прощание вышло каким-то скомканным.

– А мотороллер? – спросил я.

Стелла взглянула на Ульрику.

– Мы доставим его домой, – пообещала моя жена.

Когда Стелла исчезла за дверью, Ульрика медленно вытерла рот салфеткой и взглянула на меня.

– Девятнадцать лет, – проговорила она. – Подумать только, как быстро летит время!


Вернувшись домой, мы с Ульрикой почувствовали, что смертельно устали. Мы уселись в разных углах дивана с книжкой, фоном включив Леонардо Коэна.

– И все же я считаю, что она могла выразить чуть больше благодарности, – сказал я. – Особенно после происшествия с машиной.

«Происшествие с машиной» стало в нашей семье устойчивым понятием.

Ульрика без всякого энтузиазма произнесла «угу», даже не подняв глаз от книги. Ветер за окнами крепчал, стены потрескивали. Лето было на исходе, заканчивался август, но меня это не смущало. Мне всегда нравилась осень – это чувство, что все начинается заново, словно новая влюбленность.

Когда некоторое время спустя я отложил свой роман, Ульрика уже заснула. Осторожно приподняв ее голову, я подложил ей под затылок подушку. Она тревожно зашевелилась во сне, и я даже подумывал разбудить ее, но потом вернулся к чтению. Прошло немного времени – и буквы стали расплываться перед глазами, мысли улетали куда-то. Я заснул, ощущая тяжесть в груди из-за той пропасти, которая вдруг образовалась между мной и Стеллой – между тем, какими мы были и какими стали, между моими представлениями о нас и реальностью.


Когда я проснулся, посреди комнаты стояла Стелла. Она покачивалась взад-вперед, а свет луны из окна освещал ее голову и плечи.

Ульрика тоже проснулась и протирала глаза. Вскоре комната заполнилась всхлипами и тяжелыми вздохами.

Я сел:

– Что произошло?

Стелла покачала головой, огромные слезы катились по ее щекам. Ульрика обняла ее, и, когда мои глаза постепенно привыкли к темноте, я увидел, что Стеллу буквально трясет.

– Ничего.

Затем они с мамой вышли из комнаты, а я так и остался сидеть с ужасным чувством пустоты в душе.



2

Мы были самой обычной семьей, но потом все изменилось.

Много времени надо, чтобы выстроить и наладить жизнь, а зачеркнуть все можно в одно мгновение. Понадобится много лет, десятилетий, возможно, вся жизнь, чтобы стать тем, кто ты есть. Пути, которыми мы идем, обычно извилисты, и мне представляется, что так и задумано: вся наша жизнь строится на ошибках и мытарствах. Характер закаляется в испытаниях.

Куда труднее мне понять то, что случилось с нашей семьей этой осенью. Я знаю – все понять невозможно, и в этом есть большой смысл, но в событиях последних недель лично я никакого смысла разглядеть не могу. Не могу объяснить ни себе, ни кому-либо другому.

Вероятно, такое случается со всеми, но мне кажется, что я, как священник, в большей степени, чем другие, несу ответственность за свое мировоззрение. Вообще-то, у людей часто вызывает сомнения моя вера. Меня спрашивают, вправду ли я верю в Адама и Еву, в Непорочное зачатие, в то, что Иисус шел по воде и воскрешал мертвых.

В самом начале своей христианской жизни я нередко уходил в глубокую защиту и начинал оспаривать взгляды на мир, которых придерживался мой собеседник. Случалось, я утверждал, что наука – всего лишь одна из религий. И конечно же, не раз в душе моей пробуждались сомнения, пошатывалась моя убежденность. Однако теперь я тверд в своей вере. Я принял благословение Господне, и Господь обратил ко мне светлое лицо свое. Бог есть любовь. Бог – мое упование и надежда. Бог – мое прибежище и утешение.

Обычно я говорю, что я верующий, а не знающий. Когда начинаешь думать, будто что-то знаешь, легко совершить промах. Полагаю, что жизнь – это постоянное обучение.

Как и многие другие, я считаю себя человеком добрым. Это звучит, конечно, несколько самодовольно, чтобы не сказать высокомерно. Но я не то имел в виду. Я человек с огромным количеством недостатков, человек, совершивший массу ошибок и просчетов. Я прекрасно это осознаю и первым готов в этом расписаться. Просто я хотел сказать, что всегда имел благие намерения, руководствовался соображениями любви и заботы. Мне всегда хотелось поступать правильно.


Неделя, последовавшая после дня рождения Стеллы, мало чем отличалась от других. В субботу мы с Ульрикой поехали на велосипедах к друзьям в Гуннесбю. Воспользовавшись случаем, я задал осторожный вопрос по поводу ночных событий, но Ульрика заверила меня, что со Стеллой ничего страшного не случилось – проблемы с каким-то парнем, у девятнадцатилетних девушек такое бывает. Мне не стоит волноваться.

В воскресенье я беседовал по телефону с родителями. Когда речь зашла о Стелле, я сказал, что она теперь редко бывает дома, – в связи с чем мама напомнила мне, как сам я вел себя в подростковые годы. О таком легко забываешь.

В понедельник у меня были похороны в первой половине дня и крещение во второй. Удивительная у меня профессия, в которой жизнь и смерть обмениваются рукопожатиями на крылечке. Вечером Ульрика поехала на йогу, а Стелла заперлась в своей комнате.

В среду я повенчал пожилую пару в своем приходе; они познакомились, оплакивая утрату бывших спутников жизни. Эта история поразила меня до глубины души.

В четверг я слегка подвернул ногу, играя в хоккей с мячом. Мой старый приятель по гандбольной команде Андерс, ныне пожарный и отец четверых сыновей, в пылу атаки случайно наступил мне на ногу. Тем не менее я сумел завершить передачу.

В пятницу утром, когда ехал на велосипеде на работу, я ощущал усталость. После обеда хоронил мужчину, который дожил только до сорока двух лет. Рак, само собой. Никак не могу привыкнуть к тому, что умирают люди, которые моложе меня. Его дочь написала прощальное стихотворение, но не сумела его прочесть, поскольку ее душили слезы. Я не мог не думать о Стелле.


В пятницу вечером я чувствовал себя совершенно разбитым после долгой недели. Стоя у окна, наблюдал, как тает за горизонтом конец августа. Осень со всей серьезностью стояла на пороге. Последний дымок от гриля поднялся и растворился над крышами домов. С садовой мебели убрали мягкие подушки.

Наконец-то я мог снять с себя пасторский воротничок. Я провел рукой по вспотевшему затылку. Наклонившись к подоконнику, случайно задел семейную фотографию в рамочке, и та упала на пол.

По стеклу прошла трещина, но я все же поставил фотографию обратно. На снимке, сделанном лет десять назад, кожа у меня ровнее и свежее, а в глазах таится озорство. Помню, мы смеялись чему-то как раз перед тем, как фотограф нажал на кнопку. Ульрика широко улыбается, а перед нами стоит Стелла с розовыми щечками, двумя косичками и Минни-Маус на джемпере. Долго еще я стоял у окна и смотрел на семейное фото, а воспоминания теснились в груди.

Приняв душ, я приготовил свинину с чоризо в горшочке. Ульрика купила себе новые серьги, маленькие серебряные перышки, за ужином мы выпили на двоих бутылку южноафриканского вина, чтобы потом провести остаток вечера на диване за игрой в «Тривиал персьют», поедая соленые палочки.

– Ты знаешь, где Стелла? – спросил я, раздеваясь в спальне.

Ульрика уже забралась под одеяло.

– Она пошла к Амине. Не факт, что она придет ночевать.

Последнее было сказано мимоходом, хотя Ульрика прекрасно знает, чтó я думаю по поводу того, когда наша дочь не ночует дома.

Я взглянул на часы – они показывали четверть двенадцатого.

– Придет, когда придет, – сказала Ульрика.

Я уставился на нее. Порой мне кажется, что некоторые вещи она говорит лишь для того, чтобы меня спровоцировать.

– Отправлю ей эсэмэску, – ответил я.

И я написал Стелле, спрашивая ее, придет ли она ночевать домой. Само собой, ответа я не получил.

С тяжелым вздохом я улегся в постель. Ульрика тут же перекатилась на мою половину и стала гладить меня по бедру. Она целовала меня в шею, а я лежал и смотрел в потолок.

Знаю – мне не следовало волноваться. В молодости я никогда не был невротиком. Страх прокрался ко мне в душу, когда у меня появилась дочь, – и теперь он с каждым годом только растет.

Имея девятнадцатилетнюю дочь, нужно сделать выбор: либо сойти с ума от бесконечных страхов за нее, либо выбросить из головы все рискованные ситуации, которые она, похоже, обожает. Тут остается надеяться лишь на инстинкт самосохранения.

Вскоре Ульрика заснула у меня на плече. Ее дыхание касалось моей щеки, словно теплая волна. То и дело она вздрагивала – быстрые, напряженные движения, но сон тут же снова одолевал ее.

Я честно пытался заснуть, но голова моя была забита всякими мыслями. Усталость перешла в состояние маниакальной мозговой деятельности. Я думал о своих мечтах и планах, которые были у меня в разные периоды жизни, – многие уже изменились, но некоторые я все еще надеюсь осуществить. Потом я подумал о мечтах Стеллы – и с болью констатировал, что мне неизвестно, чего моя дочь хочет от жизни. Сама она упорно утверждает, что не знает. Никаких планов, никакой структуры. Она так не похожа на меня. Оканчивая гимназию[2], я уже имел в голове четкое представление, как сложится моя жизнь.

Я знаю, что не могу повлиять на Стеллу. Ей девятнадцать, она сама делает свой выбор. Как-то раз Ульрика сказала, что любовь – это когда размыкаешь ладони и отпускаешь в полет того, кого любишь, но мне часто кажется, что Стелла все еще сидит на краю гнезда и машет крыльями, не решаясь взлететь. Я представлял себе нечто иное.

Несмотря на усталость, я никак не мог заснуть. Перекатившись на бок, проверил мобильный. Там я обнаружил ответ от Стеллы.

Еду домой.

Часы показывали без пяти два, когда в двери повернулся ключ. Ульрика перекатилась на свою половину кровати и повернулась ко мне спиной. На первом этаже ходила Стелла, в туалете спускалась вода, быстрые шаги в постирочной, снова шум спускаемой воды. Это продолжалось целую вечность.

Наконец лестница заскрипела под ее шагами. Ульрика дернулась на подушке. Я склонился над ней и посмотрел на нее, но она, похоже, спала.

Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, раздражение из-за того, что Стелла заставила меня мучиться, с другой – облегчение, что она наконец-то вернулась домой.

Я поднялся с постели и отворил дверь спальни как раз в тот момент, когда Стелла проходила мимо в одном белье, а волосы были собраны в мокрый хвост на затылке. Когда она открыла дверь в свою комнату, ее спина казалась в полумраке светящейся чертой.

– Стелла! – окликнул я.

Не отвечая, она быстро проскользнула в комнату и заперла за собой дверь.

– Спокойной ночи, – донеслось из-за двери.

– Приятных снов, – прошептал я.

Моя доченька дома.

3

В субботу утром я проснулся поздно. Ульрика сидела в халате за кухонным столом и слушала музыку.

– С добрым утром!

Она достала наушники из ушей, повесила их вокруг шеи.

Хотя я проспал дольше, чем обычно, туман в голове еще не рассеялся, и я пролил кофе на утреннюю газету.

– Где Стелла?

– На работе, – ответила Ульрика. – Когда я проснулась, ее уже не было.

Я попытался вытереть газету тряпкой.

– Она, наверное, совершенно разбитая. Прогуляла полночи.

Ульрика с улыбкой оглядела меня:

– Ты тоже не особо бодро выглядишь.

Что она хотела этим сказать? Ведь ей прекрасно известно – я не могу заснуть, пока Стеллы нет дома.

В этот день мы были приглашены на поздний обед к Дино и Александре. Такой обед предполагает алкогольные напитки, поэтому мы поехали в город на велосипедах. Поравнявшись с боулинг-клубом, я увидел полицейскую машину, а в пятидесяти метрах от нее, у развязки с круговым движением рядом с гимназией «Польхем»[3], стояли еще две. У одной были включены мигалки. По улице Родмансгатан быстрым шагом шли трое полицейских.

– Интересно, что тут произошло, – сказал я Ульрике.

Велосипеды мы поставили во внутреннем дворе, и только тут до меня дошло, что неудобно являться в гости с пустыми руками.

– Как хорошо, что хоть кто-то в семье об этом позаботился, – сказала Ульрика, вынимая из сумочки коробку дорогих трюфелей.

– Ты просто молодчина, моя дорогая, – шепнул я и чмокнул ее в щеку.

Александра открыла нам дверь с улыбкой на лице.

– Да что вы, это лишнее! – воскликнула она, когда я вручил ей коробочку трюфелей.

От хозяйки дома приятно пахло ландышами и лимоном.

– Привет-привет, – сказал Дино, пожимая мне руку.

Несколько минут мы стояли в холле и обменивались самыми насущными новостями и любезностями.

– Давно не виделись. Как дела?

– А Амины нет дома? – удивилась Ульрика.

На мгновение Александра заколебалась:

– На самом деле она должна была сегодня играть, но почувствовала себя неважно.

– Прямо не понимаю, что с ней! – воскликнул Дино. – Не припомню, чтобы она пропустила хоть один матч по гандболу.

– Может, это обычная простуда, – сказала Александра.

Дино чуть заметно поморщился. Наверное, я один заметил его гримасу.

– Лишь бы она поправилась к началу учебы, – сказала Ульрика.

– Нет уж, первый день учебы она не пропустит, будь у нее температура хоть под сорок, – усмехнулась Александра.

Ульрика рассмеялась:

– Из нее получится замечательный врач. Такого старательного и работящего человека еще поискать.

Дино просиял и загордился, как павлин. Впрочем, с полным правом.

– А как дела у Стеллы? – спросил он.

В этом вопросе не было ничего странного. Напротив. Но мне показалось, что мы слишком долго не могли подобрать ответ.

– Все хорошо, – произнес я наконец.

Ульрика улыбнулась в знак согласия. Возможно, этот ответ все же не был так уж далек от реальности. Все лето наша дочь пребывала в отличном настроении.


Сидя на застекленном балконе, мы наслаждались питой и мини-пирожками, приготовленными Дино, – и, конечно же, гандбольными историями. У Дино потрясающая способность вспоминать детали игры, даже если она была десять лет назад. Между тем мои самые яркие воспоминания связаны с событиями за пределами спортивного зала. Как из автобуса, везущего нас по Ютландии, вдруг стало подтекать топливо, или как чиновник из Шёвде начал тепло отзываться о национал-социализме, или как однажды в Литве, когда мы потеряли ключи, нам пришлось коротать ночь под открытым небом.

От гандбольных воспоминаний Александру вскоре стала одолевать зевота.

– Вы слышали об убийстве?

Весьма эффективный способ сменить тему.

– Об убийстве?

– Прямо тут, у гимназии «Польхем». Там сегодня утром обнаружили труп.

– Полицейские… – пробормотала Ульрика. – Так вот почему…

Ее прервал скрип балконной двери. В проеме двери за нами стояла Амина – с потухшим взглядом, бледная, словно выцветшая тень.

– Боже мой, девочка моя, ты ужасно выглядишь! – воскликнула Ульрика, не проявляя ни малейшего такта.

– Я знаю, – хрипло ответила Амина, которая, казалось, держалась за балконную дверь, чтобы не упасть.

– Иди ложись.

– Стелла, наверно, так же разболеется – это вопрос времени, – сказал я. – Ведь вчера вечером она была с тобой?

Взгляд Амины остановился. Всего на полсекунды, даже на десятую долю секунды, но я сразу понял, что это значит.

– Да, со мной… – Амина закашляла. – Авось она не расклеится.

– Иди скорее ложись, – сказала Ульрика.

Амина закрыла балконную дверь и поплелась обратно через гостиную.

Ложь – искусство, которым мало кто владеет в совершенстве.

4

Если бы не дочери, мы с Ульрикой вряд ли бы подружились с Александрой и Дино.

Амине и Стелле было по шесть лет, когда они оказались в одной команде по гандболу. Большинство других девочек в ней были на год старше, но это не бросалось в глаза. И Амина, и Стелла с самого начала проявили боевой дух. Они были сильны, настойчивы и не сдавались. В отличие от Стеллы, Амина обладала к тому же неординарным чувством мяча.

На первых тренировках мы с Ульрикой сидели на скамейках в пропахшем по`том спортивном зале и смотрели, как наша девочка носится до полного изнеможения. Редко мы видели ее такой свободной и счастливой, как на площадке для гандбола. Единственным тренером у девочек был Дино – человек увлеченный, отдающий юным гандболисткам всю душу. Однако существовала одна проблема: его жестикуляция. Когда кто-нибудь из девочек прекрасно выступал на поле, он, с его взрывным темпераментом, всем телом, мимикой и жестами выражал свою радость, однако так же мощно демонстрировал и свое разочарование, когда у них что-то не получалось. Разумеется, мы с Ульрикой не могли не реагировать и обсуждали это после каждой тренировки. Я предложил поговорить с другими родителями или обратиться в руководство клуба. Нам очень нравился Дино как тренер. Возможно, он просто не понимал, как можно истолковать его жестикуляцию.

– Лучше давай поговорим с ним лично, – сказала Ульрика и после следующей тренировки подошла к Дино, который, как говорили, когда-то и сам играл в гандбол на довольно высоком уровне.

Я стоял в сторонке, пока Дино выслушивал Ульрику. Потом он сказал:

– Похоже, ты в этом разбираешься. Не хочешь работать со мной в паре?

Ульрика была настолько потрясена, что лишилась дара речи. Когда же ей удалось совладать с собой, она указала в мою сторону, пробормотав, мол, на самом деле это я что-то понимаю в гандболе и наверняка стал бы ему прекрасным напарником.

– Отлично, – сказал Дино и перевел взгляд на меня. – Ты принят.

Остальное, как говорится, уже история. Мы вели команду от одной победы к другой, объездили пол-Европы и выиграли столько медалей и кубков, что они не помещались у Стеллы на книжной полке.

На поле Амина и Стелла сразу же подружились. С изяществом и ловкостью Амина подавала Стелле мячи, а та вырывалась вперед к первой линии и не останавливалась, пока мяч не оказывался в воротах. Но инстинкт победителя имел свою оборотную сторону. Стелле было всего восемь, когда ситуация впервые вышла из-под контроля. Во время матча в Фэладсхаллен она получила прекрасный пасс от Амины, оказалась наедине с вратарем, но пропустила подходящий момент. Не колеблясь ни секунды, она подхватила мяч и со всей силы послала его в лицо вратарю с расстояния в три метра.

Начался полный хаос. Тренер команды-соперника и родители выбежали на поле и набросились на Стеллу и на меня.

Она сделала это не специально. Стелла никогда не обращала свой гнев на других, только на себя. В досаде из-за упущенного шанса она потеряла над собой контроль. Стелла сожалела о случившемся, была буквально убита.

– Простите, я не подумала.

Эта реплика в дальнейшем повторялась так часто, что стала почти что мантрой.

Дино нередко говорил мне, что главный противник Стеллы – она сама. Если ей удастся победить себя, она далеко пойдет.

Просто ей было так трудно обуздать свои эмоции.

В остальном же Стелла излучала очарование. Она была внимательна к другим, всегда на стороне справедливости, энергичная и общительная девочка.



Вскоре Амина и Стелла так сдружились, что стали неразлучны и за пределами спортзала. Они учились в одном классе, покупали одинаковую одежду и увлекались одной и той же музыкой. Амина положительно влияла на Стеллу. Она была мила и сообразительна, заботлива и полна надежд на будущее. Когда Стеллу заносило, Амина всегда оказывалась рядом, чтобы сбалансировать ситуацию.

Ах, если бы мы с Ульрикой серьезнее отнеслись к проблемам Стеллы! Если бы мы спохватились раньше. Мне стыдно в этом признаться, но причиной, вероятно, стала наша гордыня. И для меня, и для Ульрики обратиться за профессиональной помощью означало бы признать свое капитальное поражение. Возможно, эгоистично – но вполне по-человечески и не так уж неправильно. Мы старались быть для нашего ребенка самыми лучшими родителями, но недотянули до желаемых высот.

И кто же знал, что дело зайдет так далеко.

5

Когда мы с Ульрикой ехали домой от Александры и Дино, полицейские машины все еще стояли у школы. Это было так неприятно. Слишком близко. Судя по всему, тело обнаружили на детской площадке, куда одна ранняя мамочка вышла утром погулять со своими детьми. При одной мысли об этом я содрогнулся.

Ульрика соскочила с велосипеда и поспешила к двери.

– Не хочешь запереть его на замок? – спросил я.

– Мне срочно нужно в туалет, – пробормотала она, роясь в сумочке в поисках ключей.

Я провел ее велосипед по каменной дорожке и поставил рядом со своим под железным навесом. Обнаружил, что забыл накрыть гриль, и пошел в сарай, чтобы взять чехол.

Когда я вошел в дом, Ульрика в растерянности стояла на лестнице:

– Стеллы по-прежнему нет дома. Я звонила ей, но она не снимает трубку.

– Наверняка работает сверхурочно, – ответил я. – Ты же знаешь – на работе им не разрешают носить с собой телефоны.

– Но ведь сегодня суббота. Магазин закрылся несколько часов назад.

Об этом я как-то не подумал.

– Наверное, пошла куда-нибудь за компанию. Сегодня же вечером надо будет с ней побеседовать. Она должна держать нас в курсе.

Я обнял Ульрику.

– У меня возникло такое жуткое чувство, – проговорила она, – когда мы увидели все эти полицейские машины. Убийство? Здесь?

– Понимаю. Мне тоже как-то не по себе.

Мы сели на диван, я нашел в телефоне новости и стал читать ей вслух. Убитый – мужчина тридцати лет, родом из нашего города. Полиция пока не раскрывала подробностей случившегося, но в одной из вечерних газет женщина, жившая недалеко от места происшествия, рассказала, что среди ночи слышала под окнами шум и крики.

– С нормальными людьми такого не случается. Скорее всего, разборки алкоголиков или наркоманов, – проговорил я, игнорируя тот факт, что именно Ульрика была специалистом в данной области. – Или организованная преступность.

Ульрика спокойно дышала мне в плечо.

Но я сказал это не для того, чтобы успокоить ее. В тот момент я был твердо уверен, что дело обстоит именно так.

– Лично я собираюсь приготовить пасту карбонара.

Я поднялся и поцеловал ее в щеку.

– Прямо сейчас? Мне кажется, я не смогу съесть даже листик салата.

– Когда еще будет готово, – улыбнулся я. – Настоящая еда готовится не быстро, моя дорогая.


Свинина уже шипела в отменном оливковом масле, когда Ульрика с грохотом сбежала по лестнице:

– Стелла забыла свой мобильный!

– Что?

Она беспокойно бродила взад-вперед между кухонным островом и окном.

– Он лежит на ее столе.

– Надо же! – Карбонара была на той стадии, когда я не мог от нее оторваться. – Так она его забыла?

– Ты что, не слышал, что я сказала? Он лежит у нее на столе!

Ульрика почти кричала.

Конечно, было очень странно, что Стелла забыла свой телефон, однако не было причин так переживать. Я перемешал карбонару, уменьшив жар на плите.

– Плевать на еду, – сказала Ульрика и потянула меня за рукав. – Я начинаю всерьез тревожиться. Пыталась позвонить Амине, но она тоже не отвечает.

– Она же больна. – Я швырнул деревянную ложку на столешницу и сорвал сковородку с плиты. – Возможно, она сознательно оставила его дома, – проговорил я, борясь с чувствами, которые бурлили у меня в душе. – Ты знаешь, что начальница ругала ее за телефон?

Ульрика покачала головой:

– Начальница ее не ругала. Просто побеседовала с ней по поводу использования телефона на рабочем месте. Ты же не думаешь, что Стелла могла сознательно оставить телефон дома?

Нет, пожалуй, это выглядело маловероятным.

– Скорее всего, она его забыла. Слишком торопилась сегодня утром.

– Я должна обзвонить ее подружек, – сказала Ульрика. – Это так на нее не похоже.

– Может, все же подождать?

Я начал говорить о том, что мы слишком избалованы современной техникой и постоянной доступностью – привыкли к тому, что всегда можно выяснить, где находится наша дочь. Строго говоря, нет никаких причин накручивать себя.

– Наверняка она скоро явится домой, – сказал я.

Однако внутри все сжалось. Когда у тебя есть дети, ты никогда не можешь расслабиться.

Ульрика ушла наверх по скрипучей лестнице, а я отправился в постирочную. Как правило, этим занимается Ульрика, – возможно, это напоминает старомодное распределение домашних обязанностей, но на самом деле мы это никогда не обсуждали, просто так сложилось. Кухня была моим царством, постирочная комната – Ульрики.

Несмотря на это, я пошел туда. Случайностей не бывает. Открыв люк стиральной машины, я достал влажные вещи. Темные джинсы, которые мне пришлось вывернуть, чтобы убедиться, что они принадлежат Стелле. Черную майку, тоже принадлежащую Стелле. И белую блузку с цветком на нагрудном кармане, которую она буквально не снимала этим летом. Держа блузку одной рукой, второй я искал вешалку. Тут-то мне и бросилось в глаза, что что-то не так.

Любимая блузка Стеллы. Правый рукав и перед были покрыты темными пятнами.

Подняв глаза к потолку, я беззвучно прочел молитву. Но в душе я знал – Бог не имеет ко всему этому никакого отношения.

6

Много раз за все эти годы я встречался с теми, кто по недоразумению считает, будто моя вера автоматически предполагает наличие своего рода детерминизма, словно моя свободная воля ограничена Господом. Трудно найти более ошибочное суждение. Я верую в человека, созданного по образу и подобию Божьему. Верую в человека.

Порой, встречая людей, которые утверждают, что не верят в Бога, я спрашиваю их – в какого именно Бога они не верят? Обычно они описывают Бога, в которого я тоже не верю.

Свою веру мне пришлось объяснять и Стелле. В один прекрасный день она спросила меня, действительно ли я считаю, что мы с Ульрикой были предназначены друг для друга. В школе кто-то сказал, что Библия запрещает разводы.

– Папа, разве на свете существует один-единственный человек, который для тебя предназначен?

Мы сидели на краю кровати в ее комнате. На ней была пижама с изображением кукол Братц, которыми она в то время увлекалась.

– Нет, это было бы ужасно. Тогда пришлось бы потратить всю жизнь на поиски этого единственного человека.

Стелла сглотнула. От напряженных размышлений ее бровки нахмурились.

– Так вместо мамы мог бы быть кто угодно?

– Вовсе нет. На свете мало вещей, которые либо черные, либо белые. Обычно мы живем среди серых оттенков.

– Серый цвет такой скучный.

– Но ведь это не так. Серый цвет удивительный.

Стелла посмотрела на меня своими большими светлыми глазами, забралась в постель и натянула пахнувшее свежестью одеяло до самого подбородка.

– Натти-натти[4], папа, – прошептала она.


Найти человека, который для тебя предназначен, – от этого голова идет кругом. Для меня не существует более явного свидетельства бытия Господа. Однако это не исключает того, что есть и другие люди, с которыми ты мог бы быть счастлив.

Мы с Ульрикой встретились в молодости, и с тех пор альтернативы не существовало. В Лунде мы оба были новичками. Поскольку мною владела наивная мечта стать актером, я стал участвовать в капустниках студенческого клуба Вермланда, а ближе к зиме там появилась Ульрика. Она была из тех, кто заметен, хотя и не стремится к этому, – сияет, не ослепляя.

Пока я боролся с прыщами и своим акцентом, выдававшим, что я родом из Блекинге, Ульрика блистала в любой студенческой компании. Я расклеивал по всему городу плакаты с надписью «Нет Европейскому союзу, нет мосту»[5], а тем временем Ульрика стала заместителем председателя студенческого клуба и сдала все зачеты по юриспруденции.

Когда под конец года мы оказались на одной вечеринке, я собрался с духом и заговорил с ней. К моему удивлению, Ульрике, похоже, понравилась моя компания. Вскоре мы начали общаться постоянно. Могли разговаривать часами. У нас были различные взгляды на все – от книг и музыки до международной политики, но нам обоим нравилось вести споры, а в конце мы почти всегда приходили к согласию – хотя бы в том, что у каждого свои взгляды и это вполне нормально.

– Не понимаю, почему ты хочешь стать пастором, – заявила она мне еще в первый вечер. – Ты мог бы быть психологом, или социологом, или…

– Или пастором.

– Но почему?

Ульрика посмотрела на меня так, словно я добровольно попросил ампутировать себе здоровую часть тела.

– Ты из Смоланда, верно? У тебя это в крови?

– Я из Блекинге, – рассмеялся я. – И мои родители не имеют к этому никакого отношения. Помимо того, что они отдали меня в воскресную школу. Но сделали это скорее ради пары свободных часов.

Единственный раз, когда я услышал, что мой брат обратился к Богу, – это когда заболел наш отец. Семья у меня была не религиозная и не атеистическая. У моих близких отсутствовало какое-либо отношение к религии, что так характерно для нашей секулярной эпохи. О Боге вспоминают лишь тогда, когда он зачем-то понадобился.

– Я был стопроцентным атеистом, пока не поступил в гимназию. Одно время я даже входил в организацию «Революционная молодежь», цитировал Маркса и мечтал упразднить всякую религию. Но из догм с возрастом вырастаешь. Со временем разные религиозные мировоззрения стали вызывать у меня все большее любопытство.

Мне нравилось, как Ульрика разглядывает меня – словно я загадка, которую она хочет разгадать.

– А потом кое-что случилось, – сказал я. – На последнем курсе гимназии.

– Что?

– Я возвращался домой из библиотеки, когда услышал, как кричит женщина. Она стояла на краю причала, подскакивала, махала руками. Я кинулся туда. – Ульрика подалась вперед. Я рассказывал, видя перед собой эту сцену. – Ее дочь упала в холодную воду. Еще двое детей стояли рядом с ней на причале и тоже кричали. Подумать я не успел. Кинулся в воду.

Ульрика охнула, но я покачал головой. Я вовсе не собирался изображать из себя героя.

– И тогда что-то произошло. В тот момент, когда мое тело рассекло воду. Я не понял, что это было, но теперь я знаю. Это был Бог. Я почувствовал его.

Ульрика задумчиво кивнула. Она не осуждала меня, но и не готова была принять мой рассказ. Сохраняла нейтралитет. В хорошем смысле.

– Словно яркий свет зажегся в темной воде. Я увидел девочку и схватил ее. Никогда еще я не чувствовал себя таким сильным и решительным, и ничто не могло помешать мне спасти этого ребенка. Мне даже не пришлось сильно напрягаться. Нечто сверхъестественное позволило мне вытащить девочку на пирс и вернуть ее к жизни. Мама и ее младшие сестренки стояли рядом и кричали, когда изо рта у девочки потекла вода и она очнулась. В то же мгновение Бог покинул мое тело, и я снова стал самим собой.

Ульрика пару раз сморгнула с открытым ртом.

– Девочка выжила?

– Да, все закончилось хорошо.

– Потрясающе, – проговорила она и улыбнулась своей восхитительной улыбкой. – И с тех пор ты знаешь?..

– Я ничего не знаю, – уверенно ответил я. – Но я верю.

7

Субботним вечером, незадолго до того, когда наша жизнь должна была измениться, я обратился к Богу. Меня встревожила перепачканная блузка в стиральной машине, но я решил ничего не говорить Ульрике. Эти пятна могли быть от чего угодно, они ничего не значили, и не было причин давать ей дополнительный повод для беспокойства. Вместо этого я закрыл глаза и стал молить Бога, чтобы он уберег мою девочку.

Я стоял у кухонного острова и вертел в руках бокал с янтарным виски, когда Ульрика сбежала с лестницы.

– Я только что разговаривала с Александрой! – выпалила она, задыхаясь. – Она пошла и разбудила Амину. Судя по всему, с Аминой случился шок, когда она услышала, что Стелла не вернулась домой.

– И что она сказала?

– Похоже, она ничего не знает.

Я залпом выпил свой виски.

– Может, позвонить ее коллегам по «H & M»? – спросил я.

Ульрика положила телефон Стеллы на столешницу:

– Я уже пробовала. У нее в контактах только телефон Бениты, а та не знает, кто сегодня работал.

Я вздохнул и стал ворчать себе под нос. К тревоге примешивалось раздражение. Разве Стелла не понимает, что` она заставляет нас испытывать? Как мы волнуемся?

Когда телефон запрыгал по столешнице, мы с Ульрикой оба кинулись к нему. Я успел раньше и схватил трубку:

– Да?

Мне осторожно ответил низкий мужской голос:

– Я звоню по поводу мотороллера.

– Мотороллера?

Мысли беспорядочно завертелись у меня в голове.

– Мотороллера, который продается, – продолжал мужчина.

– Здесь не продается мотороллер. Вы ошиблись номером.

Он извинился, но заявил, что вовсе не ошибся номером. В Сети выложено объявление с этим номером о продаже мотороллера. Розового «пиаджио».

Проворчав что-то по поводу досадной ошибки, я закончил разговор.

– Кто звонил? – нетерпеливо спросила Ульрика.

– Она собирается продать мотороллер.

– Что?

– Стелла дала объявление о продаже.


Мы сели на диван. Ульрика разослала всем сообщение, в котором просила тех, кто что-то знает о Стелле, позвонить нам. Я налил себе еще виски, а Ульрика положила айфон Стеллы на столик перед нами. Мы сидели, не сводя с него глаз, и каждый раз, когда он гудел, буквально подпрыгивали на месте. Время остановилось. Ульрика водила по дисплею большим пальцем.

Несколько друзей Стеллы откликнулись, некоторые выражали тревогу, но большинство лишь сообщали, что им ничего не известно.

Набрав в «Гугле» номер телефона Стеллы, я тут же обнаружил объявление. Она действительно выставила мотороллер на продажу. Подарок на день рождения. Что она такое творит?

По телевизору что-то говорили, я держал Ульрику за руку. Рядом с нами, словно привидение, витала неизвестность – и она все росла и росла.

– Может быть, мне взять велосипед и поехать поискать ее?

Ульрика поморщилась:

– Не лучше ли нам оставаться здесь?

Я сжал ее пальцы:

– Такого больше не должно повториться. Неужели она не понимает, как мы волнуемся?

Ульрика уже готова была заплакать:

– Может, позвоним в полицию?

– В полицию?

Нет, это уж чересчур. Все еще не настолько плохо.

– У меня есть там связи, – сказала Ульрика. – Во всяком случае, они будут повнимательнее.

– Это просто какой-то бред! – воскликнул я и вскочил. – Чтобы нам пришлось обращаться… Я просто…

– Тсс! – проговорила Ульрика, подняв палец. – Слышишь?

– Что такое?

– Звонят.

Замерев, я посмотрел на нее. От волнения мы оба были просто вне себя. Через несколько секунд по всему дому разнесся звонок.

– Городской? – проговорила Ульрика и поднялась.

Никто никогда не звонит нам по городскому.

8

Стелла не была запланированным ребенком. Желанным – да, долгожданным и любимым еще задолго до того, как научилась самостоятельно дышать. Но вышло все спонтанно.

Ульрика только что получила диплом и должна была приступить к работе в суде, когда однажды вечером она села напротив меня, положила ладони поверх моих и заглянула мне глубоко в глаза. Со сдержанной улыбкой она сообщила мне потрясающую, оглушительную новость.

Мне оставался год до окончания учебы, а потом еще год службы в качестве помощника пастора. Мы снимали однокомнатную квартирку на Норра-Феладен, жили в долг, и условия для рождения ребенка были далеко не оптимальными. Конечно же, я заметил, что Ульрика колеблется, – первая бурная радость вскоре уступила место пугливому сомнению, но прошла еще целая неделя, прежде чем было произнесено вслух слово «аборт».

Ульрика вполне обоснованно волновалась по поводу практической стороны дела. Расходы, жилье, наше обучение и последующая карьера.

– Любовь поможет нам со всем справиться, – сказал я и поцеловал ее в животик.

Пока Ульрика делала экономические расчеты, я купил крошечные носочки с надписью «My dad rocks»[6].

– Ты ведь не против абортов? – спросила она меня в те первые дни пылкой влюбленности пятью годами раньше, когда мы буквально не выходили из комнаты в большой студенческой квартире.

– У тебя странные представления о том, что такое быть христианином, – ответил я.

Сейчас я знаю, что она не шутила. Моя вера внушала ей страх и сомнения. Это была самая большая угроза нашим только что зародившимся, еще хрупким отношениям.

– Никогда не думала, что выйду замуж за пастора, – говорила она иногда.

Вовсе не для того, чтобы меня обидеть. Это был всего лишь ироничный комментарий по поводу того, что неисповедимы пути Господни.

– Не беспокойся об этом, – отвечал я. – Я тоже не мог себе представить жену-адвоката.


Ни разу я всерьез не рассматривал тот вариант, что мы откажемся от рождения этого ребенка. Однако в своих разговорах с Ульрикой я держался нейтрально, был открыт для разных возможностей. Вскоре мы пришли к единому решению.

Перед родами мы ходили на курсы и учились правильно дышать. По утрам Ульрика плохо себя чувствовала, и я массировал ее отекшие ноги.

За неделю до расчетной даты родов Ульрика разбудила меня в четыре часа утра. Она стояла в изножье кровати, завернувшись в одеяло:

– Адам, Адам! Воды отошли!

Мы взяли такси и поехали в роддом, и когда Ульрика лежала передо мной на кушетке, извиваясь от боли, а акушерка натягивала длинные перчатки, до меня наконец дошло, что именно поставлено на карту и как легко все может пойти не так. Словно все это время я копил страх и тревогу в потайном уголке души и теперь все разом выплеснулось наружу.

– Сделайте что-нибудь!

– Папа пусть сядет, – сказала медсестра и указала на стул рядом с Ульрикой. Едва приземлившись на стул, я снова вскочил. – Спокойно, возьмите себя в руки, – сказала акушерка.

Ульрика тяжело дышала и ругалась. Когда накатывала новая схватка, она с усилием садилась, кричала и вслепую била руками вокруг себя. Схватив ее за запястье, я настойчиво шептал сквозь зубы молитву. Медперсонал по-прежнему обращался к нам совершенно спокойно. Никаких оснований для беспокойства не было. Однако по их глазам я увидел: что-то изменилось. Их движения стали отрывистыми, инструкции акушерки звучали резко, и вскоре воздух в комнате так сгустился, что кажется, давил на нас. Призвали врача, говорившего нервно и с акцентом, и я услышал слова «экстренное кесарево сечение».

– Что происходит? – раз за разом спрашивал я.

Меня они не слышали. Акушерка наклонилась к Ульрике и жестко, по-деловому сказала:

– Ребенок застрял плечиками. Когда придет очередная схватка, тужься что есть мочи. Надо, чтобы ребеночек вышел.

Я крепко держал Ульрику за руку. Она тряслась всем телом.

– Дорогая, ты сможешь!

Она замерла и напряглась. В комнате стало тихо, и я буквально ощутил волну боли, пронесшуюся по ее телу, когда она изо всех сил тужилась.

– Боже, помоги!

Акушерка потянула изо всех сил, Ульрика издала звериный рык. Я крепко держал ее и клялся Богу, что не прощу ему, если это плохо закончится.

Тишина окутала нас, как мягкое одеяло. В этот момент можно было бы услышать, как Бог щелкнул пальцами. Самая длинная секунда в мире. Все, чем я дорожил, было брошено на весы. В голове у меня не осталось ни единой мысли, однако я знал, что все решается в этот момент. В тишине.

Оглянувшись, я увидел его. Синий окровавленный комочек на полотенце. В следующее мгновение комната заполнилась самым прекрасным детским криком, какой я когда-либо слышал.

9

Лицо Стеллы пронеслось у меня перед глазами, когда я несся вслед за Ульрикой в кухню. Хотя нашей девочке уже девятнадцать, при мысли о ней я всегда вижу детское личико – полные любопытства глаза, веснушки и косички с резиночками.

Ульрика схватила трубку нашего городского телефона, висевшего на стене как реликвия. За время разговора я не спускал с нее глаз.

– Это был Микаэль Блумберг, – сказала она, положив трубку.

– Кто? Адвокат?

– Он только что назначен представлять интересы Стеллы. Она в полиции.

Моя первая мысль была – что наша дочь стала жертвой преступления. Авось ничего серьезного. Даже если ее ограбили или избили, это ничего. Лишь бы не изнасилование.

Беседуя об этом с другими отцами, я пришел к выводу, что совсем не одинок в своем жутком страхе – что мою дочь изнасилуют. Возможно, потому, что мы, мужчины, не представляем себе худшего преступления против другого человека, хотя и не можем во всей полноте ощутить, что это такое – жить в постоянном страхе стать жертвой сексуального насилия.

– Мы должны немедленно туда ехать, – выпалила Ульрика.

– Что произошло? – спросил я, вспомнив о странном телефонном разговоре и объявлении в Сети. – Что-то с мотороллером?

Ульрика бросила на меня такой взгляд, словно я сошел с ума:

– Черт с ним, с мотороллером!

По пути в прихожую она толкнула меня в плечо.

– Что сказал Блумберг? – спросил я, но не получил ответа.

В шоковом состоянии все люди проявляют себя по-разному – никто не может заранее предсказать, как поведет себя в острой ситуации. Я проходил антикризисные тренинги и знаю, как люди реагируют на тяжелые ситуации. Бессчетное количество раз я имел дело с людьми, находившимися в кризисном состоянии и пережившими психическую травму. В этот момент все это не имело ни малейшего значения.

Ульрика уже схватила свое пальто с вешалки в прихожей и направлялась к двери, но вдруг резко остановилась.

– Подожди, я должна сделать одно дело, – сказала она и вернулась в дом.

– Да расскажи наконец! Что сказал Блумберг?

Я понесся за ней через кухню. У лестницы она обернулась и замахала на меня руками:

– Подожди здесь. Я сейчас приду!

Я изумленно застыл на пороге и стал считать секунды. Вскоре Ульрика снова спустилась по лестнице и протиснулась мимо меня.

– Что ты сделала?

Я вышел за ней в холл, продолжая повторять свои вопросы – что случилось и что сказал Блумберг.

И снова передо мной встало лицо Стеллы. Ее беззубая улыбка, маленькие ямочки на мягких щечках. И я подумал обо всем том, чего желал ей – и чего не получилось.

10

Знакомые предупреждали нас о тяготах младенческого периода. Никому из нас не удастся как следует высыпаться, ребенок будет орать, есть и какать, о сексуальной жизни можно забыть, мы начнем ненавидеть друг друга. Многие считали, что мы к тому же слишком молоды. Некоторые полагали, что мы испортили себе жизнь. Временами мне представлялось настоящим чудом, что люди вообще производят на свет детей.

Но Стелла оказалась образцовым младенцем. Очень скоро она научилась спать всю ночь, засыпала где угодно и просыпалась тихая и спокойная, всегда всем довольная, что многим кололо глаз. «Подождите, то ли еще будет», – говорили они. Друзья и коллеги, знакомые и родственники – все высказывались по этому поводу.

Чувствовать грудью биение сердца другого человека – значит ощущать Господа. Стелла лежала на мне, я гладил ее нежную кожу кончиками пальцев – и не мог наглядеться на нее. Под моими ладонями мягкие округлости ее тельца были податливы, как расплавленное стекло. Мы дышали в унисон.

Легко поверить в то, что лучшее впереди. Подозреваю, что это глубинная человеческая особенность. Даже Бог учит нас тосковать по тому, что будет.

Но почему же мы никогда не задумываемся о том, как быстро проходит время, когда нам хорошо?

Первое слово Стеллы было «абба». Так она говорила и обо мне, и об Ульрике. Сейчас большинство шведов связывают это слово с поп-музыкой или маринованной селедкой[7], но на языке Иисуса – арамейском – оно означает «папа».

Четыре прекрасных осенних месяца я провел со Стеллой в отпуске по уходу за ребенком и день за днем наблюдал, как развивается ее личность. Другие родители, приходившие на детские мероприятия в нашу общину, говорили, что она – папина дочка, каких свет не видел. Боюсь, лишь задним числом я в полной мере осознал суть этого выражения. В каком-то смысле вся моя жизнь была esprit d’escalier[8].

Ни разу не удалось мне остановить мгновение. Все утекало между пальцев.

Похоже, я обречен тосковать.

11

Мы стояли в прихожей. Моя рука лежала на замке. Ульрика дрожала всем телом.

Почему звонил Блумберг? Что Стелла делает в полиции?

– Рассказывай!

– Я знаю только то, что сказал Микаэль.

Микаэль Блумберг. Его имени я не слышал несколько лет. Блумберг был известен не только в юридических кругах. Он прославился как один из лучших защитников в стране, представляя интересы обвиняемых во многих скандальных делах. То и дело фигурировал он в вечерних газетах и появлялся в качестве эксперта в телепередачах. Именно он взял когда-то Ульрику под свое крылышко, помог ей добиться успеха в качестве адвоката. Я никогда не питал к нему особой симпатии. Высокомерный и напористый тип.

Ульрика тяжело дышала. Глаза заметались, как перепуганные птицы.

Она попыталась протиснуться мимо меня в дверь, но я поймал ее, уперевшись руками в стену с двух сторон от нее.

– Стеллу задержала полиция.

Я слышал, что` она говорит, слова достигали сознания, но понять их было невозможно.

– Это какая-то ошибка.

Ульрика покачала головой. В следующую секунду она уронила голову мне на грудь, ее мобильный телефон упал на пол.

– Ее подозревают в убийстве.

Я похолодел.

Первое, что пришло мне на ум, – блузка Стеллы, покрытая пятнами.


Ульрика вызвала такси, пока мы шли в сторону дороги. У площадки для сбора мусора она выпустила мою руку.

– Подожди, – проговорила она и скрылась за мусорными баками и контейнерами.

Стоя на тротуаре, я слышал, как она кашляет и отплевывается. Ее рвало.

– Как ты? – прошептал я, когда мы пристегивались на заднем сиденье.

– Отвратительно, – ответила Ульрика, кашляя в ладонь.

Потом она стала набирать что-то на телефоне двумя пальцами, а я открыл окно, чтобы освежить лицо потоком прохладного воздуха.

– Вы не могли бы ехать побыстрее? – спросила Ульрика водителя.

Тот что-то пробурчал себе под нос, прежде чем надавить на газ.

Мне пришла на ум библейская притча об Иове. Такое мне ниспослано испытание?

Ульрика пояснила, что Блумберг ждет нас в полицейском управлении.

– Почему именно он? – спросил я. – Разве не странноватое совпадение?

– Он выдающийся адвокат.

– Ясное дело, но какова вероятность?

– Некоторые вещи – просто дело случая, дорогой. Не все нам подвластно.

Мне не хотелось признаваться, что я недолюбливаю Блумберга. Не люблю плохо говорить о людях. Когда тебе кто-то не нравится по непонятным причинам, когда почти инстинктивно осуждаешь другого человека, опыт подсказывает, что проблема чаще всего в тебе самом.

Дав водителю на чай, я чуть ли не бегом кинулся вверх по лестнице к входу в полицейское управление – Ульрика уже дергала ручку двери.

В фойе нас встретил Блумберг. Я почти забыл, какой он огромный. Блумберг двинулся нам навстречу, словно медведь, так что полы пиджака заколыхались вокруг живота. Загорелый, в голубой рубашке и дорогом костюме, с зачесанными назад волосами, завивавшимися на затылке.

– Ульрика! – произнес он, но шагнул ко мне и пожал руку, прежде чем обнять мою жену.

– Микаэль, объясни мне, что происходит?

– Спокойствие, – ответил он. – Мы только что завершили допрос – этот кошмар скоро закончится. Полиция приняла очень поспешное решение.

Ульрика тяжело вздохнула.

– Одна молодая женщина указала на Стеллу, – продолжал Блумберг.

– Указала?

– Вы, наверное, слышали, что на детской площадке на Пилегатан нашли тело?

– Что Стелла могла там делать? На Пилегатан? – спросил я. – Это недоразумение.

– Именно так и обстоит дело. Но эта девушка живет в том же доме, что и убитый мужчина, и она утверждает, что видела там Стеллу вчера вечером. Говорит, что узнала ее – видела в магазине «H & M». Похоже, это единственное, что следователи имеют против нее.

– Какое-то безумие. Неужели человека можно задержать на таких зыбких основаниях?

Я подумал о вчерашнем вечере, силясь вспомнить детали. Как я лежал без сна и ждал Стеллу, как она наконец вернулась домой и принимала душ, прежде чем проскользнуть в свою комнату.

– Она задержана? – спросила Ульрика.

– А в чем разница? – спросил я.

– Полиция имеет право задержать человека, но для ареста требуется санкция прокурора, – ответил Блумберг. – Следователь переговорит с дежурным прокурором, и потом Стеллу отпустят. Уверяю вас. Все это лишь досадная ошибка.

Голос его звучал слишком уверенно, таким я его и помнил, и это очень тревожило меня. Адвокат, лишенный сомнений, скорее всего, не проявит должного усердия.

– Но почему они так поторопились ее задержать? – спросил я. – Если у них против нее больше ничего нет?

– Тут дело щекотливое, – вздохнул Блумберг. – Полиция хочет показать свою расторопность. Убитый-то не кто попало. – Повернувшись к Ульрике, он понизил голос: – Это Кристофер Ольсен. Сын Маргареты.

Ульрика охнула:

– Сын Мар… Маргареты?

– Кто такая Маргарета? – спросил я.

Ульрика даже не взглянула в мою сторону.

– Убитого звали Кристофер Ольсен, – сказал Блумберг. – Его мать зовут Маргарета Ольсен, она профессор в области уголовного права.

Профессор? Я пожал плечами:

– Какое это имеет значение?

– Маргарета – живой классик юриспруденции, – продолжал Блумберг. – Сын тоже сделал себе имя. Успешный бизнесмен, владелец недвижимости, заседавший в правлении нескольких компаний.

– Но ведь это не играет никакой роли? – спросил я с нарастающим раздражением.

Между тем мне вспомнились мои собственные слова. Такое случается только с алкоголиками и наркоманами. Конечно, это было утверждение, построенное на предрассудках, но также на эмпирическом опыте и статистике. Иногда приходится закрывать глаза на исключения, чтобы не сойти с ума.

– Вообще-то, это не должно играть никакой роли, – произнес Блумберг, однако между строк читалось, что это все же играет роль и он вовсе не находит это странным.

– Сын Маргареты Ольсен, – задумчиво произнесла Ульрика. – Сколько же ему… было лет?

– Кажется, тридцать два. Или тридцать три. Смертельный удар, нанесенный колющим предметом. Полиция пока не разглашает детали. Во время допроса они очень интересовались, что делала Стелла вчера вечером и ночью.

– Когда его убили? – спросила Ульрика.

– Точно не известно, но свидетели слышали крики и шум около часу ночи. Вы слышали, как Стелла пришла домой?

Ульрика обернулась ко мне, и я кивнул.

Я вспомнил, как лежал и ворочался в кровати, не в силах заснуть. Вспомнил эсэмэску, которую послал, не получив ответа. Выходит, моя тревога была оправданной. Вспомнилось, как Стелла пришла домой, как возилась в ванной и постирочной. Сколько было времени?

– Должен найтись кто-то, кто обеспечит ей алиби, – сказал я.

Ульрика с Блумбергом дружно посмотрели на меня.

12

Микаэль Блумберг предложил подвезти нас домой на своей огромной машине. Летний вечер оказался очень теплым, по улицам города прогуливались люди, словно бы ничего и не случилось. Владельцы собак и молодежь, возвращающаяся с вечеринок, люди, идущие домой, или из дома, или куда глаза глядят, работники ночных смен и страдающие бессонницей. Повседневная жизнь продолжалась, невзирая на то что вся наша жизнь висела на волоске.

Когда мы подъехали к дому, Блумберг спросил, может ли еще что-нибудь для нас сделать. Он готов остаться и побыть с нами.

– В этом нет нужды, – заверил я его.

Ульрика стояла у машины, разговаривая с ним, я же поспешил в ванную. Меня прошибал пот, во рту пересохло. Я выпил воды из-под крана и обмыл лоб.

Когда я вышел в кухню, было далеко за полночь. Ульрика сидела, обхватив голову руками. Несмотря на поздний час и мои возражения, она начала обзванивать своих знакомых в полиции, журналистов и юристов – всех, кто мог чем-то помочь. Я сидел напротив, выискивая в Сети информацию о событиях на Пилегатан, Кристофере Ольсене и его маме-профессоре.

Прошел целый час, и я уже не мог усидеть на месте:

– Почему нет никаких новостей? Сколько времени все это занимает?

– Я позвоню Микаэлю, – сказала Ульрика и поднялась.

Заскрипела лестница, я услышал, как Ульрика закрыла дверь в свой кабинет. Тревожные мысли бередили мне мозг, страх расползался под кожей тысячей мурашек.

Я бессмысленно бродил по кухне, вышел в прихожую и зашел обратно. Телефон я держал в руке, когда он вдруг зазвонил.

– Это Амина.

Она всхлипнула и откашлялась.

– Амина? Что-нибудь случилось?

– Прости, – прошептала она. – Я соврала.

Так я и думал. В пятницу она вовсе не встречалась со Стеллой. Они договаривались, но встреча не состоялась.

– Я совершенно растерялась, когда вы с Ульрикой спросили меня, – проговорила она. – Я взяла и солгала ради Стеллы. Я подумала, что вдруг что-то… Хотела сперва спросить у нее.

Я понимал ее. Что тут такого? Маленькая ложь во спасение.

– Но должен же быть кто-то другой, кто подтвердит ее алиби! – в отчаянии воскликнула Амина. – Это просто бред!

И в самом деле, какой-то сюрреализм. Вместе с тем происходящее обретало все более и более реальные черты. Перед глазами рисовалась картина – моя дочь в холодной грязной камере, куда сажают убийц и насильников.

Ульрика почти бегом спустилась по лестнице:

– Прокурор дал санкцию на арест Стеллы.

– Дал санкцию?

Сердце стучало. Пот выступил на лбу.

– Ее будут держать под арестом.

– Как это возможно? Ведь никаких доказательств нет!

– Вероятно, это связано со следственными действиями. Полиция хочет что-то проверить, прежде чем отпустить ее.

– Типа алиби? – спросил я.

– Например.

Я понятия не имел, что делать. Тело протестовало. Я мог усидеть на месте не больше минуты, потом вставал и ходил кругами по дому. Словно зомби я бродил по комнатам, выходил наружу и в одних носках нарезал круги вокруг дома.

Когда из-за горизонта показались первые осторожные лучи солнца, мы по-прежнему ничего не знали. Я влил в себя столько кофе, что живот тревожно урчал, а мозг туманился от недосыпа.

Наконец позвонил Блумберг. Стоя напротив Ульрики в кухне, я затаил дыхание.

Она отвечала ему коротко и односложно. Закончив разговор, осталась стоять, прижав к уху телефонную трубку.

– Что он сказал? – спросил я.

Ульрика смотрела будто сквозь меня. Ее взгляд был устремлен куда-то в другое место.

– Мы должны покинуть дом. – Голос ее звучал тоненько, вот-вот готовый надломиться.

– Что? Что все это значит?

– Полиция едет сюда. Они будут делать обыск.

Я тут же подумал о перепачканной блузке. Но ведь это не может быть кровью? Само собой, должно быть какое-то разумное объяснение. Все так, как говорил Блумберг, – недоразумение, поспешные решения…

Стелла никогда бы не… Или все же?..

Я прокрался в постирочную комнату и приподнял стопку вещей, под которую засунул блузку. Мои руки похолодели.

Блузки не было.

– Что ты там делаешь? – окликнула меня Ульрика из кухни. – Нам надо уходить.

В отчаянии я рылся среди других стопок с бельем, но так ничего и не нашел. На веревке тоже ничего не висело. Блузка исчезла.

– Пошли! – крикнула мне Ульрика.

13

Будущее всегда светлое, но порой оно ослепляет, как зимнее солнце сквозь утренний туман. Никакой тревоги, хотя и приходилось идти вперед нехожеными путями. Помню Стеллу с молочными зубами и двумя хвостиками. Как она отказывалась засыпать одна после того, как прочла книжку про привидение по имени Лабан. Помню, как провожал ее в садик – каждый день, год за годом. Ее взгляд за окном, когда она все махала и махала мне. Моя малышка, которую дразнили в садике мальчишки – они обзывали ее Христовой говнючкой, и она рыдала, уткнувшись в подушку, хотела бросить все на свете и уехать за тысячу миль. А я, несколько лет работавший пастором в тюрьме, имевший опыт общения с убийцами и насильниками, прошедший тренинг по стрессоустойчивости, разъярился настолько, что схватил одного из обидчиков за плечо и пригрозил ему неприятными последствиями.

Помню, как нас пригласили на беседу в садик, когда Стелле было пять лет. На самом деле была очередь Ульрики, но так получилось, что в то утро я тоже оказался свободен и решил пойти с ней. Мы сидели в зале для совещаний сотрудников, а дети играли под окном.

– Лучше опустим шторы, – сказала воспитательница и перегнулась через стол.

Ее было около сорока – седые волоски в челке и потрясающая способность мгновенно переключаться с самого безмятежного выражения лица и напевности в голосе на суровую мимику и отрывистые приказания. Вероятно, это необходимо при такой работе.

– Вам у нас понравилось? – спросила она, когда мы уселись.

Мы с Ульрикой посмотрели друг на друга и кивнули. Нам казалось, что все хорошо.

Воспитательница, которую звали Ингрид, рассказала нам обо всех развивающих играх и занятиях, которым они посвящали время в течение осени и зимы. У нее была папочка с рисунками Стеллы и ее фотографии, когда она играла на площадке, стояла вместе с другими на экскурсии или сидела на полу. Мы с Ульрикой смотрели, улыбались и кивали. Нас не покидало ощущение, что мы ждем чего-то другого, словно все это лишь вступление, разбег, чтобы Ингрид могла собраться с мыслями для основного разговора.

Повисла небольшая пауза. Ингрид рассеянно перелистывала свои бумаги, глядя в одну точку.

– Некоторые родители выказывают тревогу, – сказала она, не глядя на нас. – Иногда Стелла склонна доминировать, и… она легко может рассердиться… если что-то не по ней.

Естественно, мы об этом знали, хотя и надеялись, что в садике это не так заметно, как дома. А тот факт, что другие родители высказывались по поводу моего ребенка, мне показался неприятным и провокационным.

– Неужели все так плохо? Ей ведь всего лишь пять лет.

Ингрид кивнула.

– Несколько родителей обратились к заведующей, – сказала она. – Важно, чтобы Стелле помогли справиться с этим как в садике, так и дома.

– А в чем дело? И что это за родители? – спросила Ульрика.

– Вы не могли бы уточнить? – попросил я. – Что Стелла делает не так?

Ингрид снова перелистала бумажки.

– В ролевых играх, например, когда дети играют, Стелла всегда стремится решать все за всех.

Ульрика пожала плечами:

– Иногда хорошо, что кто-то берет на себя роль лидера, не так ли?

– Я знаю, что Стелла может показаться напористой, – сказал я. – Вопрос в том, нужно ли с этим бороться. Как сказала Ульрика, полезно иметь лидерские качества – наша дочь энергична и настойчива.

Ингрид нервно почесала правую бровь:

– На прошлой неделе Стелла сказала, что она как Бог. Остальные дети должны ей подчиняться, потому что она как Бог, а Бог все решает.

Взгляд Ульрики чуть не прожег мне бок. Стелла не раз бывала со мной в церкви, интересовалась моей работой и уже задавала экзистенциальные вопросы, но я никогда не предложил бы ей готовые решения и ответы. Всемогущество Бога – та тема, которую я не затрагивал в присутствии дочери.

– Мы поговорим со Стеллой, – кратко ответил я.

Когда мы сидели в машине по пути домой, Ульрика решительно выключила радио.

– Просто невероятно, что` люди думают по поводу чужих детей!

– Не стоит волноваться, – ответил я и снова включил музыку. – Ей всего лишь пять лет.

Тогда я и понятия не имел, как быстро пролетит время.

14

Воскресным утром я сидел в помещении для допросов со спартанской мебелью и ожидал, когда мною займутся. Мне дали чашку крепкого кофе, минуты тянулись медленно и мучительно, у меня чесалось во всех местах сразу. Комиссара криминальной полиции, наконец прибывшего для допроса, звали Агнес Телин. В ее глазах я прочел сочувствие. Она начала с того, что прекрасно понимает, что я испытываю, – у нее самой два сына в возрасте Стеллы.

– Понимаю, что вы напуганы и расстроены.

– Я бы так не сказал.

Более всего я ощущал гнев. Это звучит странно – во всяком случае, теперь, но, по всей видимости, я находился на стадии шока. Подавив страх и скорбь, я сосредоточился на вопросах выживания – выживания моей семьи. Я должен вывести всех нас из этой ситуации.

– Что вы ищете? – спросил я.

– Вы о чем?

– Ваш обыск. Куча полицейских, которые в данный момент роются в моем доме.

Комиссар криминальной полиции Телин кивнула:

– Мы ищем вещественные доказательства. Это может быть все, что угодно. Возможно, мы найдем что-то, что говорит в пользу Стеллы, подтверждает ее рассказ. Или же мы ничего не найдем. Мы стараемся выяснить, что же произошло.

– Стелла не имеет ко всему этому никакого отношения, – заявил я.

Агнес Телин кивнула:

– Давайте по порядку. Можно попросить вас начать с того, что вы делали в пятницу?

– Весь день провел в церкви.

– В церкви?

У нее это прозвучало так, будто церковь – последнее место на земле, куда бы она сама отправилась.

– Я пастор, – пояснил я.

Несколько мгновений Агнес Телин смотрела на меня с открытым ртом, потом взяла себя в руки и принялась усердно перелистывать свои бумаги.

– Стало быть, вы… работали?

– Во второй половине дня у меня были похороны.

– Похороны, хорошо. – Она что-то записала в блокноте. – В какое время вы вернулись домой?

– Примерно около шести.

Я рассказал, как принял душ и приготовил свинину в горшочке, которую мы с Ульрикой поели на ужин. После еды мы сыграли партию в настольную игру, а потом отправились спать. Стелла работала до семи, затем должна была встретиться в центре города с подругой.

Агнес Телин спросила, связывался ли я со Стеллой в течение вечера, и я ответил, что послал ей эсэмэску, но не помню, ответила ли она.

– Часто случается, что она не отвечает на ваши сообщения?

Я пожал плечами:

– Ведь у вас свои дети-подростки.

– Но сейчас мы говорим о Стелле.

Я пояснил, что такое вполне допустимо. Рано или поздно ответ все же приходил – но чаще поздно. К тому же случалось, что этот запоздалый ответ состоял из смайлика или поднятого большого пальца.

– Кто эта подруга?

Я сглотнул.

– Что вы имеете в виду?

– Кто та подруга, с которой Стелла собиралась встретиться? И потом гулять в центре?

Я опустил глаза в стол:

– Моей жене Стелла сказала, что собирается встретиться со своей подругой Аминой. Но мы поговорили с Аминой и узнали, что в пятницу они не встретились.

– Как вы думаете, почему Стелла солгала?

Это слово вывело меня из себя.

– И вовсе она не солгала. Амина рассказала, что они собирались встретиться, но потом у Стеллы изменились планы.

– Как вы думаете, куда она пошла вместо этого?

Я не ответил. С какой стати мне тут строить догадки? Что я по этому поводу думал, вряд ли имело значение.

– Вам известно, что она делала? – спросила Агнес Телин.

Это куда более разумный вопрос.

– Нет.

Агнес Телин снова молча перелистала свои бумаги. На самом деле прошло всего несколько секунд, но я успел прочувствовать, что эта тишина несла в себе некий смысл.

– Какой у Стеллы мобильный телефон? – спросила комиссар.

Я объяснил, что у нее айфон, но я всегда путаю модели. Во всяком случае, он белый, это я точно могу сказать.

– У нее есть еще один?

– Нет.

Само собой, полиция найдет телефон у нас дома и конфискует его. На мгновение я взвешивал, не сказать ли Телин, что Стелла забыла телефон дома, но решил этого не делать. Странно, чтобы девятнадцатилетняя девушка забыла дома телефон. Словно с ней что-то не так.

– Есть ли у Стеллы перцовый баллончик?

– Перцовый баллончик? Как у полицейских?

– Именно. У Стеллы есть такой баллончик?

– Разумеется, нет. Я вообще не знаю, законно ли это.

Меня начало подташнивать.

– В каком часу вы легли спать в пятницу? – спросила Агнес Телин.

– Около одиннадцати.

– Вы сразу заснули?

– Нет, я не мог уснуть.

– Стало быть, вы долго не спали?

Я затаил дыхание. Мысли вертелись в голове. Расплывчатые образы Стеллы – маленькой девочки, гордого подростка, взрослой женщины. Моя доченька. Наша семья: Ульрика, я и Стелла. Фотография на окне.

– Я лежал без сна, ожидая Стеллу. Не важно, что дети взрослые. Все равно волнуешься.

Агнес Телин кивнула. Мне показалось, что она поняла меня.

То, что произошло потом, мне трудно объяснить.

Ничего такого я не планировал. Пришел на допрос с намерением сделать все, чтобы помочь следствию. Ни на секунду я не задумывался над тем, чтобы отклониться от истины.

– Так вы не спали, когда вернулась Стелла?

У Агнес Телин были большие добрые глаза.

– Угу.

– Что, простите?

– Так и есть, – ответил я, заставив себя говорить громче. – Я не спал, когда Стелла пришла домой.

– Можете примерно сказать, сколько было времени?

– Я могу точно сказать.

«Что такое ложь?» – подумал я. Раз есть несколько видов истины, должно существовать и несколько видов лжи. Ложь во спасение, например, – к ней я никогда не относился с предубеждением. Лучше щадящая ложь, чем ранящая правда. Так и рассуждал всегда.

Но здесь ситуация была, конечно, немного иная.

– Часы показывали двадцать три сорок пять, когда Стелла вернулась домой.

Комиссар Телин уставилась на меня, а девятая заповедь, подобно змее, извивалась в животе. В Библии сказано, что «лжесвидетель не останется ненаказанным и кто говорит ложь, не спасется». С другой стороны – мой Бог справедливый и всепрощающий.

– Откуда вы знаете? – спросила Агнес Телин. – Я имею в виду – с такой точностью?

– Я посмотрел на часы.

– Какие часы?

– В мобильном телефоне.

В Евангелиях есть строфа о том, что дом, разделившийся сам в себе, падет. Внезапно я осознал, что позабыл о своей семье. Относился к ней невнимательно. Воспринимал ее как данность. Не был тем отцом и мужем, которым мне надлежало быть.

Я по-прежнему ничего не знал о том, что произошло на детской площадке у Пилегатан, когда этот мужчина лишился жизни, но одно мне было доподлинно известно: моя дочь не убийца.

– А вы уверены, что это именно Стелла пришла домой? – спросила Агнес Телин.

– Разумеется.

– В смысле – не может быть, что вы слышали что-то другое?

Я безмятежно улыбнулся, внутренне разрываясь на части:

– Я уверен. Я разговаривал с ней.

– Так вы разговаривали с ней? – выпалила Агнес Телин. – Что она сказала? Вам не бросилось в глаза что-нибудь необычное?

– Нет. Собственно, мы просто пожелали друг другу спокойной ночи.

И вновь змея принялась извиваться у меня в животе. Меня не покидало чувство, что не я, а кто-то другой сидел в тесной комнатке для допросов, произнося эти слова.

В первом письме к святому Тимофею апостол Павел пишет: тот, кто не умеет управлять собственным домом, будет ли печься об Иисусе? Я не очень хорошо заботился о своей семье. Теперь мне представился шанс все исправить.

Я подумал, что именно так поступают в семье. Защищают друг друга.

15

В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать, Оса из параллельного класса, о которой я вздыхал много лет, наконец-то стала моей девушкой и я чувствовал себя счастливым, как никогда. Но во время пребывания в кемпинге в Даларне я познакомился с Дорис, которая была на два года старше меня, курила сигареты с ментолом и писала роман. Между мной и Дорис ничего не было, но, вернувшись домой, я мучился угрызениями совести и в конце концов рассказал Осе о Дорис – даже о том, что мне хотелось ее поцеловать, хотя прекрасно знал, что мы с Дорис вряд ли когда-нибудь еще встретимся. Оса немедленно дала мне от ворот поворот, а вскоре распространились слухи обо мне как об изменнике, которому нельзя доверять. Ни одна девушка в Блекинге больше не хотела со мной встречаться, однако я внутренне был абсолютно уверен, что поступил правильно.

Я вырос в семье, где были приняты ценности семидесятых – свобода и солидарность. Мой отец выращивал экологически чистые овощи и всегда завтракал нагишом в кухне – с кофе и свеженабитой трубкой. Моя мать рассказала мне все о менструальном цикле и ночных поллюциях еще до того, как я пошел в первый класс. Правила и запреты практически отсутствовали. Достаточно было здравого смысла и внутренней морали.

– Хорошо ли тебе на сердце? – спросил меня отец, застав за тем, что я таскал сестру за волосы, так что клоки волос оставались в руках.

Этого оказалось достаточно, чтобы я расплакался от стыда и чувство вины.

Несколько раз я пытался опробовать это на Стелле.

– Хорошо ли тебе на сердце? – спросил я, когда мне позвонил директор школы и рассказал, что она забросила шапку другой девочки на крышу.

Стелла уставилась на меня:

– Сердце ничего не чувствует. Оно стучит, и все.

Я глубоко убежден, что нет ничего труднее, чем быть родителем. Во всех остальных отношениях всегда есть запасной выход. Ты можешь покинуть партнера или партнершу – все так поступают иногда, когда любовь иссякла, когда ты перерастаешь другого или на сердце становится нехорошо. Друзей и знакомых ты тоже можешь оставить у дороги, родственников – и даже братьев-сестер и родителей. Ты можешь оставить их и идти дальше, и все у тебя сложится в жизни. Но ребенка ты никогда не сможешь бросить.

Когда родилась на свет Стелла, мы с Ульрикой были молоды и неопытны. Ясное дело, мы понимали, что будет трудно, но наши мучения вертелись в основном вокруг житейских вещей – недосыпа, болезней и проблем с грудным вскармливанием. Прошло немало времени, прежде чем до нас дошло: в родительской миссии это далеко не самое трудное.


Почти десять лет мы с Ульрикой пытались подарить Стелле братика или сестричку. Временами вся наша жизнь вращалась вокруг этой задачи, отнимающей все наши силы. Мы кидались в бой, одурманенные мечтой о победе. Мы внушали себе, что крошечная полоска в тесте на беременность стала бы универсальным решением для всего.

Мы не замечали, что происходит с нами, как мы все глубже закапываемся в яму вины, стыда, чувство собственной неполноценности.

Сидя на отделении ЭКО[9], мы обменивались косыми взглядами через голову Стеллы, строившей на полу замок из лего. Снова негативный ответ. Оплодотворения не получилось.

В машине по дороге домой я сказал Ульрике:

– Это не судебное заседание! Тут нет виновного!

Она хмыкнула, глядя в запотевшее окно:

– Тогда я валю все на Господа. Ты можешь объяснить, почему Бог не дарует нам ребенка?

– У нас есть ребенок, – ответил я и подался вперед, чтобы включить радио на полную катушку – так, что колонки затрещали, словно вот-вот взорвутся.

В последние годы мы были настолько поглощены нашей битвой с природой и друг другом, что на какой-то момент забыли, за что боремся. Мне довелось читать о солдате в окопах Первой мировой, который, забыв, с кем сражается, начал стрелять по своим соотечественникам.

Однажды вечером, после очередной попытки ЭКО, Стелла с всклокоченными волосами стояла в прихожей в пижаме и смотрела на нас заспанными глазами. Кажется, она только что пошла в школу – ей было около семи. Мы с Ульрикой резко постарели – горечь и молчание поселились в трещинах нашего когда-то гордого «мы». Похоже, у нас не оставалось уже ничего общего, кроме нашей борьбы.

– Я не хочу братика или сестричку, – резко заявила Стелла.

16

После допроса я позвонил Ульрике. Она только что проезжала мимо нашего дома – но там по-прежнему работали полицейские.

– Они думают, что Стелла замешана в этой истории, – сказал я. – Это просто какой-то кошмарный сон.

– Что ты сказал полицейским? – захотела узнать Ульрика.

– Я сказал, что точно знаю, когда Стелла вернулась домой в пятницу вечером. Пояснил, что я не спал и разговаривал с ней.

Некоторое время Ульрика молчала.

– И сколько было времени? – спросила она.

Я набрал воздуха в легкие. Ненавижу лгать. К тому же лгать собственной жене. Но альтернативы не было. Замешивать в это Ульрику я не мог. Она ничего не знает – она спала, когда вернулась Стелла. Как я объясню ей, что солгал в полиции?

– Двадцать три сорок пять, – ответил я.

Ощущение было вовсе не такое ужасное, как я ожидал. Внутреннее сопротивление таяло с каждым разом, когда я произносил эту ложь.

Ульрика сказала, что идет на встречу со знакомым следователем. Мне же в настоящий момент заняться было нечем. Полное бездействие – и так много всего нужно сделать. Быстрым шагом я отправился к площади Банторгет. Солнце било в лицо, заставляя меня опустить глаза. В голосах, раздававшихся вокруг, звучали обвинительные нотки. Я прибавил шагу. Казалось, весь город таращится на меня.


Во второй половине дня полицейские наконец-то уехали. Когда я вернулся домой, Ульрика сидела на допросе у комиссара криминальной полиции Агнес Телин. В животе у меня неприятно защекотало, когда я, отперев дверь, медленно прошел по комнатам. Что касается уважительного отношения со стороны полиции, жаловаться не приходилось – немногочисленные следы их пребывания были едва заметны. Однако меня заедало чувство, что кто-то вторгся в мою личную жизнь.

Я прошел по первому этажу, заглянув в постирочную, прихожую и гостиную, даже в камин. Затем поднялся по лестнице в комнату Стеллы. Некоторое время я стоял в дверях, и меня охватило чувство, что в комнате ужасно пусто. Должно быть, полицейские многое забрали с собой.

У окна нашей спальни я задержался на некоторое время, разглядывая фотографию, которую случайно уронил накануне. Я медленно провел пальцем по стеклу – от этого мне стало легче на душе. Нет на свете ничего важнее семьи.

За окнами сгущались сумерки. Взглядом я проследил за вереницей уличных фонарей, уходящих к горизонту, и подумал, что милость снизойдет на терпеливого. Праведник идет своим путем.

Тут я заметил, что на другой стороне улицы стоят соседи и тычут пальцами в наши окна. Я рывком опустил рулонную штору. Одновременно я решил позвонить председателю церковного совета и сообщить ему, что заболел. Он искренне огорчился за меня, сказал несколько слов в утешение и посоветовал мне оставаться дома столько, сколько нужно, заверив, что я могу не беспокоиться за общину.

Когда я позвонил Ульрике, она только что вышла после допроса.

– Все не так просто, как думал Блумберг, – сказала она.

Голос звучал отрывисто. Я не мог понять, что это – плохая связь или Ульрика вот-вот расплачется.

– Что ты имеешь в виду?

В трубке несколько раз щелкнуло. Я слышал сдавленное дыхание жены.

– Должно быть, полиция что-то обнаружила в нашем доме. Прокурор только что подал в суд заявление о переводе в следственный изолятор.

17

Адвокатская контора Микаэля Блумберга находилась на четвертом этаже здания по Клостергатан, в двух шагах от Гранд-отеля. В понедельник утром, задолго до открытия, мы с Ульрикой уже ждали там. На лице моей жены ясно отражался недостаток сна. Хотя я и сам двое суток не сомкнул глаз, усталость не казалась мне непобедимой. Слишком много было внутренних переживаний.

В кабинете под высоким потолком с лепниной и завитушками нам подали по чашке кофе, пока Блумберг расхаживал туда-сюда в своих начищенных до блеска кожаных ботинках, засунув большие пальцы рук в задние карманы штанов.

– Заседание по избранию меры пресечения состоится в тринадцать часов, – сказал он.

В груди затрепетало. Наконец-то мы увидим Стеллу.

– На месте преступления полиция обнаружила отпечаток обуви, – продолжал Блумберг, почесывая шею. – Такого же размера и с таким же рисунком на подошве, как у Стеллы.

Я сжал руку Ульрики.

– И все? – спросил я. – Единственное доказательство? А при обыске они ничего не нашли?

– Пока рано что-либо утверждать. Некоторые предметы, изъятые из вашего дома, отправлены на анализ в лабораторию.

– Это обычно затягивается? – спросил я.

– Ответ будет получен через несколько дней, – ответил Блумберг. – Сейчас речь идет о помещении в следственный изолятор. Проще говоря, Стеллу будут держать в изоляторе, пока полиция не получит ответа из криминалистической лаборатории. Чтобы человека поместили в изолятор по подозрению в преступлении, многого не нужно.

– То есть достаточно даже отпечатка обуви?

Блумберг взглянул на Ульрику, как бы предполагая, что она должна что-то сказать. Словно в ее обязанности входило объяснять все своему недотепе-мужу.

– Мне кажется, вы должны быть готовы к тому, что ее поместят в изолятор.

Это звучало так, будто нам следовало покориться судьбе. Ужасно. Я взглянул на Ульрику – она молча кивнула. Что происходит?

– Кто прокурор? – спросила Ульрика.

– Йенни Янсдоттер.

– Она – один из лучших прокуроров.

Мне трудно было судить, хорошо это для нас или плохо. Как-то не доводилось углубляться в тексты законов о лишении свободы. Большинство людей, к счастью, никогда с этим не сталкивается. Несмотря на то что я женат на адвокате, мои познания в данном вопросе, мягко говоря, ограниченны. Теперь-то я знаю, как немного требуется улик, чтобы засадить человека за решетку. Сколько раз я слышал прямо противоположное – полицейские с горечью сетовали, что преступника освобождают еще до того, как его успели посадить под замок, общественное мнение стоит на том, что шведская правоохранительная система разваливается и слишком много заботится о правах подозреваемых и осужденных, не принимая в расчет страдания потерпевших и их близких. Раздавались призывы ужесточить наказания, строже обращаться с преступниками. Я сам, работая в тюрьме, не раз думал в таком же ключе. У меня не было повода взглянуть на все это с другой стороны.

– Кроме того, у прокурора есть свидетель. Соседка, – продолжал Блумберг и, подавшись вперед, прочел: – Мю Сенневаль.

Он произнес это спокойным тоном, словно призывая нас смириться. Но ведь он должен быть в ярости! Рваться в бой!

– Свидетельница, – проговорил я, – как она может быть уверена, что видела именно Стеллу? Ведь она ее не знает.

– Она утверждает, что много раз видела ее в «H & M».

– Много раз… – повторил я.

Ульрика толкнула меня в бок.

– Что говорит Стелла?

Блумберг откашлялся и провел рукой по волосам. И снова он заговорил, обращаясь только к Ульрике. С каждой секундой во мне росла убежденность в его некомпетентности.

– После закрытия магазина Стелла пошла с несколькими коллегами в ресторан на Главной площади. Они поужинали и выпили по бокалу-другому вина. Около половины одиннадцатого Стелла покинула ресторан. Все коллеги это подтверждают. О том, куда она направляется, она ни словом не обмолвилась, однако все были уверены, что она сядет на велосипед и поедет домой.

– Но она этого не сделала?

– Сама Стелла говорит, что поехала в сторону «Тегнерс» и зашла еще в несколько баров. Она точно не помнит, где находилась в тот или иной период времени.

Мы с Ульрикой переглянулись. Это совсем не походило на алиби. Скорее, уклончивый ответ, который дал бы виновный. Почему она не приложила усилий, чтобы вспомнить какие-нибудь детали?

– Должна же она вспомнить что-нибудь еще! – воскликнул я. – Неужели нет людей, которые ее видели? Ведь она знает полгорода!

Блумберг посмотрел на Ульрику.

– Что еще известно о времени происшествия? – спросила она. – Эта свидетельница, Сенневаль, слышала крики и шум около часу ночи?

– Верно. В первых отчетах говорится, что все произошло вскоре после часа ночи, но теперь ожидается заключение судмедэкспертизы, прежде чем что-либо будет установлено окончательно.

Ульрика взглянула на меня:

– Если выяснится, что Кристофер Ольсен был убит в час ночи, это будет означать, что у Стеллы алиби.

– Именно, – проговорил Блумберг.

У меня перед глазами замелькали светлые и темные точки.

– И не какое попало, – добавил звездный адвокат с довольной улыбкой. – Все, с кем я говорил, единодушны в том, что ты, Адам, – сама честность.

Я с трудом проглотил ком в горле.

18

Заседание суда началось сразу после обеда. Тысячи раз проходил я мимо здания суда, мимо этого необычного фасада, облицованного плитами из серого сланца с медными элементами и маленькой колокольней перед входом. Впервые я вошел внутрь, и меня заставили вывернуть карманы. Словно распятый, стоял я при входе, пока охранник обыскивал меня металлодетектором. Затем я уселся в коридоре рядом с Ульрикой на скамью, напоминающую кушетку, и стал ждать. В коридоре стоял затхлый запах.

Каждый раз, когда открывалась входная дверь, мы подскакивали, так что охранники дергались, и в конце концов они попросили нас соблюдать спокойствие.

Наконец появилась Стелла, зажатая между двумя мужчинами в униформе. Казалось, она висит в воздухе, как привидение, между двумя широкоплечими конвоирами. В нашу сторону она даже не взглянула. Ульрика кинулась вперед и обхватила ее обеими руками, но охранники ее тут же отогнали.

– Стелла! Девочка моя!

Я протиснулся между конвоирами, чтобы прикоснуться к своей дочери, но один из парней выставил свои бицепсы и преградил мне путь.

– Держись, Стелла, скоро все закончится! – крикнула Ульрика.

Лицо у Стеллы было серое, глаза потухли – было и что-то еще, чего я не замечал у нее раньше. Отчаяние. На ее лице отражалась усталость такого рода, какая бывает только у людей, смирившихся и предоставивших все судьбе или, как в данном случае, системе. Человек словно говорит: «Делайте что хотите». В глазах нет ни единой искорки жизни.

Я встречал людей, капитулировавших перед обстоятельствами. Людей, которые настолько утратили смысл своего существования и волю, что не могут найти энергии даже на то, чтобы покончить с собой.

Когда Стеллу ввели в зал судебных заседаний, я рухнул в лимбус неизвестности. Я словно завис в воздухе, размахивая руками и ногами, в тщетных поисках точки опоры.


Зал заседаний оказался не больше гостиной. Председательствующий перелистывал бумаги, пока мы занимали места на скамьях для публики. Блумберг придвинул Стелле стул, и когда она попыталась сесть, казалось, что она разваливается на куски, части тела больше не были соединены в единое целое, – Блумбергу пришлось поддержать ее обеими руками.

Мы с Ульрикой сидели, вцепившись друг в друга. Наша девочка находилась в пяти метрах от нас, а мы не могли даже дотронуться до нее.

Прокурор вошла на высоких каблуках, заранее возвестивших о ее приближении по всему коридору. Упругие шаги, дорогая одежда, позвякивающие украшения на шее и запястьях, типичное тело гимнастки: невысокая, стройная, тренированная, ноги колесом. На ней были очки в прямоугольной оправе, а волосы на голове аккуратно прилизаны, ни один волосок не выбивался. Разложив свои бумаги на столе в три большие стопки, она поправила их, сверкнув рубиновыми ногтями, и пожала руку Блумбергу и Стелле.

Не успел я сообразить, что суд начался, как председательствующий принял решение, что заседание будет закрытым, и охранник сообщил, что мы с Ульрикой должны удалиться.

– Это моя дочь! – крикнул я ему в лицо.

Охранник изумленно покосился на мой пасторский воротничок.


Любить – самая трудная задача для человека. Понимал ли Иисус, о чем он просит, когда призывал нас возлюбить ближнего своего, как самого себя?

Можно ли продолжать любить убийцу?

Пока я снова сидел в ожидании у дверей зала суда, во мне стала крепнуть одна мысль. Она возникала и ранее, но только теперь я позволил себе остановиться на ней. Мысль о том, что Стелла может быть виновна.

Пятна на блузке. Конечно, это могло быть все, что угодно. Но почему никто не видел Стеллу? Кто-нибудь, кто мог бы подтвердить, где она была и что делала. Несколько часов в пятницу вечером оказались провалом, пустотой. Чем она занималась в это время?

Не раз сидел я перед жуткими убийцами, обещая им безусловную любовь Господа. Человеческая любовь – нечто иное. Мне вспомнились слова апостола Павла о том, что любовь сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит.

Ради семьи. Вот о чем я подумал в тот момент. Я должен сделать все ради своей семьи. Слишком часто я терпел неудачу в своих стараниях быть лучшим в мире мужем и отцом. Теперь мне выпал шанс все исправить и искупить.

Когда вновь открылись двери зала заседаний, тело мое так отяжелело, что Ульрике пришлось помочь мне встать и войти туда. Перед нами сидела Стелла, уронив голову в ладони.

Мы с Ульрикой вцепились друг в друга, как два утопающих в бурном море.

Дверь за нашими спинами захлопнулась, и судья обвел взглядом помещение:

– Стелла Сандель на основании представленных улик подозревается в убийстве.

Ни один родитель никогда не поверит, что ему когда-либо доведется услышать имя своего ребенка в подобной ситуации. Никто, когда-то державший ребенка на руках, видевший, как тот дрыгает крошечными ножками и радостно гулит, не может представить себе ничего подобного. Это происходит с кем-то другим. Не с нами.

Крепко сжав руку Ульрики, я думал, что мы совсем не такие. У нас нет проблем с зависимостью, мы люди с высшим образованием и высокими доходами. У нас прекрасное здоровье – как физическое, так и психическое. Мы не какая-нибудь проблемная семья из дальних пригородов с социальными и экономическими проблемами.

Мы – самая обычная семья. Мы не должны сидеть здесь. И тем не менее мы здесь.

19

После заседания суда мы с Ульрикой в полном молчании ожидали Блумберга в конторе. Я вставал, снова садился и снова вскакивал. Подходил к окну и вздыхал.

– Где он?

Ульрика сидела неподвижно, уставившись в стену.

– Когда нам дадут поговорить со Стеллой? – спросил я. – Это бесчеловечно – держать ее в полной изоляции.

– Так это и делается, – ответила Ульрика. – Пока идет следствие, она будет в изоляторе.

Наконец появился Блумберг. Его щеки, напоминавшие два апельсина, теперь казались еще краснее. Он говорил возбужденно, взахлеб, словно взволнованный персонаж из мультика.

– Я поручил всем своим людям проверить Кристофера Ольсена. Выяснилось, что у него тоже есть труп в шкафу – уж извините за это выражение, – и даже не один.

Извинять его мне не хотелось, но сказанное меня слишком заинтриговало, и я промолчал, желая услышать продолжение.

– Рассказывай!

– Будучи бизнесменом, легко наживаешь себе врагов, – сказал Блумберг. – Но в случае с Ольсеном это не просто враги. Похоже, он вступил в конфликт с поляками, у которых список прежних судимостей нескончаем, словно проповедь.

Я состроил скептическую гримасу. Уж слишком все это смахивало на плохой полицейский сериал.

– Весной Ольсен прикупил недвижимость. А поляки держат на первом этаже пиццерию, от которой он мечтает отделаться. Думаю, такое соседство не очень хорошо сказывается на ценах за жилье.

– Но способ не указывает на мафиозное убийство, – возразила Ульрика.

– Кто говорит о мафии? Я упомянул лишь о польских держателях пиццерии. Но дальше будет еще интереснее.

Мне вся эта ситуация все меньше нравилась. В моем представлении расследованием убийства занимается полиция, а не адвокат. Кроме того, как-то некрасиво в чем-то подозревать жертву преступления.

– Всего полгода назад на Кристофера Ольсена было подано заявление в полицию по поводу многократных избиений и изнасилований. Было начато предварительное следствие, но через пару месяцев прокурор решил закрыть его за недостатком доказательств.

Блумберг сделал театральную паузу, окинув нас взглядом:

– Заявление подала бывшая сожительница Ольсена, прожившая с ним три года. По ее словам, Кристофер – насильник и жестокий тиран, загубивший ее жизнь.

Ульрика изменилась в лице:

– Стало быть, ей не удалось ничего доказать?

– Нет, – сказал Блумберг.

– Ее наверняка переполняет жажда мести.

Блумберг кивнул.

Ульрика повернулась ко мне:

– Ты понимаешь, что это значит?


План Блумберга состоял в том, чтобы представить альтернативного подозреваемого и вызвать обоснованные сомнения в виновности Стеллы. Польские владельцы пиццерии были первым вариантом, но бывшая сожительница Ольсена оказалась куда более подходящей кандидатурой.

– Но она, возможно, не имеет ко всему этому никакого отношения, – сказал я Ульрике, когда мы сидели ночью на диване, не в силах уснуть. – Разве не лучше будет предоставить это полиции?

Она взглянула на меня как на глупого пастора:

– Именно этим и занимаются адвокаты.

– Но разве не достаточно будет доказать, что Стелла невиновна? Представь себе, что другой человек попадет в трудную ситуацию. Ее избивали, насиловали, а теперь…

Ульрика резко поднялась:

– Мы говорим о Стелле! Наша дочь сидит в следственном изоляторе!

Само собой, она права. Нет задачи важнее, чем как можно скорее вызволить Стеллу. Допив виски, я встал и подошел к камину. Когда я открыл стеклянную дверцу, жар ударил мне в лицо, и я вынужден был подождать пару минут, прежде чем засунуть в камин кочергу, так что пепел полетел во все стороны и облако дыма поднялось над моей головой.

– Ты любишь меня? – спросил я, не глядя на Ульрику.

– Солнышко мое, ясное дело, я тебя люблю. – Она потянулась ко мне и погладила меня по затылку. – Тебя и Стеллу. Я люблю вас больше всего на свете.

– Я тебя тоже люблю.

– Это просто какой-то кошмарный сон, – проговорила Ульрика. – Никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной.

Я сел и обнял ее одной рукой:

– Что бы ни случилось, мы должны держаться вместе.

Мы поцеловались.

– А что, если она… – проговорил я. – Как ты думаешь, а если она…

Ульрика отшатнулась от меня:

– Не надо так думать!

– Знаю. Но… ее блузка…

Я просто обязан выяснить, что с ней произошло. Должно быть, Ульрика забрала блузку. А в этом случае она, конечно же, обнаружила пятна – их невозможно было не заметить.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Пятна на блузке.

– Какие пятна?

Она смотрела на меня так, словно я бредил.

Стало быть, она не брала блузку? В таком случае вещь должна была найти полиция. Мое сердце громко стучало, когда Ульрика положила руку мне на рукав:

– Мы знаем, что Стелла была дома, когда убили этого человека.

Больше она не произнесла ни слова.

20

В ночь с понедельника на вторник я не сомкнул глаз. Разные мысли вертелись в голове. Что натворила Стелла?

Я пылесосил, мыл полы и тер дверцы кухонных шкафов, чувствуя, как голова идет кругом. Боялся своих собственных мыслей. Стелла, моя девочка. Что я за отец, если допускаю саму мысль о том, что она может быть виновна? Воздух застревал в гортани, как густая слизь; мне пришлось выйти в сад, чтобы продышаться.

Ульрика закрылась в своем кабинете. Через несколько часов я обнаружил ее спящей за письменным столом. Рядом стояла пустая бутылка вина и недопитый бокал. Осторожно проведя рукой по ее волосам, я вдохнул ее запах и оставил спать дальше.

Утром я в полном изнеможении плюхнулся за стол в кухне, перелистал газету и увидел снимок детской площадки, где был убит Кристофер Ольсен. Неужели Стелла была там в пятницу вечером? Но зачем? Отбросив эти мысли, я поднялся к Ульрике.

– Хочу поехать туда. Увидеть все собственными глазами.

– Что именно?

– Место происшествия. Детскую площадку.

– По-моему, не самая удачная идея, – сказала Ульрика. – Нам с тобой лучше держаться от всего этого подальше.

Тогда я стал копаться в Сети.

Пока информации об убийстве было мало, но это, ясное дело, вопрос времени – пройдет несколько часов, и народ кинется писать об этом на разных форумах и обсуждать в социальных сетях. С большой вероятностью Стеллу будут называть виновной. Нет дыма без огня. То, что речь идет о дочери пастора, придаст этой истории особую пикантность.

Люди наделены властью судить и осуждать, что бы там ни говорила правоохранительная система, и в народном суде не требуется весомых доказательств. Мне достаточно оборотиться на самого себя. Сколько раз сам я начинал сомневаться, когда подозреваемого освобождали за отсутствием доказательств?

Я продолжал гуглить, но слов и картинок было недостаточно. Я хотел увидеть все своими глазами, постоять на этом месте.


Ульрике я не рассказал, куда направляюсь. Похоже, она глубоко убеждена, что Стелла не имеет ко всему этому никакого отношения. В машину я садился с тяжелым чувством в груди.

На полпути к городу зазвонил телефон – дисплей показал, что это Дино.

– Полиция допрашивала Амину. Нехорошо, что она оказывается замешанной в этом деле.

Он говорил быстро и с необычной жесткостью в голосе.

– О чем они ее спрашивали? – спросил я, но Дино меня не слушал.

– А что, если на медицинском факультете узнают, что Амина втянута в расследование убийства? Это бросает на нее тень.

– Прекрати, Дино! Мою дочь подозревают в убийстве! Не Амину надо жалеть.

На мгновение он замолчал.

– Знаю, знаю. Прости, я просто не хочу, чтобы у Амины были неприятности из-за того, к чему она… не имеет отношения.

Само собой, он не имел в виду ничего плохого. Дино известен отсутствием такта и привычки размышлять перед тем, как что-либо сказать или сделать. Бессчетное количество раз мне приходилось заглаживать на игровом поле его поспешные выпады и резкие слова. Но теперь мне самому было тяжело – мягко говоря.

– Ты хочешь сказать, что Стелла имеет отношение ко всему этому? – спросил я.

– Ясное дело, нет, но ведь речь идет об учебе на медицинском факультете. Амина ничего не знает о том, что произошло в пятницу.

– Но ведь и Стелла об этом ничего не знает!

– Как назло, все это должно было случиться именно сейчас. Не впервые Амина попадает в неприятную ситуацию из-за…

Он не договорил. В этом и не было нужды. Дрожащим пальцем я нажал кнопку сброса.

Поставив машину возле боулинга, я прошел остаток пути пешком. За живой изгородью возле дачных домиков отыскал детскую площадку. От заграждения, поставленного полицией, остался небольшой обрывок сине-белой ленты на фонарном столбе. На площадке какая-то девчушка, хохоча, так раскачалась на качелях, что у нее слетел один сандалик. Ее отец стоял чуть в стороне у горки, раскинув в стороны руки, а младший братишка сидел на самом верху и сомневался, стоит ли ему съезжать вниз.

Рядом с плотной живой изгородью за ними уже возник небольшой мемориал. Фонарики с горящими внутри свечами, розы и лилии, фотографии и открытки с прощальными словами. Крупными красными буквами на черном фоне кто-то написал: «За что?»

Девочка на полной скорости соскочила с качелей, одним движением подхватила и натянула свой сандалик и кинулась к папе с радостным возгласом.

– Тсс! – шикнул он, покосившись на меня.

Я стоял, склонив голову, перед цветами и свечами и молился за упокой души Кристофера Ольсена.

Раньше я видел его лицо лишь на экране компьютера и телефона – несколько фотографий из репортажа и с презентации его предприятия. Теперь я впервые увидел его как человека из плоти и крови, которого другие оплакивали, по которому горевали. На самой большой фотографии он смотрел прямо в камеру – с сияющими глазами и радостно-удивленной улыбкой, словно фотограф застал его врасплох. Смерть особенно остро ощущается, когда видишь, насколько живым был когда-то человек.

Меня охватило чувство тотальной беспомощности. Все казалось таким беспросветным и диким. Незнакомого мне молодого мужчину лишили жизни на этой самой площадке, посыпанной скрипучим гравием. До сих пор можно было угадать, где растеклась кровь.

Кто мог хоть на секунду поверить, что Стелла имеет к этому какое-то отношение? Я снова взглянул на фотографии Кристофера Ольсена. Красивый молодой парень со счастливыми глазами, устремленный в будущее. Чудовищная трагедия.

Я поспешил выйти на тротуар и бросил взгляд на улицу Пилегатан.

Почему эта соседка утверждала, что видела здесь Стеллу в пятницу вечером? Кто она такая и как может быть так уверена в своих показаниях? Если она сознательно лжет, кто-то должен объяснить ей, к чему это может привести.

А если она не лжет? А что, если Стелла и вправду была здесь?

Пройдя чуть дальше вниз по улице, я нашел желтый дом, построенный на рубеже веков, в котором жил Кристофер Ольсен. Взглянул вверх на красивое обрамление окон и элегантные балконы. Потом потрогал дверь подъезда. Она была открыта.

Я не знал, существовали ли юридические основания, мешавшие мне потолковать со свидетельницей. С моральной точки зрения это было, конечно, возмутительно, хоть я и поклялся самому себе не пытаться повлиять на девушку. Мне только хотелось выяснить, что именно она видела. И она должна понять, что Стелла – живой человек, чьи близкие сходят с ума от волнения. Надо объяснить ей, что все это не игрушки. Ей полезно будет увидеть, что существую я.

21

Нетвердой походкой я медленно поднимался по лестнице. Здесь пахло кофе и свежими булочками. Какой абсурд! Как кто-то может стоять у плиты и печь булочки – в такой момент!

На втором этаже я остановился и прочел табличку. На блестящем металле изящным шрифтом было выведено: «К. Ольсен». Напротив находились еще две квартиры. Справа жила некая Агнелид, а у левой двери висела написанная от руки бумажка – «Мю Сенневаль». Я тут же узнал имя.

Звонок прозвучал громко и резко, я изо всех сил пытался сообразить, что скажу. Надо объяснить ей, почему я здесь. Вскоре за дверью послышались неторопливые шаги, заскрипел пол, потом снова стало тихо. Я снова нажал на кнопку.

Стало быть, она стоит за дверью и прислушивается?

– Эй! – проговорил я приглушенным голосом. – Есть кто-нибудь дома?

Я услышал, как поворачивается замок, и дверь медленно открылась на небольшую щелочку – настолько, что мне пришлось наклониться в сторону, чтобы разглядеть фигуру, стоящую в потемках.

– Добрый день. Простите, что явился без предупреждения.

Я видел лишь пару поблескивавших в темноте глаз.

– Меня зовут Адам Сандель.

– Да-да?

– Можно мне войти?

Она приоткрыла дверь чуть пошире:

– Вы что-то продаете?

Голос у нее был совершенно детский.

– Я просто хотел задать пару вопросов о Стелле. Я ее папа.

– Стелла? – Она задумалась. – Ах та Стелла!

– Пожалуйста, мне очень важно узнать.

В большом сомнении она сняла с двери цепочку и открыла мне, так что я смог войти в полутемный холл. На полке для шляп лежала кепка, на вешалке висели ветровка и зонтик. Больше ничего не было.

– Это ведь вы Мю? – спросил я. – Мю Сенневаль?

Девушка попятилась к стене и уставилась на меня. Она была невысокая и хорошенькая, с густыми волосами до талии. Вероятно, не намного старше Стеллы.

– Не понимаю, чего вы хотите, – сказала она. – Я уже все рассказала полиции.

– Я буду краток, – пообещал я и вытянул шею, чтобы заглянуть в квартиру.

Голые стены, одинокий торшер в темной комнате, отбрасывавший матовый свет. У окна видавшее виды темно-синее кресло. На книжной полке несколько фарфоровых статуэток, какие обычно находят на блошином рынке. Ни письменного стола, ни стула, ни какой другой мебели. Лишь неубранная односпальная кровать в углу.

– Ну так чего же вы хотите? – спросила Мю Сенневаль.

Я сам не был уверен, чего именно хочу.

– Вы не могли бы просто рассказать, где вы ее видели? Мне хочется понять, что же произошло.

Мю Сенневаль заморгала.

– Я обычно сижу там, у окна, – сказала она и ткнула пальцем в кресло. – Мне нравится все держать под контролем.

– Что именно?

– Все, что происходит.

Странные слова. Что за личность такая?

– Когда вы видели Стеллу? – спросил я. – Вы уверены, что это было в пятницу?

Она хмыкнула:

– В первый раз – в половине двенадцатого.

– В первый раз?

Она кивнула:

– Стелла примчалась на всех парах на своем велосипеде. Рванула дверь подъезда и вбежала внутрь.

Мю Сенневаль сделала несколько неспешных шагов вглубь комнаты, остановилась возле кресла и указала на окно. Вид на улицу отсюда открывался отличный.

– Потом я увидела ее снова. Примерно полчаса спустя. Она стояла на тротуаре на другой стороне улицы, наискосок от дома. Вон под тем деревом.

Полчаса спустя? Стало быть, в пятницу вечером Мю Сенневаль видела человека, которого приняла за Стеллу, не один, а даже два раза.

– Как вы можете быть так уверены, что видели именно Стеллу? Вы ее знаете?

Она наклонила голову:

– Я знаю, что она работает в «H & M». Я так и сказала полиции.

Она снова взглянула на меня. Хотя Мю Сенневаль казалась немного странноватой, ничто не указывало на то, что она лжет. В пятницу она отчетливо видела человека и была убеждена, что это Стелла. Я невольно подумал о том, что она не выглядит как человек, способный солгать. Нелепая мысль!

– Вы знаете в лицо всех, кто работает в «H & M», или только Стеллу?

Она снова хмыкнула.

– У меня отличная память на лица, – сказала она и опять взглянула в окно. – И вообще очень хорошая память. Я подмечаю такое, что другие пропускают.

– Не сомневаюсь, – поддакнул я.

– Вашу дочь я много раз видела в «H & M». Когда полиция показала мне фото, я была уверена на сто процентов. Они сказали – не часто случается, чтобы свидетели были так уверены.

Я чуть присел, чтобы видеть то же, что видит человек, сидящий в кресле, и констатировал, что другая сторона улицы просматривается прекрасно.

– Потом я проснулась оттого, что кто-то кричал диким голосом. Во всяком случае, голос был мужской.

– Когда это было?

– Я только что легла, так что, должно быть, около часу ночи.

В точности как сказал Блумберг. В час ночи.

– Я всегда ложусь в час. Тут я подбежала к окну и некоторое время наблюдала. Ничего не увидела, но уверена, что звуки доносились с детской площадки.

Я попытался представить себе, как все это выглядело в темноте. Вдоль тротуара тянулась череда фонарей, однако разглядеть среди ночи какие-то детали все равно было непросто.

– Откуда у вас такая убежденность, что это была она? – спросил я. – Вы отдаете себе отчет, что можете загубить человеческую жизнь – жизнь многих людей, если укажете не на того человека? Вы должны быть уверены на сто процентов.

– А я и уверена на все сто. Я же сказала.

Это звучало так наивно – почти полный отрыв от реальности. Какое безумие, что Стелла сидит взаперти в изоляторе на основании утверждений этой женщины!

Я с трудом взял себя в руки. Меня так и тянуло схватить Мю Сенневаль и хорошенько встряхнуть ее.

– Вы не знаете Стеллу. Вы видели ее только на работе – в магазине. Как вы можете утверждать, что настолько уверены?

Мю Сенневаль глянула мне в глаза. Взгляд ее был полон сострадания.

– Стелла приходила сюда далеко не в первый раз.

22

Когда девочкам было по четырнадцать лет, Амина разыскала меня в моем кабинете в приходе. Она стояла в дверях, вся дрожа, – вид у нее был такой, словно мир вот-вот рухнет и поглотит ее.

– Пастор обязан хранить тайну?

Едва она произнесла эти слова, как я понял, что все должно измениться. В ее испуганных глазах лани словно бы лежала на весах вся наша жизнь.

Все детство Амина и Стелла были неразлучны. Временами Стелла проводила у семьи Бежич не меньше времени, чем дома с нами. У Амины тоже не было ни братика, ни сестрички, и, хотя мы никогда не обсуждали это с Дино и Александрой, мы с Ульрикой подозревали, что Александре, как и Ульрике, не удалось забеременеть во второй раз.

– Что произошло? – спросил я, положив руку на плечо Амины.

– Ты ведь обязан хранить тайну? – снова спросила она. – То, что я тебе скажу, ты не имеешь права никому рассказывать?

– Все зависит от того, что именно ты собираешься мне доверить.

Я попросил ее сесть, налил ей апельсинового сока и угостил печеньем. Прежде чем перейти к делу, мы поговорили обо всем на свете – как у нее дела в школе, о подружках и гандболе, о ее мечтах и планах. Потом она сообщила, что речь идет о Стелле.

Я выждал два дня, но потом все же вынужден был заговорить об этом с Ульрикой.

– Наркотики?

Моя жена уставилась на меня недобрым взглядом. Казалось, она ждет, что я возьму назад свои слова – скажу, что это была шутка.

– Так утверждает Амина.

– С какой стати Амине рассказывать тебе нечто подобное?

Она не хотела во все это верить.

– Думаю, она боится, – ответил я.

В последующие дни Ульрика поставила всех на голову. Она связалась с директором школы и школьной медсестрой, которая организовала анализ крови на содержание наркотиков.

– Вы не сможете меня заставить, черт подери! – кричала Стелла, пытаясь вырваться из наших рук у поликлиники.

– Очень даже можем, – отвечала Ульрика. – Ты несовершеннолетняя.

Народ с любопытством косился на нас, когда Стелла продолжала громко возмущаться и в холле. Я изо всех сил пытался успокоить ее, но потом ситуация стала настолько невыносимой, что мне пришлось втащить Стеллу в лабораторию и пояснить, что мы не можем больше ждать. Ульрика крепко держала Стеллу за руку, когда медсестра вводила ей в вену иглу.

Несколько дней спустя мы получили ответ по телефону. В крови у Стеллы обнаружили следы марихуаны.

– Почему? – раз за разом повторяла Ульрика. – Почему?

Мы со Стеллой сидели за кухонным столом, а она кругами ходила вокруг нас. Я чувствовал себя адвокатом.

– Потому что в жизни ничего не происходит, – ответила Стелла.

Вскоре это стало у нее стандартным ответом.

Ульрика, вся дрожа, смотрела на нее, стиснув кулак у бедра.

– Наркотики, Стелла! Это наркотики!

– Всего лишь травка. Я просто хотела попробовать.

– Попробовать?

– От этого поднимается настроение. Как у тебя от твоего вина.

Ульрика шарахнула кулаком по столу с такой силой, что стаканы подпрыгнули. Стелла вскочила и выпалила поток боснийских ругательств, которым научилась дома у Дино.

Когда в тот вечер я пришел в спальню, Ульрика лежала, отвернувшись лицом к стене.

– Дорогая… – проговорил я, осторожно погладив ее по спине.

Она лишь всхлипнула.

– Все уладится, – сказал я. – Мы вместе. Вдвоем мы все одолеем.

Она перекатилась на спину, уставилась в потолок:

– Это моя вина. Я слишком много работаю.

– Ничьей вины тут нет.

– Мы должны обратиться за помощью. Завтра же позвоню в отделение детской психиатрии.

– Что о нас подумают? – спросил я.

Однажды вечером на той же неделе, возвращаясь домой, я заметил Амину. Издалека узнав розовую куртку с белой оторочкой на капюшоне, я отпустил руль, чтобы помахать ей, но Амина не ответила на мое приветствие. Замедлив шаги, она в конце концов остановилась у большого электрического щита, и я понял: тут что-то не так.

Пока я приближался к ней, ее лицо становилось все более мрачным. До последнего я надеялся, что ошибся. Амина поднесла руку к щеке в тщетных попытках скрыть свою реакцию; я затормозил и наклонился вперед через раму велосипеда.

– Амина, дорогая, что случилось?

Она отвернулась.

– Ничего, – проговорила она, удаляясь от меня. – Я думала, пасторы обязаны хранить тайну.


Через две недели мы пришли на прием в отделение детской и подростковой психиатрии. К этому моменту мы уже побывали на совещании в школе – с участием директора, социального педагога, медсестры и школьного психолога. Я чувствовал себя самым бездарным родителем на свете.

Психотерапевт носил подкрученные вверх усики – настолько длинные, что они завивались на концах. Трудно было смотреть на что-то другое.

– Всегда говорю, что проблемы подросткового возраста идут из семьи, – заявил он и подался вперед, склонившись над низким круглым столом так, что его ожерелье из черного бисера заплясало в воздухе.

Как только Ульрика или я пытались изложить наш взгляд на ситуацию, он прерывал нас, поднимая ладонь.

– Мы должны смотреть на ситуацию глазами Стеллы. Что ты чувствуешь?

Стелла смотрела на свои ноги:

– Да мне плевать.

– Но Стелла… – попытались вмешаться в разговор мы с Ульрикой.

– Стоп-стоп, – сказал психотерапевт. – Она имеет право чувствовать то, что чувствует.

У меня чесались руки. Разве это моя маленькая доченька сидит тут, сложив руки на груди, с упрямым выражением лица? Это совсем другой человек, а не тот младенец с нежной кожей и ямочками на щечках, которого я когда-то прижимал к груди. Мне хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть.

– Стелла, дорогая! – сказала Ульрика.

Мой тон всегда был строже.

– Стелла!

Но Стелла продолжала что-то бурчать себе под нос на всех встречах и беседах:

– Ничего вы не понимаете. Нет смысла объяснять. Мне плевать.

Постепенно я свыкся с тем, что произошло. Наша дочь курит марихуану – такое случается и в других семьях. Это не обязательно означает вселенскую катастрофу, как я опасался поначалу. Большинство людей, покуривавших в подростковые годы травку, становятся потом вполне успешными, добропорядочными гражданами, не страдающими наркозависимостью.

Однако наркотики были всего лишь одним из симптомов, и мы испытывали настоящую фрустрацию, будучи не в силах помочь дочери. Дома мы с Ульрикой ходили словно по раскаленным углям. Малейшее замечание могло вызвать настоящий взрыв. Глаза у Стеллы темнели, она кричала и швырялась вещами:

– Это моя жизнь! Не вам решать, как мне жить.

Когда становилось совсем плохо, мы не видели другого пути, кроме как запереть ее в комнате, пока она не успокоится.

Осенью вместо черных усиков на отделении детской и подростковой психиатрии появились огненно-рыжие волосы милой женщины. Она давала нам задания, которые мы должны были выполнять дома. «Инструменты», – говорила она. Нам нужны были инструменты. Но когда Стелле не удавалось добиться своего, она переворачивала весь мир вверх дном – невзирая ни на какие «инструменты».

Во время одного обследования выяснилось, что Стелла не способна контролировать свое импульсивное поведение. По словам рыжей, этот навык можно было натренировать.

Я поделился с коллегами в приходе, которые поняли и поддержали меня. С подростками нелегко. Однако я не мог не заметить в глазах некоторых из них удовлетворение, своего рода облегчение оттого, что и на моем безупречном фасаде появились трещины.

Однажды в субботу, собираясь ложиться спать, мы с Ульрикой обнаружили, что Стелла выбралась из комнаты через окно и сбежала. Я вскочил на велосипед и, к счастью, обнаружил ее довольно скоро. Она сидела на перроне вместе с десятком других подростков в дырявых джинсах и надвинутых на глаза капюшонах. В воздухе сгустился сигаретный дым, во всей этой сцене было что-то угрожающее.

– Ты пойдешь со мной домой, – сказал я.

Стелла не стала возражать. Молча сидела на багажнике всю дорогу до дому, а когда мы уже подъезжали, обхватила меня обеими руками и прижалась лбом к моей спине.

В понедельник мы получили результаты очередного анализа. Ответ был отрицательный.

Мне почудился свет в конце тоннеля.

23

Следующей ночью мы с Ульрикой опять сидели в разных концах дивана. Мы боролись со временем и с той раной, которая открылась в сердце нашей маленькой семьи. Воздух казался удушливым от всего того, что мы не говорили друг другу.

Мысли о Мю Сенневаль возвращались снова и снова, как непрошеные гости. Ее слова поселили в моей душе страх. Она была совершенно уверена, что в пятницу вечером видела Стеллу, потому что Стелла приходила домой к Кристоферу Ольсену не в первый раз.

Около двух Ульрика пошла за очередной бутылкой вина. На обратном пути она споткнулась и оперлась о стену.

– Может быть, нам не стоит больше пить? – сказал я.

– Нам?

Я пожал плечами.

Не раз говорил я в своих проповедях, что иной раз нужны трагедии и катастрофы, чтобы люди сплотились и объединились, чтобы мы могли остановиться и всерьез посвятить себя друг другу. В горе мы вновь открываем для себя друг друга и осознаем, что такое быть человеком среди людей. В беде мы как никогда нуждаемся друг в друге.

– Адам, дорогой мой, не говори, что мне делать и чего не делать, – сказала Ульрика. – Мою дочь подозревают в убийстве.

Она снова покачнулась, потом уселась в своем углу дивана. Я сделал глубокий вдох. Мы одна семья, мы должны держаться друг за друга. Нет места лжи и тайнам.

– Знаешь, мне кажется, Стелла была знакома с тем мужчиной.

– С Кристофером Ольсеном?

Я кивнул, а она отпила еще глоток вина.

– Что заставляет тебя так думать?

– Интуиция подсказывает.

Ульрика посмотрела на меня округлившимися глазами.

Рассказать ей все? Признаться, что я разговаривал с Мю Сенневаль? Я побоялся, что Ульрика меня не поймет. Выйдет из себя, сочтет, что я пытался воздействовать на свидетельницу. Само собой, это для нее дело чести. Узнай она об этом – возможно, даже сочла бы себя обязанной немедленно сообщить о моем поступке в полицию.

– Что мы сделали не так, дорогая? – спросил я. – Почему все пошло вкривь и вкось?

Глаза Ульрики заблестели.

– Меня на все не хватало, – тихо, почти шепотом, проговорила она. – Я плохая мать.

Я подвинулся ближе к ней:

– Ты чудесная мать.

– Да нет, Стелла всегда была папиной дочкой. Все так говорили. Только она и ты.

– Перестань.

Я протянул к ней руку, но она повернулась спиной, замкнувшись в своих переживаниях.

– У вас со Стеллой всегда были прекрасные отношения, – продолжал я. – В последнее время…

Она покачала головой:

– Чего-то всегда не хватало.

– Возможно, так и должно быть, – ответил я, сам не до конца понимая, что имею в виду.


Я долго ворочался, пока наконец не забылся беспокойным, прерывистым сном. То и дело я просыпался с болью во всем теле, недоумевал, где нахожусь, и пытался разобраться, что же реально, а что – лишь видения из моих полубредовых сновидений.

Ульрика полулежала рядом, посапывая во сне, ее веки подрагивали. На рассвете я перебрался поближе к ней, чтобы ощущать во сне ее присутствие.

Когда я проснулся в очередной раз, ее не было. Я поспешил в кухню. Утренние лучи заливали молчаливый дом. Взбежав по лестнице, я рванул дверь спальни. Кровать была пуста. В следующее мгновение я услышал ее шаги в комнате Стеллы.

– Пришли результаты из лаборатории. Сегодня будет новое заседание суда по избранию меры пресечения.

Она стояла в дверях с поникшими плечами и черными кругами под глазами.

– Что это означает?

– Человек может быть арестован на основании мотивированных подозрений или на основании правдоподобных подозрений. Мне кажется, разница очевидная. Для задержания на время следствия, когда человека подозревают в совершении преступления, требуется не много, но, чтобы задержать человека как обоснованно подозреваемого, требуются серьезные доказательства.

Слова звенели у меня в голове.

– По словам прокурора, у суда появились более веские доказательства против Стеллы.

Более веские? Сердце отчаянно забилось в груди.

– Что они нашли?

24

Мы с Ульрикой никогда не обсуждали то чувство вины и стыда, которое испытываешь, когда твою дочь поймали за употреблением наркотиков. Мы молча переносили встречи на отделении детской и подростковой психиатрии, давали себе клятвы и зароки на будущее и доказывали всем, кто желал, а также всем, кто не желал слушать, что благо нашего ребенка для нас превыше всего, словно всерьез думали, что это отличает нас от всех других родителей.

В ту осень Ульрика перешла на неполную ставку. Стала больше бывать дома, хотя работы у нее не убавилось.

Однажды ночью я проснулся и услышал, как она стучит по клавиатуре. Я тихонько прокрался в ее кабинет, где она сидела за столом в одном белье. За последние месяцы она сильно похудела, и в слабом свете настольной лампы я увидел у нее на теле, чуть ниже лифчика, красные пятна с волдырями.

– Опоясывающий лишай, – констатировал на следующий день врач.

Выписывать ей снотворное он отказался, но готов был посадить ее на больничный.

– Ты должна подумать о себе, дорогая, – говорил я, помогая ей смазывать волдыри мазью.

– Я должна думать о Стелле, – отвечала она.

Стелла же неслась по жизни на всех парах. Подозреваю, что так и должно быть; когда тебе четырнадцать, некогда нажимать на тормоз. Нужно торопиться, чтобы не отстать, не оказаться за бортом. Частенько вспоминал я слова Дино, что худший враг Стеллы – это сама Стелла. Что ей надо победить саму себя. Временами казалось, что в этом матче она уже вне игры.

– Ну что еще? Мне плевать!

Весной рыжую тетеньку сменила совсем молодая, которая верила, что панацеей от всех бед является когнитивная терапия – по крайней мере, до того момента, как Стелла взорвалась во время одной из бесед и обрушила на нее поток грязных ругательств. Тогда нас отправили к семейному психотерапевту, моложавой женщине с челкой и тревожной улыбкой, которая призывала нас «замораживать ситуацию», когда у Стеллы случалиcь срывы.

– Остановитесь и поговорите о том, что вы чувствуете и почему все получилось именно так.

Несколько дней спустя Стелла швырнула бутерброд в дверцу холодильника, когда мы с Ульрикой объяснили ей, что она не поедет на вечеринку в Мальмё.

– Вы убиваете меня! – кричала она. – Зачем жить, если ничего нельзя?

Я встал и раскинул руки, как судья в хоккее.

– Давайте заморозим ситуацию, – сказал я.

– Да брось!

Стелла кинулась в прихожую, но я успел блокировать ей дорогу.

– Я этого не выдержу! – крикнула Стелла и пронеслась мимо Ульрики вверх по лестнице.

Дверь с грохотом закрылась за ней, и я разочарованно вздохнул.

– Она должна выдержать, – проговорил я, прислоняясь к кухонному острову. – Мы все должны выдержать.

– Не понимаю, что происходит, – сказала Ульрика.

Никто из нас не понимал. В возрасте пяти лет Стелла могла часами собирать сложный пазл. В садике говорили, что такого терпеливого ребенка еще не видели. Теперь она была не в состоянии усидеть на месте и сосредоточиться больше чем на десять минут.

Но каждый раз, когда психологи заговаривали о СДВГ[10], Ульрика сразу же переходила в наступление. Им она никогда не приводила никаких конкретных доводов, но мне объяснила: она боится, что диагноз сам по себе наложит на Стеллу свой отпечаток, сделает ее изгоем и приведет к развитию заболевания.

– Когда я была маленькая, взрослые постоянно твердили мне о том, что я девочка-паинька.

Вид у нее при этом был такой, словно в рот ей попала какая-то гадость. Я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Пай-девочка, говорили они и гладили меня по головке. Ульрика пай-девочка. В конце концов у меня не оставалось иного выбора, как стать той самой пай-девочкой, которой меня все хотели видеть.

Никогда раньше я не смотрел на нее под таким углом.


В классе пятом-шестом Стелла перестала ходить со мной в церковь. Я не придал этому особого значения – воспринял как обычный протест подросткового возраста. Дети теперь раньше становятся подростками, начинают освобождаться из-под родительского влияния еще до наступления пубертата. Ничего странного в том, что Стелла стремится к самостоятельности. К тому же мне и в голову не пришло бы навязывать ей свою веру.

С годами Стелла все чаще обвиняла религию во всех бедах мира, насмехалась над людьми, которые придерживались каких-либо иных убеждений, кроме строго атеистических. Конечно же, я понимал, что спорить с ней не имеет смысла. Сам когда-то был таким. Но меня огорчало то, что она делала все это, как мне казалось, назло. Я переживал. Больно видеть, как твое дитя меняется в таком направлении, какого ты и представить не мог.


Учитывая отрицательное отношение Стеллы к церкви, мы были очень удивлены, когда она изъявила желание поехать в конфирмационный лагерь.

Когда я только пришел в приход, одним из моих первых проектов было налаживание деятельности по подготовке к конфирмации. Вместе с соседним приходом мы нашли прекрасный учебный центр у озера Иммельн на границе с Блекинге, а потом благодаря счастливой случайности нам удалось привлечь в качестве руководителя лагеря молодого диакона Робина.

Лагерь имел большой успех, и в этом году подростки и их родители со всего города звонили и желали записаться. Понимая, что немалая часть успеха принадлежит Робину – молодому и харизматичному, при этом глубокому, я отвел неразумно большую часть бюджета прихода на то, чтобы и в этот раз привлечь его на роль руководителя лагеря.

Конечно же, я видел, какими глазами смотрят на него юные конфирмантки, понимал, что его обаяние таит в себе опасность, но оказался достаточно наивен, чтобы не прислушаться к тревожным сигналам.

Стелла сдавала анализы раз в три недели, результаты каждый раз были отрицательные, и разговоры на детском отделении психиатрии все больше касались обычных подростковых проблем – уроки, друзья, непослушание.

– Думаю, надо отпустить ее в лагерь, – сказал я однажды апрельским вечером, когда ветер дул так сурово, что стены дома сотрясались.

Мы сидели за ужином – в тот период мы не часто собирались всей семьей. Целая неделя прошла без крупных выходок.

– Правда?

Стелла бросилась мне на шею.

– Ты лучший! – сказала она мне с набитым ртом. – Я люблю тебя, папочка!

– Давай сперва послушаем, что скажет мама.

Ульрика интенсивно жевала. Ее только что назначили адвокатом в процессе, который вскоре станет одним из самых громких в Швеции. Она тут же с головой окунулась в работу. Если до этого она работала слишком много, то теперь стала работать еще больше.

– Что я могу сказать?

Отпив несколько глотков молока, она посмотрела на меня.

– Скажи, что мне можно поехать, – сказала Стелла, по-прежнему висевшая на мне.

– Пожалуйста, – проговорил я, глупо улыбаясь.

Должен признаться – я рассматривал конфирмационный лагерь как возможность для Стеллы открыть для себя новые ценности в христианском единении. Шанс найти себя. Я надеялся, что так может начаться ее возвращение. Возвращение к той девочке, которой мне так недоставало.

– Ясное дело, ты можешь поехать, – произнесла наконец Ульрика.

Казалось, все в нашей жизни должно измениться к лучшему.

И однажды в августовский день Стелла села в автобус на парковке у церкви. Ульрика опоздала на самолет из Стокгольма, дочь провожал я – стоял и махал ей, пока автобус выезжал с парковки. Стелла широко улыбалась, прижавшись лицом к заднему стеклу. Она не махала мне в ответ.

25

Во второй половине дня в среду мы снова явились в городской суд. Ульрика прошла впереди меня через металлодетектор на входе. Когда же настала моя очередь, рамка начала пищать и мигать. Все глаза обратились ко мне, но охранник быстро обнаружил, что я забыл снять цепочку.

Микаэль Блумберг едва успел поздороваться с нами в коридоре. На лбу у него выступили бисеринки пота, узел на галстуке был завязан небрежно. Действительно ли он тот человек, который в состоянии защитить Стеллу?

Ноги не слушались меня, когда я входил в зал суда. Стелла уже сидела там – сзади она выглядела как самая обычная девушка, у которой вся жизнь впереди. Только увидев ее остановившийся взгляд, я вернулся к реальности. Все это было совершенно дико.

Началось заседание, и на этот раз никто из сторон не потребовал слушания при закрытых дверях. Слово взяла прокурор Йенни Янсдоттер. Она говорила быстро, не колеблясь:

– На основании новых улик, обнаруженных следствием, степень подозрения в отношении Стеллы Сандель повысилась.

Я не сводил глаз со Стеллы. Так ужасно, что она сидит всего в нескольких метрах от меня, а я даже не могу с ней поговорить. Мне хотелось лишь одного – обнять мою любимую девочку.

По данным лаборатории, отпечаток подошвы, обнаруженный экспертами рядом с местом убийства, соответствует тому типу обуви, который был на Стелле, когда ее задержали. Однако не удалось с уверенностью констатировать, что след оставлен именно туфлями Стеллы.

Кроме того, анализ установил, что на теле жертвы имеются отчетливые следы капсаицина, что с большой вероятностью означает, что Кристофер Ольсен подвергся воздействию так называемого перцового баллончика.

– Несколько коллег Стеллы на допросе показали, что Стелла всегда носила с собой в сумочке перцовый баллончик, – продолжала прокурор.

Это звучало нелепо. Зачем Стелле таскать с собой какой-то баллончик?

Кроме того, экспертам полиции удалось обнаружить множество следов пребывания Стеллы в квартире Кристофера Ольсена на Пилегатан. Волосы, отслоившиеся чешуйки кожи и волокна ткани.

– Стелла не смогла дать никакого объяснения этим уликам и связно рассказать, что она делала в тот вечер, когда произошло убийство.

Ульрика взяла меня за руку, но я не смел поднять на нее глаз.

Прокурор сообщила, что они ожидают отчета судебно-медицинской экспертизы, чтобы детально восстановить ход событий.

Меня не покидало ощущение, что нас снимают для какого-то сериала. Несмотря на юридическую карьеру жены, я лишь несколько раз бывал на заседаниях суда и даже тогда воспринимал все это как своего рода представление, происходящее на сцене перед публикой в течение ограниченного времени. Примерно как свадьба или похороны. И только когда действо непосредственно задевает тебя, оно перестает быть театром. Речь идет о твоей жизни. О твоей семье.

– В компьютере Кристофера Ольсена, – продолжила прокурор, вытащив стопку бумаг, – обнаружено также большое количество сообщений в чате между Ольсеном и Стеллой Сандель. Эта переписка свидетельствует о том, что Стелла и Кристофер знали друг друга и, с большой вероятностью, состояли в интимных отношениях.

Меня начало подташнивать. В сознании вспыхивали страшные картины.

Когда Блумбергу предоставили слово, он не высказал практически никаких возражений, и судья объявил, что суд удаляется на совещание. На этот раз охранники повели Стеллу из зала суда прямо в следственный изолятор в подвальном этаже. Когда дверь за ними закрывалась, Стелла ни разу не обернулась.

– Почему она не протестует? – спросил я Ульрику. – Почему позволяет так с ней обращаться?

Казалось, Стелла все принимает. Словно она тоже участвует в этом шоу.

– Она мало что может сделать, – ответила Ульрика. – Наверное, она тоже в шоке, как и мы.

О других вариантах я даже не хотел думать.

Через десять минут нас пригласили обратно в зал, и судья провозгласил, что суд постановил заключить Стеллу под стражу как обоснованно подозреваемую в убийстве.


Мы отправились прямиком в контору Микаэля Блумберга на улице Клостергатан. Звездный адвокат тяжелыми шагами ходил туда-сюда по скрипучему полу, во взгляде сквозила тревога.

– Скандально убогое расследование. Похоже, и Янсдоттер, и полиция зациклились на Стелле.

– Почему ты ничего не сказал в суде? – спросил я.

Блумберг резко остановился:

– Что ты имеешь в виду?

Он обернулся к Ульрике, словно она, а не я высказалась по поводу его поведения.

– Почему ты все это проглотил? – спросил я. – Ты ведь должен был протестовать! У нее алиби! Почему ты ничего не сказал о ее алиби?

Блумберг сделал неопределенный жест рукой:

– В данный момент это ничего бы не дало. Слишком много улик указывают на Стеллу, и к тому же судмедэксперты пока не установили точного момента смерти.

– А свидетельница? – спросил я. – Мю Сенневаль. Она слышала под окном крики около часу ночи.

Блумберг взглянул на Ульрику.

– Правда, это так и есть, – подтвердила моя жена. – Микаэль, что нам известно об этой Мю Сенневаль?

Блумберг опустился за свой стол.

– Это не самый надежный свидетель. Мю Сенневаль проводит всю жизнь у окна. В самом буквальном смысле слова. Она выходит только за едой и на беседы с психотерапевтом, в остальное время сидит у окна и шпионит за соседями. Как никто другой, знает обо всем, что происходит в квартале.

– Похоже, она прекрасный свидетель, – проговорил я.

На самом деле я знал, что это неправда.

– Да нет, эта девушка просто воплощение психического нездоровья. У нее все фобии и неврозы, какие только бывают.

Это я мог себе представить.

– Но ведь это не имеет отношения к делу?

– Как знать, – проговорил Блумберг.

– А как обстоят дела с бывшей сожительницей Ольсена? – спросила Ульрика. – Удалось откопать про нее что-нибудь новенькое?

«Откопать»? Слово-то какое неприятное. У меня невольно возникли ассоциации со сплетнями и с клеветой, желтой прессой. Словно мы любой ценой должны были найти козла отпущения.

– Думаю, именно на нее нам следует сделать ставку, – сказал Блумберг. – Линда Лукинд.

– Ее так зовут?

Блумберг придвинул к себе бумагу на столе:

– Именно. Линда Лукинд, Тульгатан, десять.

– Вы поговорили с ней? – спросила Ульрика.

– Она не из болтливых. Утверждает, что уже все рассказала полиции и прокурору, но ей никто не верит. Я пытался получить протоколы предварительного следствия, пока, правда, безуспешно. Но это мы решим. Придется действовать через суд.

– Сколько времени все это займет? – спросил я.

Блумберг защелкал своей ручкой.

– Успокойся, – сказала Ульрика и погладила меня по руке.

– Успокойся? В каком смысле? Если у этой Лукинд есть мотивы, все заинтересованы в том, чтобы ее допросить! Ведь полиция должна работать объективно, разве нет?

– Полиция ее допросила, – ответил Блумберг и отбросил ручку. – В порядке ознакомления.

– Этого явно недостаточно, – сказал я; Блумберг встревоженно глянул на Ульрику. – И когда нам разрешат увидеться со Стеллой? Мы должны поговорить с нашей дочерью!

Я уже готов был вскочить со стула.

– Стелле не разрешается общаться ни с кем, кроме меня, – произнес Блумберг.

– Ей всего лишь девятнадцать, – сказал я.

– К сожалению, возраст роли не играет.

– Она ребенок!

Я не собирался кричать. Просто так получилось. Кулаки сжались, и Ульрика крепко схватила меня за запястье.

– В глазах закона – нет, – осторожно произнес Блумберг.

– Плевать мне на законы. Я хочу видеть свою дочь!

В ушах у меня зашумело. Даже огромный, похожий на медведя Блумберг выглядел слегка испуганным, когда я вырвался из рук Ульрики и вскочил со стула.

– Сделай так, чтобы Стелла все рассказала полиции. Больше никаких тайн и неприятных неожиданностей. Невиновный не станет лгать.

26

О том, что я собираюсь приехать в конфирмационный лагерь, Стелле я рассказывать не стал. Вероятно, я поступил глупо. Конечно, мне следовало бы предупредить об этом, но для меня это само собой разумелось. Я был священником в одном из приходов, организовавших лагерь, инициатором его создания, – само собой, я приеду навестить ребят.

Когда я прибыл в обучающий центр, конфирманты как раз пожарили сосиски. После этого многие из них переоделись в купальники и плавки, кто-то зашел по пояс в воду и стоял, поеживаясь от холода, другие прыгали с мостков. Две вожатые стояли под деревом и смеялись, пока Робин с радостными возгласами плескался в озере.

Некоторое время я стоял на поросшем травой склоне. Словно перед картиной. Радость и единение, написанные яркими красками.

Подросткам было не до меня. Кто-то из одноклассников Стеллы поздоровался со мной, но большинство вообще не обратило внимания на мое появление.

Я подошел к вожатым, стоящим под деревом, и обменялся с ними рукопожатиями. Они рассказали, что все замечательно. С группой очень здорово работать, и у них уже случилось несколько интересных и откровенных бесед.

Ни одна из них не упомянула Стеллу – это я воспринял как признак того, что она ведет себя хорошо. Я заранее настроился на то, что не буду волноваться, но теперь, когда стало ясно, что ничего не случилось, я почувствовал, как по всему телу пробежала волна облегчения.

Ситуация ухудшилась, когда Стелла обнаружила мое появление.

Она вышла из озера с мокрыми волосами, свисающими сосульками. На берегу она завернулась в полотенце.

Увидев меня, Стелла переменилась в лице:

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал вас навестить. – Я попытался улыбнуться.

– Оставь меня в покое!

Шлепая кроксами, она удалилась вверх по склону.


Говорить с дочерью о сексе я никогда не умел. Я не хотел быть традиционным отцом. Таким, который краснеет и смущается при слове «противозачаточные средства», который предпочитает закрывать глаза и делать вид, будто никакой сексуальности у его дочери-подростка нет, будто она живет в замкнутом пространстве, понятия не имея о том сексуализированном мире, окружающем нас всех. Долгое время я говорил себе, что стану совсем другим отцом – таким, которому можно довериться, который не переключает телевизор на другой канал при виде пылкой постельной сцены или тайно подкладывает в сумочку презервативы, не говоря ни слова. Даже не знаю, что случилось, почему все вышло так, как вышло.

Другие мужчины давали мне понять, что в этой ситуации я не одинок. Очень хочется думать, что мы продвинулись куда дальше, что благодаря равноправию большинство современных отцов умеют правильно относиться к сексуальности своих дочерей-подростков. Но факт заключается в том, что, как это ни грустно, я не знаю ни одного мужчины, который мог бы просто и естественно поговорить с дочерью-подростком о сексе.

Когда я после нескольких банок пива спросил как-то об этом Дино, тот аж поперхнулся:

– Если кто тронет Амину хотя бы пальцем, я ему хрен отрежу!

Ясное дело, я понимал, что он говорил это не всерьез. В последние годы у Амины было несколько бойфрендов, и ни один из них, насколько мне известно, не лишился ни одной части тела. Однако я не верю, что Дино сидел и откровенно разговаривал с Аминой о сексе.

До конфирмационного лагеря мы с Ульрикой никогда не обсуждали сексуальность Стеллы. Знаю, что Ульрика помогла ей, когда у нее начались месячные, но в остальном Стелла была ребенком во всех отношениях. Ей только что исполнилось пятнадцать. Возможно, я был слишком наивен.


Робин уговорил меня остаться на ужин. В столовой был отдельный зал, где мы могли сидеть так, чтобы Стелла нас не видела.

Повара в этом месте работали отменные, и еда была просто великолепная. Мы с Робином вели интереснейшую беседу. Он рассказал мне, что почти все конфирманты признались: они верят в божественную силу, которая сильнее человека. Робин спросил их, почему эта сила не является Богом, и потом, выслушав каждый ответ, объяснил им, что они, вполне вероятно, говорят именно о Боге.

Я не хотел примешивать сюда личные дела, однако не мог удержаться от вопроса:

– А что сказала Стелла?

Робин положил в рот порцию картошки с розмарином, и мне пришлось ждать, пока он не прожует.

– Сообразительная девочка. У нее острый ум.

– Так что же она сказала?

– Она сказала, что Бог наверняка существует, но лучше все же сделать вид, будто его нет, потому что все религии и конфессии ведут к разногласиям.

Кажется, мне не удалось скрыть улыбку.

– Как я уже сказал, она умная, – проговорил Робин.

После ужина я спросил, можно ли мне посидеть в столовой. Вскоре я должен был отправиться домой, однако мне надо было кое-что подготовить перед завтрашней службой.

– Само собой, – ответил Робин.

Он рассказал, что конфирманты продолжат работу в малых группах.

После нескольких часов добросовестного общения я с удовольствием остался наедине со своими мыслями и с компьютером. В целом я человек достаточно общительный, но все же описал бы себя как интроверта. Частное я всегда почитал самым главным, в том числе и в своей собственной семье. Право на личное пространство для меня столь же важно, как и возможность раскрыться и поговорить обо всем на свете. Мне кажется, нас с Ульрикой не раз выручало то, что мы всегда могли уединиться и побыть наедине с собой. Необходимость все делать вместе часто становится обременительной. Нередко говорят, что человек стадное животное, однако не следует забывать о том, что мы в такой же степени одиночки.

Когда я закончил свои приготовления, над озером начали сгущаться сумерки. Время пролетело незаметно – мои дела потребовали куда больше усилий, чем я рассчитывал. Поскольку Ульрика работала в Стокгольме, у меня не было причин спешить домой. Осталось только попрощаться с Робином. Стеллу я решил избегать, чтобы не раздражать ее попусту. То, что выезд и на этот раз получился удачным, – во многом заслуга Робина, этого никак нельзя отрицать. На душе у меня было легко оттого, что дела в лагере идут хорошо. Словно гора упала с плеч, и я наслаждался каждым шагом, ступая по гравийной дорожке, ведущей через площадку перед главным корпусом.

Учебный центр состоял из трех самостоятельных зданий. В большом здании находились столовая, кухня и помещения для занятий, а спальные корпуса располагались напротив. Чуть в стороне, отчасти скрытый за стволами буков, прятался маленький корпус, где спали вожатые, свободные от ночного дежурства.

Судя по всему, у конфирмантов было свободное время. Некоторые сидели снаружи на травке, но большинство находилось где-то в доме.

– Вы не видели Робина? – спросил я у одной из вожатых.

– Кажется, он пошел в наш корпус.

Я поспешил туда через небольшую рощицу. Под вечерним небом эхом разносился смех подростков.

Подойдя к двери, я постучал. Никакого ответа. Может быть, Робин сидит в туалете? Или пошел в душ? Я подергал ручку, но дверь была заперта. Неужели он заснул?

Обогнув угол дома, я заглянул в окно, но увидел лишь пустую кровать. Не питая особых надежд, я подошел к другому окну. Штора была опущена, но внизу осталась полоса, и изнутри пробивался слабый свет. Вероятно, Робин задремал. Я подался вперед, чтобы постучать, и вздрогнул, когда заглянул через щель в комнату. Там в полумраке сидели два человека и в панике смотрели друг на друга.

Одного взгляда было достаточно, чтобы все понять. Прошло четыре года, но я по-прежнему буквально вижу перед глазами эту сцену. Вероятно, она никогда не сотрется из моего сознания.

Робин и Стелла, которые поспешно пытаются натянуть на себя одежду.

27

К утру четверга Стелла провела за решеткой уже пять ночей. Я представлял, как она лежит на грязной кровати в узкой темной камере. Во время завтрака я ходил туда-сюда по кухне, не находя себе места.

– Перестань, – бросила Ульрика. – Оттого, что ты нервничаешь, никому пользы нет.

– И что же мне делать?

– Лично я собираюсь поработать, – ответила Ульрика. – Может, и тебе бы это пошло на пользу?

Ладно, по крайней мере, отвлекусь. Оставив сообщение по телефону, что выздоровел, я отправился в приход. В сентябре в этом городе начинается суматоха, как перед Рождеством. После летнего затишья улицы заполняются возбужденными студентами, сбитыми с толку поисками собственного пути и занятыми демонстрацией своей неповторимости. Повсюду появляются вихляющие велосипедисты, у которых из кармана звучит голос навигатора, двадцатилетние юнцы с рюкзаками и кожаными портфелями, в которых лежат готовые ответы на все вечные вопросы. Лишь в октябре Лунд приходит в себя, когда напряженность спадает, когда прошел обряд посвящения в студенты, а то кто-то уже укатил домой, не выдержав ностальгии по родине. В этом шарм и своеобразие жизни в университетском городе. Каждую осень его захватывают новые мечтатели и строители лучшего мира. Каждую осень, в краткие недели бабьего лета, он перерождается, словно меняя кожу. Это может нравиться или не нравиться, но до конца привыкнуть к этому невозможно.

Мои коллеги сидели в приходской кухне, их голоса доносились до холла, когда я вошел и повесил на крючок куртку.

– Поначалу я была в шоке, но если хорошенько подумать, то становится ясно, что…

– У нее всегда был бешеный темперамент.

Не услышать, о чем они говорят, было невозможно.

– У них не получилось поставить ей четкие границы. Такая девочка, как Стелла, понимает, только когда с ней твердо…

– Ульрика и Адам слишком распустили ее.

Замерев в холле, я вслушивался в их слова.

– Ясное дело, Стелла ни в чем не виновата, – сказала Моника, одна из диаконис. – Она всего лишь дитя. Подросток.

Повисла пауза. Я почувствовал, что словно парю в воздухе. Затем все продолжилось.

– Стелла ходила к детскому психиатру.

– Меня это не удивляет.

– Стелла всегда была немного не в себе. С самого детства она отличалась от других.

Снова повисла пауза. Кто-то кашлянул.

Я люблю своих коллег. Всегда мог положиться на них, ощущал их доверие и любовь. С тех пор как я поступил в приход, его деятельность претерпела значительные изменения, и многие согласились бы с тем, что в этом немалая доля моей заслуги. Я был настолько не подготовлен к тому, что они могут вот так откровенно сплетничать у меня за спиной, что все мысли как будто застыли в голове. Словно зомби, я шагнул в кухню и уселся за общий стол.

– Боже мой, Адам! – выпалила Моника.

Пять пар округлившихся глаз взирали на меня, словно наблюдая второе пришествие.

– Ты ведь не собираешься работать? – хором спросили они.

– У меня во второй половине дня венчание.

– Но мы поставили на него Отто, – произнесла Анита, наш администратор.

– Ты пропустила мое сообщение о том, что я поправился?

Она покраснела:

– Мы не могли подумать, что ты…

Я переводил взгляд с одного на другого в надежде, что кто-нибудь скажет все как есть, но они могли выдавить из себя лишь обрывки невнятных фраз.

В конце концов Моника поднялась и взяла меня за руку. В приходе она работала со времен святого Ансгара[11] – и всех объединяла, как скала, на которую мы могли опереться.

– Пошли, – сказала она и повела меня по коридору, пока мой мозг по-прежнему работал на холостых оборотах.

Мы сели друг против друга в низких креслах в ее кабинете. Моника положила мне на колени свои украшенные перстнями руки и подалась вперед, вкрадчиво глядя на меня кошачьими глазами.

– Как ты считаешь, Моника, что мы сделали неправильно?

Она положила руки мне на локти и горестно покачала головой.

– Вы ни в чем не виноваты, – сказала она. – У Бога свой план, смысла которого нам пока не дано постигнуть.

Все внутри меня требовало послать Монику подальше вместе с Богом, но, к счастью, я сдержался и поблагодарил ее за заботу.

– Отправляйся домой, тебе надо хорошенько отдохнуть. Позаботься об Ульрике, – сказала Моника и обняла меня. – Я буду молиться за вас. И за Стеллу.

В тот момент эти слова звучали фальшиво и жалко.

Сейчас мне остается лишь сожалеть, что я не последовал совету Моники.


От волнения я буквально не находил себе места. Густой туман в голове начал понемногу рассеиваться, а сердце царапалось в груди, как терьер. Тело требовало, чтобы я побежал, вырвался из мучительного, липкого настоящего; и я побежал – или, по крайней мере, пошел – и наматывал километр за километром, пока спина не покрылась по`том.

Спустившись вниз к городу и оставив позади молокозавод, я размышлял о том, как все сложилось бы, подай мы тогда заявление в полицию на Робина. Он изнасиловал Стеллу, и мы позволили ему выйти сухим из воды. Какие выводы могла сделать из всего этого наша дочь? Что мы за родители такие?

На шее отчаянно пульсировала жилка, мышцы подрагивали. Проходя мимо площадки для выгула собак на Южной эспланаде, я прибавил шагу.

При виде таблички «Тульгатан» что-то кольнуло у меня в груди. Здесь живет бывшая подружка Кристофера Ольсена. Блумберг прочел нам ее адрес. Я просто не мог пройти мимо.

28

Решение не подавать на Робина в полицию во многом было принято благодаря Ульрике. Не то чтобы я пытался переложить на нее ответственность, но, если бы не возражения Ульрики, я наверняка постарался бы засудить эту скотину.

Я прижал его к стене в корпусе вожатых, мой кулак уже взмыл в воздух, но в последнюю секунду мне удалось взять себя в руки. Вместо этого я схватил Стеллу, поволок ее через рощу и затолкал в машину. Как мы доехали до дому, я не помню.

Ульрика полагала, что мы должны срочно отвезти Стеллу в больницу, я же считал, что следует немедленно позвонить в полицию.

– Это изнасилование, – заявил я. – Даже если Стелла добровольно последовала с ним в корпус вожатых. Даже если она проявила инициативу.

Ульрика нервным шагом ходила туда-сюда по кухне.

– Просто не знаю, как лучше поступить, – сказала она.

– Не хочешь же ты сказать, что на Стелле лежит ответственность за случившееся? Ведь она ребенок!

– В глазах закона – нет. Ей исполнилось пятнадцать.

Ульрика остановилась у окна. Плечи у нее тряслись.

– Я слишком хорошо представляю себе, как проходят такие процессы. Сама побывала на нескольких.

Я почти забыл об этом, но за пару лет до того Ульрика защищала в суде парня, которого вместе с другими обвиняли в групповом изнасиловании. Какой скандал начался, когда суд всех их оправдал!

– Они наедут на нее, как танки, – проговорила Ульрика. – Обсосут каждую подробность. Что она сказала, что она сделала, что на ней было надето.

– Прекрати! – воскликнул я. – Ведь жертва – она.

– Понимаю. И все понимают. Но на суде решающим будет то, кто что делал, какую инициативу проявляла Стелла, как она вела себя до события и после него. Адвокат защиты будет хвататься за любую информацию, способную посеять сомнения.

Я подошел к окну и обнял жену за талию:

– Так не должно быть. Это несправедливо.

Ульрика погладила меня по руке:

– Не знаю, бывает ли по-другому.

Позднее вечером она поделилась со мной самыми отвратительными подробностями, которые пытаются выудить на суде у девочки, пострадавшей от насилия. Я был потрясен. До этого момента я не считал себя наивным, но факт остается фактом – меня чуть не стошнило, когда мне стало ясно, как проходит рассмотрение подобного дела. Само собой, я слышал и читал об адвокатах, которые спрашивали потерпевшую, какой длины у нее была юбка и сколько алкоголя она выпила, но считал, что все это крайности и исключения. Только теперь я понял, что в таких делах это скорее повседневная практика.

Раньше мне бы и в голову не пришло советовать кому-либо, в особенности собственной дочери, не обращаться в полицию, не полагаться на систему, не добиваться правосудия, но, когда я начал понимать, чем все это чревато для Стеллы, что ей придется пережить, мне пришлось пересмотреть свое мнение.

– Что для тебя важнее, – спросила Ульрика, когда мы уже легли в постель, – чтобы Стелла вышла из этой истории с минимальными потерями или чтобы Робин был наказан?

Словно существовало какое-то противопоставление. Почему нельзя было добиться и того и другого? Сегодня я жалею, что не поставил под сомнение ту черно-белую картину, которую нарисовала мне Ульрика, что не настоял на своем, не добился правосудия.

Наше предательство по отношению к Стелле было непростительно.

29

Я подошел к первому попавшемуся подъезду на Тульгатан. Всего лишь взглянуть.

Может быть, за этой стеной сидит сейчас Линда Лукинд, бывшая сожительница Кристофера Ольсена? Кажется, Блумберг был уверен, что она имеет отношение к убийству.

Сердце застучало чаще, когда я стал читать фамилии возле домофона. Йербринг, Самуэльсон, Макка. Никаких Лукиндов.

Я двинулся к следующему подъезду.

По крайней мере, Линда Лукинд могла бы помочь мне понять, она могла бы рассказать мне о Кристофере Ольсене. Возможно, у нее есть какие-то мысли по поводу того, где он мог познакомиться со Стеллой и что между ними происходило.

У третьего подъезда я нашел, что искал. Лукинд, третий этаж. Я долго стоял, уставившись на это имя. Что я, собственно, затеял?

Я нажал на ручку двери. Закрыто. Наклонился, заглянул через стекло в подъезд. Что я ей скажу? Как смогу объяснить, кто я такой, не испугав ее? В ее глазах я буду выглядеть сумасшедшим. А что, если она вызовет полицию?

Снова проглядев список жильцов, я выбрал имя И. Янссон. Оно звучало дружелюбно. Я нажал на кнопку, и, когда старческий голос ответил: «Кто там?», я объяснил, что должен доставить букет цветов соседу, которого нет дома. И. Янссон тут же впустил меня на лестницу.

Возле лифта обнаружилась узкая мраморная лестница, по которой я и стал подниматься вдоль стен с нарисованными по шаблону ветвями деревьев и листьями. На третьем этаже я остановился и позвонил в дверной звонок.

Вспомнив визит к Мю Сенневаль, я задумался, как на этот раз обставить дело более удачно. Уже при посещении Мю Сенневаль я преступил границу дозволенного, а это еще более ужасное нарушение. Если выяснится, что я навещал Линду Лукинд… А что, если она опасна? В худшем случае это убийца, одержимый жаждой мести, а в лучшем – психопатическая лгунья, обвинившая своего бывшего сожителя в самых чудовищных вещах. У меня были все основания проявлять осторожность.

Когда дверь распахнулась, я попятился. Неужели это она? Стоявшая передо мной женщина выглядела как фотомодель.

– Линда? – спросил я.

– Да.

Она с подозрением оглядела меня.

– Я хотел бы поговорить с вами.

– А вы кто такой?

Я указал на свой пасторский воротничок.

– Можно мне войти?

Она охнула:

– Что-то случилось? Надеюсь, не с мамой?

– Речь идет о Кристофере Ольсене.

Линла Лукинд сразу же успокоилась.

– Хорошо, – проговорила она и впустила меня в квартиру. – Но я уже сказала, что не хочу быть замешанной в этом деле.

Квартира у нее была светлая и просторная. Стену между гостиной и спальней украшала символическая карта мира, а на полу под ней стояла ваза высотой в метр в виде бутылки с одинокой лилией. На полке было несколько книг по фитнесу, втиснутых между разноцветными декоративными слониками. Все это освещалось светом гигантской люстры современного дизайна.

– Мы можем присесть? – спросил я и указал на обеденный стол, стоявший возле французского балкона.

– Зачем? Чего вы хотите?

Она остановилась на пороге, уперев руки в бока.

– Я представляю семью Ольсен, – сказал я и выдвинул сам себе стул.

Теперь мне казалось, что план существовал с самого начала. Мне оставалось лишь привести его в исполнение.

– Я же сказала, что больше не желаю иметь ко всему этому отношения.

– Пожалуйста, присядьте на минутку, – попросил я. – Я пришел потому, что семья имеет право все знать.

– Какая семья? Маргарета?

– Именно, – поспешно кивнул я. – Кристофера больше нет. Мы хотим лишь одного – чтобы стала известна правда.

– Что вы имеете в виду?

Само собой, я и не ожидал, что она тут же сознается в убийстве, но наблюдать ее реакцию было интересно. Мне всегда неплохо удавалось определить, когда человек лжет.

– Что произошло между вами и Кристофером? – спросил я.

– Я уже все рассказала в полиции.

– Вы не могли бы рассказать еще раз? – попросил я.

– Эта женщина-полицейский, Агнес Телин, она мне не поверила. Я попыталась добиться, чтобы ее заменили, но меня просто никто не стал слушать.

Линда Лукинд, вне всяких сомнений, была привлекательной женщиной, однако за гладкой кожей и правильными чертами лица угадывалось и нечто другое: забитость и нерешительность. Сколько ей? Двадцать два? Двадцать три? Я мог бы с уверенностью сказать, что она рассказала не всю правду, однако я был почти уверен, что она не тот хладнокровный убийца, которого я себе представлял.

– Я понимаю, что Маргарете тяжело смириться с этой мыслью, но ее сын психопат. Вернее, был психопатом. Крис был психически болен.

Я ничего не ответил. Имея многолетний опыт общения с самыми разными людьми, я знал, что молчание нередко вытягивает ответ. Молчание требует реплики. Молчание напрягает, его хочется прервать. Люди желают выговориться, многие просто мечтают об этом – стоит только показать, что готов их выслушать.

Первые два года все шло хорошо, рассказала Линда. Во всяком случае, она так думала. Уже задним числом она поняла, что и раньше их отношения нельзя было назвать безоблачными: тайны, предательство, измены. Однако прошло не менее двух лет, прежде чем благополучный фасад начал рушиться.

Когда они познакомились, Линда была очарована. Крис Ольсен был хорош собой, обаятелен, умен и общителен. Из бурной страстной влюбленности вскоре выросла любовь с планами на будущее. Слишком поспешно, как она теперь понимала. Вероятно, она могла бы вовремя заметить первые тревожные сигналы, если бы ей удалось трезво оценить ситуацию.

– Не обвиняйте себя, – сказал я. – И сердце, и голова могут быть хорошими помощниками. Но только задним числом понимаешь, на какие дорожки не стоило ступать.

Она улыбнулась. Несмотря на то что она явно что-то скрывала, мне она начинала нравиться – ее неприкрытая наивность и острое желание, чтобы ее поняли.

– Кода он впервые меня ударил, я поклялась себе, что больше этого не допущу. Я просто не из таких женщин. Даже не знаю, сколько раз я давала себе эти клятвы.

– Никто не определяет себя как «такую женщину».

Она кивнула. Улыбка исчезла, глаза затуманились.

– Это звучит абсурдно, но Крис во многом был замечательным человеком. Когда не дрался. Каждый раз я думала, что это в последний раз, что этого больше не повторится. Что я должна уйти. Но потом все начиналось заново, и во мне опять загоралась надежда. Может быть, на этот раз все будет по-другому. Если только я дам ему шанс. Глупо, правда?

– Вовсе нет.

Я верил ей. Мне довелось слышать немало рассказов других женщин, оказавшихся в такой же ситуации.

– Сам я не могу себе этого представить, но в своей работе мне часто приходилось встречаться с мужчинами, склонными к насилию. И я понимаю, что это лишь одна сторона их личности. Ни один человек не может быть только хорошим или только плохим.

– Я легко могла бы уйти, – проговорила Линда и провела мизинцем под глазами. – Никогда себе не прощу, что я этого не сделала. Не могу больше считать себя тем человеком, которым была раньше. Вы представить себе не можете, какой это ужас – когда рушится твое представление о самой себе.

Она была совершенно права. Этого я представить себе не мог. Во всяком случае, тогда.

– Но Крис – негодяй, который заслуживает того, чтобы гореть в аду. То, что он сделал со мной… Об этом вы можете прочитать в полицейском протоколе. У меня нет сил еще раз все это рассказывать. Все равно это уже не имеет значения.

– Ради Маргареты…

– Мне нет до нее дела. Я не сожалею, что Крис умер.

Взгляд ее был холоден как лед. Было очевидно, что она говорит это очень серьезно, – впервые я подумал, что она, возможно, все же причастна к убийству. Может быть, преступников несколько? Может быть, она наняла киллера?

– И я нисколько не удивлена.

И снова я использовал молчание как стратегию, выжидая, когда она продолжит.

– С ней он наверняка проделывал то же самое.

Я изо всех сил сдерживал любопытство, сложил руки и смотрел на нее, но на этот раз продолжения не последовало. Линда сжала губы и устремила взгляд в окно.

– С кем? – спросил я наконец.

– Со Стеллой. С той, которая его убила.

Что она имеет в виду? Откуда ей известно имя Стеллы?

– Она всего лишь подросток. И она сделала то, что я должна была сделать давным-давно.

Я не мог отогнать от себя эту картину. Блестящий нож, которым наносят удар за ударом. Красивая улыбка Кристофера Ольсена, сменяющаяся гримасой боли. Оглушенный, я пытался исключить из этой сцены лицо Стеллы. Все это просто не может быть правдой.

– Почему вы так говорите? – выдавил я из себя.

– Что именно?

– Что его убила Стелла?

Линда с удивлением взглянула на меня:

– Ведь ее за это арестовали.

– Вы ее знаете?

Она покачала головой:

– Но я надеюсь, что ей удастся выкрутиться.

Я буквально лишился дара речи. Неужели правда, что Кристофер Ольсен напал на Стеллу или подверг ее каким-то издевательствам? Тогда почему она ничего не рассказала полиции? А что, если во всей этой истории Стелла является настоящей жертвой?

– Как чувствует себя Маргарета? – спросила Линда Лукинд.

Погруженный в свои мысли, я не успел ответить.

– Должно быть, ей сейчас тяжело, – проговорила Линда. – Собственно, мне нравилась Маргарета. Вернее, я ничего против нее не имела. Ко мне она всегда была добра. Не ее вина, что Крис психопат.

– Нет, не ее вина, – согласился я, но внутри засомневался.

Разве Маргарета совсем ни в чем не виновата? Как-никак она его мать.

– А что говорит Станни?

Я почесал затылок. О ком это она?

– Станислав? – продолжала Линда.

Ее взгляд вдруг стал суров и строг.

– Вы сказали, что представляете семью Ольсен. Вы что, не знаете, кто такой Станислав?

– Да нет, само собой, знаю.

Линда отодвинула стул и сделала несколько резких шагов назад:

– Кто вы такой? Вы так и не представились.

– Правда?

В моем сознании сразу возникло имя, но что-то мешало мне его произнести. Сколько раз можно лгать? Рано или поздно пересекаешь границу допустимого, каким бы благим целям ни служила ложь.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – сказала Линда.

Она отступила к стене за большой стеклянной вазой. Теперь она точно напугана. Но в ее глазах мне почудилось и нечто другое – она в одном шаге от безумия.

– Я немедленно ухожу, – сказал я и поспешил к двери. – Спасибо, что согласились уделить мне время.

Она встала на пороге, пристально глядя мне вслед. В руке она держала телефон, готовая позвонить одним нажатием на кнопку.

Я присел в узкой прихожей, чтобы надеть ботинки. Завязал один шнурок и собирался взяться за второй, когда мой взгляд упал на полку для обуви, стоявшую рядом. Там было семь-восемь пар обуви, но мое внимание привлекла одна из них.

Дрожащими руками я сумел завязать второй ботинок и снова бросил взгляд на полку. Сомнений быть не могло. На полке стояли туфли абсолютно такой же модели, как у Стеллы. Возможно, даже того же размера. Те самые туфли, оставившие отпечатки в песке на месте преступления. Те самые, которые были на убийце Кристофера Ольсена.

30

Я почти бегом шел по городу, а мысли в голове более всего напоминали растревоженное осиное гнездо. Стало быть, у Линды Лукинд есть пара обуви такой же модели, что и у Стеллы. А этот взгляд, когда она отступила к стене! Растерянный и отсутствующий и, кроме того, исполненный ненависти. Слишком сильно она смахивает на человека, у которого случаются вспышки ярости. От мысли о том, что Кристофер Ольсен мог подвергать Стеллу насилию, у меня заболел затылок. Это был вполне реалистичный сценарий. Неужели этот мерзавец сделал Стелле больно? Я прибавил шагу, громко топая ногами по асфальту. Только бы это было не так. С другой стороны, нетрудно представить себе бурную реакцию Стеллы, вспышку слепого гнева, нож, случайно оказавшийся под рукой. Но почему именно там? Возле дома, на детской площадке? И откуда взялся нож? И почему же тогда она не рассказала полиции все как было?

Я размышлял, не посвятить ли в свои соображения Ульрику, но опасался, что она отметет мои выкладки как бесплодные фантазии и постарается заставить меня действовать по ее указке. Похоже, она совсем иначе смотрит на то, как нам наилучшим образом помочь Стелле. Я не мог понять, почему она так доверяет Микаэлю Блумбергу. При всех своих заслугах и профессионализме он, казалось, не слишком старался. Почему Стелла до сих пор под арестом? Нам пока даже не разрешили с ней встретиться.

Вместо этого я решил обратиться в полицию. Такого просто не должно быть. Любому ясно, что Линда Лукинд может многое дать следствию. Почему не она, а Стелла сидит под замком?

Я прибавил шагу и почти бегом поднялся по улице Стура-Сёдергатан. Когда я проходил мимо ресторана «Стекет» и большой крытой парковки, в кармане у меня завибрировал телефон. Это была мама. Она говорила, не делая пробелов между словами, часть смысла терялась, но главную мысль невозможно было не понять.

Все знают.

Вечерние газеты написали о Стелле и выложили материал в Сеть. А сейчас, во второй половине дня, по радио передали небольшой репортаж. Ее имя нигде не было названо – этические соображения в расчет еще принимались, но на подсказки не поскупились, так что всякий, кто желал узнать, мог сделать это без особого напряжения.

– Тетушка Дагни уже звонила и спрашивала, правда ли это, – сказала мама. Судя по голосу, она была в потрясении от случившегося. – Скажи как есть: полиция допустила ошибку.

Едва договорив, я свернул в крошечный переулок рядом с крытой парковкой, чтобы найти уединенное место. Сидя на скамейке около Кафедральной школы, я потратил целых полчаса на одуряющие поиски в Интернете. Для начала я прочел, что написано в газетах, а затем перешел на страницы анонимных комментариев. Общая информация о Стелле и нашей семье перемежалась с откровенной ложью и безумными домыслами.

Стелла была многообещающей гандболисткой, однако не умела контролировать вспышки гнева.

Видимо, она поджидала его у детской площадки. Ольсен был миллионером, это наверняка заказное убийство.

Читая все это, я готов был закричать в голос. Это было настолько дико, настолько далеко от реальности! И с теми людьми, которые сидят и пишут такое за своими компьютерами, я должен встречаться на улице, на работе, в зале суда!

Мне надо поговорить с полицией. Направляясь вверх по улице Лилла-Фискарегатан, я позвонил в офис Агнес Телин и предупредил, что хотел бы с ней встретиться. Она попросила передать, что ждет меня.

По пути туда меня несколько раз останавливали любопытные, желавшие поговорить со мной. Мне пришлось стоять в окружении людей, которые знали, кто я, но чьи имена я давно забыл, а мимо проносились велосипедисты, и румын, стоявший у дверей магазинчика, играл на своей гармошке мелодию из «Крестного отца».

Ко мне подошла женщина из прихода.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она. – Все это ошибка. Полиция опозорилась.

Обычно для меня не составляет никакого труда стоять на кафедре в переполненной церкви и вести службу или здороваться с каждым, кого я встречаю. Я охотно останавливаюсь, чтобы перекинуться парой слов, послушать ближнего своего и сказать что-нибудь вежливое или умное. Но сейчас все было по-другому. Я почувствовал, что задыхаюсь.

В конце концов меня охватила паника, я спрятал лицо в воротник и поспешил к Вокзальной площади, под виадук и дальше к зданию полиции.


Комиссар криминальной полиции Агнес Телин ждала меня в комнате для допросов. Она предложила мне кофе, но руки у меня так сильно тряслись, что ложечка упала на пол, когда я пытался размешать сахар.

– Как дела? – спросила она.

– Сегодня мне наконец удалось немного поспать.

Агнес Телин тепло улыбнулась мне:

– Я очень надеялась, что вы позвоните, Адам.

Что она имеет в виду?

– А я надеялся, что вы позвоните, – проговорил я неуклюже. – Такое ощущение, что мы не получаем совсем никакой информации.

Агнес Телин налила себе в кофе молока.

– Мы напряженно работаем, пытаясь восстановить ход событий.

– Работаете? – переспросил я и сложил руки на груди. – Пытаетесь? Вы действительно берете широко, исследуя все версии? Со стороны легко может показаться, что вы уже определились.

На мгновение в глазах у меня потемнело. Я наклонился вперед и приложил руки ко лбу.

– Вы в порядке? – спросила Телин. – Понимаю, что эта ситуация сильно вас изматывает.

Я взглянул на нее исподлобья. Постарался собраться. Нельзя выглядеть сумасшедшим.

– Линда Лукинд. Почему вы не заинтересовались ею? – спросил я.

Телин потягивала свой кофе.

– Само собой, мы рассматриваем все, что может иметь отношение к делу, – сказала она и провела пальцем по губам.

– Вам известно, что у Линды Лукинд есть пара совершенно таких же туфель, как и у Стеллы? Тех самых, которые оставили отпечатки на месте преступления.

Комиссар полиции чуть не поперхнулась кофе.

– Что? А вам-то откуда это известно?

– Наверное, не так принципиально, откуда я это знаю. Мне рассказал один человек. Вопрос в том, почему вы это не выяснили. Почему вы не проведете обыск в квартире Линды Лукинд?

Агнес Телин промокнула салфеткой губы.

– Я не могу обсуждать с вами ход предварительного следствия, но я гарантирую…

– В данный момент у меня нет оснований полагаться на ваши гарантии. У меня такое чувство, что вы не делаете свою работу.

– Очень жаль, что у вас такое чувство, – произнесла Агнес Телин. – Но это не так.

Я сделал глубокий вдох:

– Линда Лукинд в течение многих лет подвергалась избиениям и унижению со стороны Кристофера Ольсена. Когда же она наконец решилась заявить в полицию, вы не стали ее слушать и закрыли дело. У нее были все основания вершить правосудие самолично. Она хотела отомстить человеку, который сломал ей жизнь. Бывают ли более очевидные мотивы? Кроме того, у нее есть как раз такая обувь, которая была на убийце. Вы можете объяснить мне, почему она на свободе, в то время как моя дочь сидит за решеткой, даже не имея возможности поговорить с родителями?

Агнес Телин покосилась на дверь. Было очевидно, что ей трудно что-либо возразить.

– Все это смахивает на предвзятость, – продолжал я. – Беспредел.

– Я понимаю, что вы ощущаете фрустрацию, однако нам известно гораздо больше, чем вам, Адам. Положитесь на нас – мы делаем все от нас зависящее, чтобы выяснить истину.

– Но почему тогда вы не рассказываете, что вам известно?

Она почесала нос.

– Я могу сказать так. У нас были основания не доверять словам Линды Лукинд. Мы провели обширное расследование в связи с обвинениями, которые она выдвинула против Кристофера Ольсена, и следствие было закрыто из-за отсутствия доказательств. Ничто не указывало на то, что нечто подобное происходило в действительности.

– Вы хотите сказать, что Линда Лукинд лжет?

Агнес Телин закусила губу.

– Я просто рассказываю, к чему пришло следствие.

31

Агнес Телин подождала, пока я не размешал сахар в чашке.

Неужели Линда Лукинд провела меня? Стало быть, это она сошла с ума, а не Ольсен и обвинила его в избиениях, чтобы отомстить.

– Ведь скорее правило, чем исключение, что мужчины, избивающие своих жен, уходят от правосудия? – спросил я.

– Чаще всего трудно бывает найти весомые доказательства, – сказала Агнес Телин. – Но в данном случае обнаружилось так много неясностей, что я советую вам осторожно относиться к сведениям, полученным от Линды Лукинд. К сожалению, больше я ничего не могу сказать.

Этого и не требовалось. Она не сомневалась, что Линда Лукинд солгала по поводу Кристофера Ольсена. Я тоже был убежден, что Линда что-то скрывает.

– Однако это мало что меняет. Если Линда Лукинд готова была выдвинуть против бывшего сожителя лживые обвинения, то с таким же успехом могла и применить насилие. Вы ведь это понимаете?

Агнес Телин попыталась скрыть ладонью вздох:

– Я слышу, что вы говорите, Адам.

Я стиснул зубы. Она слышала, что я говорю, но не намеревалась ничего предпринимать.

– Когда вы в последний раз разговаривали со Стеллой по телефону? – спросила она.

Какое это имеет отношение к делу?

– На самом деле я точно не помню. Мы почти никогда не разговариваем по телефону. Я перестал звонить – она все равно не отвечает. Переписываемся эсэмэсками или в мессенджере.

– Вы сказали, что связывались с ней по эсэмэс в пятницу вечером.

– Ну, не совсем связывался. Я послал ей сообщение, но не получил ответа.

– Вы уверены?

Я не спешил отвечать. Может быть, полиции удалось восстановить сообщения Стеллы? Или они конфискуют у меня мобильный и исследуют его содержимое? Не стоит попадаться на лжи, которая в дальнейшем не будет иметь ровно никакого значения.

– Честно говоря, не помню. Может быть, ответила, а может, и нет.

Комиссар откашлялась.

– Когда вы в последний раз видели мобильный телефон Стеллы?

Что? Я отвернулся, чтобы скрыть изумление. Полиция не обнаружила мобильник Стеллы? Я считал само собой разумеющимся, что они забрали его во время обыска.

– К сожалению, не помню.

Агнес Телин сделала отметку в блокноте.

– Вы видели телефон после того, как Стеллу задержали?

Что все это значит? Где же телефон Стеллы, если полиция его не нашла?

– Нет, – ответил я.

Агнес Телин резко втянула носом воздух:

– Это очень важно, Адам. Вы помните, что было надето на Стелле, когда она вернулась домой в пятницу вечером?

Меня прошиб холодный пот.

– Это что – допрос? Я имею право не отвечать на ваши вопросы.

Телин молча смотрела на меня.

– Я не обращаю внимания на одежду. Моя жена всегда сердится на меня, что я не замечаю ее обновки.

Агнес Телин делано улыбнулась:

– Но ведь вы разговаривали со Стеллой, когда она вернулась домой? Вы видели, в чем она была одета?

– Да, пожалуй.

– Вы не обратили внимания на что-нибудь необычное? Пятна или что-нибудь еще?

– Было темно. Не помню точно…

Не помнить – это не совсем то же самое, что лгать. Я использовал малейшую лазейку, чтобы отвертеться. Тем временем Телин нервными пальцами перелистывала свои бумаги.

– Когда вы впервые услышали имя Кристофера Ольсена?

– В субботу, – честно ответил я. – Когда узнал, что вы задержали Стеллу.

– Стало быть, до этого момента вы о нем не знали?

Я потер глаза:

– Насколько мне известно, нет.

– Адам, это простой вопрос. Вы слышали об Ольсене или нет?

– Нет, не слышал.

– Стало быть, Стелла не называла его имени. Говорила ли она о ком-то, не называя по имени, как о своем бойфренде? Вам было известно, что она с кем-то встречается?

– У Стеллы не было бойфренда. Можете спросить кого угодно. Насколько я понимаю, она пару раз встречалась с Ольсеном случайно. Зачем ей желать ему смерти? Это нелогично.

– Человеческое поведение не всегда поддается логике.

– Но чаще все же поддается.

Агнес Телин взяла со стола одну из своих бумаг.

– Послушайте вот это, – произнесла она и прочла вслух: – «Думаю о тебе двадцать четыре на семь. Сам понимаешь, как я скучаю». Или вот это: «Ты самое прекрасное, самое сексапильное существо на земле. Безумно рада, что повстречала тебя».

От отвращения в горле встал ком. Как она может так со мной поступать? Это вопреки всем правилам, совершенно аморально.

– Это сообщения в чате, которые Стелла посылала Кристоферу Ольсену. Мы нашли много подобных сообщений в его компьютере.

Я крепко сжал руки в кулаки под столом:

– Откуда вам известно, что это писала Стелла? Кто угодно мог создать аккаунт от ее имени.

Телин не обратила внимания на мои слова:

– Я понимаю, как вам тяжело, Адам. Но все образуется, мы пройдем этот путь вместе.

– Вы о чем? Вам не нужно ничего проходить. Вечером вы пойдете домой и обнимете своих сыновей. А моя дочь сидит под замком в камере!

– Знаю, знаю. Но единственный способ продвинуться – это решиться сказать правду. Вы действительно не спали, когда Стелла пришла домой?

– Не спал.

– Сколько было времени?

Я сделал глубокий вдох.

– Без четверти двенадцать, – сказал я так сдержанно, как только мог. – Двадцать три сорок пять.

Агнес Телин кратко кивнула и отодвинулась от стола вместе со стулом. Откинувшись на спинку, она устремила взгляд в потолок.

– Адам, Адам… – проговорила она. – Я понимаю, почему вы так поступаете. Возможно, на вашем месте я поступила бы точно так же.

Я не ответил. Она понятия не имеет, каково мне сидеть здесь.

– Наши дети для нас все, – продолжала она. – Стелла – ваша доченька. Ужасно обнаружить, что мы не можем защитить наших детей.

Я снова подумал об Иове.

– Я вовсе не пытаюсь вас осуждать, – проговорила Агнес Телин. – Но мне кажется, это не самый лучший способ. Это неправильно, Адам.

Я прикрыл глаза. Неправильно защищать своего ребенка? Свою семью? Разве это может быть неправильно?

– Мы закончили, – сказал я и поднялся.

Агнес Телин вздохнула, глядя мне вслед.

Я должен поговорить с Аминой.

Найдя в мобильном ее телефон, я позвонил. После первого же сигнала металлический голос сообщил, что такого абонента больше не существует.

32

Я поспешил в сторону «Арены». Тренировка у девчонок вот-вот закончится, и у меня есть шансы встретить там Амину.

Как правило, мне нравилось приходить в «Арену». Этот спортзал стал для меня вторым домом. Запах пота из раздевалок, прилипающие к полу подошвы, свистки и постукивание мяча. Входя через эти двери, я как бы принимаю другую роль. И я уже не пастор, а тренер, но в первую очередь папа Стеллы.

На этот раз, потянув за ручку двери и втянув ноздрями знакомый запах, я испытал только неприятное чувство. В кафетерии сидели несколько подростков в спортивной одежде, какая-то женщина пронеслась мимо меня к парковке. Внезапно все во мне стало сопротивляться. Взгляды, вопросы, ощущение того, что все знают. Ведь все и правда знают? Все что-то думают, полагают, представляют себе, имеют готовые версии. Мозг затуманился, сердце колотилось где-то в горле. Мысль о том, чтобы повстречать здесь знакомых, стала невыносимой.

Вывалившись из здания, я вышел на велосипедную парковку и спрятался за деревом. Там я стоял, прижавшись спиной к шершавому стволу, закрывшись от всего мира, в ярости из-за всего этого, чего просто не должно происходить. Такого в Швеции не бывает! Здесь невинного не выставляют на всеобщее обозрение и не судят до суда.

Я чувствовал себя обманутым. Как я мог позволить настолько промыть себе мозги – поверить, что можно слепо доверять шведской правовой машине?

Через некоторое время из дверей хлынул поток девочек. Товарищи Амины по команде. Я выглянул из-за дерева, не выдавая своего убежища.

Наконец появилась и Амина и направилась к велосипедной парковке. Она прицепила на багажник спортивную сумку и наклонилась вперед, чтобы отстегнуть замок, когда я окликнул ее.

– Ой, как ты меня напугал!

Она отпрыгнула назад.

– Прости, я не хотел. Я пытался позвонить, но…

– У меня украли телефон.

Она забросила замок в корзинку и стала задним ходом выводить велосипед с парковки.

– Мы можем поговорить? – спросил я.

– Мне нужно домой, – ответила она, не глядя мне в глаза. – У меня очень много дел, занятия начинаются через три дня.

– Я могу тебя проводить, – предложил я. – Если ты поведешь велосипед.

Она вздохнула и повела велосипед вперед, положив обе руки на руль, – так поспешно, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

– Почему ты не хочешь разговаривать со мной? – спросил я.

– В смысле? Мы же сейчас разговариваем.

Я пошел следом за ней по пешеходному мосту через Рингвеген. Амина смотрела далеко вперед и продолжала идти быстрым шагом.

– Тебе что-то известно, Амина?

Она не ответила.

– Пожалуйста, ты должна мне рассказать! – с мольбой в голосе попросил я.

– Я ничего не знаю! Я все рассказала полиции.

Сделав несколько быстрых шагов, я поравнялся с ней:

– Ты знала, что Стелла общалась с Кристофером, не так ли?

– Да, – коротко ответила она.

Мы зашли в Городской парк.

– Они были вместе? У Стеллы были отношения с этим мужчиной?

Мы как раз миновали кафе, когда она резко затормозила и уставилась на меня.

– Нет, ничего такого не было. Они встречались пару раз в баре, знали друг друга достаточно поверхностно. Не более того.

Ее глаза блестели в полумраке. Она убрала одну руку с руля, и велосипед пошел неровно.

– Ты тоже с ним знакома? – спросил я.

Она снова обернулась, решительно схватилась за руль и покатила велосипед по гравийной дорожке.

– Амина! – проговорил я. Мой голос прозвучал суровее, чем мне бы того хотелось. – Стелла сидит в изоляторе. Ты когда-нибудь бывала в камере? Знаешь, какая там обстановка?

Меня чуть не сбил с ног бегун с наушниками, который пробормотал что-то типа «проклятый старикашка», но я тут же снова догнал Амину. Она чуть замедлила шаг. Беззвучные слезы текли по ее щекам, болью отзываясь в моем сердце. Мое первое движение было – обнять ее, как ребенка, ведь она и была ребенком. Вместо этого я попросил прощения.

– Мне плохо, Амина. От всего этого я просто схожу с ума.

– Я знаю, – проговорила она, всхлипывая. – Мне тоже очень хреново.

– Расскажи, – попросил я.

33

У нас с Аминой всегда были особенные отношения. Случалось, она предпочитала обратиться ко мне, а не к своим родителям. Думаю, я знаю об Амине такое, чего не знает никто из взрослых.

Это произошло четыре года назад. Поздняя осень после конфирмации. Девочки учились в девятом классе, и наша команда возглавляла рейтинг своего региона среди женских команд.

Однажды утром на лестнице приходского дома стоял Рогер Арвидсен, в меховой шапке. Вид у него был потерянный и расстроенный.

Рогер Арвидсен выглядел старше, чем был на самом деле. Ему только что исполнилось пятьдесят, но пренебрежение к гигиене и плохая наследственность в сочетании с малоподвижным образом жизни, курением и постоянным употреблением кофе придавали ему весьма своеобразный вид. Его очень портили коричневые зубы, двойной подбородок и грязные пальцы. Дети в нашем квартале прозвали его Монстром.

Каждое воскресенье Рогер честно сопровождал в церковь свою маму, у которой жил. У меня вскоре вошло в привычку беседовать с ним каждый раз, когда мы встречались, поскольку я предполагал, что, помимо матери, с ним мало кто общается. Ясно было, что умом Рогер обижен, однако он производил впечатление человека доброго и скромного, заслуживающего хорошего отношения.

Ни разу Рогер сам не обращался ко мне, и, когда мы беседовали, каждое слово приходилось тянуть из него буквально клещами. Поэтому я сразу понял, что что-то случилось, увидев его на церковной лестнице без мамы.

Я спросил, чем могу ему помочь.

В следующую минуту Рогер уже сидел в моем кабинете, по-прежнему в меховой шапке. Зубы у него стучали. От его рассказа я испытал почти физическую боль.

Рогер сообщил, что его дважды навещала юная девушка. Оба раза это происходило сразу после того, как его мать уезжала играть в бинго. Он знал, что девушка приходила не одна. Он видел ее подружку, которая стояла в подъезде на карауле.

Девушка спросила, не угостит ли Рогер ее кофе, что он и сделал. Его так воспитали. Когда приходят гости, им предлагают кофе. В первый раз они лишь немного поболтали, и девушка снова исчезла. Но в следующий свой приход в разгар беседы она попросила Рогера снять брюки. Само собой, он отказался. Он не понимал, каковы намерения у этой девушки, но догадывался, что вряд ли она влюблена в него. После долгих уговоров Рогер все же разрешил девушке посидеть у него на коленях. Она засняла эту сцену своим мобильным телефоном.

– А потом потребовала у меня тысчонку, – пояснил Рогер. – Если я не дам ей тысячу, она распространит эти фотографии и заявит в полицию. Сказала: тогда все подумают, что я педофил. Якобы обо мне уже слухи ходят.

Так что он дал ей тысячу крон. По поводу этой части рассказа его трудно было в чем-то упрекнуть. Он не первый человек на свете, пытавшийся откупиться от лживых обвинений.

Однако теперь он нашел в почтовом ящике записку от той девушки, где она требует еще тысячу крон, иначе фотографии окажутся в полиции.

– Я не хочу, чтобы у нее были неприятности, – проговорил он. – Я тоже виноват.

Решительно поднявшись, я заверил Рогера, что немедленно займусь этим делом.

Я даже не стал спрашивать имя девушки. И так было предельно ясно, о ком речь.


Я сказал диаконисе Монике, что у меня мигрень, понесся домой и стал так колотить в дверь Стеллы, что она тут же открыла мне.

– Какого дьявола ты натворила?

Я никогда не ругаюсь. Стелла была буквально раздавлена. Она тут же во всем призналась. Поклялась, что вернет деньги и попросит прощения. Это была просто дурацкая игра, которая вышла из-под контроля. Ничего подобного никогда больше не повторится.

Ульрике я ничего не рассказал. С одной стороны, мне казалось, что я ее обманываю, – такими вещами вроде бы положено делиться с супругой. С другой стороны, я пожалел ее, следуя пословице, что то, о чем мы не знаем, не может нам навредить. Задним числом вынужден признать, что за всем этим стоял стыд. Я не мог примириться с тем, что моя дочь могла так поступить, и не желал, чтобы кто-нибудь другой, даже моя жена, об этом узнал.

В следующее воскресенье после службы я отвел Рогера в сторонку. И снова мне пришлось тянуть из него каждое слово.

– Тебе вернули деньги?

– Угу.

– Все?

– Да.

– Стелла попросила прощения? Она раскаивалась? – спросил я.

– Да, – снова кивнул Рогер, нервно переступая с ноги на ногу. – Но это была не она.

– Что?

Он опустил голову.

– То была не Стелла, – сказал он, – а та, вторая, темненькая.

34

Мы с Аминой шли бок о бок по Городскому парку. Мы уже почти добрались до Сванегатан и слышали шум проезжающих по ней машин.

– Когда Стелла познакомилась с Крисом, я тоже была с ней, – сказала Амина. – Это было в баре «Тегнерс». Он показался нам самым обычным парнем. Ничего подозрительного. Кроме того, что он был намного старше нас. Но тогда мы этого не знали.

– Когда это было?

Она пожала плечами:

– Несколько месяцев назад.

– Но что Стелла могла делать у него дома? Полиция нашла доказательства, что она побывала там.

– Наверное, зашла в гости.

Я уже пожалел, что задал этот вопрос. Не желал больше ничего слышать.

– Может быть, решили выпить по бокалу после вечеринки, – проговорила Амина. – Точно не знаю. В последний раз я видела Стеллу в прошлые выходные.

Велосипед покачнулся, и я приготовился его подхватить, если она выпустит руль.

– Вы и тогда встречались с Кристофером Ольсеном?

Амина повернула руль.

– Да, в прошлую пятницу.

– Это был день рождения Стеллы.

– Мы коротко повидались с ним, а потом пошли со Стеллой на площадь, чтобы выпить по бокалу вина. В субботу у меня был матч, так что особо мы не гуляли.

– И с тех пор вы не встречались? Но ведь вы разговаривали? Писали друг другу?

– Да нет, не особо. Но в пятницу она написала мне. Вечером мы должны были встретиться, но у меня была тренировка, и я почувствовала себя неважно. А в субботу я свалилась с температурой.

– Так ты совсем ничего не знаешь о том, что случилось в пятницу?

Она поспешно покачала головой. Я ощутил некоторые сомнения.

– Что же ты сказала полиции, когда тебя допрашивали?

– Ясное дело, сказала все как есть. Я же не могла им соврать?

Я не ответил.

С годами я понял, что ложь – искусство, которым некоторые владеют в совершенстве, а некоторые не владеют вообще. Аналогично другим талантам, можно натренировать и отточить свои умения, однако, по сути, это вопрос генетической предрасположенности. Стелла всегда великолепно умела лгать. Еще в младших классах мне трудно было уличить ее во лжи даже в самых банальных вещах.

«Стелла, ты убралась в своей комнате?»

«Да, папочка».

Один раз это оказывалось правдой, другой – она лгала мне прямо в глаза. Невозможно было определить, когда она говорит правду, когда нет.

Амина же неумелая лгунья. После происшествия с Рогером Арвидсеном она со слезами просила у меня прощения и вырвала обещание никогда ничего не рассказывать Дино и Александре. Обещание, которое я, разумеется, сдержал.

И на этот раз у нее не получилось солгать. Сомнений быть не могло – она что-то скрывает. Кого она пытается защитить? Саму себя или Стеллу?

Или меня? Может быть, она думает, что я не вынесу правды?

Мы свернули налево, на Сванегатан. Мимо на полной скорости пронеслась машина.

– Амина, ты считаешь, что Стелла… Как ты думаешь, Стелла могла это сделать?

Она резко остановилась:

– Нет! Стелла ничего такого не делала!

Как Амина может быть в этом так уверена?

– Пожалуйста, – попросил я, когда она села на седло, чтобы проехать последние пятьдесят метров до дома. – Я должен знать.

– Знать – что?

– Все.

– Я тоже всего не знаю. – Поставив ноги на педали, Амина слегка надавила на них. – На самом деле я знаю не больше твоего. Возможно, всего не знает и Стелла.

Она помахала мне рукой через плечо, направляясь к дому.

Я знал, что она солгала мне.

35

Когда в тот вечер я вернулся домой, Ульрика стояла в спальне и смотрела в окно. Мои мысли едва ворочались в голове. Все мышцы болели, словно я покорил гору.

– На что ты смотришь? – спросил я.

Она не ответила. Обняв ее за талию, я увидел на ее лице тени – словно бы слезы проложили бороздки на щеках, высушили губы.

– Любимая, – прошептал я.

– Где ты был?

Голос ее дрожал.

Я пояснил, что с работы меня отправили домой, уговорив остаться на больничном еще неделю. Ульрика никак не отреагировала. Ее глаза казались пустыми и безжизненными. За окном была лишь темнота. Черная непроглядная тьма.

– Ты ведь слышала об Иове? – спросил я.

– Имя знакомое. – Я прижался подбородком к ее плечу, она вздрогнула и обернулась. – Ты ведь не можешь всерьез верить, что все это – испытание, посланное нам Богом?

Я не знал, что ответить.

– Иов был самым праведным человеком на земле, – сказал я. – Но лукавый заявил, что легко верить в Бога, когда у тебя все так хорошо, как у Иова.

– Лукавый?

– Так сказано в Библии. Имеется в виду Сатана.

Несмотря на все несчастья, я разглядел на лице жены подобие улыбки.

– Как у адвоката, у меня нет возражений по этому пункту.

Когда я пересказал ей предание об Иове – как Господь позволил лукавому отнять у того все, чем он владел, убить его скотину и его десятерых детей, сделав его самого тяжелобольным, Ульрика кивнула.

– Стало быть, ты Иов? – сказала она.

Трудно было понять, шутит она или говорит это с презрением.

– Разумеется, нет. Жена Иова считала, что он должен был бы отвернуться от Бога после всех несчастий, случившихся с ним. И знаешь, что ответил Иов?

– Нет. Что же сказал Иов?

– Он ответил, что если мы берем от Бога все доброе, то должны принимать и злое.

Ульрика усмехнулась. Я не совсем понял, что это значило.

Затем она вздохнула:

– Мы не сможем тут оставаться.

– Что?

Ульрика смотрела мимо меня, снова устремив взгляд в окно.

– Ты видел сегодняшние новости в Сети?

– Да, мама звонила.

– Лунд – город маленький. Большинство знает, кто мы такие.

Мы продолжали стоять, глядя в темноту.

– Ну зачем же так драматизировать? – проговорил я.

– Ты даже не представляешь себе. Я столько раз с этим сталкивалась. Людям приходилось бежать, все побросав, и начинать жизнь с нуля в другом месте.

– Так ты думаешь, что Стеллу осудят?

Она взглянула на меня так, словно я ребенок, которого она вынуждена разочаровать:

– Возможно, суд первой инстанции ее оправдает. Пока рано строить догадки. Но это, собственно говоря, не имеет значения. Людской суд куда суровее. И народу вообще наплевать на выводы суда.

С этим я не мог согласиться:

– Ты все же преувеличиваешь.

– Вовсе нет. Неделя в изоляторе – и в глазах окружающих ты уже преступник. Даже если Стеллу оправдают, у тех, кто ее знает, навсегда останется зерно сомнений. Во всяком случае, если за это преступление не осудят никого другого.

Звучало это цинично. Возможно, сказывался горький опыт двадцати лет работы адвокатом по уголовным делам. И наверняка в ее рассуждениях была доля истины. Достаточно спросить самого себя: сколько раз я не воспринимал как данность, что подозреваемый виновен, хотя суд пришел к противоположному выводу? Если Стеллу оправдают, но никого другого не осудят за это преступление, многие, безусловно, усомнятся в ее невиновности.

– Ты серьезно? Ты хочешь, чтобы мы уехали из Лунда?

Ульрика кивнула:

– Микаэль предложил мне одно дело в Стокгольме.

– Микаэль?

– Блумберг.

Я несколько раз сморгнул:

– А что за дело?

– У него есть для меня работа – большой процесс, который займет немало времени, несколько месяцев. Мы сможем жить в служебной квартире нашего адвокатского бюро в центре города, пока не подыщем себе что-нибудь свое.

– Переезжать?

Она обняла меня за шею:

– Если мы останемся в этом городе, нам будет только хуже.

От тепла ее рук я размягчился:

– А как же Стелла?

– Само собой, она поедет с нами. Пока не отправится в свое азиатское путешествие.

– Но она сидит под замком.

– После суда, – уточнила Ульрика, уткнувшись носом мне в шею.

– После?..

– Конкретно сейчас мы ничего не можем сделать. Скорее всего, дело дойдет до суда.

– Ты так думаешь?

Я завертелся, но Ульрика крепко обняла меня, прижав мою щеку к своей груди.

– Мы знаем, что она невиновна, – сказал я.

– Дорогой, мы ничего не знаем.

– Что ты имеешь в виду?

Я высвободился из ее объятий. Ульрика казалась невыносимо бессильной. Все это, по-видимому, измотало нас куда больше, чем я мог предполагать.

– У нее алиби! – воскликнул я. – У Стеллы есть алиби!

Ульрика протянула ко мне руку:

– Дорогой мой, я тоже не спала, когда Стелла вернулась домой в пятницу вечером. Я прекрасно знаю, во сколько это было.

Во мне что-то оборвалось. Почему она ничего мне не сказала? Все это время она знала, что я лгу полиции.

А что еще ей известно? Я подумал о запятнанной блузке и телефоне.

– Что произошло с телефоном Стеллы?

– О чем ты?

– Я думал, что полиция конфисковала его, но у них его нет. Что ты с ним сделала?

– Я… я…

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Я чувствовал себя одиноким и всеми покинутым – мне пришлось сдерживаться, чтобы не произнести слов, о которых потом придется пожалеть.

– Что ты сделала с телефоном? – снова спросил я.

Она провела рукой по моей щеке:

– Телефона нет.

Я охнул. Что она натворила? Выбросила его? Если это всплывет, ее карьера навсегда загублена.

– Чем закончилась история с Иовом? – тихо спросила она.

– Она закончилась счастливо. Бог послал ему десять новых детей.

Я выдавил из себя улыбку, и Ульрика поцеловала меня.

– Мы должны держаться вместе, мой дорогой, – сказала она. – Ты, я и Стелла. Мы должны поддерживать друг друга.

Меня не покидало острое чувство, будто она что-то от меня скрывает. Даже моя жена.

36

В понедельник позвонил Блумберг. Не могли бы мы зайти к нему в офис прямо сегодня во второй половине дня? У него есть для нас новости.

– Нам вряд ли стоит ожидать хороших новостей, – сказал я Ульрике.

Во время краткой прогулки от парковки до Клостергатан я крепко держал ее за руку. Когда мы проходили мимо нашей старой любимой пиццерии на Бангатан, дверь распахнулась и появился долговязый парень, державший в охапке кучу коробок, от которых шел чудесный запах, словно напоминание обо всех тех моментах, когда мы сидели там, глядя в глаза друг другу. В окне стоял один из пекарей, и, узнав нас, он помахал нам рукой.

Наверное, Ульрика права. Нам придется покинуть Лунд. Мне всегда нравился Стокгольм, там немало уютных уголков; и ни у Ульрики, ни у меня не возникнет проблемы найти работу. Возможно, получится начать с чистого листа. Как в Орусте этим летом. Долгий отдых от всего, что стало скучной привычкой, проем во времени, где мы могли посвятить себя лишь друг другу. Нам это пошло на пользу. Стокгольм мог бы стать для нас убежищем.

Однако мы не можем бросить Стеллу в Сконе. Пока она сидит в изоляторе, мы никуда не поедем. По этому пункту я был настроен весьма решительно.

Мы завернули за угол на Клостергатан и подошли к воротам. Поцеловав Ульрику, я ощутил слабый запах алкоголя. В лифте по пути в офис она достала из сумочки пудреницу и блеск для губ и поправила перед зеркалом макияж.

– Садитесь, – сказал Блумберг; на этот раз он был в обычной футболке.

Странно было видеть его так небрежно одетым. Возникало чувство неудобства. Словно он вышел к нам голым.

– Я рассказала о твоем предложении относительно работы, – произнесла Ульрика.

Блумберг улыбнулся мне. Мне не понравилось, что они с Ульрикой что-то обсуждали у меня за спиной.

– Ты говорил, что нашел что-то новое, – сказал я.

– Именно так, – ответил Блумберг и уселся напротив нас, широко расставив ноги. – Как я уже сообщал, в досье на Криса Ольсена много интересного. Но за ним числится и немало такого, что в досье не вошло.

– Например? – сказал я.

– Парень занимался кое-какими гешефтами, настоящий подпольный бизнес. – Блумберг кивнул, очень довольный собой. – Я ведь рассказывал вам про поляков и пиццерию? Теперь выясняется, что у Ольсена был целый синдикат по использованию дешевой рабочей силы из Румынии. Он селил бедолаг в бытовке в Ревинге, чтобы они вкалывали с утра до ночи, ремонтируя квартиры, принадлежащие его компании.

– Звучит чудовищно.

– Такие типы, как Ольсен, покупают убитые квартиры, ремонтируют и продают по баснословным ценам.

– Но каким боком все это имеет отношение к убийству? – спросил я.

Блумберг широко улыбнулся:

– Далеко не всем нравились такие условия работы, многие считали, что Ольсен пытается их надуть. И вполне могли убрать его – в этом на все сто уверены некоторые из их земляков, с которыми мы поговорили в Ревинге.

– Что? А полиции об этом известно?

– Я проинформировал Агнес Телин, но предварительным следствием руководит Янсдоттер.

– Агнес Телин! – фыркнул я.

Ульрика бросила на меня удивленный взгляд.

– С поляками мы тоже продолжаем работать, – добавил Блумберг. – У нас есть два человека, которых мы намерены проверить.

У меня возникло ощущение полного провала. И это все? Частное расследование Блумберга в моих глазах выглядело убого и жалко. Расследование убийства – дело полиции.

– Когда нам разрешат встретиться со Стеллой? – спросил я.

Шея у Блумберга покраснела.

– Поверь мне, я сделал все от меня зависящее, но эта чертова Янсдоттер отказывается разрешать вам свидания со Стеллой.

– Это ни в какие ворота не лезет! Может быть, обратиться в вечерние газеты? В программу «Миссия: расследование»?[12]

Блумберг покачал головой:

– Для этого пока слишком рано. Пока никого не осудили, их не заинтересовать.

– Ты должен поговорить с Аминой Бежич, – сказал я. – Уверен, она что-то скрывает.

Блумберг стал поигрывать цепочкой на шее.

– Ну, даже не знаю, – проговорила Ульрика.

Вероятно, она опасалась, что это возмутит Дино и Александру.

– Я пытался, – ответил Блумберг. – Полиция тоже допросила ее, но, похоже, она не знает ничего существенного.

– Она знает, – возразил я.

Ульрика ткнула меня в бок:

– Мы ведь говорим не о ком-то, а об Амине! Зачем ей лгать?

– Я уверен, что она лжет!

Больше я ничего не мог сказать – Ульрике незачем знать, что я разговаривал с Аминой. Она не поняла бы меня, только разозлилась бы и сочла, что я опять перешел все границы.

– Все-таки нас по-прежнему больше всего интересует Линда Лукинд, бывшая сожительница Ольсена, – сказал Блумберг.

Над бровями у него выступили бисеринки пота. Он попросил разрешения открыть окно.

– Конечно, – ответил я.

Блумберг повернул ручку и стал на сквозняке. Меня тут же начал пробирать озноб.

– Выяснилось, что у Лукинд интересная история болезни со страхами и депрессиями, – продолжал Блумберг. – Еще в подростковые годы она побывала у психиатра и с тех пор практически беспрерывно находилась на лечении.

Меня это не особо удивило. Линда Лукинд была молодой женщиной с растоптанной самооценкой. Во многом она напоминала других женщин, подвергавшихся домашнему насилию, с которыми мне доводилось встречаться. Я понимал, что Линда солгала мне, но не знал точно, в каком объеме. Неужели вся история о насилии со стороны Кристофера Ольсена – чистый вымысел? Страшная месть, поскольку она не желала смириться с тем, что Крис захотел с ней расстаться? Я сомневался, что Линда Лукинд способна на такое. Но тогда что именно она скрывает?

– Это просто дикость, что полиция не занимается этой самой Лукинд, – проговорил я. – Ты должен надавить на них!

– В последнее время это все чаще становится делом адвоката, – ответил Блумберг. – У меня опытные люди, поверь мне. Но нам нужно что-то конкретное на Линду Лукинд, чтобы двигаться дальше.

Что-то конкретное?

– Туфли, – сказал я.

Ульрика и Блумберг уставились на меня.

– Какие туфли? – спросил Блумберг, подаваясь вперед.

Я вздохнул. Почувствовал, как Ульрика, сидящая рядом со мной, замерла. У меня не оставалось иного пути, как во всем признаться.

– У Линды Лукинд есть такие же туфли, как у Стеллы. И как те, от которых остались следы на месте преступления.

Блумберг приподнял брови:

– А ты откуда это знаешь?

Я взглянул на Ульрику. Она сидела с неподвижным лицом.

– Я побывал у нее дома.

Оба слушали меня затаив дыхание, когда я рассказывал о визите к Линде Лукинд на Тульгатан. Эти туфли я видел вблизи и был уверен на сто процентов.

Повисла пауза, я сидел как пришпиленный под взглядами двух адвокатов.

– Ты с ума сошел? – воскликнула Ульрика. – Ты приперся к ней домой?

– Я должен был что-то предпринять. Стелла сидит в изоляторе! Я не могу просто стоять и смотреть, как рушится вся наша жизнь!

Ульрика не проронила ни звука. Блумберг взглянул на нее, потом оба опустили глаза. Конечно же, они понимали меня.

37

В очередной раз я совершил прогулку по кварталу, надвинув на лицо кепку с козырьком и глядя себе под ноги, опасаясь, что придется остановиться и с кем-нибудь разговаривать. Быстрым шагом я свернул за угол на дорожку, ведущую к нашему дому.

Ульрика сидела, склонившись над своим рабочим столом, и перелистывала кипу бумаг с маркером в руке.

– Чем ты занимаешься? – спросил я.

– Стокгольмское дело, которое дал мне Микаэль. Это помогает отвлечься и подумать о чем-то другом.

Я не был уверен, что это правильно. Как мы можем думать о чем-то другом, когда Стелла сидит в изоляторе?

– Закрой за собой дверь, будь так любезен, – сказала Ульрика.

Усевшись на диван в гостиной, я достал свой мобильный. С верхнего этажа до меня донесся голос Ульрики. Она разговаривала по телефону.

Я налил себе виски, выпил залпом и налил еще. Вернувшись на диван, я стал искать новые сведения о том, что в СМИ уже стали называть «убийством на детской площадке».

Я начал со страниц вечерних газет, но потом по глупости опять стал ходить по сайтам в Интернете, где меня поджидали самые чудовищные домыслы по поводу Стеллы. Кто-то, у кого якобы был с ней мимолетный роман, заявлял на весь мир, что Стелла Сандель извращенка, которая, ясное дело, пристукнула того мужика. Остальные, писавшие на том же форуме, все поголовно были лично знакомы со Стеллой, что делало происходящее еще более ужасающим. В посте одного из авторов, под псевдонимом Фликкис, подробно рассказывалось о том, что происходило со Стеллой в школьные годы. Там говорилось, что Стелла – гиперактивная девочка, которая считала, что ей принадлежит весь мир, однако то, что она могла кого-то убить, автору этого опуса представлялось в высшей степени маловероятным.

Читать все это было ужасно, однако я не мог оторваться. Так или иначе здесь могло промелькнуть что-то важное. Несколько раз у меня возникало чувство, будто я стою со связанными за спиной руками, в то время как мою девочку ведут на бойню.

По поводу жертвы сплетен было мало. Кто-то лаконично констатировал, что парень был и богат, и хорош собой. Кто-то назвал его типичным психопатом, что заставило меня подумать о Линде Лукинд. Не отсюда ли она узнала имя Стеллы?

Влив в себя остатки виски, я прислонился головой к подлокотнику дивана. На самом деле мне нужно было поспать. Несколько раз сморгнув, я попытался закрыть глаза, продолжая прокручивать чат в своем мобильном.

Все началось с анонимного комментария.

Это наверняка сделал ее папаша. Пастор. Небось пронюхал, что его доченька трахается с Ольсеном.

Я тут же выпрямился и стал прокручивать дальше.

С языка снял. Папаша! – писал пользователь, называвший себя Meow76. Ему вторили несколько других.

Все в Лунде знают, что за тип этот Адам Сандель, – писала Misspiggylight. – Он всегда был с приветом.

В следующем комментарии Meow76 вставил мои личные данные из «Eniro»[13]. Полное имя, адрес и номер телефона. Возраст и дату рождения.

В груди у меня закипело. Что за чертовщина!

Я принес компьютер и наскоро написал письмо администратору форума с угрозой принять юридические меры. Затем сделал скриншот и начал формулировать заявление в полицию.

Ульрика спустилась по лестнице, и я услышал, как она открывает холодильник для вина.

– Дорогая, подойди сюда! – окликнул я ее.

Когда она прочла мое письмо, я показал ей скриншоты.

– Это можно назвать клеветой? – Я ткнул пальцем в экран.

– Сомнительно, – ответила Ульрика. – Как бы то ни было, это вряд ли подпадает под статью о клевете.

– Что это значит?

– Твое заявление приведет лишь к тому, что дело в конце концов будет прекращено за отсутствием состава преступления.


В пятницу утром я проснулся с тяжелой головой и позже, чем обычно, не зная точно, сколько времени – проспал ли я час или всю ночь? Когда я спустился по лестнице, Ульрика стояла у кухонного острова в махровом халате, с только что помытой головой. Перед ней дымились две чашки кофе.

– Пришло заключение судебно-медицинской экспертизы, – сказала она. – Они установили момент смерти Кристофера Ольсена – от часу до трех часов ночи.

– Это означает…

Ульрика кивнула.

– Причина смерти – внутреннее кровоизлияние, – продолжала она деловым тоном. – Две резаные и четыре колотые раны.

Тот, кто убил Кристофера Ольсена, не просто пырнул его ножом. И вряд ли это была необходимая оборона. Кто-то ударил его несколько раз. Крови было море.

Я подумал о пятнах на блузке Стеллы. Да, она может прийти в ярость и потерять над собой контроль. И происходит это очень быстро. Но убить человека?

– Такого рода повреждения обычно означают присутствие личных мотивов, – сказала Ульрика. – Судя по всему, преступник испытывал к жертве острую ненависть.

– Как жаждущая мести бывшая сожительница?

– Например.

Ульрика подула на свой кофе.

– Мы с Микаэлем поговорили о квартире.

– О какой квартире?

– О служебной квартире в Стокгольме. Мы можем переехать туда уже на следующей неделе. Нам надо взять с собой только самое необходимое.

Я обжег язык своим кофе.

– Так скоро? Но разве не следует все это основательно обдумать?

– Я уже все решила, – резко ответила она. – От этого дела я отказаться не могу.

– Но ты ведь не собираешься оставить Стеллу?

– Нам все равно не разрешат с ней видеться. До суда мы ничего не сможем сделать.

– Ты уже сдалась.

– Напротив, Адам. Я всю жизнь проработала в уголовном праве. Положись на меня.

Я подошел к ней. Так близко, что ощутил тепло ее дыхания.

– Отпусти меня! – сказала она.

Взглянув вниз, я обнаружил, что держу ее за руки.

– Прости, я не хотел.

Ульрика попятилась:

– Что с тобой происходит? Я тебя не узнаю.

– Что ты имеешь в виду?

– Дорогой мой, мы должны держаться вместе. Мы – семья.

– Я делаю все, чтобы сплотить семью. Это ты оставляешь меня в стороне.

– Микаэль – опытный защитник, – сказала Ульрика. – У него есть своя стратегия, но он не может раскрыть нам все детали. Нам нужно положиться на него. Он уже нарушил конфиденциальность, разве тебе этого мало?

– Я не доверяю Блумбергу.

– Мы должны ему доверять, Адам.

Теперь она готова была расплакаться.

– А что, если это сделала она? – проговорил я. – Если это все-таки Стелла?

Ульрика отвернулась, и я снова приблизился к ней:

– Ты избавилась от ее мобильного. А блузка? Зачем ты это сделала? Ты думаешь, что Стелла действительно убила этого мужчину?

Она положила руки мне на грудь. Слезы лились градом.

– Прости, – пробормотал я.

Ульрика покачала головой:

– Ты сошел с ума. Ты побывал дома у этой самой Линды Лукинд. Ты вошел в ее квартиру, Адам!

– Полиция ничего не предпринимает! Кто-то же должен хоть что-нибудь делать!

– Мы тоже кое-что делаем. И еще много кто, поверь мне, Адам. Но не таким образом. Есть более эффективные способы.

Она вытерла слезы. Не так часто я видел ее плачущей. Чувство вины рвало душу на куски.

– Вчера мне написала Александра, – продолжала она. – Правда, что ты поджидал Амину у «Арены»?

Я не знал, что ответить.

– Преследовал Амину, задавая ей множество вопросов?

– Все было не совсем так.

Я не мог поверить, что Амина все рассказала матери. В каком-то смысле это были хорошие новости, потому что теперь ей придется во всем признаться, что бы там она ни скрывала. Александра не даст ей молчать. Очевидно, что Амина располагает сведениями, от которых зависит будущее Стеллы.

– Обещай мне больше так не делать, – сказала Ульрика.

– А что я должен делать? Мою дочь обвиняют в убийстве!

Громко топая ногами, я вышел в прихожую и сорвал с вешалки пальто. Распахнул дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

38

Я шел по городу, а внутри все кипело, как вода в котле. Взгляд, устремленный в землю, походка, напоминающая удары молотом по наковальне. Я начал бояться самого себя.

Ближе к вечеру позвонила Ульрика. Я стоял на гравийной дорожке посреди парка Лундагорд, не помня, как я туда попал.

– Прости, дорогой, – сказала она. – Мы не должны допустить, чтобы все это разрушило наши отношения. И без того тяжело.

Она заказала столик в ресторане «Списен» и предложила мне встретиться, чтобы вместе провести вечер.

Пульс у меня снизился, я медленно прошел мимо Кафедрального собора. Строго говоря, не было ничего странного в том, что горе встало между нами. Еще раз вспомнил я библейское высказывание, что разобщенная семья не выживет, и пообещал взять себя в руки.

По чистой случайности несколько часов спустя я встретил неподалеку от торгового центра Йенни Янсдоттер. Что я специально преследовал ее, как она потом будет намекать, – совершеннейшая чушь. На самом деле я шел в сторону «Списен», когда увидел прямо перед собой Янсдоттер. Ее тоненькие ножки-палочки и своеобразную походку, словно она прыгала вперед на своих высоких каблуках. Она была такого маленького роста, что ее легко можно было бы принять за ребенка, если бы не каблуки, пиджак и дорогая сумочка через плечо.

В голове у меня прозвучали слова Блумберга о том, что предварительным следствием руководит Янсдоттер. Именно она направляла действия полиции и, по словам Блумберга, полностью сосредоточилась на Стелле как на потенциальном убийце. Увидев ее перед собой, я задался вопросом, почему она так себя ведет. Неужели она настолько погружена в свою работу, что забыла о главном – от ее решения зависит жизнь настоящих людей, наделенных настоящими чувствами? Как она могла запретить нам встретиться с нашим ребенком? Я искренне недоумевал, какой же человек мог так поступить, и, увидев ее на площади Ботульфсплатсен, не смог сдержаться. У западного входа в торговый центр я догнал ее:

– Простите, можно вас на минуточку?

Она резко обернулась. Кажется, прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, кто перед ней.

– Это крайне неуместно, – сказала она.

– Я только хотел задать один-единственный вопрос.

Она даже не ответила мне. Развернулась так резко, что сумочка закрутилась вокруг тела, когда она направилась к стеклянной двери торгового центра.

– Почему вы не занимаетесь Линдой Лукинд? – спросил я, идя за ней. – Вам известно, что у Лукинд есть пара обуви как раз той модели, которую вы ищете?

Она поспешила внутрь, и я вынужден был повысить голос:

– Почему нам не разрешено встретиться с собственным ребенком?

Прокурор резко затормозила и посмотрела на меня холодным равнодушным взглядом:

– Вы осуществляете попытки давления на следствие.

– Вовсе нет. Я просто пытаюсь понять, почему вы так поступаете.

Йенни Янсдоттер покачала головой и отвернулась. В заявлении, которое она потом составила, она утверждала, что я схватил ее за руку, пытаясь ей помешать. Разумеется, это неправда. На самом деле я всего лишь протянул вперед руку в последней отчаянной попытке заставить ее послушать. Правда, я прикоснулся к ее руке, но мне бы и в голову не пришло задерживать ее.

– Ты рушишь всю нашу жизнь! – крикнул я ей вслед.

Вокруг нас начала собираться толпа. Лес любопытных лиц – вздохи, шепот, взгляды, жгущие затылок. Прикрывая лицо рукой, я поспешно вернулся на тротуар и кинулся в сторону кинотеатра.

Впоследствии полиция допросила не менее десяти человек, но никто из них не подтвердил слова Йенни Янсдоттер.

39

Ульрика ждала меня в ресторане «Списен» за столиком у окна. Я сел рядом с ней, и она положила голову мне на плечо.

– Прости, дорогая. Прости.

– Мы оба не в себе.

– Я люблю тебя, – сказал я.

Это физически ощущалось во всем теле. Малейшая мысль о будущем без Ульрики больно обжигала меня.

– Поедем со мной в Стокгольм, – сказала она. – Здесь мы сейчас ничего не можем сделать. Ты же понимаешь, что я никогда в жизни не бросила бы Стеллу, но нам все равно не разрешают с ней видеться. Для нее не имеет никакого значения, где мы находимся – в Лунде или где-то в другом месте. О себе тоже надо подумать. Я много повидала родителей в такой же ситуации, как у нас. Не многим удалось сохранить семью.

Она была права. Пока Стелла сидит взаперти и в полной изоляции, мы и вправду ничего не можем сделать. Самое ужасное, что может произойти, – что мы с Ульрикой отдалимся друг от друга.

– Как ты думаешь, что будет со Стеллой?

– Не знаю, но прокурор, похоже, намерена возбудить уголовное дело.

Тут перед глазами у меня снова встала Йенни Янсдоттер. Сказать ли Ульрике, что я случайно столкнулся с ней?

– Как ты думаешь, что произошло в тот вечер? – спросил я.

Ульрика замерла:

– Не знаю… Я не могу…

– Тебе даже не приходила в голову эта мысль?

– Какая мысль? – спросила она, хотя, скорее всего, прекрасно поняла, что я имел в виду.

– Мысль о том, что… что, может быть… что Стелла все-таки… что-то сделала?

В глубине души я все же надеялся, что она ответит «нет». Пусть бы она разозлилась на меня и спросила, как я смею думать о подобных вещах. Лучше бы она заявила, что я схожу с ума, – чем услышать, что для моих сомнений есть основания.

– Ясное дело, эта мысль у меня была. Само собой. Но я не позволяю ей укорениться в мозгу.

Это звучало так просто. Слишком просто.

– Есть улики, – продолжала она. – Но доказательства слишком слабые.

Словно это был чисто юридический вопрос.

Она положила руку мне на колени, и я стал гладить ее медленными движениями. После стольких лет совместной жизни я ощущал ее кожу как свою собственную.

– Я только не понимаю, что скрывает Амина, – сказал я. – Чего-то она не рассказывает.

Ульрика отдернула руку:

– Зачем бы Амине лгать? Она лучшая подруга Стеллы.

– Не знаю. Правда не знаю. Но чувствую – она не все рассказывает.

– Ты что, всерьез думаешь, что Амина каким-то образом замешана в этом деле?

– Я уже ничего не думаю. Просто не знаю, что и думать.


Сытые и немного опьяненные, мы решили пройтись пешком. По городу мы прошли, почти не разговаривая. Народ смотрел на нас, некоторые здоровались, другие оборачивались, когда мы проходили мимо, я слышал их шепот за спиной. Ульрика крепко держала меня под руку и решительно шла вперед, не останавливаясь.

Вероятно, именно по инициативе Ульрики мы отправились в гости к Александре и Дино. Раз уж мы оказались неподалеку. Ей показалось, что нам полезно пообщаться, и она послала им эсэмэску, что мы идем к ним.

В дверях дома нас встретила Александра и уставилась на нас большими глазами:

– Это вы?

За ее удивлением скрывалось внутреннее неудовольствие. Возможно, Ульрика этого не заметила, потому что она без малейших сомнений вошла в квартиру, обняв Александру:

– Мы понадеялись, что вы дома. Я послала эсэмэску, но ты не ответила.

Александра взглянула на меня через ее плечо.

Из глубины квартиры показался Дино, в одних шортах, с пивом в руке. Увидев нас, он широко улыбнулся и полез обниматься.

– Как вы? – спросила Александра. – Как Стелла?

Когда мы рассказали о том, что случилось – вернее, не случилось – в последние дни, Дино потащил меня в гостиную, где возбужденный телекомментатор пыхтел из телевизора, в то время как из колонок лилась спокойная музыка. Балконная дверь была нараспашку, и с улицы в комнату проникали приятные запахи бабьего лета.

– Два – один, – сказал Дино, указывая на экран.

– Ну хорошо.

Трудно описать, насколько мало меня все это интересовало.

– У тебя усталый вид, – сказал он. – Вот, держи пиво.

Крышка зашипела, и я принял из его рук холодную бутылку.

– Амина уже получила расписание. И знаешь что? Они поставили обязательные занятия и контрольные на субботу. Разве можно так делать?

Я не понимал, говорит он всерьез или шутит.

– Во всяком случае, я позвонил туда.

– Правда?

– У Амины по субботам бывают важные матчи. Кажется, они поняли. Во всяком случае, мне так показалось.

Я обернулся, ища глазами Ульрику и Александру, застрявших в кухне. На самом деле мне не хотелось разговаривать с Дино. У меня вообще не было сил общаться. Я пошел туда по одной-единственной причине.

– Помнишь, мы всегда говорили, что Амина хорошо ориентируется в книгах, а Стелла на улице? – сказал Дино. – Они прекрасно дополняли друг друга – и на поле, и в жизни.

– Угу.

Мне трудно было сосредоточиться, когда из колонок лилась музыка, а из телевизора – взбудораженный голос футбольного комментатора, к тому же из кухни доносились голоса наших жен.

– Стелла не сдается, – продолжал Дино. – Она борец.

Я что-то пробормотал в ответ и подошел к колонке:

– Можно я выключу?

– Конечно, – ответил Дино, и я вырубил музыку.

В кухне наши жены говорили о Стокгольме. Александра сказала, что это хорошая идея – ненадолго уехать.

Я покосился на дверь в комнату Амины.

– Она дома? – спросил я.

Дино покачал головой.

– Ее нет?

– Нет.

Он почесал в затылке и выпил несколько больших глотков пива.

– Она в своей комнате? – спросил я, указывая на дверь.

– Нет, ее нет дома.

Я шагнул вперед и положил руку на ручку двери.

Тайное всегда становится явным.

– Какого черта? Прекрати!

Дино вскочил с дивана.

– Амина! – произнес я и открыл дверь.

Она сидела за столом в глубине слабо освещенной комнаты и читала. Она едва успела обернуться.

Дино кинулся вперед и вцепился в меня. Обхватив меня обеими руками, он вытащил меня из комнаты.

– Прекратите! – услышал я крики Ульрики и Александры.

Но Дино не прекратил. Он заломил мне руку за спину так жестко, что чуть не сломал ее, и толкнул меня перед собой.

– Что вы делаете? – крикнула Ульрика.

Александра побежала следом и потянула Дино за локоть:

– Прекрати!

– Этот тип сейчас пойдет вон отсюда, – сказал Дино и вытолкнул меня в прихожую, где уперся коленом мне в крестец и прижал меня щекой к стене.

– Ты спятил, – сказал я.

Среди всеобщего хаоса я заметил испуг в глазах Ульрики.

– Что произошло?

Я попытался ответить, но Дино перекричал меня:

– Он силой ворвался в комнату Амины!

– Что ты творишь? – спросила Ульрика.

От жесткой хватки Дино я застонал. Я ожидал, что он ответит на вопрос Ульрики, что сейчас последует какое-то объяснение всему этому бессмысленному насилию. Только когда мне удалось повернуться, я понял, что Ульрика призвала к ответу не Дино, а меня.

– Ты что, зашел в ее комнату? Без разрешения?

Ульрика прижала ладони к лицу. Ее щеки побледнели.

Я ничего не понимал. Что я такого сделал? Я всего лишь старался сохранить свою семью. Все случившееся сильно повлияло на меня. Но я верил, что в лучшую сторону. Как отец я стал лучше, чем когда-либо. Я делал все для своей семьи. Ульрика должна была бы это оценить.

– Адам… – проговорила она. – Пожалуйста, прошу тебя.

Дино взглянул на меня с сочувствием. Когда он ослабил хватку, я немедленно вывернулся, но споткнулся об обувь, стоявшую на коврике у двери, упал спиной назад на входную дверь и сполз по ней на пол.

– Она лжет, – проговорил я. – Она знает куда больше, чем рассказывает.

Все трое смотрели на меня так, как смотрят на человека, только что признавшегося, что он болен неизлечимой болезнью.

– Я вам сочувствую, – сказал Дино. – Но не впутывайте в это Амину.

Ульрика медленно кивнула, а Александра обняла ее:

– Естественно, мы поговорили с Аминой. Она ничего не знает о том, что произошло.

– Понимаю, – проговорила Ульрика. – Надеюсь, вы простите нас. Мы не в себе.

Мне удалось надеть ботинки и куртку и выбраться на лестницу. Мозг отказывался работать. Мысли проносились мимо, как обезумевшие лошади, в ушах свистело и гудело, а перед глазами вставали разные картины. Не знаю, говорил ли я что-то по пути на улицу. Не помню, может, что-то бормотал или кричал. Все это как белое пятно в памяти. Временное помутнение сознания. Полагаю, что опытный адвокат смог бы доказать, что в тот момент я не отвечал за свои поступки.

40

Остаток выходных я пролежал с температурой и невыносимой мигренью. Перейти с кровати на диван было невероятным подвигом. Я питался киселем из шиповника и таблетками от головной боли.

– Может, тебе обратиться за помощью? – спросила Ульрика.

Я выключил телевизор. Каждый негромкий звук звучал у меня в ушах как оглушительный вой.

– Чем мне может помочь врач?

– Я имела в виду не врача.

Я подтянул плед до подбородка.

– Может быть, тебе нужен кто-то, с кем можно поговорить, – сказала она.

– И что я скажу? Что я нарушил все, во что верю? Изменил всем своим моральным принципам? Солгал полиции, ходил домой к свидетелям и издевался над ними. Я сделал для своей семьи все, что мог, однако моя жена убеждена, что я теряю рассудок.

– Ничего подобного я не говорила. Мы находимся в состоянии кризиса. Ничего странного в том, что мы на грани срыва.

– Мы?

Ульрика не смотрела на меня:

– Все по-разному справляются с кризисами.

Рано утром в понедельник она улетела в Стокгольм на важную встречу, а также для того, чтобы взять ключи от квартиры. Я получил эсэмэску с селфи и обещанием, что мы выберемся из всего этого. Она писала, что любит меня, что вместе мы все преодолеем.

Утром я позвонил Александре и Дино и тысячу раз извинился за свое поведение. Не могли бы они передать мои извинения Амине? Они проявили понимание и выразили надежду, что весь этот ад скоро закончится.

Постепенно мне удалось стряхнуть с себя состояние забытья. Я бродил по кварталу с мутным взором, мысли вяло текли в голове. Каждый встречный откровенно пялился на меня. Седовласый мужчина в сером пальто что-то пробормотал себе под нос и покачал головой, но, когда я спросил, что он сказал, взглянул на меня с укором, словно не понимая, о чем я.

В прихожей Ульрика составила коробки. Она уже начала укладывать самое необходимое для переезда. Остановившись, я долго глядел на них. Потом открыл одну коробку и покопался в ней. Вся наша жизнь в восьми коробках из-под бананов. В груди остро ощущалась пустота.

Всего две недели назад мы были нормальной семьей.


В четверг я встречал Ульрику на станции. Она вылезла из автобуса, доставлявшего пассажиров из аэропорта, и улыбнулась мне, сощурившись на солнце.

Мы обнялись и долго стояли так. Словно во времени образовалась дыра, и мы просто держались друг за друга, два тела, слившиеся воедино, – соединенные любовью, временем, судьбой. Богом? Среди всех этих маневрирующих автобусов, звенящих звонками велосипедов, опаздывающих студентов с дымящимися стаканчиками кофе в руках, спешащих клерков и прочего городского люда. Не думаю, чтобы мы изначально были созданы друг для друга, что существовал заранее составленный план свести нас с Ульрикой, но я верю – нет, я знаю, что время и любовь связали нас навсегда, мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

Бок о бок мы спустились к площади Клементсторгет и пошли по Бютарегатан. У меня в голове звучали слова апостола Павла. Тот, кто не заботится о своей семье, потерял веру в Христа.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ульрика.

– Ужасно, – честно ответил я.

– Я люблю тебя, Адам. Мы должны быть сильными.

– Ради Стеллы, – откликнулся я.

Затем мы снова сидели в креслах в офисе Микаэля Блумберга. На нем была рубашка нежно-голубого цвета с большими кругами пота под мышками.

– Мне удалось добиться предварительного расследования делишек Кристофера Ольсена, – не без триумфа в голосе доложил он. – Они пошли по предложенному мною пути, хотя некоторые моменты остаются засекреченными. – Он помахал пачкой бумаг. – Послушайте. Выдержки из допроса Линды Лукинд.

Я подался вперед на своем кресле.

– «Следователь: Те сведения, которые вы сообщили о Кристофере Ольсене…»

– Следователь – это кто? – прервал его я.

– Агнес Телин, комиссар полиции, – ответил Блумберг, не поднимая глаз. – В данном случае она проводит допрос.

– Хорошо, я понял.

Блумберг стал читать дальше:

– «Вы ведь понимаете, Линда, что выдвигаете против Кристофера Ольсена очень серьезные обвинения. Если в вашем рассказе есть отклонения от правды, то скажите об этом сейчас».

– Но если честно, – воскликнул я и развел руками, – имеет ли она право так говорить? Получается, она утверждает, что Линда лжет!

Блумберг тяжело вздохнул и стал читать дальше.

– «ЛЛ» – означает «Линда Лукинд», – сказал он и покосился на меня. – «ЛЛ: Возможно, было так, что… Я не знаю. Иногда я не уверена, происходило все это в действительности или только в моем воображении. У меня такое ощущение, что это происходило на самом деле. Мне так кажется».

Блумберг посмотрел на нас с самым серьезным видом и продолжил:

– «Следователь: Вы говорили то, что не соответствует действительности, Линда? Я хочу лишь выяснить правду. ЛЛ: Я не знаю. Я не помню. Все как бы сливается – реальность и… и… видения».

Я просто не знал, что и подумать. Звучало все это совершенно нелепо. Неужели Линда Лукинд не может отделить свои фантазии от реальности?

Свернув протокол допроса, Блумберг протянул его Ульрике:

– И так далее. Линда Лукинд не знает, что произошло на самом деле, а что ей привиделось. Вот и поди разберись. Ничего удивительного, что дело закрыли.

Ульрика полистала бумаги:

– Так Кристофер Ольсен не избивал Линду?

Не исключено, что так оно и было. Но то, что Линда не может отличить фантазии от реальности, – в это мне трудно было поверить. Напротив, у меня возникло убеждение, что она солгала совершенно осознанно. Она что-то скрывает. От меня, от полиции, от всех. Я должен выяснить, что именно.

41

Выйдя из конторы Блумберга, мы с Ульрикой пошли по узкому тротуару Клостергатан. Внезапно перед нами остановился пожилой мужчина в светлом пальто и уставился на меня так, словно я – привидение. Я поскорее прошел мимо, отвернувшись к витрине.

Мы зашли в «Месье Патиссье», сели за столик в уголке, выпили кофе и съели по пирожному со сливками и марципаном.

– Ты выглядишь по-другому, – сказала Ульрика.

– Бодрее? Мне удалось немного поспать.

Она долго рассматривала меня, изучая каждый миллиметр моего лица. Это было приятно – словно ее глаза нежно и заботливо гладили меня.

– Я поняла, в чем дело, – сказала она. – Воротничок! Я не привыкла видеть тебя без пасторского воротничка.

Втянув подбородок, я опустил голову. Даже не заметил, что снял с себя воротничок. Это не было моим осознанным решением. Просто в последние дни я забывал его надеть.

– Будешь читать? – спросила Ульрика, выкладывая на стол пачку протоколов следствия.

Мы поделили между собой бумаги и стали читать. Время от времени мы вздыхали, переглядывались и качали головами.

Не могло быть никаких сомнений, что Линда Лукинд представала человеком, оторванным от реальности, постоянно путающимся в показаниях. На основании того, что можно было прочесть в протоколах следствия, трудно было бы упрекнуть прокурора в том, что он снял с Кристофера Ольсена все подозрения. Обвинения Линды Лукинд казались сфабрикованными психически нестабильной партнершей, одержимой жаждой мести за то, что ее бросили. Но действительно ли все так просто?


Когда мы снова вышли на тротуар, Ульрика предложила пробежаться по магазинам:

– Мне нужен новый шарф. Это займет не более получаса.

– Мне эта идея не нравится, – ответил я.

– А что такое?

– Мне не нравится, как на нас смотрят.

– Я быстро, – пообещала она.

Ворча себе под нос, я последовал за ней в «Оленс», протискиваясь вперед с опущенной головой и кругами пота под мышками. Я все время старался держаться поближе к Ульрике. Когда мы наконец вышли наружу, я положил двадцатку в кружку женщине, мерзнущей у входа. Она стала молить Бога, чтобы он благословил меня.

– Давай быстренько заглянем в «H & M»? – предложила Ульрика.

– Только не туда! Это немыслимо.

– Ну и пусть смотрят.

– Но они могут начать спрашивать. Сотрудники.

Она взглянула на меня и провела рукой по моему локтю:

– Скоро все это закончится. Мы уедем отсюда…

Собрав волю в кулак, я вошел следом за женой в душное помещение «H & M» и поднялся по лестнице. Увидев девушку-сотрудницу, я тут же свернул в отдел мужской одежды и ушел в самый дальний конец магазина. Повернувшись спиной ко всему миру, я подергал несколько рубашек и встал так близко к вращающейся вешалке, что в носу защекотало от запаха новой одежды.

Прошло несколько минут, а я все стоял, прижатый к полосатым футболкам. Когда же Ульрика закончит? Я сделал шаг в сторону, ища ее глазами.

– Адам?

Крошечная оплошность – и она тут же налетела на меня. Я узнал звонкий голос, характерную интонацию в духе Бетти Буп. Хотя, конечно же, если мне неизбежно придется поговорить с кем-то из сотрудников «H & M», то я выбрал бы Бениту.

– Привет! – сказала она, глядя на меня одновременно с участием и восторгом.

– Здравствуй, – со сдержанным вздохом ответил я.

Бенита была ровесница Стеллы и начала работать в магазине примерно в то же время. Пару раз она приходила к нам домой, и мне она понравилась. Умная и веселая девушка, мечтавшая стать певицей. Полушутя-полусерьезно мы говорили о том, что ей надо написать в телепрограмму «Кумир».

Бенита раскинула руки в тот момент, когда я отступил назад, так что получились какие-то странные полуобъятия.

– Я все время думаю о вас, – сказала она. – Как она там?

Я огляделся. Вокруг все было спокойно, никто не подслушивал наш разговор.

– Это полное безумие, – проговорил я. – Все указывает на то, что она невиновна, однако прокурор отказывается ее отпускать. Все это почти заставило меня потерять доверие к нашей правоохранительной системе.

– Прекрасно понимаю, – кивнула Бенита. – Прошлым летом моего кузена посадили в изолятор только за то, что он был знаком с парнем, который кого-то застрелил.

Я кивнул, но ничего не сказал. Я не понимал, какое все это имеет отношение к Стелле.

– Ужасно жаль, что она не может больше у нас работать. Но ясное дело, начальство тоже можно понять. Многих покупателей это могло бы отпугнуть, если бы они узнали Стеллу, – это стало бы антирекламой.

– Подожди. Что ты имеешь в виду? Так ее выгнали с работы?

Бенита прижала ладонь ко рту:

– Я думала, она рассказала. Малин написала ей несколько дней назад.

– Стелла сидит в изоляторе с запретом контактов. Ей разрешено общаться только со своим адвокатом.

Бенита оглянулась через плечо.

– Я… – пробормотала она и указала на кассы. – В любом случае передавайте привет Стелле. То есть я хотела сказать… Надеюсь, что все образуется.

– Все в порядке, – проговорил я, желая пощадить ее чувства.

По пути к лестнице я ни разу не поднял глаз. Ульрику я не увидел. На полпути вниз мне пришлось схватиться за перила. Воздух стал невыносимо удушлив, в глазах у меня двоилось. Пошатываясь, я преодолел последние ступеньки. Вокруг меня звучали голоса, однако все смешивалось в единый гул. Чья-то рука коснулась моего локтя, но я стряхнул ее, протиснулся между вешалок к выходу и пересек улицу под гудение машин. Перед витриной туристического бюро я наклонился вперед и стал глубоко дышать, уверенный, что меня вот-вот вырвет.

42

Почти бегом я спускался по улице Стура-Сёдергатан. У меня было срочное дело, не терпящее отлагательств.

Мне необходимо было внести ясность в случившееся. Неужели Линда Лукинд солгала по поводу избиений и тирании Кристофера Ольсена? Тогда почему она по-прежнему придерживается этой лжи и теперь, когда Ольсен мертв? И зачем на полицейском допросе она утверждала, что смешивает реальность с видениями и фантазиями? Что-то тут не сходилось.

После моего прошлого визита я пребывал в убеждении, что Линда что-то скрывает, однако многое в ее словах было мне хорошо знакомо из опыта других женщин, подвергшихся домашнему насилию.

Я не верил в то, что Линда Лукинд не в состоянии отличить сны от реальности. Может быть, она все это выдумала, заметив, что полиция не принимает ее обвинения всерьез? И вместо этого решила сама разобраться с Крисом Ольсеном? Маловероятно, чтобы она отпустила его просто так после всего, что он с ней сделал.

Но почему она назвала имя Стеллы? Знает ли она что-нибудь о Стелле или просто прочла кучу домыслов в Сети?

Вопросы роились в голове. Мною владела острая потребность разобраться. Ждать я не мог.

Я делал только то, что мне полагалось, – так поступил бы в моей ситуации любой отец семейства.

У подъезда на Тульгатан я остановился, чтобы перевести дух. Не помню точно, как я проник в подъезд, но, тяжело поднимаясь по лестнице, я мысленно молился.

Мой Бог справедлив и милосерден.

Я знал, что поступаю правильно. Распавшаяся семья не может устоять. Тот, кто не заботится о своей семье, забыл свою веру.

Линда Лукинд отперла дверь, оставив ее на цепочке, и просунула нос в образовавшуюся щелочку:

– Опять вы?

Взгляд затрепетал в полумраке лестницы.

– Можно мне войти? У меня всего несколько вопросов, на которые мне очень важно получить ответ.

Она оглядела меня, нахмурив брови.

– Подождите, – сказала она и закрыла дверь.

Я ожидал, что она сейчас снимет цепочку, но секунда проходила за секундой, и ничего не происходило. Я стоял, уставившись в безмолвную закрытую дверь. Она вообще не собирается меня пускать? Терпеливо подождав пару минут, я снова нажал на звонок.

Вскоре я услышал за дверью ее шаги. Снова стало тихо. Я окликнул ее по имени, и наконец она отперла дверь:

– Простите, что так долго. Просто мне пришлось… Проходите.

Я повесил пальто и наклонился, чтобы развязать ботинки. Уголком глаза я посмотрел на полку для обуви.

Они исчезли. Вся остальная обувь стояла на полке, но именно та пара – туфли, в точности такие же, как у Стеллы, – исчезла.

– Это не займет много времени, – сказал я, когда Линда предложила мне сесть.

Она удивленно посмотрела на меня и указала на свое горло:

– На вас нет…

– Пасторского воротничка, – сказал я и пощупал рукой. – Невозможно всегда быть на службе. Даже пастор иногда выступает как частное лицо.

Она улыбнулась с сомнением на лице и села.

– В общем, дело в следующем, – начал я, обдумывая, как лучше сформулировать вопрос. – Все то, что вы мне рассказали в прошлый раз, когда я приходил сюда, – о том, как Кристофер избивал вас, – я во все это верю. Уверен – то, что вы мне рассказали, правда.

– Ну и отлично, – проговорила она все с тем же выражением сомнения.

– Но почему вы взяли свои слова обратно на допросе в полиции? Вы сказали, что не знаете, где правда, а где фантазии. Но на самом деле вы это знали, не так ли?

– Мне все равно никто не поверил.

– Стало быть, вы отказались от своих обвинений, потому что никто не верил вашим словам?

– Угу.

– Вам действительно трудно отличать фантазии от реальности?

Линда отвела глаза.

– Полиция не стала вас слушать, – сказал я. – Что вы решили предпринять?

Она заерзала на стуле:

– Ничего. То есть…

– То есть?

Она почесала плечо. Ничто не указывало на то, что эта женщина сумасшедшая и не может отличить фантазии от реальности. Почему же она сказала об этом на допросе?

– Я знаю, кто вы, – внезапно заявила она.

Все мысли мгновенно застыли в голове.

– Что вы хотите сказать?

– Я все выяснила после того, как вы приходили сюда в прошлый раз.

Я открыл было рот, но слова замерли на языке.

– Я много размышляла над тем, как отомстить Крису, – сказала Линда Лукинд. – Вероятно, убить его я все же не смогла бы. Но я продумывала способы, как ему навредить. Такое было.

Она уставилась на меня.

– Мне очень жаль, – проговорила она и опустила плечи. – Криса убила Стелла. Я пыталась ее предупредить. Понимаю, что вы не хотите в это верить, но полиция права. Его убила ваша дочь.

Я не мог пошевелиться. Все внутри меня рухнуло, все мысли исчезли, и я сидел, как в тисках, в полной тьме.

– Ты лжешь.

Она покачала головой.

Осторожно отвернула рукав блузки и взглянула на часы.

В дверь постучали. Три громких удара.

Линда поднялась, ноги мои почти подкосились, когда я последовал за ней. Все вокруг завертелось перед глазами.

– Мне надо на воздух, – пробормотал я.

Линда шла впереди меня. Я остановился посреди гостиной, когда она вышла в прихожую. Я услышал, как она повернула ключ в замке. С лестницы раздался мужской голос, но я не мог разобрать слов. Тем временем я быстро двинулся в сторону кухни, ища убежища, путь к отступлению – сам не знаю, что именно.

Я видел лишь спину Линды, когда она закрывала дверь. Теперь в ее движениях ощущалась неуверенность. Инстинктивно я отступил назад, чтобы скрыться из виду.

Мужчина ввалился в квартиру, не снимая обуви. Шаги звучали решительно, как топот сапог по деревянному полу, и, не успев даже подумать, я сделал быстрый шаг в сторону и схватился за горлышко большой напольной вазы.

Думаю, это очень по-человечески. Тот, кто никогда не ощущал прямой угрозы себе и своей семье, вряд ли меня поймет. Просто защищаешь себя и своих близких. Принимаешь иррациональные решения и совершаешь поступки, которые никогда не позволил бы себе в обычной ситуации. Тот, кому некуда бежать, должен сражаться.

Приподняв вазу над полом, чтобы прикинуть, насколько она тяжелая, я понял, что мне придется держать ее двумя руками. Когда я поднял глаза, мужчина появился из-за косяка. Я увидел его блестящие черные ботинки, и в крови заиграл адреналин.

– Полиция!

Он кинулся на меня.

Все произошло так быстро, комната покачнулась, осколки полетели во все стороны, словно внезапный снегопад. В следующую секунду я уже лежал, придавленный щекой к полу, и не мог дышать. Ощущение было такое, словно меня переехала машина, позвоночник наверняка сломан, а между ребрами как будто вонзили нож.

– Адам Сандель? – спросил полицейский.

Я смог только застонать.

– Адам Сандель? – спрашивал он раз за разом, пока мне в конце концов не удалось подтвердить, что это мое имя.

Только когда меня подняли с пола, я понял, что их двое. Второй полицейский стоял рядом с Линдой и с презрением смотрел на меня, доставая наручники.

– Оружие есть? – спросил он.

– Оружие? Вы с ума сошли!

– Острые предметы?

Меня обыскали и заявили, что меня отвезут в участок на допрос. Когда я спросил, в чем меня подозревают, последовал уклончивый ответ. Мне придется подождать, пока мы не приедем в участок.

На мои просьбы снять наручники последовало молчание. Машина завернула за здание полицейского участка, и двое рослых полицейских повели меня через парковку, словно преступника.

43

Только через тридцать минут в маленькую комнатку для допросов вошла Агнес Телин. Она положила на стол мои ключи и бумажник.

– Ваш телефон мы оставим для технического анализа, – сказала она и помахала санкцией прокурора.

– Технический анализ? В чем меня обвиняют?

На лице Агнес Телин мелькнуло озабоченное выражение, словно ее действительно беспокоила моя судьба.

– Адам, Линда Лукинд связалась с нами сразу после того, как вы побывали у нее дома. Она была напугана. Вы обманом проникли к ней в дом.

– На мне случайно оказался пасторский воротничок.

– Вы утверждали, что представляете Маргарету Ольсен.

Этого я не мог отрицать, хотя и считал, что это весьма небольшое нарушение. И оно никак не оправдывает грубости полицейских.

– Мы договорились, что Линда немедленно позвонит нам, если вы снова явитесь к ней, – продолжала Агнес Телин.

Стало быть, вот почему ей понадобилось так много времени, чтобы отпереть мне дверь.

– Почему я сижу здесь? За что меня арестовали? Я не нарушил никаких законов.

– Вы кинули в моего коллегу вазой.

– Кинул? Он это утверждает?

– Он ничего не утверждает. В комнате вас было четверо.

– Но вы должны снова допросить Линду Лукинд. Она призналась мне, что все, в чем она обвиняла Кристофера Ольсена, – правда. Он издевался над ней раз за разом, и она продумывала разные способы отомстить ему.

– Я не могу комментировать подробности следствия, Адам. Вы должны полагаться на нас, так как мы делаем свое дело.

– Как я могу полагаться на вас? Моя дочь сидит под замком, хотя никаких доказательств нет!

– Мы только что получили новые результаты из лаборатории. Эксперты обнаружили мелкие отклонения на подошвах Стеллы, которые совпадают с отпечатками на месте преступления. Мы уверены, что те отпечатки оставлены туфлями Стеллы.

– Это неправда.

– Разумеется, это правда.

– Но они могли попасть туда в любое другое время! У Стеллы алиби!

Агнес Телин сложила руки пирамидкой под подбородком. Глаза у нее чуть заметно блестели, но взгляд был твердый и решительный. Я понял, что ничего не добьюсь. Она и прокурор Янсдоттер решили, что Стелла виновна, а я просто лгун. Что бы я ни говорил, это уже не изменит их отношения.

– Что с вами происходит, Адам? В последнее время вы преступили немало границ.

Я прижал руки к вискам, чтобы унять непрекращающийся стук.

– Прокурор Йенни Янсдоттер подала на вас заявление, – продолжала Телин, беря со стола бумагу. – Вы напали на нее на улице, кричали и вели себя угрожающе.

– Напал? Угрожающе?

Перед глазами замелькали черные точки. Я пошарил руками на столе, ища, что бы выпить. Рот был засыпан пылью. Свет казался таким резким, что я вынужден был прищуриться.

– Адам?

– Я прошу адвоката.


Вопреки ожиданиям я ощутил огромное облегчение, когда Микаэль Блумберг вошел в дверь и плюхнулся рядом со мной.

– Положись на меня, – сказал он, хлопнув меня по плечу своей огромной лапой.

Его приход организовала Ульрика.

– Я не нападал на Янсдоттер, – выдавил я.

– Разумеется, нет, – ответил Блумберг. – Это совершенно голословные обвинения. Можешь не беспокоиться.

Я все еще был как в кошмарном сне.

– Понимаю, что все это тяжело, – сказала Агнес Телин. – И что вы не очень хорошо себя чувствуете.

Блумберг поднял руку.

– У меня все больше сомнений по поводу того, как вы делаете свою работу, – сказал он.

Я взглянул на него. Наконец-то он что-то предпринимает.

Агнес Телин продолжала как ни в чем не бывало:

– То, что я сейчас расскажу, поначалу покажется вам шокирующим и ужасным, но со временем, я надеюсь, вам полегчает, Адам.

Я обернулся у Блумбергу, который перебирал пальцами свой галстук.

– Я понимаю, что вы всего лишь пытаетесь защитить свою дочь, – сказала комиссар криминальной полиции Телин. – Но это не может больше продолжаться.

Странное чувство спокойствия разлилось по телу. Я не понимал, откуда оно исходит. Стук в висках затих, во рту появилась слюна. Теперь я все видел ясно и отчетливо. Словно до меня начало доходить все происходящее.

– Вчера я была в изоляторе и в очередной раз допрашивала Стеллу, – сказала Агнес Телин. – Выяснились новые сведения.

Я уже видел перед собой, что случится в ближайшие несколько секунд. Будущее напоминало фильм, проигрывающийся в моей голове до того, как все произойдет.

– Стелла говорит, что она вовсе не возвращалась домой так рано, как вы утверждаете.

– Как это?

– Она думает, что было больше часа ночи – ближе к двум.

– Нет, этого не может быть. – Я решительно покачал головой. – Она была пьяна, не ориентировалась во времени.

Секунда текла за секундой. Я смотрел на Блумберга, который смотрел на Телин, а та смотрела на меня. Мы все трое знали. Все это – всего лишь игра, и ничто другое. Представление.

– Стелла этого не говорила.

Я набрал в легкие воздуха.

– Она была там, – сказала Агнес Телин. – Стелла была на детской площадке на Пилегатан, когда умер Крис Ольсен.

– Нет, – возразил я. – Это неправда.

– Она призналась, что была там, Адам.

Перед глазами снова замелькало. Воздух стал удушливым.

– Нет, – повторял я раз за разом. – Нет, нет, нет!

– Она призналась.

Дочь

…Как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен – да ведь тут арифметика!

Федор Достоевский. Преступление и наказание

Он знал, что теперь все дни будут похожи один на другой, что все они будут приносить ему одни и те же страдания. И ему представлялось будущее – недели, месяцы, годы, мрачные, неотвратимые; они потянутся бесконечной вереницей, и в конце концов он задохнется под их тяжестью.

Эмиль Золя. Тереза Ракен[14]

44

Самое ужасное в этой камере не жесткая кровать, в которой едва можно повернуться. Не жидкий свет из окна. И даже не отвратительные наслоения мочевого камня на унитазе. Самое ужасное – это запах.

Его не описать никакими словами.

Винни-Пух, ясное дело, со мной не согласен. «Все можно описать», – говорит он. Ну да, конечно.

Он говорит, чтобы я описывала все, не используя прилагательных.

Без прилагательных?

Да-да, понимаю. Типичный педагогический приемчик. Таким вещам учителей обучают на всяких там конференциях по повышению квалификации. Заставить учеников описать что-то, не используя прилагательных. Заставить их складывать, не используя знака плюс. Заставить их стоять на руках, не используя рук.

Грамматика. Это примерно так же мило, как свищ на ягодице. Прилагательное – часть речи, обозначающая признак предмета. Они показывают, какими свойствами обладает предмет или как он выглядит.

Или пахнет.

Прилагательные нужны только для того, чтобы описывать другие вещи. Это единственная задача прилагательных в этом мире. А теперь Винни-Пух желает, чтобы я не использовала их, рассказывая об этом запахе.

Он говорит, что почти его не ощущает. Что я преувеличиваю, что это все у меня в голове. Я отвечаю, что у меня, наверное, сильно развито обоняние.

– Ну вот и договорились! – восклицает он и смеется.

Винни-Пух часто смеется. Отличное качество. Большинство учителей, у которых мне довелось учиться, предпочитали орать, а не смеяться.

– Нет, правда, если есть специальные слова, описывающие качества, – почему нельзя их использовать?

– Это называется гештальт. Показывай, а не говори. По-шведски для этого нет подходящего слова.

Мы смеемся – вот ирония!

Чего же удивляться, что я задвинула родной язык еще в первом классе.

Хотя потом мне часто говорили, что я хорошо пишу, что у меня выразительный язык и все такое. Но нас слишком много мучили грамматикой и прочей ерундой, правилами, которые надо соблюдать, а как только начинаешь их соблюдать, тут же выясняется, что есть исключения. Я никогда не любила правил.

Это прямо какой-то синдром. Навязчивые действия. Если есть правило, я просто должна его нарушить.

Винни-Пух и вправду не похож на других учителей, которые у меня были. В гимназии родной язык у нас вела Бим. Ее так звали. Бим. Старушка, похожая на сову, которая должна была выйти на пенсию еще в прошлом веке.

Она была у меня классным руководителем. Я обычно говорю, что она подрубила мою академическую карьеру, хотя это, конечно же, шутка. Винни-Пух понимает, хохочет. Он классный. Врубается и с чувством юмора.

По глазам Бим сразу было заметно, что она меня не любит. Правда, она никого в классе не любила, только говорила о том, какие толковые ученики на отделении обществоведения и что она ничего особо не ожидает от нас, необучаемых, с отделения торговли, но что нам все равно потребуется уметь писать, а также читать письма из различных учреждений, которые мы будем получать, когда станем взрослыми. На самом деле мне плевать, если кто-то меня не любит, – они имеют на это полное право, но меня огорчает, когда человек так глуп, что не умеет это скрывать. Бим, в очках с прямоугольной оправой и маленькими усиками над верхней губой, постоянно ходила с фальшивой улыбочкой, изображала приветливость и говорила: «Доброе утро, мальчики и девочки!»

Не многим учителям я нравилась. Не из-за меня они вечером в воскресенье скучали по работе. Образцовой ученицей я никогда не была. Вероятно, все сложилось бы по-другому, будь я мальчишкой. Считается, что они себя не контролируют, мальчишки есть мальчишки и прочая чушь.

Но Винни-Пух совсем другой.

Или это я изменилась.

– С какого перепугу ты записался в учителя? – спрашиваю я.

А он хохочет в ответ. Кажется, от чистого сердца.

– Тебя больше никуда не взяли?

Он перечисляет все эти клише – типа, что это такая важная работа, так интересно и так много дает тебе самому, когда общаешься с молодежью.

– О’кей, ты имеешь в виду наркоманов и членов преступных групп. Очень увлекательно.

Он вздыхает и поднимает глаза к небу.

– А получаешь ты почти столько же, что и те, кто сидит на социале? – говорю я, чтобы довести тему до конца.

Винни-Пух не обижается. Его не так просто спровоцировать – это огромное преимущество, когда работаешь в таком месте.

Но я все равно пытаюсь. Ради Винни-Пуха. И потому, что больше мне все равно нечем заняться. Пытаюсь описывать без прилагательных.

– Здесь пахнет… старыми долгами, – предлагаю я, готовясь записать.

– Старый…

– Прилагательное. Ах, черт!

У Винни-Пуха завидное терпение. На такой работе лично я не выдержала бы и пяти минут. Я мгновенно закипаю, едва покупатель начинает метаться, мне приходится подышать в пакет, чтобы не закричать: «Але, цена вопроса – сто тридцать девять крон, по чеку товар все равно всегда можно вернуть!»

В конце концов я прихожу к следующей формулировке.

«Здесь пахнет клаустрофобией. Тоска и страх, словно дым, поднимаются над полом из пластика. Каждая мысль, которая возникала до меня в этих стенах, щекочет мне ноздри. Здесь пахнет пóтом, страхом, спермой и чувством вины».

Ни одного прилагательного.

Винни-Пух хвалит меня. Он всегда хвалит – это входит в его обычный репертуар, хотя на этот раз у меня появляется ощущение, что все немного по-другому, что мой опус и правда произвел на него впечатление.

– Очень суггестивно. Поэтично.

Конечно же, он тоже меня недооценивал.

Уходя, он всегда пожимает руку. Странная привычка. Мне она кажется дикостью. Возможно, это подходит тем крутым парням, которые тут обычно сидят. Несмотря на это, я ничего не говорю. Просто беру его руку и пожимаю. Все-таки приятно прикоснуться к живому человеку.

– Может быть, увидимся завтра, – говорит он.

Всегда «может быть». Строго говоря, существует некая вероятность, что меня здесь завтра не будет. Так он пояснил мне это в первый раз. В изоляторе ничего наперед не знаешь. Людей переводят, отпускают, осуждают. Некоторые умирают.

Хотя о последнем Винни-Пух не заикнулся. Это мой собственный вывод.

– Увидимся завтра, – говорю я.

Догадываюсь, что еще некоторое время пробуду здесь.

45

Должна признаться в одной вещи. Я искренне верила, что шведская пенитенциарная система – это нечто вроде сети отелей. Что сидение за решеткой в этой стране не особо похоже на наказание. Я думала, что это как досуговый центр, где можно расслабиться, поваляться в постели, посмотреть сериалы, поесть приличную еду и не париться.

В гимназии я как-то сказала, что не понимаю, откуда в Швеции берутся бездомные, и что я предпочла бы сидеть в тюрьме, чем ночевать на улице.

В тюрьме я не сидела, но после шести недель в изоляторе я никогда больше не скажу, что готова снова оказаться за решеткой или что это похоже на отель.

Моя комната размером девять квадратных метров. Они называют это комнатой, потому что «камера» звучит слишком уныло. Она меньше, чем обычная шведская теплица. Здесь помещается кровать, письменный стол, стул и книжная полка, унитаз и раковина.

Я не хочу, чтобы меня жалели. Я оказалась здесь по конкретному поводу, и я не жертва. У меня все болит, я похудела, мысли мучают меня, как звон в ушах. Но жалеть меня не надо. Какого черта! В средней школе у меня было любимое выражение, к которому я часто прибегала и которое сейчас актуально, как никогда: ел волк коровку – кушай и веревку.


Раз в день здесь выпускают подышать воздухом. Если повезет. Иногда не хватает сотрудников, а порой не удается скоординировать доставку к лифту. Иногда они просто забивают, как мне кажется.

На крыше расположено нечто вроде места для выгула собак. Здесь можно только ходить туда-сюда или кругами. Ну так что ж? Все же перерыв, смена обстановки. На некоторое время можно освободиться от запаха и затхлости. Но от мыслей и тяжести в животе все равно никуда не денешься.

Однажды вечером шел такой дождь – словно огромные гвозди сыпались с неба, но я все равно ходила по крыше. Взад-вперед. Плевать, что я застудила себе все на свете, что дождь хлестал меня по щекам. Все, что отличается от сидения или лежания на кровати, имеет ценность.

Ясное дело, именно поэтому я стала брать уроки шведского. Английским и математикой я тоже с удовольствием бы позанималась – да чем угодно, но нельзя заниматься по тем предметам, по которым у тебя уже есть оценки в аттестате. Спасибо тебе, совушка Бим, что ты не поставила мне оценку по шведскому! Без Винни-Пуха я бы тут просто спятила.

Радио, телевизор, Интернет? Ни малейших шансов. Полная изоляция. Мне нельзя ни слышать, ни смотреть, ни читать ничего, что не имеет прямого отношения к моему делу – типа решения о содержании под стражей, постановления суда и прочее развлекательное чтиво. Никаких комиксов, никакой музыки, ни единой эсэмэски. Мне нельзя звонить или принимать звонки, а единственный человек, которому разрешено меня навещать, – это мой адвокат.

Три раза в неделю приезжает вагончик-киоск, и тогда я запихиваю в себя две тысячи калорий «Дайма» и колы. Сахар – недооцененный наркотик, к тому же единственный, который тут можно достать.

Просто невероятно, как можно ждать того момента, когда два незнакомых человека отопрут замок и войдут с едой на подносе. В первые дни я чуть не плакала от радости. Просто от вида другого человека во всем теле возникало чувство восторга. Я соскакивала с кровати и была готова буквально броситься им на шею, а потом забрасывала их вопросами обо всем на свете, только бы они не уходили.

Едва я остаюсь одна, в голове снова начинают роиться мысли. Возвращается запах.

Когда я пробыла тут два дня, меня отправили к психологу.

– Я же не просила психолога, – сказала я охраннику.

Он уставился на меня так, словно я была пятном грязи, которое пропустили уборщики:

– Это не повредит.

Кажется, его зовут Йимми. У него на самом кончике подбородка такая мерзкая козлиная бороденка, напоминающая жесткие волосы на лобке, и холодные как лед голубые глаза. На сто процентов уверена, что видела его в «Этажах» или каком-то другом ночном клубе.

Охранников можно легко разделить на две группы. Первая: те, кто считает, что это просто работа, как любая другая, приносящая раз в месяц некую сумму на счет. По-видимому, изолятор для них – всего лишь временная остановка в поисках более интересного или более высокооплачиваемого занятия. Вторая: те, кто наслаждается властью. Вероятно, их прокатили в полицейскую академию – скорее всего, завернул психолог. Они обожают насилие, а на заключенных смотрят как на вшей.

Различать их начинаешь очень скоро. Хотя у многих из них одинаково холодный взгляд, существует принципиальная разница между равнодушием и презрением.

Йимми явно из тех, кто одержим властью. Есть что-то особенное в том, как он на тебя смотрит. Как бы снизу вверх и одновременно сверху вниз. Словно он думает, что он лучше и приличнее тебя, хотя в глубине души понимает, что все на самом деле наоборот, и это доводит его до безумия. Он проводит слишком много времени в спортивном зале. Бицепсы у него больше ляжек, а такая шея лучше смотрелась бы у быка. Меня так и подмывает проверить, может ли он опустить руки по бокам.

На все вопросы он отвечает новыми вопросами.

Ты шутишь? А что ты сама думаешь? Я похож на твою маму?

Мне хочется просто заорать ему в лицо.

Если кому-то из нас и нужен психолог, то точно не мне.

По поводу психологов у меня есть своя теория. Не стану утверждать, что она применима ко всем, но я все же немало психологов повидала за все эти годы и пока не встречала исключений.

Дело обстоит так. Если человек учился пять-шесть лет и его постоянно кормили всякими моделями объяснения человеческого поведения и диагнозами, то, мне кажется, довольно неизбежно, что человек начинает применять свои знания. Иначе было бы странно. Стало быть, он идет и встречает людей – клиентов, пациентов или кого-то там еще – с убеждением, что можно объяснить, почему люди такие, какие они есть, и поступают так, как они поступают. Работа психологов – запихнуть нас в свои шаблоны.

Предложение: делать наоборот!

Причина: каждый человек уникален.

Все эти психологи, которые появлялись и исчезали. Что толку? Все эти опросники и тесты на личностные качества. Первое, что они ищут, – конечно же, трудное детство. Похоже, сокровенная мечта каждого психолога – найти заблудшую душу с кучей жутких воспоминаний детства, загнанных в подсознание.

Ужас всех этих диагнозов, которыми они жонглируют, – в каждом из них узнаёшь себя. Нет ни одного теста на психические нарушения, в котором ты не поставил бы «да» хотя бы в нескольких пунктах.

Некоторое время я сильно всем этим увлекалась. Поскольку все считали, что со мной что-то не так, даже моя семья – да, более всех моя семья, – я пыталась выяснить, в чем же дело. Повсюду я читала, что было бы легче найти этикетку, назвать свой дефект конкретным именем и знать, что есть много других людей, живущих с той же проблемой.

Поначалу я думала, что у меня синдром дефицита внимания и гиперактивности, потом – пограничное расстройство личности, шизоидное расстройство, биполярное аффективное расстройство.

И наконец я пришла к выводу, что все это фигня.

Я такова, какова я есть. Диагноз: Стелла.

У меня масса заскоков, я не отрицаю. Нормальной меня никак не назовешь. Мой мозг подставляет меня двадцать четыре часа в сутки. Но мне не надо для этого иного имени, чем мое собственное. Я Стелла Сандель. Если у кого-то со мной проблемы, то пусть он и принимает лекарство.

Не секрет также, что у самих психологов часто бывают психические проблемы. Если у них изначально их нет, то потом эти проблемы появляются. Кто угодно спятит, если начитается Фрейда.

Именно изучая все это, я заинтересовалась психопатами. Можно сказать, что я застряла на этой теме. Иметь хобби полезно, и для меня на смену гандболу пришла психопатия.

У всех психологов, с которыми я сталкивалась до того, как попасть в изолятор, было нечто общее. Большинство из них – женщины, многие рыжеволосые, с особым встревоженным взглядом, нередко одетые как учительница музыки в средней школе. На удивление многие говорили на смоландском диалекте.

Поэтому, когда охранник Йимми отводит меня в кабинет психолога, мне не удается скрыть свое изумление.

– Привет, Стелла. Меня зовут Ширин, – произносит девушка, протягивая руку.

Она темненькая и симпатичная, с двумя строгими косичками – восточный вариант принцессы Леи.

– Мне не нужен психолог, – говорю я.

На самом деле я подготовила гневную речь, украшенную такими сочными выражениями, как нарушение неприкосновенности частной жизни и злоупотребление властью, – все это хорошо срабатывает на пугливых государственных служащих, которые тебя недооценивали. Но Ширин сидит совершенно спокойно, словно собачка Леди на свидании в диснеевском мультике, и я не могу заставить себя повысить голос.

– Все в порядке, – говорит она. – Я понимаю, что ты чувствуешь внутреннее сопротивление, но я встречаюсь со всеми молодыми людьми, находящимися здесь, в течение часа в неделю. Это не мое решение.

Она сердечно улыбается мне. Вправду добрая и милая – такими бывают разве что пожилые тетушки и щенки.

– В общем, ничего личного, – подчеркиваю я. – Ты наверняка очень хороший психолог. Просто я уже очень со многими пообщалась.

– Понимаю, – отвечает Ширин. – Я и не обижаюсь.

После этого наступает молчание – тишина, которой я не выношу. Ширин с улыбкой сидит напротив меня, смотрит на меня своим приветливым взглядом.

– Так вы собираетесь меня принуждать? Будем сидеть вот так час в неделю и смотреть друг на друга?

– Как ты пожелаешь, Стелла. Если захочешь поговорить, я с удовольствием.

Я поднимаю глаза к небу. Не собираюсь разговаривать, какими бы мягкими ни были ее карие глаза и как бы ни напоминала она собачку Леди. Что я скажу? Никогда никому не смогу рассказать, что мне пришлось пережить. Никто не поймет. Я сама с трудом понимаю.

Начинается игра в молчанку.

Мы сидим и смотрим друг на друга. Время от времени Ширин задает вопрос, на который я не отвечаю: «Как ты себя тут чувствуешь? Удалось тебе пообщаться с семьей? Как у тебя со сном?» Час пролетает невероятно быстро – у меня даже закрадываются сомнения, что она жульничает со временем.

– Ну что, тогда, может быть, увидимся на следующей неделе, – говорит она и встает, чтобы позвать охранников.

– Наверняка, – отвечаю я, после чего Йимми встречает меня у дверей и ведет по коридору, как козу или корову.

Запуская меня в мою комнату, он смотрит на меня ледяным взглядом.

Я ненавижу одиночество. Оно меня пугает. Здесь, в изоляторе, все наваливается такой тяжестью. Никуда не скрыться от мыслей и чувств, когда Йимми поворачивает ключ в замке и оставляет меня наедине со стенами и с запахом. В голове словно буря завывает. Меня вот-вот разорвет на части.

Не уверена, стоит ли оно того. Смогу ли я все это пережить. Знаю, что многие не вышли отсюда живыми.

46

Само собой, они были в штатском, но тот, кто посмотрел хотя бы парочку сериалов, сразу догадался бы, что это копы. Два стандартных качка с внимательными глазами, в джинсах и кроссовках. Еще не хватало рации на поясе.

До закрытия оставалось около часа, и после достаточно напряженного дня поток субботних покупателей стал иссякать. Я стояла на кассе, принимая оплату у седоволосой тетки в джинсовой куртке, решившейся наконец взять лиловую тунику, которую щупала еще утром.

– Чек в пакете, – сказала я и протянула ей чудовищную тунику. Она ей подойдет как нельзя лучше.

Тетка задержалась у прилавка – изучала чек, приподняв очки в толстой оправе. Двое полицейских чуть не сбили ее с ног.

– Стелла Сандель? Это вы?

Я взглянула на их удостоверения. Тетка с туникой разинула рот от изумления.

– Что-то случилось? – спросила я.

У меня в голове пронеслось множество катастрофических сценариев.

– Только не говорите, что…

– Нам нужно побеседовать, – сказал старший из них, почесывая щетину. – Пройдемте.

У него были добрые зеленые глаза. Похож на человека, любящего жаркое в горшочке и обожающего поговорить о чувствах, хотя он и родился в пятидесятых. Вероятно, женился по молодости и теперь развелся и, после того как дети зажили своей жизнью, начал заходить на сайты знакомств, однако принадлежит к той беспокойной категории людей, которым всегда кажется, что у соседа трава гуще, поэтому все романы заканчиваются через несколько месяцев.

– Кто-нибудь может вас подменить? – спросил второй полицейский.

Моложе лет на двадцать, но глаза куда более усталые. Судя по загару на лице, только что вернулся из двухнедельного отпуска где-нибудь в Турции. Выглядит как человек, не упускающий своих возможностей. Если отпуск, так уж на полную катушку. Поздние посиделки, пиво «Эфес» и ракия, игра в карты на балконе. Ему понадобится не меньше недели, чтобы прийти в себя.

– Кто-нибудь может постоять за вас у кассы? – спросил пожилой, словно я не слышала слов его коллеги.

– Да все в порядке, – сказала я. – Мы через час закрываемся.

Малин и София обе вызвались заменить меня на кассе. Потом они в ужасе смотрели мне вслед, когда я выходила из магазина в окружении двоих полицейских.

– Что случилось? – прошептала София.

Я не слышала, чтобы ей кто-нибудь ответил.


Женщину, которая меня допрашивала, звали Агнес Телин. Встретив ее на улице, я никогда не догадалась бы, что она полицейский. Выглядела она скорее как визуальный мерчандайзер или креативный директор. Одежду она точно покупает не в «H & M». Наверняка живет на вилле, построенной по индивидуальному проекту, – открытое пространство и освещение от датского дизайнера. Она из тех, кто никогда не признается, что терпеть не может суши. Из тех, кто на словах обожает грубую прямоту, но на самом деле будет убита наповал, если кто-то осмелится критиковать ее персону.

Мне она сразу понравилась. Возможно, потому, что я отчасти могла узнать в ней себя.

– Если я назову имя Кристофера Ольсена, что ты на это скажешь?

Я пожала плечами.

– Ты его знаешь?

– Не думаю.

Агнес Телин склонила голову набок:

– Это довольно простой вопрос.

Я объяснила, что знаю тысячи людей – по школе, по гандболу, тех, с кем я познакомилась в баре или в Интернете, знакомые и знакомые знакомых. Кроме того, у меня безнадежно плохая память на имена.

– Вы сказали, Кристофер?

– Кристофер Ольсен, – кивнула Агнес Телин. – Большинство называет его Крис.

Я задумалась.

– Крис? Да, я знаю как минимум одного парня с таким именем. Он постарше меня, да?

Агнес Телин кивнула. И потом, без всякого предупреждения, выложила на стол фотографию и спросила, не его ли я имею в виду.

Сердце забилось чаще. Я долго и внимательно изучала фотографию. Взяла ее в руки и рассмотрела вблизи.

– Да, – сказала я наконец. – Его я знаю.

– К сожалению, он мертв, – сказала Агнес Телин.

Словно со стороны я услышала, как охнула.

Она рассказала, как какая-то несчастная мамаша с маленькими детьми обнаружила тело на детской площадке у гимназии «Польхем».

– Тьфу, черт, – пробормотала я и зажала рот рукой.

Мне всерьез казалось, что меня сейчас вытошнит.

– Ты училась в гимназии «Польхем»?

– Нет, в «Випан».

– И ты только что сдала экзамены?

Я кивнула, и Агнес Телин чуть-чуть отодвинулась на своем стуле.

– Мой старший сын в прошлом году окончил «Катте»[15]. Он сейчас в Лондоне. А младший учится последний год на международном бакалавриате.

Я попыталась изобразить на лице интерес. Возможно, это просто прием – поговорить о чем-то личном. Она желала создать непринужденную атмосферу.

– А ко мне какое все это имеет отношение? – спросила я. – Ради этого меня забрали с работы?

– Сожалею, но это было необходимо.

Агнес Телин внимательно оглядела меня. Я ощущала, как тревога змеей извивается в животе. Тошнота сменилась чем-то другим – грозным предчувствием, холодным, жгучим страхом.

– О чем речь? – спросила я.

– Ты не могла бы рассказать, что ты делала вчера?

– Работала. Я работала до самого закрытия. Затем мы пошли на Главную площадь и поужинали. Выпили вина, поболтали.

– Кто – мы?

– Я и еще несколько коллег.

Агнес Телин щелкнула ручкой и сделала отметку в своем блокноте.

– Когда это было?

– Мы закрываемся в семь. Рабочее время до девятнадцати пятнадцати.

Агнес Телин спросила, как долго мы просидели в кафе на площади.

– Не знаю, как долго просидели другие, но я пробыла там несколько часов. Думаю, было около половины одиннадцатого, когда я ушла.

– Что ты делала потом? – спросила она, не прикасаясь к ручке.

– Я… я села на велосипед.

Я попыталась вспомнить точно, как все это было:

– Сначала я поехала в бар «Тегнерс». Там я взяла себе сидра в баре, но никого из знакомых не увидела. Потом я провела некоторое время в… «Инферно», или как оно там называется. Оно находится наискосок от городской библиотеки.

– «Инферно»? Это тоже бар?

– Да.

– Сколько ты выпила?

Агнес Телин говорила таким же тоном, что и мой отец. И взгляд у нее был такой типично родительский. Когда они утверждают, что просто волнуются за тебя, но на самом деле ты их чертовски бесишь.

– Не очень много. Утром мне надо было на работу.

Она взглянула на меня так, словно я лгу, и я почувствовала себя оскорбленной.

– Это правда. Алкоголь – это не мое.

Мне вспомнились слова папы. Он говорит, что лгать трудно, что большинство людей выдает себя. Долгое время я считала, что он не прав. Раз за разом мне удавалось доказать обратное. Мне вовсе не трудно лгать. Люди вообще очень доверчивы, как я думала.

А потом я поняла, что все, вероятно, как раз наоборот и папа прав. Возможно, народ вовсе не так легко покупается на любую ложь. Просто я исключительно талантливая лгунья.

Теперь я знаю, что так оно и есть.

47

Когда я была маленькой, папа был моим героем. Сильнее Пеппи, умнее Супермена, отважнее Рони.

Однажды в детском саду Шапка-Ниссе стал смеяться над моим папой. Мы называли его Шапка-Ниссе, потому что он круглый год ходил в шапке. Он громко объяснил всем, как это странно – что у меня папа пастор.

Я толкнула Шапку-Ниссе так, что он упал спиной назад и разбил себе голову о полку. Папа ругал меня, когда услышал об этом. Разумеется, никто не рассказал ему, из-за чего вышла ссора, – а только то, что у меня был приступ ярости и я так толкнула мальчика, что его пришлось везти в больницу. Я тоже ничего не рассказала.

Я всегда надеялась, что папа все поймет сам. Мне было так важно, чтобы ничего не нужно было объяснять. Возможно, у меня какой-то дефект, другие относятся к этому не так, но мне всегда казалось позорным, когда меня призывают к ответственности за то, какая я есть.

Каждый раз, когда папа не понимал меня, я испытывала разочарование и мы все больше отдалялись друг от друга.

По иронии судьбы именно те качества, которые я унаследовала от папы, раздражали его сильнее всего.

Вот задачка прямо для тебя, Ширин!

Психологи любили нашу семью. Пастор, адвокат и ребенок с девиантным поведением. Мы могли бы стать прекрасным примером в их учебниках.

Однажды в гимназии Бим, наша классная, наорала на весь класс за то, что у нас слишком много точек зрения. «Так типично для вашего поколения! – кричала она. – У вас обо всем есть масса мнений!»

Подозреваю, что куда проще было раньше, когда молодежь молчала в тряпочку и слушалась. Я такой никогда не была и никогда не стану. Думаю, не имеет значения, на какое время выпала моя молодость – на восьмидесятые годы или на нынешние.

Когда я вспоминаю все эти бесчисленные встречи на отделении детской психиатрии, то понимаю, что некоторые любители покопаться в чужих мозгах испытывали своего рода самодовольное злорадство. Должно быть, им доставляло особое удовольствие заглянуть в жизнь внешне вполне успешной семьи – мамаша-адвокат, которая иногда появляется в телевизоре, и пастор, боже мой, пастор! Подумать только – засунуть нос в самые грязные уголки нашей безупречной жизни. Возможно, именно этого им не хватало, чтобы вынести собственное убогое существование в задрипанной психиатрической клинике.

А вот интересно, как Ширин? Она выглядит не так, как те, – она не такая, какими я помню их.

Было время, когда я сама мечтала стать психологом. Мне кажется, я вижу людей насквозь и понимаю то, в чем они сами не отдают себе отчета. Я хорошо разбираюсь в людях. Если до конца честно, то не только я так думаю – люди мне не раз это говорили. Ко мне обращались со всевозможными проблемами – семейные неурядицы, вялый, нерешительный бойфренд. Я знаю людей, умею их анализировать.

В девятом классе мы ходили на день открытых дверей в гимназии «Катте», «Спюкен» и «Польхем». Других я для себя не рассматривала.

В «Катте» перед нами выступали двое парней с зализанными назад волосами и застегнутыми доверху рубашками, которые рассказывали о направлении «обществоведение». Когда я сказала, что мечтаю стать психологом, они расхохотались.

– Ты знаешь, что поступить на психологию практически невозможно?

Это был удар прямо в лицо.

На следующей неделе специалист по профориентации подтвердила, что для поступления на психологию надо иметь высший балл по всем предметам. Во всех университетах это одно из самых популярных отделений. Может быть, мне стать «специалистом по персоналу»? Это типа почти то же самое.

Наверное, именно тогда я решила задвинуть учебу в гимназии. Поняла, что игра не стоит свеч.

Сколько народу среди моих знакомых потратили три года, вкалывая, как рабы на галерах, чтобы на выходе получить самые заурядные оценки. Они отказались на это время от социальной жизни, некоторые даже стали принимать таблетки или резали себе руки из-за тройки по английскому. А толку-то? Чтобы потом весь день сидеть за столом в офисе?

Бим-то соображала лучше, чем можно было подумать. В личной беседе она сказала моему папе, что я легко могла бы получить пятерки и четверки по большинству предметов. Если бы только захотела.

Она попала в точку. Я не хотела.

Я предпочитала вечеринку под открытым небом в баре «25+» задаче по практическому маркетингу. Поездка в Копенгаген с подружками была для меня важнее, чем национальный экзамен по математике. Вместо контрольной по истории я сидела в «Эспрессо-хаус» и целовалась с таким пылом, словно от этого зависела вся моя жизнь.

Это был осознанный выбор.

На третьем курсе, когда пошли разговоры о выпускных экзаменах и нас пригласили на день открытых дверей в университет, я была полностью поглощена планированием своей поездки в Азию. Лунд и Швеция надоели мне страшно. Я с наслаждением смотрела на «Ютубе» клипы из Малайзии и Индонезии, и вскоре эта поездка стала главной целью моей жизни. Меня влекли приключения, долгие ночи, новые встречи, вечеринки и райская природа.

Классная, кажется, перебрала все возможные варианты в поисках разумного объяснения моих плохих оценок. Наркотики? Анорексия? Развод родителей?

– Твой отец пастор? – спрашивала она, глядя на меня так, cловно весь ее мир рассыпался в прах.

– Пастор? – Бим задавала этот вопрос каждый раз, когда речь заходила о моем отце.

Вероятно, у нее были проблемы с памятью, однако это не объясняло того шока, который она всякий раз выражала всем своим видом.

– Пастор? В Шведской церкви?


В конце концов все всегда сводится к контролю.

Люди об этом не думают. Потребность все держать под контролем обычно ассоциируют с педантами, у которых случается истерика, стоит одной бумажке попасть не в ту стопку на письменном столе, и которые развешивают одежду в шкафу по цвету. Люди представляют себе остервенелых любителей порядка с расписанными на много месяцев вперед ежедневниками или невротиков, которых охватывает паника, если они не могут мгновенно просматривать все входящие сообщения и взрываются из-за крошек на диване или немытой посуды в раковине. Таких, которые всегда носят с собой бактерицидные салфетки.

Но тут речь идет о другой разновидности контроля. О том, чтобы не терять лица. Никого не подпускать близко.

Только в подростковые годы я поняла, что наша семья не единственная, у которой есть свои тайны. Для папы всегда было суперважно поддерживать внешний фасад перед окружающими.

«Поговорим об этом дома». Не знаю, сколько раз я слышала эти слова. «Посторонних это не касается».

Меня воспитывали в убеждении, что наша семья уникальна, что мы – единственные носители огромного количества дерьма, которое не надо выносить из избы. Возможно, это связано с папиной профессией. Пастор просто обречен на то, чтобы вести тайную жизнь – по крайней мере, частично.

Звучит абсурдно, однако папа был убежденным атеистом до того, как пришел к церкви. Много лет назад я случайно обнаружила старую школьную газету, в которую он когда-то писал заметки. Кажется, он только поступил в гимназию. Он от души ненавидел религию, писал о том, что христианство – опиум для народа, что религия разорвала мир на части, что обряд крещения – насилие над невинными младенцами. Пасторов он называл чернорубашечниками и паяцами.

Иногда я задумывалась над тем, как могла сложиться наша жизнь, будь у папы другая профессия. Будь он обычным конторским служащим, или мелким начальником, или просто человеком с высшим образованием, как все другие нормальные родители.

Честно говоря, мне кажется, что мы с папой очень похожи. По сути. Я тоже легко могу увлечься чем-то, полностью отдаться какому-то делу, которое в данный момент кажется сверхважным. В пятом классе я помешалась на Гарри Поттере. Прочла все книги на шведском и на английском, по двадцать раз просмотрела все фильмы и писала в Сети длинные рассказы из разряда фэн-фикшен, пока чуть ли не совсем растеряла всех друзей. Несколько лет спустя у меня наступил период, когда я попала в зависимость от «BD»[16], раскрашивалась под панду и проводила каждую свободную минуту на сайте helgon.se. У нас в генах есть черты аутизма. Правда, в отличие от отца, я довольно рано приняла решение держаться подальше от всякой религии.

– Никогда не говори «никогда», – поддразнивал меня папа. – До восемнадцати лет я тоже не понимал, что это мое призвание.

– Я лучше буду мыть сортиры, – отвечала я. – Нет, я лучше стану этакой тетенькой в стиле нью-эйдж, поеду в нудистский отпуск в Гану и буду жевать кат[17].

– Поживем – увидим, – отвечал папа с ноткой нервозности в голосе.

Как и все прочие люди моего возраста, я провела довольно много часов, размышляя о будущем, образовании и разных профессиях. Ведь некоторые профессии – это не просто профессии. Не то же самое, что стоять за кассой в «H & M». Без пяти десять надеваешь улыбку продавца и через пять минут после закрытия сбрасываешь ее. Это не стало частью моей личности. Я без всяких сомнений перешла бы в «Kappahl», если бы они предложили мне на тысячу больше. С таким же успехом я могла бы стоять за кассой в «Clas Ohlson» или «SIBA». Какая разница? Деньги – единственное, чего мне будет не хватать, если я лишусь работы. А я ее, скорее всего, лишусь.

Нет, папа не понимал, на что соглашался, когда стал пастором. Сейчас он изо всех сил старается вписаться в некий шаблон: идеальный пастор, идеальный отец, идеальный человек. Говорят, этим вовсю занимаются юные девушки. Видимо, не только мы.

Ясное дело, со всех сторон давит и жмет, если, по сути, не вписываешься в этот шаблон. И в конце концов он начинает трескаться.

Ну что, Ширин, неплохой психоанализ? Пять лет изучения психологии, лучшие оценки по всем предметам в гимназии – оно того стоило?

Я сама себе психолог.

Никогда не понимала людей, которые раскрываются, словно взболтанная бутылка шампанского, стоит кому-то склонить голову набок и приготовиться слушать. Людей, выворачивающих душу наизнанку в каком-нибудь блоге или социальной сети, набивающих на руке татуировку о том, как у них плохо на душе, и мучающих каждого встречного своими дурацкими признаниями.

У меня есть одна-единственная подруга, которая знает обо мне все и понимает, что я чувствую, о чем думаю, что делаю. Как мне хотелось бы поговорить с ней сейчас! Она так нужна мне. Без Амины я не знаю, что мне делать. Не знаю, выдержу ли я. Сегодня ночью я по-настоящему билась головой о стенку и кричала так, что больно было ушам. Хуже этого было бы, только если бы Амину заперли в камере. Однажды, когда охранники вели меня к лифту, мне почудилось, что я увидела ее. Я обернулась и выкрикнула ее имя, но за черными волосами скрывалось незнакомое лицо. Эта камера доведет меня до безумия.

48

Агнес Телин почти что с виноватым видом сообщила мне, что я подозреваемая. Все завертелось в голове, как торнадо. Подозреваемая? Я плюхнулась на стул, пытаясь собраться с мыслями.

Я по-прежнему сидела как мешком по голове ударенная, когда в помещение вошел мой адвокат и потребовал возможности поговорить со мной наедине.

– Мы разрулим все это, – заявил он, положив левую руку мне на плечо, сжимая одновременно мою правую руку. – Не волнуйся.

Рука у него была большая и липкая, и выглядел он как помесь Тони Сопрано и Лассе Бергхагена. Огромный, как медведь, загорелый, с золотыми цепочками на шее и запястье. Нежно-голубая рубашка с тремя расстегнутыми верхними пуговицами. Явно из тех мужчин, которые прутся на своем джипе до самой виллы, невзирая на знаки, запрещающие движение на машине. У которых позади дома стоит гриль размером с автоприцеп. Которые считают, что раньше было лучше, хотя чувствуют себя на двадцать три. В сексуальном рейтинге разведенных молодых мам такие наверняка занимают одну из топовых позиций.

– Стало быть, вот ты какой, – проговорила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не очень тебя помню.

– Мы раньше встречались? – спросил адвокат.

– Думаю, да.

В его глазах загорелись искорки.

– Стелла Сандель. Как же я не догадался? Дочь Ульрики!

Я кивнула.

– Все это быстро закончится, – сказал он. – У них на тебя ничего нет. Просто у некоторых полицейских очень чешутся руки. У них есть своя библия и свои правила. Они вбили себе в голову, что первые часы – решающие для следствия, и хватают наугад первого попавшегося.

Он сел, широко расставив ноги, положив свои большие руки на колени.

– Но что-то у них, похоже, есть, – возразила я. – Они заявили, что есть свидетель, указавший на меня на какой-то фотографии.

– Ее вряд ли можно назвать свидетельницей. Какая-то сумасшедшая, утверждающая, что видела тебя из своего окна. В темноте! И она на сто процентов уверена, что это ты, хотя с тобой не знакома. Нет, это так себе свидетель.

Я буквально увидела ее перед собой. Тень в окне второго этажа. И это все, что у них есть? Поэтому я сижу здесь?

– Они хотят как можно скорее продолжить допрос, – сказал Блумберг. – Тебе повезло. Агнес Телин – одна из самых вменяемых в этом здании. Хорошо, что ты будешь разговаривать с ней.

Он поднялся и стал ковыряться в телефоне, держа его в полусантиметре от носа. Очки, видимо, заставили бы его почувствовать себя старым или некрасивым – или и то и другое одновременно.

– Забыл линзы, – пробормотал он.

Когда я встала, мои ноги более всего напоминали переваренные спагетти. Адвокат направился впереди меня к двери.

– Так что мне говорить?

Блумберг обернулся так стремительно, что челка упала на один глаз.

– В смысле?

– Что мне говорить полицейским?

– Просто скажи все как есть.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, снизу вверх, и я поспешно поправила кофточку на груди. В эту минуту я чувствовала себя как выставочная кошка. Адвокат поднес руку ко лбу и откинул с него челку вместе с пóтом.

Я выпрямилась:

– И это все, что ты предлагаешь? Скажи все как есть. Это и есть твоя стратегия?

Блумберг слегка сдулся:

– Ты о чем?

– Ты же вроде такой крутой адвокат, – сказала я. – Разве ты не выиграл массу громких процессов? Неужели у тебя нет более удачной стратегии?

Блумберг развел руками:

– О чем, собственно, речь?

Мне удалось пробудить в нем неуверенность. Кто-то из философов сказал, что знания – сила. Так и есть, это точно. Незнание других – мощный фактор власти.

– А что, если это действительно сделала я?

Блумберг мгновенно преобразился. Пять минут назад он гордо вошел в помещение, как слегка поджаренный в солярии альфа-самец, теперь же он более всего напоминал растерянного бледного мальчишку.

– А зачем тебе было это делать? – спросил он.

Вопрос, конечно, хороший.

49

Винни-Пух притаскивает мне книгу, в которой триста страниц. Плотный текст без диалогов. Я с жадным любопытством перелистываю страницы. Читаю первую фразу: «Стояло странное удушливое лето – то лето, когда супругов Розенберг отправили на электрический стул, а я не знала, что делаю в Нью-Йорке»[18].

Полгода назад я просто рассмеялась бы. Если бы учитель принес мне книгу пятидесятилетней давности с длинными предложениями и намеками, которых я не понимаю, я сочла бы это неудачной шуткой. Даже если бы у учителя была челка а-ля Тинтин, вид как у певца из молодежной группы и прозвище Винни-Пух.

Правда, Винни-Пухом его зову только я, но все же.

Даже не вспомню, когда я в последний раз прочла целую книгу. Мне как-то не удается сосредоточиться. После нескольких минут мысли улетают прочь, я забываю, что прочла, и приходится начинать сначала. Но здесь все совсем по-другому. Мне так не хватает чего-нибудь, что могло бы хоть на время отвлечь меня от моих размышлений. Я так устала от самой себя.

– Как тебе удалось уговорить прокурора?

– Это оказалось непросто. Ей обязательно было знать, что это за книга, какова цель чтения, связь с курсом и все такое. Но в конце концов все же удалось.

– Спасибо, Винни-Пух!

Он улыбается, вид у него довольный. Его не раздражает, что я зову его Винни-Пухом. Когда он представился мне как Бьёрн[19], я спросила, есть ли у него уменьшительно-ласкательное прозвище.

– Нет, я Бьёрн, – ответил он.

– Только Бьёрн?

И я твердо решила дать ему прозвище. Обожаю прозвища. В младших классах меня называли Звездой, узнав, что означает мое имя, но вскоре это уже стало звучать слишком пафосно. Амину я часто называла Мини – пока папа не сказал, что Дино это не нравится. Этому человеку по любому поводу надо иметь собственное мнение! Сам он называет Амину «мой питбуль».

Но Винни-Пух и вправду похож на Винни-Пуха – мягкий, симпатичный, с круглыми щечками. Интересно, скучала бы я по нему, если бы мы познакомились в другой ситуации? Если бы мы находились где-то в другом месте? Если бы не камера, и запах, и мысли, разрывающие мозг на тысячу частей? Вероятно, нет. Если бы я встретила Винни-Пуха летним вечером на веранде ресторана, то, скорее всего, даже не обратила бы на него внимания.

Теперь же я пододвигаюсь так близко, как это только возможно, – чтобы он ничего себе не вообразил и не начал говорить о сексуальных посягательствах.

– А что это за книга? – спрашиваю я, пробегая глазами текст на задней стороне обложки.

– Классика феминизма.

Я приподнимаю бровь.

– Попробуй. Думаю, она тебе понравится.


В передвижном киоске я покупаю большую колу и два «Дайма». Охранница, которая запирает меня, – новичок. Видимо, одна из тех бесконечных работников на лето, которые то появляются, то исчезают во время отпусков. Она с ужасом смотрит на меня, когда я возвращаюсь к своим девяти метрам запаха. Новенькая стоит в дверях, и я чувствую, как ее взгляд ползет по мне, будто перепуганный червяк.

– Что такое, черт подери? – спрашиваю я.

Ее голова откидывается назад. Глаза широко распахнуты.

Она выглядит как самая обычная девушка. Из тех, что окончили школу с хорошими оценками, покупают одежду в «Nelly» и «Vero Moda» и любят тексты Хокана Хельстрёма, потому что он точно знает, как обстоят дела. В другой жизни мы с ней наверняка подружились бы.

– Ничего, – отвечает она, прикрывая лицо рукой. – Ничего.

Потом она громыхает ключами, все больше нервничая. Когда замок защелкивается, я кидаюсь на кровать в полный рост, уткнувшись в книгу, набив рот шоколадом и колой. Наконец-то мне удастся хоть ненадолго сбежать от самой себя. Благодаря книге в моем сознании открывается совсем иной мир, и я с головой окунаюсь в него. Мне не хочется возвращаться назад, к этой трижды проклятой камере.

Когда я читаю, то даже запаха не ощущаю.


На следующее утро Винни-Пух приходит снова.

– Я дочитала. Что теперь – написать рецензию?

Я кидаю книгу на кровать, и у Винни-Пуха такое лицо, словно я уронила ее ему на ногу.

– Что? Уже?

Я пожимаю плечами.

– Ну и как? Тебе понравилось?

– Жутко депрессивная книга.

– Что правда, то правда.

Лицо Винни-Пуха выражает чувство вины.

Не понимаю, почему я не скажу все как есть – что книга мне ужасно понравилась, что она вызвала у меня грусть и ярость, но я ничего не имею против того, чтобы грустить и злиться. Мне нужны чувства. Никогда не простила бы Винни-Пуху, если бы он притащил мне дешевую мелодраму с хорошим концом.

– Ну так как, написать мне рецензию?

Винни-Пух смеется. Сейчас он более всего смахивает на верблюда.

– Написать рецензию? Такое у тебя представление об уроке шведского языка?

Не понимаю, что он имеет в виду. Что плохого в рецензиях?

– Ты можешь достать мне еще книг? – спрашиваю я. – Одной ведь мало, если я хочу получить оценку в аттестат.

Улыбка от уха до уха. Теперь он и вправду выглядит как мечта любой тещи – когда вот так улыбается, когда исчезает верблюжий смех. Маме он наверняка понравился бы. Конечно, если бы он был лет на десять моложе.

– Ясное дело, я достану тебе еще книг.

– Отлично.

Он садится за стол, кладет свои папки и открывает молнию на своем совсем не маскулинном пенале, украшенном зверюшками всех цветов радуги.

От него так вкусно пахнет. Никакого тяжелого мужского запаха, это не одеколон. Мне кажется, это и не мыло. Какой-то слабый ополаскиватель? От него пахнет человеком.

Внезапно по щекам начинают катиться слезы. Не могу объяснить почему. Кажется, мысль коснулась чего-то, что обожгло меня изнутри. Я прижимаю ладони к лицу – кожа горит, ее словно жжет огнем. Мысли обращаются к Эстер из «Стеклянного колпака», попавшей в сумасшедший дом.

– Как ты? – спрашивает Винни-Пух мягким голосом.

Ответить невозможно. Что бы я ни сказала, это будет звучать жалко, даже непонятно. И эгоистично. Моя жизнь загублена. Крис мертв, я все испортила. Как я смогу снова смотреть в глаза маме с папой? Решения нет, только бегство.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – говорю я Винни-Пуху.

Я заслуживаю лишь темноты.

50

Нам с Аминой всегда говорили, что мы странная пара. Она такая сдержанная и основательная. А я громко возмущаюсь, привлекаю к себе внимание и всегда нахожу какое-нибудь дурацкое правило, которое меня так и подмывает нарушить.

Однако за внешним фасадом у нас много общего. Я всегда узнавала себя в Амине. Внутри мы из одного теста. Просто показываем миру разные стороны. Так обычно бывает. У каждого из нас есть свои тайные глубины и темные уголки души, куда мы мало кого впускаем. Если чуть-чуть копнуть, то в каждом из нас найдется своя порция дерьма. И Амина не исключение.

Как бы мне хотелось, чтобы она поехала тогда со мной в конфирмационный лагерь! Все сложилось бы по-другому. И не только в лагере, но и во всем остальном.

Это называется «эффект бабочки». Взмах крыльев одной бабочки может иметь огромные последствия и повлиять на все, что происходит.

Но Амина даже не решилась спросить своих родителей, можно ли ей со мной поехать. Мама наверняка ничего не имела бы против, но ее папаша мусульманин. Не то чтобы я замечала его за какими-либо занятиями, связанными с исламом. Скорее наоборот. Дино любит выпить пивка, и ему в голову не пришло бы соблюдать пост или вставать на колени, повернувшись лицом к Мекке. Кроме того, на матчах по гандболу он всегда выкрикивал страшные ругательства, по поводу которых Аллах наверняка мог бы много чего сказать.

Но все это не имело значения. Амина не собиралась даже спрашивать, можно ли ей поехать в конфирмационный лагерь. Она мусульманка, и важно было показать, что она мусульманка, хотя никому до этого нет дела. Черт, дома они преспокойно ели колбасу и свиные ребрышки, но в школе у нее всегда было меню «без свинины».

Амина наверняка остановила бы меня. Если бы только она поехала со мной в лагерь у того маленького озера. Она объяснила бы мне, какая это идиотская идея. Встряхнула бы меня за плечи, строго поговорила бы со мной тоном старшей сестры и уговорила остаться в комнате, играя в карты с остальными конфирмантами.

Я никогда не пошла бы с Робином, будь рядом Амина.

Возможно, тогда я не сидела бы сейчас здесь.

Эффект бабочки.


В летние каникулы между седьмым и восьмым классом мы поехали на турнир по гандболу в какую-то датскую дыру. Как всегда, мы взяли золото, а я получила звание лучшего бомбардира. Ночи мы проводили на надувных матрасах в пропахшем по`том классе, а по вечерам для нас дважды устраивались дискотеки на школьном дворе под тентом.

Уже с первого дня за нами с Аминой постоянно следовала компания хорватских парней, на несколько лет старше нас, – с неотразимыми карими глазами и рельефными мышцами на груди и руках, от которых у нас просто дыхание захватывало. Поначалу мы попытались разыгрывать из себя недоступных гордячек. Не обращали на них внимания, поддразнивали их – скорее потому, что от нас ожидалось такое поведение, какого всегда ожидают от девочек. Но во время нашего последнего матча они сидели на трибуне и свистели в два пальца каждый раз, когда мне или Амине пасовали мяч; в тот вечер мы с Аминой пошли после дискотеки погулять с ними. Мы сидели большим кругом на пляже, чайки кружились над кронами деревьев, а волны несли на кромку песка белую пену. Парни передавали по кругу сигарету, и только когда она оказалась у меня в руках, я поняла, что это не обычная сигарета.

– No strong[20], – сказал Лука.

Его зеленые кошачьи глаза мерцали в темноте. Мне он понравился с первого взгляда. Амина же выбрала себе хорватского вратаря.

Я сделала несколько затяжек. Закашлялась и засмеялась, голоса вокруг зазвучали вязко, и словно все говорили в банку, но в целом ничего не произошло.

Как только джойнт попал в руки к Амине, она заерзала на месте.

– She does not want to[21], – сказала я.

Лука и другие вопросительно уставились на меня.

– You have to espect her will[22], – добавила я и потянулась, чтобы взять у нее из рук джойнт.

Час спустя я лежала на спине в укромном местечке, а Лука взасос целовал меня в шею, прежде чем запустить в меня пальцы, и пытался очаровать меня репликами, почерпнутыми из порнофильмов.


Летние каникулы. Когда я думаю об этом сейчас, они кажутся бесконечными, однако это было всего лишь лето. Наша жизнь перешла на иные обороты – словно целый мир раскрылся перед нами.

Мне было четырнадцать, и все казалось сплошным приключением. В собственных глазах я была почти совсем взрослой и не нуждалась в родительской опеке. Мне все труднее удавалось контролировать свои эмоциональные вспышки – каждый день проходил как на войне.

Мама по большей части держалась в стороне. Пряталась, работала допоздна, жаловалась на головную боль. С папой все было иначе. В поисках меня он мог обегать полгорода, если я не возвращалась домой вовремя. Я заметила, что он проверяет мои карманы, и каждый вечер он стоял в прихожей, словно привратник.

– Дыхни на меня, – говорил он и наклонялся вперед, чтобы я дохнула ему в лицо. – Еще раз.

Он нюхал воздух, словно пес. Подозрительно смотрел на меня.

– Ты ведь не курила, а?

Самое забавное во всем этом – папа не узнал бы запах травки, хоть зажги косячок прямо у него под носом.

Его тревога не была совсем необоснованной. После той поездки в Данию я полюбила марихуану и курила практически каждый день. Травка стирала лишние мысли, делала меня легкой и свободной.

Как ни смешно, более всего я опасалась мамы.

– Обещай ничего не говорить маме, – говорила я, держа Амину за обе руки.

– Клянусь!

– На Коране?

– Да на любой книге, на какой хочешь.

У Амины с моей мамой всегда были особые отношения, и в то лето они, казалось, еще больше сблизились. Бывало, прихожу домой, а они сидят в саду и смеются над чем-то – и как бы они потом ни пытались мне объяснить, я так и не могла понять, что их рассмешило.

Я познакомилась с компанией парней из Ландскруны, которые умели доставать алкоголь и курево. Они угощали меня, и я чувствовала, что жизнь бьет ключом. Однажды вечером я сбежала из дому и ночевала под открытым небом на Вене[23]. В колючих кустах я потеряла свою невинность и целых две недели встречалась с датчанином по имени Миккель.

Казалось, все вокруг танцует и улыбается мне, когда я наполняю легкие сладким дымом.

– Мне не нравится, что ты этим занимаешься, – заявила мне Амина.

– Ничем таким я не занимаюсь, – ответила я. – Это просто для развлекухи, пока каникулы.

Хотя на некоторое время мы отдалились друг от друга, поскольку Амина предпочитала держаться подальше от компании из Ландскруны, я ни на секунду не сомневалась в нашей дружбе. Амина всегда поддержит.

Однажды вечером, когда до конца каникул оставалась всего неделя, она поджидала меня у нашего дома.

– Твой папа наезжал на меня после тренировки.

– Что такое?

Я поежилась и плотнее завернулась в куртку. Снова начался гандбол, но я прогуляла первые тренировки. Не было желания.

– Чего он хотел?

Амина посмотрела на меня сквозь слезы:

– Он припер меня к стенке и задавал массу вопросов. С кем ты общаешься, есть ли у тебя парень, занимаетесь ли вы сексом.

– Занимаемся ли мы сексом? – Я просто не поверила своим ушам. – Он спрашивал тебя, занимаюсь ли я сексом?

Амина кивнула:

– Куришь ли ты, пьешь ли ты и все такое.

– У него с головой не в порядке. Нет, честно – это бред какой-то.

Амина переступала с ноги на ногу. Откинула прядь волос со щеки. Она боялась. Папа угрожал, что расскажет Дино, – хотя Амина не пила и не курила и ничем другим не занималась. Она и не встречалась с этими парнями. Предпочитала сидеть дома и смотреть телевизор, играла в гандбол или баскетбол, общалась с мальчиками из нашего класса. Каждый раз, когда она ездила со мной в Ландскрону, она делала это только ради меня.

Несправедливо со стороны папы так наседать на нее.


Несколько дней спустя мы встретились у вокзала. Амина была усталая и ненакрашенная – выглядела как привидение.

– Прости, прости, прости, – сказала она.

Я взяла ее за руку и повела на пустой перрон. Убрала волосы с ее лица и похлопала по щекам:

– Рассказывай. Что случилось?

Она прерывисто дышала.

– Твой папа, – тихо произнесла она. – Я рассказала. Вынуждена была рассказать.

– Что ты ему рассказала?

Она уронила голову на грудь и заплакала. Я не могла удержаться и стала трясти ее за плечи:

– Что ты сказала папе?

Она могла выдавить из себя лишь отдельные слова:

– Мне пришлось… Он держал меня… за руку… так крепко.

– Вот скотина! – воскликнула я. – Что ты ему рассказала?

Она в отчаянии покачала головой.

– Анаша, – проговорила она сквозь слезы, – я рассказала про анашу.

Я уставилась на нее. Моя лучшая подруга навсегда. Астральный двойник. Единственный человек, которому я доверяла.

Предательство было таким чудовищным, таким непостижимым.

– Да как ты могла?

Амина потерла глаза.

Я смотрела на нее, а рука моя сама сжалась в кулак. Мышцы дернулись и напряглись. Управлять этим я не могла. Кулак просвистел в воздухе, я буквально видела это со стороны, как в фильме.

У Амины не было шансов улизнуть. Костяшки пальцев попали прямо по щеке. Скула хрустнула – меня охватило чувство, ярче которого я до сих пор не испытывала. Круче, чем наркотик. Никогда мне даже близко не приходилось чувствовать ничего подобного.

51

Охранники не стучат. Ключ поворачивается в замке, и в следующую секунду они уже стоят в моей комнате.

Это Йимми с козлиной бородкой и та новая девушка, которая не сводила с меня глаз, когда я позавчера покупала сласти в киоске. Они пришли, чтобы забрать мой поднос с едой.

– Сегодня невкусно? – спрашивает Йимми и улыбается.

Я оставила на тарелке кучу фасоли. Нет, не то чтобы я очень разборчива – ем почти все. Но фасоль никак в глотку не лезет.

– Киоск-то вечером будет? – спрашиваю я.

Йимми все еще улыбается. Похоже, он все время ходит с этой улыбкой на лице. В ней нет ни капли дружелюбия. Самодовольная такая ухмылочка – словно он улыбается собственному мнимому великолепию.

– Посмотрим. Каждому отопри – легко кого-нибудь и забыть. Не так ли, Эльза?

Новая девушка не отвечает. Она и глаз не поднимает. Вероятно, более всего ей хочется избежать этой двусмысленной ситуации.

– Ты слышала, что он сказал, Эльза, – говорю я подчеркнуто четко. – Ты мой свидетель. Если сегодня вечером мне не дадут купить сладости…

Я не договариваю. Все это лишено смысла. Такого, как Йимми, не переспоришь.

– Шутишь, да? – произносит он и хохочет.

Он передает мой поднос Эльзе. Улыбка исчезает с лица, теперь он смотрит на меня с отвращением:

– Правда, что ты несколько раз всадила ему в грудь нож?

Я борюсь с собой. Точно знаю, чего он добивается, и не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Йимми оборачивается к Эльзе:

– Можешь представить себе, что эта невзрачная девчонка – зверский убийца?

Эльза умоляюще смотрит на него, словно мечтая поскорее уйти отсюда, от этого запаха, домой, в свой нормальный мир, где все розовое и мягкое.

Но Йимми не сдается.

– Трудно поверить, правда? – продолжает он. – Скажи, Эльза?

Эльза смотрит на свои ноги.

– По человеку же не видно, убил он кого-то или нет? – произносит она.

Я ценю ее мужество.

– Послушай, Эльза, – говорит Йимми с грубым смешком. – Я тоже был наивен, когда начинал работать здесь. Ты научишься. Проведя в этом месте пять лет, я понял, что это все фигня. Напротив, по человеку видно, что он грязь. Большинство убийц выглядит так, как ты себе и представляешь: черножопые, грязные бродяги. Редко приходится удивляться.

Глаза у Эльзы округляются. Вид у нее такой, словно она готова провалиться сквозь землю.

– Заткнись уже! – говорю я Йимми.

Просто не могу молчать. Это у меня такая проблема. Сколько раз мне советовали сдержаться, промолчать, отступить – не обязательно, дескать, высказывать все, что думаешь. Психологи называют это «расстройством контроля над импульсами». Проходя тест, я получила худший из возможных результатов. Я из тех детей, которые тут же засунули бы в рот зефирку, едва им представилась бы такая возможность[24].

– Это что еще за выкрики?

Йимми проводит рукой по своей козлиной бородке и дышит мне прямо в лицо.

– Давай заканчивать, – произносит Эльза у него за спиной.

Но Йимми не намерен следовать ее совету.

Он стоит всего в полуметре от меня, и в глазах его пылает ненависть.

– Ты грязная вонючая шлюшка. Ты сперва подумай, прежде чем хайло раскрывать.

Он не знает, что контроль над импульсами у меня на нуле. Знай он это, не стал бы заводиться.

– Хватит, – строго произносит Эльза. Мне даже кажется, что она тянет его за рукав. – Это уже переходит все границы.

Она мне нравится.

– Границы? – Йимми оборачивается так резко, что Эльза подпрыгивает. – Какие гребаные границы?

– Ты не имеешь права обращаться…

– Ты что такое несешь? Ты что, защищаешь эту шлюху и убийцу?

Он указывает на меня рукой.

– Успокойся, – говорит Эльза.

– Это я должен успокоиться? Да это тебе следует подумать, подходит ли тебе это место.

Я страдаю вместе с ней. Совершенно очевидно, что она здесь не на месте. Ей бы вернуться туда, где молочные реки в кисельных берегах и все сказки кончаются счастливо.

– Здесь только две стороны, – говорит Йимми. – Или ты на нашей стороне, или на их.

И тут он медленно поворачивается ко мне.

Должен был бы сообразить. Держать ситуацию под контролем. Он не новобранец – и в этих стенах не у меня одной нет контроля над импульсами.

Я примериваюсь, целя в яблочко. И в ту секунду, когда он оборачивается, наношу удар ногой прямо ему между ног.

Он со стоном сворачивается пополам.

Мы с Эльзой смотрим друг на друга, пока Йимми извивается в муках у наших ног. Хотя я четко показываю ей, что намерена сдаться без сопротивления, она заваливает меня каким-то приемом из дзюдо, прижимает щекой к грязному полу, уперев колено мне в спину.

Вот чего стоила сестринская солидарность. Но старательная девочка никогда не позволит поставить под сомнение свое прилежание.

Двое коллег спешат на помощь Эльзе, и после нескольких секунд обсуждения они решают отправить меня в «камеру наблюдения».

Они вытаскивают меня из комнаты – по пути к лифту я перестаю сопротивляться. Все бессмысленно.

Строго говоря, камера наблюдения предназначена для того, чтобы защитить заключенных от них самих. Маленькая и темная, лишь матрас на полу, и через окно в двери за тобой постоянно наблюдают.

Мне приходится провести там всю ночь. Не помогает, что я колочу в стену, кричу до хрипоты, угрожая на них пожаловаться.

Утром после ночи, проведенной без сна, они отворяют и ведут меня обратно в мою комнату.

– Добро пожаловать домой, – говорит охранник, отпирая дверь.

Запах наводняет мозг.

Я кидаюсь на кровать и сплю до самого обеда.

52

Я по-прежнему переживаю из-за того, что ударила Амину. Прошло пять лет, а воспоминания все еще мучают меня, возвращаясь по нескольку раз в неделю. Что я за человек, если смогла ударить лучшую подругу?

Через секунду после того, как я это сделала, у меня случился нервный срыв. Я носилась, словно обезумевший наркоман, кричала и махала руками. Сама не понимала, что делаю. Мне хотелось лишь вычеркнуть последние минуты из своей жизни и сделать все по-другому – так, как сделал бы нормальный человек.

Самое странное – я даже получила от этого удовольствие. То потрясающее чувство свободы, когда костяшки моих пальцев коснулись ее щеки.

На скамейке рядом со мной сидела Амина, спрятав лицо в ладони. Я разомкнула ее руки и оглядела заплывший глаз и лиловый мешок, набухший на щеке.

– Прости меня, пожалуйста! Прости!

Это уже невозможно загладить, после такого никогда уже ничего не будет по-прежнему. Я все испортила. Единственная опора в жизни, единственное, что имело значение в моей жизни, я бездарно загубила.

Стоя на коленях, я держала ее за руки. Прохожие оборачивались. Некоторые даже останавливались и спрашивали, все ли в порядке.

Все было совсем не в порядке. Все пошло прахом.

Я ударила ее. Я ранила Амину.

– Ничего страшного, – сказала она. – Я это заслужила.

– Ерунда! Во всем виноват мой отец!

– Я не должна была ничего ему говорить. Ты простишь меня?

– Прекрати! Не ты же должна просить прощения!

Не важно, что она говорила. Я и так понимала, что простить такое невозможно. На словах можно все сказать, но внутри все равно никогда не забудешь.

Мы прижались друг к другу лбами и заплакали.


В ту зиму Амина нужна была мне больше, чем когда-либо. Мама чувствовала себя отвратно и постоянно запиралась у себя в кабинете. Порой казалось, что она предпочитает общаться с Аминой, а не со мной. У меня возникало чувство, что она не отказалась бы поменять меня на Амину. Я приносила ей одни разочарования, в то время как в Амине мама наверняка видела себя – старательную девочку, никогда не допускавшую ошибок.

Между тем у папы началась настоящая паранойя. Он обыскивал мои карманы, мою сумочку и мою комнату. Заказывал выписки у оператора, чтобы выяснить, с кем я разговаривала по телефону. В компьютере он постоянно просматривал историю, требовал, чтобы я дала ему все пароли.

Все это ради моего же блага. Так это называлось. Он опасался за меня.

Папа несколько лет проработал пастором в тюрьме, о чем охотно рассказывал. Он знает, до чего могут довести наркотики. Он повидал всякого.

Вскоре я выработала стратегию, чтобы удовлетворить папины потребности, одновременно живя в свое удовольствие. С марихуаной я закончила, но было еще много другого: парни, с которыми можно было целоваться, ночи, которыми можно было наслаждаться, вечеринки, на которых можно было погулять. Я давала папе обыскивать мою одежду, проверять, чем от меня пахнет, заглядывать в зрачки и думать, что он контролирует все, чем я занимаюсь. Гораздо проще что-то скрыть, когда притворяешься открытым.


Когда пошли разговоры о конфирмационном лагере, я навострила уши. О прошлогоднем выезде много чего рассказывали. Алкоголь, секс и сигареты. Масса небожественных занятий. И как вишенка на торте – начальник лагеря по имени Робин, который, по мнению всех источников, был самый лакомый кусочек, какой только можно себе представить.

Христианская сторона конфирмации меня мало интересовала. Само собой, я не верила в Бога, но и остальные, кто собирался в лагерь, в него тоже не верили. Большинству было наплевать – лишь бы им вручили подарки и дали недельку порезвиться на свободе. Возможно, где-то и есть высшая сила, но в их повседневной подростковой жизни это значило не больше, чем жизнь на Марсе. Я, пожалуй, была единственной, кто высказывал какую-то активную позицию в тех редких случаях, когда в школе обсуждались вопросы веры, и мое враждебное отношение к церкви и религии, конечно же, во многом было связано с папой.

Я точно знала, как это подать. Если у папы зародится малейшая надежда, что я заинтересуюсь Библией, его нетрудно будет уговорить.

– Что скажешь? – обратился он к маме за ужином. Оставалось несколько дней до окончания приема заявок. – Разрешим ей поехать?

Мама ответила совершенно пустым взглядом:

– Не знаю. Может быть.

В последние полгода это был ее стандартный ответ. Она плохо спала по ночам, ела как фотомодель на диете и бродила по дому словно зомби. Мне трудно было правильно относиться к такой апатии – особенно учитывая, что я сама отчасти была в ней виновата. Вместо того чтобы поджать хвост и постараться достучаться до мамы, я все больше удалялась от нее, считая, что исправить ситуацию – ее задача, а не моя.

– Это ты меня завела. Я не просила о том, чтобы меня родили в такой семье.

По-детски? Конечно, но мне и было всего четырнадцать.

Когда папа однажды сказал, что мама измотана, что у нее нет сил и ей следовало бы сесть на больничный, я возразила:

– Она все время работает. Потому она такая усталая.

Мама уронила на пол вилку и очень долго ее поднимала. Папа закусил нижнюю губу.

– Она говорит, что будет работать меньше, но вместо этого просиживает за своим столом все ночи. Разве ты не видишь?

Папа ничего не ответил. Может быть, это была осознанная стратегия? Лучше, чтобы все эти вещи озвучила я сама.

Во всяком случае, вскоре было решено, что я поеду в конфирмационный лагерь. Родители были единодушны в этом вопросе, и я тут же начала собираться.


У нас были с собой алкоголь и курево в разных форматах. В пятнадцать лет разбираться особо не приходится. Кто-то перелил в бутылку от шампуня виски и ликер из папиного бара. Кто-то стырил у бабушки полбутылки крепкого глинтвейна. А нескольким девчонкам удалось уговорить алкашей на скамейке купить им маленькую бутылочку водки «Эксплорер». На дне сумок лежали припасенные сигареты – завернутые в фольгу, упакованные в контейнеры или железные коробочки.

До сих пор помню то чувство свободы, которое охватило меня, когда автобус отъезжал от парковки.


Первые дни в лагере пролетели незаметно. Мы едва успевали подумать о бутылках, лежащих на дне сумок. Однажды вечером я ускользнула в лес с двумя мальчишками и выкурила сразу три сигареты, так что закашлялась и меня чуть не вырвало. Некоторые еще в первый вечер нашли друг друга и теперь целовались, накрывшись с головой одеялом, в нашей спальне.

Там было озеро, в котором мы каждый день купались. Однажды утром Робин стоял по колено в воде, глядя на озерную гладь, а лучи солнца играли на его мокрой груди.

Другие девчонки с хихиканьем побежали на берег. Озеро все еще было холодным, невозможно было оставаться в воде больше десяти минут.

Сама же я медленно прошла по воде мимо Робина, поймала его взгляд и улыбнулась. Знала, что он продолжает смотреть мне вслед, когда я медленно выходила на берег. Очень не спеша я нагнулась, поднимая с земли свое полотенце.

Чуть в стороне на травке стояли двое вожатых и улыбались. Откинув мокрые волосы и завернувшись в полотенце, я двинулась в сторону корпуса.

Когда я увидела папу, я должна была бы удивиться. Но я ощутила только боль и горе.

Он стоял там как ни в чем не бывало, немного неуверенно улыбаясь мне. Даже этой недели свободы он не желал мне дать. Даже этого.

Я сказала ему, чтобы он проваливал. Потом побежала в корпус.

И тогда я приняла решение.

Самоисполняющееся пророчество – да, папа? Если он ожидает кошмара, я обеспечу ему этот кошмар.

53

– Как ты сегодня? – осторожно спрашивает Винни-Пух.

Я не отвечаю.

Он кладет на стол новую книгу.

– Эта не такая мрачная, как «Под стеклянным колпаком».

Я читаю аннотацию на обороте обложки и рассеянно перелистываю книгу.

– Сам я очень ее любил, когда был в твоем возрасте.

Похоже, речь там идет о семнадцатилетнем Холдене, который считает, что почти все люди – идиоты. Мне куда больше нравится название по-английски: «Catcher in the rye»[25].

– Что произошло вчера? – спрашивает Винни-Пух.

Видимо, до него дошли рассказы о моем пребывании в камере наблюдения.

– Ничего.

Не хочу это обсуждать. Честно говоря, не верю, что Винни-Пух до конца понимает нравы изолятора. Он неглуп, я не то имею в виду, и даже не наивен. Просто если закрыть глаза достаточно крепко, можно сколько угодно отрицать действительность. У Винни-Пуха сложилась своя картина мира. Он знает, каким он хочет видеть этот мир, а ко всему, что противоречит этому образу, весьма эффективно поворачивается спиной или закрывает глаза. Шведский изолятор – хорошее место. Здесь у человека есть права, его содержат в приличных условиях в ожидании возможного суда. Издевательства, насилие и злоупотребление властью – это такие вещи, которые в мире Винни-Пуха можно увидеть только в кино.

– Может быть, тебе стоит поговорить об этом с Ширин? – говорит он.

Я не выдерживаю:

– Ты здесь, чтобы преподавать шведский. Обо всем остальном можешь забыть!

У Винни-Пуха виноватый вид, как у щенка, написавшего на пол.

– Мне что, написать на нее рецензию? – спрашиваю я, размахивая в воздухе книгой.

Он поднимает руку к лицу, словно боится, что я его ударю.

– Хорошо-хорошо, можешь написать рецензию.

– Спасибо.


На следующее утро я просыпаюсь с книгой на подушке. В мозгу сохранились смутные образы ночи, и мне трудно различить – что я читала, а что мне приснилось. Я чувствую себя, как Холден, когда тот просыпается в доме своего старого учителя и старик сидит, гладя его по волосам. Я долго стою над раковиной и плещу себе в лицо холодной водой.

Настроение поднимается, когда приносят завтрак. У охранников довольные лица, и кофе на этот раз не имеет привкуса козьей мочи.

За едой я листаю книгу, пытаясь понять, сколько же успела прочесть, прежде чем заснуть, когда дверь у меня за спиной снова открывается.

Одна из пожилых охранниц, с ясными глазами и бодрой улыбкой, у которой вид как у воспитательницы в детском саду, заглядывает ко мне:

– Пришел твой адвокат, Стелла.

– Подождет. Я пью кофе.

Она изумленно разглядывает меня, ничего не говоря. Наконец я с тяжелым вздохом поднимаюсь, складываю пополам бутерброд и запихиваю его в рот, запивая остатками кофе.

Волоча ноги, иду за охранницей в комнату, где меня ожидает Микаэль Блумберг.

– У меня хорошие новости, – говорит он, пожимая мне руку. – Прокурор разрешила свидание с родителями.

Я вздрагиваю всем телом:

– В смысле, свидание? Кто просил об этом?

Улыбаясь, Блумберг тычет себя пальцем в грудь:

– Ваш покорный слуга.

– Но…

Тревога шевелится в животе как змея. Мама и папа.

– Спасибо, но – нет, – отвечаю я.

Блумберг с озабоченным лицом подается вперед. Его лицо размывается, у меня кружится голова.

– Что ты хочешь сказать?

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

– Я этого не вынесу, – говорю я и чувствую, как по щекам текут слезы. – Не хочу с ними встречаться.

54

Я знала, что папа до одури в восторге от Робина. Не раз слышала, как он восхищался им.

Заманить с собой Робина в лес не представляло никакой проблемы. А уж когда я это сделаю, он не устоит. Затем вся компания мальчишек подкрадется и застанет нас на месте преступления. Скандал будет страшный.

Папа, ясное дело, станет бегать по потолку. Я знала, что он еще не уехал, – его машина по-прежнему стояла на парковке у столовой.

Первая часть моего плана сработала прекрасно. Но когда я увела Робина за деревья, где нас не видно было из лагеря, у меня возникли сомнения. Робин поднял руку, чтобы прикоснуться ко мне, глядя на меня совсем другим взглядом, чем раньше. В его глазах светилась нежность, словно он действительно хорошо относился ко мне.

– Мы не можем этого сделать, – прошептал он, коснувшись меня кончиками своих тонких пальцев.

Он был прав. Я была близка к тому, чтобы испортить ему все. Его выгонят с должности, вероятно, никогда больше не примут на работу в Шведскую церковь. А то и еще что похуже.

Я хотела отомстить папе. Не Робину.

– Через пару лет, – проговорила я, медленно отводя его руку. – Через два года и одиннадцать месяцев мне исполнится восемнадцать.

Он улыбнулся.

– Ты готов ждать так долго? – спросила я.

У нас было еще несколько минут, прежде чем появятся мальчишки, крадучись среди деревьев. Я взглянула на губы Робина. Мне так хотелось его поцеловать. Только один разочек. Это же не опасно?

– Твой папа, – сказал он и повернул голову. – Адам – твой папа.

– И что в этом такого? Ты боишься моего отца?

– Боюсь? – рассмеялся он. – Кто может бояться Адама?

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем. Просто вы такие разные.

Он взял меня за руку и повел дальше в рощу:

– Пойдем.

Его зубы блестели в темноте.

Он хотел мне что-то показать. В своей комнате в корпусе вожатых. Когда я напомнила, что конфирмантам строго запрещено находиться на территории вожатых, он только рассмеялся:

– То, о чем никто не узнает, никому не принесет вреда.

Незнание – сила.

– А как же папа? – спросила я, нервно озираясь.

Робин не слышал меня.

– Пошли, – сказал он и отпер дверь.

В корпусе вожатых было четыре комнаты. Узкая прихожая с зеркалом и четыре двери. Дачный запах. Робин жил в конце коридора слева.

Подойдя к окну, он опустил штору.

– Садись, – сказал он и указал на кровать.

Тут было не убрано, вещи разбросаны по всей комнате – на полу, на кровати и маленьком столике. Рядом с кроватью стояла полураскрытая сумка Робина, и, садясь на кровать, я с любопытством заглянула туда, увидев трусы, майки, дезодоранты.

– Я сейчас вернусь, – сказал он и снова вышел в прихожую.

Я сидела на кровати, ощущая, как бьется мое сердце. Вскоре я услышала, как Робин спустил воду в туалете.

Я не дура. Правда, мне было всего пятнадцать, но я все поняла. Ничего Робин не собирался мне показывать. Я могла вскочить и убежать, эта мысль пронеслась у меня в голове, но мне хотелось остаться. Все это было так увлекательно.

К тому же теперь не было риска, что мальчишки застукают нас и поднимут шум. Самое неприятное, если они начнут нас искать и…

Я отправила сообщение:

Отбой. Я передумала

Получила в ответ большой палец, поднятый вверх.

В следующую секунду Робин распахнул дверь. Теперь в его лице было иное выражение – решительное, непоколебимое. Его верхняя губа дрогнула, когда он привлек меня к себе. Наши губы встретились, его язык забрался ко мне в рот, и мы стали целоваться.

Я наслаждалась.

Он прижался ко мне, от этого я очень возбудилась. Я хотела, чтобы он продолжал.

Через несколько мгновений он опрокинул меня на кровать. Я лежала на спине, а он навалился на меня всей тяжестью, закрыл мне рот своими губами и запустил язык глубоко мне в горло.

Теперь мне уже не понравилось. Нечем было дышать.

Я дергалась под ним, как рыбка на крючке. Пыталась закричать. Как он не видит, что делает мне неприятно?

Я задыхалась, а Робин продолжал как ни в чем не бывало. От нежности не осталось и следа. Его движения были мощными, демонстрировали власть и силу. Я была зверем, которого ему удалось завалить.

В конце концов я поняла, что все протесты бесполезны. Мне оставалось лишь закрыть глаза и ждать, чтобы все поскорее закончилось.

Робин стянул с меня трусики и раздвинул мне ноги. Во мне как будто что-то лопнуло.

Он крепко держал меня. Я ничего не могла сделать.

Но внезапно все прекратилось.

Я не знала, жива я или мертва.

Робин вскочил и заметался по комнате, путаясь в спущенных штанах.

– Там кто-то есть, – прошипел он.

Я набирала в легкие воздух, раз за разом. Наконец-то я снова могу дышать свободно!

– Это Адам!

Робин в ужасе посмотрел в окно, забегал, ища свой джемпер. Он схватил меня за руки и попытался стащить с кровати:

– Это твой папа!

Я закрыла глаза и вздохнула.

Папа.

Слава богу.

Папа.

55

Я так ужасно скучаю по маме и папе, но не знаю, как буду смотреть им в глаза. Я скучаю по Амине. Скучаю по свету.

Здесь можно свихнуться. Воспоминания преследуют меня, а бежать некуда. Среди ночи я просыпаюсь оттого, что умираю. Я тону.

Я кидаюсь из стороны в сторону на кровати. Колочу в стены, пытаюсь выломать дверь. Стучу в нее ногой, пока не отбиваю себе пальцы. Мои крики рвут барабанные перепонки.

В конце концов Йимми распахивает дверь. Они вбегают вчетвером, я не успеваю ни о чем подумать. Они кидаются на меня и валят на пол.

Грубая рука Йимми придавливает меня к полу. Его вонючая ладонь душит мой крик.

Воспоминания об изнасиловании так отчетливы – я вижу все в мельчайших деталях. Какая-то часть моего существа навсегда осталась лежать, задыхаясь, распростертой на кровати в корпусе вожатых.

Они выкручивают мне руки за спину и поднимают меня. Я пытаюсь кричать, но мой рот заткнут.

Четверо мускулистых мужчин выносят меня из комнаты. Я извиваюсь, и в коридоре им приходится меня выпустить. Я с грохотом падаю на пол, и один из них бьет меня по лицу. Не знаю, нарочно ли.

Им потребовалось минут пятнадцать, чтобы дотащить меня до лифта. Внизу, в камере наблюдения, им помогают еще несколько человек. Меня кладут на доску, на моих руках и ногах затягиваются ремни. Я лежу на спине, плачу и трясусь. Словно я снова в корпусе вожатых в конфирмационном лагере. Задыхаюсь в пыхтении Робина. Пот смешивается со слезами. Все во мне протестует против того, что другой человек берет власть над моим телом. Другой человек насильно проникает в скрытые глубины и отнимает у меня достоинство, право собой распоряжаться – то, что я считала само собой разумеющимся.

Тот, кто говорит, что никогда не стал бы мстить, что кровавое возмездие неоправданно, сам никогда не подвергался насилию. Даже в Библии сказано: «Око за око, зуб за зуб». Пока не пришел Иисус и не испортил все, призывая подставить другую щеку.

56

Два дня спустя именно Эльза, новая девушка, ведет меня к психологу.

От Эльзы пахнет ванилью. Похоже, у нее в голове масса вопросов, но она относится к делу слишком профессионально, чтобы что-либо говорить.

– Стелла.

Ширин указывает мне на стул.

Ее темные, как у Бемби[26], глаза исполнены сочувствия и доверия. Трудно настолько не любить Ширин, как это пытаюсь делать я. Она такая, что ее просто невозможно не любить. А я предпочитаю ненавидеть таких людей.

– Как прошла неделя?

– Как «ол инклюзив» на Тенерифе.

Она с трудом сгоняет с лица улыбку:

– Я много думала о твоих словах. Ты говорила, что побывала у многих психологов. Что именно тебе не понравилось?

Я понимаю, что она пытается меня разговорить. Это всего лишь способ заставить меня раскрываться. Но все же я покупаюсь.

– Вы помешаны на диагнозах. Пытаетесь загнать народ в готовые шаблоны. Я в такое не верю.

– Знаешь что? – произносит Ширин. – Я тоже не верю. Обещаю не ставить тебе диагноз.

Ее голос звучит предельно искренне.

– Когда-то я тоже мечтала стать психологом, – говорю я и фыркаю. – Глупо, правда?

– Вовсе нет.

Я откидываюсь на спинку стула, сложив руки на груди.

– Послушай… – говорит Ширин. – Ты можешь дать мне шанс? Я так обычно говорю – каждому человеку надо дать шанс. Мне кажется, это неплохая мысль.

– Примерно как ты собираешься дать мне шанс?

Она улыбается:

– Ты не должна судить меня по тому, что делали другие психологи. Я не они. Я – это я.

– И ты не будешь относиться ко мне предвзято? Хотя и знаешь, почему я здесь?

Ширин колеблется. Она слишком дорожит своей искренностью, чтобы просто сказать нужные слова.

– Ясное дело, у всех людей есть предрассудки, но я постараюсь строить свое отношение к тебе максимально свободно от них. Это я могу тебе пообещать. Мне любопытно познакомиться с тобой, Стелла. Узнать тебя поближе.

– Потому что я убийца?

– Об этом мы пока ничего не знаем. Ты еще ждешь суда.

Ширин хитрая как лиса. Каким-то боком ей все же удалось раскрутить меня на разговор.

– Здесь, в изоляторе, бывает много разных людей, – говорит она. – Виновные и невиновные, в юридическом и моральном смысле. И я здесь не для того, чтобы кого-то осуждать.

– Слышу, слышу.

Она совершенно неотразима. Или я просто изголодалась по общению.

– У тебя есть братья-сестры, Стелла?

Звучит подозрительно. Сейчас пойдут разговоры о детстве. Это что, психологическая экспертиза?

– Почему ты спрашиваешь?

– С чего-то мы должны начать, – говорит она. – Чтобы я могла получше узнать тебя.

Я еще крепче прижимаю руки к груди:

– Я единственный ребенок.

– Я тоже, – отвечает Ширин. – Есть исследования, показывающие, что из нас получаются хорошие лидеры. Мы часто очень успешны. Если хочется, это можно объяснить желанием угождать нашим родителям и производить впечатление на маму и папу даже в зрелом возрасте.

Я морщу нос:

– Я, наверное, то исключение, которое только подтверждает правило.

– Думаешь? – спрашивает Ширин.

– Хм… успешна? – Я развожу руки в многозначительном жесте. – Нечем похвастаться, правда?

Скосив глаза на часы за спиной у Ширин, я констатирую, что прошло пятнадцать минут. Осталось сорок пять. Нужно использовать их на что-то толковое. Час в неделю вдали от стен, запаха и затхлости. Я не могу просто сидеть и молчать, убивая время.

– Почему ты стала психологом? – спрашиваю я.

Ширин касается пальцами серебристой кнопки на ухе:

– Из-за родителей.

– Они этого хотели?

– Нет, наоборот. – Она наклоняет голову и проводит рукой по волосам. – Они хотели, чтобы я стала врачом. Дедушка был врачом, и мама с папой тоже врачи. Они рассматривают человека как биологическое существо. Не верят, что можно вылечить болезни, говоря о чувствах и прочих абстрактных вещах.

Она улыбается, хотя голос грустный, а глаза блестят.

– Так почему же ты стала психологом? В знак протеста?

– Не совсем. Наверняка бы я тоже стала врачом, если бы не мизофобия[27]. Как единственный ребенок, я была очень настроена на то, чтобы угождать своим родителям.

– Мизофобия?

Ширин кивает:

– Я ходила на когнитивно-поведенческую терапию.

– Помогло?

Ширин двусмысленно улыбается:

– Может, тебе попробовать лекарства?


На следующее утро приходит Винни-Пух. Он останавливается в дверях с настороженностью во взгляде. Эльза стоит рядом, обменивается с ним парой фраз, потом он заходит и раскладывает на столе свои папки и милый пенальчик.

– У меня тоже был такой в начальной школе, – поддразниваю его я.

Он смотрит на меня строгим учительским взглядом:

– Его выбирала моя дочь.

Видимо, для него это больная тема.

– Ну как тебе эта? – спрашивает он о книге «Над пропастью во ржи».

– Прочтешь в рецензии.

Винни-Пух улыбается.

– Но ты сказал, что она не такая депрессивная.

– А что, она оказалась депрессивной? Вообще-то, я читал ее много лет назад. Помню только, что она мне очень понравилась.

– Он заканчивает в психушке, – говорю я. – Иногда у меня возникает вопрос, можно ли в этом больном мире закончить как-то иначе. Самоубийство или психушка, – похоже, третьего не дано.

Щеки у Винни-Пуха краснеют.

– Не обязательно все должно быть именно так, – говорит он. – Жизнь бывает и легкой. Не обязательно все усложнять.

Я смотрю на него, широко раскрыв глаза. Он хочет сказать, что я сама виновата? Что у Эстер Гринвуд и Холдена Колфилда все могло бы сложиться проще, если бы они сделали другой выбор в жизни и сами бы все не усложняли?

– Что такое? – спрашивает Винни-Пух.

Я качаю головой. Даже не знаю, как передать словами свое раздражение.

– Хорошо, – говорит он. – Давай посмотрим на твою рецензию.

Пристально глядя на него, я спрашиваю:

– Что ты обо мне думаешь, Винни-Пух?

Щеки у него по-прежнему розовые, и теперь он морщится, словно у него где-то болит:

– Не понимаю тебя.

– Как и все остальные, – говорю я, – ты думаешь, что я виновата.

Он отводит глаза.

Мне следовало бы все ему рассказать. Постараться объяснить, как все вышло. Винни-Пух никогда бы этого не понял, но и осуждать бы не стал. Он выслушал бы и изо всех сил постарался бы отложить свою мораль и свои предрассудки.

– Ты хочешь узнать правду? – спрашиваю я.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

– Скажи, ты хочешь узнать, как все было?

Он тяжело дышит.

Я терпеливо жду, даю ему время обдумать свой ответ. Наконец он оборачивается ко мне и качает головой:

– Нет, Стелла, я не хочу этого знать.

57

Строго говоря, я не собиралась никуда идти. После долгого и тяжелого дня на работе сама мысль о том, что надо вылезать из домашних штанов, мыть голову и краситься, вызвала у меня тошноту.

– Давай же, – сказала Амина, выставляя на стол маленькие бутылочки с водкой. – Давай хоть куда-нибудь сходим, раз у меня в кои-то веки нет завтра матча.

Более всего ее тянет в «Тегнерс», но она открыта к любым предложениям.

– Знаешь, чего тебе нужно? – Она протянула мне стопочку с водкой. – Кого-нибудь подцепить.

– Серьезно? Единственные парни, которые меня сейчас интересуют, – это Бен и Джерри[28].

С некоторым сомнением я повертела стопку в руках.

– Будем, – сказала Амина, и мы выпили.

Я пошла туда ради Амины. Ради дружбы и алкоголя. После двух бокалов сидра и нескольких стопочек, выпитых с уговорами, пульс участился, по телу разлилось тепло. Пью я обычно очень мало. Амина завела наш список песен «Party Like an Animal»[29] на Spotify[30], и в конце концов мы сели в такси, чтобы ехать в «Тегнерс».

Мигающие огни манили на переполненный танцпол. Каскады света обрушивались на нас со всех сторон, а басы отдавались в груди приятной вибрацией. Мы с Аминой зажигали, поставив сумочки на пол и размахивая руками над головой.

Откуда-то появились несколько парней из нашего бывшего класса – они оказались на удивление забавными. Пока я болтала с ними, Амина удалилась в сторону бара.

Через некоторое время, когда парни отправились куда-то дальше, я заметила, что она все еще не вернулась.

Я обнаружила ее в баре.

Она стояла на цыпочках. Ей всегда хотелось быть сантиметров на десять выше ростом. Глаза сияли, а губами она держала длинную соломинку, опущенную в ядовито-зеленый напиток. Рядом стоял парень в рубашке с узором «пейсли» и что-то без остановки говорил.

– Стало быть, вот где ты прячешься?

Амина вздрогнула. Парень резко замолчал и уставился на меня так, словно я испортила ему вечеринку. Это был этакий классический красавец с зачесанными назад волосами и голубыми глазами. Теперь я заметила, что он старый. Лет на десять старше нас.

– А кто этот дедуля? – спросила я, внимательно оглядывая его.

Амина застонала, но парень в пестрой рубашке непринужденно засмеялся:

– Ну не такой уж я и старый!

– Все относительно. Аль Пачино типа семьдесят пять. А Авраам дожил до ста семидесяти пяти.

– Авраам? – переспросил пестрый, одновременно делая знак бармену.

– Это из Библии, – сказала я. – Типа праотец всех религий.

Он заказал напиток и уставился на меня:

– Ты верующая?

– Нисколько. Это называется «общая эрудиция».

Он снова рассмеялся. Зубы казались слишком прямыми и белыми, чтобы быть настоящими.

– Прошу прощения за свою подругу, – проговорила Амина. – Она не привыкла пить.

– Да-да, вали все на алкоголь, – сказала я.

– У нее есть и хорошие стороны, – продолжала Амина. – Если искать достаточно глубоко и достаточно долго.

– Сколько тебе лет? – спросила я. – Ты все же староват.

Он встал в позу. Уперся руками в бока и выкатил вперед грудь, снова ослепительно улыбнувшись:

– А вы как думаете?

– Тридцать пять, – сказала я.

Парень изобразил уязвленное достоинство.

– Двадцать девять? – предположила Амина.

– Супер. С первой попытки, – сказал он, слегка прикоснувшись к ее руке. – Ты выиграла любой напиток из бара по твоему усмотрению.

Амина обернулась ко мне:

– Его зовут Кристофер.

Он протянул руку – я изобразила на лице колебание, но потом все же пожала ее.

– Крис, – сказал он, подмигивая мне. – Можешь называть меня Крис.


Мне хотелось еще потанцевать, и Амина пообещала вскоре ко мне присоединиться. Она только…

Вскинув руки над головой, я скакала под бит-музыку. В груди словно разливался гелий. У меня буквально выросли крылья.

Время шло, а Амина все не появлялась. Когда я, вспотевшая и слегка уставшая, снова отправилась на поиски, она сидела за столиком, не сводя глаз с Криса.

– Мы пьем шампанское, – сказал он, предлагая и мне бокал.

Я пыталась встретиться глазами с Аминой. Что происходит? Неужели ее так заинтересовал этот мужик? Амина не из тех, кто любит пофлиртовать. Никогда не пошла бы из бара домой к парню. В последний раз она была всерьез влюблена в пятом классе. А этот почти на десять лет старше нас. Ему уже около тридцати.

Потягивая шампанское, я не могла отделаться от чувства, что тут что-то не так, что-то не сходится.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

Крис широко улыбнулся, словно ему понравился мой вопрос:

– Самыми разными делами. Бизнес. Недвижимость. У меня есть парочка собственных фирм.

На мой вкус, все это звучало подозрительно.

– Амина говорит, что хочет стать врачом, – продолжал Крис. – А у тебя какие планы на жизнь?

Я пыталась привлечь внимание Амины, но она никого не видела, кроме Криса.

– Одно время я мечтала стать психологом, – проговорила я. – Но теперь я думаю, что не выдержу. У народа до фига всяких проблем.

Крис снова рассмеялся. Меня всегда раздражали люди, в которых все идеально. За всем этим безупречным фасадом должна скрываться какая-то дрянь.

– Может быть, стану юристом, – сказала я. – Мама у меня адвокат, но мне бы хотелось стать судьей. Я люблю принимать решения.

– У меня мама тоже юрист, – ответил Крис. – Сейчас стала профессором.

– Любопытно.

Это прозвучало куда более иронично, чем я предполагала.

– Вовсе нет, – рассмеялся он. – Юриспруденция – это всего лишь жонглирование словами и всякая заумь.

– Мне так не кажется.

– Сама увидишь.

– Да ладно, – сказала я и потянулась. – Наплевать на юриспруденцию, я лучше поеду в Азию. Уже много лет мечтаю съездить в Камбоджу, Лаос и Вьетнам.

– Она совсем зациклилась на этой поездке, – сказала Амина. – Только задай ей вопрос – и она будет говорить, пока у тебя голова не закипит.

– Классно. Я тоже люблю путешествовать, – ответил Крис.

Казалось, на карте мира не найдется закутка, где бы он ни побывал. Видел всю Азию, за исключением Монголии. Жил в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне и Париже. Но его детство прошло в Лунде, здесь его дом.

Я ломала голову, какими это делишками он занимается взаправду. Он держался как человек, у которого денег навалом, – у меня это вызывало и любопытство, и скепсис.

– Неплохо, наверное, иметь в семье профессора юриспруденции, когда у тебя своя фирма и все такое?

Крис кивнул:

– Да, в последнее время мне от мамы была большая польза. Но не в бизнесе. В эти мои дела она не вмешивается.

– А что тогда с тобой случилось?

Впервые за все это время он замолчал и опустил глаза в стол.

– Нас с тобой это не касается, – с важным видом произнесла Амина.

– Да нет, все в порядке, – ответил Крис. – Я подвергся всяким… нападкам. Но это долгая история.

– Они тут закрывают в три часа ночи, – сказала я.

Он взглянул на меня. Теперь его улыбка стала другой. Губы – сама мягкость.

– Меня преследовали, – сказал он.

– Преследовали?

– Серьезно?

Амина приподняла брови.

– По-настоящему больной человек, – продолжал Крис.

58

Крис не любил танцевать, и, когда мы с Аминой вернулись в неоновое море на танцполе, он остался сидеть за столом со своим шампанским и своей улыбкой.

– Скажи честно, Амина, – крикнула я. – Ты в него втюрилась?

– Да брось! С чего ты взяла?

Мы взялись за руки и стали кружиться. Басы чудесно вибрировали во всем теле.

– Не то чтобы страхолюдина, – сказала я.

– Да, видала я мужиков и пострашнее.

Я рассмеялась, вибрируя бедрами.

Потом я точно не помню, что произошло. Как уже было сказано, обычно я много не пью. Со временем я обнаружила, что алкоголь мне не нужен, у меня свои всплески счастья – от другого. От крепких напитков я становлюсь неугомонной, привязчивой, а на следующий день я больна в хлам.

В общем, один парень стал вертеться вокруг меня. Мы танцевали все ближе друг к другу, вскоре я уже ощущала его губы на своей шее, бугорок у него в штанах прижимался к моей попе. Мы с ним встречались и раньше, по весне. Секс получился отличный, но я не могла вспомнить, как его зовут, чем он занимается, о чем мы говорили.

– Я должна найти подружку, – сказала я через некоторое время.

– Черт, как жаль!

Вид у него был такой, словно я только что сообщила ему о страшном заболевании.

Я стала пробираться через танцпол в поисках Амины. Часы показывали уже половину третьего. Неужели она снова сидит с этим Крисом в ожидании медляка? Я прокладывала себе дорогу между столами, мимо бара, но ее нигде не было видно. Когда я достала мобильник, чтобы написать ей, оказалось, что мне пришло сообщение.

Прости!!! Уехала домой проблевалась в туалете не могла найти тебя

На что я ответила, что все в порядке, я понимаю, сама собираюсь домой. И тут же получила зеленого блюющего эмоджи.

Выпив в баре большой стакан воды, я, пошатываясь, вывалилась на тротуар. Ночную тишину нарушало пение птиц, и воздух был пропитан запахом перегара, пота, духов и цветочной пыльцы. Небо все было в точечках звезд.

– Такси? – произнес за моей спиной мужской голос.

Я проигнорировала его. Никогда не езжу на случайных тачках.

– Можем взять напополам, – сказал он, и тут я обернулась.

Это был Крис.

Он снова улыбался той мягкой, уютной улыбкой. Свет уличного фонаря отражался в его светлых глазах.

– Я не знаю, куда ты едешь, – ответила я, отметив, что мне трудно стоять прямо.

Надо ли мне ехать с ним в одном такси?

– На Пилегатан, – ответил он. – Прямо возле гимназии «Польхем».

Ну что ж, по крайней мере, нам в одну сторону.

Крис подошел к ближайшему такси и помахал мне рукой, чтобы я шла за ним. Насколько это опасно? Нам предстояло ехать вместе минут пять.

Мы сели на заднее сиденье каждый со своей стороны, и я сдвинула коленки.

Машина стартовала с места рывком, от которого все внутри у меня перевернулось. Во рту было сухо, как в пустыне. Я закрыла глаза в надежде, что тошнота отступит.

– С тобой все в порядке? – спросил Крис.

Я попыталась взглянуть на него, но перед глазами все кружилось и мерцало.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, кладя руку мне на локоть.

– Как принцесса, – ответила я и рыгнула, прикрывая рукой рот. – Наверное, это от китайской еды. Я съела там какую-то утку.

– А, тухлая утка! Знаю, со мной такое случалось. Не самые приятные воспоминания.

Я посмотрела в окно. Вытащила мобильник и написала Амине.

Еду в такси с дедулей Крисом!

Она не ответила. А что, если она обиделась?

Ты что, дуешься?

На этот раз ответ пришел быстро.

Ха ха дедулю можешь забрать себе без проблем

Радостный смайлик в солнечных очках.

– Ты здесь часто бываешь? – спросил Крис.

Снова эта омерзительная идеальная улыбка.

– В «Тегнерс»? Ну, выбор-то невелик, когда ты слишком молод.

– Или слишком стар, – подхватил он.

Это было даже забавно. Мне понравилось, что он смотрит на себя отстраненно.

– В твоем возрасте, наверное, ходят в «Глорию»?

– Ты хотела сказать – в землячество Мухосранска?

Такси резко затормозило, отчего у меня в животе снова началось какое-то тревожное шевеление.

– С тобой все хорошо? – спросил Крис.

Я глубоко вздохнула и пробормотала что-то насчет того, что ему удалось найти худшего таксиста во всем городе.

– А «Тиндер» не пробовал? – спросила я. – «Happy Pancake»?[31] Там полно народу твоего возраста.

– Хэппи – что?

– Это такая новая штука. Интернет называется. Всемирная паутина. Наверное, в основном для нас, молодых.

Он рассмеялся, однако тут же снова стал серьезным:

– У меня не самые лучшие воспоминания.

– Об Интернете?

– О девушках.

Я засмеялась, но улыбка Криса казалась натянутой и печальной. Такси свернуло влево и затормозило, на этот раз чуток помягче. Возможно, водитель услышал мой комментарий. Однако у меня в животе уже началась революция, и я опасалась, что меня вот-вот вырвет.

– Вот здесь я и живу, – сказал Крис, и только тут я поняла, что машина остановилась. – Я заплачу за нас обоих, а ты сама скажешь водителю, где тебя высадить.

Он наклонился вперед между спинками сидений, чтобы вставить в терминал свою карту «American Express».

Мой мобильник заурчал. Новая эсэмэска от Амины.

Баллончик у тебя с собой??? Черт их знает!

Что она себе думает? Я начала было писать ответ, но тошнота поднималась все выше, рот заполнился слюной – больше я не могла ждать ни секунды. Распахнув дверцу, я вывалилась из машины.

Не поднимая глаз от асфальта, я рванула, пошатываясь, к ближайшему кусту, кинула сумочку на землю, и меня вывернуло.

Потом снова и снова, и так до бесконечности. Я кашляла, отплевывалась, и меня опять выворачивало. Наконец во мне ничего не осталось, кроме желчи. Как мне удалось так нализаться? Вроде не так много и выпила.

Из-за всего этого я терпеть не могу напиваться.

Ведь вряд ли кто-то подсыпал мне что-нибудь в бокал?

Немного отдышавшись, я постаралась вытереться, достав из сумочки влажную салфетку. После этого смущенно обернулась и обнаружила, что такси уехало. На тротуаре стоял Крис с суровым взглядом.

– Пошли, – сказал он. – Поднимешься ко мне, приведешь себя в порядок.

Вспомнив об эсэмэске Амины, я стала нащупывать в сумочке перцовый баллончик. Долго копалась, вороша ее содержимое. Что за хрень? Я запустила в сумочку руку по локоть. Ни черта. Я всегда ношу с собой этот баллончик. Всегда.

Но теперь его не оказалось.

59

Крис жил на втором этаже в желтом доме рядом с гимназией «Польхем». На двери было написано: «К. Ольсен».

Что я здесь делаю? Пьяная, одурманенная, совершенно измотанная после того, как из меня вышло все содержимое желудка.

Когда в прихожей я наклонилась, чтобы снять с себя туфли, то чуть не упала лицом вниз. Криc поймал меня и придержал, положив руки мне на бедра.

– Ляг, полежи на диване, – сказал он, бережно проводив меня в гостиную.

Я рухнула на диван. Лежала там, как куча мусора, уставившись в высокий потолок с роскошной лепниной. Тем временем Крис гремел чем-то в кухне. Веки мои отяжелели, я начала погружаться в дремоту.

– Ты спишь? – спросил Крис.

Он поставил на журнальный столик большой стакан с водой:

– Выпей вот это.

Перед глазами все покачнулось, когда я приподнялась. Я выпила воду большими глотками. Крис выжидательно посмотрел на меня.

Когда я поставила стакан, у меня мелькнула мысль: до чего же дико наивной я оказалась. Ведь я же прекрасно знаю, что насильники используют одурманивающие средства, не имеющие никакого вкуса. Почему я была так неосторожна? Ну ладно, сейчас мы у него дома, и я, по-видимому, самая пьяная девушка во всей Северной Европе. И вероятно, волноваться нечего.

– То, что ты сказал про девушек… Ты что имел в виду?

– А что я сказал про девушек?

– Ну, типа, что у тебя не самые приятные воспоминания.

– А, ты об этом.

Он пососал нижнюю губу, словно жалел, что вообще об этом заговорил.

– Ну ладно, – сказала я. – Не рассказывай, если не хочешь.

Крис откинулся на спинку дивана, положил руки на колени:

– Знаешь, я рассказал тебе, что меня преследовали…

– Да-да, преследовали.

Память постепенно возвращалась ко мне.

– Это был не какой-нибудь случайный человек. Это была моя бывшая.

– Ой!

Он кивнул и почесал подбородок:

– Она не смогла перенести, что мы расстались. Я вел себя не лучшим образом, если честно. Встретил другую, влюбился. Не очень-то красиво, но ведь сердцу не прикажешь, так ведь?

– Ты ей изменил?

– Смотря как судить. Между нами ничего не было – в физическом плане, ни одного поцелуя. Но в эмоциональном плане я ей изменил, и тут мне гордиться нечем.

Я понимала его. Терпеть не могу измены, но чувствами мы не управляем.

– Ясное дело, я понимал, что причиню боль Линде, именно поэтому я тянул время. Но я представить себе не мог, что у нее совсем съедет крыша.

– А что она сделала?

Он снова почесал подбородок.

– У Линды с давних пор проблемы с психикой, – проговорил Крис.

– В смысле?

Никогда не понимала, что под этим подразумевается. О проблемах с психикой вообще редко говорят.

– Я знал, что она неуравновешенная. С ней случались депрессии, анорексия и всякое такое – еще в подростковом возрасте. Она очень чувствительная.

Это звучало нелепо. Кто не будет чувствительным, когда тебя бросает тот, кого ты любишь?

– Она буквально обезумела, когда я рассказал ей все как есть. С ней случались ужасные истерики. Она швырялась в меня тяжелыми предметами и угрожала мне. Хотя это моя квартира – я владел ею уже три года, когда познакомился с Линдой, – она отказывалась съезжать. Несколько недель мне пришлось жить у мамы и угрожать полицией, прежде чем она сдалась.

– Это тогда тебе пригодилась твоя мама?

– Ну да, среди прочего. Потом стало еще хуже. Линда начала преследовать мою новую девушку. Она посылала ей сообщения, несколько сотен в день. Поджидала ее у работы и шла за ней.

– Ужасно!

Казалось, это взято из фильма.

– Мне все время казалось, что с ней можно договориться. Как-никак мы три года были вместе. Моя девушка хотела подать заявление в полицию, но я отговорил ее. Ведь я хорошо знал Линду.

– Какая чудовищная история! Понимаю, что теперь ты держишься с девушками осторожно.

Крис кивнул:

– А дальше будет еще ужаснее. Линда пошла в полицию и заявила на меня. Обвинила во всяких диких вещах. До сих пор тяжело об этом думать. Она утверждала, что я избивал и насиловал ее. Это был полнейший абсурд.

– Ах, черт! – вырвалось у меня.

– Меня вызвали на допрос, мне пришлось выслушать про кучу извращений, которым я ее якобы подверг. Самый тяжелый период в моей жизни! В какой-то момент я даже опасался, что ее план удастся. Казалось, следователи ей поверили. Я чуть было не попал в тюрьму как садист и насильник. Моя жизнь была бы загублена навсегда.

– Ах ты черт!

Ничего другого мне не удалось из себя выдавить. Крис выглядел напуганным, словно на него снова нахлынуло прошлое, и мне стало стыдно за свои мысли, что он мог подмешать мне какую-то дрянь. На самом деле я не совершила никакой ошибки. Жизнь научила меня видеть в каждом мужчине потенциального насильника. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Мне вроде бы не должно быть стыдно – но, увидев страх Криса, я не могла справиться с этим чувством.

– Через некоторое время мы с новой девушкой тоже расстались. Она уверяла, что находится на моей стороне, но я заметил, что она начала сомневаться. Наверное, неправильно ее осуждать – откуда она могла точно знать, правда все это или нет? Но я не могу быть с женщиной, которая считает, что я в состоянии сделать ей больно.

Его голубые глаза подернулись пеленой. Мысли носились у меня в голове, как перепуганные птицы.

– Поэтому я живу один и немного опасаюсь девушек, – с грустной улыбкой сказал Крис. – Пройдет время, прежде чем я снова смогу кому-нибудь доверять.

– Понимаю.

Он тяжело вздохнул и опустил голову. Рефлекторно я положила руку ему на колено. Его тепло передалось мне и разлилось по телу. В глазах у него блеснули слезы.

Не знаю, что я в тот момент думала. Наверное, мне было просто жаль его. От алкоголя мозги мои превратились в пюре.

– Послушай… – проговорила я и обняла его за шею.

Когда он поднял лицо, я потянулась к нему и поцеловала его.

– Не надо, – пробормотал он и оттолкнул меня.

Я отпустила его. Что мне вдруг взбрело в голову?

– Не так, – проговорил он. – И не сейчас.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Думаю, тебе лучше поехать домой, – сказал Крис, нажимая на кнопки своего мобильника. – Я вызову тебе такси. Где ты живешь?

Как глупо получилось! Я не могла поднять на него глаз.

Сказав адрес, я поковыляла в прихожую, пока он звонил. Увидев свое отражение в зеркале, я невольно прищурилась. Вид у меня был такой, словно я и до дому не доберусь без посторонней помощи.

В мобильнике меня ждало новое сообщение от Амины.

Что происходит? Где ты???

Еду домой, – ответила я.

Крис проводил меня на улицу и обнял на прощание. Объятие получилось сдержанным. Я была уверена, что больше никогда его не увижу. Сидя в такси, я ругала себя за то, что дала ему свой настоящий адрес.

60

Сегодня на Микаэле Блумберге новая рубашка, синего дельфиньего цвета, с белыми пуговицами и закатанными рукавами, в нагрудном кармане – небрежно скомканный платок.

Он наклоняется над столом с невероятно широкой улыбкой:

– Я очень хочу, чтобы ты встретилась с мамой. Нам нужно переговорить – всем втроем.

– Это невозможно, – отвечаю я.

От одной мысли у меня поджилки трясутся.

– И что, по-твоему, я должен ей сказать? – спрашивает Блумберг. – Что ты не хочешь видеть собственную маму?

Само собой, я хочу. Хочу больше всего на свете. Но Блумбергу этого не понять.

– Скажи как есть. Я не могу.

Он тяжело вздыхает.

– Или можешь солгать, – предлагаю я. – Ты наверняка сумеешь придумать убедительную ложь.

Адвокат качает головой:

– Я знаю Ульрику много лет.

– Я в курсе. И ты ведь довольно хорошо ее изучил, не так ли?

Блумберг замирает. Не в первый раз я бросаю такой намек – да и не в последний. Пусть ломает голову. Незнание – сила.

– Маргарету Ольсен ты тоже знаешь? – спрашиваю я.

– Ну, в каком смысле – знаю… Она ведь…

– Профессор.

Он вздрагивает, делает раздраженное лицо.

– Лунд – маленький…

– Поселок.

– Город, – отвечает он. – Лунд – маленький город.

– Она тоже думает, что я виновна?

– Что? Кто?

– Маргарета Ольсен. Она так думает?

– Об этом я не имею ни малейшего понятия, – отвечает Блумберг. – Да и какое это имеет значение? Плевать, что народ думает. Для нас важно вызвать у суда обоснованные сомнения.

– Это и вправду самое важное? Почему тогда меня не покидает ощущение, будто все уже решили для себя вопрос, что же именно произошло?

– Кто это – все?

– Полиция, прокурор – типа весь мир.

Блумберг ерзает на месте, но голос его звучит так же предельно уверенно, как и раньше:

– Это называется confirmation bias. Когда у человека есть теория и он отбрасывает все, что ее опровергает. Весьма распространенное явление. И это не обязательно делается сознательно. Чаще всего нет.

– Но ведь следствие должно вестись объективно?

Он пожимает плечами:

– Мы говорим о людях. Все мы просто-напросто люди.

Потом он трогает рукой золотую цепь на шее и собирается с духом, прежде чем сбросить на меня свою маленькую бомбу:

– Линда Лукинд.

Он ждет, не спуская с меня глаз.

– А что с ней такое? – спрашиваю я.

– Ты ее знаешь?

– Ну, в каком смысле – знаю. Лунд – маленький…

– Поселок.

Блумберг откидывается назад, подмигивая мне одним глазом:

– Рассказывай, Стелла. Ведь ты общалась с Линдой Лукинд?

– Общалась? В общем, я знаю, кто это.

– Знаешь?

Блумберг медленно кивает. Вопрос в том, что ему известно.

– Встречалась с ней пару раз. Не более того.

– Но ты знаешь, что она несколько лет была вместе с Крисом Ольсеном? Они жили вместе.

Я пытаюсь изобразить удивление, но Блумберга оно явно не убеждает.

– Я намерен представить Линду Лукинд как альтернативную подозреваемую.

– Как это? Сдать ее полиции?

Он кивает.

– Ты не можешь так поступить!

Мне становится жарко, голова кружится.

– Но ведь благодаря этому ты будешь свободна, – отвечает Блумберг.

Так он считает, что это Линда убила Криса? Потянувшись за стаканом воды, я проливаю ее на стол, пытаясь налить себе. Блумберг с интересом следит за каждым моим движением.

– Линда Лукинд подала на Криса Ольсена заявление в полицию после того, как они по весне расстались. По ее словам, Ольсен настоящий тиран. Но доказательств не было, так что следствие довольно быстро закрыли. Весомый мотив для мести, не так ли? Вне зависимости от того, правда это или нет. Как считает Лукинд, Ольсен – насильник, который издевался над ней самыми жуткими способами.

– Как считает Лукинд? Так ты думаешь, что это ее фантазии?

Блумберг машет рукой:

– Это не имеет значения. Многое и без того указывает на Лукинд как на виновницу. Мы откопали кое-что против нее.

– В смысле – откопали? – спрашиваю я. – Ты ведь не полицейский. Ты должен защищать мои права, а не изображать из себя следователя.

Он смотрит на меня как на несмышленого ребенка:

– Тем не менее обычно получается именно так. Когда полиция не делает свою работу, мы копаем вместо них. Речь не о том, чтобы засадить Лукинд. Я просто должен позаботиться о том, чтобы существовали обоснованные сомнения в твоей виновности.

По мне течет пот. Воздух кажется душным.

– Нет, – говорю я. – Так нельзя. Не впутывай сюда Линду.

Он смотрит на меня с изумлением:

– Но это может быть твоим спасением, Стелла! Я поговорю с твоей мамой.

– Черт подери, ты же обязан хранить тайну! Я могу добиться, чтобы тебя заменили.

Блумберг складывает руки на животе. Вид у него такой, словно ему жаль меня.

– Ты не представляешь, через что Ульрике пришлось пройти ради тебя.

– Что ты хочешь сказать?

Он отодвигает стул и поднимается.

– О чем ты говоришь, черт подери? – спрашиваю я.

Мою маму волнует только она сама и ее карьера. Через что, собственно, ей пришлось пройти ради меня?

– Я еще вернусь, – говорит Блумберг.

Обернувшись, он стучит по стеклу.

– Ты тоже так думаешь, да? – спрашиваю я.

– Думаю – что?

– Ты тоже думаешь, что я его убила?

61

В воскресенье мы с Аминой встретились, чтобы поесть гамбургеры. В кафе стоял запах пота и фритюра. Люди за столиками – взлохмаченные, с красными прожилками в глазах – вели неспешные разговоры.

Амина схватила меня за руку:

– Что-нибудь было?

Я резко поставила поднос на стол:

– Нет, я же сказала.

– Да брось, что-то ведь было? – продолжала настаивать она. – Он тебя лапал?

Чуть раздраженное любопытство, ни капли энтузиазма.

– Ты что, ревнуешь?

– Прекрати.

Амина – единственный человек на свете, который ест гамбургер ножом и вилкой. Она вонзила вилку в гамбургер и принялась пилить его ножом.

– Прости. Я не собиралась идти к нему домой. Мы просто договорились разделить расходы на такси.

– Да перестань. Я не ревную.

– Уверяю тебя, ничего не было.

Амина с такой силой разрезала гамбургер, что тарелка заскрипела.

– Помнишь, он говорил, что его преследовали? – сказала я. – Это была его бывшая.

– Что?!

Я пересказала ей всю историю о бывшей девушке Криса, которая не могла смириться с тем, что он влюбился в другую. Как она преследовала его новую подругу, а потом пошла в полицию и обвинила Криса в том, что он издевался над ней и насиловал ее.

– Дичь какая-то, – проговорила Амина с гримасой отвращения на лице. – Правда, тебе следовало бы держаться от этих типов подальше.

– Каких типов? Крис-то не виноват, что у его бывшей крыша съехала.

Казалось, Амина со мной не согласна.

– Ты намерена с ним дальше встречаться?

– С какой стати?

Я говорила куда более уверенно, чем все было на самом деле.


Весь понедельник я проработала. Перцовый баллончик я обнаружила в кармане куртки и положила его на прежнее место. Вернувшись домой поздно, я надела мягкие домашние штаны, намазала два бутерброда арахисовым маслом и уселась в уголке дивана, чтобы посмотреть в телефоне свои новости. Тут-то я и обнаружила, что Крис подал мне заявку в друзья.

Чего он от меня хочет? Крутой красивый двадцатидевятилетний парень с собственным бизнесом, разъезжающий по всему миру. Ясное дело, я тут же поняла, чего ему надо. Мне нужно последовать совету Амины. Нет никаких причин дальше общаться с этим парнем.

Поколебавшись минуту, я все же приняла его приглашение. Ведь это всего лишь «Фейсбук». Не замуж же я за него выхожу.

Прошло полминуты, и прилетело первое сообщение.

Думаю о тебе, – написал он.

Что-то в этой формулировке зацепило меня. Тогда я не могла этого выразить, но теперь знаю. Время – он писал в настоящем времени. Правда, Винни-Пух? Словно он думает обо мне всегда и конкретно в данный момент.

Стелла? – написал он, когда я не ответила. – Безумно красивое имя.

Я написала краткий ответ, стерла, написала новый и снова стерла. Наконец я отправила следующее:

На итальянском оно означает «звезда»

В ответ он прислал мне эмоджи в виде звезды.

Мой папа обожает Италию, – ответила я. – Он прямо балдеет от нее

Крис прислал большой палец вверх.

Италия – это круто. Чинкве-Терре, Тоскана, Лигурия.

В ответ я послала зевающий смайлик.

Кружочек с тремя точечками показывал, что он что-то пишет, но сообщение все не приходило. Я сжала в руке телефон. Наконец пришло.

Ты знаешь, когда людей на смертном одре спрашивают, о чем они в жизни жалеют, они никогда не сожалеют о том, что сделали, а лишь о том, чего не сделали.

Что? Стало быть, вот как флиртуют в двадцать девять лет?

Лично я не намерена ни о чем сожалеть, – написала я.

Он ответил смайликом с улыбкой.

Мне кажется, мы похожи, – ответил он. – Мы не ищем покоя. Таким, как мы, надо держаться вместе, чтобы выжить.

Он пытался анализировать меня. Терпеть не могу людей, которые пытаются это делать.

Ты ничего обо мне не знаешь, – написала я.

Он ответил:

Думаю, я знаю больше, чем ты предполагаешь.

Это уже чересчур.

Например, я думаю, что ты спишь голая.

Какого черта! Я прочла три раза.

Мне хотелось разозлиться, но меня все это заинтриговало. Так неожиданно.

Мне пора ложиться, – написала я.

Он ответил:

Спокойной ночи, звезда!


Я тут же набрала Амину. Голос у нее был подавленный.

– Делай как знаешь, – сказала она.

– Забудем, мне это неинтересно.

Понятно, что это была очевидная ложь.

– Просто так надоело, что никогда ничего не происходит, – сказала я. – У нас тут невыносимо скучно!

– Ты ведь скоро отправишься в свою поездку.

– Скоро?

У нас с Аминой разные представления о времени.

– До этого еще несколько месяцев. Если я вообще поеду.

– Ясное дело, ты поедешь, – ответила Амина. – Время быстро пронесется.

Взяв с собой компьютер, я улеглась в постель. За несколько дней до этого я обнаружила американский сайт про психопатов, который оказался просто золотым дном. Масса исследователей и психиатров, писавших длинные интересные посты. Я прочла, что психопатов иногда описывают как хищников в человеческом обличье, которые манипулируют своим окружением за счет выдающегося шарма и харизмы. Тот, кого психопат пытается очаровать, обычно не замечает, что им манипулируют, а когда замечает, уже поздно. Психопат часто лжет, не испытывая никаких мук совести. Психопат лжет ради выгоды, для улучшения своего образа и успеха в жизни.

Я всегда виртуозно умела лгать. Интересно, это выдает во мне психопатку?

Психопат отдает себе отчет в том, что он лжет. Я тоже отдавала себе отчет. И ведь случалось, что я лгала, чтобы получить какую-то выгоду. К тому же я не уверена, что меня всегда мучила совесть, когда я лгала. Что все это говорит обо мне?

Я прочла о женщине, вся жизнь которой была испорчена, потому что она встретила мужчину, выманившего у нее все ее имущество. Конечно же, мне было ее жаль, однако я невольно испытывала к ней легкое презрение.


В пятницу я была на работе, когда увидела сообщение от Криса. Никогда не беру с собой телефон в магазин. Особенно когда там есть Малин, заведующая. Она из тех, кто может и уволить только за то, что в рабочее время ты вынула телефон.

Поскольку я на почасовой, уволить меня нельзя, но все равно. Правила есть правила. Такая она, эта Малин. Поговаривали, что она перестала брать на почасовую одну девушку за то, что та жевала жвачку, стоя на кассе.

Однако у меня был перерыв, когда я увидела сообщение от Криса. В комнате отдыха я была одна – и, вероятно, это оказалось очень кстати, потому что моя реакция сильно смахивала на радостные прыжки четырнадцатилетней девочки.

Можешь выйти в 18 сегодня вечером? Тебя заберет лимузин. Предлагаю платье. Или пижаму. Нет, ты ведь спишь голая.

По всему телу побежали мурашки, когда я это прочла.

С одной стороны, Криса было как-то многовато. С другой стороны, моя жизнь казалась мне такой убогой. Никогда еще я не каталась на лимузине – приходится признать, что роскошью на меня легко произвести впечатление.

Насколько это опасно? Всего лишь свидание. Кто откажется красиво одеться, чтобы прокатиться на лимузине и сходить в крутой ресторан, где даже названий блюд не выговорить?

Некоторое время я выжидала, но, если до конца честно, я не колебалась. Слишком заманчивое предложение, чтобы от него отказываться.

Ровно в шесть я стояла на тротуаре в своем самом новом и самом сексапильном платье, когда к дому подкатил лимузин. Это такая суперогромная тачка с белыми сиденьями и баром. Мы открыли бутылочку «Моэт» и выпили, пока переезжали мост по направлению к Копенгагену.

– Я так рад, что ты согласилась поехать со мной, – сказал Крис.

Глаза его сияли.

Когда мы прибыли на место, он обежал машину и распахнул мне дверь. Потом повел меня впереди себя, легко положив руку мне на бедро.

Ресторан был увенчан звездами Мишлен[32] и известен на весь мир. Название я забыла. Еда была очень странная, и, несмотря на три перемены блюд, я даже близко не наелась, когда мы снова уселись в лимузин.

– Вы не могли бы остановиться здесь? – крикнула я шоферу, когда мы проезжали мимо киоска с мороженым.

Я взяла себе гигантский рожок мороженого со взбитыми сливками и вареньем. Потом мы сидели за пластмассовым столиком, вокруг бродили чайки, и Крис, широко открыв глаза, смотрел, как я слизываю мороженое и обсасываю пальцы.

– Мне нравится твой стиль, – проговорил он.

Не знаю, что ему так понравилось, но его слова мне, ясное дело, польстили.

Вечер мы завершили в баре на верхнем этаже небоскреба с видом на залив, мост и Швецию. Рыжеволосый парень играл на пианино грустные мелодии, и Крис смотрел на меня так пристально, что я едва не зарделась.

– О чем ты мечтаешь? – спросил он.

– Прости, я просто задумалась…

– Да нет, – прервал он меня, и на щеках у него проступили ямочки. – Я имел в виду – какие у тебя мечты? Чего ты хочешь в жизни?

– А, вот ты о чем…

В животе возникло хорошо знакомое неприятное чувство.

– Ненавижу этот вопрос.

– Почему?

– Потому что у меня нет на него ответа.

Крис приподнял брови.

– Нет, правда, – сказала я. – Все мои друзья точно знают, чем будут заниматься, – у них выработан план на всю жизнь. Поездки, образование, работа, семья. Со мной так не получается. Мне это все безумно скучно.

– Согласен. Звучит ужасно. На самом деле я не это имел в виду.

– Даже планировать следующие выходные для меня напряжно. Лучше пусть будет сюрприз.

От смеха в глазах Криса блеснули искорки.

– И я в точности такой же.

Я улыбнулась ему. Несмотря на разницу в возрасте, у нас много общего.

– Большинство людей моего возраста живут строго по расписанию, – проговорил он, пока пианист выводил мелодию Элтона Джона из мультика «Король Лев». – Обычно это происходит лет в двадцать пять. Люди становятся невыносимо скучными. Все их дни выглядят одинаково, они делают одно и то же, смотрят одни и те же телепрограммы, слушают одни и те же мелодии, едят одну и ту же еду, ходят в один и тот же зал, подписаны на одних и тех же пользователей в «Инстаграм» и придерживаются одних и тех же взглядов на все – от погоды до политики.

– Ужас! Не дай бог мне стать такой.

– Риск минимален. Мы с тобой не такие.

Он стал подпевать припеву. «Can you feel the love tonight?»[33]

– Поэтому-то я и бросила гандбол. У меня неплохо получалось, меня брали в национальную сборную и все такое. Но вдруг выяснилось, что вся моя жизнь будет строго предопределена. Каждая атака планируется заранее, а если сама проявишь инициативу, то тренер устроит тебе разнос. Мне стало неинтересно.

– Они убили момент творчества, – вздохнул Крис.

– И интригу. Насколько все это увлекательно, если определено заранее?

– Ты рассуждаешь так мудро.

– Для своего возраста?

Он рассмеялся:

– Возрасту придается слишком большое значение. Для многих это как те же пустые калории. Один год накладывается на другой, но развития нет.

Час спустя наш шофер подрулил на лимузине и придержал мне дверцу. Уголком глаз я отметила массу завистливых взглядов.

Посреди моста Эресундсбрун Крис открыл люк в потолке и поднялся. Мы стояли рядом, близко-близко, а ветер развевал наши волосы. Казалось, мы парим в воздухе. Когда мы плюхнулись обратно на белые сиденья, я ощутила легкую усталость. Мы взглянули друг на друга – ощущение было такое, словно мы только что занимались сексом. Крис рассмеялся, приблизившись, и в конце концов наши губы уже просто не могли не встретиться. Быстрый поцелуй – и он тут же отодвинул меня от себя.

– Прости, – сказал он. – На меня налетело.

Я откинулась назад, положив руки на затылок, и вытянула ноги.

– Перестань извиняться. Просто поцелуй меня.

Однако плечи Криса опустились, взгляд потух.

– Именно этого мне и хочется больше всего на свете.

– Но?..

Я выпрямилась, свела колени и собрала волосы пальцами.

– Я все еще не отошел от того, что случилось с моей бывшей. Честное слово, к тебе все это не имеет отношения. Просто мне нужно время.

– Понимаю.

Я подумала об Амине. За все те годы, что мы дружим, ни разу мы с ней не влюблялись в одного и того же парня. Но мы предвидели такую ситуацию и дали друг другу клятву, что никогда не позволим парню встать между нами. На этот раз все вышло странно. Амина первая познакомилась в баре с Крисом. И вид у нее был весьма заинтересованный. Вероятно, мне следовало бы дать задний ход, забыть Криса и заняться другими делами.

– Спасибо, что ты все понимаешь, – проговорил Крис и положил руку мне на колено. – Наше время еще придет.

62

– Это я читать не могу, – заявляю я Винни-Пуху, возвращая книгу, которую он мне только что дал.

Она называется «Изнасилование» – самая тоненькая и самая современная книжка, которую он мне принес, но текст на задней стороне обложки вызвал у меня тошноту.

– В смысле? – спрашивает Винни-Пух.

– Это не для меня.

С обиженным видом Винни-Пух запихивает книгу обратно в свой кожаный портфель.

– Для человека, который практически ничего не читал, у тебя весьма четкое представление, что тебе может понравиться, а что нет.

Горечь ему не к лицу.

– Я всегда готова поменять свои представления, – отвечаю я. – Дело не в этом.

– О’кей, так в чем тогда?

Он заслуживает объяснения. Винни-Пух – единственный, кто у меня тут есть, не хочу рисковать теми крошечными ростками доверия, которые, несмотря ни на что, зародились между нами.

– Не могу читать об изнасиловании, – говорю я и отвожу глаза.

Чувствую, как Винни-Пух смотрит на меня во все глаза.

– Не можешь?

– Не могу.

Я произношу это почти шепотом.

– Прости. Я не знал.

– Откуда ты мог бы знать?

Медленно обернувшись, я вижу, как искажается лицо Винни-Пуха. Его светлые мальчишеские глаза темнеют.

– Никто не знает, – продолжаю я. – Мы не стали заявлять в полицию.

– Мы?

Сделав глубокий вдох, я смотрю в стол, рассказывая о конфирмационном лагере, о Робине и папе, о своем идиотском плане мести и обо всем, что случилось потом.

Винни-Пух осторожно кладет руку мне на спину:

– Мне так жаль, Стелла.

Голос не слушается меня.

Не понимаю, зачем я это делаю. Так много барьеров захлопывается внутри, так много внутренних голосов кричит мне, чтобы я прекратила, но я все равно рассказываю. Меня не так воспитывали. Есть вещи, которые не предназначены для посторонних ушей. Нельзя выносить сор из избы.

Даже Амине я не все рассказываю. В ранние подростковые годы я думала, что дело во мне, что я просто не такая, как все. Не дай бог поделиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями – меня немедленно запрут в психушку и будут принудительно ставить капельницу с самыми сильными препаратами.

Да, знаю. Затертое клише. Назовите такого подростка, который не считает, что он уникален и его никто не в состоянии понять.

Однако не поэтому я долго не рассказывала Амине про изнасилование. Тут другое. Мне так безумно хотелось быть той сильной девчонкой, которой меня все считали, – я не видела себя в роли жертвы. Да разве я жертва? Мама с папой в один голос утверждали, что у меня будут неприятности, если мы заявим в полицию. В течение недели или типа того я ходила и думала, что ничему такому не подвергалась. Ведь я сама пошла в корпус вожатых, я согласилась. Более того – изначально именно таков и был мой план. Я сильно разозлилась на папу за то, что он приехал за мной шпионить.

– Какой кошмар! – воскликнул Винни-Пух. – Ты подверглась изнасилованию, а твои родители не отнеслись к этому всерьез.

– Но я их понимаю, – сказала я. – Теперь я их понимаю.

– Что? Не хочешь ли ты сказать…

– Я рада, что мы не заявили на него в полицию.

Винни-Пух охает.

– А иначе мне пришлось бы выступать в суде и объяснять, зачем я поцеловала его, зачем пошла в его комнату. Они усомнились бы в моих словах – почему же я не сопротивлялась, не звала на помощь? Народ осудил бы меня, хотя я была пострадавшей.

Винни-Пух качает головой:

– Надо полагаться на правосудие.

– Нет. Я бы хотела на него полагаться, но не могу. Я должна защитить себя сама.

В глазах у Винни-Пуха мелькает искорка, словно он только что о чем-то догадался. Я начинаю бояться, что рассказала ему слишком много.

63

В субботу вечером мы сидели на балконе в квартире Амины и обсуждали, чем бы заняться. То Амина всячески меня убеждала, что надо куда-нибудь сходить, а я сомневалась. То мне вдруг жутко хотелось где-нибудь оторваться, а Амина шла на попятную.

– Завтра у меня матч, – сказала она. – А тебе разве не надо на работу?

Мне нужно было на работу. Я собиралась работать каждый день практически все лето.

– Это не труд, потому что он не трудный. Это даже весело. Учиться было безумно тяжело, а работа в «H & M» меня ничуть не напрягает.

Амина рассмеялась:

– Неужели тебе было так тяжело в школе?

– Возможно, мне и не так, а вот тем, кто по-настоящему учился, – да.

Разумеется, Амина была одной из них. Сама я как-то выплывала за счет общей эрудиции, здравого смысла и того, что у меня язык подвешен. Амина же, напротив, обладает качествами, которых у меня нет. Кажется, это называется чувством долга – эта способность принимать некоторые вещи, делать, что скажут, не протестуя и ни в чем не сомневаясь. Она говорит, что у нее это в крови, но я не уверена, что это так. Во всяком случае, так было всегда. Амина послушно кивает и делает, что ей велели, чтобы выплеснуть потом все чувства в другом месте, в то время как я упираюсь, раззадориваюсь и жарко протестую в тот момент, когда меня пытаются заставить.

– Отлично, будем сидеть дома, – сказала я. – Будем сидеть и разлагаться от безделья.

Внизу на улице радостно вопила компания девчонок, в то время как Амина налила нам еще вина в бокалы.

– Чем занят Крис сегодня вечером?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – Чем там занимаются тридцатилетние дядьки? Званый ужин? Банковская встреча? Закупки на неделю?

Амина ввела его имя в поиске в «Фейсбуке».

– Страница закрыта.

– Ничего удивительного, раз его преследовали.

– Общий друг, – продолжала Амина. – Стелла Сандель. Ты можешь зайти на его страницу.

– Зачем?

– Чтобы разнюхать, ясное дело.

Достав мобильник, я нашла его страницу. На фото аватарки он смотрел прямо в камеру – с роскошной шевелюрой и искоркой в глазах.

Страничка у него была почти пустая. Несколько обновлений статуса и фотографии из поездок, одна рекомендация ресторана. Всего сто восемьдесят семь друзей.

– Посмотри старые фото обложки, – посоветовала Амина. – Народ обычно забывает их почистить.

Я кликнула на фото обложки, изображавшей бескрайний пляж с белым песком на фоне апельсинового заката. Обнаружились и еще две фотографии. Одна представляла собой логотип футбольного клуба «Ливерпуль». На второй Крис стоял у высокой каменной стены. Он был загорелый и держал за руку женщину.

– Это она? Его бывшая?

Амина потянула у меня из рук телефон.

– Не знаю.

Однако меня не покидало ощущение, что я все-таки знаю. Должно быть, это она. Линда.

Женщина на фотографии выглядела как супермодель. Роскошные светлые локоны и сияющие голубые глаза, высокие скулы, ровная персиковая кожа.

– Что-то она не очень смахивает на психопатку, – проговорила Амина.

Я не ответила. Мне не нравилось то, что я видела.

– Взгляни сюда! – сказала она, указывая на дисплей своего телефона.

Она нашла страничку с личными данными. Наверху стояло имя Кристофер Ольсен. Адрес верный – Пилегатан в Лунде. Ниже указывалось, что он владеет акциями четырех компаний. Холост, день рождения в декабре. Ему исполнялось тридцать три.

– Тридцать три? Но ведь он же сказал…

– Наврал про возраст.

Амина озабоченно посмотрела на меня. Я ничего не заподозрила. Видимо, Крис Ольсен – талантливый лжец.


Ночной воздух был теплым, когда я ехала домой на велосипеде. Сумочка болталась на руле. Все окна погашены. Лунд спал.

Когда позвонил Крис, моя первая мысль была – не отвечать. Опустив ноги на землю с двух сторон от велосипеда, я стояла в тоннеле под железной дорогой и держала в руке вибрирующую трубку. Его имя на дисплее влекло меня, и в конце концов любопытство победило.

– Ты не могла бы приехать ко мне?

– Сейчас?

Я взглянула на часы. Половина первого.

– Да, сейчас.

Он побывал на каком-то роскошном ужине в Хельсингборге и был немного нетрезв.

– Я скучаю по тебе, – проговорил он.

Казалось, он говорит это очень искренне.

Я по-прежнему была бодра и полна сил и немного разочарована тем, что Амина не захотела пойти в бар.

– Хорошо. Я приеду.

Что могло бы случиться? Типа самое худшее?


Дверь подъезда желтого кирпичного дома была открыта, и я быстро поднялась по лестнице. Крис был в клетчатой рубашке и при галстуке. От него исходил запах мужественности – воздух между нами завибрировал.

– Меня весь день мучило раскаяние, – проговорил он, беря у меня из рук мою куртку. – Сам не понимаю, почему я не… Я действительно хотел поцеловать тебя, Стелла.

Он взял мои ладони в свои и заглянул мне в глаза.

Я колебалась. Почему он наврал про свой возраст?

– Так сколько, говоришь, тебе лет?

Он ответил мгновенно, даже не отреагировав на мой тон:

– Я сказал, что мне двадцать девять. На самом деле мне тридцать два.

– Стало быть, ты солгал?

Он сделал смущенную гримаску:

– Я боялся отпугнуть тебя. Когда Амина предположила, что мне двадцать девять, я автоматически сказал, что так и есть.

Маленькая ложь. Я сама не раз и не два прибавляла себе годы.

– Возраст – всего лишь цифра, – проговорила я.

Крис улыбнулся:

– Я не знал, что ты тоже так к этому относишься. Но все равно – прости, я должен был рассказать раньше.

– Да все в порядке.

Встав на цыпочки, я поцеловала его. Кончик его языка осторожно скользнул мне в рот, я закрыла глаза, и все закачалось.

Сердце мое прыгало от радости. Наконец-то что-то происходит!

Вскоре я лежала на диване, а Крис ласкал меня – взглядом и кончиками пальцев. Я была на седьмом небе!

64

И снова я сижу у Ширин. Как всегда, она сдержанно дружелюбная, а глаза Бемби как никогда трогательные – как в тот момент, когда маму в мультике застрелили охотники.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

У меня едва хватает сил пожать плечами.

– Я принесла тебе вот это.

Она протягивает мне брошюру с заглавием: «Профессия: психолог». Я беру ее и без особого энтузиазма перелистываю.

– Спасибо, – говорю я. – Но я не очень-то верю в то, что смогу стать психологом.

Ширин делает удивленное лицо:

– Не можешь или не хочешь? Думаю, из тебя получился бы прекрасный психолог.

– Да уж, лучше не придумаешь.

Я откладываю брошюру и сижу, уставившись в стол.

– С чем это связано? – спрашивает Ширин.

– Что именно?

– Отчаяние. Словно ты не веришь в свои силы.

– Ты шутишь? Я сижу здесь за убийство. Даже если суд признает меня невиновной, моя песенка спета. Меня осудит молва. Ты и вправду думаешь, что я могу стать психологом? Что за чушь!

Ширин подается вперед:

– Твоя песенка совсем не спета, Стелла. Ты умная, веселая, быстро соображаешь, и… и еще ты красивая.

Ее слова меня смущают.

– Ты что, бьешь под меня клинья?

Ширин беззаботно смеется.

– О чем ты хотела бы поговорить сегодня? – спрашивает она.

– О чем угодно, только не о себе.

– Можем поговорить о ком-то другом. Решать тебе.

Я думаю о папе. В последние дни я много думала о нем.

– О чем угодно?

– Разумеется.

– Мания контроля. Что тебе об этом известно?

– Мания контроля?

– Это то же самое, что и навязчивые идеи?

– Нет, не совсем, – произносит Ширин, придвигая ко мне пластмассовый кувшин с водой. – Контролирующее поведение может быть навязчивым, но не обязательно. Многие связывают потребность в контроле с педантизмом и стремлением к порядку, но я бы, скорее, сказала, что за этим часто стоит потребность предвидеть будущее.

Я наливаю воды в стакан.

– Многие люди живут в страхе, потому что реальность переменчива. И мы ищем уверенности в жизни. Поэтому человеку часто кажется, что он контролирует ситуацию, когда у него есть возможность предвидеть то, что будет происходить, и принимать хорошее решение на весомых основаниях.

Я не успеваю проглотить всю воду, и она подтекает у меня из уголка рта.

– А что такое хорошее решение?

Ширин протягивает мне салфетку.

– Ну, это такое решение, которое человек сам считает наилучшим, – которое, по его мнению, идет на пользу ему и его семье.

Звучит разумно. Само собой, существует разница между объективно хорошим решением и тем решением, которое человек сам считает наилучшим.

– В современном обществе, где люди превращаются в торговые марки и каждый шаг документируется в соцсетях, у многих появляется острая потребность выглядеть в глазах окружающих определенным образом. Естественно, это может привести к нездоровому контролирующему поведению.

В голове эхом отдаются папины слова: «Незачем выносить сор из избы». Он ненавидит соцсети. «Некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз и ушей».

– Главное противоречие заключается в том, что чем больше человек пытается контролировать, тем меньше у него ощущения контроля. Получается замкнутый круг. Человек теряет контроль и пытается уравновесить это тем, что контролирует близких в еще большей степени.

Ширин трет ухо и смотрит на меня долгим взглядом. Порой она выглядит обеспокоенной, словно ей действительно не наплевать на меня, словно все это для нее не просто работа.

Тут ее взгляд проясняется. Она кладет руки на стол, голос звучит суровее:

– Мы сейчас говорим о Кристофере Ольсене?

– Что?

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю связь.

– Он пытался контролировать тебя, Стелла? Ревновал?

Я изо всех сил борюсь с импульсами, которые стучат изнутри по черепу, тянут за каждую клеточку моего тела. Кристофер Ольсен? Так вот к чему Ширин хотела прийти с самого начала? Она все же пытается обследовать меня? Все это была игра!

– Fuck you!

Уперевшись руками в стол, я пытаюсь испепелить ее взглядом. Ширин подается назад на стуле и запускает одну руку под крышку стола. Я знаю, что там расположена кнопка тревоги.

– Пропади пропадом, – говорю я. – Ты такая же, как все.

Я поднимаюсь как раз в тот момент, когда вбегают два охранника и заламывают мне руки за спину.

65

Последующие недели прошли потрясающе. Мы с Крисом ели мороженое на длинном причале в Бьярреде, он тайком запускал руку мне под юбку и слизывал с моих пальцев карамельную посыпку.

– Мы едем в спа-отель в Истаде, – сказал он на следующий вечер, когда мы сидели с бокалами прохладного пива на Главной площади.

– Я работаю все выходные, – сказала я с разочарованной улыбкой.

– Я имею в виду – не на выходные! Я имею в виду – прямо сейчас!

Ясное дело! Какие могут быть сомнения?

Я позвонила Малин и сказала, что заболела.

– Жутко болезненные месячные, – простонала я в трубку. – С трудом могу подняться с постели.

Затем мы провели весь день в махровых халатах, занимались сексом раз в час, а когда наступил вечер, сидели обнявшись в плетеном кресле с шампанским и клубникой и наблюдали, как солнце бросает последние отсветы на Балтийское море.

В воскресенье позвонила Амина – как раз в тот момент, когда мы прогуливались вдоль пляжа.

– Я волнуюсь, – сказала она. – Ты не отвечаешь на мои эсэмэски.

– Прости!

Я осознала, что совсем забыла о времени и пространстве. Крис полностью оккупировал мой мир, я была совершенно околдована.

– В пятницу, – сказала я Амине, – сходим в «Тегнерс».

Крис подмигнул мне и сжал мою руку.

Я продолжала прогуливать работу. В понедельник мы поехали на поезде в «Тиволи» и катались на американских горках, крича до хрипоты, заселились в отель, когда настал поздний вечер, а утром занимались сексом до тех пор, пока нам не позвонила администратор, напоминая, что мы должны были освободить номер еще час назад.


В пятницу Амина явилась ко мне домой с пиццей.

Сидя перед телевизором, где шла программа с доктором Филом[34], мы ели руками пиццу «Везуио» и обсуждали главные жизненные вопросы. Как например: стоит ли упоминать в резюме, что ты участвовала в реалити-шоу (зависит от того, какое реалити-шоу и на какую работу претендуешь), какую цитату мы хотели бы набить себе и на каком месте («I fear no evil»[35] на затылке или «Больно не знать, но еще больнее ломать голову» на руке ниже локтя), а также, конечно, сделала ли жена доктора Фила очередную пластическую операцию и насколько дико, что она в каждом выпуске сидит среди публики и выходит из студии рука об руку с Филом, когда программа заканчивается.

Каждые несколько минут мне приходила эсэмэска от Криса, и я отвечала ему.

– Дай посмотреть! – сказала Амина, дернув к себе мой мобильник. – Что он там тебе пишет? Всякие скабрезности?

– Скабрезности?

– Ну, про секс и всякие неприличности.

– Да я и слов таких не знаю!

Она рассмеялась:

– Ну давай же, почему все так таинственно?

Не знаю, в чем дело. Обычно у меня нет никаких проблем с тем, чтобы рассказывать о своей личной жизни. Напротив, я обожаю перетереть все до малейших деталей. Нет ни одной эрогенной точки на моем теле, о которой Амине не было бы известно. Но почему-то в этой истории с Крисом все было по-другому. Не хотелось обсуждать подробности. Это касалось не только секса, но и всего остального.

– Что такое? Вы с ним сошлись? – спросила Амина.

– Само собой, нет.

– Но он тебе нравится?

– Даже не знаю.

Мне почему-то не хотелось углубляться в свои чувства. Это явно не приведет ни к чему хорошему. В мои планы не входило влюбляться без памяти – особенно в тридцатитрехлетнего мужика.

– Но я не отказалась бы от питомца на лето.

Амина хлопнула меня по руке:

– Ты спятила. Питомец на лето?

– Да, он может стать моим летним котиком. Знаешь, такой, с которым играют все лето, а потом оставляют на даче и забывают.

Амина расхохоталась в голос.

Хотя на самом деле я сказала первое, что пришло в голову. Это звучало забавно. Но, уже произнося эти слова, я понимала, что это неправда. Проблема заключалась в том, что те чувства, которые я обнаружила в себе, сильно меня напугали.

– Ах ты, игрунья чертова! – весело сказала Амина.

– Может, тебе тоже завести себе летнего котика? – рассмеялась я в ответ. – Мило и приятно.


После похода в «Тегнерс» я ночевала у Криса, а когда проснулась, меня ожидал почти ресторанный завтрак с горячими булочками и зажженными свечами. Крис сделал свежевыжатый апельсиновый сок и массировал мне плечи, пока я пила.

– Ты не можешь и сегодня задвинуть работу?

– Нет, – ответила я. – На этот раз не могу.

Без работы мне никак. Мне нужно заработать как можно больше денег, чтобы отправиться в поездку в Азию. Но об этом я не упомянула ни словом. Боялась, что Крис огорчится, начнет уговаривать меня отказаться от моих планов. Или – в худшем случае – начнет проситься со мной. К подобной дискуссии я не была готова.

– Зато я сегодня закончу пораньше, – сказала я, гладя его по руке. – Скоро мы снова увидимся.

Он покачал головой:

– Не понимаю, что ты со мной сделала. Стоит тебе уйти – и я начинаю скучать по тебе.

В дверях мы несколько раз поцеловались, потом я побежала вниз по лестнице и понеслась на своем велосипеде как ненормальная. С трудом переводя дыхание, я ворвалась в магазин с опозданием на пять минут. Малин взглянула на меня и подмигнула:

– Не ночевала дома?


Я довольно долго простояла на кассе, прежде чем Бенита наконец подменила меня. Недосып последних недель слегка вывел меня из равновесия.

– Ну так вы все же что-нибудь выбрали? – спросила я покупательницу, примерившую четыре разные блузки одного цвета.

Она зло посмотрела на меня.

Чтобы немного переключиться, я ушла в отдел мужской одежды и стала распаковывать мужские рубашки. Погруженная в свои мысли, я вздрогнула, услышав за спиной чей-то голос:

– Привет, Стелла.

Девушка лет двадцати пяти стояла рядом со мной, сжав руки.

– Вы меня знаете?

Что-то знакомое промелькнуло в ее лице, но я не могла вспомнить, где ее уже видела.

– Мы друг друга не знаем, – сказала она. – Но ты знаешь Криса.

В ту же секунду я сообразила, кто это. Та самая девушка, которую я видела на фото в «Фейсбуке».

– Чего ты хочешь?

Я отступила на шаг назад.

– Меня зовут Линда, – сказала она. – Крис наверняка рассказывал тебе обо мне. Поэтому у тебя такой перепуганный вид?

Сердце застучало в груди. Я огляделась, но в поле зрения не было ни души.

– Я хочу, чтобы ты ушла.

– Я уйду. Ты можешь не бояться меня, Стелла.

Она была маленькая и стройная, очень красивая, и ничто не указывало, что она может быть неуравновешенной или опасной.

– Я только хочу, чтобы ты была осторожна, – сказала она. – Крис не тот, за кого себя выдает.

Выставив локоть, я стала протискиваться мимо нее.

– Пожалуйста, послушай меня! Крис пытается запудрить тебе мозги.

Быстрым шагом я направилась к лестнице, но ощущала, что она идет за мной.

– Посмотри в большом шкафу в его комнате. В той, которую он называет своим кабинетом, – сказала она, когда я ступила на лестницу. – Правый верхний запертый ящик. Ключ от него ты найдешь в левом нижнем.

Я свернула к кассам. Шла не оборачиваясь, пока не поравнялась с небольшой очередью. Здесь я почувствовала себя в безопасности.

Обернувшись, я увидела спину Линды. Она выходила в стеклянные двери, ведущие наружу.

– Что случилось? – спросила у меня за спиной Бенита. – Вид у тебя такой, будто за тобой гнались.

Я попыталась успокоить дыхание.

– Ничего, – ответила я. – Ничего не случилось.

Я не знала, что и подумать.

66

– Ты это серьезно? – восклицаю я, когда Винни-Пух приносит мне книги. – Эта какая-то жутко толстая.

– Это проект, – говорит он и рассказывает, что мне предстоит написать эссе.

– Что это за хрень?

Терпеть не могу, когда люди кидаются словами, которых я не понимаю.

– Спокойно, к этому мы еще подойдем.

Я смотрю на него исподлобья, стараюсь всем видом показать, будто мне совсем не нравится эта идея, но все это, конечно, просто шоу, и он это знает, потому что продолжает как ни в чем не бывало:

– «Преступление и наказание». Шестьсот сорок шесть страниц о России девятнадцатого века.

– Короче, – бормочу я, листая книгу большим пальцем, – если бы мне предложили выбирать между тем, чтобы прочесть вот это или страдать болезненными месячными две недели подряд…

– Тебе понравится.

– Хорошо, я прочту. Чтобы хоть ненадолго забыть о запахе. К тому же мне тут все равно больше нечем заняться.

Винни-Пух улыбается мне.

– И вот эту, – говорит он, указывая пальцем еще на одну книгу.

Она называется «Тереза Ракен» – тоже девятнадцатый век, но в ней всего лишь сто девяносто пять страниц, чуть больше, чем в обычном каталоге «H & M».

– Пожалуй, я начну с нее.

Пока я читаю предисловие и первую главу, Винни-Пух сидит и что-то бормочет себе под нос, уткнувшись в одну из своих папок. Половина его жизни проходит в этих папках.

Книга довольно скучная, бесконечные описания Парижа, и мои мысли вскоре улетают куда-то. Скосив глаза, я смотрю на Винни-Пуха, который открывает свой пенал с разноцветными зверюшками. Мне приходит в голову, что я почти ничего о нем не знаю.

– Сколько у тебя детей? – спрашиваю я.

– Одна дочь, – отвечает он с удивленной улыбкой. – Ловиса.

– Почему?

Вид у него растерянный.

– Потому что это красивое имя. У моей жены тетушку звали Ловиса.

– Нет-нет, я не об этом. Я хочу сказать – зачем ты завел детей?

– Что? – восклицает он с такой наигранно широкой улыбкой, которая явно призвана скрыть страх и неуверенность.

– Или это произошло по ошибке? Презерватив порвался?

Улыбка на лице Винни-Пуха тут же гаснет.

– Вовсе не по ошибке, – бормочет он. – Я всегда хотел иметь детей. Казалось, мы созрели. Я… даже не знаю.

Я закатываю глаза:

– Знаешь, Винни-Пух, у меня есть одна теория.

– Не сомневаюсь, – вздыхает он.

– Мне кажется, многие заводят детей ради самих себя. Типа когда все серо и скучно, едешь в город и покупаешь себе новую помаду, чтобы настроение улучшилось.

– Ты сравниваешь рождение детей с покупкой помады?

– Да, я знаю, сравнение хромает, но ты понимаешь, что я имею в виду. Народ заводит детей, чтобы улучшить себе настроение, укрепить уверенность в себе, развеять скуку – в общем, по всяким таким причинам.

– Или потому, что это главное событие в жизни человека, самая прекрасная форма любви. Смысл жизни.

– Боже мой, Винни-Пух. Смысл жизни? Что за…

Он с улыбкой качает головой и снова утыкается в свои папки.

– А у вас будут еще?.. – спрашиваю я.

– Еще – что?

Винни-Пух делает вид, что занят чтением.

– Еще дети. Вы с твоей девушкой… или женой… вы собираетесь заводить еще детей?

– Думаю, да. Думаю, для ребенка хорошо иметь братика или сестричку.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

– Мои родители тоже так считали. Несколько лет подряд они трахались, как кролики, чтобы сделать еще ребенка. Не получилось. Не знаю – может быть, Бог был не вполне доволен тем, как они обращались с тем ребенком, который у них уже есть. Иногда мне кажется, что половина моего детства вертелась вокруг этого самого братика или сестрички, которые так и не состоялись.

Винни-Пух поднимает голову над папкой:

– Это, конечно, трагедия.

– Больше всего на свете мне хотелось, чтобы мы просто жили дальше. Ведь у нас уже была семья.

– Понимаю.

– Не поступай так со своей девочкой, малышкой Ловисой, – прошу я. – Обещай мне.

– Обещаю.


Винни-Пух объясняет мне, что эссе – это прозаический текст на какую-то конкретную тему, написанный в свободной манере.

– Ты можешь изложить собственные мысли по поводу этих двух романов девятнадцатого века: «Терез Ракен» и «Преступление и наказание». Тема эссе – убийство. Какие причины толкают человека к тому, что он становится убийцей? И все ли убийства одинаково отвратительны?

Я смотрю в пустой блокнот. Наверху на первой странице я пишу большими буквами: «ЭССЕ». Некрасивое слово. Звучит как какой-то предмет, который старики носят в нагрудном кармане. «У тебя с собой твое эссе, Карл-Густав?»

Для видимости я перелистываю страницы, но на самом деле мне никак не удается сосредоточиться на чтении.

– Удачи, – произносит Винни-Пух, прежде чем уйти.

Я улыбаюсь и киваю, но тут же откладываю книгу.

Вместо этого я размышляю над идеей Микаэля Блумберга возложить вину на Линду. Альтернативный подозреваемый, как он сказал. Он обсуждал это с мамой. Уверена, что он это сделал. А мама, само собой, переговорила с Аминой.

Я размышляю, как это работает в Швеции. Если существуют двое альтернативных подозреваемых, необходимо доказать – чтобы это не вызывало никаких сомнений, – кто из них что сделал, либо же доказать, что оба могут быть виновны, поэтому ни одного из них нельзя осудить. Мне всегда казалось, что это бред, что с этим надо что-то делать.

Сердце сжимается, когда я думаю об Амине. Как я по ней скучаю! Амина. Мама. Папа.

Вспоминаю то время, когда я была маленькой и папа был лучше всех на свете. Может ли это чувство вернуться? Возможно ли это вообще? Или все безнадежно испорчено?

Может быть, лучше будет, если я расскажу все полиции, чтобы это дерьмо закончилось.

Тут я озираюсь по сторонам. Запах, стены, тоска. Время, застывшее неподвижно, ночи, которые убивают меня. Я не вынесу, я больше не могу! Я бьюсь головой о подушку и кричу. Я должна выйти отсюда!

67

– Кошмар! – воскликнула Амина, когда я рассказала ей о случившемся. – А что, если она права? Почему ты так уверена, что именно Линда психопатка, а не Крис?

– Да брось! Если кто-то и разбирается в психопатах, так это я!

Мы вели свои велосипеды через Городской парк, где большая компания возрастных женщин в легинсах и разноцветных кроссовках стояли на газоне в йоговской позе «писающая собака».

– Она показалась тебе сумасшедшей?

Амина смотрела на меня, и я не знала, что ответить.

– Разве нормальный человек стал бы разыскивать девушку, с которой встречается ее бывший парень?

– Не знаю, – ответила Амина. – Но ведь она сказала, что хотела тебя предупредить. Если у тебя нет к нему никаких чувств, может быть, стоит подумать…

Я бросила на нее раздраженный взгляд:

– Я знаю Криса.

– Ты знаешь его типа три недели!

– Достаточно, чтобы понять: он не психопат!

Естественно, мне было ужасно любопытно, что лежит в том ящике, о котором говорила Линда. Как бы то ни было, я решила ничего не рассказывать Амине. Чтобы не лить воду на ее мельницу.

– Ты собираешься сообщить об этом Крису? – спросила она. – О том, что Линда приходила в «H & M»?

– Даже не знаю.

Конечно, мне следовало ему рассказать. Но с другой стороны, незнание – сила.

– Обещай мне, что будешь осторожна, – сказала мне Амина, когда мы прощались у «Арены». – Ты ведь носишь с собой баллончик?

Я нащупала его в сумочке и кивнула.


Сев на велосипед, я поехала домой к Крису, приняла душ и переоделась. Он томно поцеловал меня, и от запаха его шеи у меня подкосились колени.

– Ты совершенно свела меня с ума, – проговорил он. – А я-то не собирался ни во что ввязываться.

Меня интересовало, что он подразумевал под словом «ввязываться», но я решила не спрашивать.

Мы пили вино и играли в «Тривиал персьют». Крис присвистнул, когда я правильно ответила, кто из режиссеров был женат на Шэрон Тейт, одной из жертв Чарльза Мэнсона. Я наслаждалась его восторгами, однако предпочла не распространяться о том, что психопаты меня всегда интересовали.

В конце концов я дала Крису победить.

Нет, на самом деле он выиграл совершенно справедливо. Смог назвать кучу королей и дат из периода до Рождества Христова. Лично я никогда не любила историю. Я предпочитаю будущее.

– Что-то я устал, – проговорил он, выливая из бутылки остатки вина.

Мы одновременно поднялись, и он положил руку мне на бедро. Взгляд стал суровым и колючим. Решительным движением он повел меня в спальню.

– Что-то не так? – шепнул он мне в ухо.

Я покачала головой.


Едва мы заснули, как нас разбудил телефон Криса. Он перекатился на свою половину кровати и отвернулся, пока разговаривал. Какая-то деловая встреча, переговоры и тендер.

– Ты можешь полежать и понежиться, – сказал он и поцеловал меня в затылок. – Мне надо бежать на деловую встречу.

– Прямо сейчас? Сколько времени?

– Без пяти семь.

– Ах, черт!

Сквозь полуопущенные веки я видела, как он надевает свой баснословно дорогой костюм и завязывает галстук, стоя перед зеркалом шкафа.

– Наверное, буду лежать тут, пока ты не вернешься.

Он обернулся и слегка ущипнул меня за палец ноги:

– Вот она, современная молодежь!

– Я еще подросток. Мне нужно особенно много спать.

Он улыбнулся, глаза у него засияли.

– Так ты сегодня не работаешь?

– К сожалению, работаю, – вздохнула я. – Но мне к десяти.

Он наклонился вперед, его галстук болтался между моих грудей, когда он поцеловал меня.

– Замок на двери захлопывается. Просто закрой за собой дверь, когда пойдешь на работу.

Когда он ушел, я некоторое время лежала в постели, пытаясь заснуть, но, хотя я почти не спала ночью, сон не приходил. По всему телу бегали мурашки, в подошвах покалывало. Минут пятнадцать я надеялась, что все пройдет, вертелась с боку на бок и раз сто взбивала подушку. В конце концов я сдалась и вышла в кухню, завернувшись в одеяло.

Холодильник оказался до краев заполнен всякими вкусностями, и я сделала себе роскошный завтрак. Потом ела, положив ноги на стул, и слушала через приоткрытую дверь балкона, как просыпается город.

В голове у меня звучали слова Линды. Большой шкаф, правый верхний ящик, ключ в нижнем левом.

Я вышла в прихожую. Некоторое время стояла перед зеркалом.

Мне надо было пописать. В ванной я быстренько порылась среди лекарств в шкафчике. Спрей от насморка, таблетки от аллергии, вольтарен. Ничего интересного.

Умывшись, я зашла в комнату, которую Крис называл своим кабинетом.

У окна стоял письменный стол. На стене висела огромная картина шириной метра в два. Невозможно было сказать, что на ней изображено, однако я не сомневалась, что она стоит больше, чем годовая зарплата сотрудника «H & M».

Вдоль противоположной стены стоял большой архивный шкаф. О нем-то и говорила Линда.

Я бросила взгляд в окно. Это предательство по отношению к Крису, но глупо было бы не проверить, что лежит в том ящике. Хотя бы для того, чтобы развеять свои сомнения. Крис ничего не узнает.

Присев на корточки, я выдвинула нижний левый ящик. Внутри лежало два пластиковых контейнера. Один был набит мелочами: браслеты, брелоки, значки. Безделушки, которые у хозяина, очевидно, не поднялась рука выбросить.

Второй контейнер был поменьше. Поначалу крышка не поддавалась, но в конце концов мне удалось ее открыть. На дне лежало штук десять ключей.

Я внимательно оглядела правый верхний ящик. Нашла два ключа, которые могли подойти к такому замку. Засунула первый из них в замочную скважину и повернула, но ничего не произошло. Тогда я решила попробовать второй. Когда я повернула его, замок щелкнул. Выдвинув ящик, я уставилась в него.

Что я ожидала увидеть?

Я стояла, словно оцепенев, пытаясь привести в порядок свои мысли.

68

Когда я с грохотом захлопываю «Терезу Ракен», Винни-Пух строго косится на меня. Поначалу я почти узнавала себя в Терезе, в ее фрустрации по поводу скуки и того, что ничего никогда не происходит. Терезу выдают замуж за ее кузена Камилла, причем сначала я подумала, что это женское имя. Тереза, само собой, любит мужиков, мы ведь говорим о девятнадцатом веке. Как бы то ни было, Тереза начинает спать с другом своего мужа Лораном. Втроем они берут напрокат небольшую лодку, и любовник Лоран сбрасывает Камилла за борт, в результате чего тот утонул.

После убийства Тереза и Лоран ссорятся из-за того, кто из них на самом деле виновен. Оба совершенно теряют голову, мучаются угрызениями совести и планируют убить друг друга. Под конец они совершают коллективное самоубийство.

– Мне не нравится эта книга, – говорю я, больше чтобы поддразнить его.

– Это несущественно, – отвечает Винни-Пух. – Кто угодно может сказать, что ему нравится или не нравится. А ты должна научиться анализировать.

Словно мне надо этому учиться. Девятнадцать лет все подряд пытались меня анализировать, а я анализировала их. Если я что-то и умею делать, то именно это.

Винни-Пух бормочет что-то про «литературный анализ». Он утверждает, что мы будем анализировать книги, но в глубине души мы оба знаем, что это не так. На самом деле мы будем копаться во мне, Стелле Сандель, и моей больной душе.


После обеда у меня есть целый час в спортзале. На велотренажере я переключаюсь на самую малую передачу и жму на педали, пока ноги не начинают отваливаться от молочной кислоты, а от пота подо мной не образуется целая лужа.

Затем я подтягиваюсь и отжимаюсь на брусьях в несколько подходов. Моя сила в выносливости. На гандбольном поле я любила поймать мяч, когда за спиной у меня болтались два защитника. Я была непобедима, когда они висели на мне, как два рюкзака, пытаясь удержать меня на шестиметровой линии. Пять раз подряд я становилась лучшим бомбардиром.

Случается, что я тоскую по гандболу. Мне не хватает командного единения и духа состязания – ставить себе цель и настойчиво бороться всем вместе, чтобы ее достигнуть. Но под конец мне стало трудно выносить, когда мною управляют, когда тренеры определяют за тебя каждый шаг, каждый пасс и бросок. Я чувствовала себя пешкой в игре, которую режиссировали другие, и всякое желание играть в гандбол пропало.

После тренировки я долго стою под душем, вытянувшись в струнку, и вода окружает меня оглушительным тоннелем. Я почти физически ощущаю, как с меня смывается запах.

Как только что зажженный бенгальский огонь, я выхожу из душа, вытираюсь и одеваюсь, пока не приходят охранники.

– От тебя почти приятно пахнет, – говорит Йимми с отвратительной ухмылкой.

Второй охранник громко хохочет. У него яркие зеленые глаза и шрам в форме буквы «S» над левой бровью. Думаю, он албанец – он произносит «р» на американский манер и не выговаривает «у».

Они ведут меня через подвал и запихивают в лифт, продолжая ухмыляться. Их взгляды, словно жадные руки, скользят по моему телу.

Я пытаюсь дышать беззвучно. Мне удается себя сдерживать. У меня получается. Я молчу.

Тут Йимми наклоняется вперед и нажимает на красную кнопку. Лифт резко тормозит, я теряю равновесие, откидываюсь назад и отступаю на албанца, который обхватывает меня руками за талию.

Йимми смотрит на меня. В его скользком взгляде проглядывают и отвращение, и возбуждение. Без всякого предупреждения он выбрасывает руку, чтобы ударить меня, но в последнюю секунду кулак повисает в воздухе прямо у моей щеки. Отвратительная улыбка расползается по его морде.

Он дышит мне прямо в лицо, я пытаюсь вырваться, но ничего не могу сделать, потому что албанец заломил мне руки за спину.

Йимми сопит мне в ухо. Жесткие волоски на его подбородке царапают мне щеку.

– Маленькая шлюшка. Теперь ты не так крута, как кажешься.

Проглотив ком в горле, я до боли сжимаю челюсти.

– Здесь тебе расслабляться нельзя, – шепчет Йимми. – Я возьму тебя, когда захочу. Ключи у меня.

Все с той же отвратительной ухмылкой на губах он делает шаг назад. Одновременно он хватает меня за грудь и сжимает. Я сдерживаюсь изо всех сил – не проявляю ни малейшего чувства. Йимми смотрит мне в глаза с презрением и пылающей ненавистью, а его ненавистная рука скользит по моему животу.

За моей спиной албанец хохочет до хрипоты.

Потом Йимми нажимает на кнопку, и лифт с толчком движется дальше.

Войдя в камеру, я тут же пишу первые строки своего эссе.

Любой человек в состоянии совершить убийство.

Если человек достаточно глубоко оскорблен, нет границ, которых он не мог бы нарушить.

Это не предположения. Я знаю точно.

69

Амина, как настоящая подруга, тут же откликнулась:

– Это ненормально, Стелла. Тут явно пахнет патологией.

Мы сидели в гостиной, положив ноги на край дивана, – я только что рассказала ей о находках в запертом ящике у Криса. Родители уехали на ярмарку итальянской еды и планировали переночевать в замке на Эстерлене.

– Многие это любят, – сказала я. – Привязывать друг друга и все такое. Это встречается чаще, чем принято думать.

– Нет, серьезно. Ты могла бы сделать что-нибудь подобное?

– Я – нет.

Сама мысль о том, чтобы потерять контроль – висеть, прикованной к спинке кровати во время секса, вызывала у меня глубокое отвращение.

– Почему Линда хотела, чтобы ты увидела все эти штуки? – спросила Амина.

Я не знала. В запертом ящике я нашла кляп из черной кожи с шариком, который запихивается в рот. Пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью, темно-серую тряпку и мощные металлические наручники. А в самом низу – складной нож с острейшим лезвием.

– Линда хочет меня напугать. Все эти предметы не являются доказательством того, что Крис психопат.

– А нож? Зачем ему нож?

– Вот именно – зачем?

Сама я даже подумать об этом не решалась.

– Ты будешь спрашивать его?

– А что я ему скажу? Что я случайно нашла ключ от его запертого ящика?

Он уже послал мне три сообщения, на которые я не ответила. Я просто не знала, что делать.

– Он солгал про свой возраст.

– Это была всего лишь маленькая ложь.

Амина вздохнула.

– А мы не можем заняться чем-то другим? – спросила я. – Поехать куда-нибудь?

– У Йеркера Линдеберга вечеринка, – сказала Амина, проводя пальцем по дисплею телефона.

– Линдеберг. Где он живет – в Бьярреде?

– В Барсебекке.

Еще хуже. Туда километров пятнадцать.

– Вообще-то, мы можем одолжить папину машину, – сказала я. – Их повезли друзья.

Амина поморщилась:

– Ненадолго. Если вечеринка дерьмо, тут же смоемся.

Не в первый раз мы одолживали папину машину. Это такая огромная тачка – даже чересчур, по моему мнению. Такое ощущение, что сидишь за рулем грузовика. Мне куда больше нравится брать уроки вождения на маленьком «фиате» автошколы.

Я проехала город насквозь, мимо Новы и далее вдоль побережья. Амина подключила свой мобильник к стереоустановке и поставила громкость на максимум. Мы сидели и иронично подпевали какой-то танцевальной мелодии про высокие горы и глубокие долины в сопровождении саксофона, когда крошечный, но дорогущий «ауди» вывернул у меня перед носом буквально из ниоткуда.

Я боднула маленькую немецкую тачку в бок со стороны пассажирского сиденья и отправила его прямо на поле клубники. Водитель оказался маленьким сухоньким старичком с прической под Элвиса Пресли, который закатал брючины, чтобы не запачкать их клубникой, а потом наорал на меня, заявив, что он всегда считал женщин бездарными водителями и теперь у него есть реальные доказательства этого тезиса.

Папе и маме пришлось наспех покинуть праздник и замок. Они приехали за нами в полицейский участок. Глаза у папы потемнели, а я ревела без остановки.

К счастью, никакого судебного разбирательства не последовало. Я подписала обязательство выплатить штраф и уехала домой, проклиная собственную глупость.

«Происшествие с машиной» – так впоследствии называл это папа.

Полиция квалифицировала это как управление транспортным средством без прав и халатность при вождении. А страховая отказалась возмещать ущерб – плюс еще и штраф пришлось заплатить. Тридцать тысяч крон коту под хвост.

Я была так зла на себя, что заперлась в своей комнате и не выходила. Тридцать тысяч! Половина моих сбережений на поездку. Теперь у меня нет шансов никуда поехать этой осенью.

Сама себе подрезала крылья.

Лежа на кровати с музыкой в наушниках, я читала о психопатах и их отношении к сексу. Я уже читала об этом, но у меня возникла потребность освежить все это в памяти.

Для психопата секс – это власть.

Поначалу психопат сосредоточивает все свое внимание на партнерше во время секса. Однако психопаты любят острые ощущения и разнообразие. Вскоре у него возникает желание добавить остроты к сексуальной жизни – нередко за счет действий, которые не доставляют партнерше никакого удовольствия. Постепенно психопат отодвигает границы дозволенного, тем самым обретая власть над партнершей. Если партнерша отказывается участвовать в том, что он предлагает, он в ответ оскорбляет ее или угрожает прервать с ней всякие отношения.

Я ощутила отвратительный привкус во рту.

Подумала о нашей прогулке по пляжу, запах Криса, когда я лежала у него на груди, как он кормил меня на закате клубникой, как его рука крепко сжимала мое колено на американских горках.

Невозможно, чтобы все это было про него.

Когда позвонил Крис, я похолодела и уставилась на мобильник, словно это был пылающий кусок угля.

– Что случилось? – спросил он.

Держа трубку чуть в стороне от щеки, я рассказала ему о ДТП.

– На меня наложили штраф, – сказала я. – А страховая компания отказывается возмещать ущерб.

– Все образуется, Стелла. Это всего лишь деньги. Главное, что вы с Аминой не пострадали.

– Ты не понимаешь. Я столько лет мечтала об этой поездке в Азию. Для меня это так важно. И я так долго на нее копила!

В трубке зашуршало. Крис молчал.

– Теперь я не смогу поехать, – всхлипнула я.

– Все устроится, Стелла. Ясное дело, ты должна поехать в Азию.

70

– Кажется, мне нечего больше ждать от жизни.

Само собой, Амина считала, что я преувеличиваю. Наморщив нос, она смотрела на меня через стол.

– Послушай, хватит драматизировать.

У нее только что закончилась тренировка. Мы сидели в кафетерии в «Арене», вокруг витал запах пота и кофе.

– Легко тебе говорить. Ты-то всю жизнь знала, что тебе предстоит делать. Диплом врача, свадьба, двое детей, вилла в Сонгбю и дача в Боснии.

– Звучит дико скучно.

Мы рассмеялись, и Амина отпила своего протеинового коктейля.

– Я так давно мечтала отправиться путешествовать.

– Знаю, – ответила Амина. – Ясное дело, ты поедешь. В самом худшем случае придется отложить поездку на несколько месяцев.

Я тяжело вздохнула. Несколько месяцев? Ее послушать, так жизнь продолжается бесконечно.

– Меня так достало, что никогда ничего не происходит! Неужели все так и будет? Пятьдесят лет скуки – а потом помирать?

– Пятьдесят? – Амина покачала головой. – Думаю, ты можешь рассчитывать еще на шестьдесят-семьдесят.

– О ужас! – вздохнула я и закатила глаза. – Хотя у моих родителей в пожилом возрасте все, похоже, наладилось. Дома типа совсем другая обстановка.

– Мне твои предки всегда нравились.

Она-то думала, что все о нас знает. Догадывается ли Амина, что ее никогда не допускали в тайники нашей семьи?

– На следующей неделе они поедут вдвоем в отпуск. Сняли домик в Орусте.

– Ах, как романтично!

– Ты должна приехать и составить мне компанию.

– А твой котик?

Амина допила остатки напитка.

– Котик?

– Крис!

– Ой, даже не знаю, – проговорила я, проводя руками по волосам. – На самом деле больше всего на свете мне хотелось бы в Азию.

– Поедешь, – сказала Амина, улыбаясь. – Рано или поздно.

Она рассеянно поприветствовала девчонку из своей команды, проходившую мимо. Затем встала, примерилась и точным броском послала пустую пластиковую бутылку в ближайшую мусорную корзину.

– Легко быть тобой, – сказала я.

Амина взглянула на меня так, словно ей хотелось как следует меня стукнуть.


Удивительное дело – папа приготовил на ужин не итальянскую еду. Мама бросала на него через стол нежные взгляды, папа улыбался. Когда мы доели, он захотел показать мне кое-что в компьютере.

– У тебя скоро день рождения.

Он нашел розовый мопед. Очень крутой, но дико дорогой.

– Так что тебе не придется одалживать машину, – сказал он.

– Но послушай, папа, тридцать тысяч! Страшно подумать, какие это деньжищи! Я же сказала – больше всего мне нужны деньги на поездку.

Он взглянул на экран:

– Посмотрим. Мне он очень нравится.

– Но ведь день рождения не у тебя!

Остаток вечера я просидела на диване между мамой и папой. Между ними ощущалась какая-то положительная энергия. Все было необычно спокойно. Мы мало говорили, да это и не требовалось. Мне было так хорошо. Откинувшись на спинку дивана, я на минуточку закрыла глаза. Когда я проснулась, часы показывали начало первого. Папа храпел, открыв рот, положив щеку на раскрытую книгу. В другом углу дивана сидела мама, подтянув под себя колени, со слезами на глазах.

– Что случилось? – сонным голосом спросила я.

– Собака… – проговорила она, указывая на экран телевизора. – Собака погибла.

Я похлопала ее по плечу:

– Мама, в голливудских фильмах собаку всегда убивают. Ты еще этого не выучила?

Покопавшись под подушками, я выудила свой мобильник.

Четыре пропущенных звонка от Криса. Одно новое сообщение.

Я кликнула на эсэмэску и обнаружила, что она послана с номера, не внесенного в список моих контактов.

Сейчас он наверняка чудесно с тобой обращается. Со мной он тоже поначалу был таким. Мне понадобилось два года, чтобы понять, кто он такой. Не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Будь осторожна.

Какого дьявола! Неужели Линда настолько не в себе, что до сих пор не хочет отпускать Криса? Пытается контролировать того, с кем он встречается? Рушить все, что может сделать его счастливым?

Еще раз перечитав сообщение, я удалила его и занесла номер Линды Лукинд в черный список.

Поднимаясь по лестнице, я набрала Криса.

– Наконец-то, – сказал он. – Я уже начал волноваться.

На заднем плане раздавался шум. Звуки мотора, гудок.

– Прости, я отключилась на диване.

– Ты должна выйти. Я сижу в машине. Забронировал для нас с тобой люкс в Гранд-отеле.

71

Эльза отпирает дверь Винни-Пуху, и тот с сомнением останавливается на пороге.

– Ты здорова? – осторожно спрашивает он.

– Да, а что?

Правда, я лежу на кровати, но я полностью одета.

– Они говорят, что вчера ты была больна, – объясняет Винни-Пух.

Я уже и забыла об этом.

– Да нет, ерунда, просто не хотелось встречаться с психологом.

Винни-Пуха мои слова, кажется, не убедили. Неуверенными движениями он достает свои папки и пенал.

– Не понимаю, зачем заставлять человека ходить к психологу? – говорю я.

Винни-Пух рассеянно перелистывает «Преступление и наказание».

– Это действительно может быть утомительно. Я много раз думал, что мне надо пройти курс психотерапии, но так и не нашел в себе сил.

Я сажусь рядом с ним со своим блокнотом в руках.

– Ну как идут дела с твоим эссе? – спрашивает он.

– Да так себе.

Текст по-прежнему состоит из четырех убогих предложений.

– Давай побеседуем об этом, тогда к тебе наверняка придет вдохновение, – говорит он, перелистывая Достоевского. – Что ты думаешь по поводу этой книги?

Некоторое время я размышляю.

– Она такая длинная.

Подумать только – я по доброй воле перепахала длиннющий русский роман девятнадцатого века! И даже не возненавидела его.

Раскольникову чуть больше двадцати, и он думает, что умнее других. Поскольку ему очень нужны деньги, он решает убить старуху-процентщицу, которую сам описывает как отвратительное злое существо, не заслуживающее того, чтобы жить.

Не надо учиться десять лет в педагогическом институте, чтобы понять, чего добивается Винни-Пух.

– Какова твоя отправная точка? – спрашивает Винни-Пух и указывает на заголовок в моем блокноте: ЭССЕ. – Тебе нужен исходный вопрос. Например: все ли убийства одинаково отвратительны, или могут быть смягчающие обстоятельства?

Я задумчиво смотрю на него:

– Насколько ты посвящен в дело?

– Посвящен? Во что?

Он пытается изобразить непонимание, однако Винни-Пух не в состоянии обмануть и детсадовца.

– Сейчас мы говорим об этих двух романах, – заявляет он. – Ни о чем другом.

Я киваю и саркастически улыбаюсь:

– Ясное дело, могут существовать смягчающие обстоятельства.

– Это само собой разумеется?

– В этих книгах их, возможно, нет, но в реальности они могут присутствовать. Чисто гипотетически.

– Гипотетически, – повторяет Винни-Пух, словно никогда раньше не слышал этого слова. – Что, например? Что может оправдывать лишение другого человека жизни?

– Не оправдывать. Это другое дело. Мы ведь говорим о смягчающих обстоятельствах.

– Приведи пример, – говорит Винни-Пух, разводя руками.

– Самооборона.

– Это совсем другой случай. Тогда речь уже не об убийстве. Каждый имеет право защищаться. Приведи мне другой пример.

Я почесываю щеку.

– Некоторые не заслуживают того, чтобы жить.

Глаза Винни-Пух сужаются.

– Я вовсе не имею в виду, что любой может пойти и лишить другого человека жизни, – поясняю я. – Но есть люди, которые как бы израсходовали свое право на жизнь. Решением проблемы, конечно, могла бы стать работающая правоохранительная система. Если бы убийцы и насильники получали по заслугам…

– Ты хочешь сказать, что ты – поборница смертной казни?

– Думаю, что большинство людей за смертную казнь. Легко быть против, пока тебя самого жареный петух не клюнул. Если спросить тех, у кого убили кого-нибудь из членов семьи, ответ будет очевиден.

У Винни-Пуха вокруг рта образуется удивленная складка. Он выглядит как мальчишка-шестиклассник.

– По-твоему, человек не заслуживает того, чтобы ему дали шанс исправиться?

– После того, как он убивал и насиловал?

Не знаю, сознательно ли он пытается меня завести, но ему это, во всяком случае, удается.

– Мужик, который меня изнасиловал… – выпаливаю я. – Ты считаешь, что ему надо дать шанс?

– Я… да…

– Мне было пятнадцать лет. Пятнадцать! Он держал меня и придавил так, что я не могла дышать. Я задыхалась и билась, пока он вставлял в меня свой отвратительный член.

Лицо Винни-Пух застывает в гротескной гримасе.

– Нет никаких смягчающих обстоятельств, – провозглашаю я. – Я бы хотела видеть, как эта сволочь умирает.

У Винни-Пуха хватает ума не возражать мне. Он моргает и смотрит на свои руки.

– Я сама могла бы его убить, – говорю я.

72

Я проснулась в номере люкс в Гранд-отеле. Крис сидел в мягком кресле напротив меня с чашкой кофе в руке, положив ноги на пуфик.

– Доброе утро, красавица.

Я улыбнулась и босиком прошлепала мимо него в ванную. Ополоснула лицо и присела на край ванны, в которой мы с ним лежали накануне поздно вечером.

– Когда тебе на работу? – крикнул из кресла Крис.

– К десяти.

Времени оставалось мало.

Быстро одевшись, я постаралась выглядеть счастливой и благодарной, когда обнимала Криса.

– Не забудь вот это, – сказал он и протянул мне карту.

Это был подарок. Он подарил мне ее, когда мы пили шампанское в постели на огромной кровати, – какой-то предмет, скрученный, как пергаментный свиток, и стянутый красивой серебряной ленточкой. Развернув его, я почувствовала, как сердце запрыгало в груди. Это была карта Азии, где Крис пометил золотыми звездочками особенные места. Те места, которые он хотел посетить вместе со мной. Я ни словом не упомянула о том, что у меня уже есть такая карта – хотя куда больше, и вся утыканная булавками.

Мне следовало бы быть счастливой, когда я спустилась на лифте и свернула на Лилла-Фискарегатан. Но я ничего не могла поделать со своими чувствами. Мне и представить себе было трудно, что я поеду в Азию, поездку всей моей жизни, вместе с тридцатидвухлетним мужиком. Это было просто немыслимо! И все же что-то в груди будто горело, меня не оставляла мысль, что мне нужно перестать анализировать и просто плыть по течению.

Когда я пересекала Главную площадь и до работы оставалась пара минут ходьбы, небеса разверзлись и полил дождь. Впервые за несколько недель.


Вечером, когда я выходила из магазина, дождь шел по-прежнему. Я рассчитывала завернуть за угол и сразу сесть на автобус на Бутульфсплатсен. Вышла точно ко времени, чтобы не промокнуть до нитки.

Не успев пройти и нескольких метров, я увидела две фигуры под зонтиком.

– Стелла!

Амина схватила меня за руку:

– Иди сюда. Ты должна это услышать.

Волосы у нее были мокрые, глаза напуганные.

– Что случилось?

– Давай зайдем под крышу, – сказала она и потащила меня за собой. Рядом с ней стояла, вся дрожа, Линда Лукинд, держа одной рукой зонт, а другой пытаясь стянуть вырез блузки.

– Какого черта, Амина!

Она поджидала меня вместе с Линдой Лукинд? Они сговорились? Вырвавшись, я уставилась на нее.

– Прошу тебя, послушай, что говорит Линда.

Дождь бил ее по лицу. Во всей этой сцене было нечто драматическое.

– Хорошо, – сказала я, бросив взгляд на Линду. – Только быстро.

Мы нашли уединенное местечко под крышей, и Амина откинула со щеки мокрые пряди. Она попросила Линду еще раз рассказать мне то, что сама, видимо, только что услышала.

– Я прожила с Крисом три года, – сказала Линда Лукинд. – Поначалу мне казалось, что у меня все идеально. Я и не заметила, как что-то начало меняться.

Она взглянула на меня неуверенным взглядом.

– Продолжай, – сказала Амина.

– Это происходило постепенно. Какие-то мелочи. Я убеждала себя, что это не повторится, что хуже не будет. Мне так хотелось, чтобы все у нас было хорошо.

Дождь барабанил по крыше. Несколько мальчишек догнали автобус и висели на двери, пока водитель не впустил их.

– Первое, на что я обратила внимание, – его ревность, – продолжала Линда. – Поначалу мне казалось, что это даже мило, словно бы это доказывало, что он и вправду любит меня. Но ситуация усугублялась. Однажды он чуть не избил парня, потому что ему показалось, что я с этим парнем флиртовала.

Я посмотрела ей прямо в глаза. Ничто не указывало на то, что Линда говорит неправду.

– Когда мы познакомились, я училась, но он убедил меня бросить учебу. Он счел, что мне будет лучше работать в его фирме. Образование мне ни к чему. Уже на этом этапе мои родители начали волноваться за меня, и тогда он вынудил меня разругаться с ними. Потом мы перестали общаться с моими друзьями. Всегда находилось какое-то объяснение. Когда я говорила, что мы приглашены в гости к кому-нибудь из моих друзей, выяснялось, что Крис как раз собирался сделать мне сюрприз – пригласить на уик-энд в Прагу. И так каждый раз. Наконец у меня совсем никого не осталось. Только Крис.

Я вспомнила фотографию с обложки в «Фейсбуке». Они выглядели такими счастливыми – она и Крис. Может быть, все это придумано задним числом? Жестокая и расчетливая месть?

– Постепенно вся моя жизнь стала вращаться вокруг Криса, – продолжала она. – Как он и хотел. И он начал потихоньку порабощать меня.

На улице появился автобус, из-под колес во все стороны летела вода. Я обернулась к Амине. Понимала, что она так поступила из заботы обо мне, но все же мне было сложно все это воспринять. Что она себе думала? Просто так взять и свалиться как снег на голову в сопровождении Линды Лукинд. Неужели Амина доверяет этой женщине?

– И с тобой он поступит точно так же, – сказала Линда, встряхивая свой зонтик. – Он маниакально подозрителен. Поначалу я этого не понимала, но после нескольких месяцев он показал свою ревность. Он желал знать, что я делаю, с кем и где нахожусь. А в конечном счете это он мне изменил.

Мне вспомнились слова Криса: «В эмоциональном плане, хотя ничего не было».

– Я обнаружила в его телефоне эсэмэску. От девушки, которую мы оба знали. Ее я считала своей подругой. Было совершенно ясно, что` между ними происходит, но когда я спросила Криса, он ударил меня о стену.

Она сложила зонтик и посмотрела на улицу:

– В результате у меня был разрыв селезенки. В больнице мы наврали, что я упала с велосипеда.

Нет. Крис не склонен к насилию.

– Когда это произошло?

– Прошлой зимой. Незадолго до Рождества.

Крис рассказывал, что только этой весной повстречал другую и расстался с Линдой.

– Почему ты не ушла от него?

– Это не так просто. Мне трудно тебе объяснить, но он как будто владел мною. Я все время боялась. После того как он ударил меня в первый раз, возник как бы эффект кетчупа. Каждый раз я обещала себе, что такого больше не повторится, но он… Никогда не прощу себе, что осталась с ним.

Она зажмурилась. Дождь или слезы текли по ее лицу? Амина осторожно тронула меня за руку, словно прося прощения.

Был ли у меня выбор? Вне зависимости от того, правда все это или нет, я не могла больше встречаться с Крисом. На самом деле глупо было дать всей этой истории зайти так далеко. Правда, он интересный, сексапильный и при деньгах, но с меня довольно. Не выношу такого драматизма.

– Ты открыла ящик? – спросила Линда.

Я кивнула.

– Крис заставил меня пойти на такое, чего я на самом деле не хотела. Он сказал, что если я действительно люблю его, то должна доказать это. Когда же я наконец решилась сказать «нет», он пришел в ярость. Он связал мне руки за спиной и запихнул мне в рот мячик. Я еле могла дышать.

Я рефлекторно сделала глубокий вдох. Воспоминания сверкнули в голове как молния.

– Он насиловал меня. Наверное, ему хотелось, чтобы я сопротивлялась. Именно это доставляло ему удовольствие. Тут я все поняла.

Я подумала о нежных руках Криса в ванне Гранд-отеля. О воде, ритмично ударявшейся о наши тела. Слова Линды никак не подходили к тому Крису, которого знала я.

– Почему ты не обратилась в полицию?

– Я обратилась, но следствие вскоре было закрыто. Мама Криса – профессор юриспруденции, знает каждого судью и прокурора в этой стране. Крис – успешный предприниматель и миллионер. С какой стати кто-нибудь поверил бы мне?

– Когда ты подала заявление в полицию? – спросила я.

Линда переминалась с ноги на ногу:

– В апреле.

– После того, как ты бросила его? – спросила Амина.

Линда кивнула.

– После того, как ты бросила его? – спросила я. – Или наоборот?

На мгновение она закрыла глаза и вытерла щеку.

– Наоборот, – чуть слышно проговорила она.

Я сплюнула на тротуар. Передо мной свернул еще один автобус, и женщина с чемоданом отскочила, когда брызги из-под колес полетели на тротуар.

– Вон мой автобус, – сказала я и побежала за ним.

73

– Почему ты так резко отреагировала на мои слова при нашей прошлой встрече?

Ширин тянет к подбородку уголок своей пестрой шали, не сводя с меня глаз.

На мое упорное молчание она задает один вопрос за другим:

– Тяжело об этом думать? Может быть, станет легче, если об этом поговорить?

Я вздыхаю. Не знаю, зачем я сюда пришла. Я могла бы снова притвориться больной, дико протестовать или сопротивляться.

– Тебе знакомо такое понятие – «любитель острых ощущений»?

Скрестив руки на груди, я смотрю в одну точку за спиной Ширин. Пусть не думает, что все хорошо и супер. Она обещала отказаться от предубеждений против меня и тут же сделала вывод, что я говорю о Крисе, когда я спросила о мании контроля.

– Ученые обнаружили, что некоторым людям требуются особенные стимулы, чтобы испытать удовольствие. Их обычно называют «любителями острых ощущений», – говорит она. – Например, некоторые занимаются экстремальными видами спорта – альпинизмом или прыгают с тарзанки. Но бывает и так, что человек ищет рискованных отношений и хорошо себя чувствует в состоянии конфликта.

Я напускаю на себя равнодушный вид, хотя, конечно же, слушаю навострив уши.

– С ним все было так увлекательно, да? С Кристофером Ольсеном.

На этот раз она произносит его имя значительно осторожнее – сидит с прямой спиной, вероятно держа палец на кнопке тревоги.

– Ну хватит уже, – вздыхаю я.

– Ведь ты любишь острые ощущения, не так ли?

Я громко фыркаю.

– Мне нравится, как ты анализируешь. Правда. Если мне когда-нибудь понадобится психотерапевт, я сразу же позвоню тебе.

Теперь я смотрю ей прямо в глаза.

– Твой юмор… – произносит она.

– Защитный механизм, правда?

Она не отвечает.

«Наконец-то, – думаю я. – Наконец-то она от меня отстала».


Вернувшись к себе в камеру, я лежу, растянувшись на кровати, и разглядываю пятно на потолке, пока оно не начинает расти, оживает и превращается в оптическую иллюзию с тусклыми узорами.

Я думаю о Крисе. Вероятно, что-то все же есть в этих разговорах Ширин о химических процессах в мозгу, чувствах и потребности в стимулах. Но что все это означает – что мне не в чем себя упрекнуть? В конечном счете каждый человек несет ответственность за свои поступки, разве нет? Дофамин, серотонин и адреналин к ответу не призовешь. Смягчающие обстоятельства? Не знаю.

Я знала, кто такой Крис Ольсен. Должна была бы догадаться.

Импульсы и чувства – субстанции недолговечные. Мне всегда казалось, что любовь – это нечто другое, осознанный выбор. Влюбленность вспыхивает и гаснет. Обычным октябрьским днем я могу влюбиться хоть десять раз подряд. Но я решила не влюбляться в Криса. Или все же влюбилась? Да и есть ли выбор?

Почему внутри все начинает болеть, когда я думаю об этом?

Все возвращается. Растерянность, отвращение.

Предательство.

Когда я думаю об Амине, кажется, что кожа начинает трескаться. Горе и чувство вины нарастают, и меня подташнивает, словно укачало в машине.

Я думаю об Эстер Гринвуд и Холдене Колфилде. Можно ли вообще прожить жизнь и не рехнуться?

К приходу Винни-Пуха я совершенно не готова. Я подскакиваю, сажусь на край кровати, закрываю лицо руками, чтобы он не видел моих слез.

– Что такое? – спрашивает он, ставя на стол свой кожаный портфель.

– Ничего, – бормочу я. – Просто устала.

Он наклоняется вперед и кладет мне на плечо свою надежную руку.

Я медленно поворачиваю к нему лицо и даю волю слезам.

74

В пятницу мы с Аминой ели кебаб, сидя на диване, хотя я и пообещала родителям есть в кухне или за обеденным столом.

– Не доставляй папе разочарований, – сказала мама на прощание, когда они уезжали.

В каком-то смысле это story of my life.

– Не понимаю, зачем ты привела ко мне эту сумасшедшую, – сказала я, сердито глядя на Амину.

– А что мне оставалось делать? Я не могла от нее отделаться.

– Давай начистоту, Амина. Линда Лукинд выяснила, кто ты такая, и разыскала тебя. Должно быть, она следила за тобой. Как и за Крисом.

Амина закусила губу. Ясно было, что ей хочется возразить, но она понимает, что момент неподходящий.

Мы порыскали в Сети в поисках хотя бы какой-то информации о Линде, каких-то доказательств, что у нее не все дома, однако Линда Лукинд оказалась почти невидимкой.

– У тебя там испачкано, – сказала Амина, указывая пластмассовой вилкой. – Нет, вон там. Выше.

Я пощупала пальцем на щеке и вытерла пятно соуса.

Амина вздохнула. Ей неудобно за меня, когда я пачкаюсь и свинячу. Сама она держит приборы так, словно это операционные инструменты, берет крошечные порции еды, которые словно проскальзывают внутрь, хотя она, кажется, и рта не открывает. Никогда не увидишь ее жующей.

– Пойдем сегодня вечером в «Тегнерс»? – просит она. – Пожалуйста! Прошу тебя!

– О нет.

У меня весь день болела голова, мне хотелось одного – упасть на диван и проспать часов десять. Все условия для тихого домашнего вечера. К тому же по поводу Криса можно было не переживать. Он написал, что у него встреча со старым другом, – созвонимся в другой день. Почему-то мысль о том, чтобы разорвать с ним отношения, пугала меня. Я не знала, взять ли мне быка за рога и поговорить начистоту или подождать, пока все само собой не рассосется.

– Please, – ныла Амина. – Очень тебя прошу!

Ей хотелось танцевать, веселиться, общаться. Она была бодра, как никогда. И я, как лучшая подруга, должна была ее поддержать. Мы похихикали, потанцевали под старые шлягеры «Евровидения», повертелись перед зеркалом в прихожей, примеряя разные наряды. Около полуночи сели на велосипеды и покатили в «Тегнерс».


Мы трясли волосами и потели под вспышками прожекторов на танцполе. Амина держала меня за руку, пока мы пробирались в толпе ночного клуба мимо танцующих, и вскоре мы оказались в баре, где заказали у бородатого бармена по бокалу сидра.

Я вымокла от пота до нитки, в голове стучало.

– Взгляни, кто там! – воскликнула Амина, указывая в другой конец бара. – Разве он не со старым другом собирался встречаться?

Крис стоял спиной к стойке, слегка наклонившись вперед к девушке в открытом платье с большими серебряными кольцами в ушах. Они чему-то смеялись, и ее рука осторожно касалась его локтя.

– Кто она такая? – воскликнула Амина.

Схватив свой бокал, я обогнула стойку бара. Крис как раз собирался обернуться, он все еще смеялся, когда увидел меня.

– Стелла! Вы тоже здесь?

Я напряглась всем телом в знак протеста, когда он обнял меня. Девушка с кольцами в ушах удивленно смотрела на меня.

– Это Беатрис, мой давний друг, – сказал Крис.

Когда мы пожимали друг другу руки, я пристально оглядела ее. Ей было лет двадцать пять, а то и все тридцать. Сильно накрашенная, с большими губами и узкой талией.

– Прости, – сказала я. – Когда ты сказал «со старым другом», я подумала…

– Старым? – Беатрис рассмеялась.

Крис изобразил смущение.

– Откуда вы знаете друг друга? – спросила я.

– Изначально – через бывшую девушку Криса, – ответила Беатрис.

Крис сделал вид, что не слышал, и сказал что-то о том, какая у меня красивая блузка. Похоже, ему совсем не хотелось продолжать этот разговор, но я не собиралась уходить от этой темы.

– Ты имеешь в виду Линду? – спросила я.

Беатрис взглянула на Криса, который лишь молча пожал плечами.

– Мы с Линдой дружили еще с гимназии, – сказала Беатрис. – Мы с ней были вместе, когда она познакомилась с Крисом. И часто встречались в начале их отношений, до того как она… заболела.

Она чуть заметно опустила голову.

– Заболела? – переспросила я.

Беатрис кивнула, не уточняя.

– Линда приходила ко мне, – сказала я и обернулась к Крису, который схватился за лоб.

– Приходила? Правда?

– Она даже разыскала Амину. Хотела предупредить нас. Рассказывала о всяких жутких вещах, которые ты с ней якобы проделывал.

– Черт подери! – возмутился Крис. – Ну все, с меня довольно. Она решила испортить мне жизнь любой ценой.

– Как грустно, – проговорила Беатрис, похлопывая Криса по руке. – Линда была самой очаровательной девушкой на свете, когда я познакомилась с ней. Правда, она уже тогда была немного подозрительной и ревнивой, но кто мог ожидать, что все зайдет так далеко?

– Она что, не лечится? – спросила я. – У психиатра там…

– Линда ходила к психологам еще с подросткового возраста, – сказал Крис.

– К сожалению, с годами ситуация все ухудшалась, – вздохнула Беатрис. – Когда Крис расстался с ней, все совсем пошло вразнос.

Примерно так я и думала. Я взглянула на Амину, сделав многозначительный жест.

Она положила руку мне на плечо.

– В тубзик, – сказала она.

– Но…

– Прямо сейчас, иначе я описаюсь.


Мы заперлись в кабинке и по очереди пописали. Мне было жарко, голова тяжелая, все тело ломило. Может, я подхватила какой-то вирус? Или переработала?

– Что с тобой такое? – спросила Амина.

– Не знаю. Устала до чертиков.

На самом деле мне больше всего хотелось поехать домой и залезть в постель.

– Теперь ты мне веришь? – спросила я. – Понимаешь, что у Линды Лукинд серьезные нарушения?

Амина постучала рукой по лбу, чтобы проиллюстрировать, насколько та сумасшедшая.

– Откуда я знала? Я не хотела рисковать.

– Да все в порядке, – заверила я ее.

– Он такой классный, – сказала Амина с лукавой улыбкой.

– Кто?

– Твой летний питомец.

Я рассмеялась, но в следующую секунду меня охватило навязчивое и неприятное чувство. Я понятия не имела, откуда оно взялось, но по всему телу побежали мурашки.

– Давай пошли! – сказала Амина, распахивая дверь кабинки. – Меня так и прет!

Мы пробрались в центр танцующей массы. Я боролась с усталостью, а Амина отрывалась по полной. Махала руками над головой и просто заходилась от смеха.

Вскоре Крис присоединился к нам и стал танцевать рядом со мной, положив руки мне на бедра. Его горячее дыхание ласкало мой затылок. Тяжелые ритмы отдавались в животе. Ноги становились все слабее.

Я взяла Криса за руку:

– А где Беатрис?

– Уехала домой к своему парню.

– Я неважно себя чувствую. Мне тоже надо домой.

Крис с Аминой обеспокоенно уставились на меня.

– Может, мне поехать с тобой? – спросил Крис.

– Нет, останься тут с Аминой. Я поеду домой и лягу.

Я быстро поцеловала его в щеку и обняла Амину.

– Ты уверена? – спросила она.

– Sorry, – ответила я.

От свежего воздуха мне сразу полегчало. Голова казалась не такой тяжелой, в ногах появились новые силы, когда я неслась на велосипеде по ночному городу. После двух таблеток альведона и одной ресорба я рухнула на кровать с мобильником в руках и отключилась.


Меня разбудила вибрирующая подушка. Я подскочила и принялась искать телефон, завалившийся между изголовьем кровати и матрасом.

– Да?

В трубке засопела Амина:

– Я должна тебе кое-что рассказать.

– Что случилось?

– Я поехала домой к Крису.

В груди резануло. Что она имеет в виду?

– Просто так получилось. Мы взяли одно такси на двоих. Я забыла, что приехала на велосипеде.

Она глубоко вздохнула. Сердце у меня отчаянно билось.

– Что-нибудь было? – спросила я.

– Нет-нет, ничего.

– Ничего?

Я снова опустилась на подушку.

– Ясное дело, ничего не было. Что ты обо мне думаешь?

– Да нет, ничего.

– Я просто хотела рассказать тебе, что поехала к нему домой.

Я ответила, что все нормально, все о’кей, ничего такого.

На самом деле я уже приняла решение закончить отношения с Крисом. Но теперь я не чувствовала прежней уверенности.

– Тебе лучше? – спросила Амина.

– Кажется, да.

Я взглянула на часы. Половина пятого.

– Давай домой и ложись, пока Дино с ума не сошел.

Амина нервно рассмеялась:

– Он уже звонил мне два раза.

– Созвонимся завтра. Целую.

Пять процентов зарядки. Я нашла на полу зарядное устройство и как раз собиралась воткнуть его в телефон, когда обнаружила, что мне пришло сообщение с неизвестного номера.

Пожалуйста, держитесь подальше от Криса! Он опасен.

75

Я просыпаюсь в холодном поту и не в состоянии понять, сколько сейчас времени. Может быть, около полуночи, а может, уже почти утро. Здесь, в изоляторе, движения времени не ощущается.

Что-то гнетет меня. Я вываливаюсь из кровати, брожу кругами по комнате. Запах такой же резкий, как и в первый день, когда я попала сюда.

В истерике я колочусь в запертую дверь, отгоняя ужасные видения. Такие реалистичные, что грань между фантазией и реальностью размывается.

– Выпустите меня! – кричу я и продолжаю колотить в дверь, хотя руки уже болят и просто отваливаются.

Перед глазами у меня – окровавленное тело Криса на земле. Оно дергается, по нему проходят судороги, когда из раны на животе выплескивается новая порция крови.

– Откройте дверь!

Я стучу головой по холодному металлу, падаю на колени, в отчаянии пытаясь порвать дверь ногтями. Наконец окошко в двери открывается, пара испуганных глаз смотрит на меня. Это Эльза.

– Помогите, – с трудом произношу я.

Я тону. Мое тело куда-то проваливается, хотя я уже кучей лежу на полу. Я рвусь вверх, тяну руки, но воздух слишком плотный. То же, что пытаться плыть в цементе.

– Мама! Мама!

Эльза велит мне отойти от двери, мне удается медленно отползти. Я слышу, как Эльза зовет на помощь.

Лежа на спине, я смотрю в потолок, пока они обследуют меня. Их голоса доносятся издалека – слабый шепот.

Образ умирающего Криса все время встает перед глазами. Пульсирующее окровавленное тело на земле.

Медик шлепает меня по щекам. Я объясняю, что мне трудно дышать, в горле что-то застряло. Он подносит к моим губам стакан воды, но почти все выливается на подбородок и щеку. При помощи охранника он сажает меня в постели.

К моему лицу прикасаются чужие руки. Пластиковые перчатки, копающиеся у меня во рту. Кто-то заталкивает в меня две таблетки и говорит, что мне надо поспать.

– Не-ет! – кричу я и начинаю биться в их руках.

Сон опасен. Я не хочу туда.

– Прекратите!

Меня держат сзади.

Я набираю в легкие воздуха и задерживаю дыхание. Буквально ощущаю, как кислород наполняет кровь и сердце замедляет удары.

В уголке передо мной стоит Эльза со взглядом потерявшегося ребенка.

– Полиция, – выдавливаю я из себя. – Я хочу поговорить с полицией.

Не знаю, что говорить: всю правду, часть правды или то, что не имеет никакого отношения к правде. Знаю только, что мне нужно выговориться. Я должна рассказать, иначе я взорвусь.

76

Крис пожелал приехать ко мне домой.

Хочу посмотреть, как ты живешь, – написал он мне. – С твоими родителями я тоже охотно встречусь, но, может быть, пока подождать с этим? Тогда лучший случай сейчас, пока они в отъезде.

Я огляделась вокруг. Одежда, пакеты и всякая ерунда, разбросанные по всему дому. В кухне пахнет тухлятиной, а в постирочной навалена целая гора нижнего белья и блузок.

Хорошо, – отвечаю я Крису. – Только дай мне два часа

Я должна поговорить с ним. Мы не можем продолжать вот так. Хотя мне нравится его беззаботность и желание жить сегодняшним днем, для меня также важно знать, что мы одинаково воспринимаем то, что происходит. Опасаюсь, что этот разговор заставит кого-то из нас почувствовать себя задетым.

После происшествия с машиной не помешало бы прибраться в доме к приезду родителей, которые вернутся в пятницу. Я начала с гостиной. Все пропылесосила и оттерла журнальный столик. Пошла в кухню. Вынула посуду из машины, расставила по шкафам, загрузила в посудомойку новую партию, натерла столешницу так, что та заблестела.

Под конец у меня образовалась куча мусора. Запах щекотал ноздри, когда я вытаскивала мешки за дверь.

Обожаю эти теплые летние вечера, когда солнце уже зашло, но оставило светлую полосу на небе, когда воздух неподвижен, а птицы распевают колыбельные.

Засунув мешки с мусором в контейнер, я осталась стоять перед домом, наслаждаясь, ощущая в теле редкое чувство покоя.

Что-то шевельнулось в кустах. Быстрое движение. Птица?

Когда я подошла поближе, чтобы взглянуть, то снова уловила там какое-то движение.

Сердце отчаянно заколотилось.

– Кто там? – громко крикнула я.

В пяти метрах от меня что-то снова зашевелилось в кустах. Зашуршали листья, хрустнула ветка.

– Кто там? Выходи!

Я стала рыться в карманах в поисках мобильного. Проклятье! Он остался в доме.

Я быстро забежала обратно в дом, захлопнув за собой дверь. Заперла оба замка и услышала собственное тяжелое дыхание.

Мне все это почудилось? У меня начинается паранойя?

Может быть, это просто птица. Большая птица. Или другое животное. Кошка?

Или за мной кто-то следит?


Крис принес с собой букет роз. Я взяла себя в руки и ни слова не сказала ему о том, что произошло.

Он обошел дом, словно посетитель музея. В моей комнате уселся на кровать и покачался, будто проверяя ее устойчивость. Потом увидел карту Азии на стене и многочисленные булавки.

– Так у тебя уже была карта?

Возникла неловкая ситуация. Я не могла ничего сказать, когда получила от него подарок, да и сейчас не знала, что говорить.

– Знаешь что? – сказал Крис. – Я устроил так, что в феврале и марте следующего года я могу взять отпуск. Прекрасное время для поездки в Азию.

Я только улыбнулась ему. Что я могла сказать? Что я предпочитаю путешествовать одна? Что у него нет никаких шансов поехать со мной?

Крис прижался ко мне. Легким движением он откинул мои волосы и поцеловал меня. Его рука скользнула по краю моих трусиков, я закрыла глаза и в то же мгновение вспыхнул разноцветный фейерверк. Никто никогда не вызывал у меня такого сильного желания.

– А где спят твои родители?

Не выпуская меня, он вышел задним ходом из моей комнаты.

– Там? – спросил он, указывая рукой.

Он повел меня сквозь холл словно в странном танце. Само собой, я не собиралась ложиться с ним в родительскую постель. Я сопротивлялась, а Крис подталкивал меня. Дверь распахнулась, и мы ввалились в спальню. Я напряглась, вцепилась в косяк и встала насмерть:

– Только не здесь.

Крис рассмеялся и отпустил меня. Застыв на месте, он стоял перед двуспальной кроватью моих родителей.

– Стало быть, вот где спит твой папочка-пастор.

Когда он взглянул на меня, я увидела в его улыбке что-то недоброе.

– Иди ко мне, – сказал он. – Я хочу взять тебя в кровати мамы и папы.

– Нет, прекрати.

Я уперлась. Он сделал попытку завалить меня на кровать, но, видимо, недооценил мои силы. Я напрягла ноги, так что они уперлись в пол, как присоски, и нажала на него плечом. Мне случалось вести и куда более серьезную борьбу на шестиметровой линии.

– Ну ладно, ладно, – сказал Крис и засмеялся с обезоруживающим выражением лица. – Это была просто идея. Эксперимент. Разве ты не любишь экспериментировать?

Мне вспомнились предметы в запертом ящике его архивного шкафа.

– Во всяком случае, не так.

– Не так?

Все мое желание улетучилось.

– Пойдем посидим на диване.

Крис сделал обиженное лицо и выждал чуть-чуть, прежде чем двинуться вслед за мной вниз по лестнице. Я включила телевизор и положила голову ему на плечо. Мысли крутились в голове.

Что заставляло меня оставаться с Крисом? Меня так достало, что ничего никогда не происходит, и, когда появился Крис, я с головой окунулась в неизвестное. Но теперь? Мне вовсе не нужен бойфренд, и уж особенно тридцатидвухлетний. И я не намеревалась экспериментировать в постели своих родителей. Более всего мне хотелось отправиться в поездку, о которой я мечтала целую вечность. Ни один парень не помешает мне это сделать.

Я посмотрела на Криса. Он – один из самых прекрасных людей, рядом с которыми мне доводилось быть. Но какое это имеет значение? Мне еще нет девятнадцати, у меня вся жизнь впереди.

Крис посмотрел на меня долгим взглядом. Улыбка у него снова стала добрая и благостная. Жесткое выражение лица исчезло без следа.

Я не знала, что сказать. Не знала, как это сказать. Знала лишь одно: что-то сказать придется.

77

На следующее утро Крис торопился на деловую встречу. После быстрого завтрака я прошлась по всему дому с чистящим спреем и тряпкой, чтобы стереть все возможные следы его пребывания.

Написала Амине:

Боюсь мне придется бросить Криса

Почему??? – ответила она.

Я долго искала формулировку, сохраняла черновик за черновиком и писала заново. Наконец я отослала следующее:

Кажется он в меня влюбился

Амина не отвечала почти час. Затем написала, что так, наверное, лучше.

Вечером вернулись из своего отпуска папа с мамой.

– Как мило, что ты тут все прибрала! – сказала мама.

Я спросила, хорошо ли они провели время, и оба закивали.

– Жаль, что тебя не было с нами, – добавила мама.

Или как раз наоборот.

Они были в отличном настроении. Папа шутил и дурачился. Когда мама пыталась распаковать свой чемодан, он стал щекотать ей живот, обхватил ее сзади и поцеловал в затылок.

– Что ты с ним сделала? – спросила я.

– А что такое? – захихикала мама.

– Да, что такое? – спросил папа и стал щекотать меня в боках, так что мне пришлось спасаться бегством в кухню.

– Он что, принимает пилюли счастья?

– Я – единственная пилюля счастья, которая нужна твоему папе, – рассмеялась в ответ мама.


Сев на велосипед, я поехала к «Арене», чтобы встретить Амину после тренировки. Начинало смеркаться. Но в Городском парке по-прежнему было полно народу, все наслаждались летним теплом. Кто-то пел под гитару, какая-то компания гоняла мяч, было и несколько парочек на свидании.

Возле пляжа дорогу переходила утка с утятами, идущими за ней в ряд. Я затормозила и слезла с велика, чтобы пропустить их.

Пока я стояла, с улыбкой наблюдая за утятами, шествующими через дорожку, за моей спиной раздались шаги. Осторожно, чтобы не спугнуть утят, я отвела велосипед в сторону.

– Прошу тебя, послушай меня.

Обернувшись, я увидела в двух метрах от себя Линду Лукинд.

– Какого черта? – сказала я. – Оставь меня в покое. Между мной и Крисом все равно нет ничего серьезного. Ты можешь успокоиться.

Она взглянула на меня так, словно я говорила на иностранном языке.

– Мне все о тебе известно, – сказала я. – Тебе нужна помощь. Лекарства или что там еще. Если ты сейчас же не оставишь меня в покое – не знаю, что я сделаю.

Я говорила громко. Ничего страшного, пусть прохожие слышат.

– Ясное дело, – проговорила Линда. – Крис говорит, что я больна. Сумасшедшая, да?

Я покачала головой:

– Дело не только в Крисе. Полиция тебе тоже не поверила. И еще я общалась с твоей давней подругой Беатрис.

Рука Линды дернулась и потянулась к карману брюк. При этом она повернулась боком, чтобы я не видела. У нее что-то в кармане?

Я поставила между нами велосипед.

– Я рассказывала тебе про девушку, с которой он мне изменял, – сказала Линда. – Как я нашла у него в телефоне сообщение от нее.

Я прибавила шагу, но Линда следовала за мной.

– Это была Беатрис, моя лучшая подруга. Он спал с моей лучшей подругой. Затем он наговорил ей обо мне невесть что. Она до сих пор верит, что во всем виновата я, что у меня начался своего рода психоз.

Я остановилась и повернула велосипед, так что он встал между нами как стена.

– Ты врешь.

У меня больше не было сил все это выносить. Пусть Крис, Линда и Беатрис катятся в тартарары.

– Клянусь тебе, это правда.

– Мне наплевать, – ответила я.

В траве перед нами несколько семей устроили пикник на ярких подстилках. Две девочки лет пяти скакали вокруг на игрушечных лошадках, прищелкивая языками. Одна из них выглядела в точности как я в этом возрасте.

– Однажды этой зимой я собиралась повесить в спальне картину, – проговорила Линда. – Она упала, когда Крис швырнул о стенку бутылку с пивом. Когда я прибила ее, он подошел и стал ее внимательно рассматривать: «Она висит неровно. Гвоздь кривой». Я извинилась и пообещала тут же все исправить.

В ее словах было столько боли и отчаяния, что я не решалась отвести глаз от девочек, играющих в траве, чтобы взглянуть на нее.

– Когда я потянулась за молотком, Крис опередил меня. Он швырнул меня на кровать, размахивая у меня перед носом молотком. «Ты даже картину не можешь нормально повесить!»

По телу у меня побежали мурашки. Линда стояла передо мной, а девочки на газоне вопили от счастья.

– Он изнасиловал меня молотком.

На меня накатила волна отвращения.

– Хватит!

Линда запустила руку в карман:

– Я хотела бы отомстить ему. Хочу, чтобы он страдал так же, как когда-то я.

Щеки у нее покраснели, шея вытянулась, брови опустились. Ее вид напугал меня.

– Я могла бы убить его.

Прыгнув на велосипед, я понеслась к «Арене». Еще до того, как у Амины закончилась тренировка, я нашла в мобильнике номер Криса и удалила контакт.

78

Микаэль Блумберг сидит напротив меня в небесно-голубой рубашке, расстегнутой почти до пупка. Он кладет на стол свою медвежью лапу и смотрит на меня, словно он мой папа.

– Почему ты хочешь встретиться с Агнес Телин?

– Я собираюсь рассказать.

– Рассказать – что?

Я пожимаю плечами:

– Рассказать, что произошло.

Он машет своей большой рукой:

– Послушай меня. Мы с Ульрикой посоветовались и решили, что ты должна молчать как можно дольше.

Я сжимаю руки под столом:

– Вы по-прежнему трахаетесь?

У Блумберга такой вид, словно я залепила ему между ног.

– Можешь не отвечать. Я и не хочу знать.

Он проводит рукой по губам.

– Это было давно, – тихо отвечает он. – До этого случая я не видел Ульрику несколько лет.

Он вытирает пот, стекающий по затылку и за ушами. Затем ставит на стол свой компьютер, смотрит на экран, сурово стучит по клавишам и наконец снова переводит взгляд на меня:

– Версия прокурора – что Амина и Кристофер Ольсен обманывали тебя.

– Что? Серьезно?

– Прокурор считает, что Ольсен изменил тебе с Аминой, а ты их, так сказать, застукала.

Он беспощадно барабанит слово за словом. Я знаю, что речь обо мне, но это звучит так дико – как все эти случаи, о которых читаешь на сайте «Flashback».

– Изменил?

Он кивает:

– Они считают, что ты это обнаружила и решила убить Ольсена.

– Подожди. Прокурор всерьез верит, что я убила Криса, потому что он и Амина… в смысле… занимались сексом?

– Да.

– Потому что я приревновала?

– Приревновала, почувствовала себя обманутой – уж не знаю.

– Но ведь это полный бред!

В груди у меня вспыхивает ярость. Я должна рассказать. Пусть все знают, как это было на самом деле.

– Тебе дорога Амина? – спрашивает Блумберг.

– Ты о чем вообще? Я ее люблю!

– Тогда послушай меня.

Я хмыкаю, выпуская воздух через нос, но заставляю себя слушать.

– Ради Амины, – повторяет Блумберг.

Я вижу ее перед собой, страх в ее глазах, разбитые мечты, и я словно рассыпаюсь, все мое тело разваливается на части. Что было бы со мной без Амины! Кем бы я стала? Никогда ни за что не предам ее.

– Вероятнее всего, прокурор будет утверждать, что ты ворвалась в квартиру Ольсена с намерением лишить его жизни. Но доказательства слабые, – говорит Блумберг. – Конечно, у них есть показания соседки, которая утверждает, что видела тебя возле дома. Но эта девчонка весьма неуравновешенное юное существо, такой свидетель – отнюдь не мечта следователя. – Он смотрит прямо перед собой на экран компьютера. – Из улик у них есть отпечаток обуви и следы перцового баллончика. Волосы, кусочки кожи и волокна ткани. Но никаких прямых доказательств, что именно ты убила Ольсена.

– О’кей.

Он поворачивает экран ко мне, но у меня нет сил разбирать крошечные буковки.

– В компьютере Ольсена они тоже кое-что обнаружили: сообщения и чаты. К тому же у них есть распечатки от операторов мобильной связи и все такое.

Голос Блумберга звучит уверенно и надежно.

– Самое главное в данный момент – твое алиби, Стелла.

– Да? – переспрашиваю я, не понимая, что он имеет в виду.

Он снова смотрит на меня:

– Временнáя линия обвинения не выстраивается, потому что у тебя алиби на тот момент, когда, по словам судмедэксперта, произошло убийство.

Слова вертятся в голове.

– У меня алиби?

Это звучит совершенно невероятно.

– По заключению экспертизы, Ольсен умер в промежутке от часа до трех часов ночи.

Я все еще ничего не понимаю.

– Тогда ты уже была дома, Стелла.

– Дома? Как это?

– Твой папа посмотрел на часы. Он на сто процентов уверен, что ты вернулась в тот вечер домой без четверти двенадцать.

Папа? Без четверти двенадцать?

Мое базовое ощущение времени полностью выведено из строя. Я не могу восстановить его.

– Этого не может быть.

– Ясное дело, так и есть. Если твой папа говорит, значит так и есть.

Голос Блумберга доносится откуда-то издалека.

Я начинаю понимать, что происходит.

– Ты же не думаешь, что твой отец мог лгать?

79

Ресторан для празднования моего дня рождения папа выбрал на свой вкус. Естественно, итальянский. Поскольку сам он без ума от итальянской кухни и всего остального, имеющего хоть малейшее отношение к этой трижды проклятой макаронной стране, он воспринимает как данность, что и у нас с мамой те же вкусы.

Все эти отпуска в Италии! Честно говоря, меня тошнит от брускетты и пасты, бира гранде[36] и вино россо[37], а также от всех этих кучерявых официантов с жирными волосами и их проклятого «Ciao, bella»[38].

Короче говоря, я не ожидала от этого празднования ничего хорошего, но родители говорили о нем пол-лета, и, учитывая происшествие с машиной, я не хотела их разочаровывать.

Вечер начался так себе. Ресторан забронировал нам столик не на тот день – или во всем виноват папа, не знаю. Потом папа не хотел, чтобы я заказывала себе вино.

– Мне исполняется девятнадцать, – сказала я. – Закон на моей стороне.

– Закон не совершенен, – ответил папа.

Правда, при этом он хотя бы улыбался.

– Или что скажет наш юрист?

К счастью, мама тоже была на моей стороне.

– Ясное дело, она может выпить вина.

Когда мы поели, мне вручили открытку с небольшой картой, следуя которой я должна была выйти из ресторана и завернуть за угол. Там стоял розовый мотороллер с безобразной розой из ленточек на руле. Я не поверила своим глазам! Папа откровенно наплевал на мои просьбы насчет денег на поездку и вместо этого потратил тридцать тысяч на мотороллер.

– Я же сказала…

– Достаточно маленького «спасибо», – ответил папа.

Я сама себя ненавидела. Ясное дело, я должна быть благодарна, броситься папе на шею – а я стояла, словно ноги мои приросли к земле, и меня переполняли противоречивые чувства. Что со мной не так?

После десерта мы сидели, сытые и молчаливые, и смотрели друг на друга через стол. Время от времени я проверяла телефон. На мою страницу в «Фейсбуке» сыпались поздравления, но от Амины пока не было ни слова.

– Скоро мне пора идти, – сказала я.

Папа, конечно же, выглядел раздраженным. Они тут устроили мне праздничный ужин, а я намерена просто взять и свалить.

– Я собиралась пойти погулять с Аминой. – Я надела куртку. – Большое спасибо за ужин и подарок.

– Опробуешь подарочек? – спросил папа.

Я взглянула на свой бокал с вином. Так вот почему! Он надеялся, что я поеду на мотороллере, – поэтому мне нельзя было пить.

– Не волнуйся, мы доставим его домой, – сказала мама.

Она поднялась с грустной улыбкой – обняв ее, я закрыла глаза. Внезапно я почувствовала себя такой несчастной. Тоска и боль жгли меня изнутри, и я долго обнимала маму.

Папа не поднялся из-за стола, мы обнялись неуклюже и холодно. Он грустно смотрел мне вслед, когда я уходила.


Теплые вечера поздним летом имеют особый запах. После продолжительной жары он разливается в воздухе, и его может смыть лишь сильный дождь.

Я пересекла Фъелиевеген и пошла мимо стадиона. Там пахло яблоками и баней, а на дорожках кто-то стучал мячом по бетонной стене. Счастливые голоса и несдержанный смех поднимались из монотонного шуршания шин по Рингвеген.

На самом деле у меня не было никаких планов. Когда в четверг вечером мы с Аминой разговаривали, я сказала, что у меня ни на что нет сил. Я пойду поужинаю с мамой и папой, а потом отправлюсь домой расслабляться.

Но сейчас мне было жаль просто так убить такой чудесный вечер. От вина я почувствовала бодрость, к тому же я отказалась от работы на субботу, так что могла завтра отсыпаться хоть полдня. Я послала эсэмэску Амине, но когда она не ответила в течение минуты, позвонила ей.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

Что-то щелкнуло. Негромкий глухой стук.

На мгновение все стихло, и затем раздался отчетливый голос Амины. Она тяжело дышала, словно пробежалась.

– Мы тут с Крисом, – сказала она.

– С Крисом?

Что-то как будто кольнуло меня в грудь.

– А что ты делаешь с Крисом?

Ответ последовал не сразу.

– Нет, мы просто… типа тусуемся.

Некоторое время в трубке было тихо. Что такое? Амина с Крисом общаются без меня?

– Мы готовим тебе сюрприз.

Не очень-то в это верилось.

– Вы в квартире Криса? Я могу быть там через пять минут.

– Через пять минут? – переспросила Амина.

В следующее мгновение она торопливо заговорила, и, прежде чем я успела понять, что она сказала, она уже нажала на отбой.

Я знала, что Амина не будет меня обманывать. Никогда она не стала бы вступать в какие-либо отношения с Крисом, не поговорив со мной. Но по ее голосу я слышала, что что-то не так.

Вспомнив ужасный рассказ Линды в Городском парке, я поспешила мимо гимназии «Польхем» в сторону частных участков. В девятом классе я какое-то время встречалась с парнем, который как раз оканчивал эту гимназию. Несколько раз мы с Аминой прогуливали уроки и сидели на детской площадке в стороне от улицы, курили без перерыва, чтобы снять подростковую тревожность, и ожидали парней, у которых уже были права и папина машина, а их популярность в среде наших сверстниц буквально зашкаливала.

Когда я свернула на улицу, где жил Крис, зазвонил телефон.

– Слушай… – проговорила Амина, задыхаясь. – Подожди меня снаружи. Я спущусь.

– Но почему?

Я взглянула в сторону желтого дома, расположенного чуть дальше по улице, и увидела, как зажглись лампы в окнах подъезда.

– Я выхожу, – процедила Амина в трубку.

– Что случилось?

И снова она нажала на отбой. В следующую секунду она распахнула дверь и вылетела на улицу.

Прибавив шагу, я встретила ее на полпути.

Глаза у нее округлились, она прерывисто дышала.

– Хрен с ним.

Она уставилась в асфальт. Тушь на лице размазалась, шнурки на кроссовках свисали до земли.

– Чего? – не поняла я.

– К черту этого гребаного Криса Ольсена.

80

Впервые за много дней я просыпаюсь более-менее отдохнувшей. Это дает мне новый, куда более здравый взгляд на вещи. Только когда долго не удается выспаться, понимаешь, как много значит сон.

Полиция потребовала нового допроса сразу после завтрака. Медленно жуя сухую французскую булочку, я размышляю, что сказать Агнес Телин.


Эльза и Йимми спускаются со мной на лифте в помещение для допросов, где уже ждет Микаэль Блумберг.

– Доброе утро, Стелла!

Похоже, он нервничает. Боится того, что я скажу? Он пыхтит и фыркает, снимая с себя узкий пиджак. Рубашка на этот раз цвета морской волны.

Агнес Телин говорит о всякой ерунде, прежде чем сесть на свое место напротив меня и включить магнитофон.

– Стелла, у тебя было время подумать с тех пор, как мы беседовали в последний раз. Ты хочешь что-нибудь рассказать или уточнить?

– Ну…

Агнес Телин терпеливо улыбается.

– Думаю, нет, – отвечаю я и смотрю на Блумберга, который перебирает свой галстук.

– Давай поговорим о твоих действиях в день убийства, – говорит Агнес Телин. – У нас тут что-то не сходится, Стелла.

– Да?

Она долго молча рассматривает меня. Слишком долго. В конце концов мне уже хочется что-нибудь сказать – все равно что, лишь бы прервать эту паузу.

– Блумберг говорит, что папа подтверждает мое алиби.

Глаза адвоката округляются. Он чешет нос.

– Ну да, – говорит Агнес Телин и смотрит на Блумберга. – Однако все не так просто.

– Нет? А в чем дело? – спрашиваю я.

– Бывает трудно установить точный момент, когда наступила смерть.

– А соседка? Она ведь слышала крики около часу ночи.

Агнес Телин не отвечает. Я еще не решила, что именно расскажу ей.

– Стелла, ты можешь точно вспомнить, что именно ты делала после того, как ушла с Главной площади?

Я тяжело дышу. С памятью у меня все в порядке. Я точно помню, что я делала.

– А что говорит папа?

Агнес Телин смотрит мне прямо в глаза:

– Твой папа утверждает, что вечером в пятницу ты вернулась домой ровно в двадцать три сорок пять. Говорит, что он совершенно уверен.

Я не понимаю. Неужели папа собирается лгать на суде?

– Он говорит, что разговаривал с тобой. Это так?

Я ерзаю на стуле, но ничего не говорю.

Во взгляде Агнес – почти мольба.

– Так когда же ты пришла домой в тот вечер, Стелла?

Она подается вперед, но я смотрю мимо Агнес Телин, мимо всего, прямо в голую стену позади нее. Я думаю об Амине. И снова как будто слышу ее перепуганное дыхание. Вижу ее убитый взгляд.

– Сведения твоего папы соответствуют действительности? В тот вечер ты пришла домой без четверти двенадцать?

– Хм…

– Что-что?

В комнате повисает гробовая тишина. Все затаили дыхание.

– Я пришла домой в два.

На душе у меня легко.

Глаза у Блумберга вылезают из орбит, а Агнес Телин переводит дух:

– Стелла, что произошло в тот вечер?

– Я поехала на велосипеде домой к Крису.

Я думаю об Амине. Вижу ее перед собой во врачебном халате. Она сияет, как всегда. Сейчас она уже, наверное, начала учиться. Вспоминаю все наши годы, все, через что мы прошли вместе. Страха нет, запах испарился, все хорошо.

– И что было потом? – спрашивает Агнес Телин.

Блумберг вытирает пот со лба.

Я думаю о его словах по поводу Амины: «Если тебе дорога Амина, не говори ничего».

Я думаю о Винни-Пухе и Ширин, о своей поездке. Думаю о маме и папе.

Думаю о насильнике.

Больше я не могу молчать.

81

Неуверенной рукой Амина поднесла к губам бокал.

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, – проговорила она. – Что-то устроить вместе. Он предложил мне прийти к нему.

Я смотрела на нее, не отводя взгляда. Она быстро отхлебнула вина.

– Он поцеловал меня, – сказала она затем, как бы мимоходом.

– Что? Крис поцеловал тебя?

Я отпила большой глоток розового.

– Клянусь тебе, он застал меня врасплох. Просто вдруг подошел, совсем близко, и его губы… Я пыталась его отпихнуть. Ты должна мне поверить.

Я уставилась на нее, потом допила остатки вина. Мы сидели на веранде на Главной площади, была среда, повсюду масса народу. Но несмотря на это, мне казалось, что мы с Аминой совершенно одни в каком-то пузыре. Остальные звуки звучали фоном, как музыка в лифте.

– Ты доверяешь мне? Ты ведь понимаешь, что я никогда не стала бы ничем таким с ним заниматься, – сказала Амина.

Ее большие зрачки двигались туда-сюда. Вопрос чести, конечно. Ведь мы с ней лучшие подруги.

– Само собой, – ответила я, поскольку знала – Амина не умеет лгать.

– Он скотина, настоящий бабник, – сказала она. – Так не поступают. Он знает, что мы лучшие подруги. Какая разница, что ты…

Она сбилась.

– Что я – что?

Она опустила глаза, теребя свой кулон – серебряный шарик, который я подарила ей на восемнадцатилетие.

– Что ты собиралась его бросить.

– Но он-то, черт подери, об этом не знает, – сказала я.

– Нет, ясное дело, нет.

Она продолжала теребить серебряный шарик.

– Ты ему рассказала?

Лгать она и правда совершенно не умеет.

– Прости. Он все спрашивал и спрашивал. Сказал, что отправил тебе кучу сообщений, но ты не отвечаешь. Он понял, что что-то не так.

Я не могла выдавить из себя ни звука. Даже смотреть на нее не хотелось.

– Он оказался плохим питомцем, – проговорила Амина, пытаясь выдавить из себя улыбку. – Может, и хорошо, что все так получилось. Теперь мы знаем, какая он скотина.

Мне не хотелось улыбаться. Да и ничего хорошего в том, что произошло, я не видела. До меня еще не дошел весь смысл произошедшего.

Более всего мне хотелось разозлиться. Позвонить Крису и сказать ему, какая он жалкая свинья – и чтобы убирался ко всем чертям. Но злость заслоняли другие чувства, к которым я совершенно не привыкла.

В первую очередь я чувствовала себя обманутой.


На следующий день он вновь засыпал меня сообщениями в «Фейсбуке» и «Snapchat». Сдержав первое импульсивное желание – ответить, я заблокировала его везде. Больше я не хотела иметь дела с Крисом Ольсеном.

В течение недели я старалась о нем не думать. То есть бывали минуты, когда он не наводнял мой мозг. Бывали часы, когда на сердце не давило. Я решила для себя, что это вопрос времени, что я должна продержаться. Это как бросать курить.

В среду, вернувшись домой с работы, я поняла, что мыслей о Крисе у меня не возникало с самого утра. Это уже хорошо, и те чувства, которые, возможно, у меня к нему были, теперь погребены глубоко-глубоко – и больше я не намерена выкапывать это дерьмо. Все прошло быстрее, чем я думала.

Ни Крис Ольсен, ни Линда Лукинд не станут частью моего будущего. Как тысячи других людей, они прошли по периферии моей жизни. Всего лишь краткие гастроли, ничего больше. Скоро я забуду об их существовании. Через десять или двадцать лет я буду со смесью ужаса и удивления вспоминать эту безумную историю и рассказывать новым друзьям про мужика на четырнадцать лет старше меня, который возил меня на лимузине в Копенгаген и снимал для нас номер люкс в Гранд-отеле, и его психически неуравновешенную бывшую подругу, которая меня преследовала. У меня останутся лишь смутные воспоминания о них и о том, как все это происходило. Само собой, я буду смеяться над всей этой чушью, а мои слушатели будут сомневаться в правдивости моей истории.

Так все бы и вышло, если бы не Амина.

82

В пятницу светило солнце. Конец лета выпал волшебный, и ничто не указывало на то, что очарование этой поры скоро исчезнет.

Я думала о своей поездке в Азию. Когда зимняя тьма укутает продуваемые всеми ветрами сконские равнины, у меня в кармане наконец-то будет лежать билет в один конец к солнцу, теплу и приключениям. Я накоплю достаточно денег, даже если мне придется ради этого вкалывать от открытия до закрытия семь дней в неделю. В четверг вечером я выложила в Сети объявление о продаже мотороллера. Чувствовала себя чудовищно неблагодарной, однако я выразилась предельно ясно. Мне не нужен мотороллер, мне нужны деньги на поездку.

В первой половине дня я написала Амине, спросив ее, будет ли у нее время ненадолго встретиться вечером. Нам нужно было поговорить. Я все еще испытывала разочарование по поводу того, что произошло, однако не могла отделаться от чувства, что я все преувеличиваю. Амина рассказала Крису, что я не планирую с ним дальше встречаться, – что тут такого? В каком-то смысле она оказала мне услугу.

Амина ответила, что у нее тренировка, но после нее она с удовольствием выпьет со мной бокальчик вина.

Все мысли о Крисе мне удалось отогнать. В груди возникло новое ощущение легкости, я ходила с улыбкой на губах, напевая мелодии из диснеевских мультиков.

Когда в семь часов мы закрыли магазин, я пошла ужинать с коллегами на Главную площадь. У Амины все равно тренировка до восьми.

В половине девятого она прислала мне сообщение.

Устала не могу никуда тащиться завтра матч

О’кей, – ответила я. – Целую

Ты на меня не дуешься?

Ясное дело нет, – ответила я.

Созвонимся завтра люблю тебя целую

Мне самой надо было рано вставать на работу, и я все равно не планировала долго болтаться в центре. К тому же я все больше привыкала к тому, что произошло, и начала видеть в этом положительные стороны. К серьезному разговору о доверии и всякой прочей муре я уже не была расположена.

Заказав себе еще бокал игристого, я надела солнечные очки и откинулась на стуле.

Коллеги завели обычный разговор о пеленках, какашках, детском питании и мягких игрушках, и хотя я выразительно зевала во весь рот, они не понимали намека. Для оживления беседы явно требовалась более острая тема.

Малин сказала, что детский сад, в который ходят ее дети, уделяет особое внимание одинаковой ценности всех людей, и остальные в унисон согласились, что это хорошо и важно.

Я тут же увидела зацепку, за которую не упустила случая ухватиться.

– Но если говорить начистоту, – сказала я, – вы и вправду считаете, что все люди одинаково ценные?

Они уставились на меня так, как бывает, когда точно не знают, шутишь ты или случайно сморозила какую-то невероятную глупость.

– Нет, серьезно, – повторила я, обернувшись к Малин, заведующей магазином, поскольку ее легче всего завести. – Если бы тебе пришлось выбирать между тем, что погибнут пятьдесят детей в Сирии или умрет твоя Тиндра, что бы ты выбрала?

– Перестань, – сказала София. – Так нельзя говорить.

Но Малин пожелала ответить:

– Этот пример не имеет никакого отношения к одинаковой ценности всех людей. Ясное дело, Тиндра для меня особенно ценна, поскольку она моя дочь, но чисто объективно я считаю, что она представляет не бо`льшую ценность, чем любой другой человек.

Ничего другого я от нее и не ожидала. Малин не дура.

– Ты могла бы сказать, что Тиндра имеет такую же ценность, что и педофил?

Малин поморщилась:

– Педофилов я бы даже людьми не стала называть.

Я торжествующе улыбнулась:

– А убийцы? Насильники?

– Но ведь это какие-то жуткие исключения, – снова попыталась возражать София. – Девяносто девять процентов людей не педофилы и не убийцы.

– Ну а тот, кто бьет свою жену или ребенка? Или расист? А тот, кто занимается буллингом в Сети или в реальной жизни? Неужели такой человек так же ценен, как невинный ребенок?

София начала было отвечать, но ее прервала Малин, заявив, что «дискуссия бессмысленна». Напрасно я пыталась вызвать ее на разговор – вскоре квохтанье по поводу маленьких детей вновь пошло полным ходом. От моральной дилеммы до витамина D и подгузников-трусиков не так далеко, как кажется.

Меня все это достало.

– До завтра, – сказала я и обняла всех по очереди, а затем пересекла площадь, чтобы забрать свой велосипед.

По всему было заметно, что настали выходные после зарплаты. Хотя часы показывали уже половину одиннадцатого, народ валом валил в центр в приподнятом настроении оттого, что можно позволить себе лишний стаканчик, от бабьего лета и возможности насладиться последними теплыми деньками перед наступающей осенью.

У автобусного вокзала на площади Бутульфсплатсен я выкатила свой велосипед и уже закинула было правую ногу на раму, когда мой взгляд зацепился за одну фигуру.

Она ничем не выделялась – выглядела как одна из горожанок, которая вышла насладиться солнечным вечером. Женщина стояла на другой стороне улицы, прислонившись спиной к кирпичному фасаду, глядя на площадь, – в желтом летнем платье с цветами, полусапожках и бежевом плаще, с сумочкой на плече.

Я вынуждена была взглянуть еще раз.

Руки мои ослабели, велосипед покачнулся, и я потеряла равновесие.

83

У Винни-Пуха в глазах слезинки.

– Возьми себя в руки, – говорю я.

Сентиментальное прощание – это не мое. Естественно, я делаю все наоборот.

– Я еще буду тут сидеть, когда ты вернешься.

– Не думаю, – отвечает Винни-Пух, закусывая губу.

Он уезжает завтра и будет отсутствовать три недели.

– Скоро суд, да? – спрашивает он.

– Похоже на то.

Об этом мне не хочется говорить.

– Канарские острова? – произношу я со скептическим выражением лица. – Наверняка еще можно отказаться. Ты же купил страховку от невылета?

Грустная физиономия Винни-Пуха переходит в сияющую улыбку.

– Ты просто дразнишься. Там двадцать семь в тени.

– Не забудь крем от солнца, – смеюсь я. – Все включено, да?

Он кивает, наморщив нос.

– Ты такой предсказуемый, Винни-Пух.

– Да, увы. Иногда мне хочется быть таким, как ты.

– Нет, тебе этого не хочется.

И снова он улыбается:

– Нет, не хочется.

– Можно задать тебе один вопрос, Винни-Пух?

– А ты вообще чем-нибудь другим занимаешься?

– Нет, правда! Серьезный вопрос.

Он перестает смеяться и кивает. Я пытаюсь подобрать слова, но это не так легко.

Всю ночь я пролежала без сна, думая о папе. Почему он утверждает, что я вернулась в тот вечер намного раньше, чем на самом деле?

– Как далеко ты готов зайти, чтобы защитить свою дочь?

– Что-то я тебя не понимаю, – бормочет Винни-Пух. – Ради Ловисы я готов на все. Думаю, так поступил бы любой, у кого есть дети.

– И даже лжесвидетельствовать?

– Что?

Винни-Пух смотрит на меня с подозрением.

– Это означает, что человек лжет на суде.

– Я знаю, что значит это слово, – но мне кажется, человека не могут заставить под присягой давать показания против собственного ребенка.

– Нет, но черт с ними, с подробностями. Ты мог бы солгать на суде, чтобы защитить Ловису?

– Трудно сказать, – отвечает он. – Это зависит от…

– Нет, серьезно, Пух!

– Хорошо, – решительно произносит он. – Я наверняка сделал бы все, что в моих силах. Даже солгал. Даже на суде.

– Отлично.

– Но о чем на самом деле речь?

Я отвожу взгляд. Сожалею, что вообще завела этот разговор. Винни-Пух все равно не поймет. Между ним и папой сто световых лет.

– Родитель способен на самые невероятные вещи, чтобы спасти свое дитя, – говорит он.

– Но мой папа не такой, как ты. Он все делает ради самого себя. Или чтобы другие не заметили, что он и его семья не такие идеальные, как ему хотелось бы.

На лбу у Винни-Пуха появляется складка. Проходит некоторое время, прежде чем он снова что-то произносит.

– Знаешь, что я тебе скажу? Мне кажется, это не так уж и редко встречается. Все мы хотим, чтобы наша семья выглядела чуть-чуть более гармоничной и образцовой, чем на самом деле.

Я качаю головой. Винни-Пух не понимает – ему себе такого даже не представить.

– Мой папа не воспитывал меня. Он хотел создать меня, словно он – сам Бог Отец. Хотел, чтобы я стала такой, как он. Вернее, нет – он хотел, чтобы я стала такой, какой он представлял себе свою дочь. А когда этого не произошло…

Больше я не могу говорить. Горло сжимается, голос пропадает.

– Не думаю, чтобы твой папа стал лгать, чтобы защитить себя или репутацию семьи.

Я отворачиваюсь от него. Что Винни-Пух может знать о моем папе?

– Тогда почему он это делает?

– Потому что так поступают папы. Потому что он любит тебя.

Я не смотрю на него. Мне хочется сказать что-нибудь жесткое, ранящее, разрушить это мелодраматичное настроение, но я не могу выдавить из себя ни слова.

– Все будет хорошо, Стелла.

Я чувствую его нежную ладонь на своей руке и хочу лишь одного – чтобы он ушел.

– Послушай… – шепчет он.

Из глаз у меня льются слезы. Уходи, черт тебя подери!

Он медленно гладит меня по спине. От него веет надежностью, однако я знаю, что он сейчас покинет меня. Скоро он будет сидеть в шезлонге у бассейна на одном из Канарских островов и щекотать малышку Ловису, чтобы она смеялась до упаду.

Не глядя на него, я отталкиваю его руку.

– Эссе, – говорю я и вытираю слезы на щеках. – Я не много написала.

Винни-Пух глубоко вздыхает.

– Да бог с ним, – произносит он.

Я тру глаза ладонями.

– Мне надо идти, – говорит Винни-Пух и поднимается.

Я по-прежнему сижу спиной к нему.

– Сейчас мне и вправду надо идти, Стелла.

– О’кей.

Обернувшись, я вижу, как он топчется у двери. Заглядывает себе за плечо, переступает с ноги на ногу.

– О’кей, – снова произношу я.

Затем я делаю два шага вперед и обхватываю его за шею.

Я снова плачу. Слезы льются из меня, как фонтан.

Винни-Пух обнимает меня долго и крепко.

– Удачи тебе, – шепчет он.

Я не отвечаю. Голоса у меня нет.

84

Я стояла, опустив ноги на землю по обе стороны от велосипеда, в маленьком переулке. Все это зашло слишком далеко. Линда Лукинд продолжает преследовать меня, хотя я рассталась с Крисом. Я осторожно высунулась, оглядела площадь, но ее нигде не было видно.

Подавив неприятное чувство, я достала телефон и позвонила Амине. Когда та не ответила, я попробовала отправить ей эсэмэску, написать в мессенджер и «Snapchat», но везде ответом мне было молчание.

Каждый звук, малейшее движение заставляли меня оборачиваться. Сердце колотилось. Я чувствовала себя загнанной в угол и не хотела оставаться одна.

Быстро направляя велосипед в сторону Кафедрального собора, я перебирала в уме возможные варианты. Само собой, я могла вернуться к коллегам на Главной площади. Мне даже не придется объяснять, почему я вернулась, – а посидеть с ними было бы безопаснее.

Или же поехать домой. Минус в том, что это заняло бы минут пятнадцать. Уже стемнело, улицы опустели. Мне хотелось, чтобы вокруг было людно.

Я снова проверила телефон. Амина везде была офлайн. Наверное, спит.

Кому бы еще позвонить?

Среди аватарок профиля в мессенджере я увидела его лицо. Широкую улыбку и сияющие глаза. Рядом с его именем горел зеленый значок. Онлайн. Я забыла удалить Криса из мессенджера.

Черт! Я ведь решила забыть его, вычеркнуть из своей жизни, но сейчас Крис показался мне все же самым лучшим вариантом. Он знает Линду. Может быть, он сможет объяснить ей, что между нами все кончено? Уговорить ее оставить меня в покое? Если кто-то и успокоит меня, то только Крис.

Я снова взглянула на его фотографию. В это мгновение я вдруг осознала, как скучаю по нему. Слезы жгли глаза, когда я двинулась дальше в парк Лундагорд.

Мимо проехали несколько велосипедистов, а у статуи Тегнера какая-то тетка выгуливала мохнатую таксу, но в остальном здесь было тихо и спокойно.

Что мне делать?

Я снова позвонила Амине. Ответа не последовало.

Приняв быстрое решение, я написала Крису.

Ты на связи?

Я уставилась на дисплей, но ничего не происходило. Несколько раз я оборачивалась, оглядывалась через плечо – мне казалось, что я слышала шаги, видела поблескивавшие в кустах глаза.

В мессенджере – никакого ответа.

Найдя номер Криса, я послала ему эсэмэску. Выждала пять минут и набрала номер несколько раз подряд. Ничего.

Что делать?

У бара «Тегнерс» я припарковала велосипед и послала еще несколько сообщений Крису и Амине. Написала большими буквами, что они должны связаться со мной как можно скорее. По важному делу.

Я сделала кружок по бару, пытаясь спрятаться в гуще народа. Обежав помещение в надежде найти хоть одно знакомое лицо, которое отвлекло бы меня от мыслей о Линде Лукинд, я припарковалась у бара, потягивая грушевый сидр, проверяя телефон по десять раз за минуту. По-прежнему ничего.

На меня стали коситься. Парень с прической под Роналду попытался меня склеить, но я сразу же его отшила. Уткнувшись в телефон, я старалась делать вид, будто кого-то жду. Побродила бесцельно по разным сайтам и в тысячу первый раз написала Амине.

Когда я вышла наружу, стояла кромешная тьма. Сев на велосипед, я поехала напрямик через парк. Объезжая лужу, чуть не наскочила на двух пьяненьких мужичков, которые спросили, нет ли у меня зажигалки. Я не ответила. Озираясь в темноте, я решила поехать домой. Сворачивая направо, на Чюркгатан, бросила взгляд через плечо – и чуть было не свалилась с велосипеда.

На другой стороне перекрестка в конусе света от уличного фонаря стояла, словно привидение, Линда Лукинд. Запустив руки в карманы плаща, она смотрела перед собой остановившимся взглядом.

Не колеблясь я въехала на тротуар и спрыгнула с велосипеда. В конце Сандгатан находится паб, – кажется, он называется «Инферно». Дверь была нараспашку, оттуда доносились музыка и смех, так что я протиснулась мимо двух татуированных бородатых парней и нырнула в полутемное помещение.

Должно быть, это была Линда.

Или нет? Может, я ошиблась?

Склонившись над бокалом вина, я забилась в самый дальний угол. Сердце стучало. Вправду ли это была Линда? Поразмыслив, я поняла, что толком не разглядела лица.

Мне вспомнились ее слова, сказанные в Городском парке. Как она угрожала убить Криса. А что, если он в опасности? Или еще хуже. Может быть, она его уже убила. А теперь… теперь охотится за мной?

Где Амина? Почему она не отвечает?

Я бросила взгляд на слабо освещенную стойку бара. Линды не было видно. Народ пил пиво, болтал о всякой ерунде и смеялся, словно ничего не случилось. Я допила вино, и у меня началась икота. Тут телефон наконец-то завибрировал.

Все ок. Сплю. Увидимся завтра. <3

Сообщение было отправлено с номера Амины.

Я прочла его несколько раз.

Что за чертовщина?

Мы с Аминой переписывались с детского сада. Как я из сотни голосов узнала бы голос своей подруги, так я не могла ошибиться по поводу ее манеры писать.

Амина никогда не ставит точки в эсэмэсках.

Амина не сокращает «о’кей» до «ок».

Эту эсэмэску написал кто-то другой.

85

Я неслась с такой скоростью, что ничего вокруг не замечала, не видела – только я и мой велик. Улицы, люди, машины – все проносилось мимо на периферии сознания. Мысли вертелись в голове, как обезумевшие белки в колесе.

Перед глазами у меня стояла Амина. Нужно что-то срочно предпринять. Я должна найти Криса.

Выезжая из тоннеля под железной дорогой, я увидела перед собой здание полиции, и у меня мелькнула мысль обратиться туда. Ситуация серьезная. Кто-то пытался убедить меня, что с Аминой все в порядке. Кто-то пытался выдать себя за Амину.

Миновав здание, я все же решила ехать дальше. Всего несколько минут отделяли меня от Пилегатан.

В голове у меня звучали слова Линды Лукинд. Я видела перед собой Криса. Амину. Что же могло случиться?

Добравшись до его дома, я отбросила велик к стене и подняла глаза. Во всех окнах у Криса были опущены шторы. Везде темно.

На непослушных ногах я взбежала по лестнице. Сердце стучало, мозг готов был взорваться.

Я колотила в дверь, звонила в звонок. Ни звука.

Прижав ухо к двери, я прислушалась. Открыла щель для почты и крикнула:

– Крис! Амина!

Ничего.

Я понимала – что-то случилось.

И даже представить себе не могла, что будет дальше.

Мать

Такой штуки, как справедливость, не существует – ни в суде, ни за его пределами.

Клэренс Дэрроу[39]

86

Через громкоговоритель вызывают на основное слушание в зал суда номер два.

Судья Йоран Лейон встречается со мной глазами и сухо кивает, когда я сажусь на стул в зале. За все эти годы мы не раз сталкивались с ним в различных ситуациях, и никогда у меня не было оснований для недовольства. Лейон не только опытный юрист, он к тому же чуткий, тонкий и добродушный человек, независимый в своих суждениях.

За долгие годы работы суд стал для меня как бы вторым домом – однако сейчас я чувствую себя здесь совсем не комфортно. То, что мне обычно нравится, – торжественная обстановка, серьезность, напряжение, висящее в воздухе, – на этот раз вызывает только тревогу. Помещение, воздух, стены, лица – все кажется грозным, так что у меня голова кругом идет.

В последние сутки все смешалось. Места и даты пересекаются у меня в мозгу причудливыми узорами. Впечатления то вспыхивают, то гаснут без всякой логики и связи. Я словно брожу в туманном сне, которому нет конца.

Только что я сидела на встрече с клиентом в Стокгольме. Уже и не вспомню, что говорилось, зачем я там была. Затем я заснула в самолете по пути домой. Стюардесса спросила меня, как мое самочувствие. Буквально вижу перед собой ее встревоженное лицо.

Только что моя карьера бодрым шагом шла в гору, я была с ног до головы одета в «Dolce & Gabbana», меня ценили за прямоту, профессионализм и настойчивость. И вот я сижу в зале суда в ожидании заседания, на котором решится будущее моей дочери, меня и всей моей семьи.

Только что мы были нормальной семьей. Теперь мы – заложники в беспощадном свете прожекторов.

Передо мной председатель суда Йоран Лейон что-то шепчет присяжным. Двое из них – женщины лет семидесяти, одна из партии зеленых, другая из социал-демократов, вполне типичные присяжные. Судя по всему – женщины, не лишенные эмпатии, с глубоким пониманием влияния социально-экономических факторов на преступные действия. Такого рода присяжных я сама сотни раз встречала в ходе своих дел, и в девяти случаях из десяти это было удачей для меня и моего клиента. Но в данном конкретном деле я вовсе не уверена в положительном эффекте, о чем я и сказала Микаэлю. Во-первых, Стелла – женщина, во-вторых, ее внешность в данном случае играет против нее. К тому же при любом раскладе она воспринимается как человек из верхних слоев среднего класса. Но, помимо всего, у нее есть склонность вести себя совсем не так, как ожидается от воспитанной молодой женщины. Надеюсь, Микаэль объяснил ей, как много зависит от ее поведения в суде.

Вот в отношении третьего присяжного я чувствую себя более уверенно. Мужчина-инвалид лет сорока, член партии «Шведские демократы», который, по словам Микаэля, редко проявляет интерес к судебному процессу.

Обычно не приходится особо беспокоиться по поводу присяжных. Их роль в зале заседаний скорее чисто декоративная. Никому особенно нет дела до их мнения, и если они будут придерживаться иной позиции, нежели судья, он расплющит их не моргнув глазом. В этом аспекте я всей душой полагаюсь на Йорана Лейона.

Но вот открывается дверь в конце зала, и головы слушателей обращаются туда. Все замирает. Передо мной чернеет дверной проем. Кажется, я застряла в узком тоннеле. Я поворачиваюсь, изгибаюсь всем телом и пытаюсь ровно дышать.

Сначала в дверях показывается охранник в форме. Он оборачивается и что-то говорит. Поле зрения у меня сужено, я вижу все как через мутное стекло, тоннель сжимается вокруг меня.

Наконец-то появляется Стелла. Слезы катятся у меня из глаз, еще больше затуманивая картинку.

Она такая маленькая, на нее просто больно смотреть. Кажется, еще вчера она помещалась у меня на коленях, когда я гладила ее, как куколку. Помню ее соски и любимое одеяльце; первый раз, когда она поднялась и побежала. Стелла не ползала и не ходила, она сразу побежала. Помню ее ветрянку и расцарапанные коленки, пятна земляники на летнем платье, веснушки – и как я вечер за вечером засыпала в ее кроватке, уронив себе на лицо книжку.

Успеваю подумать обо всех ее мечтах. Она хотела изменить мир. А иначе какой смысл жить? Поначалу она хотела стать пастором, как папа, потом полицейским или пожарным. Как ее бесило, что это называется «пожарный»! Она будет называться «пожарная»!

Остались ли у нее мечты? Когда я вижу, как ее вводят в зал суда, все становится предельно отчетливым – словно удар в лицо. Моя неудача тотальна и непростительна. Стелле девятнадцать, и все мечты рухнули.

Ей всегда хотелось помогать людям. Собиралась увидеть весь мир, поплавать с акулами, покорить горы, научиться нырять с аквалангом, прыгнуть с парашютом и проехать на мотоцикле через все штаты Америки. Какое-то время она мечтала стать актрисой или психологом.

Что такое человек, у которого нет мечты?

Наши взгляды на мгновение встречаются, когда она садится рядом с Микаэлем. Глаза у нее усталые и пустые, волосы потускнели, кожа на лице покрыта высыпаниями. Она все еще маленькая напуганная девчонка. Моя маленькая напуганная девочка. Я приподнимаюсь на стуле, встаю на носки и вытягиваю руку. Не быть рядом, когда твоему ребенку плохо. Нет более страшного предательства.

87

Я сижу в своем тоннеле, вцепившись в край скамьи для слушателей. Один взгляд в сторону – и я рискую наткнуться на обвинения, ненависть и упреки, с которыми мне не справиться.

Адам ждет в коридоре, поскольку он будет выступать в качестве свидетеля. Внезапно я понимаю, что тоскую по нему. Никогда я так остро не нуждалась в нем, как в эту минуту.

Поскольку я сижу ближе к прокурорской стороне, мне хорошо видно на краю моего тоннеля Маргарету Ольсен. В девяностые она вела у нас пару курсов в Юридикуме, сейчас она профессор уголовного права. Однако сегодня она в первую очередь мама, у которой убили сына. Рядом с ней сидит представитель потерпевшей стороны, рыжеволосая женщина, которую я, кажется, знаю, но не могу вспомнить ее имя, а также представитель обвинения, мужчина с зализанными волосами и в круглых очках. И среди них прокурор: Йенни Янсдоттер.

Я знаю, что Янсдоттер моя ровесница, хотя она выглядит значительно моложе – возможно, потому, что она такая низкорослая. Волосы у нее собраны в строгий узел, взгляд предельно сосредоточен, когда она надевает очки. Я вспоминаю все те случаи, когда сама находилась в такой же ситуации – напряженная, собранная, вхожу в зал, и начинается рассмотрение нового дела.

Когда сидишь на местах для слушателей, ощущение совсем иное. Я ерзаю на месте, пытаясь сдержать слезы, не знаю, куда деть ставшие вдруг неуклюжими руки. Сосредоточенность сменилась растерянностью и нарастающей тревогой. Под мышками течет пот, язык прилип к гортани.

Я смотрю на Микаэля. Мне хотелось бы, чтобы он взглянул в мою сторону, но он полностью занят своими бумагами. Вместе мы уже несколько раз прочитали и обсудили предъявленное обвинение.

Типичное дело, где все держится на сопоставлении улик. Прокурор строит свое описание преступного деяния исключительно на обстоятельствах, каждое из которых само по себе не доказывает преступления, но вместе они образуют цепочку, которая должна исключить альтернативные объяснения.

Эти доказательства состоят из отпечатка туфли, который показывает, что Стелла находилась на месте преступления в ночь убийства, распечатки от телефонных операторов и чатов между Стеллой и Кристофером Ольсеном, а также следов из квартиры Ольсена в виде частиц кожи, волос или волокон тканей.

Помимо следователей и сотрудников криминально-технической лаборатории, прокурор вызвала еще нескольких свидетелей. Мю Сенневаль, проживающая на Пилегатан, должна подтвердить, что Стелла находилась в том месте в момент убийства. Коллеги Стеллы по «H & M» Малин Юханссон и Софи Сильверберг дадут показания о том, что Стелла носила в сумочке перцовый баллончик. Йимми Барк, сотрудник следственного изолятора, подтвердит, что в последние недели Стелла неоднократно демонстрировала склонность к агрессивному поведению.

Защита вызвала двух свидетелей: Адама и Амину.

Йенни Янсдоттер, откашлявшись, смотрит прямо на Стеллу. Мне хочется закричать ей, чтобы она прекратила, чтобы она оставила моего ребенка в покое. Она излагает суть дела, не моргнув глазом, не переводя духа, ни разу не запнувшись.

– Стелла Сандель знакомится с Кристофером Ольсеном в июне этого года. Они встречаются в ресторане «Тегнерс», где между ними завязывается беседа. Вскоре у них начинаются сексуальные отношения.

У Стеллы вид совершенно отсутствующий. Она смотрит прямо на Янсдоттер, и на ее лице не видно и намека на протест против рассказа прокурора.

– Через некоторое время подруга Стеллы Амина Бежич, которая будет заслушана судом, начинает втайне от Стеллы встречаться с Кристофером Ольсеном. Амина также вступает в сексуальные отношения с Кристофером Ольсеном, что Стелла вскоре обнаруживает.

Кажется, председатель Йоран Лейон чуть заметно кивает. Сидящие рядом присяжные внимательно и с большим интересом следят за рассказом прокурора. Никаких сомнений в его достоверности ни у кого не возникает.

– Кристофер Ольсен решает прервать отношения со Стеллой Сандель, и в течение недели они никак не контактируют. Но в день убийства Стелла вновь пытается связаться с ним и отправляется к его дому на Пилегатан. В 23:30 свидетельница Мю Сенневаль, проживающая по соседству с Ольсеном, видит, как Стелла приезжает на велосипеде к его дому и бежит наверх в квартиру Кристофера Ольсена. Тридцать минут спустя Мю Сенневаль снова видит Стеллу. Та стоит на тротуаре напротив дома Ольсена с таким видом, словно чего-то ждет.

Благодаря правилам ведения заседания на стороне прокурора несомненные психологические преимущества: первым представить ход событий так, как он тебе видится. Тот рассказ, который присутствующие слышат вначале, кажется самым убедительным, поэтому от последующих выступающих требуется куда больше, чтобы изменить это первое впечатление об обстоятельствах дела. А судья и присяжные, увы, люди, как бы они ни старались быть объективными, отказавшись от предрассудков и прочих психологических механизмов, управляющих нашим сознанием.

На местах для слушателей щелкают клавиши ноутбуков. Кто-то записывает от руки. Разумеется, у журналистов и репортеров уже есть полная картина произошедшего, которой они готовы поделиться с каждым, у кого есть доступ к телеантенне или выход в Интернет. Я протягиваю руку к бородатому парню, сидящему рядом со мной. «Есть и другая правда, ты еще не все услышал. Надо выслушать обе стороны». Бородатый удивленно смотрит на меня, на мгновение перестав стучать по клавиатуре, и поднимает брови, словно желая спросить, что мне от него нужно.

Я снова прячусь в свой тоннель. Ощущаю запах собственного пота.

– В какой-то момент между двенадцатью и часом ночи Кристофер Ольсен возвращается домой, – произносит прокурор. – Он впускает Стеллу, которая стоит и ждет его на улице. В квартире разгорается ссора – по всей вероятности, связанная с отношениями Ольсена с Аминой Бежич. Во время ссоры Стелла берет нож со стены в кухне Кристофера Ольсена. Ольсен выбегает из квартиры на улицу, направляясь к детской площадке на пересечении Пилегатан и Родмансгатан. У площадки Стелла настигает его, нападает и вонзает нож в безоружного Кристофера Ольсена. Она наносит ему удары в грудь, живот и шею, но ни один из ударов не является смертельным. Кристофер Ольсен еще жив, когда Стелла Сандель оставляет его лежать на земле, где он умирает от потери крови.

В голове у меня все это проигрывается, как фильм. Я вижу нож в руках Стеллы – как она замахивается через плечо и бьет им.

Я вынуждена встать со стула. Народ пялится на меня – все наверняка знают, кто я такая. Журналисты давно меня вычислили. Лишь последняя капля профессионального достоинства и уважения к другим людям мешает им наброситься на меня с вопросами и обвинениями. Оглядевшись, я делаю несколько шагов вправо, потом влево и снова сажусь на место. В голове все путается.

– С вами все в порядке? – спрашивает бородатый.

Я качаю головой. Прижимаю руки к животу и глубоко дышу, ощущая, как дрожат губы.

Я знаю, что Адам сидит за дверями, – несмотря на это, я чувствую себя абсолютно одинокой и всеми покинутой. Мне самой это удивительно. Когда говорят, что человек – стадное животное, кусок суши, а не остров, мне трудно бывает соотнести это с собой. Всю свою жизнь я ощущала себя отрезанной от остального человечества. Большого горя из-за этого я не испытывала – невозможно тосковать по тому, чего никогда не имел, и те связи, которые соединяют людей, – обручальные кольца или узы родства – для меня всегда были менее прочными и значимыми, чем для других.

Впервые я осознала это несколько лет назад, наблюдая дружбу Стеллы и Амины, – внезапно я увидела такое, чего мне самой так недоставало. Это было совершенно неестественное чувство – завидовать дружбе дочери. Понадобилось немало времени, слез и горьких размышлений, прежде чем я поняла – хоть я и испытываю сильные чувства к Амине, вижу в ней себя и ощущаю глубокое взаимопонимание, тянет меня все же к собственной семье.

Я тосковала по Стелле. Тосковала по своей любимой маленькой доченьке.

И мне не хватало Адама.

88

Наверное, более всего меня тронула в Адаме его скромность. Несколько раз я видела его мимоходом в коридорах вермландского землячества, но никогда не обращала на него особого внимания. Однажды декабрьской ночью мы оказались друг против друга за столом в кухне большой студенческой квартиры и несколько лет спустя стали семьей.

Задним числом это звучит нелепо, но на самом деле я и не догадывалась о существовании таких мужчин, как Адам. На родине у меня было немало бойфрендов, но редко попадался такой, с которым хотелось встречаться больше пары месяцев. Те парни, которые меня интересовали, были раскованные, общительные красавцы, но очень часто за неотразимым фасадом скрывался маленький, неуверенный в себе мальчишка.

Парня, с которым я встречалась недели три на последнем курсе гимназии, звали Клаббе – четыре вечера в неделю он качал в зале бицепсы и грудь, а в остальное время разъезжал между двумя площадями города на своем «БМВ», съедавшем половину его зарплаты рабочего хлебозавода. Он называл меня принцессой, поскольку я настаивала на том, чтобы он прополоскал рот после жевательного табака, прежде чем со мной целоваться.

Конечно же, в моем окружении существовали и другие мужчины, похожие на Адама, но я их не замечала, ибо их положение и статус в маленьком городке, откуда я родом, были ничтожны. В Лунде все оказалось по-другому. Здесь ценились совсем другие качества. Я твердо решила никогда больше не возвращаться домой.

У Адама был необычный взгляд на вещи – как в большом, так и в малом. Наши дискуссии обычно начинались со столкновения диаметрально противоположных взглядов, и потихоньку мы приходили к новому видению и своего рода консенсусу. Он обладал поразительной способностью относиться к мнению других людей с таким уважением, что на него невозможно было сердиться. И это меня дико бесило.

– Ты не можешь просто взять и уступить, Адам! С одной стороны, с другой стороны, каждый по-своему прав. Весь смысл дискуссии в победе!

– Думаешь? А мне кажется, дискуссии существуют для того, чтобы мы, люди, развивались. Каждый раз, когда мое мнение ставится под сомнение, я узнаю что-то новое.

Полночи мы могли просидеть в его крошечной комнатушке в студенческом общежитии. Адам на кровати, поджав под себя колени, я – на полу, вытянув ноги. Бутылка вина и пакет чипсов.

– Знаешь, Адам, весь этот привлекательный релятивизм пробуждает во мне тревогу. Некоторые ценности все же должны быть абсолютными. Разве в религии не так? Неужели можно верить во все, во что захочется?

– Разумеется, можно. Именно поэтому это и называется верой, а не знанием.

Тема веры показалась мне новой и пугающей. Не задаваясь вопросом «почему», я считала, что всякая религия по сути догматична и направлена против индивида. В мой либеральный секулярный мир это никак не вписывалось. Сама я происходила из тех мест, где считалось одинаково естественным крестить детей в церкви и высмеивать людей, заявлявших, что они христиане.

– Думаю, руководствоваться убеждениями вообще неправильно, о чем бы ни шла речь, – возражал Адам. – Все это не имеет никакого отношения к религии или вере в Бога.

– Хватит интеллигентских разговоров! – говорила я и засовывала себе в рот очередную порцию чипсов. – Я хочу дискуссии, в которой можно победить!

– Из тебя получится великолепный адвокат.

Мы смеялись, целовались и занимались сексом. Все казалось мне в новинку. Адам по-новому прикасался ко мне, смотрел на меня так, как никто раньше не смотрел. Он раскрывал мне свое сердце, был предельно искренен и ничуть не смущался, сидя передо мной на своей небрежно застеленной кровати, окруженный запахами мужского дезодоранта и чипсов со сметаной и луком.

Я воспринимала наши отношения как бурную влюбленность. Каким-то образом я с самого начала предполагала, что все это скоро оборвется – так же внезапно и резко, как и началось. Любовные отношения в моем представлении такими и должны быть: быстрыми, интенсивными и быстротечными. Надо наслаждаться моментом и вовремя сваливать, пока все не рухнуло.

Окружающие всегда бурно реагировали, когда я рассказывала об учебе Адама.

– Он что, действительно собирается стать пастором?

Каждый раз я и сама приходила в легкий ужас. Обычно я начинала объяснять, что Адам на самом деле не такой, как обычный пастор. Совсем не такой.

– Но он верит в Бога и в Библию и все такое?

Этого я не могла отрицать.

– Хотя все не так, как может показаться, – добавляла я иногда, не зная, как передать словами то, что мне хотелось высказать.

Естественным образом мы продолжали жить вместе. Задним числом, двадцать лет спустя, все это звучит банально и скучно, но наши с Адамом отношения всегда строились на доверии, единении и ясном понимании, что каждый обрел свою спокойную гавань. Как раз то, что мне было нужно.

В повседневной жизни мы почти не успевали думать о будущем – слишком заняты были тем, что происходило здесь и сейчас. Думаю, в этом мы мало отличались от других наших сверстников. Не то чтобы мы закрывали глаза на очевидное – и откладывали решения, которые нам вскоре придется принимать в связи с семьей, профессией и прочим. Мы просто не хотели заглядывать за горизонт.

Две черточки в тесте на беременность за пару недель до Рождества разом перевернули все. Поначалу я пребывала в заколдованном состоянии, напоминавшем влюбленность, но когда первое опьянение прошло, на меня навалились тоска и страх – да такие, с которыми я раньше и близко не сталкивалась. Все началось с сомнений в правильности решения создать семью – может, лучше было все же подождать еще несколько лет? – и заканчивалось безнадежной фрустрацией по поводу окружающего мира, исполненного насилия и страданий. В полном ужасе я могла порой рыдать из-за того будущего, которое с неизбежностью ждет моего еще не родившегося ребенка.

Жутко думать об этом теперь. Словно я уже тогда знала. Какой-то пугающий сигнал из глубин моего существа предостерегал меня от того, чтобы рожать Стеллу. Чувство вины рвет меня изнутри, выворачивая наизнанку все внутренности.

Я была слишком юная. Дала себя уговорить.

89

Председатель суда обращается к Стелле:

– Вы не могли бы рассказать об этих событиях и о вашей роли в них?

Стелла смотрит на Микаэля, и тот кивает ей. Я так благодарна, что именно он сидит сейчас рядом с ней.

Когда он позвонил тогда, вечером в субботу, и рассказал, что Стеллу задержала полиция, я поняла, что мне удастся его уговорить. Он мой должник – после всего, что произошло. Разумеется, для меня было сплошным мучением сидеть в его конторе вместе с Адамом, постоянно балансировать, стараясь не проговориться, однако без Микаэля ничего бы не вышло.

– С чего мне начать? – спрашивает Стелла, глядя на председателя.

Суд сидит, уставившись на нее. Глаза у Йорана Лейона добрые и понимающие, но я вижу, как руки Стеллы, лежащие на краю стола, дрожат. Как бы мне хотелось сидеть рядом с ней, обнять ее! Тоннель вокруг меня сужается, я хватаю ртом воздух. Бородатый журналист смотрит на меня.

Стелла прекрасно знает, что говорить, а чего не говорить. Микаэль несколько раз все с ней повторил. Теперь осталось, чтобы она впервые в жизни сделала так, как ей сказали. Стелла, девочка моя, пожалуйста!

Эта часть судебного заседания имеет колоссальное значение. Первый и, возможно, единственный шанс для обвиняемого произвести хорошее впечатление на суд. Технику Микаэля я знаю как свои пять пальцев. Именно от него я научилась почти всему. Подсудимый должен вызвать к себе доверие, показать себя и сильным, и уязвимым. Лучше всего – насколько это возможно – согласиться с версией событий, изложенной прокурором, отрицая лишь то, что подтверждает участие в преступлении. Важно продемонстрировать готовность к сотрудничеству. Стелла должна показать, что она человек – не больше и не меньше.

– Вы знакомы с Кристофером Ольсеном? – спрашивает председатель Лейон. – Можем начать с этого.

Стелла делает глубокий вдох и смотрит на Микаэля. Он кивает ей, словно подавая сигнал, потом поворачивается всем телом в сторону, спиной к местам для слушателей, спиной ко мне.

У меня ощущение, будто в живот мне всадили нож. Краткий миг сомнения. Ведь я могу целиком положиться на Микаэля?

– Мы познакомились с ним в «Тегнерс», – негромким голосом говорит Стелла. – Я и Амина.

Я не шевелюсь, боюсь даже дышать.

– Это было где-то в июне. Мне показалось, что Крис симпатичный и… с ним интересно. Он был сильно старше. Ему было тридцать два, а мне восемнадцать.

Женщины-присяжные переглядываются.

– Он рассказал, что много путешествует, – продолжает Стелла. – Где он только не побывал! И легко было догадаться, что у него есть деньги. Похоже, у него была такая насыщенная жизнь – о какой я сама мечтаю.

Она использует настоящее время – «мечтаю». Не «мечтала». Она по-прежнему мечтает.

– После того вечера он написал мне и предложил снова встретиться, и мы встретились.

Голос звучит увереннее. Время от времени она поднимает голову и смотрит прямо в глаза Лейону и присяжным. Микаэль выпрямляется и призывает ее продолжать, похлопав по руке. Разумеется, он одет в одну из своих голубых рубашек, которые он специально заказывает у портного в Хельсингборге. Много лет назад, когда мы с ним работали вместе, он признался мне, что после дня работы в суде выбрасывает рубашку. Пот невозможно отстирать.

– Несколько раз мы встречались в квартире Криса, – говорит Стелла. – Ездили на лимузине в Копенгаген, чтобы сходить в роскошный ресторан. Проводили время в спа-отеле в Истаде, а однажды вечером он снял для нас номер в Гранд-отеле.

Просто невероятно, как мало мы знаем о собственных детях. А я-то считала, что в последние годы мы со Стеллой сблизились. Однако мне известна лишь ничтожная часть того, что происходит в ее жизни. Я ломаю голову, странно ли это и моя ли в этом вина, характерно ли это для наших отношений, или все мамы подростков считают, будто знают о своих детях куда больше, чем на самом деле.

– Иногда мы тусовались втроем: Крис, Амина и я, – продолжает Стелла. – Собственно, у нас с Крисом не было отношений. Мы несколько раз занимались сексом, но серьезных отношений у нас не было.

Присяжные снова переглядываются. Две женщины морщат нос, а шведский демократ краснеет до ушей. Мне тоже не нравится, что публично обсуждается сексуальная жизнь моей дочери, но, для того чтобы шокировать меня, требуется гораздо больше.

– Никаких серьезных намерений – ни с его, ни с моей стороны. Честно говоря, я не думаю, что Крис хотел быть вместе с девушкой восемнадцати лет, а я и вовсе не планировала отношений. Я ведь собиралась уехать. В Азию.

У меня начинает щипать в глазах, и я осторожно прикладываю к ним платок. Вижу перед собой Стеллу под пальмой на райском пляже. Альтернативный вариант я даже не решаюсь себе представить. Несколько лет в тюрьме. Пожизненное осуждение в глазах общества – на рынке труда, среди друзей и знакомых. Как мы с Адамом сможем жить дальше? Как Стелла все это перенесет?

– Я знала, что Амина тоже несколько раз была с Крисом, – произносит Стелла. – Меня это не задевало.

Йоран Лейон чешет в голове:

– Не могли бы вы уточнить это?

– Что именно?

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что Амина была с Крисом?

Впервые суд видит другую сторону Стеллы. Глаза ее сверкают, на шее набухают жилы.

– Я имею в виду, что они общались. Ничего другого! Амина не занималась сексом с Крисом, если вы это имеете в виду.

Йоран Лейон краснеет и отпивает глоток воды, а Микаэль кладет ладонь на руку Стеллы, желая успокоить ее.

– Я была в шоке, когда узнала… – Голос дрожит, и Стелла трет рукой вокруг губ. – Когда полиция рассказала, что произошло. Не могла поверить. Я знала, что Крису угрожали, но чтобы его убили… До сих пор не могу привыкнуть к этой мысли.

На местах для слушателей выражение лиц понемногу меняется. Журналистское стучание по клавишам замедляется. За моей спиной кто-то громким шепотом спрашивает, о каких угрозах идет речь? О бывшей сожительнице? Я закрываю глаза и стараюсь дышать ровно. Тоннель немного расширяется.

– Прежде чем прокурор задаст свои вопросы, не могли бы вы рассказать, что вы делали в тот вечер, – спрашивает Йоран Лейон.

Голос у него мягкий, взгляд спокойный и полный эмпатии.

– Я работала в «H & M» до самого закрытия, до семи пятнадцати, – отвечает Стелла. – Затем мы пошли с коллегами в ресторан на Главной площади. Несколько часов просидели за столиком на открытой веранде. Около половины одиннадцатого я простилась с ними и взяла свой велосипед на Бутульфсплатсен.

Микаэль слегка откинулся назад на своем стуле, плечи его расслабились. Это внушает мне одновременно и надежду, и тревогу.

– Как раз когда я собиралась сесть на велосипед, я заметила на другой стороне улицы Линду Лукинд, бывшую девушку Криса. Она и раньше меня преследовала. Вела она себя довольно угрожающе, и я попыталась позвонить Амине, но та не ответила. Я не знала, что делать. Тогда я и стала дозваниваться до Криса.

Я силюсь понять, как бы я сама действовала в этом случае. Так легко думать, что точно знаешь, как бы ты поступил в той или другой ситуации. Но благодаря своей профессии я давно убедилась, что, когда начинает пахнуть жареным, человек ведет себя непредсказуемо.

Стелла рассказывает, что Линда Лукинд преследовала ее в течение нескольких недель и угрожала ей. Это пугало ее, поскольку она знала, что Линда неуравновешенна и, возможно, опасна. Поэтому Стелла и зашла в «Тегнерс», чтобы быть среди людей, пока Амина или Крис не перезвонят ей.

– Они так и не перезвонили, и я, успокоившись немного, решила ехать на велосипеде домой. Доехала только до Чюркугатан, до перекрестка у библиотеки. Там снова стояла Линда Лукинд.

Присяжные вздрагивают, по залу пробегает шепот. Единственный человек, кого, похоже, нисколько не трогает рассказ Стеллы, – Йенни Янсдоттер. Она сидит с прямой спиной, совершенно неподвижно, словно только и ждет случая раздавить Стеллу.

– Я дико перепугалась, – продолжает Стелла и рассказывает, что кинулась в паб «Инферно», расположенный у перекрестка.

– Амина не отвечала, дозвониться до Криса мне не удалось, так что я решила поехать к нему домой. Все это было так ужасно! Я просто не знала, что мне делать.

Дыхание Стеллы – единственное, что слышится в зале. Все взгляды прикованы к ней.

– Их там не было, – произносит она.

Рядом со мной народ поворачивает головы. Кто-то шаркает подошвой по полу. Девица с телевидения жует жвачку.

– Я звонила в квартиру и стучала. Потом я прижалась ухом к двери и прислушалась, но их там не было.

Стелла берет в руки стакан с водой. Рука у нее дрожит, и, когда она наклоняется вперед, волосы падают ей на лицо.

Что-то пошло не так. А что, если она расскажет все? Стелла всегда любила драматизм. Мечтала стать актрисой, а тут у нее и сцена, и публика – ее бенефис.

Я в отчаянии тяну к ней руку.

– Потом я поехала домой и легла в постель, – говорит Стелла и отбрасывает волосы с лица. – Что произошло дальше, мне неизвестно.

90

– Передаем слово прокурору, – говорит председатель суда.

Йенни Янсдоттер не шевелится. Ее суровое лицо сосредоточенно, каждый мускул под контролем. Весь зал суда ждет, что она скажет.

И вот она поднимает глаза и обращается к Стелле:

– Кого там не было?

Голос звучит сурово и надменно.

– Что?

– Вы только что сказали: «Их там не было». Кого вы имели в виду?

Стелла делает неопределенный жест рукой.

– Криса, – отвечает она. – Кристофера Ольсена. Его не было в квартире, и поэтому я села на велосипед и уехала домой.

– Но вы не сказали «его». Вы сказали «их». Во множественном числе. Более одного лица. Кого еще, помимо Кристофера Ольсена, там не было?

Стелла бросает быстрый взгляд на Микаэля:

– Амины, как я полагаю.

– Амины Бежич?

Стелла кивает.

– Я должен просить вас ответить вслух на вопрос прокурора, – говорит Йоран Лейон. – Чтобы это было зафиксировано в записи.

Стелла смотрит на него. Верхняя губа дрожит.

– Да, – произносит она утрированно громко.

Повернув голову, я замечаю, что бородатый журналист внимательно наблюдает за мной. Едва наши взгляды встречаются, как он поспешно отворачивается.

Что он думает обо мне? Я оглядываюсь на других слушателей. Что они думают? Жалеют меня? Некоторые наверняка меня обвиняют. Считается, что родители несут часть вины за своих детей. Особенно в моем случае. Во-первых, я женщина и мать – к мужчине всегда больше снисхождения. Во-вторых, я хладнокровный адвокат защиты, в то время как мой муж – милейший пастор, проповедующий любовь Всевышнего и золотое правило христианской морали.

Может быть, мое место тоже на скамье подсудимых? Бок о бок со Стеллой, по обвинению в родительской несостоятельности и сопричастности преступлению. Уверена – есть люди, которые считают, что так и должно быть.

Йенни Янсдоттер бросает многозначительный взгляд на председателя суда и продолжает. Я понятия не имею, о чем думает прокурор, но то, что она считает меня совершенно неповинной, маловероятно.

– Почему вы сочли, что Амина может быть дома у Криса? – спрашивает она Стеллу.

– Не знаю. Я так не считала.

– Но вы только что сказали именно это.

Янсдоттер добивается эффектной тишины в зале. Стелла не знает, куда направить взгляд.

– Почему вы считали, что в этот вечер Амина была вместе с Кристофером Ольсеном? – спрашивает прокурор. – Разве вы не прекратили все контакты с Ольсеном? И вы, и Амина?

На лбу у Стеллы выступает испарина. Ее страх просачивается сквозь душный зал и пристает к моей коже, словно липкая масса. Я начинаю отчаянно чесаться.

Держись, Стелла! Не теряй самообладания!

– Мы перестали проводить время с Крисом, – говорит она, глядя на прокурора.

– Перестали? – переспрашивает Янсдоттер, не сводя с нее глаз, но Стелла не отводит взгляда. – У вас была договоренность?

– Типа того.

Янсдоттер не слушает ответа. Она уже задает новый вопрос:

– Вы утверждаете, что поехали на велосипеде домой, когда никто не открыл дверь в квартире Криса. В каком часу это было?

– Не знаю, – отвечает Стелла.

Она косится на Микаэля. Все происходит так быстро, что большинство сидящих в зале, вероятно, ничего не замечают. Но я все вижу. И я знаю, что процесс достиг критической точки. Если Стелла по-прежнему будет утверждать, что она пришла домой в два, свидетельские показания Адама рухнут. Не может он, выступая на суде, противоречить словам Стеллы. В груди у меня словно бы все залито цементом.

Микаэль тянет за узел галстука. Пот начинает проникать через рубашку. Сейчас станет ясно, удалось ли ему выполнить свою задачу.

– Вы даже примерно не знаете, сколько было времени? – спрашивает Янсдоттер.

Стелла чуть заметно поджимает губы:

– Что-то около половины двенадцатого или ближе к двенадцати. Типа того.

Цементный блок в моей груди перестает давить, воздух проникает в легкие.

– На допросе вы сказали, что пришли домой в два часа ночи, – сурово говорит Янсдоттер. – Это не соответствует действительности?

Стелла опускает глаза:

– Я сказала так, чтобы наказать папу.

Похоже, Янсдоттер искренне удивлена.

– Поясните.

– Когда я узнала, что папа дал мне алиби, я захотела выставить его лгуном.

Ни малейшего сомнения в голосе.

– Вы хотите сказать, что солгали на полицейском допросе, чтобы наказать своего отца?

– Да.

– Почему вы захотели наказать своего отца, Стелла?

– Он всегда слишком меня опекал. Временами у нас совсем портились отношения. Я вела себя по-детски.

Я рада, что Адам этого не слышит. И я знала, что ему не придется это слышать.

– Вы наверняка понимаете, что это звучит очень странно, – говорит Янсдоттер.

– Да, но это так.

– Все действительно так? Может быть, вы лжете сейчас, Стелла? Чтобы защитить своего отца?

Она поднимает глаза и уверенно качает головой:

– Нет!

Янсдоттер листает свои бумаги:

– Когда вы вернулись домой в тот вечер, Стелла? На допросе вы заявили, что вернулись в два часа ночи…

– Я была дома до двенадцати. Между половиной двенадцатого и двенадцатью.

Прокурор громко вздыхает.

– Стало быть, вы с Аминой Бежич заключили соглашение, что никто из вас не будет встречаться с Кристофером Ольсеном, – произносит прокурор. – Я правильно поняла?

– Это не было соглашением. Мы просто решили, что не будем больше иметь с ним дело.

– Почему вы решили не общаться с Кристофером?

– Мы обнаружили, что он лжет. Он типа хотел поссорить нас с Аминой, а это никому никогда не удастся.

– А не в том ли дело, что вы узнали о сексуальных отношениях Амины и Кристофера?

– У них не было сексуальных отношений.

– Вы обнаружили, что Кристофер обманывал вас, Стелла?

– Вовсе нет.

Я узнаю стальные нотки в ее голосе. Ее терпение скоро иссякнет.

– Не обстояло ли дело так, что вы узнали о том, что ваша лучшая подруга и мужчина, с которым у вас только что начались отношения, общались без вашего ведома? Вы ведь не могли всерьез верить, что их общение было чисто платоническим?

У меня перехватывает дыхание.

Взгляд Стеллы скользит по залу. На десятую долю секунды мы видим друг друга. Этого достаточно.

Известно ли ей, что я тоже знаю?

– «Платонический» означает… – начинает Янсдоттер, но Стелла отмахивается от ее объяснения.

– Я знаю, что означает слово «платонический». Во всяком случае, мне кажется, я знаю, на что вы намекаете. На самом деле Платон не говорил о том, что истинная духовная любовь не предполагает телесной близости и секса, но это очень распространенное заблуждение, так что вам не следует переживать по поводу своей необразованности.

Какой-то мужчина, сидящий на местах для слушателей, смеется, а бородатый, сидящий рядом со мной, ободряюще улыбается мне.

– Платон – мой любимый философ, – говорит Стелла.

– Лично я всегда предпочитала Сократа, – отвечает Янсдоттер.

– Неудивительно.

Микаэль прячет улыбку, прикрывшись ладонью. Присяжные переглядываются, и даже у председателя суда Йорана Лейона на губах мелькает улыбка.

– Амина не спала с Крисом Ольсеном, – заявляет Стелла, и атмосфера веселья гаснет так же быстро, как и возникла.

Йенни Янсдоттер как раз собирается сформулировать новый вопрос, но Стелла еще не закончила. Она поднимает руку. Голос у нее тонкий и дрожащий.

– Амина ни с кем не спала. Она была… и есть… девственница.

91

Я роюсь в сумочке в поисках влажной салфетки. Сердце стучит уже где-то в горле, и хотя я беспрестанно вытираю пот со лба, он продолжает течь ручьями. Кажется, жара проникает внутрь, мозг закипает.

Стелла перед моими глазами уменьшается. Не знаю, иллюзия это или ее плечи опускаются и тело сжимается.

Каковы ее мотивы? Восемь бесконечно долгих недель Стелла просидела взаперти в камере, в полной изоляции. Это почти нечеловеческая ситуация, которую осуждает и ООН, и Европейский комитет по предупреждению пыток. В общественных дебатах о шведских тюрьмах часто говорится, что там хорошие условия, – иногда, что даже слишком хорошие. При этом обычно упускается из виду та ужасная обстановка, которая царит в шведских следственных изоляторах.

Естественно, она делает это ради Амины. Но этого недостаточно. У Стеллы были и другие пути. Более простые. Единственное объяснение – она делает все это, сидя сейчас передо мной с опущенными плечами и блестящими от слез глазами, не только ради Амины, но и ради нас. Ради меня и Адама. Ради нашей семьи.

Сколько раз я мечтала о такой подруге, как Амина! Еще с детского сада, когда они со Стеллой были неразлучны. Само собой, у них случались размолвки, но в конце концов их непоколебимое единение побеждало все трудности. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Не могу представить себе ничего более надежного, чем иметь в жизни такую союзницу, какой были друг для друга Стелла и Амина. Вероятно, вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы и у меня была такая подруга. Само собой, в школе у меня были приятельницы, но уже тогда я начала возводить стену вокруг своего внутреннего мира. Показывать другим людям свои чувства всегда казалось мне проявлением слабости.

Я снова промокнула лоб салфеткой, пытаясь держать себя в руках. Бородач рядом со мной шуршит пакетом со сладостями и жует с открытым ртом, в то время как прокурор оглашает доказательства. Вызывается технический эксперт, который сообщает суду, что, вне всяких сомнений, отпечаток подошвы, обнаруженный на месте убийства, оставлен туфлями Стеллы. Отпечаток был обнаружен в полуметре от тела Кристофера Ольсена, и в нем оказались брызги крови, показывающие, что он был оставлен до того, как Ольсена ударили ножом. Поскольку в пятницу в первой половине дня прошел сильный дождь, можно предположить, что в день убийства Стелла находилась на площадке не ранее середины дня в пятницу.

Когда на свидетельское место садится Мю Сенневаль, атмосфера в зале меняется. Словно все опасаются, что хрупкая девушка с настороженным взглядом и спутанными волосами рассыплется у них на глазах. И прокурор, и Микаэль понижают голос, задавая свои вопросы. Мю Сенневаль долго оглядывается через плечо, прежде чем ответить.

– Вы утверждаете, что около часу ночи слышали крик, – говорит Микаэль. – Вы не могли бы поточнее описать этот звук?

Мю Сенневаль смотрит на него долгим взглядом:

– Было похоже на то, что кого-то ударили ножом. Мужчину. Он крикнул несколько раз, словно в него втыкали нож.

Разумеется, Микаэль ставит под сомнение ее слова. Откуда она может знать, что крики издавал человек, которого ударили именно ножом?

– Если бы его застрелили, я услышала бы выстрелы, – отвечает Мю Сенневаль.

Бородатый журналист поднимает глаза к потолку.

– Вы не могли бы рассказать о состоянии своего здоровья? – просит Микаэль. – Правда ли, что вы в течение ряда лет регулярно посещаете психиатра?

Я слушаю вполуха, пока Мю Сенневаль рассказывает печальную историю своей жизни. Покидая зал суда, она совсем съеживается. Звук захлопнутой за ней двери звучит как вздох облегчения.

Следующие свидетели дают показания быстро и без особых сенсаций. Коллеги Стеллы по «H & M» Малин и София подтверждают, что Стелла всегда носит с собой в сумочке перцовый баллончик и что вечером в пятницу сумочка была при ней. Прокурор показывает баллончик со спреем, и обе свидетельницы подтверждают, что видели у Стеллы именно такой.

Технический эксперт из полиции показывает суду точно такой же баллончик и поясняет, что благодаря химическому анализу удалось установить – жидкость, остатки которой обнаружены на теле Кристофера Ольсена, идентична содержимому перцового баллончика, которым владела Стелла.

После этого сотрудник изолятора Йимми Барк рассказывает, что Стелла во время пребывания в изоляторе неоднократно проявляла агрессию и склонность к насилию. Йимми Барк производит самое неприятное впечатление, отвечает на вопросы кратко и небрежно, и я думаю, что такой человек вызвал бы агрессию у самого далай-ламы.

Бородатый журналист хмурит лоб, слушая показания сотрудника изолятора. Ни с того ни с сего он вдруг протягивает мне своей пакет со сладостями. Я настолько застигнута врасплох, что беру одну конфету, хотя не люблю такие.

Он улыбается мне. Может, я неверно его оценила?

К людям я всегда относилась с долей предубеждения. Со здоровым скепсисом. Всю жизнь я боялась показаться доверчивой. Однажды мой отец сказал, что только собаки, которые чувствуют себя побежденными, подставляют живот противнику. И только сейчас, дожив до сорока пяти лет, я начинаю понимать, что в другом человеке не обязательно всегда видеть именно противника.

Во времена моей учебы в Юридикуме вся жизнь воспринималась как сплошное соревнование.

– Мне нужны баллы, а не друзья, – могла я заявить, отказываясь пойти на вечеринку.

Казалось, я сама заключила себя в капсулу, оболочка которой с каждым днем становилась все прочнее. Все несовершенства надлежало скрыть при помощи усердия и успешности, хотя страха, что мое истинное «я» откроется, меньше от этого не становилось. Тем не менее я часто оказывалась в центре самых разных событий. Мне трудно было где-то находиться, не стараясь взять все под свой контроль, люди тянулись ко мне, стремились со мной познакомиться, однако единственным, кто действительно понимал меня, был Адам.

Сейчас он сидит у дверей зала суда и ждет. Скоро вызовут его. Моральные принципы Адама всегда были непоколебимы. То, что он мог солгать полиции, кажется почти немыслимым. Но я недооценивала значение семьи. Люди готовы отбросить все, что именуется этикой и моралью, чтобы защитить свою семью. Самые суровые принципы легко обращаются в пыль, когда требуется защитить собственного ребенка. Ложь, чувство вины и тайны. Сколько семей построено на этом фундаменте!

В ту минуту, когда на свет рождается новый человек, двое других людей превращаются в родителей. Любовь к нашим детям не знает законов и правил. Сегодня ночью мы с Адамом молча сидели в кухне за бутылкой красного вина.

– Не знаю, дорогая, получится ли у меня.

Я молю Бога, чтобы у него получилось. Странное чувство, но я складываю руки и молюсь Богу. В следующий момент в зал вызывают Адама.

92

Адам медленно проходит через зал. Пока председатель суда приветствует его и поясняет, где он должен сесть, Адам не сводит глаз со Стеллы.

Он садится на свидетельское место спиной к публике. Бородач рядом со мной смотрит на меня таким взглядом, каким смотрят на тяжелобольного.

Председатель суда передает слово Микаэлю.

– Здравствуйте, Адам, – говорит он. – Я понимаю, что все это для вас исключительно тяжело, поэтому я постараюсь не затягивать. Вы не могли бы рассказать суду, чем вы занимаетесь?

Адам все еще не спускает глаз со Стеллы.

– Я пастор в Шведской церкви.

Отвечая на вопросы Микаэля, он рассказывает, что много лет проработал пастором в тюрьме и теперь возглавляет один из крупнейших приходов города.

Его голос звучит немного неуверенно.

– Не могли бы вы кратко рассказать о своих взаимоотношениях со Стеллой? – просит Микаэль.

– Я люблю Стеллу. Она для меня все.

Сердце у меня сжимается. За все эти годы я не раз упрекала Адама в том, что наши отношения со Стеллой сложились не лучшим образом. Когда она была маленькой, я постоянно слышала, какой Адам замечательный папа и какое мне выпало счастье родить от него ребенка. Это была чистая правда. Адам всегда был и остается потрясающим отцом, я люблю его за это. И мне стыдно за ту зависть, которую я порой испытывала. Почему я так реагировала на свои неудачи со Стеллой, все дальше отдаляясь от нее? Я много работала, чтобы не пришлось заниматься нашими отношениями, целиком отдаваясь тому, что у меня получалось хорошо. Понятно, что это был самообман. Предательство по отношению к Стелле.

– Мы со Стеллой не всегда ладили, – продолжает Адам. – Бывало по-всякому. Периодами – очень тяжело.

Микаэль дает ему возможность развить свою мысль, и Адам чуть заметно опускает голову.

– Родительская роль – самая трудная. Конечно же, много раз я оказывался не прав. У меня было множество своих представлений и надежд, как все будет. Каким я буду отцом, какой Стелла будет дочерью. Как будут выглядеть наши отношения.

– Все вышло не так, как вам хотелось бы? – спрашивает Микаэль.

– Думаю, проблема не в том, что получилось, а в том, чего я ожидал. Мне трудно было принимать некоторые вещи, которые Стелла выбирала в жизни. Иногда забываешь, каково это – быть подростком.

Я смотрю на председателя суда. Вижу в глазах Йорана Лейона искорку понимания. У него тоже дети-подростки.

– Адам, – продолжает Микаэль, – не могли бы вы рассказать, что произошло в тот вечер пятницы?

Адам чуть-чуть оборачивается, чтобы видеть Стеллу. Я подаюсь вперед, чтобы увидеть выражение его лица.

Адам не произносит ни слова. Почему он молчит?

Разумеется, я должна была сообщить ему больше, но я боялась, что он не поймет или же его высокие моральные принципы станут преградой.

А что, если уже поздно? Если он изменит свои показания, возьмет все назад? Это будет катастрофа.

– В тот день я работал допоздна, – говорит он, растягивая слова.

Дрожащим голосом он рассказывает о похоронах молодого человека. Неделя выдалась тяжелая, и в пятницу Адам чувствовал себя усталым и подавленным. После работы он приготовил ужин, мы поиграли в игру на диване, а потом пошли спать.

– Вы знали, где в тот вечер была Стелла? – спрашивает Микаэль.

– Она сказала, что собирается встретиться с подругой, Аминой Бежич.

– Хорошо, – спокойно произносит Микаэль. – Стало быть, вы с женой легли до того, как Стелла вернулась домой?

– Точно так.

– Сколько было времени?

Я приподнимаюсь на стуле.

Адам, умоляю тебя! Подумай о семье!

– Около одиннадцати, – отвечает он. – Я не смотрел на часы.

– Вы сразу же заснули?

– Нет, я пролежал без сна несколько часов.

– Несколько часов?

– Да.

Я быстро отпиваю глоток воды, но мне не удается хорошо завинтить крышку, я проливаю воду себе на колени и вытираю рукой. Бородач косится на меня.

– Вы не спали, когда Стелла вернулась домой в тот вечер? – спрашивает Микаэль.

Я еще больше подаюсь вперед. Адам поднимает подбородок, так что его пасторский воротничок сияет белизной невинности прямо в глаза суду.

– Я не спал, когда она вернулась, – отвечает он.

Голос звучит громче. Четко и ясно. Я откидываюсь на стул.

– Вам известно, сколько было времени? – спрашивает Микаэль.

– Было без четверти двенадцать. Я посмотрел на часы, когда услышал, что она пришла.

Одна из присяжных подносит руку ко рту. Остальные члены суда сидят молча, уставившись на Адама.

– И вы совершенно уверены, что было без четверти двенадцать? – спрашивает Микаэль.

– Совершенно уверен. Клянусь Богом.

93

– Как ты можешь быть так уверен? – спросила я Адама.

Это был его любимый конек: всегда во всем сомневаться. Но теперь для нюансов уже не оставалось места. Он принял решение.

– Все будет замечательно. Ты будешь лучшей мамой на свете.

Все мои опасения он просто отбрасывал. Мой страх, по мнению Адама, был совершенно естественным. Когда мы станем родителями, нам придется во многом перестроиться и наша жизнь изменится навсегда. Нет ничего странного в том, что я сомневаюсь и что мне не по себе.

Строго говоря, мы были слишком молоды, чтобы заводить детей. Я только что получила место помощника судьи, а Адам еще вовсю учился. Всего за полгода до этого мы жили в студенческой квартире и проводили по нескольку вечеров в неделю в пабе или на шумных посиделках, но летом нам повезло – мы неожиданно нашли себе однокомнатную квартирку на Норра-Феладен. К тому же Адам был уверен, что управляющая компания согласится подыскать нам двухкомнатную, если у нас в семье случится прибавление.

– Я люблю тебя, – повторял Адам по нескольку раз в день, потом наклонялся и целовал растущий холмик у меня на животе. – И тебя, человечек, который там, внутри.

Постепенно шок от грядущих перемен прошел, сменившись болью в тазовых костях и отеками на ногах. В некоторые дни я вообще оставалась лежать в кровати, чувствуя себя самой большой неудачницей на свете.

Адам окружал меня заботой: поил киселем из шиповника, надевал мне компрессионные чулки, прикладывал к спине разогретые подушечки с рисом и массировал мне плечи. Хотя я и колебалась относительно момента – стоило ли нам заводить ребенка именно тогда, – но ни на секунду не усомнилась в том, что Адам самый лучший отец для моего ребенка.


Когда Стелла была маленькая, я довольно много работала. Порой я думала – возможно, со мной что-то не так или я устроена иначе, чем прочие молодые мамы, поскольку не могу перевести всю остальную жизнь в спящий режим и добывать энергию из того обстоятельства, что я стала матерью.

Без Адама все это было бы невозможно. Он всегда был рядом, всегда подставлял плечо. Мне он никогда и ни в чем не отказывал. Он поддерживал меня, чего бы это ни стоило.

Те победы, которые мне не суждено было одержать на семейном фронте, я вскоре начала одерживать на профессиональном. В возрасте двадцати девяти лет я стала адвокатом и была принята в адвокатское бюро, работавшее с большим размахом и имевшее представительства в трех крупнейших городах Швеции. Пока Адам учил Стеллу кататься на двухколесном велосипеде и заклеивал пластырем ее ободранные коленки, я моталась туда-сюда между высокопоставленными клиентами и читала деловые письма под детскую передачу с разогретой в микроволновке порцией еды на коленях. Вряд ли я была так уникальна в том, что для меня важна была и карьера, и семья. Хоть я и родилась без пениса.

Между тем вокруг меня было много других женщин, которые отказались от своих юношеских мечтаний и целей, чтобы реализовать себя в обслуживании, на кухне и в детской. Материнская самоотдача постоянно сталкивалась с моими эгоистическими стремлениями к успеху в других областях жизни, и, хотя я изо всех сил пыталась, мне так и не удалось стать идеальной матерью, соответствующей ожиданиям других, – такой матерью, какой, как мне тогда казалось, я сама мечтала быть. Одновременно я постоянно наблюдала мужчин с теми же недостатками, которые терзали и меня, – при этом они вовсе не считали себя плохими отцами.

Сердечные отношения, установившиеся между Адамом и Стеллой, поначалу меня очень радовали. Стелла была папиной дочкой. Я могла прийти домой поздно, когда голова забита статьями закона и прецедентами, и застать их уютно устроившимися в окружении подушек и читающими сказку на ночь. На всех перекрестках своей маленькой жизни Стелла держала папу за руку. Все было как в сказках Астрид Линдгрен, и по утрам мое сердце подпрыгивало от счастья, когда маленькие ножки нашей доченьки топали по полу спальни в направлении нашей кровати.


Изменения подкрались незаметно. Не могу сказать, когда все началось, но то, от чего раньше теплело в груди, теперь вызывало холодок, бегущий по спине. Многое меня стало раздражать. Когда кто-либо указывал мне на то, какой Адам потрясающий отец и какие чудесные у него со Стеллой отношения, я уже не испытывала гордости, а чувствовала себя чужой. Когда Адам подробно и в красках описывал свой очередной сказочный день, проведенный вместе со Стеллой, во мне пробуждались вина, стыд и зависть.

Мы довольно рано заговорили о прибавлении. Понятно, что наше желание иметь еще одного ребенка происходило из-за смутного разочарования, о котором никто из нас никогда не решился бы говорить вслух. Семейная жизнь сложилась не так, как мы надеялись. И я уверяла себя, вопреки логике и здравому смыслу, что мои отношения со Стеллой улучшатся, если у нее появится братик или сестричка.

Больше года мы прилагали все усилия, чтобы я забеременела. Мы никогда не говорили о том, почему у нас ничего не получается. Подозреваю, что из взаимного, но неверно понятого уважения. Рано или поздно тест покажет положительный результат, а пока нам оставалось делать то, что было в наших силах, и – в случае Адама – молить Бога о помощи.

На Вальборг[40], когда Стелле было четыре года, мы наконец-то решились поговорить. Мы лежали в постели, и весь мир закружился перед глазами, едва я открыла глаза. Запах гари проникал до самого нутра.

– Дорогая… – прошептал Адам. – Что-то не так?

– Не так? – переспросила я, хотя и понимала, о чем он.

– Что же нам делать?

Я не могла вымолвить ни слова. Слезы жгли веки, но я продолжала усилием воли сдерживать их.

– Я люблю тебя, – сказал Адам.

Ответить ему я была не в состоянии.

94

– У прокурора есть вопросы к свидетелю? – спрашивает председатель суда Йоран Лейон.

– Да, есть.

Йенни Янсдоттер кратко совещается с помощником прокурора, прежде чем обратиться к Адаму:

– В каком душевном состоянии вы находились в ту пятницу?

Адам пожимает плечами, но не успевает сформулировать ответ, потому что Янсдоттер продолжает:

– Ранее вы сказали, что чувствовали себя уставшим и разбитым после долгой недели. Вам только что пришлось похоронить молодого человека.

– Так и есть.

– И тем не менее вы не могли заснуть вечером?

– Иногда усталость дает обратный эффект, – спокойно произносит Адам. – Не можешь заснуть, хотя смертельно устал. Ну и потом, я, конечно, волновался за Стеллу. Очень волновался. Я не люблю ложиться спать, пока она не вернулась домой.

Йенни Янсдоттер берет карандаш и вертит его в руках.

– Стало быть, вы утверждаете, что не спали, когда Стелла вернулась в тот вечер домой?

– Да.

– И сколько было времени?

– Я уже сказал.

– Я хочу, чтобы вы это повторили.

– Без четверти двенадцать, – чуть раздраженно произносит Адам.

Йенни Янсдоттер поднимает подбородок и подается вперед, словно хищная птица.

– Странно, – произносит она. В ее голосе слышатся триумфаторские нотки, что меня пугает. – Очень странно, – повторяет Янсдоттер и разворачивает на столе перед собой кусок бумаги.

Что это такое? Мы что-то пропустили?

– Вот здесь у меня список ваших эсэмэс-сообщений, Адам. В этом списке обозначены все сообщения, которые вы отправляли в вечер убийства, и все сообщения, которые были вами приняты. Два сообщения были удалены с вашего телефона, однако технические специалисты полиции восстановили их. Вам известно, что можно восстановить удаленные сообщения?

Адам склоняет голову.

Черт, этого не может быть! Как мог Микаэль пропустить список сообщений? Мы знали, что полиция конфисковала телефон Адама, но мне и в голову не пришло, что в нем может содержаться нечто компрометирующее.

– В двадцать три восемнадцать с вашего телефона на номер Стеллы было послано следующее сообщение: «Ты придешь сегодня домой ночевать?»

Прокурор поднимает список и указывает кончиком карандаша.

– Да? – произносит Адам.

– Вы помните, что посылали подобное сообщение?

Он пожимает плечами:

– Да, вероятно. Жена говорила, что Стелла, возможно, переночует у Амины. Поэтому-то я и написал ей.

– «Ты придешь сегодня домой ночевать?» – повторяет Янсдоттер. – Вы получили ответ от Стеллы?

Адам чешет подбородок. Я пытаюсь привлечь внимание Микаэля, но он решительно не смотрит в мою сторону. По его лицу течет пот, он дергает за узел галстука, словно ему не хватает воздуха.

– Не помню, – бормочет Адам.

– Вы уверены? Вы не помните, получили ли вы ответ?

Адам сглатывает, опускает глаза и качает головой:

– Скорее всего, нет.

Янсдоттер помахивает списком. Рядом со мной бородач втягивает воздух между зубами. Я начинаю понимать, к чему она клонит. Как мы могли это упустить?

– Стелла послала вам ответ, – говорит прокурор.

– Да?

Адам сидит с таким видом, словно готовится принять смертельный удар. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он стоял на своем, чтобы не сдавался.

– Технические эксперты смогли восстановить и его тоже. Вы удалили оба сообщения в субботу, когда узнали, что Стеллу задержала полиция.

– Правда? – произносит Адам.

По его голосу ясно, что он не умеет врать.

– Стелла написала: «Еду домой». Сообщение было принято вашим мобильным телефоном без двадцати два. Когда Стелла, если верить вашему рассказу, уже два часа как находилась дома.

95

Адам не отвечает на вопрос прокурора.

– Как вы можете объяснить это сообщение? – повторяет Янсдоттер. – Зачем было Стелле посылать сообщение о том, что она едет домой, в час сорок, если вы утверждаете, что она была дома уже в двадцать три сорок пять?

Спина Адама молчит. Секунды тикают.

Женщина, сидящая позади меня, хватает меня за блузку, жестами показывая, чтобы я села, но я должна прорваться к Адаму! Я нужна ему! Во всем виновата я!

– Наверняка бывают задержки, – произносит наконец Адам.

Бородач произносит «тсс!» и указывает в конец зала, где охранник, выпятив грудь, недовольно смотрит на меня.

– Адам, что вы имеете в виду? – спрашивает Янсдоттер.

– Иногда сообщения застревают где-то в эфире, – произносит он с сомнением в голосе. – Если я принял сообщение в определенное время, это еще не означает, что оно именно тогда и было отправлено.

Со вздохом облегчения я опускаюсь на стул. Разумеется, Адам прав. Конечно же, в таких технических вопросах он совсем не разбирается, но он умен и быстро соображает. Здравый смысл помогает ему высказаться верно. Если прокурор может доказать, когда было принято сообщение, это ничего не означает на практике, если она не сможет доказать, когда оно было отправлено. А для этого ей нужен доступ к телефону Стеллы.

Йенни Янсдоттер делает недовольное лицо:

– А может быть, Стелла на самом деле вернулась куда позднее, чем вы утверждаете?

Скосив глаза на охранника, я отмечаю, что его интерес ко мне угас.

– Нет, – отвечает Адам. – Стелла пришла домой без четверти двенадцать.

Микаэль проводит по потному лбу тыльной стороной ладони. Рядом с ним сидит Стелла, уставившись в стол. Глаза ее блестят. Она кажется такой маленькой и хрупкой – я ненавижу себя за то, чему мы ее подвергаем.

В последние недели я раз за разом убеждала себя и Микаэля, почему не нужно рассказывать Стелле все как есть. Сомнения терзали меня, но рассказать было бы слишком рискованно. Стелле тяжело дается сдерживать свои порывы. Чуть больше чувства, случайно сорвавшееся слово – и все погибло.

Кроме того, Стелла всегда любила делать все наперекор. Если тренер по гандболу говорил ей бить низко, она пробивала высоко, когда мама Адама похвалила ее волосы до талии, она побрилась наголо.

Я смотрю на нее, и боль переполняет мое сердце.

– Вам известно, где находится телефон Стеллы? – спрашивает прокурор у Адама.

– Понятия не имею.

– Почему следователи его не обнаружили?

– Не могу знать.

Адам спокойно встречается глазами с прокурором.

– Когда вы в последний раз видели телефон Стеллы?

– Не помню.

– Не получилось ли так, Адам, что вы нашли его?

– Нет, – отвечает он. – Свой телефон Стелла всегда носит с собой.

– Вы хотите сказать, что она взяла его с собой на работу в «H & M» в ту субботу, когда ее задержала полиция?

– Я исхожу из того, что это было так.

– Тогда полиция обнаружила бы его, не так ли? – Янсдоттер буквально буравит его взглядом, но Адам сохраняет спокойствие. – Не получилось ли так, что вы нашли телефон Стеллы в субботу? На следующий день после убийства?

– Вовсе нет. – Адам оглядывается через плечо, и мы на мгновение встречаемся глазами. – Мне ничего не известно о мобильном телефоне Стеллы, – повторяет он.

Это куда ближе к правде, чем кажется прокурору. Адам не знает, что случилось с мобильным телефоном Стеллы. Об этом знаю только я.

На несколько мгновений прокурор теряет нить. Она делает все, чтобы это скрыть, но этот факт не может ускользнуть ни от меня, ни от других опытных юристов, сидящих в зале. Я позволяю себе немного расслабиться, откидываюсь на спинку стула и отпиваю пару глотков воды. Бородач снова косится на меня, и мне кажется, что он все знает – видит меня насквозь, читает мои мысли.

Собравшись с мыслями и посовещавшись со своим помощником, Янсдоттер продолжает допрос:

– Вы разговаривали со Стеллой, когда она вернулась домой в пятницу – в ту ночь, когда умер Кристофер Ольсен?

– Да, – говорит Адам. – Я об этом рассказывал.

– Что вы сказали?

– Я открыл дверь и сказал: «Спокойной ночи!»

– Стало быть, вы видели ее?

– Да.

– Что на ней было надето? – спрашивает Янсдоттер.

– Нижнее белье.

– Только нижнее белье? Она имеет привычку раздеваться, прежде чем подняться к себе в комнату?

– Случается. Если одежду надо постирать, она оставляет ее в постирочной.

– По словам коллег Стеллы, которые сидели с ней в тот вечер в ресторане на Главной площади, Стелла была одета в синие джинсы и белую блузку. Джинсы были найдены полицией во время обыска, а вот блузку обнаружить не удалось. Вы видели эту белую блузку, когда Стелла вернулась домой?

– Нет, – отвечает Адам. – Я ничего не знаю ни о какой блузке.

Частично это даже правда.

– Вы уверены? Вы не заметили белой блузки в постирочной комнате?

– Нет.

– И в субботу тоже?

– Насколько я помню, нет, – отвечает Адам. – Но если бы я и увидел ее, то вряд ли бы запомнил.

– Думаю, вы бы ее запомнили, – произносит Янсдоттер. – Подозреваю, что эта блузка была вся покрыта пятнами. Пятнами крови. Вы и вправду не видели блузку, забрызганную кровью?

– Точно нет!

Адам отвечает так решительно, что в голосе его звучит злость. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Микаэль подает ему знак.

Янсдоттер копает дальше:

– У вас в доме есть камин?

– Да, – отвечает Адам.

– При обыске полиция отметила, что в камине незадолго до того что-то жгли. Кто разжигал камин в ту субботу?

Адам чешет себя за ухом:

– Может быть, я. Или моя жена.

Он умен. Само собой, он понимает, в чем дело. Теперь осталось держать голову в холоде. Подумай о своей семье, Адам. Подумай о Стелле и обо мне.

– Так вы не знаете? – спрашивает Янсдоттер.

– Мы довольно часто разжигаем камин.

– Летом? В августе? Когда более двадцати градусов?

– Мы считаем, что с ним уютнее.

Прокурор громко вздыхает:

– А не обстоит ли дело так, что вы нашли окровавленную блузку Стеллы и сожгли ее в камине?

– Вовсе нет, – отвечает Адам. – Я не сжигал никакой блузки.

Нет, он ее не сжигал.

96

Когда председатель суда Йоран Лейон объявляет об окончании первого дня слушаний, я встаю и мне удается поймать взгляд Стеллы, прежде чем охранники уводят ее. Буквально пару секунд мы смотрим друг на друга. Я протягиваю к ней руки, обнимая воздух. Сейчас я должна быть настоящей мамой, компенсировать то, что мне не удалось сделать, когда Стелла была маленькой. И сейчас я делаю то, что у меня лучше всего получается. Стелла, милая моя девочка, положись на меня!

В последние годы наши отношения понемногу улучшились. Если Адаму все труднее удавалось принимать тот выбор, который Стелла делала в жизни, то я, наоборот, сблизилась с ней и начала лучше понимать свою дочь. Во многом это произошло благодаря Амине. Именно она научила меня общаться с дочерью по ее правилам.

Разумеется, я всегда страдала от мысли, что мне легче разговаривать с Аминой, чем со Стеллой. Чувство вины лежало на дне души, как тяжелый слой ила. В те моменты, когда у меня никак не получалось понять поступки Стеллы, ее мотивы и побуждения, я всегда искала поддержку у Амины.

– Стелла не такая, как вы и я, – сказала она однажды. – Стелла – это просто Стелла.

Этот разговор произошел вскоре после того, как Стелла бросила гандбол. Накануне она была на встрече национальной молодежной сборной, где ей предрекали блестящее будущее, а на следующий день выложила свои гандбольные кроссовки на продажу в Интернете. Мы с Адамом были в растерянности.

– Вы не сможете понять Стеллу, пока не начнете мыслить, как Стелла, – сказала мне Амина.

Это звучало так просто, так ясно – но мыслить, как Стелла, было нелегкой задачей.

– Стелла не любит, когда ею пытаются управлять, – пояснила Амина. – А гандбол порой сводится к тому, чтобы выполнять определенные движения, заученные приемы. Стелла такого не выносит.

Мне кажется, Адам более всего страдал оттого, что мы не смогли завести еще детей. Он бился до умопомрачения, чтобы Стелла соответствовала нашим представлениям, вместо того чтобы принять Стеллу такой, какая она есть. Просто чудо, что наша семья не развалилась. То, что происходит сейчас, я пытаюсь рассматривать как возможность начать все заново – это шанс, который я любой ценой не хочу упустить.

– Если бы ты была хоть чуть-чуть похожа на Амину, – пробормотала я однажды, когда у Стеллы отказали тормоза и она в который уже раз перевернула все вверх дном.

Тогда у нее не нашлось для меня убийственного ответа. Она молчала. Только смотрела на меня – и, хотя глаза у нее были сухие, мне казалось, что она плачет.

Конечно же, она все поняла. Я сказала это случайно – единственный раз, и никогда больше, но Стелла видела меня насквозь. Видела, как я смотрю на Амину, как я говорю с ней, как много нас объединяет.

Я крепко обняла Стеллу и заплакала, уткнувшись ей в плечо:

– Прости, дорогая моя, прости. Я ничего не имела в виду.

Однако все было напрасно. Мы обе прекрасно понимали, что я имела в виду.


Когда я выхожу из зала, Адама нигде не видно. Скамейки у стойки администратора заняты