Book: Небо принадлежит нам



Небо принадлежит нам

Люк Оллнат

Небо принадлежит нам

Luke Allnutt

We own the sky

Copyright © Luke Allnutt 2018

© Е. И. Клипова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

Посвящается

Маркете, Томми и Дэнни


Часть 1

1

Перед тем как уйти, она читала. С томиком ее можно было застать на любимом стуле, или она устраивалась на кровати, прислонившись к горе подушек. Прикроватная тумбочка была завалена книгами, и те, которым не хватило места, валялись на полу рядом. Больше всего она любила иностранные детективы: продираться сквозь хитросплетения сюжетов ей было непросто, но она не сдавалась и с застывшим, словно маска, лицом поглощала романы один за другим, по-детски серьезно поджав губы.

Иногда среди ночи я просыпался и видел в свете лампы четкий силуэт Анны. Она сидела с идеально ровной спиной, как ее всегда учили. Я поворачивался и смотрел прямо на нее, но она меня не замечала: ее взгляд был прикован к страницам книги, которые она листала с таким сосредоточенным видом, словно готовилась к важному экзамену.

Начинала она с признанных мастеров жанра из Скандинавии – Хеннинга Манкелля, Стига Ларссона, – но вскоре перешла на более экзотический немецкий нуар сороковых: романы за авторством какого-то тайца о событиях, имевших место в Пхукете в шестидесятых. И если поначалу это были книги в привычно оформленных, узнаваемых обложках известных издательств, то со временем их сменили чудны́е экземпляры, в необычных переплетах и явно напечатанные в других странах.

А потом Анна исчезла. Я не знаю, где теперь все эти книги. Я обшарил все полки – вдруг Анна нечаянно сунула их туда, – но так ничего и не нашел. Наверное, она сложила их в цветной мусорный мешок – у нее были такие: для каждого вида мусора – свой цвет, – и забрала с собой.

Дальше – мрак. Попытки забыться, чтобы не чувствовать боли. Задернутые шторы и водка. И тревожная тишина. Так бывает накануне затмения, когда вдруг замолкают птицы. Помню, что сидел в гостиной, тупо уставившись на стакан, и пытался сообразить: как посчитать, на сколько пальцев в нем водки – по горизонтали или по вертикали?

По дому гулял сквозняк. Задувало из-за двери, сквозь щели в стенах. Думаю, я знал, откуда он взялся, но не мог заставить себя пойти туда, не мог подняться наверх. Ведь это старое, омертвевшее место уже не было нашим домом. И второго этажа для меня больше не существовало. Словно взрослые строго-настрого запретили входить в те комнаты, потому что прятали в них свои секреты. Так я и сидел внизу, чувствуя, как ветер холодит шею. Все ушли, оставив мне невыносимую тишину, захватившую все вокруг.


О, ей бы это определенно понравилось: вшивый пабишко, я в одиночестве забился в дальний угол, телевизор показывает лишь помехи, а какой-то парень, прикидывающийся глухим, пытается продать светящиеся в темноте брелоки с диснеевскими винни-пухами. В двери пивнушки зияет дыра, будто кто-то изо всех сил ее пнул, и сквозь прибитый сверху кусок полиэтилена, хлопающий на ветру, я вижу слоняющихся по стоянке подростков: они курят и выделывают разные номера на стареньком велосипеде для трюков.

«Так я и знала».

Нет, вслух она бы этого не произнесла – не ее уровень. Это было бы написано у нее на лице: бровь чуть вздернута, улыбка вот-вот тронет губы.

Анна считала, что мне слегка недостает интеллигентности: сразу видно, что я рос в муниципальном районе. Как-то раз я упомянул, что отец по воскресеньям пропадает в букмекерской конторе. Вежливое недоумение, снисходительная полуулыбка – вот что было мне ответом. Потому что ее семья даже в пабах не бывает. «Что, и на Рождество?» – спросил я. «Ну да», – сказала она. После обеда они могут пропустить по стаканчику шерри, не более того. Им больше нравится ходить в церковь, слушать звон колоколов.

Сейчас здесь темно, и я не помню, было ли так всегда, или когда-то сюда заглядывало солнце. Снаружи кто-то заводит машину, и огни фар на мгновение пронзают полумрак заведения, выхватывают из темноты предметы и людей, словно прожектор на тюремной вышке. Я иду к барной стойке и заказываю еще пива. Сидящие на табуретах выпивохи дружно поворачивают головы и кивают, но я стараюсь на них не смотреть.

Среди них, лицом к двери, сидит крепкий рыбак. Он рассказывает расистский анекдот о неверной жене и единственном лобковом волосе, и я вспоминаю, что слышал его в детстве, на пути из школы: это было в одном из закоулков Восточного Лондона, превращенном в свалку для порножурналов и банок из-под колы. На последней фразе завсегдатаи смеются, но барменша отворачивается, даже не улыбнувшись. На стене позади нее висят пинапы с третьей страницы «Сан» и газетными вырезками о событиях одиннадцатого сентября в рамках.

– Четыре десять, милый, – говорит барменша и ставит передо мной полный бокал.

У меня трясутся руки, и, пытаясь выскрести из бумажника мелочь, я рассыпаю монеты на стойку.

– Извините, – бормочу я. – Руки замерзли.

– Еще бы не замерзли, – отвечает она, – в такую-то холодину. Давай-ка я сама.

Женщина собирает монеты со стойки, а недостающую сумму отсчитывает из тех, что лежат у меня на ладони, словно я какой-нибудь немощный пенсионер.

– Вот так, – говорит она. – Четыре фунта десять пенсов.

– Спасибо, – благодарю я, слегка краснея от стыда, и она улыбается.

У нее доброе лицо: в местах, подобных этому, такое нечасто встретишь.

Когда она наклоняется, чтобы выгрузить посуду из посудомоечной машины, я достаю фляжку с водкой и делаю большой глоток. Лучше так, чем заказывать стопку к каждой пинте пива: тогда точно подумают, что алкоголик, и весь вечер будут опасливо коситься – как бы ты чего не выкинул.

Я уже собираюсь вернуться в свой угол, как вдруг замечаю в конце барной стойки симпатичную девицу. Чуть раньше я видел ее в компании одного из приятелей рыбака, но того уже нет – умчался на своем прокачанном хетчбэке, визжа шинами так, что до сих пор в ушах шумит. Похоже, у нее были планы на этот вечер: короткая юбка, откровенный топ с блестками, густо накрашенные ресницы.

Убедившись, что барменша не обращает на меня внимания, я снова отхлебываю из фляжки. Меня охватывает знакомое чувство эйфории и безмятежности с налетом легкой грусти. Красотка у стойки перешла на шоты. Что-то прокричав барменше – видимо, они подруги, – она расхохоталась и чуть не свалилась со стула, но вовремя удержала равновесие.

Скоро подсяду к ней. Вот только еще немного выпью.


Прищурившись, чтобы картинки на экране не расплывались, прокручиваю ленту новостей на «Фейсбуке». Страница у меня пустая, вместо фото профиля – бледный мужской силуэт. Я никогда не ставлю лайков, ничего не комментирую, никого не поздравляю с днем рождения и тем не менее регулярно захожу сюда: листаю, осуждаю, листаю, осуждаю – и так без конца. Рассветы и закаты, отчеты о велосипедной прогулке по Шотландскому нагорью, тонны выгруженных из «Инстаграма» фотографий тайской лапши, тостов с авокадо и суши (откуда эта непостижимая страсть фотографировать еду?): все эти посты – словно крошечные замызганные окна, сквозь которые я заглядываю в жизни тех, с кем у меня больше нет ничего общего.

Глубоко вздохнув, делаю по глотку из бокала и фляжки. Мне жаль их, этих падких на трагедии и модные веяния шлюх, у которых вместо фотографий радуга, или трехцветный флаг, или беженцы, или жертвы последней атаки террористов в какой-то богом забытой стране. Они без устали плодят хештеги и посты о том, как приятно помогать ближним, – просто потому, что поехали на каникулы в Африку и поучаствовали в строительстве сельской школы или поцеловали грязную руку попрошайки, блеснув своими жемчужно-белыми зубами.

Немного разворачиваюсь, чтобы лучше видеть девицу. Она снова заказала выпивку и прямо-таки заходится от смеха, просматривая какое-то видео и тыча пальцем в экран мобильника в попытке привлечь внимание своей подруги барменши.

Снова опускаю взгляд на экран телефона. Иногда я заставляю себя смотреть на фото чужих детей. Это как сдирать корку, затянувшую свежую рану, – невозможно остановиться, пока не появится темно-красная, с металлическим отливом капля крови. Их много, этих фото: сначала огромные животы, в которых копошится новая жизнь; потом беззубые первоклашки с ранцами и в пиджаках не по росту; выходные на пляже: песочные замки, окруженные канавками, вафельные рожки на песке, выпавшие из неловких ручек. Обувь, выстроенная в ряд на коврике, – сначала большие туфли, потом маленькие башмачки.

И конечно, мамаши, тусующиеся на «Фейсбуке». Чтоб им провалиться. Можно подумать, это они выдумали материнство и изобрели вагину. Твердят самим себе, что не похожи на своих матерей. Ну, ясное дело: те ведь не едят киноа, не устраивают из своих волос черт знает что и не ведут собственный блог «Креативные идеи: чем занять непослушных деток младше пяти».


Подхожу наконец к захмелевшей девице. Теперь, когда внутри меня достаточно алкоголя, я чувствую себя увереннее, дрожь в руках унялась. Я встаю рядом и улыбаюсь. Она, пошатываясь, разглядывает меня с ног до головы.

– Не хочешь выпить? – весело спрашиваю я, как будто мы уже знакомы.

В остекленевших глазах промелькнуло удивление. До этого дамочка почти лежала на прилавке, но тут собралась с силами и приняла вертикальное положение.

– Ром с колой, – бросает она мне, напустив на себя прежний неприступно-развязный вид, и отворачивается, барабаня пальцами по стойке.

Пока я делаю заказ, она притворяется, будто ищет в телефоне что-то важное, а на самом деле просто беспорядочно тычет в один значок приложения за другим.

– Кстати, я Роб, – говорю я.

– Чарли, – отвечает она. – Но все зовут меня Чарлз.

– Ты отсюда?

– Из Камборна. – Она разворачивается ко мне. – Но сейчас живу здесь, у сестры.

Чарли украдкой зыркает на меня, думая, что я этого не замечаю.

– Ты, поди, и не слышал о Камборне?

– Там вроде руду добывают?

– Ага. Правда, это раньше было. У меня отец на Саут-Крофти работал, пока рудник не закрыли.

У нее сильный корнуэльский акцент: окончаний почти не слышно, отчетливое «р» в конце слов.

– А ты откуда?

– Из Лондона.

– Вон оно как. Славно.

– Ты была в Лондоне?

– Пару раз. – Она снова смотрит в противоположную сторону и делает глубокую затяжку.

Девушка моложе, чем я думал: у нее медного оттенка волосы и мягкие, почти детские черты. Лет двадцать пять, не больше. Есть в ней что-то неуловимо странное, нелепое, и дело не только в ее пьяном поведении и размазанной вокруг глаз туши – просто она совершенно не вписывается в «Смагглерз»: этакая подружка невесты, которая в последний момент решила не идти на свадьбу, а отсидеться в грязном пабе.

– Значит, на выходные сюда?

– Вроде того.

– Ну и как тебе Тинтагель? – спрашивает она.

– Я только сегодня приехал, так что в замок наведаюсь завтра. Я остановился в отеле неподалеку.

– То есть раньше ты здесь не был?

– Нет.

Я солгал, но рассказывать ей о том времени, когда мы ездили сюда, выше моих сил. Тогда нас было трое. Стояло сырое английское лето, дул сильный ветер, и мы кутались в надетые поверх шортов дождевики. Помню, как Джек носился по траве рядом с парковкой, как Анна боялась, что он подбежит слишком близко к краю обрыва, и не переставая твердила: «Держись за руку, Джек, не отпускай руку». Помню, как мы шли по извилистой тропе, а когда взобрались на вершину скалы – погода неожиданно переменилась, будто вмешались высшие силы: дождь прекратился, облака расступились, и появилась радуга.

– Радуга, радуга! – закричал Джек, подскакивая то на одной ножке, то на другой, а опавшие листья танцевали вокруг него, словно языки пламени.

Внезапно, будто кто-то дотронулся до него или шепнул что-то на ушко, он замер в столбе солнечного света, глядя вверх, туда, где в голубом небе растворялся конец разноцветной дуги…

– Все нормально?

– Что? А, да, конечно, – отвечаю я и делаю глоток пива.

– Ты задумался.

– Извини.

Ничего не сказав, Чарли пьет ром с колой и, опустошив стакан наполовину, встряхивает лед на дне.

– Тинтагель вообще ничего, – говорит она. – Я работаю в деревне, в сувенирной лавке. А здесь у меня подруга работает.

Кивок в сторону барменши с добрым лицом.

– Симпатичный паб.

– Сойдет, – соглашается она. – На выходных тут весело, а по вторникам можно и караоке попеть.

– А ты поешь?

Тихий смешок.

– Было раз, больше – ни в жизни.

– Жаль, я бы послушал, – улыбаясь, гляжу ей в глаза.

Она звонко смеется, потом с притворной застенчивостью отводит взгляд.

– Тебе то же самое? Я возьму еще пива.

– А к этому больше не хочешь приложиться? – Она протягивает руку и хлопает по карману моей куртки, где спрятана фляжка.

Значит, она все видела? Проклятье. Пока я думаю, как отвертеться, она осторожно трогает меня за руку:

– Трюкач из тебя никудышный.

Девушка смотрит на запястье, вспоминает, что не надела часы, и проверяет время на мобильном.

– Ладно, давай по последней, – кивает она и, хихикая и оправляя свою слишком облегающую юбку, кое-как слезает со стула. Чарли идет в туалет – о чем не постеснялась во всеуслышание заявить, – и я вижу проступающие под юбкой очертания трусиков, красноватые отметины от табурета на бедрах.

Когда она возвращается, от нее пахнет духами, туши под глазами больше нет, а волосы собраны в хвост. Мы пьем шоты и болтаем, по очереди отхлебывая из фляжки. Потом она заходит на «Ютуб» и сначала показывает мне видео про собак: ее семья разводит риджбеков; затем – ролики с уличными драками и избиением людей, попавшие в объектив скрытых камер, – потому что у нее есть друг, который раньше занимался кикбоксингом, а теперь сидит в тюрьме за насилие.

Я поднимаю голову – и все вокруг сливается в одно яркое пятно. Горит свет, играет какая-то песня, диск заедает, откуда-то доносится резкий свистящий звук работающего пылесоса. Я что – отрубился? Чарли по-прежнему рядом, и мы, оказывается, пьем водку с «Ред Буллом». По лицу Чарли блуждает улыбка, она смотрит на меня влажными глазами и снова начинает смеяться, тыча пальцем в барменшу, которая, насупившись, чистит ковер.

Наконец мы вываливаемся из паба. («Наверное, мне пора домой», – смущенно шепчет Чарли, строя из себя невинную девушку на первом свидании.) Она берет меня под руку, и, глупо хихикая и шикая друг на друга, мы бредем по безлюдной Хай-стрит к сувенирному магазину, где работает Чарли. С грехом пополам одолев лестницу, ведущую в крошечную квартирку над магазином, мы останавливаемся перед дверью. Чарли смотрит мне в глаза, чуть выпятив губы, и на меня накатывает волна пьяного возбуждения. Я рывком привлекаю ее к себе, мы начинаем целоваться, а моя рука шарит у нее под юбкой.


Мы лежим на узком матрасе на полу. Она уткнулась мне в шею, я – ей в макушку – лишь бы не смотреть друг другу в глаза. Выждав некоторое время, достаточное, на мой взгляд, в подобной ситуации, я поднимаюсь и иду в туалет. Заворачиваю в какую-то комнату, щелкаю выключателем и вижу, что ошибся дверью: это не туалет, а детская. После спальни Чарли, где одни голые стены, я никак не ожидал, что в этой квартире может быть такая уютная, прекрасно обставленная комната. Лампа в форме самолета, точно такой же нарисован на стене. На полу коробки с игрушками. На письменном столе лежат цветные карандаши и стопки бумаги, а на доске висят сертификаты и дипломы за достижения в футболе, дзюдо, учебе.

Моя рука сама тянется к ночнику. На потолке тут же появляются бледно-голубые изображения луны и звезд. Подхожу к окну и чувствую едва уловимый аромат кондиционера для белья и детского шампуня. В углу замечаю желтый фонарик – точно такой же был у Джека. Беру его: твердый пластик, прочная резина, огромные кнопки – специально для неловких детских пальчиков.

– Вот ты где, – внезапно раздается рядом голос Чарли.

Я вздрагиваю от неожиданности. Интонация была почти вопросительной.

– Прости, – бормочу я.

Из меня внезапно выветрился весь хмель, в руках снова начинается дрожь.

– Я искал туалет.

Она опускает взгляд, и я обнаруживаю, что все еще держу фонарик.

– Это для моего мальчика, – говорит она. На ее лице танцует маленькая луна. – Сегодня он ночует у сестры, поэтому я в загуле.

Чарли выравнивает стопку бумаги и мелки так, чтобы они лежали параллельно краю стола.

– Я только что сделала здесь ремонт. – Она убирает что-то в ящик тумбочки у кровати. – Пришлось половину своего добра продать, чтобы за него заплатить, но оно того стоило, да же?

– Комната чудесная, – искренне соглашаюсь я, и она улыбается.

С минуту мы стоим, глядя на пляску планет и звезд.

Я знаю, о чем думает Чарли: есть ли у меня дети и люблю ли я их, но мне не хочется слышать эти вопросы, поэтому я целую ее. Она все еще пахнет водкой и табаком. Наверное, ей неуютно оттого, что мы целуемся здесь, в комнате ее сына, поэтому она отстраняется от меня, забирает из моих рук фонарик и аккуратно ставит его обратно на полку. Потом выключает свет и уводит меня.



Мы возвращаемся на матрас. Чарли чмокает меня в шею – так целуют перед сном детей, пожелав им спокойной ночи, – отворачивается и, не сказав ни слова, засыпает. В комнате прохладно, поэтому я накрываю ее обнаженное тело, подтыкаю одеяло и тут же вспоминаю о Джеке. Баю-бай, засыпай. Я допиваю водку и лежу с открытыми глазами, пялясь в бледный сумрак и слушая, как дышит Чарли.

2

Утро выдалось холодным, но солнечным. Я прохожу через стоянку, мимо сувенирного магазина «Волшебник Мерлин» и двустороннего рекламного щита: плакат на одной стороне предлагает экскурсии, посвященные королю Артуру, а на другой – две порции корнуэльского чая по цене одной. Оборудование надежно закреплено у меня за спиной. Шагаю вниз, в лощину, потом – по коротенькому участку, выложенному камнями, – это мост на остров. Справа от меня – пологий склон, затянутый вплоть до края утеса зеленым сукном. То тут, то там виднеются кроличьи норы и редкие проплешины песка.

У Чарли я глаз не сомкнул. Когда уходил, она чуть пошевелилась на матрасе, и я представил себе, как она исподтишка следит за мной, дожидается, пока я захлопну за собой дверь. Моя гостиница всего в двух шагах отсюда. Глупо снимать на ночь номер, если до дома рукой подать, но мне хотелось напиться и не думать о том, как не свернуть себе шею на обратном пути.

Взбираюсь по горной тропе. Голова раскалывается, во рту все еще чувствуется вкус «Ред Булла». Медленно, поскольку склон становится все круче, а сумка с фотоаппаратом все тяжелее, поднимаюсь по деревянным ступенькам, ведущим к руинам замка. Край скалы так близко, что до меня долетают соленые брызги. Я останавливаюсь, чтобы передохнуть и понаблюдать за приливом: море стремительно наступает, беспощадно поглощая замки из песка и водоросли, выброшенные на берег во время последнего отлива.

Отдохнув, карабкаюсь еще выше, к заброшенной смотровой площадке. Туристов здесь не бывает, только ветер да чайки. Я нахожу плоский участок земли и кладу на него прихваченную с собой деревянную доску: она нужна для того, чтобы тренога стояла ровно и не дрожала. Сверху придавливаю ее грузом, чтобы во время съемки ненароком не сдвинуть ее с места. Закрепив на треноге объектив, я подсоединяю к нему камеру и проверяю, достаточно ли плавно она вращается.

Условия для съемки великолепные: оттенки моря, песка и травы такие живые и насыщенные, что невольно сомневаешься в реальности пейзажа: кажется, будто все это – иллюстрация в детской книжке. Я поворачиваюсь к морю спиной и смотрю на изгибы холмов, их пологие склоны, убегающие в долину, в которой приютился игрушечный городок. Это место невероятно. Отсюда кажется, что можно вытянуть руки и дотронуться до земли, погладить ее, ощущая пальцами все бугорки и впадинки, прочесть послание, написанное шрифтом Брайля.

Ветер усиливается: пора приниматься за работу. Я начинаю съемку панорамы с северо-востока. Делаю одну серию снимков за другой, каждый раз поворачивая камеру на определенный угол, до тех пор, пока не возвращаюсь в ту точку, с которой начал.

Когда жужжание камеры затихает, я смотрю на экран, проверяя, все ли кадры сохранились. Потом упаковываю оборудование и отправляюсь тем же путем вниз, на стоянку.


Около часа на машине вдоль побережья – и я буду дома. За все время, что я еду по деревне, мне не встречается ни души. Киоск на углу не работает: его открывают только с началом сезона. Дорога ведет мимо церкви, потом петляет среди дюн; оставив позади информационное бюро Национального фонда, я пробираюсь по колее проселочной дороги, которая ведет на вершину скалы. Здесь стоит мой дом.

Этот коттедж, примостившийся на голой скале, покорил меня не потому, что отрезан от мира, – на противоположном берегу бухты находится Сент-Ив, но здесь на многие мили кругом других построек не встретишь. Меня пленило в нем то, что он совершенно беззащитен перед беспощадным натиском стихии. Когда дождь хлещет в окна и стены сотрясаются от штормового ветра, кажется, что дом вот-вот рухнет и обломки унесет в море.

Едва переступив порог, я наливаю себе огромный стакан водки и поднимаюсь в свой кабинет. Усевшись за письменный стол, я долго смотрю в слуховое окно на бухту. Потом включаю компьютер и захожу в свой профиль на сайтах знакомств «ОКупидон» и «Хэвенли Синфул». У меня одно сообщение – от Саманты, с которой я общался несколько недель назад.

Приветик, ты куда пропал? Еще не передумал встречаться?

Я щелкаю на раздел с ее фотографиями, сплошь идиотскими: какие-то лакированные туфли, сломанные зонтики, вид из иллюминатора на крыло самолета, сердечки на пене капучино. Наконец нахожу одно ее фото, сделанное в отпуске, и вспоминаю, что она недурна собой – худенькая темноволосая мышка.

Вообще-то это ты пропала! Конечно не передумал…

Я подключаю камеру к компьютеру, скидываю на рабочий стол новые снимки и, просмотрев их, ликую: кадры хорошо совмещены друг с другом, обработки потребуется минимум. Загружаю их в программу, которую написал сам, и она сшивает изображения в круговую панораму. Границы между ними размываются, перемешиваются, словно рассасывающиеся шрамы.

Со светом никогда не угадаешь. Бывает, день кажется идеальным для съемки, но кадры получаются – одно расстройство: то зернистые, то пересвеченные. Но только не сегодня: здесь море играет на солнце, трава сочно-зеленая, как сукно на бильярдном столе, а над горизонтом видны слабые очертания луны.

Программа закончила работу, и теперь панорама напоминает гобелен из Байё в миниатюре. Я пакую ее в контейнер, делаю прописку в коде, чтобы пользователи могли приближать, отдалять и вращать изображение, и загружаю ее на свой сайт «Небо принадлежит нам».

Вообще говоря, меня удивляет его популярность. Он начинался как хобби – нужно же было как-то убивать время, – но вскоре ссылка на него появилась на многих форумах для фотолюбителей. Посыпались вопросы: как вы это делаете? Какое оборудование используете? О нем даже в «Гардиан» упоминали, в статье о панорамной съемке. «Бесхитростная красота» – вот что написал о моих фотографиях автор, и впервые за долгое время я испытал прилив гордости.

В комментариях под фото, да и в электронных письмах меня часто спрашивают: почему «Небо принадлежит нам»? Это отсылка на что-то? А я даже не знаю, что им ответить. Эта фраза крутится у меня в голове с того момента, как я уехал из Лондона, и я понятия не имею почему.

Гуляю ли я по дюнам, сижу ли за столом в кабинете, глядя на море, я шепчу про себя: «Небо принадлежит нам, Небо принадлежит нам…» Просыпаюсь и засыпаю под звук этих трех слов, твержу их словно мантру или молитву, которую меня заставили вызубрить еще в детстве.

Загрузка завершена. Я смотрю в окно и пью водку, ожидая характерного звука. На этот раз ждать приходится дольше обычного – десять минут вместо пяти, – и вот появляется первый комментарий.

От пользователя свон09.

Великолепно. Продолжай в том же духе.

Он всегда пишет примерно одно и то же: «Прекрасно», «Чудесно», «Береги себя» – и сразу же после загрузки, как будто ему приходит специальное оповещение.

За окном почти ночь, и перед тем как идти в постель, я наливаю еще водки. Меня уже охватило дремотное состояние – предыдущая порция сделала свое дело, – но мне хочется опьянеть еще сильнее, чтобы сразу провалиться в сон.

Иногда мне нравится думать, что эти комментарии от Джека. Места на фото ему хорошо знакомы, ведь он видел их собственными глазами: Бокс-Хилл, Лондонский глаз, смотровая площадка в Саут-Даунс. Теперь вот Тинтагель.

А чтобы он их не забывал, я оставляю ему послания – зашитый в код текст: браузеры его не распознают, но программист обнаружит без труда. И Джек, надеюсь, тоже. Я пишу то, что хотел бы ему сказать, если бы мог. То, что сказал бы, не отними она его у меня.

Тинтагель

джек, помнишь, как на стоянке ты упал в кусты ежевики. обеими руками в них вцепился, родной, обеими руками. и на ладошках вскочили маленькие красные волдырики. я поцеловал пальчики, чтобы вавка скорей прошла, а ты обхватил меня руками и уткнулся мне в шею. помню все как сейчас. твои поцелуи, как шепот ветерка, твои веснушки, похожие на крошки имбирного кекса. твои глаза, теплые, как вода на отмели.

Часть 2

1

Ты не похож на компьютерщика, – сказала она.

Это были последние деньки нашего студенчества, наполненные бездельем и солнцем, когда все экзамены позади, а результаты еще неизвестны. Мы встретились в одном из кембриджских пабов. Она сидела за барной стойкой, и я, уже чуть захмелевший, решил с ней заговорить.

– Ну да, не хватает дипломата и футболки с надписью «Властелин колец».

Она улыбнулась, но без издевки, а скорее с пониманием: ей самой наверняка не раз приходилось слышать подобные шутки. Когда она повернулась к бармену, пытаясь заказать выпивки, я исподтишка рассмотрел ее: миниатюрная, черные волосы тщательно зачесаны назад, бледный оттенок кожи смягчает резкие черты лица.

– Кстати, я Роб.

– Я Анна, – ответила она. – Приятно познакомиться.

Я чуть не прыснул со смеху: прозвучало очень официально, но вид у нее при этом был серьезный, так что было непонятно, шутит ли она.

– А ты что изучаешь? – спросил я, лишь бы поддержать разговор.

– Экономику. – Анна, сощурившись, смотрела на меня сквозь очки.

– Ух ты, круто.

– Здесь ты должен был сказать: а ты не похожа на экономиста.

Я взглянул на ее гладкую, как зеркало, прическу, потом на ее сумку, набитую книгами, ремешок которой она обмотала вокруг ножки своего стула, и улыбнулся.

– Что смешного?

– Вообще-то, немножко похожа, – признался я. – В хорошем смысле.

Ее глаза вдруг заблестели, она уже открыла рот, приготовившись ответить – по-видимому, что-то остроумное, – но так ничего и не сказала: наверное, решила, что не будет нужного эффекта.

Я знал, что она подруга Лолы, чей день рождения мы отмечали, но это казалось невероятным. Та была глупа как пробка и на каждом шагу твердила, что ее назвали как в песне группы «Кинкс», которую она охотно исполняла по просьбам всех желающих. Лола, известная на всю округу благодаря тому, что на летнем балу танцевала нагишом.

И Анна, в ее скромной одежде и практичных туфлях. В кампусе она часто попадалась мне на глаза с каким-то музыкальным инструментом в футляре, который она тщательно крепила за спиной, вместо того чтобы просто перекинуть ремень через плечо. И шагала всегда с таким целеустремленным видом, будто спешила по важному делу.

– И для чего тебе информатика? – поинтересовалась она.

В смущении я перевел взгляд на друзей, толпившихся у игрального автомата. Какой-то странный вопрос: я же не древнюю историю изучаю, в конце концов. Эта Анна словно из прошлого века выпала: говорила чуть манерно, добросовестно произнося каждый звук, словно стараясь подчеркнуть разницу между собой и остальными. Типа такая правильная девочка, сошедшая со страниц романа Энид Блайтон.

– Буду создавать карты, – нашелся я наконец.

– Карты?

– Онлайн-карты.

Выражение ее лица не изменилось.

– Ты слышала о картах «Гугл»?

Она мотнула головой.

– О них недавно в новостях говорили. Я сейчас пишу программы для таких приложений.

– То есть ты будешь работать в какой-то компании? – уточнила Анна.

– Нет. Я хочу свою собственную.

– Вот как, – произнесла она, водя пальцем по краю пустого бокала. – Должна признать, звучит весьма амбициозно. Правда, я мало что смыслю во всех этих компьютерных штуках.

– Можешь дать мне свой телефон?

– Что?

– Я тебе сейчас все покажу.

Пошарив в сумке, Анна растерянно протянула мне старенькую «нокию».

Я не смог сдержать улыбку.

– Да ладно тебе, – ухмыльнулась она в ответ, и на ее щеках обозначились почти симметричные ямочки. – Мне и такого хватает.

– Даже не сомневаюсь, – заверил я и взял мобильный, слегка коснувшись ее пальцев.

– Итак… Представь, что у тебя телефон с большим экраном, возможно, даже сенсорным, и в него загружена карта. И люди – вообще какие угодно люди – могут отмечать на этой карте рестораны, пешеходные маршруты – да что угодно. Вот для этого я и разрабатываю программное обеспечение – чтобы каждый мог подогнать карту под себя, отметив на ней то, что нужно лично ему.

Анна задумчиво прикоснулась к голубому экрану «нокии».

– Звучит интересно, – сказала она. – Хоть я и не большая сторонница технического прогресса. А эсэмэски я отправлять смогу?

– Сможешь, – усмехнулся я.

Глядя на ее каменное лицо, я никак не мог понять, шутит она или нет.

– Тогда ладно. Так вы с Лолой друзья?

– Это громко сказано, – ответил я. – Мы познакомились на первом курсе – жили на одном этаже.

– А, – сказала она, – так ты тот Роб.

«Тот Роб»? Неужели я по пьяни что-то учудил? Помню, несколько семестров назад я встретил Лолу в «Фез-Клабе». Она тогда целый вечер ныла о том, как воспитывалась в Кенсингтоне: можно было подумать, будто самое худшее в жизни с ней уже случилось. Утомительная девица, я чуть не умер со скуки, пока ее слушал, но сомневаюсь, чтобы я ей тогда нагрубил.

– В смысле – «тот Роб»? – переспросил я, нервно улыбаясь.

– Ничего особенного, просто Лола как-то о тебе упоминала, – спокойно ответила Анна и снова попыталась привлечь внимание бармена. – Она сказала, что ты типа компьютерный гений, этакий вундеркинд, да вдобавок еще и из муниципального района.

Последнюю фразу она произнесла на выдохе, и ее лицо приняло насмешливо-издевательское выражение.

– По ее словам, это просто чудесно, что ты тоже, как и все мы, получил шанс попасть сюда, – хихикнув, закончила Анна.

– Как мило с ее стороны, – улыбнулся я. – Отлично сыграл парень.

– Что-что?

– Так в футболе говорят.

– Ясно. Просто я не разбираюсь в спорте, – произнесла она таким тоном, как будто мы играли в «Счастливый случай» и она выбирала категорию вопросов.

Народ в пабе тем временем прибывал. Нас все больше теснили, мы все ближе придвигались друг к другу, и наши обнаженные руки соприкасались все чаще. На шее Анны я заметил родимое пятнышко в форме сердечка. Словно загипнотизированный, я уставился на этот крошечный островок ее кожи, и тут она перехватила мой взгляд.

– Откуда ты знаешь Лолу? – спросил я, поспешно отводя глаза.

– Мы в одной школе учились, – неопределенно ответила Анна, будто ее мысли были заняты чем-то другим.

– В «Реден Скул»?

– Да.

Престижное заведение, но, в отличие от других его выпускниц, она не страдает звездной болезнью и комплексом августейшей особы.

– Ну а теперь расскажи о себе, – попросил я.

– А что тут рассказывать? – ни с того ни с сего ощетинилась она.

– Ну, в смысле, расскажи, чем ты будешь заниматься после выпуска.

– А, понятно. Бухучетом, – последовал мгновенный ответ. – Меня приглашают на работу пять компаний в Сити. К концу недели определюсь с выбором.

– Ого, впечатляет.

– Да не особо. Такая уж у меня профессия. Точнее, пока нет, но скоро будет. – Анна слабо улыбнулась. – Как думаешь, удастся нам сегодня выпить?

– Нет. По крайней мере, не сейчас. – Я кивнул в сторону компании парней в полосатых футболках регби. На одном из них не было ничего, кроме трусов и защитных очков, напоминавших маску аквалангиста.

– Да уж, – пробормотала Анна и отвернулась.

Она явно заскучала, и я уже представил, как она слезает со стула и, продираясь сквозь толпу, направляется к своим друзьям и я больше никогда ее не увижу.

– Хочешь, сходим куда-нибудь? – в отчаянии выпалил я.

– Хочу, – ответила она, едва дав мне договорить.

Может, она меня не расслышала?

– Погоди, я…

– Ой, извини, – перебила она, – я, наверное, не так поняла: мне показалось, ты зовешь меня на свидание.

– Вообще-то, так и есть.

Из-за музыки я едва ее слышал, поэтому придвинулся еще ближе.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Анна.

Я почувствовал исходивший от нее запах – запах геля для душа и только что вымытых волос.

– Прости, очень уж тут громко, – сказал я. – Тогда можно мне твой номер телефона, или адрес электронной почты, или что-то еще для связи?

Анна отступила немного назад, и я чуть не потерял равновесие, – оказывается, я почти висел на ней.

– Конечно – но при одном условии.

– Договорились, – согласился я, продолжая прокручивать в голове ее слова про «того Роба». – Что за условие?

– Ты отдашь мне мой телефон.

Только тут до меня дошло, что я все еще сжимаю в руке ее «нокию».

– Блин, совсем забыл, прости.

Она улыбнулась и положила телефон в сумку.

– Запоминай. Мой адрес: аннамитчеллроуз собака яху точка ком точка юкей. «Аннамитчеллроуз» в одно слово, без точек и тире, «митчелл» с двумя «эль».


Кинотеатр, неделю спустя. На экране шли трейлеры. Я ощущал тепло ее тела, и мне очень хотелось дотронуться до ее голой ноги. Я то и дело поворачивался к Анне, надеясь, что она тоже повернется и наши взгляды встретятся, но тщетно. Она сидела как изваяние, в своих очках в толстой оправе, не отрываясь от экрана и выпрямив спину, будто в церковь пришла, а не в кино. Единственное движение, которое она делала время от времени, – бесшумно доставала из пакетика разноцветные конфеты, которые до этого мы купили в универмаге. Я еще с интересом наблюдал, как сосредоточенно она их выбирает – ровно по пять штук каждого вида.



Фильм был про какого-то придурка, который путешествовал автостопом по Северной Америке и умер на Аляске. Я сидел как на иголках, все ждал, когда же кончится эта нудятина. А вот Анна, судя по тому, что за все время она почти не шелохнулась, была в восторге.

Я уже начал думать, что она из тех фанатов, что остаются в кресле до самого конца, в благоговейном восторге дожидаясь последней строчки титров, но ошибся: как только картинка на экране сменилась черным фоном, она встала и взяла пальто.

– Ну и как тебе? – спросил я, когда мы поспешно спускались в бар.

– Кошмар, – отрезала она. – С первой и до последней минуты.

– Серьезно?

– Да. Чудовищный фильм.

В крошечном лобби-баре стояло старинное пианино. Мы заняли столик рядом с ним.

– Забавно, – сказал я. – Я-то думал, тебе нравится.

– Отнюдь. Главный герой мне сугубо неприятен. Путешествует в свое удовольствие, не удосужившись предупредить родителей. Главное, что ему хорошо, а на всех остальных начхать.

«Начхать». Услышь такое мои товарищи детства, уж они бы повеселились.

– Но он отказался от материальных благ, деньги сжег – разве не круто? – Мне доставляло удовольствие подтрунивать над ней. Анна сняла очки, протерла их кусочком ткани и убрала в футляр, который выглядел так, будто достался ей от прабабушки.

– Да что в этом крутого-то? – яростно возразила она, и на ее щеках вспыхнул румянец негодования.

Тут она посмотрела на меня, прищурилась, и я подумал, что сейчас она снова достанет очки.

– Все ясно, ты надо мной издеваешься, – улыбнулась она. – Но тут ведь правда ничего крутого нет. Его родители тяжело трудились, чтобы их сын ни в чем не нуждался, а он взял и все бросил, объясняя свой поступок какой-то дурацкой идеей – незрелой и неубедительной. Безнадежно избалованный и эгоистичный человек.

Тут подошла официантка с нашими напитками, и Анна осеклась, словно ей стало неловко. Когда мы снова остались одни, она спросила:

– А тебе фильм понравился?

– Ничуть, – ответил я. – Я еле до конца досидел.

Лицо Анны просияло.

– Очень рада это слышать.

– Что он там постоянно твердил? «Каждый день стремись к новым горизонтам»?

– Вот-вот, – подхватила Анна. – Нравоучительная банальщина в духе нью-эйдж.

– А знаешь, что было действительно смешно?

– Что?

– Он так упорно шел к своей мечте – жить там, где не ступала нога человека, – а в итоге облажался из-за того, что попросту не подготовился как следует.

– Точно, – рассмеялась Анна, и ее голубые глаза весело заблестели в оранжевом полумраке бара. – Господи, так и есть: он был совершенно не приспособлен к подобной жизни. Если бы он сначала спросил совета у бывалых людей – экспертов по выживанию в условиях дикой природы, например, – то, может, и не умер бы.

– Каких-каких экспертов?

– По выживанию в условиях дикой природы, – повторила она упрямо. – Я уверена, что такие специалисты существуют.

И сделала крошечный глоток из своего бокала. Она была очень красива: изгиб рта говорил о том, что она любит улыбаться; в глазах вспыхивали задорные искорки. Нет, она явно была слишком хороша для меня. Наверняка она уедет в Лондон и выйдет замуж за одного из тех парней, что с детства по ней сохнут.

– Расскажи о себе. Где твои родители? – спросила Анна, и тут только до меня дошло, что я в открытую на нее пялюсь.

– У меня остался отец в Ромфорде.

Пауза, еще один маленький глоток.

– А мать? Они развелись?

– Нет, мама умерла. Мне было пятнадцать.

– О, прости, – поспешно сказала она. – Это очень грустно.

– Да ничего, – ответил я. – Ты ведь не виновата.

Я ухмыльнулся, и она, оценив шутку, улыбнулась в ответ.

Я не любил рассказывать о том дне, когда вышел из школы и увидел за оградой отца в его лучшем костюме. Он не стал ходить вокруг да около: «Маме на работе стало плохо, – сказал он, – обширный инсульт». А они все время шутили, что первым из них умрет он.

– А ты откуда? – спросил я у Анны.

– У нас в Суффолке дом. Правда, домом его можно назвать с большой натяжкой – слишком уж редко мы в нем бывали.

– Ну да, непростое, наверное, это дело – иметь несколько домов: приходится разрываться.

Сам не знаю, почему я это сказал. Хотел непринужденно пошутить, а получилось как-то пошло и зло.

Анна зыркнула на меня из-под бровей и быстро отхлебнула из бокала, как будто торопилась допить и уйти.

– Вообще-то, Роб, если хочешь знать, в «Редене» я училась только потому, что получала там стипендию, а у моих родителей нет за душой ни гроша.

– Извини, я… я не это имел в виду. – Я запнулся. Анна хмурилась, не в силах скрыть раздражение.

– И пока ты не начал доказывать, что тебе жилось намного хуже, знай: мои родители были миссионерами, и большую часть детства я провела в Кении, в таких трущобах, по сравнению с которыми твой муниципальный район покажется оплотом роскоши и безопасности.

Она отвернулась, и некоторое время мы молчали.

– Ну прости, у меня и в мыслях не было тебя задеть, – сказал я.

Анна вздохнула, нервно покрутила в руках меню. Потом улыбнулась и снова повернулась ко мне:

– Это ты прости. Зря я на тебя набросилась. Видишь, не только тебя может занести не туда.

Этим вечером мы начали целоваться, едва переступив порог спальни. Через несколько головокружительных минут Анна отстранилась, и я уже испугался, что она передумала. Однако после непродолжительной паузы она стала раздеваться, ничуть не смущаясь моего присутствия, а я наблюдал за ней, скользя взглядом по стройным бедрам, аккуратным грудкам, бледным тонким рукам. Раздевшись догола, она сложила одежду ровной стопкой на моем письменном столе.

Еще подростком я уяснил одну истину: близость не терпит суеты. Продвигайся к цели осторожно, миллиметровыми шажками, и будь готов к тому, что в любой момент можешь совершить ошибку и остаться ни с чем. Однако с Анной все вышло наоборот. Она оказалась ненасытной и раскованной, что никак не вязалось с ее образом благопристойной тихони. Она жаждала лишь удовольствия, и мне, тогда еще плохо знающему женщин, это показалось любопытным: я думал, что так самозабвенно предаваться сексу свойственно только мужчинам. Отгородившись от мира наспех задернутыми шторами, мы наслаждались друг другом до самого рассвета, пока наконец, взмокшие и вымотанные, не провалились в сон.


В зале пахло резиной и потом. Я ждал Анну. В спортивной одежде – футболке с эмблемой «Вест-Хэма» и шортах «Умбро» – мне было слегка не по себе, но очень уж не хотелось, чтобы Анна считала, будто я только и делаю, что целыми днями торчу у монитора. Поэтому я и согласился на партию в сквош: Анна говорила, что пару раз играла в него в школе.

Примерно вечность спустя она появилась: в широких мужских шортах и белой блузке – ни дать ни взять звезда большого тенниса из 20-х.

– Ну что опять не так? – вскинулась она.

– Ты о чем? – Я изо всех сил старался не рассмеяться.

– Можно подумать, ты одет по стандарту. Тут тебе не футбольное поле, между прочим.

– Да я вообще молчу, – запротестовал я, улыбаясь и отводя взгляд.

– Тогда, может, начнем? – предложила она, обеими руками вцепившись в ракетку.

Мы начали потихоньку разогреваться. Анна неистово размахивала руками, практически не попадая по мячу. Даже подавать у нее толком не получалось.

– В очках мне было бы проще, – заявила она, снова отправив мяч в потолок.

Мы помучились еще некоторое время, но перейти от этого безобразия к нормальной игре нам так и не удалось.

– Ну хорошо. Я соврала, – призналась наконец Анна, после того как в очередной раз упустила мяч.

– Соврала?

– Я никогда не играла в сквош.

– Да ты что? – Я чуть было не поперхнулся от смеха.

– Лола мне сказала, что сквош простой, любой дурак может освоить. Видимо, не любой.

Жаль, я ее тогда не сфотографировал. Она была безумно хороша: ее ноги в темных фланелевых шортах казались еще бледнее, на щеках с ямочками выступил румянец.

– А ты правда до этого всего несколько раз играл? – спросила Анна.

– Раза три-четыре, еще в школе дело было.

Она замолчала, прикусив губу.

– Честно говоря, я спорт терпеть не могу.

– А мне казалось, ты хочешь поиграть, – удивился я, обнимая ее за плечи.

– Нет, я думала, это ты хочешь, – ответила она, тихонько постукивая ракеткой по ноге. – Я боялась, что ты решишь, будто я веду малоподвижный образ жизни.

Я непроизвольно улыбнулся. «Малоподвижный образ жизни» – ну кому еще придет в голову такое сказать? Вяло покидав мяч еще минут пять, мы наконец плюнули на сквош и вышли из зала на улицу.

Солнце палило нещадно. Мы взобрались на невысокую стену, с которой открывался вид на огороженную хоккейную площадку. Там бегали дети – малыши и несколько подростков, – очевидно, это было что-то наподобие спортивного лагеря.

Мы оба решили, что на лето останемся в Кембридже, а жить будем на остатки наших кредитов на учебу. Анна сказала, что хочет узнать, каково это – побыть в Кембридже туристом, а не студентом. Раньше она не могла позволить себе такую роскошь – приходилось денно и нощно трудиться, чтобы в итоге получить диплом с отличием первой степени. Поэтому мы плавали на лодке, гуляли вокруг колледжей, днем бродили по музею Фитцвильяма, а по утрам отправлялись в ботанический сад. Но большую часть времени мы просто не вылезали из постели.

Понемногу все наши друзья разъехались: кто-то, вскинув на плечи рюкзак, рискнул отправиться в пеший тур по Австралии, кто-то вознамерился исколесить в фургоне Южную Америку. Мне было горько сознавать, что я, оставаясь здесь, упускаю что-то важное, и все-таки мы с Анной сошлись на том, что путешествия не для нас: разве затем мы поступали в Кембридж, чтобы потом, «в поисках себя», очутиться где-нибудь в Андах, пустив псу под хвост все, чего добились за эти годы.

Хотя, говоря по правде, нам просто не хотелось расставаться. Мы были неразлучны, как два влюбленных подростка, которые, к восторгу друзей и отчаянию родителей, неумолимо приближаются к пропасти сладостного грехопадения. Мы пробовали ночевать каждый в своей комнате, но, промаявшись самое большее час, снова бежали друг к другу. В одной из ранних песен «Блёр» есть такая строчка: «мы рухнули в любовь». Так вот, мы оба рухнули в любовь, нырнули в нее с головой.

Окружающие считали Анну замкнутой и равнодушной, но я видел ее другой. В один из вечеров она, без каких-либо намеков с моей стороны, выложила как на духу подробности своей жизни в Кении с родителями-миссионерами. В своей обычной манере, тщательно подбирая слова, она рассказала о том, как отец ударился во все тяжкие и отдалился от церкви, а мать, осуждавшая его за это, направляла всю свою любовь на добрые деяния.

Воздух раскалялся все сильнее. Мы сидели на стене, прихлебывая воду из термоса, который захватила с собой Анна.

– Хочешь, еще раз сыграем?

– Нет, – отрезала она. – Хватит с меня на сегодня унижений.

– А мне понравилось.

– Конечно, – фыркнула она. – Еще бы тебе не понравилось.

– Ты в этих шортах такая хорошенькая.

Анна улыбнулась и легонько ткнула меня в бок.

– Господи, ну и жара, – простонала она, вытирая вспотевший лоб.

Слабый ветерок, приносивший до этого хоть какое-то облегчение, утих, и уже ничто не спасало нас от беспощадного зноя.

– Пойдем в тенек? – предложил я, указывая на другой конец поля, где был установлен навес.

Анна всмотрелась вдаль.

– Но для этого нужно пересечь поле, – возразила она. – А ты погляди, что там творится.

Тут только мы заметили, что к детишкам присоединились звери, точнее, взрослые в скверно сшитых костюмах льва, тигра и панды – этакие страшилы, которых выгнали из Диснейленда.

Дети выстроились в шеренгу. Судя по всему, начиналось вручение каких-то призов.

– Что там происходит? – спросила Анна.

– Награждение, наверное.

– Это я понимаю, но животные-то тут при чем?

Я молча пожал плечами. Анна сощурилась, пытаясь рассмотреть получше.

– Жуткие они какие-то, – произнесла она.

– Животные или дети?

– Животные.

Я пригляделся. И действительно: застывшие на пушистых мордах улыбки производили весьма зловещее впечатление.

– Немало их там собралось, – заметил я.

– И не говори, – настороженно поддакнула Анна.

– Ну так что – рискнем? – предложил я, спрыгивая со стены.

– Нет, – запротестовала она. – Нельзя вот так пробежать через все поле, Роб, – там ведь идет официальное мероприятие.

– Не арестуют же нас за это.

– А вдруг?

– Короче, ты как хочешь, а я пошел. – Я оглянулся, ожидая, что она последует за мной. – Лучше уж быть арестованным, чем изжаренным на солнце.

С этими словами я побежал вперед, но Анна – нет. Она по-прежнему в нерешительности топталась у края площадки, словно перед ней был бассейн и она все никак не могла собраться с духом, чтобы в него прыгнуть.

Без помех добежав до навеса, я махнул ей рукой: давай, мол, сюда, – и она осторожно ступила на поле. Решив, что если идти спокойным шагом, то никто ее не заметит, она не спеша двинулась в мою сторону. Однако ее нервозность отразилась и на походке – было в ней что-то неестественное, что сразу бросалось в глаза. И не только мне. Ведущий с микрофоном в руке вдруг замолк, и все присутствующие – дети, родители и звери – разом повернулись и уставились на Анну.

Осознав, что невольно оказалась в центре всеобщего внимания, Анна вежливо улыбнулась – и быстро засеменила прочь. В этих шортах и блузке ее можно было бы запросто принять за подростка. Так же, видимо, решил и огромный оранжевый тигр: он настиг ее в центральном круге поля, обхватил своими лапищами и потащил к остальным детям. Я засмеялся, предвкушая, как она сейчас начнет отбиваться, но ошибся: Анна – вежливая, кроткая Анна – послушно встала в очередь.

После вручения детей поздравляли звери. Даже отсюда я видел ужас на лице Анны. С медалью на шее она переходила из одних пушистых объятий в другие, но сама ни разу никого не обняла. А когда медведь попытался примостить голову у нее на плече, она отскочила от него как ошпаренная.

После поздравлений дети побежали к своим гордым родителям, а Анна, сконфуженно улыбаясь, пошла ко мне. Щеки у нее раскраснелись, а к блузке прилипли комочки разноцветного ворса.

– Ну ты даешь, – засмеялся я. – Это что вообще было?

Анна захихикала и вытерла лоб:

– Я запаниковала. Не знала, что мне делать. Этот тигр не оставил мне шанса.

– А почему просто не ушла? – Я протянул ей термос с водой.

– Не знаю. Я встала в шеренгу, а потом… было уже слишком поздно уходить… И хватит смеяться. – Она насупилась. – Вовсе это не смешно.

– Еще как смешно.

– Ну, если только самую малость. Кстати, это все из-за тебя!

– Это еще почему?

– Потому что это ты погнал меня через поле. Ты просто идиот, – сказала она, отхлебывая из термоса. – Сбылся мой самый страшный кошмар – меня обнимали на людях.

– Да еще и животные.

– Вот именно.

Мы сидели в тени, наслаждаясь прохладой, и я знал, что люблю ее – так сильно, что сильнее уже невозможно. Она умела посмеяться над собой. И еще я знал, что мне до конца жизни не забыть укоризненного взгляда, которым она наградила того не в меру резвого медведя.


Стоял очередной изнуряюще жаркий день. Захватив с собой бутылку вина и несколько сэндвичей, мы отправились на реку Кэм. Берега были окутаны маревом, словно утренний туман решил сегодня задержаться; в одном из кафе играли на пианино, и до нас доносились отзвуки джазовой мелодии.

– Сколько можно с ней возиться? – спросила Анна.

На последние деньги, оставшиеся от кредита, я купил цифровую камеру и несколько объективов.

– Еще чуть-чуть, – ответил я, копаясь в настройках: никак не мог понять, как изменить скорость затвора.

– Ну правда, хватит направлять ее на меня. Я себя чувствую моделью.

– А ты и похожа на модель, – заявил я и сфотографировал ее. Она показала мне язык и развернулась к реке, вытянув ноги.

– Ну и как успехи? – словно невзначай спросила она.

– В чем?

– В поисках работы.

– А. Разослал резюме в пару-тройку компаний, но ответа пока нет. Тебе подлить?

Анна накрыла ладошкой свой пластиковый стаканчик и отрицательно помотала головой. Я плеснул себе немного вина.

– Ты будто и не беспокоишься вовсе.

Я пожал плечами:

– А чего мне беспокоиться?

Анна поджала губы: верный признак того, что она с чем-то не согласна.

– Ты написал всего-навсего в несколько компаний, я же – в пятнадцать, из которых только пять предложили мне работу.

– А остальные десять что сказали?

– Ничего, – ответила она. Вид у нее был какой-то отрешенный: она даже не поняла, что я пошутил. – И это раздражает. Могли бы хоть что-нибудь ответить.

В последнее время ее вдруг стали волновать мои планы на будущее. Ее саму ждало место в какой-то бухгалтерской конторе в Сити, а у меня никакой ясности не было, поэтому она начала задавать вопросы: что ты собираешься делать дальше? может, поедешь со мной в Лондон и там поищешь работу?

Честно говоря, поиск работы заботил меня в последнюю очередь: все мои мысли занимали карты – живые карты с исчерпывающими данными о местности; карты, создать которые было бы под силу любому подростку с ноутбуком и профилем на «Майспэйс».

– Если уж на то пошло, я по-прежнему надеюсь, что моя идея с картами выстрелит, – признался я, наливая себе еще вина и вытягивая ноги на траве.

Лицо Анны окаменело.

– Можно поподробнее? – Она сняла очки. – Ты так толком ничего мне и не объяснил.

– А мне казалось, что объяснил.

– Даже если и так. Я все равно не понимаю, чего ты хочешь добиться. – В ее голосе ни с того ни с сего послышались гневные нотки.

– Ну хорошо. – Я сел прямо и развернулся к ней. – Программное обеспечение, над которым я работаю, позволяет пользователям изменять карты в соответствии с их личными интересами. Ну например, ты можешь нанести на карту маршрут, по которому ты ездила на велике или бегала. Или загрузить свои фото в карту места, где ты отдыхала, а все остальные их увидят.

– Фотографии – на карту?

– Точно.

Анна нахмурилась:

– Но ведь это дикость какая-то, тебе не кажется? С чего людям вообще это делать?

– Ну, мало ли. – Я уже начинал психовать. – Потому что у них будет такая возможность.

Некоторое время царило молчание. Анна принялась убирать в рюкзак все, что мы с собой принесли.

– Ты ведь совершенно ничего не смыслишь в картах, да? – сказала она. – Люди, вообще-то, годами на картографов учатся. Мой двоюродный дядя – картограф. Это невероятно сложная профессия.

– Да что на тебя нашло?

– Я просто спрашиваю, Роб.

– Анна, все остается по-прежнему.

– Что ты имеешь в виду?

– Если ты боишься, что я передумаю насчет Лондона, то зря – я не передумаю.

Она тихонько фыркнула:

– Вот еще. Дело вовсе не в этом.

– А в чем тогда?

Ничего не ответив, она продолжила убирать вещи в рюкзак. Я и сам знал, в чем тут дело: я собирался действовать в одиночку, и ей это не нравилось. Для нее это был неоправданный риск, отклонение от нормального курса. По ее мнению, мне полагалось найти хорошую работу, которая обеспечила бы мне достойную жизнь и безбедную старость. Разве не для этого мы поступали в Кембридж и учились как сумасшедшие?

– Временами ты ужасно раздражаешь, – сказала она, устремив глаза вдаль. – Ты думаешь, что все обязательно будет по-твоему.

– И что в этом плохого?

– Но это невозможно.

– А по-моему, как раз наоборот.

– Что ты хочешь сказать?

– Пока у меня выходит все, за что я берусь.

В моем голосе прозвучал вызов, но я всего лишь защищался. Анну это разозлило. Она отвернулась, оправила юбку и тихо сказала:

– Да, пока ты понимаешь, что делаешь.

– Да почему тебя это так волнует? – спросил я.

– Не волнует.

– Волнует. Тебя аж трясет от злости.

Анна потянулась за бутылкой (при этом ей пришлось перегнуться через меня) и налила себе вина.

– Твой план кажется мне импульсивным и непродуманным, только и всего. Роб, ты только что получил диплом с отличием первой степени. Да многие компании будут умолять тебя на них работать, а ты носишься с этими картами.

– Да, потому что карты – это реальный шанс. К тому же я не хочу работать на компанию.

Анна шумно вздохнула.

– Это я уже поняла, – сказала она.

Мы зашли в тупик. Некоторое время мы сидели молча, глядя на плывущие по Кэму лодки-плоскодонки. Это была наша первая крупная ссора – до этого мы лишь спорили по пустякам, да и то редко.

– Ты был прав, – сказала она так тихо, что я едва расслышал.

– В чем?

– Я сказала – дело не в том, едешь ты в Лондон или нет, – но это неправда. Мне действительно нужно знать наверняка, что ты едешь.

Анна сидела, обхватив руками колени, а в ее волосах белели пушистые зонтики одуванчиков. Она была прекрасна.

– Ну конечно же, я еду. – Я придвинулся ближе. – Но у меня есть одно пожелание.

– Какое?

– Чтобы мы жили вместе. Может, я слишком тороплюсь, но я правда хочу с тобой жить.

2

Анна, тебе удобно говорить? У меня охренительные новости!

Я стоял в коридоре одной конторы на Олд-стрит.

– Что случилось?

Я снизил голос почти до шепота, чтобы меня не услышали сквозь тонкие стены.

– Они покупают. Покупают мой чертов софт!

Повисло молчание, прерываемое лишь тихим потрескиванием в трубке.

– Ты опять шутишь, да, Роб? – спросила она наконец.

– На этот раз никаких шуток. Если коротко, то эти ребята сейчас в переговорной, рассматривают бумаги. Они сразу вцепились в мой софт, мне даже расхваливать его не пришлось. Они покупают.

Этот «Симтек», в который мне посоветовал обратиться один друг-программист, был стартапом некоего Скотта, окончившего Кембридж за несколько лет до меня.

– Это потрясающе, Роб. Замечательная новость, – сказала она, но голос был странный, как будто ей хотелось услышать что-то другое.

– А знаешь, сколько они собираются заплатить?

– Понятия не имею…

– Полтора миллиона.

Тут проняло даже вечно сдержанную Анну.

– Неужели в фунтах? – охнула она.

– В них самых. До сих пор поверить не могу.

Анна глубоко вздохнула. Судя по хлюпающему звуку, она высморкалась.

– Что с тобой?

– Ничего, – ответила она, тихонько шмыгнув носом. – Просто я… я не знаю, что сказать.

– Еще бы, я и сам растерялся. Сегодня обязательно отпразднуем.

– Конечно. – Я уловил в ее голосе настороженные нотки. – И все же – что именно произошло? Что конкретно они тебе…

В переговорной послышался скрип отодвигаемых стульев – обсуждение было закончено.

– Анна, мне пора. Я позже позвоню, хорошо?

– Хорошо, – ответила она, – но обдумай все как следует, Роб. И ничего пока не подписывай, понял? Скажи им, что тебе нужно показать договор своим юристам.

– Понял, понял… Мне пора…

– Роб, я серьезно.

– Да не волнуйся ты так. Все, убегаю, потом позвоню…


Я вышел на раскаленную от зноя, загазованную улицу. В глаза ударил солнечный свет, и несколько секунд я просто стоял на месте, рассеянно моргая и наблюдая за плотными рядами машин на круговом перекрестке. Грязный Лондон жил своей счастливой суматошной жизнью.

Последние девять месяцев были не сахар. Мы обретались в Клэпхэме, в квартирке на первом этаже, которую снимали на деньги Анны. Мы почти не виделись: по ночам я писал код, подбадривая себя тоннами кофеина, и спать отправлялся только на рассвете – как раз когда просыпалась Анна. Мы условились, что все это ненадолго. Вот закончится ее испытательный срок, а я допишу софт, и тогда…

Анна работала в компании, которая занималась банковским аудитом. Свою работу она обожала. Она знала как свои пять пальцев не только законы, но и всевозможные исключения – те лазейки и обходные пути, которые прописаны в документах мелким шрифтом и которые мало кто читает. Начальство быстро разглядело в ней талант и за какие-то полгода повысило ее до менеджера.

Все еще пьяный от радости, не зная, куда себя деть, я пошел по Ливерпуль-стрит, прячась от палящих лучей в тени зданий. До Анны я так и не смог дозвониться – ее телефон был выключен – и поэтому нырнул в первый попавшийся паб, чтобы выпить пива.

А ведь я знал, что иду верным путем. Не напрасно по двадцать-тридцать часов писал код, засыпая на полу под старым одеялом. Я говорил людям, что смартфоны полностью изменят жизнь, а они в ответ лишь закатывали глаза. И кто в итоге оказался прав? Еще недавно карты были лишь куском бумаги, который мы носили в рюкзаке или хранили в бардачке машины, но совсем скоро они станут живыми и будут всегда под рукой, в наших мобильных гаджетах.

Пиво подействовало: я начал понемногу успокаиваться, чувствуя, что с души наконец свалился тяжеленный камень. Мы ведь не о том мечтали, что Анна будет платить за квартиру и на свои деньги покупать мне новый костюм. Она никогда меня не упрекала, но я знал, о чем она думает: что мне следует пойти на предпринимательские курсы, устроиться стажером в компанию по производству компьютерных игр, а свои идеи задвинуть подальше.

И меня это бесило. Ведь сколько я себя помнил, все вокруг считали меня вундеркиндом, к чьим ногам рано или поздно ляжет весь мир. Потому что у меня была репутация. Сказал, что закончу Кембридж с отличием, – пожалуйста. Обещал преподавателям, которые в меня не верили, что выиграю состязание хакеров, – и каждый год сдерживал обещание. Но в Лондоне все было иначе. Анна каждые две недели летала в Женеву по работе, а я в боксерах сидел перед телевизором, смотрел «Кантрифайл» и дожевывал остатки риса из «Чикен Кинг».

Забренчал телефон. Это была Анна.

– Привет.

– Ты в пабе – я угадала?

– Какая проницательность.

– У меня был тренинг, удалось закончить пораньше. Давай встретимся на Ливерпуль-стрит?


Царила суета, обычная для вечера четверга. Улицы заполонили люди в деловых костюмах, спешащие на пригородные электрички. Рабочая неделя подходила к концу, и в воздухе витало радостное предчувствие выходных. Анны в пабе не было, поэтому я присоединился к толпе у барной стойки, чтобы заказать выпить.

И вот она появилась. За те девять месяцев, что мы жили в Лондоне, мне еще не доводилось видеть ее в образе деловой бухгалтерши. Я наблюдал, как Анна направляется к стойке, осторожно, прикидывая в уме, куда ей лучше встать, поправляет новые очки, купленные ею специально для работы. «Я в них точно секретарша из порно», – сказала она как-то.

– Я здесь.

Анна посмотрела в мою сторону и улыбнулась. На долю секунды мне показалось, что она бросится мне на шею, но она лишь глядела на меня не отрываясь и усиленно моргала, словно свет резал ей глаза.

– Я должна перед тобой извиниться, – сказала она.

– За что это?

– За то, что не всегда поддерживала тебя и эту твою идею с картами. Прости меня.

– Но ведь это не так, Анна! Конечно же, ты меня поддерживала: платила за квартиру…

– Да, но я сейчас о другом. Самое ужасное – наверное, я действительно в тебя не верила. Прости меня. Ты не представляешь, как мне сейчас стыдно.

Она нервно сглотнула, и ее лицо внезапно приобрело совершенно растерянное выражение.

– Ну что ты, Анна, – подбодрил я ее, кладя руку ей на талию. – Я же все понимаю: не так-то просто с первого взгляда распознать гения.

Она ткнула меня в бок и скинула мою руку:

– Вот только не становись тщеславным наглецом! Хотя о чем это я… Ты ведь всю жизнь был тщеславным наглецом – тщеславней и наглее некуда.

– Ты очень суровая. Не пора бы нам выпить?

Анна бросила тоскливый взгляд на бармена.

– Я делаю все возможное, но мой план наступления, кажется, терпит провал.

Внезапно она развернулась и неуклюже клюнула меня в щеку. Невиннейший поцелуй: так чмокают престарелую тетушку, но для Анны, которая всегда стеснялась проявлять чувства на людях, это было нечто из ряда вон.

– Я пообещала себе не плакать, – призналась она, – а я держу свои обещания. Но я так тобой горжусь. Правда горжусь, Роб. Ты полностью заслужил этот успех.

Не успел я ничего сказать, как она вцепилась в ремень сумки с ноутбуком, висящей у нее на плече, и кивнула в сторону барной стойки:

– Пойдем-ка, там освободилось местечко.


– Ты отцу уже рассказал? – спросила Анна после того, как мы уселись за столик и я выложил ей все подробности сегодняшней встречи.

– Ну ты даешь, сынок. Это ж не меньше, чем футболисты получают, – ответил я, пародируя интонацию отца. – Нет, правда, он был вне себя от радости. Ты ведь знаешь, как легко его растрогать.

Я мог бы поклясться, что отец едва сдерживался, чтобы не заплакать. Когда я сообщил ему новости, он сидел в своем такси на стоянке в ожидании вызова.

– Ни хрена себе, сынок, – то и дело повторял он, – черт меня подери.

Успокоившись, он признался, что гордится мной.

– Ты подумай, – сказал он, – сначала Кембридж, теперь вон что. Папка – таксист, мамка – уборщица, непонятно даже, в кого ты у нас такой башковитый, сынок.

Анна достала из сумки записную книжку:

– Я, конечно, тоже очень рада, но у меня есть несколько вопросов.

– О, нет, ты что – составила целый список?

– Естественно.

Она открыла книжку, и моему взгляду предстал пронумерованный столбец с вопросами, написанными невероятно аккуратным почерком.

– Бог мой, так это правда.

На щеках Анны выступил легкий румянец.

– Роб, тебе выпала великолепная возможность, и я не позволю тебе пустить все на ветер.

– Не мне, а нам.

Анна повертела в руках солонку, затем пригубила содержимое своего бокала.

– Послушай, я серьезно. Давай пройдемся по моему списку? Я уже начинаю нервничать.

– Прежде всего нам следует заказать шампанского.

Анна демонстративно помотала головой из стороны в сторону.

– Да ладно тебе, давай отпразднуем!

– Я не хочу портить тебе настроение, Роб, но шампанское здесь стоит запредельных денег.

– Проклятье, Анна, да я сегодня заработал полтора миллиона!

– Я знаю, и это очень хорошо. – Она понизила голос до шепота, опасаясь, как бы нас кто-нибудь не услышал. – Именно об этом мой первый вопрос.

– Ты такая сексуальная в этих очках, – произнес я, приподнимая одну бровь.

– Спасибо за комплимент. Очень мило с твоей стороны. Но прошу тебя, Роб, будь серьезен. – Она смахнула со страницы невидимые пылинки. – Итак, будут ли тебе платить зарплату?

– Что?

– Помимо этой суммы, у тебя будет какой-то заработок?

Я попытался восстановить в памяти сегодняшний разговор. Конкретной цифры вроде бы не называлось, но речь о жалованье действительно шла.

– Вообще-то будет. Они хотят, чтобы я взял весь проект на себя.

Анна просияла:

– О, чудесно.

– Погоди-ка. Для тебя это важнее того, что мне заплатят за софт?

– В какой-то степени. Можешь считать, что я с причудами, но мне важнее наличие постоянного дохода.

– Что-что?

Анна внезапно приосанилась, приняв торжественный вид, словно перед нею сидел один из ее клиентов:

– Да, это правда. Сам подумай: огромная сумма денег – это как толстый кошелек, который рано или поздно опустеет, тогда как регулярный доход – это кошелек, который со временем будет становиться все толще.

– Наверное, ты права.

– Видишь, как полезно встречаться с бухгалтером. – Анна улыбнулась и перелистнула страницу. – Переходим ко второму вопросу, ты ведь не против?


В доме родителей Анны стоял затхлый запах: так пахнут леденцы «Пармская фиалка» или носовые платки, надушенные жасмином, которые старики рассовывают по ящикам комода.

Мы ужинали в полном молчании. Тишину нарушали лишь зловещее тиканье часов да скрежет ножей и вилок о тарелки из костяного фарфора. Потчевали нас размороженной индейкой, гарниром из разваренных овощей и шерри, которое, как сообщила Анна, подали к столу в мою честь.

– Как поживает твой отец, Роберт? – спросил папа Анны, отложив вилку в сторону. Он был в сером костюме-тройке, таком поношенном, что кое-где по краям торчали нитки.

– Хорошо, спасибо. Таксует, как и раньше. Правда, со здоровьем у него проблемы – диабет обострился.

Ничего не ответив, отец Анны уставился в свою тарелку.

Последние три года мы отмечали Рождество с моим отцом, объясняя это родителям Анны тем, что Ромфорд намного ближе, а у отца, кроме меня, никого не осталось. Но в этом году, повинуясь прежде всего чувству долга Анны, мы решили отпраздновать с ними в деревушке на побережье Суффолка.

– А с кем он проведет Рождество? В одиночестве?

– Неа, он пойдет на обед к своему другану… своему лучшему другу Стивену.

– К Малышу Стиву? – ухмыльнулась Анна.

По ее собственному признанию, Анну очень забавляли мои попытки следить за речью в присутствии ее родителей.

– Да, к Малышу Стиву. Но я за него не волнуюсь. Он тут порадовал себя – купил огромный телевизор с плоским экраном, а мы подарили ему подписку на новый спортканал, так что он до одури… – Я едва не поперхнулся стручком фасоли, который жевал в этот момент. – То есть он совершенно счастлив.

Анна, сидевшая напротив меня, чуть было не прыснула со смеху, но сдержалась и элегантно пригубила шерри.

– Эти современные телевизоры такие дорогие, – заметила ее мать, вытирая губы салфеткой. В своем неизменном клетчатом костюме она напоминала суровую гувернантку. На стол она невесть почему накрывала в резиновых перчатках, и сейчас я видел ее кисти – невозможно бледные, как будто она скребла их ежиком для мытья посуды.

– Да, но отец платит в рассрочку, – заверил я ее. – Специальное рождественское предложение – никаких процентов.

Снова молчание. Некоторое время мы просто сидим и слушаем, как тикают часы и барабанит в окна дождь.

– Мы никогда не залезали в долги, верно, Джанет? Никогда не брали ипотеку, да и в кредит ничего не покупали. У африканцев в этом плане есть чему поучиться.

Я выдавил из себя вежливую улыбку. Меня так и подмывало сказать: еще бы, ведь жильем вас обеспечила церковь, а за последние тридцать лет самым дорогим вашим приобретением была разве что новая рубашка.

По словам Анны, когда-то ее отец был так хорош, что не знал себе равных. Он был необычайно деятельным человеком. На суахили его называли «дактари» – «доктор». В деревне ему в первую очередь приходилось исполнять обязанности священника, но также и врача, и инженера, и судьи, и советчика в спорах. И во всех кенийских деревнях, в которых им довелось побывать, к нему относились с почетом и уважением.

Правда, не обходилось без «неприятностей». Под ними Анна подразумевала интрижки отца с девушками из его паствы. Церковь долго терпела, но в конце концов деликатно попросила семью вернуться на родину.

– Ну, ему нравится. Теперь он может смотреть свой любимый футбол и кино сколько хочет, – сказал я.

В ответ мать Анны пробормотала «чудесно» и еще что-то, чего мне не удалось разобрать.

Я постоянно думал об отце. Чем он сейчас занят? Скорее всего, усаживается за праздничный стол с Малышом Стивом и его женой. Посмотрят рождественское обращение королевы, поедят, а потом сыграют партию в бинго.

– А как у тебя дела, Роберт? – Голос отца Анны прервал затянувшееся молчание. – Много нынче работы?

Вообще-то я почти ничего не делал, но признаваться ему в этом не собирался. Инвестор «Симтека» Скотт посчитал, что офис нам больше не нужен, и программированием в основном занималась одна бельгийская компания. Пару раз в неделю я созванивался с Марком из Брюсселя, а в остальное время мы общались по почте или в чате «Гугла». По сути, большую часть своего рабочего дня я просиживал на форумах для программистов да играл в фэнтези-футбол.

– Да так, крутимся помаленьку.

Вопреки моим ожиданиям, он ничего не ответил – только кивнул и уставился в стену за моей спиной. Вся эта история с моим софтом была ему не по душе – он полагал, будто мне всего-навсего повезло и деньги попросту свалились на меня с неба.

Меня бесило, что он смотрел на нас как на богатых сумасбродов. Да, мы жили в собственном доме на Парламентском холме – высоком, слегка обветшалом, в георгианском стиле – и вкладывали в него почти весь наш доход. Мы покупали новую одежду, у нас даже появилась машина, но мы не летали на Багамы каждые выходные, что бы ему там ни казалось.

– Хорошую работу нынче днем с огнем не сыщешь, что верно, то верно, – произнес он таким голосом, словно разговаривал с безработным, чья семья умирает от голода.

– Ну а ты, Анна? У тебя что на работе? – сухо спросил он, будто обращался к постороннему человеку.

– Все хорошо, – ответила она.

Я ждал подробностей, но их не последовало: Анна принялась молча изучать африканскую деревянную скульптуру, стоявшую на буфете.

Перед тем как представить меня отцу с матерью, Анна предупредила, что оба они черствые и странные, а к ней всегда относились весьма прохладно. «Проблема в том, – объясняла она, – что Африку и свою миссионерскую деятельность они любили больше, чем родную дочь». В хорошие времена они вели себя как влюбленные молодожены, и Анна чувствовала себя пятым колесом. Когда же отец пускался во все тяжкие и не бывал дома, мать срывала гнев на дочери, будто непреодолимое влечение мужа к сельским девушкам было ее виной.

Анна рассказала мне одну историю, которая, как бы она сама ее ни объясняла, до сих пор не укладывается у меня в голове. Когда они жили в Найроби, в их доме иногда гостили девочки из самых обездоленных семей прихода. А обслуживала их Анна. Причем в ее обязанности входило не просто с улыбкой встречать их на пороге и проводить с ними время (это ей было только в радость), но и подавать им чай, расстилать постель, а после того как они приняли ванну – приносить полотенце. Она понимала, что так нужно: это ведь благое дело – помогать тем, к кому судьба оказалась менее благосклонна. Эту истину ей внушали с пеленок. «Но иногда, – признавалась Анна, – мне казалось, будто эти девочки настоящие дочери, а не я…»

Вечером я лежал, свернувшись калачиком под одеялом, в выделенной мне комнате и читал один из ранних романов Джеймса Хэрриота. Несмотря на то что мы уже были женаты (сумбурная свадьба на Бали, неожиданная для нас самих), нас поселили отдельно. Обстановка была более чем скудной: кровать, тумба и Библия. Ни вай-фая, ни даже сигнала сотовой сети, зато имелась полка, заставленная древними книгами в одинаковых бледных обложках. Названий на корешках было не разобрать. Анна сказала, что разные комнаты – это наказание за нашу выходку: за то, что поженились тайно и без благословения церкви. В этом и была разница между моим стариком и родителями Анны. Услышав о нашей внезапной свадьбе, отец чуть с ума не сошел от счастья. Сказал, что это наше личное дело и мы можем творить все, что нашей душе угодно. Что касается родителей Анны, то для них эта весть стала личным оскорблением, за которое они теперь мстили.

Послышался тихий стук в дверь, и в комнату вошла Анна. На ней было пальто.

– Я так больше не могу, – выпалила она. – Нам нужно срочно найти паб.


Я и Анна договорились, что просто немного пройдемся, на деле же протопали целых две мили до ближайшего городка. Мы быстро шагали по неосвещенной дороге, радостно подставляя лица свежему ветру. За все время нам едва пришлось перекинуться парой слов: оба были заняты тем, что пытались разглядеть в сгустившихся сумерках хоть какие-то признаки человеческой жизни.

Крошечный Саутволд словно вымер. Живым казался лишь зажженный маяк, который неуместной громадиной возвышался над городом, бросая вызов бледной луне. В могильной тишине мы слышали лишь отзвук собственных шагов и тихий шелест волн.

– Наверное, все уже закрыто, – предположил я.

– Нужно еще поискать, давай пройдем вглубь, – сказала Анна, и мы свернули в сумрак очередной мощеной улочки.

После долгих бесплодных поисков, уже готовые сдаться и вызвать такси, чтобы попытать счастья в другом городке, мы зашли за угол и увидели льющийся из окон свет: это была гостиница с пабом на первом этаже.

Мы открыли дверь и застыли на пороге, не веря собственному счастью: приглушенный свет, оживленные голоса, успокаивающее позвякивание игральных автоматов – наконец-то мы нашли островок жизни. В углу паба расположилась шумная компания местных в свитерах с оленями и красных колпаках.

– Что ты будешь?

Мне пришлось почти кричать, чтобы перекрыть громогласных завсегдатаев у барной стойки.

– Бокал светлого и, наверное, двойную порцию чего-нибудь еще.

– Что-что?

– Двойную порцию чего-нибудь крепкого.

Я засмеялся. Анна никогда и не пила толком, я даже не видел ее по-настоящему навеселе.

– Ладно. А я буду пиво.

– Хорошо, – ответила она и почему-то напомнила мне своего отца.

Некоторое время она разглядывала бутылки и затем сказала:

– Джин. Думаю, я буду джин.

– Понял. – Я махнул рукой, стараясь привлечь внимание бармена. – Значит, пиво и джин.

Анна ткнула меня локтем в бок:

– Двойной джин, Роб. Это должно быть две порции джина в одном стакане.

– Солнышко, я помню, – улыбнулся я.

Мы уселись за стойкой лицом друг к другу. Анна залпом опустошила стакан с джином, слегка поморщившись, и на ее щеках тут же вспыхнул румянец. Она глубоко вздохнула от облегчения.

– Прости, – извинилась она и отхлебнула из бокала с пивом. – За родителей. Представляю, как тебе нелегко.

– Да все нормально, – заверил я ее.

Анна тряхнула головой:

– Нет, не нормально. С возрастом они становятся все чуднее. Сегодня все могло быть и хуже, просто они изо всех сил старались произвести хорошее впечатление.

– Серьезно? – Я чуть не подавился пивом.

– Да. Им не нравится в Англии, они здесь несчастны и не могут этого скрыть. – Анна сделала большой глоток. – С твоим отцом намного лучше. Я, наверно, скажу сейчас ужасную вещь, но я хотела бы, чтобы мы каждое Рождество справляли у него.

Я знал, за что Анна так полюбила наш домишко, у дверей которого отец к празднику ставил светящихся оленей из проволоки и ужасающих размеров надувного Санту.

Я очень нервничал, когда впервые вез Анну в Ромфорд. С тех пор как умерла мама, отец не хотел отмечать Рождество. Помню, однажды мы просто заказали китайской еды на дом; в другой раз пообедали в пабе.

Но, узнав о приезде Анны, отец пообещал подготовиться как следует и сделать все то, что когда-то делала мама. Он попросил жену Малыша Стива научить его запекать индейку с картошкой, притащил с чердака искусственную елку, купил крекеров «Теско» и, впервые в жизни, ржаной хлеб вместо своего любимого белого.

Едва они познакомились, как отец сказал, что Анна – член семьи. Я сначала подумал, что он шутит («отхватил себе аристократку, да, сынок?»), но ошибался. Почти все Рождество они проболтали, сидя в гостиной. Он с удовольствием слушал ее рассказы об Африке и учебе в школе, а она – его таксистские байки и новости «Вест-Хэма».

После обеда, когда все изрядно выпили, отец достал альбом, и мы, втроем угнездившись на нашем стареньком продавленном диване, принялись рассматривать фотографии.

– Это твоя мама, Роб? – спросила Анна, показывая на снимок, запечатлевший мать на Брайтон-Бич в широкополой шляпе от солнца.

– Точно. Это какой год, пап?

– Даже не знаю, сынок. Сдается мне, тебе тогда лет семь-восемь было, – ответил отец слегка дрогнувшим голосом.

– Какая красивая, – сказала вдруг Анна, и мы снова уставились на фото.

– Красивая, да… – согласился отец. Он никогда не говорил о матери в прошедшем времени – не желал признавать, что она умерла. – Глядите-ка, – сказал он, перевернув страницу, – вот хорошая фотография. Сделали в Рождество. Это мама только что вернулась из парикмахерской.

– Она восхитительна, – произнесла Анна. – Боже, а это ты? – Она ткнула пальцем в неуклюжую подростковую фигурку. – Какой тощий!

– А он всегда был тощим. И в кого только пошел? Уж точно не в меня, – хохотнул отец.

До этого я никогда не видел Анну такой: она сидела на диване с банкой «Карлсберга» в руках, положив ноги на кофейный столик, умиротворенная и безмятежная, словно наконец оказалась дома. Отныне каждое Рождество мы проводили в Ромфорде в полном соответствии со старыми семейными традициями, которые благодаря Анне снова соблюдались: шампанское на завтрак; торжественное открытие громадной жестяной коробки с шоколадными конфетами; пинта пива в местном пабе, пока индейка сидит в духовке; партия в бинго; невообразимые шляпы, которые отец заставлял нас носить с утра до ночи не снимая. Анна все это обожала, ведь в ее семье такого никогда не было.

После обеда и игристого вина отец говорил, как он нас любит и как Анна стала ему родной дочерью. Потом мы пели караоке «Хей, Джуд», и он тут же засыпал на диване, причем из года в год это случалось практически в одно и то же время.

– Мы могли бы праздновать Рождество и с моим отцом, и с твоими родителями. – Я прикоснулся к ее руке. – Правда, я с трудом представляю твою мать, поющую караоке.

– Ха.

Внезапно она наклонилась и поцеловала меня прямо в губы. Желание, которое все это время мне приходилось сдерживать, тут же захлестнуло меня волной.

– Вот это да. Осторожнее с проявлением чувств на публике, Анна.

Она откинулась на спинку стула:

– Это, наверное, джин виноват. Но это правда, Роб: я больше не хочу отмечать с ними Рождество. Да, это мои родители, но не хочу – и все. – Анна опустила голову. Казалось, она стыдится собственных слов. – Мне тебя вчера не хватало, – призналась она.

– Тебя поселили в твою старую комнату?

– Да. И, честно говоря, это очень возбуждает.

– Серьезно? Ну так давай я к тебе приду?

– Не надо, – выпалила Анна и бросила быстрый взгляд в зал – не подслушивает ли нас кто. – Я сама к тебе приду.

Я засмеялся:

– Ты что – уже пьяна?

– Немножко, – хихикнула она. – Это все дух Рождества. Но я не шучу, Роб: я запрещаю тебе выходить из своей комнаты. Лучше я к тебе приду: я знаю, когда они засыпают, знаю все скрипучие половицы и умею закрывать дверь так, чтобы не было слышно, как щелкает замок.

– Ничего себе, я впечатлен.

– Не такая уж я и простушка, как ты думаешь, милый.

– А что, если мы будем шуметь? – с усмешкой предположил я. Пиво уже начало действовать и настраивало на игривый лад.

– Не будем. Я, по крайней мере, – точно не буду.

Ухмылку на моем лице сменил недоуменный взгляд.

– Я ведь училась в закрытой школе для девочек, Роб. Поверь, я умею быть бесшумной. – Она озорно улыбнулась и снова махнула рукой бармену, который на этот раз подошел по первому зову.

– Еще джина, пожалуйста.

Тот кивнул.

– И двойной, будьте добры.

Домой мы возвращались слегка захмелевшие. Анна настояла, чтобы мы шли друг за другом навстречу движению – так безопаснее, – и, когда впереди появлялась машина, тянула меня на обочину.

На последнем участке пути был тротуар, и мы шли, взявшись за руки.

– Ты еще не передумала пробраться сегодня в мою комнату? – спросил я.

– Конечно нет. Мы ведь договорились, – произнесла она почти торжественно.

Вдруг она остановилась, как будто увидела едущую навстречу машину, – но дорога была пуста.

– А что, если нам… – начала она и осеклась.

– Ты о чем?

– Что, если нам завести детей?

– Ты пьяна, да?

– Совсем чуть-чуть.

– Завести детей? – переспросил я.

Об этом мы никогда особо не говорили. Нас вполне устраивал наш бездетный мирок: карьера Анны, марафоны «Звездных войн», фестивали еды по выходным; в хорошую погоду мы катались на лодке, в плохую – ходили по музеям, а неторопливые вечера проводили в пабах – именно так мы и представляли себе жизнь в Лондоне. А перспектива завести детей была такой бесконечно далекой, что казалась не более правдоподобной, чем, скажем, наш переезд в Перу.

Я часто наблюдал за тем, как Анна ведет себя с детьми. Она не приходила в восторг от малышей и не сюсюкалась с ними, как другие женщины. Однажды кто-то из друзей дал ей подержать свое недавно родившееся чадо, и Анна так неуклюже его качала, что нам даже стало страшновато, как бы она его не уронила; а вернув младенца матери, украдкой вытерла руки, испачканные его слюной, о джинсы.

– Да, завести детей, – повторила Анна, нервно покусывая губу. – Сегодня за обедом я думала о том, как чудесно мы проводим Рождество у твоего отца, как хорошо и уютно нам втроем. Вот такой должна быть настоящая семья. И я хочу, чтобы и у меня она была – моя собственная, только моя.

Я притянул ее к себе и поцеловал в макушку. Любить Анну было все равно что владеть одному лишь тебе известной тайной – тайной, которую ты никогда и никому не выдашь. Потому что я был единственным во всем мире, кого она впустила в свое сердце. Некоторое время мы простояли, тихонько покачиваясь, на обочине дороги, залитой лунным светом.


Думаю, этой ночью мы и зачали – а может, на следующее утро, пока ее родители были в церкви. Через пару недель Анна попросила меня зайти к ней. Она сидела на краю ванны и, поднеся к глазам тест на беременность и поворачивая его под разным углом на свету, изучала проступившую на нем ярко-голубую полоску. Я прочел инструкцию: эта толстая голубая полоска могла означать лишь одно.

– Поверить не могу.

– Да, я тоже, – сказала Анна. – Только давай пока не слишком радоваться. Мы ведь еще не знаем наверняка.

Увидев, как расстроили меня ее слова, она коснулась моей руки и сказала:

– Но у этой фирмы самый высокий процент по достоверности результатов, я проверяла.

Я ничего не ответил. Анна обвила меня руками и уткнулась носом мне в шею:

– Я просто не хочу праздновать раньше времени, понимаешь?

– Понимаю, – ответил я.

Мы стояли и смотрели на эту голубую полоску, которая на наших глазах становилась все ярче и ярче, не оставляя никаких сомнений.

Дердл-Дор

и вовсе это не вода сделала, сказал ты. это бэтмен пробил гору своими бэтарангами и бластером. мы смотрели на скалу, выступающую в море, и на резиновую лодку с ребятишками, плывущую через арку. и ты вдруг сорвался с места и начал бегать и скакать по траве, петляя между кроличьими норами и вопя во весь голос. я бросился тебя ловить, и мы хохотали до слез, и все бежали и бежали, а за нами мчался вихрь из разноцветных листьев.

3

Голубая полоска. И больше ничего. Помню, как внезапно замолчал врач. Я еще подумал, что, наверное, аппарат завис, вот этот серо-белый шарик на мониторе и не движется. Анна затаила дыхание, вглядываясь в затемнения на экране, висевшем над ней, пытаясь вникнуть в их смысл.

– Хм, боюсь, на данный момент я не улавливаю сердцебиения, – сказал врач, водя датчиком УЗИ по животу Анны. В прошлый раз мы наблюдали электронную пульсацию, дрожание на фоне чего-то белого, а сейчас не было ничего.

Анна пыталась вычислить размеры плода. «Он подрос? – спросил я. „Это восьминедельный эмбрион“», – ответил врач, хотя Анна была уже на одиннадцатой неделе. «Значит, он слишком маленький», – решил я. Может, он плохо набирает вес? Тогда для меня все это было загадкой.

Но не для Анны. Не сказав ни слова, она вытерла живот бумажным полотенцем и села на край кровати, вцепившись взглядом в монитор на стене.

Второй выкидыш случился на тринадцатой неделе.

– Мне очень жаль, – сказал врач, – но мы не видим роста, характерного для данного срока.

Это было уже не просто скопление клеток в виде яйца, а крошечное, почти человеческое тельце с намеком на ручки и ножки. У него было сердце, был рот. Даже веки. Ребенок, которого предстояло извлечь из Анны, поместился бы на взрослой ладони. Хотя мы так и не узнали пол, позже Анна призналась мне, что дала ему имя Люси.

Свое горе она носила в себе, не поделившись им ни с матерью, ни с Лолой, которая о своем выкидыше, напротив, кричала на каждом углу. Потому что Анну приучили страдать молча. Потому что мужество и стойкость – главные добродетели.

Она была единственным белокожим ребенком в нищей, грязной кенийской деревушке, и каждое утро на пути в школу в нее летели камни и оскорбления: белый дьявол, вонючая буйволиная задница. Когда Анна рассказала об этом родителям, те назвали ее чересчур изнеженной, заявили, что это все суть пустые жалобы, доказывающие лишь ее неготовность претерпеть лишения во славу Господа нашего.

Мы никому ничего не сказали. Наши потерянные дети были тайной, которая лишь крепче привязала нас друг к другу. Да, она опустошала наши души, выжигала их дотла, но это была наша тайна – наша, и ничья больше.

Со мной Анна была полностью откровенна, рассказывая даже о тех своих чувствах, которые считала постыдными. «Мне кажется, – говорила она, – будто меня наказывают, но я не понимаю за что. Я не могу больше ходить по магазинам, потому что там полно молодых мам, и я завидую им, думаю, что это они забрали моих детей». Она не верила, что проблема в ее яйцеклетках, что плод, сотворенный нами, был нежизнеспособен. «У меня в теле какой-то дефект, физическое нарушение, которое не дает мне выносить ребенка, удержать его», – утверждала она. «Выкидыш» – то есть тот, кого пришлось «скинуть», потому что не получилось удержать. Раньше мне не приходило это в голову.

Однако Анна не пала духом. Она поставила цель родить ребенка и бросила на ее достижение все силы, точно так же, как когда-то твердо вознамерилась получить диплом с отличием и добилась своего. Мы отправились на Харли-стрит, где у нее взяли все возможные анализы, но – ничего не нашли. «Повезет в следующий раз» – вот и все, что нам сказали врачи.

Мы не оставляли попыток зачать, не допуская даже мысли о том, что, возможно, стоит смириться. Иначе нам было нельзя. Для Анны суть самой жизни заключалась в борьбе: с оружием в руках ты должен пробивать себе путь вперед, а если прижали к стене – защищаться до последнего вздоха. В этом мы с ней были одинаковы. Мы оба пытались что-то доказать этому миру – парень и девчонка, которые сделали себя сами, ни от кого не ожидая помощи.

По просьбе Анны я сходил в клинику. В туалете для инвалидов с помощью замызганного порножурнала вековой давности я без особого энтузиазма наполнил выданную мне баночку. Однако со спермой был полный порядок. Все отлично, сказал доктор. Лучше некуда.

Когда Анна забеременела в третий раз, мы не слишком удивились (зачатие никогда не представляло особой проблемы) и решили: будь что будет. Вот срок подошел к роковой отметке в восемь недель, и мы приготовились к уже знакомым симптомам: странным спазмам, чувству пустоты в животе, которое Анна испытывала оба предыдущих раза, хотя ребенок еще жил внутри нее. Но – нет. Крошечное сердце по-прежнему билось, причем уверенно и ровно. На мониторе отчетливо просматривались руки и ноги, угадывались очертания ребер; у плода были глаза, наполовину сформированная поджелудочная. Были видны веки.

«Во втором триместре, – заверили нас врачи, – риск выкидыша практически равен нулю, даже если беременность протекает с осложнениями». Но мы им не верили.

– Знаю, что дико звучит, – сказал я Анне, – но ощущение такое, будто мы с тобой играем в «Кто хочет стать миллионером?»: вопросы становятся все сложнее, но мы все равно продолжаем играть, испытывая на прочность нашу удачу.

– Твое сравнение неверно, – ответила мне на это Анна. – Потому что в «Миллионере» можно отказаться от дальнейшей игры и забрать деньги. А в случае с ребенком так не получится.

Впервые я заметил их в начале третьего триместра. Как-то копался в саду на заднем дворе и вдруг увидел два подсолнуха. Нужно сказать, что садоводство Анна не принимала ни в каком виде, называя его не чем иным, как трудовой повинностью, и не вырастила за свою жизнь ни кустика.

Я вернулся в дом и вошел в кухню. Анна, повязав фартук, стояла у раковины и мыла кружки из-под кофе.

– Мне так понравились подсолнухи, – сказал я ей. – Ты сама их посадила?

– Да, – ответила она с довольным видом. – Правда, красивые?

– Правда. Ты меня удивляешь: я-то думал, ты ненавидишь возиться в земле.

– Не волнуйся, ты правильно думал. Просто… – Она сглотнула и поставила кружку на раковину. – Ты сочтешь это глупостью, но мне очень хотелось сделать для них что-нибудь… Для деток, понимаешь? Да, сажать цветы – это не мое, но я решила, что получится красиво.

Анна отвернулась, чтобы я не видел ее слез. Я обнял ее, и она уткнулась макушкой мне в шею.

– Продавец сказала, что они выносливые и цветут при любой погоде.


Она принимала ванну, а я сидел рядом на полу. Анна читала книгу, опершись спиной о полку из железной проволоки – еще у моей бабушки была такая. Анна рассеянно наматывала на палец прядь волос, а я наблюдал за тем, как армия мелких мыльных пузырьков атакует ее большой живот.

Я и не думал раньше, что человеческая кожа такая эластичная. Мне казалось, что это надутый до упора воздушный шар, а верхние слои кожи растянулись настолько, что казались почти прозрачными. Я боялся к нему прикасаться. Хотел, но боялся: а вдруг мои неловкие руки причинят вред тому, кто внутри?

Я смотрел, как она читает. На краю ванны лежал ее розовый бритвенный станок, и от этого на душе было спокойно и радостно. Столько лет прошло, а это чувство осталось неизменным: помню, когда, еще во время учебы в Кембридже, Анна переехала ко мне, я любил повсюду замечать ее вещи: разноцветные бутыльки в душе, книгу на прикроватной тумбочке, сережки, которые она всегда клала в блюдце, стоявшее на комоде. Да, это, несомненно, было посягательством на мою территорию, но я не возражал.

– Ах да, забыла тебе рассказать. – Анна положила книгу на пол и принялась прополаскивать волосы. – Я вступила в группу на «Фейсбуке», она называется «Крохи и карапузы».

– И о чем она?

– Суть кроется в самом названии, Роб. Она посвящена маленьким детям. Это группа для мамочек.

– Ну и как?

– Вообще-то я в ней совсем недавно, но, если коротко, это просто ужасно. Мне ее Лола посоветовала.

– Она еще не бросила это свое сыроедение?

– Да ты что, сыроедение и Лола – уже давно единое целое. Она ведет блог «Мамочка-сыроед» и работает над своей первой кулинарной книгой.

– Боже. Бедная Индия.

– Точно. Но Лола клянется, что Индии такая еда по вкусу. Говорит, благодаря сыроедению у нее прошел круп.

– Лола, кстати, и в «Твиттере» есть, – сказал я. – Знаешь, что у нее в профиле написано?

– Дай-ка угадаю…

– Погоди. – Я достал телефон. – Вот, слушай: «Лола Бри-Гастингс. Мать, дочь, сестра, подруга, йогиня, танцую с огнем, проповедую сыроедение».

– С ума сойти. Вполне в духе Лолы. – Анна отжала прядь волос. – Для нее сыроедение – это профессия. Кстати, о профессиях. Знаешь, что у нее написано в разделе «Работа» на «Фейсбуке»?

– И что же?

– «Главный специалист по обнимашкам и вкусняшкам».

– Да не может быть, – рассмеялся я. – Ну так что ужасного в этих «Крохах и карапузах»?

Я подлил себе еще детского шампанского и предложил Анне осушить ее бокал, но она отрицательно покачала головой:

– Я уже им обпилась, хватит с меня… в общем, я думала, что в этой группе отвечают на вопросы неопытных мамаш: как правильно кормить грудью, какой у младенца режим сна, – но на самом деле там творится что-то странное.

– В смысле?

– Одна из администраторов группы, Миранда, выслала мне список акронимов, которые используют участники группы, и, откровенно говоря, я не увидела среди них ни одного знакомого.

– Типа ЖОР?

– Что это значит?

– Живем один раз.

– И кому придет в голову так говорить?

– Ну, не знаю, например, тому, кто прыгает с тарзанки: шагает он с моста вниз и вопит «Жо-о-ор!».

Анна покачала головой и прищурилась:

– Так вот, я пришла к выводу, что некоторые из этих акронимов совершенно дикие.

– Ты про ДС, ДД и ДМ?

– Что? – Анна развернулась ко мне с выражением притворного негодования на лице. – Ты-то откуда знаешь?

– Да это все знают: «дорогой сын, дорогая дочь, дорогой муж».

– Не все, а только умники типа тебя, – фыркнула Анна. – Ну хорошо. СГМ – что такое СГМ?

На секунду я задумался.

– «Сокращение грудных мышц»?

– Вообще-то неплохо: с грудью ты угадал.

– Я знаю.

Анна вскинула брови:

– Не смешно.

– Ни капли, ты права, – покорно согласился я и, проведя рукой по ее спине, принялся легонько щекотать ей руку.

– Перестань, прошу, – захихикала она, – с таким огромным животом мне больно смеяться.

– Так что же такое СГМ, просвети?

– «Сцеженное грудное молоко».

– А-а-а, – протянул я, отворачиваясь от нее, чтобы тайком проверить, как дела у «Вест-Хэма».

– А еще, – продолжила Анна, – там есть одна женщина, наверное тоже администратор группы, которая вечно что-то мастерит со своими детьми и восторженно делится результатами их совместного творчества. Сегодня она обратилась за советом: она шьет подушку для кормления, и ей хочется знать, можно ли набить ее полистирольными шариками. Тут же все бросились рассуждать, попадут химические вещества из шариков в молоко или нет.

– И каков вердикт?

– Никакого полистирола – только чечевица и сушеный горох.

– Ну само собой.

Со скорбным лицом Анна провела кончиками пальцев по выступающему из воды животу. На ее лбу и над верхней губой поблескивали бисеринки пота.

Я поставил бокал на пол и подполз к ванной:

– Потереть тебе спину?

– Придется. – Она нагнулась вперед, и я увидел, как крошечные капельки воды, усеявшие ее спину, стекают тонкими струйками вниз к пояснице. Кожа была горячей и гладкой – как нагретая на солнце водяная горка.

Выбравшись из ванны, Анна пошлепала в спальню. Шла она слегка вперевалку, осторожными шажками, словно ступала по гальке. У нее не было той уверенности, что присуща беременным женщинам: спала она только на боку, а если нечаянно натыкалась на что-то животом, то потом несколько дней подряд сходила с ума от страха, браня себя за неосторожность.

И я понимал почему. Даже сейчас, когда оставалось всего несколько недель до его появления на свет, не было никакой уверенности в том, что все закончится хорошо. В душе мы смирились с тем, что все может повториться: остановка сердца, замершая картинка на мониторе. И пустота. Снова. Об именах для него мы почти не говорили.

Я присел на край кровати рядом с Анной, и вдруг, ни с того ни с сего, она расплакалась, зарывшись лицом мне в грудь.

– Что с тобой, милая? – спросил я, нежно поглаживая ее по голове.

– Все нормально, – ответила она, вытирая глаза и шмыгая носом. – Думаю, это гормоны. Эта идиотская группа меня окончательно вымотала.

– Ты о чем?

– Я боюсь, что буду не очень хорошей матерью. Ведь у меня ничего общего с теми женщинами, да я и не хочу быть похожей на них.

Я положил ладонь ей на руку, и она чуть наклонилась ко мне.

– И все же, – произнесла она, – лучше, наверное, бояться этого, чем того, чего боимся мы с тобой.

Мы лежали на кровати, придвинувшись так близко, что наши губы почти соприкасались, и смотрели друг на друга. Меня всегда притягивали глаза Анны. Было что-то завораживающее в едва заметном движении зрачков, в веках, тончайших, словно из папиросной бумаги, в том, как они подрагивали при каждом ударе ее сердца.

– Скорей бы уже, – хрипло произнес я. – Жаль, отца нет рядом.

Анна притянула меня к себе и погладила по затылку:

– Да. Это так несправедливо. Он был бы так горд.

Отец умер через два дня после того, как мы сообщили ему о ребенке. Малыш Стив, у которого был свой ключ от нашего дома, нашел его в спальне: он заснул на маминой стороне кровати, как и всегда, а на прикроватной тумбе лежал снимок УЗИ, который мы ему подарили.

Глядя на меня влажными от слез глазами, Анна прошептала:

– Так хочется поскорее увидеть его личико.

– И мне.

– Даже не верится, что все это правда. Когда хочешь чего-то больше всего на свете, бесконечно долго этого ждешь, надеешься – и вдруг оно случается, то ты просто…

Тут ее голос дрогнул, и слезы градом покатились по щекам, объясняя все лучше любых слов.


В тот день я пропадал в саду, экспериментируя с радиоуправляемыми вертолетами. Анна снисходительно называла их моими игрушками, но она была не права: использовал я их далеко не забавы ради. Недавно у меня появилась новая модель с соосными винтами, к которой я прикрепил маленькую цифровую камеру. Мне удалось поднять вертолет в воздух, но из-за камеры он стал слишком тяжелым и рухнул на землю, врезавшись в увитую розами решетку.

Я прислушался – не доносится ли из дома, где отдыхала Анна, ее криков. Это могло случиться со дня на день, в любой момент. Срок подошел еще неделю назад, и наши нервы были на пределе. Порой ожидание и вправду хуже смерти.

Когда ветер утих, я снова запустил вертолет. Добившись того, чтобы он устойчиво держался в воздухе, я направил его вдоль дома, но внезапным порывом ветра его швырнуло в застекленную дверь с такой силой, что сорвало один из винтов.

Не успел я войти в гостиную, как услышал вопль Анны:

– Роб!

В два прыжка преодолев лестницу, я влетел в спальню: Анна, расставив ноги, сидела на краю кровати.

– Вот черт, ты как?

– По-моему, у меня начались схватки.

– Схватки? Ты уверена?

– Да. – Руками она упиралась в колени, чтобы сохранять равновесие. – Я засекала время. К тому же вряд ли это может быть что-то другое – я никогда не испытывала ничего подобного.

Анна взглянула на свои наручные часы – массивный аппарат от «Касио», который она ценила за наличие подсветки и точность.

– И давно они начались? – оторопело спросил я.

– Не знаю. Минут сорок пять назад.

– Господи, Анна, ну почему ты сразу меня не позвала?

– Тогда я еще не знала наверняка. – Ее лицо было пепельно-серым от ужаса. – Думаю, нам нужно в больницу.

– Я за сумкой.

– Бери дневную.

Анна заранее упаковала две сумки. Обе ждали своего часа в прихожей, и к ручке каждой была привязана бирка для багажа: на одной было написано «День», на второй – «Ночь».

Через несколько минут мы уже стояли у двери: я держал сумки, Анна прокручивала в голове список вещей, проверяя, все ли мы взяли. Я потянулся было к камере, лежавшей на столике у входа, но тут же услышал:

– Даже не думай брать ее с собой, Роб.

Я взглянул на Анну: спорить с ней сейчас точно не стоило.


Как только врач ушла, Анна закричала, и я испугался, что ребенок в ней умер. Едва я нажал на кнопку экстренного вызова, как показался пучок волос – это была головка Джека. В палату вбежала врач и крикнула медсестру, которая так и не появилась, потому что ушла на обед.

Анна по-прежнему надрывалась от крика. Ей задрали ноги на поручни, а мне сунули поднос с инструментами, что-то гаркнув, но я ничего не понял и продолжал стоять столбом в изножье кровати с подносом в руках, пока Анна, извиваясь от боли, выталкивала из себя Джека.

Поначалу мы в шутку называли его «нашим маленьким пришельцем». Потому что, даже увидев черные волосики и крошечное тельце в скользком пузыре и потом услышав плач младенца, лежащего на древних механических весах, я все равно не мог поверить, что он настоящий.

Никогда не забуду, как улыбалась Анна, беря на руки этот хныкающий комочек и поднося его к груди – так уверенно и естественно, словно кто-то ее этому научил. Столь счастливую и открытую улыбку я видел у Анны впервые.

– Хотите подержать сына, пока я зашиваю мамочку? – спросила врач.

Я осторожно взял его, боясь раздавить. Он был туго запеленат, виднелось лишь личико с двумя вздувшимися щелками вместо глаз. Я радовался, что Джеку наконец более или менее уютно: все лучше, чем на ледяных весах или в грубых руках медиков.

В книжках о младенцах написано, что связь между матерью и ребенком устанавливается мгновенно, тогда как отцу для этого нужно время. Неправда. В ту же секунду, как я взял его на руки, по моему телу пробежал электрический разряд, и я понял, что именно этого момента я и ждал всю свою жизнь.

Я не мог поверить, что это чудо, этот крошечный сверток, который сопит и гулит, произвели на свет мы с Анной; что мы вдвоем умудрились создать нового человека – с пальчиками, руками и ногами, мозгом, душой. Но это была правда. Мы создали новую жизнь. Создали Джека.

4

Стоял необыкновенно жаркий весенний день, и в Хэмпстед-Хит яблоку было негде упасть: дорожки заполонили бегуны, повсюду прохаживались туристы и семьи с колясками. На скамейках сидели старички – завсегдатаи парка, которые приходили сюда каждый день и слушали радио, приставив маленький радиоприемник к самому уху.

Мы недавно подарили Джеку велосипед с нарисованным Человеком-пауком, с ветровым стеклом и пушками, и ему не терпелось на нем прокатиться. Найти ровный и безопасный участок на Парламентском холме было непростой задачей, поэтому мы, как всегда, отправились в парк.

Я смотрел, как Джек толкает в гору байк, который в два раза больше него самого, и думал о том, как же быстро изменился наш мир. Нашему сыну уже исполнилось пять, он был «знатным крепышом», как сказал бы отец. Позади остались и смешная округлость его ног, свойственная карапузам, и младенческое лопотание. Теперь мы ходили в библиотеку за детскими книжками, посещали родительские собрания и изо всех сил пытались внушить Джеку мысль о том, что драматический кружок после школы – это классно.

– Может, здесь? – спросил я, когда поверхность стала более-менее ровной.

– Да, – согласился Джек, закидывая ногу через раму.

– Так, ребята, – вмешалась Анна. – Здесь склон слишком крутой. Я думала, мы ищем плоское место.

– Это и есть плоское место, – возразил я.

– Хорошее место, мам, – подтвердил Джек.

Анна на мгновение задумалась, окидывая взглядом дорожку:

– Нет, я так не думаю. Слишком уж круто.

Джек вздохнул и закатил глаза – привычка, приобретенная в школе.

– Ладно, Джек, – сказал я, – давай еще немного поднимемся.

– Давай, – ответил он послушно и снова принялся толкать своего коня вверх по склону.

На вершине холма была ровная площадка, по которой на трехколесном велосипеде рассекал довольный малыш, а его папаша с встревоженным видом бежал следом.

– Ну, здесь-то точно безопасно, – усмехнулся я.

Анна немного смутилась и даже покраснела.

– Хорошо. – Она осмотрела площадку и повернулась к Джеку. – Только езжай осторожно.

Джек застегнул ремешок шлема с таким серьезным видом, словно садился за штурвал истребителя, а потом оттолкнулся ногой и помчался вперед, ловко объезжая попадавшихся на пути людей. Я бежал рядом, улыбаясь во весь рот и чуть не лопаясь от гордости; деревья так и мелькали по сторонам, а фары ослепительно блестели на солнце – ну чем не кадр из фильма?

Я почувствовал прикосновение к руке и внезапно понял, что бок о бок со мной бежит Анна. Сначала я подумал, что ей страшно за Джека и побежала она лишь для того, чтобы в случае опасности кинуться к нему и спасти, но тут до меня вдруг дошло, что она улыбается счастливой улыбкой и вовсе не намерена его останавливать.

Дорожка пошла вверх, и Джеку стало тяжеловато крутить педали. Я подбежал сзади, ухватился обеими руками за сиденье и подтолкнул, точно так же, как подталкивал меня отец. Я до сих пор помню его радостные крики в тот день, когда я впервые самостоятельно прокатился на велосипеде по нашему двору.


– Джек, ты просто молодчина, – похвалил я его, когда он уверенно остановился.

Джек слез с велосипеда и начал деловито проверять пушки.

– У него здорово получилось, – улыбнулся я Анне.

– Это точно.

– А можно мне еще раз? – спросил Джек, затягивая потуже ремешок шлема.

– Конечно можно.

Он снова забрался на велик и начал ездить кругами, лавируя между торчавшими из травы пнями. Мы с Анной болтали, не обращая на него внимания, как вдруг, вместо того чтобы обогнуть стоящее на его пути дерево, Джек в него врезался.

Анна вскрикнула, и мы оба бросились к нему. Джек лежал на земле, изумленно распахнув глаза.

– Ты живой?

Я опустился на колени рядом с ним.

Он неуверенно кивнул, как будто плохо понимая, что происходит.

– Ты не поранился? Сколько пальцев я показываю?

Джек улыбнулся:

– Миллион.

– Как тебя зовут – помнишь?

– Джек.

– А меня?

– Мистер Свинюшкин, – хихикнул он.

– Ясно. Значит, все в порядке.

Я помог ему встать и поднял валявшийся на земле байк.

– Что с тобой произошло, маленький? Как ты себя чувствуешь? – спрашивала Анна, отряхивая пыль с его штанишек и курточки.

– Нормально, – ответил Джек. Было видно, что он все еще немного не в себе.

– Как это вышло, приятель?

– Не знаю. Я ехал на велике, а потом… я не знаю… стало очень странно, и я как врежусь в дерево…


Мы с Джеком сидели в гостиной, пили горячий шоколад и смотрели «Финальный счет». Джек внимательно слушал и шевелил губами, беззвучно повторяя за диктором названия команд. «Аккрингтон», «Честерфилд», «Блэкберн». Более сложные он пытался произнести вслух: «Гиллингем», «Сканторп», «Шрусбери».

В какой-то момент Джек принялся рассматривать фотографии в своей простенькой «мыльнице», которую мы подарили ему на последний день рождения и с которой он никогда не расставался и держал ее всегда крепко, обеими руками, как мы ему показали («Это тебе не игрушка, Джек, а серьезная вещь»). Закончив снимать, он протирал экран обрывком туалетной бумаги и убирал фотоаппарат в футляр.

– Пап, – сказал Джек, аккуратно кладя камеру на кофейный столик. – А можно мне тост с особенным сыром?

Это был хлеб с маслом, пастой мармайт и ломтиками сыра. За несколько секунд в микроволновке сыр плавился, покрывая бутерброд гладкой корочкой.

– Конечно. Думаю, мама как раз его сейчас готовит.

– И тебе тоже?

– А мне не нужно, – ответил я. – Я просто слопаю твой!

– Ну не-е-ет! – Джек поглядел на меня и закатил глаза. – Если ты съешь мой тост, то я сделаю тебе что-то плохое.

– Это что же, интересно?

– Мм… – Джек прижал палец к губам. – Ты тогда пойдешь спать, и… и…

Он изо всех сил старался придумать настоящее наказание. Я вопросительно поднял брови.

– И не будешь смотреть футбол! – выкрикнул Джек с победоносным видом.

– Ну и дела, – протянул я и озадаченно потер подбородок. – Что ж, ты выиграл – сам ешь свой тост.

Его лицо засияло от счастья, и я пошел на кухню – проверить, готово ли его лакомство. Анна резала тост на квадратики.

– Он в порядке?

– В полном.

– Я так и не поняла, что это было.

– Анна, он просто упал с велосипеда. С детьми такое случается.

– Но выглядело это так, словно он отключился. И он сказал, что почувствовал себя странно.

– Внимание ослабил на секунду, вот и все. Он ведь только недавно научился кататься, ему пока сложно.

Было очевидно, что мои слова Анну не убедили. Она дала мне тарелку с квадратиками, и я понес ее Джеку.

Этот тост – единственное, что умел готовить отец. Он мог делать все, что угодно, по хозяйству, но повар из него был никудышный. Если мы оставались дома вдвоем – мама убирала офисы в Сити, – то мой обед состоял из тоста с особенным сыром. Отец готовил его идеально: слегка поджаренный, еще горячий хлеб он сначала мазал маслом, затем – тонким слоем мармайта и, положив сверху несколько почти прозрачных ломтиков сыра, отправлял его в микроволновку на тридцать секунд. Однако сам никуда не уходил, а все эти тридцать секунд, облокотившись о стол, смотрел на тост и ждал ключевого момента, когда сыр полностью расплавлялся, но еще не начинал пузыриться.

Когда мама умерла, пришла моя очередь заботиться о нем. Каждый вечер отец молча садился за стол, где перед ним, на маминой салфетке для столовых приборов, лежали ее нож и вилка, и начинал плакать, и все, что я мог для него сделать, – это приготовить ужин, как раньше мама.

– Спасибо, лапушка, – говорил он, когда я ставил перед ним тарелку с тостом.

«Лапушка» было его излюбленным обращением. Конечно, в присутствии моих друзей или посторонних он называл меня «дорогой» или «сынок», но наедине – только «лапушка».

И вот в течение года я готовил ему ужин: размораживал пиццу, разогревал его любимые блинчики и пироги с мясом. А каждую пятницу, когда он возвращался после дневной смены, радовал его двумя тостами с кетчупом на гарнир.

Я смотрел на Джека: он жевал тост, слегка измазавшись томатным соусом, и все так же беззвучно произносил названия команд. Как же он был похож на отца! Он ел так же аккуратно и вдумчиво, а когда прислушивался, то точно так же наклонял голову набок.

Иногда я представлял их вместе. Представлял, как отец сажает Джека верхом себе на живот, как сажал когда-то меня; как мы втроем болеем за «Вест-Хэм»; как Джек, устроившись на пассажирском сиденье отцова такси, говорит по рации с диспетчером. Я так и видел, как отец хвастается всему миру: «Это мой внук!»


– Приятель, я не шучу: не вздумай снова заводить песню про эти свои дроны, меня от них уже блевать тянет.

Мы со Скоттом сидели в баре под названием «Корабль». Мы часто встречались здесь, чтобы обсудить рабочие дела. Днем бар был почти пуст, и мы спокойно могли расположиться с ноутбуками за одним из огромных столов, устроив временный штаб. Из-за деревянной обшивки стен казалось, что ты и вправду на корабле, тогда как замызганные оконные стекла наводили на мысль, будто тебя ненароком занесло в церковь.

– Тут вот в чем дело…

– Нет.

– Скотт, я реально продвинулся…

– Роб, умоляю, не начинай…

– Я оплачу твою выпивку, если ты дашь мне пять минут.

Скотт захохотал и хлопнул ладонью по столу:

– Да никакая выпивка в мире не возместит мне пять минут моей драгоценной жизни, потраченные на выслушивание твоей чуши!

– Иди в жопу.

Хоть мы со Скоттом и провели детство в одном районе и оба учились в Кембридже, до того собеседования в «Симтеке» мы ни разу не встречались. Мы еще шутили, что, видимо, просто обитали в параллельных реальностях. Скотт был единственным выпускником Кембриджа на моей памяти, который закупался нижним бельем на Ромфордском рынке и на каждый, вплоть до восемнадцатого, день рождения получал торт в виде футбольного мяча с эмблемой «Вест-Хэма».

– У нас есть дело и поважнее. Мне действительно нужен этот код, – произнес Скотт.

Я тут же полез в телефон, делая вид, что получил важное письмо. Мы договорились, что я напишу кое-какие скрипты для одной китайской компании, которая выпускала онлайн-карты, но работа у меня шла ни шатко ни валко, и Скотт об этом знал.

– Я помню, Скотт, помню. Видишь ли, написать его оказалось сложнее, чем я думал.

– Тогда поручи это Марку.

– Марк застрянет точно так же.

Скотт хотел, чтобы кодом занимались программисты в Бельгии, но я убедил поручить эту задачу мне.

– Да, но он там не один – их шестеро, – возразил Скотт.

– Да, но в программировании принцип «чем больше – тем лучше» работает далеко не всегда.

Я пустил в ход свой козырь: Скотт был гениальным бизнесменом, но в кодировании он не смыслил ровным счетом ничего, и тут-то я и мог поставить его на место. Скотт вздохнул и крутнулся на стуле.

За последнее время на лице Скотта появилось несколько новых морщин. Я знал, что он хочет поскорее избавиться от компании. Он все еще не оправился от кризиса и собирался, по его словам, «кое-что поменять». Потому-то он и торопил меня с кодом – чтобы впечатлить потенциального покупателя.

– Слушай, Роб, ты отличный парень, и мы уже долго работаем вместе. Я никогда не придирался к тебе, предоставляя полную свободу, но сейчас другой случай. До конца недели код должен быть у меня, ты понял?

Он смотрел в окно, нервно барабаня ногой по широкому основанию барного стула. Я не хотел, чтобы он продал «Симтек». Дело было не только в зарплате, над которой так тряслась Анна. Для того чтобы воплотить в жизнь мою идею, нужны были репутация компании и завязки Скотта в деловом мире. В противном случае мне грозило повторение всего пути с самого начала: Анна снова купит мне костюм на свои деньги, и я буду обивать пороги, умоляя взглянуть на мой сомнительный бизнес-план.

– Если до пятницы я закончу код, можно мне сказать пару слов о дронах?

– Да чтоб тебя, Роб!

Скотт рассмеялся. Говорил он с таким сильным акцентом, что можно было подумать, будто он только что вернулся с собачьих бегов в Ромфорде.

– Хуан, – обратился он к бармену. Испанский у него был идеальный. – Как найдется минутка – принеси нам пару пива.

Тот кивнул, послушно наполнил два бокала и поставил их перед нами.

– Ну что ж, излагай. Я весь внимание, – сказал Скотт и сделал большой глоток пива. – Но сначала пообещай, что к пятнице ты напишешь код.

– Обещаю.

Он улыбнулся и тряхнул головой:

– Тогда давай про дроны. Моя любимая тема.

– Так вот, – начал я. – Как я уже говорил, за дронами – будущее. Производство дешевое, а использовать их будут повсюду: например, для доставки пиццы и заказов с «Амазона»; на стройплощадке, чтобы напоить рабочих чаем…

– Роб, давай без прелюдии, – перебил меня Скотт. – Я уже миллион раз это слышал. Сейчас ты начнешь говорить о незаменимости дронов в проведении поисково-спасательных операций.

– И это тоже. Но есть еще кое-что, о чем я не упоминал.

– Тогда продолжай.

– Персональные дроны.

– Персональные дроны?

– Да. Супердешевые, ультралегкие и сверхпрочные.

– Допустим, – сказал Скотт. – И что эти персональные дроны будут делать?

– В основном фотографировать.

– Фотографировать?

– Ну да. Ты же видел эти палки для селфи?

– К сожалению.

– Ну вот, эти летающие малыши, полностью управляемые с телефона, будут делать то же самое. Только представь себе: вот ты на свадьбе, и тебе нужно сделать групповой снимок, чтобы никто не остался за кадром; или в горах – и хочешь показать людям, как высоко ты забрался, какой потрясающий пейзаж вокруг… Или на стадионе, в толпе фанатов. Пару лет назад сделать такие фото было под силу лишь профессионалам со спецаппаратурой, а теперь это любой сможет – с помощью пятидолларового куска пластика.

Скотт задумчиво потер щетинистый подбородок:

– Ты и правда сечешь в этом, Роб, и сама идея, в принципе, неплоха, вот только слишком уж она…

– Какая?

– Специфическая.

– О палках для селфи тоже так говорили.

Его мобильный пискнул, и Скотт взглянул на часы:

– Вот черт, мне пора бежать.

– Совещание?

– Новая подружка.

– Ну-ну.

– Она русская. Симпатичная, но запросы у нее – будь здоров.

– Через полгода ты с тоски повесишься.

Скотт пробежал глазами по экрану своего ноутбука.

– Не очень-то гуманно, приятель, – сказал он, сгребая со стола ключи.

– Прости, это шутка была.

– Хотя, может, ты и прав. – Он махнул на прощанье Хуану. – Кстати, о тебе, говнюк, я мог бы сказать то же самое: ты обожаешь окучивать новую идею, создавать под нее проект, а потом – начинаешь подыхать со скуки.

– Что правда, то правда.

– Ну, все, – сказал Скотт и допил пиво. – Платить не нужно – у меня здесь счет. И ради бога, красавица моя, умоляю: напиши мне этот сраный код, ладно?

Хэмпстед-Хит

в том году ты впервые увидел снег, и мы пошли кататься на санках. взобрались на высокую горку, где катались ребята постарше, я посадил тебя перед собой, зажав между ногами, и мы понеслись вниз. ветер свистел в ушах, мы летели на бешеной скорости сквозь мириады снежинок, облеплявших лицо, словно тысячелетний сокол сквозь звездный космос. единственное, джек, о чем я жалею, вспоминая тот день, так это о том, что я не видел твоего лица. не видел твоего лица, когда мы мчались с горы.

5

Моросил мелкий, противный дождь. Мы стояли у подножия Монумента и смотрели снизу вверх на грязно-бежевую колонну, которая почти полностью сливалась с мрачной серой завесой. Единственное, что мы могли различить за блеклой пеленой дождя, – это позолоченное навершие, похожее на распустившую перья диковинную птицу.

Мы начали подниматься по винтовой лестнице. Джек бойко топал по ступенькам впереди меня. Его «мыльница» была надежно закреплена у него за спиной. Где-то на полпути я почувствовал прохладный ветерок и увидел наверху пятно бледного рыжеватого света.

Джека всегда, сколько я его помнил, тянуло забраться повыше. Сначала он с удовольствием карабкался вверх по лестнице или на чердак; потом, когда он стал постарше, мы вместе покоряли высокие здания, возвышенности, скалы – неважно, лишь бы открывался вид сверху.

Мы часто смотрели на Лондон с вершины Парламентского холма. Джек сидел у меня на плечах, барабаня пятками мне по груди, а я указывал на высотки и объяснял: это телебашня, там – «Огурец», а вон там – Кэнэри-Уорф.

Джек распечатал фотографии известных небоскребов: Бурдж-Халифы, Тайбэя 101, Шанхайской башни, башен Петронас – и развесил их над кроватью. Он говорил, что заберется на каждый из них.

На смотровой площадке никого не было. Она была на удивление узкая, огороженная по краю стальной сеткой; стены, кое-как оштукатуренные, местами облупились.

– Как дела в школе? Что сегодня проходили?

Джек еще не успел переодеться и был в школьной форме: серых брюках и зеленой рубашке поло с эмблемой начальной школы «Эмберли».

Он ничего не ответил: больше, чем мои вопросы, его интересовал вид внизу, который он никак не мог рассмотреть из-за высокой сетки.

– Джек?

Тогда только, устало вздохнув – словно ему было не пять, а все пятнадцать, – он выдал речитативом:

– Математика, чтение, письмо, физкультура.

И взглянул на меня:

– Пап, а почему он называется Монумент?

– Помнишь, я рассказывал тебе о страшном пожаре в Лондоне?

– Который был в стародавние времена?

– Да. Так вот, Монумент воздвигли в память тех, кто погиб в том пожаре.

– Зачем?

– Затем, что есть у людей такая привычка – строить что-нибудь в честь других людей.

– А почему получился пожар?

– Ну, сначала что-то загорелось, совсем близко отсюда, и огонь быстро перекинулся на соседние дома, потому что в стародавние времена большинство домов были деревянные.

– И все потом пришлось строить заново?

– Да.

– Круто.

Джек снова попытался заглянуть за сетчатый забор. «Круто». С тех пор как он пошел в школу, «круто» стало его любимым словечком.

– Хочешь, я тебя подниму? – предложил я. – Тогда ты увидишь, что внизу.

– А я разве уже не большой?

– Большой, но не настолько.

Я посадил его на плечи, и он тут же заерзал, вертясь туда-сюда и упираясь пятками мне в грудь.

Я придвинулся ближе к краю, глядя на восток. Внизу все было затянуто серой хмарью, сквозь которую проступало лишь несколько цветных пятен: зеленые – деревья вдоль северного берега реки и одно красное – зажатая между двумя домами заасфальтированная детская площадка.

– Пап, смотри, вон Тауэрский мост.

– Ух ты, и правда. Хочешь немного поснимать?

Джек торжественно кивнул, и я почувствовал, как он дергает на себя ремень сумки и достает из нее фотоаппарат.

Он начал щелкать кнопкой, наклоняясь то в одну сторону, то в другую в попытках поймать лучший ракурс. Он очень любил фотографировать с высоты. Самые удачные из его снимков мы распечатывали, и Джек наклеивал их на стену у кровати, рядом с фотографиями своих любимых небоскребов. Среди них были: утреннее солнце, заглядывающее в окно его спальни; белый маяк в Дорсете на фоне лилового неба; оконное стекло в дождевых каплях, которое он снял в Кэнэри-Уорф.

Вдруг ерзанье на моих плечах прекратилось, и я с беспокойством посмотрел на Джека – что там с ним такое? Однако тревога была напрасной: Джек, не шевелясь, с видом хозяина, окидывающего гордым взглядом свои угодья, созерцал раскинувшийся перед ним город.

В своей жизни Джек видел лишь Лондон. Он с младенчества ездил в поездах метро, которые были для него ревущими огнедышащими драконами; он перепрыгивал через трещины на асфальте, потому что знал: если будешь наступать на них – тебя съедят медведи. В двухлетнем возрасте он впервые попробовал димсамы в Чайна-тауне и знал названия всех мостов через Темзу. Он любил наблюдать за летними закатами в Саут-Бэнке и, надев резиновые сапоги, прыгать по воняющим рыбой лужам в Биллингсгейте. И теплый ветер, вырывающийся из утробы метро и въевшийся в каждого из нас.

Мы еще немного постояли на краю площадки, подобно четырехрукому великану, прислушиваясь к полицейским сиренам и монотонному гудению машин – голосу города, который замечаешь лишь тогда, когда он замолкает.


В метро Джек вел себя тихо, как мышка. Я знал, что он считает остановки: эту черту он унаследовал от Анны. Она до сих пор так делала: мельком бросала взгляд на карту метро – и начинала едва заметно шевелить губами, проговаривая про себя названия всех станций, которые ей предстояло проехать.

Когда мы перебрались в Лондон, она выучила наизусть все маршруты, и когда я шутки ради спрашивал ее, как доехать от Пикадилли-серкус до Кэмден-Тауна или каков кратчайший путь от Ланкастер-Гейт до Риджентс-парка, она отвечала тут же, не задумываясь. Я не раз убеждался, что порой лучше довериться Анне, чем карте.

Когда мы вышли из метро, все еще накрапывал дождь. Нашей следующей целью был детский центр в Хэмпстеде – тот самый, в котором есть йога-клуб для матерей с младенцами, где можно перекусить только органическими бхаджи с чашкой суматранского кофе. Джек сразу побежал к бассейну с шариками, а я сел за свободный стол и заказал американо. За соседним столом две женщины обсуждали третью: дочь изводила ее истериками, отказываясь есть. А все потому, последовал единодушный вывод, что нужно было кормить грудью, а не впихивать в ребенка с рождения всякую стерилизованную дрянь.

Попивая кофе, я просматривал почту в телефоне. Рекламные объявления, предлагающие вложиться в какие-то стартапы; документы от нашего бухгалтера; приглашение выступить на одной технологической конференции с докладом о формировании нового взгляда на виртуальную реальность.

Джеку наскучило барахтаться в шариках, и теперь, вдвоем с каким-то знакомым ему мальчиком, он лазал в пластиковой трубе. Женщины тем временем переключились на своих нянь: те постоянно хандрили (видимо, таково неизбежное свойство славянской натуры), – а я слушал их и понимал, почему Анна ненавидит здесь бывать. Эти мамаши своими советами и сплетнями доводили ее до белого каления. Благо мужчин они не трогали.

Тут забренчал телефон – пришло сообщение от Скотта:

Я думал, мы договорились, что ты пришлешь мне код.

Я сейчас с ребенком на площадке, давай потом поговорим?

Пауза. Скотт размышлял, что бы мне ответить. Наконец я увидел, что он снова набирает текст.

Роб, пожалуйста, позвони, меня все это уже достало.

Если не успеваешь, вышли позже, не вопрос.

Я и не собирался писать код. Эта китайская компания была огромным, изрыгающим миллионы монстром, который бы попросту нас сожрал. Тот «Симтек», который мы знали, перестал бы существовать, а значит – в небытие канул бы и мой единственный шанс воплотить в жизнь идею с дронами.

Я поискал глазами Джека. Вместе с другим мальчиком он штурмовал пластиковую машинку типа «доджа» из «Придурков из Хаззарда», пытаясь попасть в салон через окно. Я отложил телефон и стал наблюдать за Джеком. С самого раннего его возраста мне нравилось смотреть, как он играет с другими детьми, как делает первые неуклюжие попытки подружиться: сначала он улыбался – слегка несмело, вопросительно вздернув брови, словно прощупывал почву; а потом, пытаясь поразить воображение потенциального друга, показывал ему все свои сокровища: цветные карандаши, игрушки, рисунок на своей футболке.

В кармане у меня лежал перечень покупок, который дала нам с собой Анна. Эти бумажки всегда вызывали у меня улыбку, являя собой настоящие памятники скрупулезности. Если были нужны помидоры черри – она писала, какой именно марки, если спаржа – давала подробные инструкции, как отличить хорошие побеги от несвежих. И конечно же, сноски – куда без них. Некоторые из ее списков я хранил в бумажнике, чтобы было что почитать в ожидании поезда, автобуса – или Анны.

«Переверни, пожалуйста, – написала она как-то, – чтобы узнать, какой сыр можно купить, если не будет грюйера», – и на обратной стороне листка аккуратным почерком, в порядке убывания важности, было перечислено семь видов сыров.

Я отвлекся, чтобы посмотреть, как там Джек, но его нигде не было – ни в бассейне с шариками, ни у пластмассовой машины. Я вскочил на ноги, опрокинув чашку с кофе, и начал бешено озираться по сторонам. И тут на полу, в самом углу площадки, я увидел Джека.

Я бросился к нему. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и не двигался.

– Джек, Джек, что с тобой?

Он перевел взгляд на меня. Глаза у него были мутные, как будто он только что проснулся и еще не успел понять, где находится.

– Ты ударился?

– Нет, – ответил Джек, – я упал.

– Где болит?

Он прищурился:

– У меня… мне как-то странно…

– Как именно странно, лапушка? Голова кружится?

– А это как? – спросил он.

– Это когда ты разгоняешься на карусели, которая стоит у нас на площадке…

– На большой или на маленькой карусели?

– На большой.

Джек кивнул.

– Так вот. Когда ты сильно разгоняешься, а потом спрыгиваешь на землю, то сначала чувствуешь себя странно, будто все вокруг тебя качается. Это значит, что у тебя голова закружилась. У тебя сейчас такое же чувство, как после карусели?

– Наверное, да.

– А раньше такое уже бывало? В школе у тебя кружилась голова?

Джек задумался.

– Мы с Натаном прыгали на надувной подушке, и у меня в голове как будто ракеты летали.

– А сейчас – тоже ракеты летают?

– Ну конечно нет, пап, не говори глупостей. – Он резко сел, и его щеки снова порозовели.

С того момента, как Джек упал с велосипеда, Анна была уверена, что у него проблемы с равновесием. Я пытался ее убедить, что она не права. «Дети неуклюжие и невнимательные, – говорил я, – они вечно на что-то натыкаются». Но Анна настаивала на своем. По ее словам, она уже замечала что-то странное в походке Джека, когда перед сном он шел в туалет.

– Можно, я снова пойду играть с другом?

– А ты хорошо себя чувствуешь?

Он похлопал себя по голове, потом по животу и ногам и ответил:

– Да.

– Тогда беги, но будь осторожен, – разрешил я, оглядев его со всех сторон.

Джек радостно побежал к своему приятелю, и я еще долго наблюдал, как он ловко лазал по туннелям, забирался в полицейскую машину, а потом со своим новым напарником расстреливал резиновыми мячиками домик Венди.


– Как прошел день? – спросила Анна.

Сегодня она встречалась с клиентом, поэтому была накрашена и вместо удобных повседневных лодочек надела туфли на высоком каблуке.

– Нормально. Тишь да гладь, – сказал я, помешивая ризотто.

– Ты в порядке?

– Да, просто устал немного.

– А где Джек?

– В своей комнате.

– Хорошо, я к нему поднимусь.

Она налила себе воды из-под крана, прислонилась к кухонному столу и скинула туфли. Несмотря на то что школа, в которой она училась, придерживалась прогрессивных взглядов и воспитывала своих учениц в духе независимости и равноправия, Анне было непросто мириться с нашей нынешней жизнью. Она с утра до вечера работала, а я занимался Джеком: отводил его в школу, готовил ему обед, обсуждал с ним события дня, – а ей в глубине души хотелось, чтобы все было наоборот.

Однако Анна была не из тех, кто легко опускает руки, безропотно принимая сложившийся порядок вещей. Она нашла выход. Возвращаясь домой, вместо того чтобы лежать на диване и заслуженно отдыхать после рабочего дня, она все время проводила с Джеком: купала его, читала ему сказку и укладывала спать, убедившись, что на тумбочке стоит стакан с водой, дверь в спальню открыта под нужным углом, а любимые Большой Мишутка и Маленький Мишутка на своих местах бдительно охраняют его сон.

Анна обхватила меня сзади и уткнулась носом мне в шею:

– Что у нас сегодня на ужин? Детская или взрослая еда?

– Взрослая.

– Не может быть.

– Ты, конечно, хотела бы снова полакомиться рыбными палочками и бобами, но – нет, я сделал ризотто.

– О-о, роскошно.

– Ты разочарована?

– Нет, что ты, я с радостью съем ризотто, – улыбнулась она. – Как вы провели время в Хэмпстеде?

– Хорошо, Джеку понравилось, он там встретил приятеля. А, да, кажется, я видел одну из подруг Лолы.

– Кого именно?

– Ту, которая вся из себя.

– А поточнее?

– Ну, ту, что ходит в шарфе и широченных штанах.

Анна покачала головой:

– Так выглядит любая из ее подруг.

Я принялся шинковать шнитт-лук, прикидывая, как бы ей сказать о том, что произошло на площадке.

– Кстати, сегодня он снова упал, хотя, думаю, волноваться тут не о чем.

– Что? – Она встала напротив, чтобы видеть мое лицо. – Он не ушибся?

– Нет, он в полном порядке. Сказал только, что голова кружится.

Анна побледнела.

– Я знала, – сказала она, заламывая руки до хруста в пальцах. – Знала, что все это не просто так.

– Милая, да ты всегда ждешь самого худшего.

Я положил руку ей на талию и придвинул к себе.

– Прошу, отведи его завтра к врачу, – умоляюще произнесла Анна, отстраняясь от меня.

– Конечно отведу, но ты и правда думаешь, что это…

– Да, Роб, это необходимо. Мы и так слишком долго тянули.

– Хорошо, завтра мы сразу после школы сходим к врачу. Скорее всего, это какая-нибудь ушная инфекция. Помнишь, когда он был маленький, то часто чем-то болел?

– То есть ты считаешь, что он все-таки болен?

– Господи, Анна, вовсе нет. Наоборот, я хочу сказать, что беспокоиться особо не стоит.

Пока мы говорили, Джек вскарабкался на спинку дивана и кувыркнулся оттуда на подлокотник.

– Посмотри на него, – сказал я. – Нормальный жизнерадостный ребенок.

– Надеюсь, ты прав, – ответила Анна. – Наверное, он очень устает в школе, их там так нагружают.

Джек уже сполз на пол и теперь пытался сделать стойку на голове.

– Солнышко, даже не думай – он в полном порядке.

6

Не хочу тревожить вас раньше времени, но мы кое-что обнаружили, – сказал врач, глядя в монитор.

Я почувствовал, как Анна вздрогнула и подалась вперед.

Мы с Джеком были в этом кабинете две недели назад. Врач попросил Джека пройти по прямой линии, посветил ему в глаза фонариком и проверил рефлексы резиновым молоточком. «Мальчик совершенно здоров», – сообщил он, но добавил, что описанные мною симптомы напоминают эпилепсию, поэтому нужно сдать кровь на анализ и сделать томографию.

На МРТ мы пришли втроем. Джеку сказали, что это не больно: они просто сфотографируют твою головку, а если будешь лежать неподвижно, прямо как статуя, Джек, то потом мы пойдем в «Макдоналдс» и купим тебе «Хэппи Мил» и мороженое.

– На снимке, – продолжал врач, – просматривается едва заметное затемнение. На данный момент сложно сделать какие-либо выводы, поэтому я рекомендую вам обратиться к специалисту.

– Едва заметное затемнение? – переспросил я.

– Только не нужно паниковать. Чаще всего это оказывается лишь дефектом изображения, не более. Иногда – новообразованием или кистой. Реже всего – опухолью, однако все они, как правило, доброкачественные.

Опухоль. Я подумал о Джеке, который резвился в игровой комнате.

– И это все, что вы можете нам сказать? – спросила Анна.

Врач снова пробежал глазами по монитору, беззвучно шевеля губами.

– Боюсь, на данный момент – да. Необходимо дальнейшее исследование.

Анна сделала глубокий вдох, и я заметил, что она щиплет себя за руку.

– И что потом? – спросил я. – Операция?

Доктор сложил ладони вместе:

– Мистер Коутс, прошу вас, давайте не будем забегать вперед, нам ведь пока даже неизвестно, что это. Вполне возможно, что нет никаких причин для беспокойства. И все же, чтобы окончательно в этом убедиться и не терять времени, я направлю Джека к специалисту.

– Мы можем встретиться с ним уже на этой неделе? – спросила Анна.

Доктор шумно вздохнул и взглянул на календарь:

– Могу записать вас на среду, если вы не против.

– Спасибо, – сказала Анна.

Специалист? С какой стати вести Джека к какому-то специалисту, если причин для беспокойства нет?

– Вы действительно больше ничего нам не скажете? – спросил я.

– Мне очень жаль. Подробную информацию вы сможете получить у доктора Кеннети – он несоизмеримо более компетентен в данном вопросе.

Перед ним стояла рамка с фотографией, и я подумал о том, что, возможно, это фотография его детей.

– Если это опухоль, – произнес он, – то, учитывая возраст Джека, понадобится операция. Но до той поры, пока мы не будем уверены, любые предположения с моей стороны попросту неэтичны и несправедливы. Как я уже сказал, даже если это и опухоль – если! – то, скорее всего, она доброкачественная. Поэтому постарайтесь сохранять спокойствие, хотя я прекрасно понимаю, что это нелегко.

Доброкачественная. Скорее всего. Я вышел из кабинета на ватных ногах и уже собирался обсудить услышанное с Анной, но к нам тут же подбежал Джек:

– Мы пойдем в «Макдоналдс»?

– Конечно. – Я потрепал его по макушке и поправил его шапчонку.

В «Макдоналдсе» я остался сторожить столик, а Джек с Анной отправились к кассе. Сегодня он был одет в рубашку с «Энгри Бёрдс» и голубые джинсы. Порядком отросшие волосы колечками лежали на шее. Когда они вернулись, Джек с ликующим видом держал в руке свой любимый «Хэппи Мил».

Он уселся за стол и сначала разобрал сэндвич по частям: не спеша вынул все ломтики соленых огурцов, соскоблил с булки соус и только потом принялся жевать, сохраняя полное молчание. Он доел сэндвич и, улыбнувшись измазанным в соусе ртом, спросил, можно ли ему еще один. Неужели мы всерьез думаем, что этот мальчишка болен? Да быть такого не может!


– Роб, я не хочу.

– Я знаю, но ты хотя бы немного развеешься.

– Ну да. – Анна отвела взгляд. – А ты почему так туда рвешься? Ты ведь это ненавидишь.

Лола устраивала вечеринку в честь издания своей кулинарной книги для сыроедов.

– Я, конечно, не фанат подобных сборищ, – признался я, – но даже это лучше, чем сходить с ума в четырех стенах.

Анна, сидевшая на другом конце кухонного стола, беспомощно посмотрела на меня:

– Это так… так невыносимо, господи! Я даже думать об этом не хочу…

– Солнышко. – Я потянулся через стол и положил ладонь ей на руку. – Ты себя накрутила. Помнишь, что доктор сказал? Если даже это и опухоль, что вряд ли, то, вероятнее всего, доброкачественная. Он отправил нас к специалисту лишь для подстраховки.

Анна молчала, крепко стиснув зубы.

– Ну же, нам пора. Джеку не терпится увидеть Индию.

– Ты прав, – сказала наконец Анна. – Мне нужно отвлечься.


– А вот и вы, крошки, – с порога приветствовала нас Лола.

Она жила в Хакни-Уик, в бывшей гончарной мастерской. Войдя внутрь, мы очутились под кованой лестницей, которая никуда не вела; рядом, на диване, по-видимому принесенном с помойки, сидело двое мужчин в очках из разноцветной ворсистой проволоки.

Лола встретила нас в леопардовом комбинезоне.

– О, вы привели Джека, как чудесно. Индия будет в восторге.

– Здравствуй, тетя Лола, – сказал Джек.

– Вот он, мой любимый мальчик, – заворковала Лола. Она наклонилась и поцеловала Джека в макушку. Я почувствовал, как напряглась Анна. – Какие вы все красавчики. Пойдемте со мной, покажу вам, что к чему. Думаю, вы не удивитесь, узнав, что все угощения – дело моих рук. Все только из сырых овощей и фруктов, исключительно органическое – разумеется – и не содержит никакой химии.

Я улыбнулся, размышляя, стоит или нет ввернуть свою стандартную фразу о том, что все на свете – химия. Наши тела, Лола, твой комбинезон, твое янтарное ожерелье, эти яблоки, что выросли сами по себе, без надзора фермера, это апельсиновое мороженое с эстрагоном – все это чистая химия.

– Спасибо, что пришел, Роб, – сказала Лола, сжимая мою руку. – Мне ведь известно, что такая еда не в твоем вкусе.

– Кто знает, Лола, кто знает. Не суди раньше времени, поживем – увидим, и все такое. – Она довольно заулыбалась, но руку не отпустила. – Кроме того, – добавил я, взяв со складного столика старинный щербатый бокал с шампанским, – у нас на пути домой есть отличный «Макдак».

– И думать об этом не смей, – предупредила Лола и тут же переключилась на нового гостя.

Джек убежал играть с Индией, и мы с Анной остались одни у стола, заваленного едой и выпивкой.

– Как ты? – спросил я.

– Нормально.

– Точно?

– Хватит задавать этот глупый вопрос, ладно? – взорвалась Анна.

– Извини, я просто…

Она отвернулась и схватила со стола овсяную лепешку.

– Хочешь выпить?

– Роб, я за рулем.

– Ну и что. Обратно можно поехать на такси.

– Бросить машину в Хакни ради бокала шампанского? Мне не настолько плохо.

– Понял.

Я отошел к стене, чтобы рассмотреть висевшую на ней картину, а когда вернулся, Анна все еще жевала рассыпающуюся лепешку, подставив ко рту ладонь, чтобы крошки не летели на пол.

– Вкусно?

– Нет, – прошептала Анна, придвигаясь ближе. – Это ужасно, похоже на опилки.

Я прыснул со смеху, чуть не разлив вино.

– Я не знаю, куда ее выкинуть.

– А разве тут нет…

– Нет, я проверяла. Ни мусорных корзин, ни грязных тарелок – вообще ничего. Это странно – уж тарелки-то должны быть.

Анна еще раз огляделась по сторонам, соображая, как бы избавиться от ненавистной крошащейся массы. Ее лицо было напряженным, мертвенно-бледным, и я вдруг вспомнил, когда я видел ее такой – в первые дни после выкидышей: кожа на лбу натянута, зубы крепко стиснуты.

– Пойду посмотрю, как там Джек, – сказала Анна.

Она ушла, а я остался у стола, не совсем понимая, что мне делать, ведь никого из гостей я не знал.

– Вот ты где. Я уже начал думать, что ты меня избегаешь, – услышал я за спиной, когда повернулся, чтобы взять еще один бокал.

Это был Скотт в компании какой-то высокой брюнетки.

– Здорово, приятель. Не знал, что и тебя пригласили, – сказал я, улыбаясь им обоим. – А я как раз собирался тебе сегодня позвонить.

– Не сомневаюсь, – произнес Скотт.

– Я и не думал, что тебя можно затащить на такую вечеринку, – бодро сказал я. – Вся эта вегетарианская еда и…

– Я на разных вечеринках бываю, Роб…

Впервые на моей памяти Скотт вел себя враждебно. Он неоднократно звонил и писал мне, пытаясь выбить из меня код, этот крошечный скрипт, который позволил бы ему заключить сделку с китайцами и положить конец своим финансовым проблемам. А я все тянул время, игнорировал его и кормил завтраками, а после новостей, связанных с Джеком, и вовсе о нем забыл.

– Ну, здесь вроде бы неплохо… – Я попробовал разрядить обстановку.

– Это, кстати, Каролина. – Скотт кивнул на брюнетку.

– Привет, – сухо сказала та с сильным славянским акцентом и бросила тоскливый взгляд в сторону молодых людей, толпящихся в другом конце гостиной.

– Это Роб, – представил меня Скотт.

– А-а, – протянула Каролина, и я подумал, что она собирается что-то сказать, но она лишь покачала головой.

– Скотт, слушай, мне правда очень жаль, – начал я. – У меня сейчас непростой период – семейные проблемы. Но я надеялся, что мы встретимся и поговорим…

– Я продаю «Симтек», Роб. Это дело решенное. И я попросил тебя лишь об одном…

– Знаю, прости. Просто все сложнее, чем тебе кажется…

Скотт громко вздохнул, глядя на шумную толпу гостей.

– Поговорим завтра, Роб. Я не буду просить тебя об одолжении прислать мне код, потому что ты все равно этого не сделаешь. Как я уже сказал, решение принято.

Воцарилось молчание.

– Каролина, ты уже пробовала еду? – не выдержал я.

– Да, – ответила она, не глядя на меня. – Ничего особенного.

Я кивнул, лихорадочно соображая, что бы еще сказать, как вдруг к нам подбежали Джек с Индией.

Индия была на полтора года старше Джека, и, когда они были совсем маленькие, она называла его своей куклой. Ей нравилось расчесывать его кудряшки и заплетать их в хвостики. Джек ее боготворил и повиновался ей во всем, словно она была ему старшей сестрой.

– Здравствуйте, дядя Роб. Как вы поживаете? – В свои шесть Индия разговаривала как подросток.

– Ничего, Индия. А как ты?

– Очень хорошо, спасибо.

– Не скучаете?

Джек мотнул головой:

– На полу был паук, и мы убежали.

– Вот как. Думаешь, он все еще там? – спросил я.

– Джек, наверное, он уже уполз, – сказала Индия, и Джек слегка покраснел – в точности как Анна.

– Пойдем к моей маме, вдруг ей нужна помощь? – предложила девочка, и Джек так энергично кивнул, что у него качнулись уши.

– А ты видел нашу маму, Джек? – спросил я у него. – Она сказала, что пойдет посмотреть, как ты играешь.

Джек помотал головой:

– Нет. Может, мама поехала домой.

– Ну что ты, она где-то здесь. – Я посмотрел по сторонам.

– Пойдем, Джек.

Индия взяла Джека за руку и повела его в игровую комнату. До меня донеслись ее слова о питательных веществах и о том, что «такие продукты намного чище».

– Это твои дети? – спросила Каролина, когда я снова повернулся к ней и Скотту.

– Только мальчик. Девочка – дочка Лолы.

– Какой Лолы?

– Лола – это хозяйка вечеринки, малыш, – тихо сказал Скотт, убедившись, что никто нас сейчас не слышит. – Женщина, которая делает еду из сырых продуктов.

– А, эта, – произнесла Каролина и уставилась на меня серьезным взглядом, от которого мне стало не по себе. – Твой сын какой-то уставший.

Я оторопел, не зная, как реагировать на этот более чем странный комментарий.

– Возможно. – Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. – Он с раннего утра на ногах.

– У него такие… как это будет по-английски, Скотти? – Она повернулась к Скотту и провела указательными пальцами у себя под глазами. – Такие черные круги вот здесь.

– Что ж, очень может быть, он действительно устал, – повторил я, стараясь не выдать раздражения.

– Иногда они говорят о проблемах с печенью или почками, это все связано, – не унималась Каролина.

– Извините, я на минуту.

Я зашагал прочь, слыша за спиной громкий голос Скотта.

Я зашел в туалет, заперся в кабинке и набрал в «Гугл» «опухоль мозга темные круги». За 0,5 секунды поисковик выдал 1 250 000 ссылок. Меня била дрожь. Я ткнул в одну из них – «Пять причин заподозрить у ребенка рак». Вот оно. Признаки нейробластомы: глаза навыкате, темные круги, нависающие верхние веки.

Вода журчала в трубах, Лола что-то говорила в микрофон. Я не отрывался от экрана телефона, щелкая одну ссылку за другой. Стеклянный взгляд, прогрессирующее заикание, чувствительность к яркому свету. У Джека не было ни одного из этих симптомов. Сделав глубокий вдох, я вышел из туалета.

В другом конце галереи Лола по-прежнему вещала, но Анны нигде не было. Я выглянул в окно: она сидела в машине с выключенными фарами.

– Прости. Знаю, что поступаю невежливо, но это выше моих сил, – сказала она. – Я не могу улыбаться как ни в чем не бывало и делать вид, будто все хорошо.

– Не нужно объяснять. – Я положил руку ей на плечо. – Давай просто поедем домой? А Лоле я что-нибудь наплету.

– Если тебе несложно. Я просто не могу заставить себя вернуться туда.

– Несложно, не волнуйся.

– Извини меня. Не нужно было мне приезжать.

– Ничего страшного, солнышко. Я схожу за Джеком, хорошо?

– Спасибо.

Она вжалась в кресло и выглядела совершенно разбитой. Я вернулся в галерею и сказал Лоле, что Анна неважно себя чувствует, поэтому мы уезжаем. Джек с Индией, босоногие, сидели под столиком с шампанским, разложив на полу бумажные тарелки.

– У нас пикник, – сообщил Джек и поднес ко рту кроссовку, делая вид, что пьет из нее.

– Вижу. Сколько у вас тут вкуснятины.

– Пап, а можно мы еще поиграем?

– Боюсь, нам пора домой. Мама очень устала.

– Ну па-а-ап.

– Вы с Индией скоро снова встретитесь.

Джек нехотя натянул обувь и чмокнул подружку на прощание.

– Пока, Джек, – официальным тоном сказала Индия. – Было очень приятно поиграть с тобой сегодня.

Пока мы шли к выходу, он беспрестанно оглядывался, чтобы убедиться, что Индия машет ему вслед. Едва забравшись в машину, Джек тотчас же заснул, и всю дорогу до дома мы ехали в тишине, которую нарушал лишь монотонный шелест колес.

– Ты в порядке? – спросил я, когда мы свернули на подъездную аллею.

– Да. Прости, я знаю, что веду себя невыносимо. – Анна обернулась и, убедившись, что Джек спит, тихо продолжила: – Но я не могу перестать думать о том, что будет, если… это так глупо, но…

– Я понимаю. – Мне хотелось передать ей слова Каролины, но я не стал – только этого ей сейчас не хватало. – Перестань себя изводить, так попросту нельзя, – сказал я, поглаживая ее по колену.

Войдя в дом, мы сразу отнесли Джека наверх, в его спальню. Он был очень сонный, но мы все равно умудрились переодеть его в пижаму и почистить ему зубы. Когда Анна вышла из комнаты за мазью от какой-то сыпи, я внимательно осмотрел глаза и веки Джека, поворачивая его под светом лампы то в одну, то в другую сторону, но никаких признаков, описанных в Интернете, так и не обнаружил.

Мы уложили его в постель, вместе подоткнули одеяло и положили вещи, без которых он никогда не засыпал: в ноги – крышку от коробки с печеньем и рваный плащ Дарта Вейдера, в изголовье – его любимцев: Маленького Мишутку и фонарик, чтобы ночью он в любой момент мог их нащупать.

Присев на край кровати, я разглядывал висевшие на стене снимки небоскребов и фотографии Джека. Иногда, пожелав ему спокойной ночи, я стоял за приоткрытой дверью и наблюдал за ним: некоторое время он лежал на спине, а потом включал фонарик и, водя его лучом по изображениям на стене, шепотом перечислял названия зданий и мест, где он побывал, небоскребов, которые мечтал покорить. Но сегодня все было тихо. Сегодня Джек крепко спал.

7

Мы доехали до Харли-стрит в полном молчании. В приемной Анна села на стул и застыла, словно изваяние. За все время она ни разу не пошевелилась, не открыла книгу, даже не заглянула в телефон. Напротив сидела женщина в парандже, и я мог бы поклясться, что вот она – точно больна. Это было ясно из того, как она потирала большой палец об указательный, как шагал из угла в угол ее муж, зажав в руке четки.

Секретарша назвала наши имена и провела нас в кабинет. Там за громадным столом примостился маленький человечек – доктор Кеннети. Ощущение было такое, будто ребенок надел отцовский халат, чтобы поиграть в доктора.

– Здравствуйте, мистер и миссис Коутс, – сказал он, когда мы сели, и откашлялся. – Рад вас видеть. Издалека добирались?

– Нет, из Хэмпстеда, – чуть слышно произнесла Анна.

– Чудно, выходит, мы почти соседи. – Он посмотрел на нас, потом – на бумаги, лежащие перед ним на столе. – Итак, снимки Джека. Перед тем как мы начнем, я прошу вас помнить: я не истина в последней инстанции, поэтому я всегда рекомендую родителям своих пациентов посетить еще какого-либо специалиста, кроме меня, чтобы иметь возможность руководствоваться не только моим мнением. – Доктор вздернул брови. Я молчал, не зная, ждет он ответа на свою тираду или нет. – Я говорю это абсолютно всем. Что ж, приступим. Из результатов МРТ следует, что у Джека определенно глиома – это разновидность опухоли головного мозга.

Помню вой автосигнализации, доносившийся с улицы, приглушенные голоса за дверью в приемной. За окном, по загаженному подоконнику, прохаживался голубь. Кеннети молчал, ожидая нашей реакции, но мы сидели, словно оглушенные. Нам казалось, что эти слова предназначаются кому-то другому, а мы – лишь невольные наблюдатели разворачивающейся на наших глазах чужой драмы. Я отупело глядел на пресс-папье из «Дисней Уорлд» с фотографией какого-то ребенка в яркой футболке, на которой были нарисованы рыбешки из мультика «В поисках Немо».

Доктор оторвался от бумаг и посмотрел на нас. Из носа у него торчал одинокий волосок.

– Вам нужно время, чтобы собраться с мыслями? – спросил он.

Я попытался заговорить, но язык отказывался мне повиноваться. Что происходит с Анной, я не знал: все это время она сидела не шелохнувшись, я лишь слышал ее дыхание.

– Мне очень жаль, – произнес Кеннети. – Я понимаю, что для вас это шок. Однако есть и хорошие новости: растет она очень медленно.

Я нашел в себе силы, чтобы выпрямить спину и слушать его дальше.

– Некоторые опухоли не развиваются. По большей части они доброкачественные, и вы можете прожить полжизни с одной из таких в вашем мозге и даже не подозревать о ее существовании. Бывает, что изначально доброкачественные образования со временем становятся менее безобидными. В случае Джека мы имеем дело с опухолью на ранней стадии, и лучше всего ее удалить, не дожидаясь неприятных последствий.

– Взгляните. – Доктор Кеннети вытащил из папки снимок мозга Джека. Мы с Анной подались вперед. – Видите светлое пятнышко, вот здесь? – Мы кивнули.

Я думал, это будет нечто округлое, резко очерченное, но вместо этого увидел лишь размытую тень, будто фотограф переборщил с выдержкой.

– Похоже на то, что у Джека астроцитома, точнее говоря, плеоморфная ксантоастроцитома. Язык сломаешь, я знаю, поэтому мы называем ее ПКА.

Комната вдруг заплясала у меня перед глазами. Мне хотелось нажать на кнопку перемотки и вернуться назад, чтобы еще раз это услышать, поскольку сейчас сказанное доктором казалось полным бредом.

– Поговорим о наших дальнейших действиях, – продолжал доктор, что-то записывая в блокнот. – Но прежде всего я призываю вас сосредоточиться на положительных моментах, а их, поверьте, немало.

Он вытащил из ящика стола пластмассовую модель мозга и поставил перед нами.

– Итак. Это – височные доли. Опухоль Джека – вот здесь, слева. Обычно опухоли развиваются в более глубоких слоях мозговой ткани, но в данном случае, по счастью, это не так. То есть хирургу не составит большого труда до нее добраться.

– Вы хотите сказать, что Джеку понадобится операция? – спросила Анна.

– Да. Мы сейчас, правда, забегаем вперед, но – да, необходимо хирургическое вмешательство.

– И на этом все кончится? – Я наконец тоже обрел дар речи. – Не потребуется никакого дополнительного лечения?

– Надеюсь, что так, – ответил доктор. – По статистике, у восьмидесяти-девяноста процентов пациентов, которым была проведена полная резекция опухоли – то есть удалили всю опухоль без остатка, – рецидивов не наблюдается.

Восемьдесят или девяносто процентов. Это один случай рецидива на каждых пятерых или десятерых прооперированных.

– А если не получится удалить без остатка?

Голос Анны звучал четко и беспристрастно.

– Что ж, тогда все немного сложнее, но не будем думать об этом раньше времени. – Кеннети сомкнул ладони на уровне лица. – Насколько я могу судить по снимкам, с удалением этой опухоли никаких проблем не возникнет.

– Это радует, – прохрипел я. Слова все еще стояли шершавым комом в горле.

– Я знаю – ожидание невыносимо, – сказал Кеннети, – но после операции мы будем знать несравнимо больше.

Мы согласно кивнули. А что нам еще оставалось?

– Я запишу вас на прием к нейрохирургу, доктору Флэнаган. Она лучшая в своем деле. Вы, безусловно, можете обратиться к любому специалисту, но я бы рекомендовал вам именно доктора Флэнаган. И конечно же, мне нужно провести полный неврологический осмотр Джека.

Он сначала задержал взгляд на мне, потом демонстративно повернул голову и посмотрел на Анну, убеждаясь, что мы оба его поняли, сказал «вот и хорошо» и застучал по клавишам своими коротенькими, как у ребенка, сморщенными пальчиками.


Мы быстро шли по направлению к Оксфорд-стрит: я впереди, Анна за мной. Не глядя по сторонам, я пересек улицу. Ко мне вдруг пришло осознание, что вокруг кипит жизнь. То, что до сего момента было лишь неразборчивым шумом, посредственными декорациями, до которых мне не было дела, внезапно обрушилось на меня волной звуков и красок. Я изумленно смотрел на школьниц в юбках, которые хрустели чипсами, запивая их колой из алюминиевых банок; на рассерженных водителей фургонов, из громкой ругани которых было понятно, что какие-то проволо́чки мешают им вовремя доставить свой груз; на отвратительного типа, призывающего народ не проходить мимо винного бара.

Мы шли, не сбавляя шага, почти бежали, сами не зная куда. Моя голова распухла от цифр, мозг лихорадочно просчитывал процент вероятности того, что мой сын останется жив.

– Подожди меня. Подожди, пожалуйста, – услышал я за спиной голос Анны.

Я развернулся. Мы стояли на Кэвендиш-сквер, у бронзовой статуи. Потихоньку начинал накрапывать дождь.

– Я не верю, – сказал я. – Не понимаю, как такое возможно. Неужели похоже, что он…

– Нет, – отрезала Анна. – Не похоже.

Она тряхнула головой. Ее лицо вдруг сморщилось, подбородок задрожал, и по ее щекам потекли слезы, смешиваясь с мелкими дождевыми каплями.

– Почему он, а не я, почему не я, – без конца повторяла Анна.

Я притянул ее к себе, и она положила голову мне на плечо, орошая слезами мою рубашку. Мы стояли, прижавшись друг к другу, слушая голос города, звуки чьей-то другой жизни.

– Нужно вернуться домой, – внезапно произнесла она, подняв ко мне побелевшее лицо.

К этому времени тугие струи дождя уже нещадно хлестали землю. По поверхности сточных канав расползались радужные пятна бензина. Непроницаемо черные тучи опускались на город плотным одеялом, угрожая задушить все живое.

Я должен был увидеть Джека. Взять его на руки, прижаться щекой к его теплой щечке. Мне не хотелось, чтобы он оставался один. Помню, как-то раз, когда ему было года три-четыре, он сказал: я грущу, потому что Свинка Пеппа не хочет со мной дружить. У меня тогда что-то в душе оборвалось. Сама мысль о том, что Джеку одиноко, приводила меня в отчаяние. Мне казалось, ему так же холодно и страшно, как ребенку, который, ночуя в чужом доме, во сне обмочил постель.


Едва мы вошли в дом, как Джек бросился нам навстречу. Я схватил его на руки и покружил по комнате. Энергия в нем била через край – в частности, благодаря сладостям, которыми бабушка накормила его от души.

Мать Анны сразу почуяла неладное.

– Что сказал доктор? – спросила она.

– Не сейчас, – быстро ответила Анна.

Джанет сначала прищурилась, потом широко распахнула глаза, напоминая щенка, выпрашивающего угощение, и мне захотелось заорать на нее: «Да подожди ты, черт бы тебя побрал!»

– Джек вел себя просто чудесно, – сообщила она, гладя Джека по голове. – Мы читали притчи.

Ее присутствие в нашем доме действовало мне на нервы. Всю жизнь, мотаясь из провинциального Суффолка в Кению и обратно, она твердила, что Лондон, мол, не для нее. Но после того, как муж внезапно все бросил и уехал в свою ненаглядную Африку – это случилось через месяц после рождения Джека, – она заявила, что в Суффолке ее больше ничто не держит. «Он последовал зову сердца, – вот как объясняла Джанет выходку мужа. – Он жаждал уединения, чтобы стать ближе к Богу». – «К Богу, как же, – говорила мне Анна, – скорее к деревенским девушкам».

На деньги церкви Джанет сняла жилье на Прейд-стрит – крохотную квартирку над парикмахерской, которую держала ливанская семья. Отсюда было рукой подать до благотворительного центра, где она кормила бездомных супом и несла им слово Господа. Джанет так и не оправилась от унижения, которое раньше времени заставило ее ссутулиться и постареть.

– Мы читали про Даниила, – похвастался Джек. – Как его бросили в яму ко львам, но львы не стали его есть, потому что если бы съели, то им бы попало.

Мне не нравилось, что Джанет учит Джека морали по библейским притчам, но время для претензий было неподходящее.

– Ого, про львов я знаю, – подхватил я. – Хорошая история.

Джанет наградила меня одобрительной улыбкой.

– А теперь, лапушка, – сказал я Джеку, – пойдем-ка спать.

В этот вечер мы укладывали Джека дольше обычного. Сначала на два голоса прочитали ему книжку про акулу в парке, потом тщательно заправили внутрь одеяло, чтобы у серенького волчка не было ни малейшего шанса укусить за заветный бочок. Наконец Джек затих. Он лежал, поджав колени к груди и крепко вцепившись в Маленького Мишутку и фонарик, а я смотрел на него и отказывался верить в то, что сказанное сегодня доктором – правда.

Анна и Джанет сидели на диване в гостиной – обе с одинаково непроницаемым выражением лица, с каким в их семье было принято встречать все удары судьбы.

– Какие печальные новости, я ужасно сожалею, – сказала Джанет, поднимая на меня глаза.

– Спасибо, Джанет.

Она покачала головой:

– Бедный малютка.

«Малютка». Словно беспомощный диккенсовский Крошка Тим.

– Я буду молиться. За всех вас, каждый божий день, – тихо сказала Джанет, опустив глаза.

Анна сидела не шевелясь. С момента, как я спустился к ним, на ее лице не дрогнул ни единый мускул.

– Не думаю, что Джеку сейчас нужны молитвы, – отрезал я. С какой стати она ведет себя так, будто ребенок при смерти? – Эта штука лечится. Нам врач сказал.

Мать Анны сочувственно кивнула. В ее поведении было что-то механическое: наверняка точно так же она кивала, выслушивая исповедь какого-нибудь забулдыги из центра и наставляя его на путь истинный.

– Да, да, конечно, и все же это ужасно. Он ведь так юн, совсем еще дитя.

Не в силах больше выносить ее причитаний, я поднялся на второй этаж и укрылся в своем кабинете. «А я знала, что этим все кончится» – вот что было написано у нее на лице. «Бедный малютка». Как будто судьба Джека уже решена. Как будто ему конец.


Когда Джанет ушла, мы еще немного посидели в гостиной перед телевизором – Анна, бледная и молчаливая, смотрела финансовые новости. Потом мельком просмотрели список детских нейрохирургов, который уже успел прислать нам доктор Кеннети. Анна пошла наверх, а я остался в гостиной и слышал, как она остановилась у спальни Джека и, помедлив пару секунд, все-таки проскользнула внутрь. Вскоре она вышла, и я различил в тишине глухие рыдания.

Я тоже захотел проверить, как там Джек. Через приоткрытую дверь его спальни на площадку падал свет от фонарика, который Джек всегда брал с собой в постель. «Ходить ночью в туалет с фонариком, – рассказывал мне Джек, – это самое настоящее приключение».

Сейчас Джек рассматривал свои коллекционные карточки с покемонами, лежащие перед ним ровными горизонтальными и вертикальными рядами. Со стороны казалось, будто он раскладывает пасьянс. Эта страсть к упорядочиванию передалась ему от Анны, у которой вся жизнь была разложена по полочкам, сведена в списки и электронные таблицы.

Он брал карточку, внимательно изучал ее в свете фонарика и клал на прежнее место. До меня доносился его шепот: «Ты – сюда… вот так… а ты сиди тут, с ним». Джеку нравилось распределять покемонов по командам, в зависимости от их цвета, типа, среды обитания.

– Привет, лапушка, – сказал я, входя в спальню.

– Привет, папа. – Он ткнул пальцем в одного из персонажей. – Я собираю их в команды.

– Как здорово.

Я присел на кровать.

– Это – злая команда, – объяснил Джек, указывая на одну группу карточек. – А это – добрая. А завтра утром у них будет большая битва.

– Ничего себе, – удивился я. – И кто победит?

Джек задумался.

– Злые! – вдруг выпалил он и громко рассмеялся.

– Ну все, пора спать.

– Ладно.

Он собрал все карточки и положил их на прикроватную тумбу.

Джек устроился поудобнее, и я снова подоткнул одеяло.

– Как ты себя чувствуешь, Джек? Голова не кружится?

Я смотрел на левую часть его головы. На височную долю.

– Нет, пап, – ответил он.

Его глаза уже начали слипаться, и не прошло и минуты, как он крепко заснул. Дыхание становилось все глубже и ровнее, а я стоял, склонившись над ним, не в силах оторвать глаз от крошечных завитушек вокруг его ушей, светлых родинок, усыпавших затылок. «Это маленький ты», – говорила мне Анна. Маленький я.

Я поцеловал Джека в лоб и сел на его диванчик с рисунком из звезд и комет. Я замедлил дыхание. Мне хотелось слышать Джека, только его одного. Сначала не получалось: я все равно дышал слишком громко, слишком гулко билось мое сердце. Тогда я задержал дыхание. Десять, двадцать, тридцать секунд – насколько хватило силы легких. Тогда-то мне это удалось. Посторонние шумы исчезли, и я слышал лишь, как посапывает Джек, как он ворочается и что-то бормочет во сне. И я никогда не слышал ничего прекраснее.

Огурец

лифт взлетел вверх со скоростью ракеты, и, когда двери открылись, мы с тобой оказались в огромной стеклянной комнате. мы же на небе, пап, сказал ты, и, джек, это была сущая правда. ведь только забравшись на небо, мы могли увидеть весь лондон как на ладони, до самого саут-даунс, почти что до самого моря. мы ходили по кругу, глядя вверх-вниз, вправо-влево, как тимоти поуп со своей подзорной трубой из стишка про акулу. я буду помнить тот день до конца жизни, джек. по стеклянным стенам сбегали струйки дождя, и ты плясал от восторга, звонко смеясь, как маленький ангел.

8

Я проснулся еще до рассвета. Анна лежала спиной ко мне, поджав колени, как Джек, и натянув одеяло до самого подбородка. Джека нигде не было. Он частенько пробирался к нам по утрам и, пока мы спали, сидел на полу и шептался со своими покемонами, раскладывая карточки в одном ему ведомом порядке.

Я спустился в кухню, сел за стол и, открыв ноутбук, начал гуглить: «плеоморфная ксантоастроцитома», «лечение опухолей мозга в детстве», «опухоль головного мозга у ребенка прогноз». Я прочел статистику Национальной службы здравоохранения, несколько статей в Википедии, длинное интервью с врачом из Американской ассоциации опухоли головного мозга.

Я вводил один запрос за другим, просматривая чуть ли не каждый предложенный поисковиком сайт. Все, что мне удалось найти, подтверждало слова доктора Кеннети: опухоль второй степени злокачественности, встречается редко, почти не встречается у детей, девяносто процентов пациентов полностью восстанавливаются после операции.

Мое исследование прервал топот маленьких ножек. Я обернулся и увидел, что Джек уже спустился с лестницы. Он был такой тонкий и гибкий, такой трогательный в своей пижаме с Человеком-пауком, что я невольно им залюбовался. Зевая, он залез ко мне на колени, словно обезьянка, обхватил меня руками и ногами и уткнулся мне в шею.

– Папа, можно мне тост с сыром?

– Конечно можно.

– Только с особенным сыром.

– Тост с особенным сыром? – переспросил я с деланым негодованием. – С самого что ни на есть раннего утра? Ну, не знаю, не знаю. А что я получу взамен?

Джек задумался, прикидывая возможные варианты сделки.

– Поцелуй, – ответил он, улыбаясь.

– Всего-то? Хмм, маловато будет.

Джек огляделся по сторонам, спрыгнул на пол и побежал к плетеной корзине с игрушками. Покопавшись в ней, он вернулся ко мне, крепко сжимая кулачок:

– Еще я дам тебе подарок.

Он раскрыл ладошку, в которой лежала деталь от трансформера.

– Это рука Шмеля?

– Да. – Джек тряхнул головой и рассмеялся.

– Беру. И обещанный поцелуй, пожалуйста.

Он кивнул и послушно чмокнул меня в щеку. В этот момент я услышал сдавленное рыдание и резкий вдох: у лестницы стояла Анна. Судя по мокрым волосам, она только что вышла из душа. Быстро развернувшись, она поднялась по лестнице и исчезла в спальне.

– А куда мама ушла?

– В ванную.

– Зачем?

– Пописать, видимо. Я посмотрю, как там мама, а потом мы сделаем тебе тост, хорошо?

– А можно взять айпад?

– Можно.

Джек радостно потянулся к полке, достал айпад и уселся на диван, скрестив ноги.

– Только не включай эти дурацкие видео про игрушки, понял?

– Ладно, мистер Свинюшкин.

– Джек, я серьезно.

Я поднялся в спальню. Из-за запертой двери в ванную доносился шум льющейся воды.

– Анна? – тихо позвал я.

– Да, – откликнулась она хриплым чужим голосом. – Я скоро.

Я присел на кровать.

– Как ты? – спросил я, когда она вышла и села рядом.

Анна пожала плечами. Лицо было мокрым от слез, глаза покраснели.

– Мы справимся, – сказал я, прижимая ее к себе.

Она кивнула и отвернулась, не желая, чтобы я видел, как она плачет.

– Обязательно справимся. Девяносто процентов случаев со счастливым исходом, ты помнишь? – сказал я, поглаживая ее по спине.

– Я все никак не могу поверить, – прошептала Анна. – Если с ним что-то случится, я этого не перенесу, я не выдержу, я просто хочу… – Она запнулась и вытерла глаза.

– Мы будем бороться – и победим, ты слышишь? Пока Джек будет играть, мы наведем справки про всех этих нейрохирургов из списка.

Анна прикусила нижнюю губу и покачала головой:

– Я не хочу вести его сегодня на площадку.

– Почему?

Анна взглянула на меня, прищурившись:

– Нельзя… не хочу рисковать.

– Анна, ты ведь его сейчас видела. Он носился по гостиной – и ничего. Мы должны жить так же, как раньше.

Снизу до нас доносился детский голосок: Джек все-таки смотрел эти идиотские видео, где пятилетний мальчишка играет со своими игрушками на камеру.

– Я предупредила Эмму, что он сегодня не придет.

– Ты с ней говорила?

– Написала сообщение.

– Она ведь ничего не знает?

– Конечно нет.

– Анна, мы должны жить обычной жизнью, словно ничего не произошло. Ради Джека. Ему не нужно знать о том, что он болен.

– Я тоже так думаю, но ведь он уже не маленький, – возразила она. – Нам все равно придется ему рассказать, когда он начнет спрашивать, зачем его так часто водят к доктору и почему он плохо себя чувствует.

Я принес из ванной салфетку и протянул ее Анне:

– Сейчас он чувствует себя хорошо. – Я снова присел рядом с ней и положил ладонь ей на ногу. – И требует тост с сыром. С особенным сыром.

Анна грустно засмеялась, хлюпнула носом и вытерла глаза и щеки салфеткой.

– Просто я боюсь: а вдруг он ударится головой?

И слезы снова полились по ее лицу, но теперь остановить их не смогли бы ни ворох салфеток, ни объятия, ни слова. Я молча обнял ее, чувствуя, как она сотрясается от рыданий, хватает ртом воздух.

– Почему мама плачет?

Мы резко повернулись: Джек стоял на пороге спальни.

Анна быстро вытерла глаза рукавом халата и судорожно вздохнула.

– Ну, ты ведь иногда расстраиваешься – вот и другие люди тоже иногда расстраиваются, – ответил я первое, что пришло мне в голову.

– Ты сделал маме что-то плохое? – спросил Джек, пододвигаясь к Анне.

– Ну что ты, вовсе нет.

– Папа, ты злишься, да?

– Конечно нет.

– А мама красная, потому что она злится, как пожарник в книжке?

Анна рассмеялась. Рыдания больше не душили ее, она почти успокоилась.

– Папа, пойдем со мной, я что-то тебе покажу.

– Пойдем. А мама присоединится к нам через пару минут.

Мы спустились в кухню. Там на столе лежали неровные, вырванные из буханки, куски хлеба, на каждом из которых громоздилось сооружение из сливочного масла и чеддера.

– Я сделал тост с особенным сыром.

– И правда. – Я потрепал его по макушке. – Ты молодчина, Джек.

– Папа, ты сейчас счастливый?

– Очень счастливый, Джек, – честно признался я.

Он принялся уплетать свое кулинарное творение, и в лучах утреннего солнца, пронизывающих кухню, казалось, будто его кудрявая головка сияет золотистым светом.


После обеда, когда Джек спал, а мы сидели в гостиной, раздался звонок в дверь. Я выглянул в окно и увидел миниатюрный «фиат» Лолы, припаркованный у дома.

– Ты ей рассказала? – спросил я у Анны.

– Нет.

– Тогда какого она…

Анна поднялась с дивана:

– Понятия не имею. Иногда она просто сваливается как снег на голову, ты же знаешь.

– А ты можешь ее спровадить?

Но Анна уже открывала дверь.

– Привет, крошка, – проворковала Лола.

Звонкие чмокающие звуки. Тишина.

– Что за поникший вид, дорогая?

Анна молчала. Я представил, как Лола сейчас вглядывается в ее лицо, пытаясь отгадать, что творится с подругой. Просто потому, что они вместе учились в школе, спали на соседних кроватях, а позже делили одну комнату в общежитии, Лола полагала, что прекрасно разбирается в хитросплетениях души Анны.

– Привет, Роб, – поздоровалась со мной Лола, войдя в гостиную. Она смотрела на меня, вопросительно вздернув брови, явно уверенная в том, что это я во всем виноват.

– А где Джек?

– Спит наверху, – ответил я.

Лола перевела взгляд на Анну, лицо которой напоминало застывшую маску.

– Анна, дорогая, в чем дело?

Она снова посмотрела на меня, и мне показалось, что я физически ощущаю ее раздражение: как же так, мы посмели что-то от нее утаить!

Я сглотнул и, сделав глубокий вдох, выложил ей все:

– Мы вчера узнали кое-что про Джека. – Мой голос задрожал. – В последнее время у него были проблемы с координацией, поэтому мы отвели его к врачу. Снимок МРТ показал, что у него в мозге… – Я просто не мог заставить себя произнести это слово. – У него в мозге какое-то нарушение.

В глазах Лолы мелькнуло непонимание.

– Нарушение? Какое? Что-то типа опухоли?

Ей это слово далось легко. Для нее оно было лишь набором гласных и согласных, а не ужасом, разрастающимся в мозге моего сына.

– Они считают, что да.

– О господи, бедняжка. Его будут лечить?

Лола придвинулась к Анне, сидевшей рядом с ней на диване, и обняла ее одной рукой за плечи.

– Да. – Я стиснул зубы. – Ему нужна операция, чтобы вырезать… чтобы это убрать. После будет видно, что делать дальше. Но врач говорит, что, кроме операции, больше ничего не потребуется.

– То есть он поправится? – спросила Лола, глядя то на Анну, то на меня.

– Надеемся.

– Боже, какой кошмар. Представляю, как вам тяжело. – Лола глубоко вздохнула и снова заговорила, не в силах вынести этого тягостного молчания. – У Индии в садике был мальчик, которому поставили такой же диагноз. Ему удалили опухоль, и теперь он совершенно здоров. Даже не скажешь, что раньше он болел…

Она притянула Анну к себе.

– О, милая моя, мне невыносимо видеть тебя такой. Все наладится, обещаю.

Анна кивнула, но не обняла ее в ответ, а продолжала сидеть, вытянувшись в струну. Лола совсем растерялась. Она оглядела комнату, словно думала обнаружить в ней еще кого-то, помимо нас.

– Вы знаете, в «Твиттере» я подписана на одну женщину, у которой сначала была опухоль мозга, а потом, кажется, еще какой-то рак. Так вот, она обратилась к средствам нетрадиционной медицины, не помню уже, каким именно, и сейчас от рака не осталось и следа. Я пришлю вам ссылку на ее блог, если хотите.

Слова Лолы повисали в воздухе, словно зонтики отцветающего одуванчика.

– Спасибо, Лола. Нам сейчас пригодится любая информация.

В этот момент Анна встала и вышла из гостиной. Я слышал, как она взбежала вверх по лестнице.

– Мне подняться к ней? – Лола была окончательно раздавлена.

– Нет, не стоит. Пусть побудет одна.


– Скотт, привет.

– Чего тебе?

Голос был холодным, даже безжалостным.

– Мы можем сегодня увидеться?

– Я думал, мы договорились встретиться еще неделю назад. Обсудить продажу компании, если помнишь.

– Прости. Кое-что случилось.

– Естественно. Как всегда. Слушай, ты мой лучший друг, но у меня сейчас есть дела поважнее, без обид.

Я молчал, не зная, что ему сказать, и чувствуя, что слезы вот-вот хлынут из глаз.

– Роб? Ты еще здесь?

– Мы можем встретиться прямо сейчас? – прохрипел я. – В «Корабле»?

– Ну ладно, ладно. – Его голос потеплел. – У тебя все нормально?

Я ничего не ответил. У меня просто не было на это сил.

– Буду минут через пятнадцать, – сказал Скотт.


Когда я пришел, Скотт уже сидел за стойкой, что-то листая в телефоне.

– Я взял тебе пива и кое-чего покрепче, – сказал он, кивая на стакан с виски. – По-моему, тебе не помешает.

– Спасибо.

Скотт сделал большой глоток из своего бокала и спросил:

– Так что стряслось, парень? С женушкой проблемы?

Я залпом прикончил виски. Кубики льда глухо зашуршали в стакане.

– С Джеком, – пробормотал я, глубоко вздохнув, и сам себя ущипнул. – У него в мозге обнаружили какое-то новообразование.

– Новообразование? Это что? Опухоль?

– Да.

– Вот черт. Сочувствую, приятель. Чудовищная новость.

Скотт подал знак бармену, чтобы тот налил нам еще виски.

– И что врач говорит?

– Что необходима операция. Потом станет ясно, что делать дальше, – ответил я, поднимая бокал. – Есть надежда, что одной операции будет достаточно.

Он открыл было рот, приготовившись что-то сказать, но тут у него зазвонил телефон. Скотт посмотрел на экран и отрицательно мотнул головой, словно не хотел брать трубку.

– Погоди минуту, ладно? Это Каролина, а я нынче не в фаворе, так что…

Он слез с табурета, и я только сейчас заметил на нем новые броги и джинсы в обтяжку.

– Как дела, пупсик? – услышал я его веселый голос.

Пока Скотт, стоя в стороне, смеялся и что-то шептал в трубку, я застывшим взглядом смотрел перед собой. Часы. Барометр. Корабль в бутылке.

– Извини, приятель, – сказал Скотт, снова садясь на свой табурет. – Она меня серьезно взяла в оборот. Короче, ты говорил про лечение. Значит, ее рано обнаружили, да?

– Да, – произнес я неуверенно. Слова доктора почему-то напрочь стерлись из моей памяти. – Потребуется операция. Врач считает, что удалить ее не составит большого труда.

– Так это же отлично, Роб. Чертовски рад это слышать.

– Спасибо. – Я снова ущипнул себя, на этот раз так сильно, что скривился от боли. – Просто у меня в голове не укладывается… у Джека ничего не болит, он носится как угорелый и выглядит совершенно… нормальным. Я никак…

– Вот черт, Роб, прости, – прервал меня Скотт, и я поначалу не понял, за что он извиняется, пока не увидел, как мобильник, который он перевел в беззвучный режим, с тихим жужжанием подрагивает на стойке.

– Извини ради бога.

Он отклонил звонок, но через секунду телефон снова задрожал, и мы оба уставились на мигающий экран.

– И что вы теперь планируете делать? Что дальше? – спросил Скотт, когда Каролина наконец отстала.

– В ближайшие недели Джека ждет операция – ему вырежут эту… удалят ее, в общем. Надеемся, все будет хорошо.

– Уверен, что так и будет, приятель. – Скотт чокнулся со мной стаканом с виски. – Держи меня в курсе, ладно? Если что-то понадобится – только свистни. Кстати, у меня есть несколько знакомцев с Харли-стрит – в гольф вместе играем. Могу поспрашивать, к кому лучше обратиться. – Он начал прокручивать список контактов в телефоне. – Вот, нашел. Доктор Хан. Он из Индии, очень толковый парень. Хочешь, я ему позвоню?

Я чувствовал, как по спине стекают струйки холодного пота. Меня вдруг охватила паника.

– Мне пора, – сказал я.

– Ладно, приятель. – Скотт спокойно отхлебнул из бокала с пивом. Когда я встал, чтобы уйти, он обхватил меня одной рукой, видимо, в попытке обнять, но я даже не пошевелился.

– Серьезно, если что-то понадобится – все, что угодно, – дай мне знать. Твой Джек – крепкий орешек, совсем как его старик.

«Все, что угодно», – думал я, шагая вверх по Парламентскому холму. Все, что угодно? Тогда как насчет того, чтобы не болтать по телефону с новой подружкой и не пялиться на грудь официантки, пока я рассказываю тебе о том, что у моего сына опухоль мозга?


Анна сидела в гостиной за кофейным столиком, на котором стоял ноутбук.

– Он еще не проснулся? – спросил я.

– Нет. Я только что поднималась к нему – спит без задних ног… Прости, что так грубо себя повела. Лола хотела помочь, знаю, но у меня просто не было сил…

Я присел на диван рядом с ней. Она накрасилась и сделала прическу.

– Я занесла данные по нейрохирургам в таблицу и распечатала тебе копию. Мы разделим список поровну и обзвоним их всех.

Там было четыре колонки: имена, адреса, телефоны и примечания касательно специализации.

– Могу начать прямо сейчас.

– Я пыталась вспомнить, о чем нам говорил доктор Кеннети, – сказала Анна, – но все словно в тумане. Ну почему я не записывала за ним? Стоило как следует его расспросить, а я сидела, ничего не соображая…

– Да, и я тоже.

Анна вздохнула. Я положил руку ей на колено и попробовал ее приободрить:

– К следующей встрече мы будем во всеоружии. Ни одного вопроса не упустим. Мы будем бороться, согласна?

Вышло не очень убедительно, но Анна крепко сжала мою руку и горячо произнесла:

– Да. Нельзя сдаваться. Кстати, Лола прислала очень славное сообщение. Она так переживает, что огорчила меня. А как твоя встреча со Скоттом? Ты ему рассказал?

– Да.

– И как он отреагировал?

– Да как обычно.

Я видел, что Анне хочется услышать подробности, однако она не стала ни о чем спрашивать.

– Мне кажется, – сказала она, вставая с дивана, – я пропустила одну страницу.

Я непонимающе взглянул на нее.

– Я про список.

Когда она подошла к принтеру, я поднял крышку ноутбука, чтобы погуглить про доктора Хана, о котором упомянул Скотт, и увидел в строке поиска запрос: «выкидыш и опухоль мозга у детей». В следующей вкладке была открыта статья из «Хаффингтон-пост»: «Выкидыш спровоцировал рак у моего ребенка». Читать я не стал – мне хватило фотографии, на которой женщина в приступе боли хваталась за живот.


Каждый год перед Рождеством Анна, следуя заведенной в их семье традиции, писала письма всем друзьям и родственникам, и каждый год я не упускал возможности ее подколоть. «Это чудовищный обычай, который уже лет сто как устарел, – убеждал я ее. – Этакое скромное хвастовство, принятое в мелкобуржуазных кругах („Джонатан провел еще один чудесный год в Оксфорде, хотя, говоря по правде, нам хотелось бы, чтобы к наукам он относился с тем же усердием, с каким упражняется в гребле и общении с противоположным полом!“)».

«И вовсе не обязательно, – возражала Анна (нужно признать, что ее письма, конечно же, были совсем другими). – К тому же, – добавляла она, – это отличный способ поддерживать связь». Поэтому накануне Рождества, не обращая внимания на мои насмешки, Анна неизменно отправляла целую стопку праздничных конвертов с аккуратно сложенными листами формата А4 внутри.

Я не был уверен, что мы должны всех оповестить. Боялся, что от сочувствующих отбоя не будет и нас накроет лавиной утешительных сообщений и знаков внимания в виде корзин с деликатесами. Но Анна меня убедила. Лучше сделать рассылку – так нам будет удобнее держать ситуацию под контролем. От этих слов мне стало немного не по себе – словно мы говорили о каком-нибудь сложном клиенте или проблемах у нее на работе, в курсе которых должен быть весь персонал без исключения.

Тема: Джек

Отправлено: Пн. 12 мая 2014, 14:00

От: Анна Коутс

Кому: список получателей скрыт

Скрытая копия: Роб

Дорогие друзья!

Мы надеемся, что все вы счастливы и здоровы, и приносим извинения за то, что нам приходится делать массовую рассылку.

Мы хотим поставить вас в известность, что у Джека была обнаружена астроцитома – это разновидность опухоли головного мозга.

В ближайшее время ему предстоит операция, после которой, по прогнозам врачей, он будет полностью здоров.

Это сильнейшее потрясение для нас, но мы не теряем надежды и уверены в том, что выдержим это испытание. Благодарим всех вас за вашу поддержку.

С наилучшими пожеланиями,

Анна и Роб

Добавить «уверены в том, что…» было моей идеей. «Мы ведь действительно в этом уверены», – сказал я Анне. Незачем вселять в них лишнее беспокойство, а то начнут думать, будто Джек умирает.

Иногда я ее просто не понимал. Не понимал этой склонности, доставшейся ей по наследству, как фамильная драгоценность, вечно все видеть в черном свете. «Это семейное, – шутила она, – у нас стакан всегда наполовину пуст».

Отклики не заставили себя долго ждать. Люди писали, что потрясены до глубины души и сочувствуют нашему горю. Рассказывали о своих матерях, отцах и друзьях друзей, которые победили рак; о маленьких детях, которым поставили такой же – или почти такой же – диагноз, а сейчас они живы и здоровы. Все убеждали нас не падать духом. Говорили, что мысленно они с нами. Обещали молиться за Джека.

Я несколько раз перечитал письмо Анны. Она написала, что Джек «будет полностью здоров», так почему все они ведут себя так, как будто Джек при смерти? Неужели они знают что-то, чего не знаем мы?

9

Я сидел за новым письменным столом и проверял почту. От недавно выпитого кофе в голове слегка шумело, пальцы немного дрожали. Вообще я предпочитал работать на диване, в кровати, да где угодно – была бы возможность поставить ноут на колено, но Анна настояла, чтобы мы организовали для меня полноценное рабочее место. Поэтому мы заказали стол и удобный офисный стул, а Анна купила пару органайзеров и разной канцелярии. «Необходимо создать обстановку, настраивающую на рабочий лад», – заявила она.

Писем накопилось предостаточно: меня по-прежнему звали на конференцию, на сей раз обещая не только оплатить мое выступление, но и расходы; Марк запрашивал информацию об одном из программистов; было сообщение из детского сада, куда ходил Джек, но у меня не хватило духу его прочитать.

Наконец, между рекламой какого-то садоводческого центра и выпиской из моего счета в «Пейпал», затесалось письмо от Скотта.

Тема:

Отправлено: Ср. 21 мая, 2014, 01:05

От: Скотт Уэйлэнд

Кому: Роб Коутс

здорово, приятель, ты прости за тот день в пабе. тебе сейчас непросто, а я, наверное, повел себя как эгоист.

короче, я, как и обещал, навел справки: мой знакомец сказал, что лучший спец в этом деле – доктор кеннети с харли-стрит, так что если ты к нему соберешься, дай мне знать, я все устрою…

дальше. мне все еще позарез нужно с тобой поговорить о сделке с китайцами. они меня уже достали, но терять такую возможность я не хочу. готов пообщаться, как думаешь? если не хочешь тащиться в офис, давай встретимся в «Корабле» или я сам к тебе как-нибудь заскочу.

последние новости: меня бросила Каролина, и это меня реально подкосило, так что я сам нынче переживаю не лучшие времена…

но ничего, приятель, прорвемся. надеюсь, скоро увидимся.

Отправлено с my iPhone

«…Ничего, приятель, прорвемся»? Мы что – говорим о переводе «Вест-Хэма» в низшую лигу? Он хоть сам понимает, как убого звучат его слова? Неужели он и правда думает, будто сейчас меня должен волновать тот факт, что его подстилка нашла себе красавчика побогаче?

Успокоившись, я сделал себе еще кофе и снова принялся гуглить. Кликнув на одну из ссылок, выданных по запросу «ПКА варианты лечения», я попал на сайт под названием «Дом Хоуп» [1]. На домашней странице, на фоне нежно-голубого с розовым неба, плясали желтые бабочки, а в углу под огромной радугой была фотография самой Хоуп – девочки лет восьми в футболке с надписью «Хор» [2].

Кликнув на фото, я оказался на форуме для родителей, у детей которых обнаружили опухоль головного мозга. Поплутав по темам, я наконец нашел ту, где обсуждали ПКА.

Я пробежал глазами сообщения в теме. Складывалось ощущение, что лучшим способом борьбы с опухолью было ее удаление, но почему-то некоторых детей подвергали и химиотерапии. От чего это зависело? От стадии развития опухоли? Может, и нам стоит прибегнуть к химиотерапии?

Помогите нам, пожалуйста

От: Роб. Ср. 21 мая 2014, 8:45

Всех приветствую. Пишу здесь впервые. Недавно нашему пятилетнему сыну Джеку был поставлен диагноз: плеоморфная ксантоастроцитома.

Через несколько недель ему предстоит операция, после чего мы будем знать, что нам делать дальше.

Несмотря на опухоль, Джек превосходно себя чувствует.

У него небольшие проблемы с равновесием, собственно, из-за них мы и обратились к врачу, но в остальном это совершенно здоровый ребенок, умный и активный, по нему вообще не скажешь, что он чем-то болен.

Врач нас обнадежил: по его мнению, Джека можно вылечить, но мы понимаем, что риск все равно есть. Нам рекомендовали операцию, но я прочитал на форуме, что некоторые дети проходят еще и химиотерапию. Какое лечение вы могли бы посоветовать в нашем случае?

Также я встречал здесь кое-что о гамма-ноже и протонной терапии. Как выдумаете, сможет ли это нам помочь?

Будем благодарны любой информации.

Всего наилучшего,

Роб

Я услышал, что Анна вернулась: она аккуратно закрыла за собой дверь и тихонько положила ключи на тумбочку. Но я не слышал Джека. Обычно он вбегал в дом с криком «Всем привет!». Я бросился к двери и увидел, что Анна стоит в прихожей, а Джек спит у нее на руках, положив голову ей на плечо.

– В машине заснул, – прошептала она, снимая вторую туфлю.

Джек теперь много спал. Даже когда смотрел мультики, и то клевал носом, а в машине мог отключиться за считаные минуты.

Я забрал его у Анны и отнес наверх. Задернув шторы, чтобы яркий солнечный свет не мешал, я положил Джека на кровать. Он тут же повернулся на бок и поджал коленки к груди.

Когда я спустился в гостиную, Анна сидела на диване, уставившись в пустоту, а на кофейном столике перед ней стоял бокал вина.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Честно говоря, нет, – ответила она. Кожа у нее на шее и груди покраснела, как обычно бывало, когда она сердилась или нервничала.

– Что случилось?

– Господи, да я просто взорвусь сейчас. Эти тупые су… – Она осеклась. За все время, что мы были вместе, я не слышал от нее ни одного ругательного слова. – Эти глупые люди, они повсюду!

Она сделала приличный глоток вина и снова поставила бокал на столик.

– Мы ходили в «Коста». Там было очень спокойно. Джек сидел в детском уголке и рисовал. Он выпил шоколадный коктейль и вел себя просто чудесно. Мне было так хорошо, ведь мы уже давно не проводили время вместе. Вдруг я увидела эту женщину, Джоанну. Помнишь ее? Из нашего спортзала?

– Джоанна, Джоанна… А, это та, которая уже достала всех своим разводом?

– Точно, она. Так вот. Она подкрадывается ко мне – мне даже жутко стало, – и говорит: «Привет». И ухмыляется своей дикой дерганой улыбочкой. И тут я понимаю, что она все знает. А она выдает: «Мне так жаль». Смотрит на Джека и добавляет: «Бедненький». А он, между прочим, стоит рядом с ней! «Вы, – говорит, – наверное, пытаетесь сейчас каждое мгновение в памяти запечатлеть?» Ты представляешь? Так и сказала. Я даже растерялась. Ответила ей, что Джек, вообще-то, скоро будет совершенно здоров. Как будто обязана была перед ней оправдываться. Перед ней! Как будто это ее дело. И тут знаешь что произошло?

– Нет.

– Она меня крепко обняла. Просто взяла и обняла, посреди «Коста Кофи».

– С ума сойти.

– Вот именно. Ты ведь знаешь, как меня это бесит, я даже с тобой не могу на людях обниматься. Это было чудовищно. Я думала, она никогда от меня не отцепится.

Я представил эту картину: Анна стоит столбом посередине кафе, пока ее крепко обнимает посторонний человек. Я тихонько рассмеялся.

– После таких случаев я всегда ругаю себя: ну почему я промолчала? Нужно было ее одернуть, сказать, что это грубо и бесцеремонно. Но с другой стороны, ругаться при Джеке? Да и смысл?

– Жуть, – поддакнул я. – Идиотов в этом мире хватает.

Я сходил на кухню, принес себе бокал вина и уселся на диван рядом с Анной.

– Глупо, конечно, психовать из-за такой ерунды, – сказал я, – особенно сейчас, но я тут прочитал один пост на «Фейсбуке» и чуть не лопнул от злости.

– Что за пост?

– Написала девчонка, с которой мы в школе учились. Длиннющая история про то, как однажды она обнаружила у себя на шее какую-то шишку и подумала, что это рак и жить ей осталось недолго. Шишку вырезали; естественно, никакого рака там и в помине не было. Большая часть истории посвящена описанию трогательного момента, когда врач посмотрел ей в глаза и произнес: «Теперь вам нужно отпустить все свои тревоги и просто жить дальше, ведь у вас впереди целая жизнь». И тонны хештегов: хештег «позитивное», хештег «рак». Хештег «пошла в жопу».

Анна от души рассмеялась – первый раз за долгое время. Мы любили вот так, за бокалом вина, пообсуждать наших знакомых. Бывало, засиживались чуть ли не до самого утра, перемывая косточки друзьям и коллегам, словно пара заговорщиков.

– Завтра я поговорю с начальством, – сказала Анна. – Хочу незадолго до операции взять отпуск за свой счет.

– Хорошо.

– Мне кажется, что я должна быть рядом с Джеком, пока он полностью не выздоровеет.

– Думаешь, тебя отпустят?

– Не знаю. У нас предоставляют отпуск по личным обстоятельствам, но это если… в общем, ты понял. Я знаю, что некоторые из наших брали творческий отпуск без содержания, вот я и подумала, что мне тоже вполне могут дать несколько недель.

– Наверное, ты права.

Анна смотрела на меня, прищурившись:

– Ты хочешь сказать, что ты против?

– Нет, не против, просто… Если честно, я и не думал об этом. Ты уверена, что этот отпуск так уж необходим? После операции Джек пойдет в школу, а я, как и сейчас, целыми днями буду дома. К тому же – мы справимся без твоей зарплаты?

Анна впилась в меня взглядом. От выпитого вина ее щеки раскраснелись.

– Даже не знаю, Роб. Надеюсь, что справимся. А если тебя так заботит наше материальное благополучие, то, может быть, тебе стоит поговорить со Скоттом? Ведь если он продаст компанию, мы лишимся половины нашего дохода.

Я молчал, тщательно подбирая слова для ответа. Мне было известно, что она обо мне думает. Что я ленивый и безответственный, что если бы я как следует насел на Скотта, то смог бы переубедить его продавать компанию китайцам. Анна всегда боялась, что мы останемся на мели, хотя мы оба неплохо зарабатывали. «Жизнь в Лондоне – удовольствие дорогое, – постоянно говорила она, – мы слишком легкомысленно относимся к деньгам». Мы ни на чем не экономили, в частности на обучении Джека, плата за которое росла на глазах.

– Так ты говорил с ним или нет? – спросила Анна.

– Конечно говорил, но вряд ли я могу изменить его решение. У меня уже не хватает сил на то, чтобы с ним спорить.

– Отлично, – усмехнулась Анна, глядя в сторону. – У тебя не хватает сил. – Она тряхнула головой. – Роб, иногда ты меня просто поражаешь. Ты не работаешь, работаю я. И когда я заявляю о своем желании уйти в отпуск, чтобы проводить больше времени с сыном, ты заставляешь меня испытывать чувство вины.

– Прости, – пробормотал я. – Я не хотел.

Анна встала, подошла к радиатору и сняла с него штанишки Джека.

– Хотя, может, ты и прав и для нас это действительно непозволительная роскошь.

– Кстати, от Скотта я так просто не отстану, – заявил я.

– В смысле?

– Сейчас к нему лучше не лезть с этим разговором, но я планирую убедить его, что дроны – это реальный проект, в который стоит вложиться. Я даже думаю, что китайцев это заинтересует.

Анна вздохнула и взяла со стола стопку одежды.

– Что?

Она потерла лоб, как будто у нее заболела голова:

– Пожалуйста, не начинай. Я всегда готова тебя поддержать, ты это знаешь, но ты уже пять лет работаешь над этими своими дронами, но результатов по-прежнему не видно.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. – Ее слова задели меня за живое. Когда я занимался онлайн-картами, она тоже в меня не верила, считала, что все это – идиотская затея. – Это не быстрый процесс. Помнишь, как было с картами? Целую вечность ничего не происходило – а потом я сорвал куш. Так что от своей идеи я отказываться не собираюсь.

Анна покачала головой и присела рядом.

– Ты всегда уверен, что все закончится хорошо, – сказала она с улыбкой и подвинулась ближе.

– Естественно, – ответил я. – А как иначе? Думать, что все полетит к чертовой матери?

– Согласна.

Она легла на диван и положила голову мне на колени.

Я вспомнил, как много лет назад – в самом начале наших отношений – мы поехали на выходные в Брайтон-Бич. Сняли номер в дешевенькой гостинице на набережной и практически не вылезали из постели. Когда стемнело, мы кое-как заставили себя выбраться на Дворцовый пирс, чтобы поесть рыбы с картошкой и сахарной ваты. А потом заглянули в какой-то клуб, где под слащавые песенки восьмидесятых протанцевали несколько часов кряду.

Возбужденные и мокрые от пота, мы двигались раскованно, ничуть не стесняясь, словно никого вокруг нас не было. В четыре утра мы со смехом вынырнули из клуба в освежающую прохладу ночи и, едва держась на ногах, побрели назад на набережную.

Мы не стали возвращаться в гостиницу, – Анне хотелось встретить рассвет. Вместо этого сели на песок и принялись болтать. Рисовали себе нашу будущую жизнь в Лондоне и, как все молодые пары, шутили о детях, которые у нас когда-нибудь появятся.

Когда на горизонте показалось солнце, Анна уже успела заснуть, положив голову мне на колени. Я до сих пор помню тихий шелест волн, набегающих на прибрежную гальку; первые трели разбуженных красным светилом птиц; ласковый соленый ветерок. Анна безмятежно спала, и ее грудь поднималась и опускалась в ритме спокойного дыхания моря. Казалось, время остановилось и в целом мире остались лишь мы одни – счастливые и беззаботные пленники бесконечного лета.


Вечером я снова зашел на форум «Дом Хоуп» и обнаружил целых пятнадцать ответов на свое сообщение.

Re: Помогите нам, пожалуйста

От: dxd576. Ср. 21 мая 2014, 10:34

Наилучший вариант лечения я вам посоветовать не смогу, скажу лишь, что у нашей дочери опухоль обнаружили полтора года назад. Вся наша семья, включая и нашу малышку, перешла на сыроедение и питание фруктовыми соками, и пусть мы не знаем, что принесет завтрашний день, сегодня наша Джейд чувствует себя прекрасно. Нет никаких сомнений в том, что причина этого кроется в ее диете, а не в таблетках, которыми пичкают ее врачи.

Re: Помогите нам, пожалуйста

От: Chemoforlifer. Ср. 21 мая 2014, 10:58

Роб, весьма сожалею, что вам пришлось с этим столкнуться, и знаю, каким ударом стал для вас диагноз сына. Однако помните, что ПКА – это опухоль мозга (все упрямо избегают этих двух слов), которая поддается лечению и совсем не обязательно ведет к фатальному исходу.

(Вы здесь новенький и не знаете, кто я. Пять лет назад моя восьмилетняя дочь Хоуп умерла от мультиформной глиобластомы. Этот форум я создала в память о ней, чтобы помогать тем, кто столкнулся с раком. По профессии я ученый-исследователь.)

Что касается конкретных рекомендаций, то я настоятельно рекомендую провести полное генетическое обследование Джека, если вы этого еще не сделали. Тогда вы будете знать, чего ожидать после операции.

Не стесняйтесь задавать вопросы – я с радостью на них отвечу.

Всего наилучшего,

Chemoforlifer

Админ

Re: Помогите нам, пожалуйста

От Trustingod. Ср. 21 мая 2014, 11:44

Сочувствую от всей души, Роб, но не стоит терять надежды. У нас похожая ситуация: у нашего малыша обнаружили опухоль несколько месяцев назад. В эти тяжелые времена истинным утешением для нас стала наша вера. Пусть Господь в милости Своей исцелит твоего сына. Я буду молиться за тебя и твою семью.

Я закрыл глаза. У нас нет ничего общего с этими людьми. Все они – отчаявшиеся родители, вынужденные беспомощно наблюдать за тем, как медленно умирают их дети. Но это не наш случай. Джек полон жизни, его обязательно вылечат. Я вдруг почувствовал острое желание увидеть сына, взять его на руки. В последнее время оно накатывало на меня все чаще и вызывало почти физическую боль.

Я уже собирался захлопнуть ноутбук, но тут мое внимание привлекла иконка в виде конверта, оповещающая, что я получил новое личное сообщение от кого-то из участников форума. Писал некто по имени Нев.

Тема: Привет

Отправлено: Ср. 21 мая 2014, 22:16

От: Нев

Кому: Роб

Привет, Роб. Очень жаль, что Джек болен. Однако радостно слышать, что ваш случай вовсе не безнадежный.

Я хотел поделиться своей историей, вдруг пригодится.

Три года назад, когда моему сыну Джошу было шесть лет, ему поставили диагноз «глиобластома». Доктора сразу поставили на нем крест. Опухоль они вырезали, но сказали, что больше помочь нечем: рецидив неизбежен, и все, что они могут предложить, – это химио- и лучевая терапия в качестве паллиативного лечения.

Тогда-то я и узнал о клинике доктора Сладковского. Пожалуйста, дочитай до конца. Она находится в Праге. Это не какая-нибудь однодневная шаражка, в которой с тебя сдерут 1000 фунтов – и поминай как звали. Это легальная клиника, в которой работают профессионалы и используются передовые методы лечения, главным образом иммунобиотехнологические.

Мы решили рискнуть и отвезли туда Джоша. Он прошел целый ряд процедур, однако не буду тебя утомлять подробностями. Самое главное, что через полгода лечения его опухоль исчезла бесследно. Теперь он живет нормальной счастливой жизнью девятилетнего мальчишки, а все воспоминания о раке кажутся далекими и нереальными.

Мои ссылки на клинику доктора Сладковского удалили с форума (в личном сообщении я их тоже добавить не могу – настройки не позволяют), поэтому просто набери в «Гугле» «доктор Сладковский Прага», и найдешь всю необходимую информацию.

Если хочешь получить подробности о лечении Джоша, то можешь почитать мой блог nevbarnes.wordpress.com или написать мне на форуме.

Я от всего сердца желаю вам удачи. Скрещиваю за вас пальцы, стучу по дереву, плюю через левое плечо. Пусть все получится. Пиши, если захочешь узнать больше.

Нев

Звучало как чистой воды развод. Я вбил «Сладковский» в строку поиска на форуме, и сайт мгновенно выдал сотни результатов.

ПРОЧТИТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО Re: Исследования в клинике Сладковского

От Chemoforlifer. Чт. 26 января 2012, 6:03

Друзья!

Постоянные участники нашего форума наверняка видели публикации от пользователя под ником Нев о некоем клиническом исследовании, проводимом доктором Сладковским. Все они были удалены модераторами, поскольку нарушали действующий на сайте запрет на распространение рекламы и недостоверной информации.

Клиника Сладковского неоднократно обсуждалась на форуме, и те из вас, кто присоединился к нам недавно и хотел бы ознакомиться с деятельностью клиники, могут воспользоваться ссылкой forum.hopesplace.topic/article/1265%444.

Упомянутая клиника не является заслуживающей доверия организацией. Методы лечения доктора Сладковского, якобы основанные на достижениях иммунной биотехнологии, ни разу не проходили независимого исследования, и сам доктор Сладковский никогда не делился результатами своей работы с другими специалистами, на основании чего все авторитетные органы медицинского контроля в области лечения рака заявляют, что его «инновационные методы» не что иное, как надувательство.

Всем удачи,

Chemoforlifer

Админ

Пост привел меня в бешенство. Нужно будет написать этому Неву и высказать ему все, что я о нем думаю. Будет знать, как издеваться над родителями больных детей, обнадеживая фальшивыми обещаниями чуда. Я еще раз прочитал его сообщение. Звучало оно убедительно, будто он и сам верил в то, о чем писал. Видимо, потому-то ему и удалось запудрить мозги стольким людям. Я закрыл окно сайта, опустил крышку ноутбука и пошел посмотреть, что делают Анна и Джек.

10

День уже клонился к вечеру, а Джек все никак не мог уснуть. Такой побочный эффект давали прописанные ему стероиды, которые уменьшали отек тканей вокруг опухоли. До операции оставалась всего неделя, и Джек вел себя беспокойно как никогда. Мы пытались его измотать: много читали ему перед сном, давали вволю смотреть мультики, – но если ничего не помогало, то вели гулять. Это средство работало безотказно.

– Как ты себя сегодня чувствуешь, лапушка? – спросил я, когда мы поднимались по одной из извилистых тропинок, ведущих в парк. – Как твоя головка?

Мы сказали Джеку, что у него в голове случилась небольшая поломка и скоро мы пойдем в больницу, чтобы врач ее устранил. Джек воспринял новость совершенно равнодушно, как если бы речь шла о разбитой коленке или заболевшем животике. В прошлом году он свалился со стены в саду и ему наложили несколько швов на подбородок. «Это так же будет?» – спросил он. «Даже лучше, – заверили его мы, – ты будешь спать и вообще ничего не почувствуешь».

Джек легонько похлопал себя по голове. Теперь, когда ему сказали про поломку, он постоянно так делал.

– Хорошо, наверное, только вот…

Он зашаркал по тропинке.

– Что такое, Джек?

– Иногда на уроках плохо думается.

– Это как?

– Сегодня мы с мисс Джексон решали примеры, и мне… – Он снова умолк.

– И тебе было тяжело?

– Да. Тяжело складывать и считать… и я забывал цифры.

– Это не страшно. – Я положил руку ему на плечико. – Сложение вообще штука сложная, а проходите вы его всего ничего.

Джек кивнул и поднял на меня свои светло-голубые глазенки:

– А еще мы сегодня писали буквы и я получил наклейку.

– Да ты что?

– Да, вот, гляди.

Он показал на отворот куртки, где поблескивала звездочка с надписью «Отличная работа!».

– Я ее приклеил сюда, чтобы она не помялась.

– Вот и правильно. Ты молодец, Джек. И не расстраивайся: совсем скоро мы вылечим твою головку.

– Мы поедем в больницу?

– Да.

– И я там буду спать? Меня будут лечить, пока я сплю?

– Точно, лапушка.

Джек просиял:

– Папа, а я буду там давным-давно?

Я улыбнулся и убрал волосы, падающие ему на лицо:

– Нет, всего несколько дней. Врач сказал, что, может, с неделю. И, Джек, не нужно говорить «буду давным-давно».

– Почему?

– Потому что это неправильно. Нужно говорить «долго», а не «давным-давно».

Джека мои слова явно не убедили.

– Но сказки всегда так начинаются – «давным-давно».

– Сказки – да, но…

Джек выжидательно смотрел на меня, хлопая ресницами.

– Забудь, малыш, – сказал я и притянул его к себе.


Погуляв по парку, мы отправились домой. Джек был доволен, но хранил торжественное молчание, как будто что-то обдумывал. Он щурился, как всегда делал, пытаясь отгадать загадку или собирая пазл.

– Пап, а после больницы мне будет лучше? – спросил он внезапно.

– А как же, – бодро ответил я, улыбаясь ему. – Для этого-то мы туда и едем.

Джек посмотрел на меня, но тут же снова опустил голову.

– Пап, – тихо сказал он, глядя себе под ноги, – а ты знаешь Джейми Редмонда?

– Кажется, нет.

– Он из нашей школы. Вообще-то он уже большой, но иногда приходит учиться к нам в класс.

– Это твой друг?

– Ты что-о-о, – возмущенно протянул Джек и стал как вкопанный, словно я сказал какую-то несусветную глупость. – С Джейми Редмондом никто не дружит!

– Бедняга. Раз так, следует быть к нему добрее.

Некоторое время мы шагали молча. Я точно знал, что Джеку не дает покоя какая-то мысль.

– А почему ты вспомнил о Джейми Редмонде? – не выдержал я.

Джек ответил не сразу. Было видно, что он робеет.

– Потому что Джейми Редмонд сказал, что я скоро умру. Он сказал, что раз у меня поломка в голове, значит я умру, потому что если в голове что-то не в порядке – значит обязательно умрешь.

Голос у него был таким спокойным, будто речь шла о совершенно обычном занятии – о послеобеденном сне, например, или продленке.

– Этот Джейми Редмонд говорит ерунду. Ты не умрешь. Совсем скоро ты поправишься, а ему бы лучше держать рот на замке.

– Да, пап. Я ему сказал, что он просто дурачок, – невозмутимо ответил Джек. – И еще сказал, что когда-нибудь все умрут. Это же все знают.

– Молодец.

– Джейми Редмонд вообще много чего не знает, пап. Может, поэтому он учится с нами, а не со своим классом.

Я чуть не прыснул со смеху.

– Надеюсь, этого ты ему не сказал?

– Ты что-о-о, – снова протянул он.

– Вот и хорошо. Иначе бы он разозлился и сделал бы тебе какую-нибудь гадость и тебе пришлось бы непросто: не отвечать же гадостью на гадость, правда?

Джек кивнул:

– Я ничего ему не сказал, потому что Джейми Редмонд очень большой и бьет людей. Он даже больше тебя, пап.

– Понятно. – Я легонько стиснул его плечико. – Неужто даже больше Невероятного Халка?

– Ну конечно нет, пап. Как можно быть больше Невероятного Халка?


Приемная доктора Флэнаган не имела ничего общего с кабинетом доктора Кеннети с его высоченными потолками и громадной мебелью. Она скорее напоминала детскую: на стенах были нарисованы картинки, повсюду стояли крошечные стульчики и столики, а в углу располагался внушительный бассейн с шариками.

– Добрый день.

Доктор Флэнаган вышла из своего кабинета и направилась к нам. В желтом балахоне и оранжевых кроксах она походила скорее на воспитательницу яслей, чем на врача. «Пусть ее внешний вид не вводит вас в заблуждение, – предупредил нас доктор Кеннети, – Джулия Флэнаган лучшая в своем деле». В Интернете писали, что она всю свою жизнь посвятила спасению детских жизней, называли ее хирургом от Бога.

– А ты, наверное, Джек, – сказала она и знаком пригласила следовать за собой. – Классная у тебя футболка. – Принт на его груди изображал стайку летучих мышей, кружившихся над головой динозавра. Джек вспыхнул до корней волос и застенчиво улыбнулся.

Когда мы сели, доктор Флэнаган повернулась к нам:

– Пред тем как начать, я должна кое о чем предупредить маму и папу. – В ее голосе зазвучали деловые нотки. – Вы наверняка читали об этом на моем сайте, но я повторю: все мои консультации длятся ровно двадцать минут. Для меня очень важно придерживаться этого правила. Так я могу принять больше пациентов за день.

– Да, конечно, – ответил я. На сайте «Дом Хоуп» люди писали, что она была совершенно непреклонна и даже могла оборвать на полуслове, сказав: «Наше время истекло».

– Хорошо. – Она повернулась к Джеку. – У меня в столе лежат леденцы. Хочешь один?

Джек нервно кивнул.

– Так я и думала. Но для того чтобы его получить, ты должен мне немножко помочь, договорились?

– Да.

– Здорово. Теперь, Джек, закрой глаза и посчитай от одного до скольки сможешь.

Джек послушно зажмурился и принялся считать.

– Один, два, три, четыре… – Он уже в три года считал до двадцати, но сейчас, дойдя до одиннадцати, вдруг запнулся. – Один и два, один и четыре, – сказал он и умолк, при этом вид у него был такой, словно ему стыдно.

– Очень хорошо, Джек, молодец, – похвалила его Флэнаган. – А теперь иди сюда и попробуй отыскать леденцы. Они где-то тут, в столе.

Джек подошел и начал осматривать поверхность со всех сторон. Он шарил по ней руками, ощупывая пресс-папье, календарь, а доктор Флэнаган не сводила с него напряженного взгляда.

– Ты их почти нашел. Может, они здесь?

И с этими словами она выдвинула ящик.

Джек заглянул внутрь и просиял:

– Ого, сколько их тут.

Доктор вынула красную конфету на палочке и протянула его Джеку:

– Держи. Можешь сказать, какого он цвета?

– Красный, – не раздумывая, ответил Джек.

– Отлично. А не напомнишь мне, что это такое? – спросила она, сунув ему чуть ли не под нос еще одну конфету.

Джек посмотрел озадаченно, явно ожидая подвоха.

– Леденец.

– Чудно, – сказала доктор и отдала ему конфету. Джек обрадовался и осторожно положил ее в карман.

– Так, Джек, видишь вот эту полоску? – Флэнаган показала на длинную линию на полу, на которую были наклеены рыбки. Джек кивнул. – Пройдись по ней, хорошо?

Он не шевельнулся. Смотрел на нас с Анной, ожидая нашей поддержки. Мы улыбнулись, сказали, что бояться ему нечего, но Джек все не решался и стоял перед линией, нервно грызя ногти, как будто мы просили его пройтись по краю пропасти. Наконец он медленно пошел вдоль линии, петляя, словно пьяный.

– Замечательно, – сказала доктор. – И последнее задание. Просто постой спокойно минутку, ладно?

Она мягко прикоснулась к его щекам, осмотрела голову и крошечные прыщики, вскочившие под кожей.

– Ты очень славный мальчик, Джек. Хочешь теперь пойти поиграть со Сьюзи?

Джек с тревогой глядел на нас и не двигался.

– У нас есть «Плэйстейшн», – добавила доктор Флэнаган. – И в данный момент на ней точно никто не играет.

– Правда? – воскликнул Джек. Его глаза тут же загорелись от предвкушения.

– Правда, – подтвердила доктор. Она взяла его за руку и вывела из кабинета.

– Действует безотказно, – сообщила она, вернувшись. – У моего племянника есть «Плэйстейшн», так большую часть времени он даже не вспоминает о нашем существовании. – Она бросила взгляд на часы. – Так, у нас еще одиннадцать минут. Я изучила снимки и отчеты и согласна с выводами доктора Кеннети и рентгенолога: вероятность того, что у Джека астроцитома, почти стопроцентная. Однако форма опухоли наводит меня на мысль, что это более сложная разновидность, чем мы предполагали.

Я почувствовал, что мне нечем дышать, как тогда, в кабинете доктора Кеннети. Глубоко внутри что-то заныло, стало тоскливо и страшно, словно брошенному ребенку.

– То есть это может быть какая-то более серьезная опухоль? Как глиобластома? – спросил я дрожащим голосом.

Мне было известно, что такое глиобластома, ее часто упоминали на форуме. Уродливая сестричка астроцитомы, опухоль настолько коварная и агрессивная, что могла свести в могилу за считаные недели.

– Нет, не думаю. – Доктор Флэнаган вынула из папки снимок. Что-то напечатав на компьютере, она развернула к нам монитор. – Вот как выглядит глиобластома. Видите эти многочисленные белые пятна? А теперь сравните со снимком Джека.

На снимке белых пятен не было, лишь чернел какой-то бесформенный пузырь.

– Я почти наверняка уверена, что мы имеем дело с астроцитомой, просто в несколько более запущенной форме.

– Это может повлиять на выздоровление Джека? – выдавила из себя Анна.

Доктор помедлила с ответом:

– Может. Но мне не хотелось бы рассуждать сейчас о возможных последствиях – для этого еще слишком рано. Поверьте, я прекрасно понимаю, что вам хочется услышать от меня конкретные цифры, но навряд ли это поможет делу.

Я хотел возразить, но голосовые связки словно онемели. Доктор Кеннети говорил о восьмидесяти-девяноста процентах. Он сказал, что Джек выздоровеет.

Доктор Флэнаган посмотрела на часы:

– Наше время почти истекло. Что доктор Кеннети рассказал вам об операции?

– Немного, – ответила Анна. – Он дал нам буклеты, нам известно лишь то, что в них написано.

– Хорошо, – сказала доктор. – Если коротко, то наша цель – вырезать опухоль полностью, в данном случае это лучший метод лечения. Добраться до нее, судя по снимкам, будет не особенно сложно, хотя вот эта часть меня немного беспокоит. – Она показала на какое-то затемнение.

Я снова почувствовал, как меня обволакивает знакомый туман, будто моя душа вылетела из тела и я вижу себя со стороны. Идя сюда, я втайне надеялся, что доктор Флэнаган сообщит нам утешительные новости: скажет, что опухоль доброкачественная или что это вовсе не опухоль. А выяснилось, что все может оказаться даже хуже, чем ожидалось, и я оказался совершенно к этому не готов.

Откуда-то из стола донесся звук слабого сигнала.

– Я знаю, мне легко об этом говорить, – сказала доктор, выпроваживая нас из кабинета, – но все же: постарайтесь не падать духом. Эти опухоли операбельны, и пациенты обычно быстро восстанавливаются. Вероятность того, что нам удастся обойтись одной-единственной операцией, очень высока. Не забывайте об этом.

– Спасибо, – ответили мы в голос, но ее слова, прозвучавшие как хорошо заученный шаблон, нас ничуть не убедили.

– Отлично. Тогда до встречи на операции во вторник. Вам еще нужно подписать кое-какие бумаги, но Сьюзи вам с этим поможет.

Мы попрощались, пожав ей руку, и вернулись на ресепшен. Джек играл в «Супер Марио Карт», так сильно наклоняясь то в одну, то в другую сторону, что лишь чудом не выпадал из кресла-мешка.

– Ты в порядке, дружочек? – спросил я, когда он закончил.

– Ага. Здорово поездил.

– Молодец, – похвалил я его.

У меня из головы никак не шли слова доктора Флэнаган о каком-то затемнении, вызвавшем у нее беспокойство.

Джек поднял голову и посмотрел на меня:

– Папа, почему ты грустный?

Я улыбнулся и машинально вытер глаза:

– Я не грустный. Я очень счастливый.

Джек мне явно не поверил. Он протянул мне джойстик и спросил:

– Хочешь покататься? Может, тебе станет веселее.

– Давай, – согласился я, усаживаясь на мешок. – Здесь есть режим для двух игроков, так что мы можем устроить гонку.

– Круто, – просиял Джек.

Мы сыграли несколько раз, и на мгновение я даже забыл, что мы в больнице. Когда я повернулся, ища глазами Анну, то увидел, что она сидит на стуле и с улыбкой наблюдает за нами, терпеливо ожидая, когда мы наиграемся и будем готовы идти домой.

Эпсом-Даунс

ты помнишь тот день, джек? мама была на работе, а мы с тобой, не побоявшись жутких пробок, поехали в эпсом даунс. ты много фотографировал, то приближая, то отдаляя картинку, – тебе это очень нравилось. потом мы сидели в машине и, глядя на раскинувшийся перед нами город, уминали еду, прихваченную из дома. а на обратном пути помнишь, что случилось? ты ужасно захотел по-маленькому, но писать на обочине отказался. потому что, сказал ты, дяденька полицейский меня увидит и заберет в тюрьму. поэтому ты терпел всю дорогу, до самого дома. это была такая умора, джек: ты сидел, сморщившись и скрестив ноги, и жалобно пищал каждый раз, как машину подбрасывало на ухабе.

11

Мы ненадолго отлучились, чтобы купить Джеку его любимого апельсинового сока в коробочках, пачку печенья с джемом и шоколадом и журналов про супергероев. С Джеком осталась Джанет, и, когда мы вернулись, она сидела на кровати, опершись о подушки, а Джек, свернувшись клубочком, лежал рядом.

– А расскажи еще раз про кита, – попросил Джек.

– Тебе так понравилась эта история?

Джек кивнул, и мать Анны снова начала притчу об Ионе. Тот ослушался повеления Господа, и корабль, на котором он плыл, попал в страшную бурю. Моряки бросили бунтовщика в бушующую пучину, однако Господь в милости Своей повелел киту, тот проглотил его, и Иона спасся.

С того момента, как Джек лег в больницу, у его кровати постоянно толпились люди: врачи, ординаторы, приходящие консультанты. Они осматривали его с головы до ног, брали кровь на анализ, заставляли высовывать язык, обвешивали проводами, чтобы сделать ЭКГ. Сегодня утром Джека увезли на ЯМР-томографию, а когда привезли обратно в палату, он был побрит налысо. Его головка была покрыта маленькими круглыми наклейками – специальными метками, предназначенными для хирургов.

– Иона не послушался Бога, но Бог все равно поступил по-доброму, – сказал Джек.

– Потому что таков наш Господь, – ответила Джанет, бросая на меня взгляд исподтишка. – Он никого не оставляет в беде. Он помогает каждому – и на земле, и на небе.

Я смотрел на Анну, ожидая, что она вот-вот одернет мать, но Анна в этот момент думала о чем-то своем, не обращая на нас внимания.

Улучив момент, пока Джеком занималась медсестра, я тихо произнес:

– Джанет, все эти библейские истории про смерть и небеса – не нужно рассказывать их Джеку, хорошо?

– Но почему? – вскинулась она. – Джек так любит эти притчи.

– Возможно. – Я понизил голос почти до шепота. – Но небеса и иже с ними – не самая лучшая тема для бесед с ребенком.

– Но Анна совсем не против, – заявила Джанет, избегая моего взгляда. Я посмотрел на жену: она вытирала столик у кровати, на который пролилась вода из кувшина.

Вот уже несколько недель Джанет твердила о том, что Джека необходимо крестить. Начала она осторожно, с робких намеков, но вскоре, видя, что Анна колеблется, осмелела и все чаще заявляла прямо, что «сейчас – самое время». Я боялся, что в конце концов Анна ей уступит – было бы естественно ожидать этого от дочери миссионеров и прилежной ученицы воскресной школы, полжизни зубрившей Священное Писание, – но я ошибался. «Никакого крещения», – твердо заявил я, готовясь встретить бурю возражений с ее стороны, но, к моему удивлению, Анна безропотно со мной согласилась, хотя я точно знал, что ее терзают сомнения.

Пока я размышлял над тем, что ответить Джанет, в палату вошли Лола с Индией. Лола держала в руке связку тщательно подобранных по цвету воздушных шаров, и Джек восхищенно заулыбался, ведь это были не простые шары, а огромные и пузатые, с лоснящимися боками, завязанные шерстяными шнурами в виде косичек. На каждом шаре блестела надпись: «#ДжекГерой».

– Привет, дорогие. – Лола чмокнула Анну в обе щеки. – И тебе привет, золотце, – сказала она, целуя Джека в макушку.

– Здравствуй, тетя Лола.

Анна улыбнулась. Присутствие Лолы всегда действовало на нее успокаивающе.

– Это все тебе, Джек, но, если хочешь, прямо сейчас можешь выбрать один, и я дам тебе его подержать.

Лицо Джека светилось от счастья. Он обожал воздушные шарики. На улице, едва завидев, что где-то их раздают бесплатно – обычно на стойках, рекламирующих телефонную компанию или очередного политика, – он немедленно мчался туда, а на детских праздниках непременно добывал их по две штуки.

– Итак, дорогие, – сказала Лола, когда Джек выбрал красный. – Я заказала шарики с хештегом «Джек Герой» и запустила кампанию в «Твиттере» в поддержку Джека, причем у нас уже несколько ретвитов, в частности от какого-то журналиста и милашки Скарлетт из «Гоглбокс».

– Что такое «Гоглбокс»? – спросила Анна.

– О, посмотри обязательно, это невероятно смешное шоу. В общем, я решила, что о болезни Джека должно узнать как можно больше народа, а если удастся привлечь внимание звезд, то это будет уже совсем другой уровень: поездки в Диснейленд, полеты на воздушном шаре – да все, на что фантазии хватит.

Она говорила так, как будто Джек умирает. Все они так говорили.

– Индия, – обратилась Лола к дочке, подсовывая ей шерстяные косички. – Хочешь подарить Джеку и остальные шарики?

Индия, в розовом платьице и косынке, замерла в нерешительности. Я еще никогда не видел, чтобы она так робела. Но Лола подтолкнула ее вперед, и она, подойдя к кровати, начала отдавать Джеку по одному шнурку, каждый раз проверяя, что он надежно зажат в его кулачке и шарик не вырвется на свободу.

Пока мы наблюдали за этой сценой, раздался стук в дверь. В палату вошла медсестра и протянула Джеку какую-то коробку.

– Это мне? – обрадовался Джек.

– Только если ты – Джек Коутс.

Он энергично кивнул и уставился на коробку. Стал ощупывать ее со всех сторон и легонько потряхивать, как обычно делал с рождественскими подарками, стоявшими под елкой.

С помощью Анны он снял упаковочную бумагу, аккуратно свернул ее и положил на кровать рядом с собой. Потом достал альбом, на обложке которого было написано: «Дорогому Джеку от его друзей из 1А».

Он открыл его бережно, почти не дыша, как будто тот в любой момент мог рассыпаться в прах. На первой странице разнокалиберными буквами, нарисованными множеством детских рук, было написано: «Джек, мы знаем, как ты любишь высоко забираться. Поэтому нам захотелось сделать для тебя кое-что особенное… Выздоравливай скорее, мы по тебе скучаем!»

Джек начал медленно переворачивать выкрашенные в цвет радуги листы с фотографиями, на которых его одноклассники улыбались ему с высоких зданий, с вершин вдающихся в море скал. Здесь были снимки и с телебашни, и с высоток в Кэнэри-Уорф, и с маяка на мысе Бичи-Хед. И на каждой фотографии дети держали плакаты: «Поправляйся, Джек», «Джек, ты лучше всех», «Мы любим тебя, Джек!».

Я впервые видел Джека таким. Складывалось ощущение, будто мир во всем своем великолепии только что развернулся перед ним. Он жадно впивался взглядом в каждый снимок, каждое сообщение прочитывал по нескольку раз. Одну из фотографий он рассматривал дольше всего: на ней его лучшие друзья Мартин, Тони и Эмиль стояли на последнем этаже какого-то небоскреба и, ухмыляясь, держали перед собой плакат: «Джек Коутс, собиратель покемонов и суперзвезда». Джек глядел на мальчишек, и вдруг нижняя губа у него задрожала и он разревелся – впервые с того момента, как началась вся эта история.


Наступил день операции. Джек, похожий в больничном балахоне на маленького эльфа, с бодрым видом восседал на каталке. Мы спустились в самые недра больницы. Здесь не было просторных комнат и жизнерадостных картинок на стенах – лишь мрачный лабиринт коридоров, выкрашенных темно-зеленой и бурой краской. И в этом лабиринте нам предстояло оставить Джека.

Мы поцеловали его и сказали, что он и глазом моргнуть не успеет, как уже снова нас увидит. Не хотели, чтобы он думал, будто мы расстаемся надолго.

– Пока. – Джек беззаботно помахал нам рукой. – И Маленького Мишутку поцеловать, – добавил он, поднимая к нам медведя. Лапа у мишки была забинтована – хоть и игрушечный, а тоже пациент.


Мы сидели на скамейке в парке, ожидая звонка от ассистента доктора Флэнаган. Подумать только, однажды мы чуть с ума не сошли, заметив на шее у Джека какую-то непонятную родинку; когда-то нас до смерти пугало, что он никак не научится ходить, что, построив башню всего из трех кубиков, теряет к ней интерес и принимается за следующую. А теперь доктор Флэнаган вскрывает ему черепную коробку. Чужой человек забирается в голову моего сына.

Часы тянулись невыносимо медленно. Когда жизнь твоя спокойна и предсказуема, время течет незаметно: иногда оно бежит, иногда еле ползет, но в целом ты воспринимаешь его как данность, не заслуживающую пристального внимания. Как какое-то фоновое приложение – иногда даже необязательно знать о том, что оно работает. Но сейчас не замечать времени было невозможно: это был мучительный и неумолимый обратный отсчет, таивший в себе и угрозу, и надежду.

Я не знал, куда себя деть, поэтому по привычке вошел в «Дом Хоуп» с телефона и увидел в почтовом ящике несколько свежих сообщений.

Желаю всего наилучшего

От: Camilla. Ср. 9 июля 2014, 01:58

Привет, Роб! Я знаю, что сегодня у Джека операция, – ты писал об этом на прошлой неделе. Я просто хочу пожелать вам удачи и сказать, что думаю о всех вас. В «Доме Хоуп» я уже настоящий ветеран. У моей дочери обнаружили ПКА в 2009-м, и она до сих пор здорова и счастлива и ведет совершенно нормальную жизнь. Я знаю, что сейчас это невыносимо слышать, но – рано терять надежду, поверьте. Берегите себя.

– Взгляни-ка, – я протянул телефон Анне. – Кто-то с форума написал.

Анна была без очков, поэтому сощурилась, глядя на экран.

– Как трогательно, – сказала она. – Вы знакомы?

– Нет, я ее вообще не знаю. Я недавно спрашивал, быстро ли идет восстановление после операции, и упомянул про Джека. Тут еще есть, посмотри.

Я открыл следующее сообщение.

Удачи вам!!

От: TeamAwesome. Ср. 9 июля 2014, 17:16

Пишу буквально на бегу! Ужасно тороплюсь, но не могла не зайти сюда и не пожелать вам удачи. У нас на форуме это традиция – желать удачи в день операции… хочу сказать, что я о вас помню и молюсь за всех вас. Я не понаслышке знаю, как ужасно это ожидание, как оно изматывает нервы, разрывает сердце. Восемь лет назад моему сыну поставили диагноз – опухоль мозга, а теперь это жизнерадостный здоровый подросток, у которого в запасе миллион способов, как свести меня с ума! Говорю вам это потому, что прекрасно помню, как сама жаждала услышать ободряющие истории, но не от докторов, а из уст обычных людей, которые прошли через то же самое. Так вот, это – моя вам ободряющая история. История надежды. И пожалуйста, когда все закончится, напишите нам, как все прошло (конечно, если будет такое желание). Все мы здесь, в «Доме Хоуп», ваши друзья, и все мы сейчас с вами!

– Боже мой, как добры люди, – удивленно произнесла Анна, повторно прокручивая сообщение.

– Ты в порядке? – Я сжал ее плечо и притянул ближе.

– Честно говоря, нет. Я просто так… так…

Она внезапно замолкла. Ее взгляд приковала пожилая пара: мужчина и женщина не спеша прогуливались поблизости, бросая птицам хлебные крошки, которые принесли с собой в пакете.

– Я тоже, – признался я и сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие.

Потом снова нырнул в телефон и принялся читать остальные сообщения – ободряющие истории от людей, с которыми даже не был знаком.


Джек очнулся, и нас пригласили к нему в отделение интенсивной терапии. Половина его головы была перевязана бинтами, а сверху – сеткой. Время от времени его глаза на мгновение приоткрывались, но тут же закрывались снова. Мы сидели по обе стороны от него и держали за руки: я за левую, Анна – за правую.

– Извините, – сказала медсестра, когда я спросил у нее, как прошла операция, – но этот вопрос не ко мне. Доктор будет рада пообщаться с вами, она в комнате ожидания, в самом конце коридора.

Я сразу заподозрил неладное. Доктор Флэнаган сидела за столом и ожесточенно листала что-то в своем смартфоне. На ней по-прежнему была зеленая форма, в которой она оперировала. Я готовился к худшему. Почему медсестра отводила глаза в сторону, а для разговора с нами доктор выбрала самую дальнюю комнату?…

– Итак, – начала доктор Флэнаган, положив телефон на стол, – хорошие новости.

Я напрягся, боясь даже вздохнуть.

– Операция прошла удачно. Вырезали все. Никаких осложнений. Джек справился на «отлично».

– Вам удалось вырезать всю опухоль, без остатка? – несмело уточнил я, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, что сердце колотится в самом горле.

– Да, именно так. – Доктор Флэнаган стянула с головы хирургическую шапочку. – Вышло проще, чем мы ожидали. В некоторых случаях работа осложняется тем, что кровеносные сосуды врастают в ткань опухоли, но нам повезло. Конечно, необходимо сканирование, но я уже сейчас уверена, что мы провели тотальную резекцию опухоли.

Тотальная резекция опухоли. Благодаря форуму и медицинским справочникам мы знали, что это такое. Заветные слова, которые родители жаждут услышать от хирурга, означающие, что все видимые части опухоли удалены.

– То есть… вы хотите сказать… – запинаясь, пробормотала Анна, – что Джек здоров?

– Вероятнее всего, – быстро ответила доктор Флэнаган. – Вообще-то я не имею права такое заявлять. Мы, врачи, ужасно суеверны и не любим говорить вслух о своих удачах. Но операция действительно прошла просто безупречно, и у меня нет никаких причин сомневаться в выздоровлении Джека. Однако буду с вами откровенна: всегда существует риск рецидива. В случае Джека он минимален, и все же – имейте это в виду.

Все-таки риск есть. Пусть и минимальный. Но разве он и без того не рискует каждый день, переходя дорогу или играя в регби на школьной площадке?

– Ему потребуется еще какое-то лечение? – спросил я.

Доктор мельком взглянула на часы:

– В ближайшие дни мы проведем сканирование, чтобы окончательно удостовериться в том, что в мозге Джека ни осталось никаких следов рака. Если это так, то – нет, в дополнительной терапии не будет необходимости.

– Спасибо, – горячо сказал я. – Спасибо вам огромное.

– Что ни говори, приятно быть глашатаем благих вестей, – ответила она, вставая и направляясь к двери. – А теперь извините – мне нужно готовиться к следующей операции.

Анна поднялась со стула – и порывисто обняла доктора Флэнаган. Объятие было неловким, даже неуклюжим, ведь ни одна, ни другая не имели понятия о том, как принято обниматься. Но Анна все равно не разжимала рук, цепляясь за эту женщину, как за свое единственное дорогое дитя. Они стояли рядом с огнетушителем, висящим на стене, слегка покачиваясь, и Анна не переставая шептала, уткнувшись в шею доктору Флэнаган: «Спасибо, спасибо, спасибо…»

12

Волны неспешно накатывали на берег, а временами, когда вдали проплывал катер, били с шумным плеском. Анна лежала в шезлонге и читала книгу, а Джек сидел на своем пляжном коврике и раскладывал карточки с покемонами. Его волосы из-за соленой воды и песка казались гуще и на затылке уже почти выгорели и приобрели светло-желтый оттенок.

Нам нравилось наблюдать за тем, как его волосы снова отрастают, превращаясь в плотную шевелюру. В раннем детстве он часто с такой ходил, потому что усадить его в кресло парикмахерской было задачей почти непосильной. Анна говорила, что больше никогда и никому не позволит стричь Джека: пусть его волосы растут, завиваются, падают на лоб и лезут в глаза – но больше никаких стрижек.

Доктор Флэнаган оказалась права. МРТ показало отсутствие каких-либо признаков рака. Джек быстро набрался сил и снова пошел в школу. Они всем классом катались на Лондонском глазе, он даже начал ходить на футбольные тренировки, которые проводила команда «Хэмпстедские кольты». Могли ли мы об этом мечтать? «Вы только посмотрите на него, посмотрите на этого мальчишку, – твердил я про себя, глядя, как Джек носится по футбольному полю или с разбега плюхается в бассейн. – В жизни не скажешь, что когда-то в мозге у этого ребенка сидела раковая опухоль».

Поехать на Крит нам предложила одна из коллег Анны. Она же посоветовала этот пентхаус с террасой, с которой можно было без помех любоваться морем. Наши апартаменты располагались в самом тихом уголке пляжа, удаленном от привычных курортных увеселений: ни рева катеров и гидроциклов, ни назойливых криков лавочников, торгующих одеждой, коралловыми бусами и вареной кукурузой.

Вдруг Джек пронзительно завопил, сорвался со своего коврика и помчался к воде, пригибаясь и оставляя за собой на песке петляющую цепочку мокрых следов. Мы тут же вскочили на ноги, готовясь к худшему, и увидели, что над его головой порхает бабочка.

– Это оса, она за мной гонится! – кричал Джек, размахивая руками и приплясывая.

– Джек, это всего лишь бабочка. Она не сделает тебе ничего плохого, – успокоил я его.

– Откуда ты знаешь? – не поверил он. – Иногда бабочка может даже съесть. – Он побрел в мою сторону, держа руки у груди, как тираннозавр. – Ну правда, пап. Откуда ты знаешь?

– Просто я очень умный.

– Ха! – Джек бросился на песок и начал дергать меня за большой палец ноги. – Филип Кливер все равно умнее тебя.

– Неужто он и впрямь такой умный?

– Он научился читать, и писать, и считать, когда еще был совсем маленький.

– Ого, его, наверное, называют Вундерфил?

– Чего? – Джек выпрямился и с воинственным видом уперся руками в бедра. – Его зовут не Вундерфил, а Филип.

Анна рассмеялась.

– Не обращай внимания, Джек, – сказала она. – Папиных шуток никто не понимает. Так, а который час? Не слишком рано для того, чтобы выпить пива?

– Сейчас одиннадцать ноль пять, – ответил я, взглянув на часы.

– Но ведь у нас отпуск, значит, уже можно?

– Кажется, мы договорились, что начинать можно с десяти тридцати.

– Тогда мне бутылочку пива, пожалуйста, и немножко шоколадных крендельков, – заявила Анна и растянулась в шезлонге, демонстрируя слегка загоревшие ноги.

– Что еще закажете? – поинтересовался я.

– Больше ничего, спасибо, – промурлыкала она. – Разве что попрошу намазать мне спину.

Она села и протянула мне тюбик с кремом. Как было приятно снова прикасаться к ней, чувствовать под своими ладонями ее нежную, бархатную кожу.

– О, как хорошо, – почти простонала она, как будто на мгновение забыла, что мы не одни.

– Согласен.

– Но лучше прекрати, иначе еще чуть-чуть – и я сделаю что-нибудь неприличное.

– Ладно, – засмеялся я и последний раз провел по ее спине, втирая остатки крема. – Ну что, дружок? – окликнул я Джека. – Сходим за мороженым?

– Опять? – удивился он. – Разве сегодня воскресенье?

– Мы в отпуске, Джек, и можем есть мороженое хоть каждый день.

По дороге к бару Джек бежал впереди, размахивая палкой, которую где-то подобрал. Его камера болталась на ремне, перекинутом через плечо, и это напомнило Анну во времена учебы в Кембридже, когда она повсюду появлялась с футляром для скрипки за спиной.

Береговая линия время от времени изгибалась, образуя небольшие бухточки. Мы дошли до одной из них и, забравшись на небольшой камень, немного постояли, любуясь морем.

– Папа, здесь красиво.

– Это точно. Видишь маленьких рыбок? Они прыгают вон там.

Я показал на мелкую рябь и пузырьки на поверхности воды.

– Рыбки, рыбки! – закричал Джек, подскакивая на месте. – А почему они прыгают, пап? Они так играют?

Я на мгновение задумался: а действительно – почему?

– Наверное. А может, еду ищут.

Джек начал вытаскивать из сумки фотоаппарат.

– Хочешь их сфотографировать?

Он серьезно кивнул, осторожно, двумя руками вынул камеру и направил ее на плещущихся рыбок.

Я наблюдал за тем, как он, скрючившись и приседая, подбирается к самому краю воды, стараясь поймать удачный кадр. Погода стояла изумительная: солнце щедро поливало землю ярким светом, и на небе не было ни единого облачка, чтобы ему помешать. Вдалеке, поблескивая мачтами, плавали яхты.

– Папа, папа, смотри! – вдруг завопил Джек.

Он протянул мне камеру. На экране было видно, как маленькая блестящая рыбешка с широко раскрытым ртом выпрыгивает из воды.

– Ничего себе, Джек, это же просто шедевр. С такой фотографией можно запросто выиграть какой-нибудь конкурс. Нужно обязательно показать ее маме.

Лицо Джека сияло от гордости.

– Я покажу ее учительнице, когда мы приедем в Англию.

Бар представлял собой плетеную круглую хижинку в гавайском стиле с крышей из пальмовых листьев. Из маленькой колонки вырывалось оглушительное регги. Я посадил Джека на барный табурет и сам присел рядом.

– Привет, – сказал бармен. Акцент выдавал в нем уроженца Ямайки. – Дай-ка угадаю: всего лишь пару пива и одну апельсиновую газировку. – Он подмигнул мне и наклонился к морозильнику. – И конечно же, никакого мороженого для этого мальчишки.

Джек гоготнул. Это уже превратилось в наш ежедневный ритуал. Бармен достал рожок и, наполнив его ванильным и шоколадным мороженым, спрятал его за спину.

– Этому молодому человеку мороженое сегодня точно нельзя…

Он демонстративно покрутил головой и вдруг протянул нам рожок, сплошь усеянный разноцветной посыпкой. Нам до сих пор было непонятно, как он это делает.

Мы немного посидели в баре, подставив спины жаркому солнцу. Джек ел методично, как Анна: оценивающе осматривал рожок и в первую очередь слизывал мороженое там, где оно подтаяло больше всего, чтобы сладкая масса не потекла.

– Давай сходим к рыбкам? – предложил Джек на обратном пути.

– Давай. Вот только отнесем маме пиво – и сходим.

Мы пошли обратно, и еще издалека я увидел, что Анна смотрит в ту сторону, откуда мы должны были появиться.

– Я уже думала, вы заблудились, – сказала она.

– С нами случилось непредвиденное мороженое, – объяснил я.

– А папа уже второй раз пьет пиво.

– Спасибо тебе, Джек.

– Пожалуйста, пап, – невинным голоском произнес Джек, и я легонько ткнул его пальцем в бок.

– Прости, что задержались. – Я протянул Анне бутылку.

– Ничего страшного. По правде говоря, я прекрасно провела время с книгой, – улыбнулась она, кладя томик на полотенце.

Анна всегда много читала. В детстве ей часто приходилось оставаться одной: родители пропадали в церкви, а школьные товарищи жили далеко от ее деревни, поэтому все свободное время она сидела на крыльце их африканского дома с очередной книгой. Анна жадно поглощала романы Джеральда Даррелла и Вилларда Прайса, знала наизусть целые абзацы из Джеймса Хэрриота. Когда все книги из коллекции родителей были прочитаны, она нашла библиотеку в ближайшем городке и пустилась в захватывающее путешествие сквозь века с Джейн Остин, Дафной Дюморье, Вирджинией Вулф.

Мы допили пиво и решили немного прогуляться. Миновав несколько крупных отелей и клубов, вышли к общественному пляжу. Здесь было чисто и пустынно, лишь у самой дороги расположилось несколько местных семейств, которые жарили на костре тушку ягненка.

Мы свернули и побрели по небольшой заводи.

– Папа, стой, – сказал Джек и сам остановился как вкопанный. – Смотри – рыбки.

Он зачерпнул воду своим ведерком в надежде поймать рыбешек, но те двигались очень шустро и бросались врассыпную, стоило ему лишь коснуться поверхности воды.

– Вот они, вот они! – кричал Джек, кидаясь то в одну, то в другую сторону, поднимая со дна песок.

Сначала мы пытались охотиться на одиночек, но у нас ничего не вышло. Тогда мы опустили ведерко в воду и принялись тащить его по дну, как сеть, чтобы загнать в него целую стаю, но и этого нам не удалось. Эти юркие создания без труда ускользали от нас, и нам пришлось возвращаться на берег ни с чем.

– Они очень быстро плавают, – вздохнул Джек, качая головой. – Это какие-то турборыбки.

– Сейчас я вам покажу, как это делается, – заявила вдруг Анна, поправляя бикини и снимая очки.

– Мама! Ты что – пойдешь в воду?

Анна плавать не любила. «Я предпочитаю сушу», – говорила она.

– Да. И поймаю всех рыбок.

– Не-е-ет, ты не сможешь, – протянул с недоверием Джек.

– Смотрите и учитесь. – С этими словами Анна взяла ведерко и шагнула в воду.

Она двигалась очень медленно, сосредоточенно глядя вниз. Тут она резко опустила ведро в воду, и Джек радостно взвизгнул. Но рыбки снова оказались быстрее, и Анне достался лишь песок.

Однако Анну эта неудача ничуть не смутила. Она снова встала в хищную позу с ведерком наготове, выжидая удачный момент для атаки. Но едва она собралась снова напасть на рыбок, как вдруг поскользнулась и с шумным плеском ушла под воду.

Мы в голос загоготали.

– Мама, ты что делаешь? – вопил Джек, глядя, как мама беспомощно бултыхается в воде.

Наконец ей удалось-таки встать, и она побрела назад, мокрая и несчастная, с перепачканной песком физиономией.

– Непростая это задача, скажу я вам. – Она вытерла лицо, тяжело дыша. – Думаю, на сегодня с нас достаточно рыбной ловли.


Мы сидели на песке у заводи, жмурясь от яркого солнечного света. Анна, расположившаяся посередине, гладила наши с Джеком ноги кончиками пальцев.

– Мои сладкие загорелые красавчики.

Я улыбнулся. Джек пальцами ноги рисовал на песке спирали.

– Но я все равно намажу вас кремом для загара, когда мы вернемся к лежакам, – добавила она.

Не знаю, сколько мы там просидели, глядя в лазурную даль моря, на горы, очертания которых угадывались на горизонте. Тишину нарушали лишь детские крики вдалеке да гул гидроциклов. «А ведь всего этого могло и не быть», – внезапно подумал я, и страх невидимыми тисками сдавил мне грудь. Я сделал медленный глубокий вдох и посмотрел на Анну и Джека: наклонив голову, она считала ракушки на его ладошке. Жизнь – та жизнь, которая была у нас теперь, – стала нашим главным сокровищем, которое мы ревностно и трепетно охраняли.


Анна читала, Джек посапывал на диване, а я, от нечего делать, сидел на террасе с телефоном и просматривал почту.

Тема: Снова привет

Отправлено: Ср. 13 августа 2014, 12:16

От: Нев

Получатель: Роб

Привет, Роб. Это Нев с форума «Дом Хоуп». Я писал тебе несколько недель назад. Не беспокойся, я не собираюсь доставать тебя разговорами о клинике Сладковского. Просто хотел узнать, как прошла операция Джека. Я знаю, что это ужасное испытание, что не всегда удается найти понимание у знакомых и родных, поэтому если ты захочешь поделиться… В общем, очень надеюсь, что все прошло удачно.

Береги себя,

Нев

Нев. Тот самый клоун, что пытался продвигать на форуме какую-то сомнительную клинику. Я уже собирался удалить сообщение, но что-то заставило меня нажать на кнопку «Ответить». Что, если я ошибаюсь на его счет? По крайней мере, он не пожалел времени, чтобы узнать о здоровье Джека.

Тема: Re: Снова привет

Отправлено: Ср. 13 августа 2014, 14:26

От: Роб

Получатель: Нев

Привет, Нев. Спасибо, что не забываешь, очень приятно. По правде говоря, новости отличные: месяц назад Джеку сделали тотальную резекцию, то есть нейрохирургу удалось полностью вырезать опухоль, и никакого дополнительного лечения не требуется. Время от времени нужно будет проходить обследование, само собой, но пока все чудесно. На данный момент мы в Греции, наслаждаемся отпуском. Еще раз спасибо за письмо, всего хорошего тебе и твоему сынишке.

Отправлено с my iPhone

Не прошло и пары минут, как Нев ответил:

Тема: Re: Снова привет

Отправлено: Ср. 13 августа 2014, 14:27

От: Нев

Получатель: Роб

Привет, Роб. Как здорово это слышать. От души тебя поздравляю. Представляю, какой тяжеленный камень у вас с души свалился. Хорошего отдыха.

Счастливо,

Нев

Джек заснул с камерой в руках, и сейчас у нее были все шансы соскользнуть на пол. Поэтому я тихонько пробрался в комнату, осторожно забрал у него фотоаппарат и унес его на террасу. Усевшись, я начал листать фотографии. На снимках, которые Джек сделал в начале отпуска, был запечатлен пол из кафельной плитки с нарисованными на ней морскими коньками, диванчик, служивший Джеку кроватью, его чемодан с Человеком-пауком. Дальше шли море в неспокойную погоду, ночной пляж и шарик мороженого, валявшийся в песке.

Меня восхищало то, как Джек видел мир. Вот какое-то растение, но в кадре не его цветы или стебель, а земля, в которой оно росло, и трещины на горшке. Вот фотография урны где-то в Хэмпстед-Хит – ему показалось, что это вылитый R2-D2 из «Звездных войн». Страница журнала со снимком коровы, усевшейся на траву.

В процессе просмотра я наткнулся на несколько кадров, сделанных явно с этой террасы. Сначала я подумал, что камеру попросту заклинило в режиме серийной съемки. Однако, приглядевшись, понял, что каждый следующий кадр сделан под чуть-чуть другим углом, чем предыдущий.

Когда я пролистал их все, до меня дошло, чего именно пытался добиться Джек. Стоя на стуле, он поворачивался вокруг своей оси, пока не сделал полный круг, фотографируя пейзаж перед собой: море, небо, горы в легкой дымке облаков. На некоторых снимках было только небо, без конца и края. Я улыбнулся, слегка потрясенный увиденным: Джек пытался снять панораму.


Он уже проснулся, и Анна сидела рядом и поглаживала его по голове.

– Привет, соня, – сказал я.

– Привет, – вяло ответил Джек. – А каникулы уже кончились?

– Ничего подобного. У нас еще целых пять дней.

Он встрепенулся и потер глаза, прогоняя остатки сна, а потом принялся загибать пальцы.

– Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница. Пять дней.

– Верно, – похвалил я его, присаживаясь на край дивана. – Кстати, я просмотрел твои фотографии. Небо получилось просто отлично. Хочешь, вместе поснимаем? Я покажу, как пользоваться моей большой камерой.

Джек торжественно кивнул:

– Я хотел сделать такую фотографию, чтобы было видно все вокруг.

Вдруг он словно застеснялся и, опустив глаза, тихо произнес:

– Извини, пап.

– За что, Джек?

Он пожевал нижнюю губу и ответил:

– Чтобы поснимать, я встал на стул, а вы с мамой говорили, что на стуле стоять нельзя.

Я потрепал его по голове:

– Ничего страшного, Джек, не извиняйся, но в следующий раз все равно сначала позови нас. А теперь, если хочешь, попробуем снять панораму моей камерой.

– А что это – панорама?

– Панорама – это то, что делал ты, снимая небо по кругу.

Джек тут же сел прямо и улыбнулся:

– А можно прямо сейчас?

Я принес аппаратуру, и мы втроем поднялись по винтовой лестнице на террасу. Полуденное солнце палило немилосердно, и лишь ветер, время от времени налетающий с моря, делал этот беспощадный зной более или менее выносимым.

Пока я устанавливал треногу, Джек внимательно наблюдал за мной, как всегда, отмечая про себя каждую мельчайшую деталь. Так уж был устроен его мозг.

– Это, Джек, называется «тренога». Теперь нам нужно закрепить на ней камеру. Поможешь мне?

Джек возбужденно закивал. Я придвинул поближе белый пластиковый стул, и Джек быстро вскарабкался на него. Стул пошатнулся, и я увидел, как на мгновение в глазах Анны промелькнул испуг. Я встал позади, чтобы в случае чего не дать Джеку упасть, и показал ему, как прикрепить камеру.

Я смотрел в видоискатель на извилистый берег бухты, убегающий в дымчатую даль, и чувствовал, что Джек не сводит с меня напряженного взгляда.

– Честно говоря, я только раз это проделывал, но мы все равно попытаем счастья, – сказал я. – Смотри вот сюда.

Джек наклонился над видоискателем:

– Ой, пап, как красиво.

– А теперь надави вот на эту кнопку, только сильно не жми.

– Вот так? – спросил Джек, и я уловил исходивший от него запах морской воды и защитного крема.

– Совершенно верно, ты молодчина. А теперь слушай.

Джек приставил ухо к камере, чтобы лучше слышать ее жужжание:

– Будто самолет гудит.

– Да, это называется серийной съемкой, то есть сейчас камера делает много-много фотографий.

– Миллион?

– Поменьше, конечно, но несколько сотен – точно.

– Ого, много.

Жужжание прекратилось. Я повернул координатный круг треноги на несколько градусов и снова включил режим серийной съемки.

– Так, а сейчас мы немножко ее повернем. Хочешь помочь?

Джек осторожно взялся за треногу, и мы вместе ее повернули.

– Мы снова сделаем много кадров, а потом чуть-чуть повернем треногу, и так несколько раз, и в итоге сфотографируем все вокруг.

– Вообще весь мир? – обрадованно воскликнул Джек.

– Да, весь мир.

Анна обхватила меня рукой за талию:

– У него отлично получается, не находишь?

Мы долго стояли на террасе и наблюдали за Джеком, а он методично поворачивал камеру, смотрел через видоискатель и нажимал спуск, стараясь уловить каждую мелочь, чтобы ни один, даже самый крошечный, кусочек мира не остался за кадром.

13

Куда подевался Джек? – спросила Анна.

В школе сегодня устраивали вечер фейерверков. В коридоре, где мы стояли, было полным-полно народа: ученики и их родители плотным потоком устремлялись к дверям, словно во всем здании это был единственный выход на улицу.

– В туалет пошел, – ответил я.

– Знаю, но его уже пять минут нигде не видно.

– Думаешь, стоит сходить за ним?

– Да, пожалуйста.

Было так странно вновь очутиться в туалете для мальчиков. Все здесь казалось игрушечным: писсуары, висевшие совсем низко, крошечные кабинки.

Я заглянул в комнату с раковинами вдоль стены, потом повернул за угол, где располагались кабинки, но везде было пустынно и тихо.

– Джек, – позвал я.

Тишина.

– Джек.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает паника, в точности как в тот день, когда он играл на площадке и внезапно исчез из виду.

Я вернулся в коридор, думая, что, возможно, мы с ним разминулись и я просто не заметил, как он вышел. Однако среди детворы и взрослых, спешащих мимо, его не было. Я кинулся обратно в туалет, и тут, в одной из кабинок, кто-то хихикнул. Я распахнул дверь: в кабинке сидели Джек и какой-то незнакомый мне мальчишка. У обоих в руках было по вееру из карточек с покемонами.

– Бога ради, Джек, никогда так больше не делай! Я уже не знал, что и думать.

– Извини, пап. Мы просто играли в покемонов, а у Саши не было энергетических карточек, поэтому я дал ему одну.

Его товарищ явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Пойдем-ка лучше посмотрим на фейерверк? Он вот-вот начнется.

– Хорошо. – Джек быстро перебрал свои карточки, бережно вынул из общей массы одну и протянул ее Саше. – Это тебе. Поригон очень сильный, он тебя защитит, только его обязательно надо брать с собой, когда идешь спать.

Саша с серьезным видом кивнул и аккуратно положил подарок в карман куртки.

Я вывел их обоих в коридор, где нас дожидалась Анна.

– Все в порядке? – На ее лице было написано облегчение.

– Да, все отлично. Просто заигрался в покемонов с приятелем.

– Вот оно что. Давайте-ка поторопимся, фейерверк начнется через пять минут.

На улице витал обычный для поздней осени аромат прелой листвы и жареных каштанов. На площадке слышалось потрескивание костра. Из киоска с гамбургерами, который установили «Друзья начальной школы Эмберли», доносился аромат жареного лука. Я сразу вспомнил, как мы с отцом ходили на игры «Вест-Хэма».

Отец обожал этот запах. «Ничего на свете не пахнет вкуснее, сынок», – говаривал он. Помню, как мы отправились на наш с ним последний матч. Мы шли его излюбленным маршрутом: сначала по Грин-стрит, потом – по Баркинг-роуд. На этом пятачке Восточного Лондона не было никого, кто не был бы с ним знаком. Отец махал рукой торговцам из Бангладеш, которые всегда угощали его маленькими манго – единственным фруктом, который отец ел в своей жизни. Его здесь все любили. Он был готов подвезти в любое время дня и ночи, а в больницу возил бесплатно, за что его прозвали Скорой помощью.

– Привет, Джек, – слышалось со всех сторон, пока мы пробирались сквозь толпу. Здоровались ребята постарше, из третьего и четвертого классов.

– Это твои друзья? – спросила Анна.

Джек равнодушно пожал плечами:

– Мы иногда в покемонов играем.

Нам было радостно оттого, что Джек избавился от своей репутации «вон того мальчика с опухолью мозга», за которого возносились коллективные молитвы и которому всей школой подписывали гигантскую открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Теперь он был в первую очередь известен как собиратель покемонов. Все карточки, сложенные в порядке возрастания силы персонажей, он хранил в особой папке, а под дубли отвел старую жестяную банку из-под печенья.

Мы нашли отличное место, с которого можно было беспрепятственно наблюдать за фейерверком, и огляделись, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых. Но нас окружали лишь тени да призрачно-бледные лица, время от времени озаряемые светом костра.

– Я хочу наверх, – заявил Джек.

– А ты не слишком для этого большой?

– Не-е-ет, – возразил Джек, вложив в это слово все возмущение, на которое только был способен.

Я поднял его и усадил себе на плечи, но если раньше это давалось мне без особого труда, то сейчас пришлось основательно напрячься, меня даже немного шатнуло в сторону.

– Как ты? – спросил Анна.

– Нормально, просто на секунду потерял равновесие. Не такой я уже здоровяк, каким был раньше.

– Бедненький, – сочувственно улыбнулась Анна.

Когда грянули первые такты музыки из «Звездных войн», Джек возбужденно забарабанил пятками, схватившись за мои уши. Фейерверки он просто обожал. Каждый раз, как небо озарялось россыпью цветных огней, он испускал восхищенный вопль, вздрагивая при особенно мощных залпах. Когда отзвуки последнего из них умолкли, он захлопал в ладоши и радостно закричал, глядя в ночное небо и надеясь, что будет еще один.

После фейерверка состоялось небольшое представление, в котором класс Джека должен был исполнять завершающий гимн. Пели «Иерусалим» – один из самых любимых гимнов Анны. Меня этот выбор удивил: чересчур патриотично и религиозно для такой школы, как «Эмберли».

В свете прожекторов я отчетливо видел белокурую головку Джека. Иногда он забывал слова, но все равно старался не отставать от хора. Я видел, как, щурясь от ослепительно-яркого света, он высматривает нас в толпе. И вдруг – я потерял его из вида. Сначала я подумал, что освещение сыграло шутку с моими глазами, но нет: на том месте, где только что стоял Джек, теперь была пустота. Когда дети пели «Светил ли сквозь туман и дым…», послышался пронзительный крик, и фортепианная мелодия резко оборвалась. Мы кинулись к сцене. Джек лежал на полу, съежившись и крепко сжимая в руках свой песенник.


«Обычный обморок», – сказал сотрудник «скорой помощи», и даже наши слова о том, что у Джека была опухоль мозга, не заставили его изменить своего мнения. «Да не волнуйтесь вы, – отмахнулся он, как будто мы сообщили ему, что у нашего сына аллергия на орехи. – Там такая жарища стояла – а детишкам много ли надо, чтобы в обморок упасть».

Мы ехали в «cкорой» с включенной сиреной, что приводило Джека в безумный восторг. Я знал, о чем сейчас думает Анна: доктор Флэнаган говорила, что вероятность рецидива опухоли составляет примерно четырнадцать процентов; принимая во внимание погрешность и вероятность невезения, получается два случая из десяти, то есть один из пяти.

Она сидела, положив руку на ноги Джека, прикрытые одеялом, опустив потухший взгляд в пол. Она все знала.


Мы с Джеком смотрели мультик про покемонов на его айпаде, когда в палату вошла доктор Флэнаган.

– Здравствуйте, – улыбнулся Джек.

Нас не предупредили о том, что она приедет сюда, на другой конец города.

– Здравствуй, Джек, – улыбнулась она в ответ. – Как дела? Говорят, ты взял привычку падать на сцене?

Джек смущенно уставился в планшет.

– Как ты себя чувствуешь, Джек?

Джек похлопал себя по голове, потом по туловищу и ногам.

– Хорошо. Ничего не болит. Но я потерял несколько карточек с покемонами, они упали на пол.

– Не переживай, золотко, – успокоила его Анна. – Мы найдем их, обещаю.

Джек кивнул, но было видно, что он не очень-то ей поверил.

– Отлично, – сказала доктор Флэнаган. – А сейчас я хочу, чтобы ты немножко поспал, Джек. Сегодня ты будешь ночевать здесь, а утром поедешь домой.

Я почувствовал неимоверное облегчение: возможно, бояться нечего и обморок – не более чем незначительное осложнение после операции. Доктор Флэнаган просмотрела историю болезни Джека и сделала нам знак, чтобы мы следовали за ней.

В комнате, куда она нас привела, было пусто. Мы придвинули к столу пластиковые стулья и сели. Из-за резкого, бившего в глаза света это помещение больше напоминало комнату для допроса в полицейском участке. Доктор отхлебнула кофе из стаканчика, и я мог бы поклясться, что она нервничает. Мы еще никогда не видели ее такой.

– Итак, – начала она, пытаясь глядеть на нас обоих одновременно. – Судя по всему, у Джека случился очередной эпилептический припадок. – Она сделала паузу, сглотнула, и я заметил, что губы у нее совершенно сухие. – Сожалею, что приходится вам это говорить, но на последнем снимке мы снова обнаружили опухоль.

Я ничего не понял. Опухоль ведь вырезали. Она сама без конца повторяла, что хирурги смогли удалить всю опухоль, без остатка. И что вероятность полного восстановления Джека – восемьдесят четыре процента.

– Опухоль?… Та самая? – еле выдавил я из себя. – Но я думал, что ее больше нет. Вы же сказали, что вырезали ее.

Флэнаган снова нервно сглотнула. Анна даже не пошевелилась. Она сидела, выпрямив спину и сцепив перед собой пальцы в замок, словно молилась.

– Мы вырезали всю видимую часть, – ответила доктор. – То, что показывали снимки. К сожалению, в небольшом числе случаев такое бывает: астроцитома выпускает микроскопические щупальца, которые врастают в окружающие ткани мозга…

– И у Джека именно такой случай? – перебил я ее.

Она сделала глубокий вдох:

– Судя по изображению на снимках МРТ, сейчас это уже глиобластома.

Мы знали, что это такое. На форуме «Дом Хоуп» мы встречали родителей, которые несколько недель в исступленном отчаянии писали о своих детях, у которых была обнаружена глиобластома, а потом вдруг исчезали навсегда.

– Но… погодите… ее ведь можно удалить? Как в прошлый раз? – спросил я. – Есть много разных методов…

Доктор Флэнаган покачала головой:

– Сожалею. Мне непросто говорить вам об этом, но снимки показали, что весь мозг Джека поражен опухолью.

Я не понимал. Не хотел понимать. Ее слова попросту не вязались с действительностью. Джек выглядел совершенно здоровым, он каждый день плавал, играл в футбол. Я обернулся к Анне – да скажи ты уже что-нибудь! – но она молчала, продолжая сидеть все в той же застывшей позе.

– Неужели ее нельзя вырезать?

Доктор снова покачала головой:

– Боюсь, это невозможно. Раковых образований слишком много. Даже если предположить, что мы их удалим, то, учитывая агрессивный характер опухоли, они появятся снова. – Флэнаган шумно выдохнула и начала растирать кисти рук, как будто намазывала их кремом. – Поверьте, мне действительно очень жаль.

Я посмотрел на Анну. Она сидела с опущенной головой, волосы падали на лицо.

– А можно как-то лечить эту… эти…

– Мы обязательно обсудим варианты терапии, но сначала нужно провести полное обследование.

Тут Анна медленно подняла голову. Глаза на посеревшем лице казались безжизненными. Ее голос, пусть тихий и слабый, вдруг заполнил всю комнату. Если я заикался, с трудом подбирая слова, то она говорила четко и ясно:

– Это означает, что вылечить Джека невозможно?

Несколько секунд доктор Флэнаган смотрела ей в глаза, обдумывая ответ:

– Сейчас я ничего не могу сказать вам наверняка, мне очень жаль. Но обещаю, что к завтрашнему дню мы будем знать больше.


Было раннее утро, и больница уже начала просыпаться. Медсестры болтали на посту, уборщики обсуждали вчерашний футбольный матч. Их жизнь шла своим чередом.

Мы сидели у кровати и играли с Джеком, не произнося ни слова. Мы словно выпали из этого мира, который отныне существовал для всех, кроме нас. Я чувствовал себя так, словно плыву глубоко под водой и то, что происходит на поверхности, для меня лишь неотчетливый, ничего не значащий гул.

Как мне теперь смотреть Джеку в глаза? Вот он сидит на кровати, беззаботно дожевывает сэндвич и ждет не дождется завтрашнего дня, чтобы снова пойти в школу, а мы молчим, скрывая от него страшную правду, как заговорщики. Как предатели.


– Во-первых, – заявила доктор Флэнаган, едва мы переступили порог ее кабинета на Харли-стрит, – правило двадцати минут на сегодня отменяется. В вашем распоряжении столько времени, сколько сочтете нужным.

Мы кивнули и сели за стол, слишком напуганные, чтобы говорить.

– Во-вторых, сегодня утром я общалась с разными специалистами – рентгенологом, доктором Кеннети, еще одним нейрохирургом, – и мы пришли к единодушному мнению, что смысла в операции нет.

Доктор замолчала, давая нам высказаться, однако с таким же успехом она могла бы ждать ответа от двух каменных статуй.

– Наше предложение – начать химиотерапию. Возможно, в результате раковые образования уменьшатся.

– А она… эта химиотерапия… – Я старался, чтобы голос звучал ровно. – От них можно избавиться с ее помощью? Я читал, что иногда…

Доктор Флэнаган терпеливо ждала, пока я закончу мысль, но я так и не подобрал нужных слов. Она нагнулась к нам через стол и внимательно посмотрела нам обоим в глаза:

– Я сожалею, что приходится говорить вам такое, но – в случае Джека любое лечение будет носить паллиативный характер. То есть оно лишь на некоторое время продлит ему жизнь.

Паллиативный. Как мягко звучит. И сколько боли и ужаса за этой видимой мягкостью. Это хосписы с розовыми садами, разбитыми на пожертвования сочувствующих. Это умирающие люди, на заботу о которых у родных нет времени, поэтому их, как домашних питомцев, пристраивают в добрые руки. Старики, доживающие свои последние дни под нудную фоновую музыку и проповеди, которые якобы должны вселить в них уверенность в милости Божьей. Паллиативный. Нет, к ребенку это слово не может иметь никакого отношения.

Я был рад, что у Анны, в отличие от меня, хватило смелости, чтобы задать этот вопрос:

– И сколько? – произнесла она. – Сколько ему осталось?

Доктор Флэнаган глубоко вздохнула:

– Трудно сказать наверняка. Обычно, при условии постоянного лечения, это год. Или меньше. В нашей больнице работает консультативная служба по вопросам получения паллиативной помощи, при желании вы можете туда обратиться. И все же лучшее, что можно сейчас сделать, – это проводить с Джеком как можно больше времени. Пусть вам и невыносимо это слышать.

Проводить с Джеком как можно больше времени. Потому что его дни практически сочтены. Год? Да о чем она говорит? Видела бы она, как всего три дня назад он носился с мячом по саду! Это определенно какая-то ошибка. Они слишком доверяют всем этим снимкам.

– Мне действительно очень жаль, – в который раз повторила доктор. – Я знаю, как тяжело родителям слышать подобные советы от врача – все равно как если бы он открыто признал свое поражение, – и тем не менее я скажу: сейчас самое главное – сосредоточиться на том, чтобы создать для Джека максимально комфортные условия.

Максимально комфортные? Звучит, как если бы мы говорили о хворающей тетушке, которой для счастья только и нужно, что пара теплых носков да радио с музыкой ее молодости.

– А как насчет экспериментальной терапии? – спросил я. – Ведь проводятся же какие-то клинические исследования, появляются новые препараты… – Я уже не мог сдерживать дрожь в голосе.

Доктор Флэнаган что-то записала в блокнот.

– Я изучаю этот вопрос, – ответила она. – Однако на данный момент ничего не могу вам порекомендовать. В «Марсдене», правда, тестируют новый препарат против лейкемии и меланомы, сейчас как раз началась первая фаза исследования. Думаю, по генетическому профилю Джек проходит. Сегодня я свяжусь с ними. Однако говорю сразу: шансы на то, что его включат в исследование, весьма и весьма незначительные.

– Спасибо, – пробормотал я и собирался задать ей следующий вопрос, но мысли путались, а слова застревали в горле. – Просто я не понимаю, как же это… Я думал, его вылечили… вы сами сказали… вероятность выздоровления была девяносто процентов…

Доктор Флэнаган снова наклонилась вперед, и мне показалось, что сейчас она схватит меня за руку.

– К сожалению, Джек оказался в числе тех, кому не повезло, – ответила она. – Трансформация его опухоли – случай исключительно редкий.

Редкость. Мы уже слышали это слово. Опухоль Джека сама по себе была редкостью. И редкостью было то, что ее обнаружили у такого маленького ребенка. А теперь она вдруг мутировала и превратилась в пожирающее мозг чудовище – очередной редкий случай. И что теперь – нам должно от этого полегчать? Просто сумасшествие какое-то. Реальность взбесилась и выбилась из-под контроля.

В больницу мы поехали на такси. Взглянув на наши каменные лица, на наши позы – мы отодвинулись друг от друга так далеко, как только было возможно, – таксист принял разумное решение не затевать с нами разговор. Некоторое время мы просто слушали, как щелкает счетчик да барабанит дождь по крыше. Потом я достал телефон и принялся искать информацию об исследовании, о котором упомянула доктор Флэнаган. Держать экран ровно удавалось с трудом, поскольку машину то и дело подбрасывало на ухабах.

Когда мы встали в пробку, я повернулся к Анне:

– Я кое-что нашел об исследовании в «Марсдене». Флэнаган о нем говорила, помнишь?

Анна, бледная, как привидение, посмотрела на меня, но ничего не ответила.

– Судя по тому, что тут написано, попробовать стоит.

– Она сказала, что в исследовании принимают участие дети с лейкемией и меланомой, – произнесла она бесстрастным, почти механическим голосом.

– Да, а еще – что Джек проходит по генетическому профилю.

Анна снова отвернулась и уставилась в окно. Я заметил, как таксист быстро взглянул на нас в зеркало заднего вида и тут же отвел взгляд.

– Мы будто слушали двух разных людей, – сказала она, не отрываясь от окна.

– Ты о чем? Она ведь рекомендовала нам включить Джека в исследование, которое проводит «Марсден», разве не так?

– Она ничего не рекомендовала, – холодно отозвалась Анна. – А просто сказала, что свяжется с ними. И что существует лишь мизерная вероятность того, что они возьмут Джека.

Я снова заметил быстрый взгляд таксиста. Этот дядька напомнил мне отца. Тот тоже откидывал спинку своего сиденья назад до упора, так же расставлял перед собой банки с газировкой, и на приборной панели у него был точно такой же маленький телевизор.

Я попытался восстановить в памяти слова доктора Флэнаган об этом исследовании, но не смог: они упорно ускользали от меня.

– Значит, по-твоему, нам нужно отказаться от этой идеи?

– Я этого не говорила, Роб. – Анна замолчала. Теперь она сидела, низко опустив голову. – Давай сначала подождем, что скажут врачи.

Я кивнул. Остаток пути мы провели в молчании. Словно одинаково заряженные магниты, мы отталкивали друг друга и не могли этого изменить.

Таксист высадил нас у больницы и, когда я протянул ему двадцатку, мрачно покачал головой.

– Не надо денег, приятель, – сказал он. В глазах у него стояли слезы.

Иногда любовь поджидает там, где и не думаешь ее встретить. Даже незнакомые люди всего лишь парой слов способны разорвать твое сердце на части.


В этот же день мы забрали Джека домой. Старались делать вид, что все хорошо. Делано смеялись, шутили через силу, ели мороженое.

Дома мы допоздна сидели перед телевизором. Джеку было сказано, что сегодня он хоть до самого утра может смотреть все, что ему вздумается. Мы сделали ему его любимый тост с особенным сыром, вдоволь кормили шоколадом, а потом мороженым. А что еще нам оставалось делать?

Когда Джек все-таки уснул и мы отнесли его наверх, я открыл бутылку вина и начал гуглить. Должно же быть хоть что-то, что могло бы нам помочь. Статистика, новые методы лечения. Возможно, мы вообще неверно поняли слова доктора Флэнаган. Я нашел какие-то исследования, форумы, обсуждения на различных сайтах, но толку от всего этого было мало.

А что, собственно, я ищу? Опровержение диагноза? Доказательство того, что врачи ошиблись? Надеюсь, что в недрах Интернета затерялся чей-нибудь научный труд, в котором черным по белому написано, что у Джека есть шанс, что мой мальчик не умрет?

Тема: Помогите нам, пожалуйста

От: Роб. Чт. 6 ноября 2014, 21:20

Всем привет. Несколько месяцев назад я писал здесь о моем пятилетнем сыне Джеке, у которого обнаружили ПКА. После операции он прекрасно себя чувствовал, но буквально только что нам сообщили убийственную новость: опухоль вновь появилась в его мозге, и теперь это мультиформная глиобластома.

Сегодня нейрохирург сказала нам, что это безнадежный случай, и единственное, что нам могут предложить, – это паллиативная химиотерапия. Мы спросили у нее, сколько времени осталось у Джека, и она ответила, что самое большее – год.

Мы в растерянности. Джек выглядит совершенно здоровым. Неужели действительно нет других вариантов, кроме химиотерапии?

Еще доктор сказала, что, если появится возможность принять участие в клиническом исследовании, нужно обязательно ею воспользоваться (мы живем в Лондоне, но готовы отправиться в любую точку земного шара). Кто-нибудь знает, что сейчас вообще происходит в сфере лечения этой опухоли? Может, кто-то пробовал новые, пусть даже нетрадиционные методы лечения?

Будем благодарны за любую информацию. Мы совершенно убиты и понятия не имеем, что нам дальше делать.

Роб

Я открыл отчет по снимкам Джека, лежащий на столе, и начал вводить в поле поиска на форуме различные научные термины. В итоге я наткнулся на ветку 2012 года, в которой обсуждалось какое-то клиническое исследование. Читая сообщения, я чувствовал, как ко мне вновь возвращаются силы, как в душе снова поднимается волна надежды. Здесь говорилось о каком-то чудо-лекарстве. В прессе его превозносили до небес, заявляя, что оно способно спасти даже тех детей, которым уже ничто не в силах помочь.

Я кликнул на профиль участницы, чей сын был включен в исследование. Последний раз она заходила на форум в 2012 году. В конце каждого ее сообщения стояла подпись: «Октябрь 2012 – клиническое исследование. 23.12.2012 – Деймон присоединился к ангелам».

Я просмотрел еще несколько профилей – ни один из участников не появлялся на форуме после 2012 года. Их детей так и не спасли.

14

За секунду до окончательного пробуждения – нет, всего лишь за миллисекунду или даже еще более краткое мгновение, когда стерты границы между мирами, – я знал, что на улице светит солнце, что в школу сегодня не надо, а спать можно хоть до полудня. Но уже через секунду я все вспомнил – и мне так захотелось вернуться. Вернуться в это мгновение, мимолетное, почти незримое, как взмах ресниц, как полувздох, потому что в нем я был счастлив.

Анна все еще спала, дыша во сне спокойно и ровно. Я взял телефон и зашел на сайт форума «Дом Хоуп».

Re: Помогите нам, пожалуйста

От: SRCcaregiver. Пт. 7 ноября 2014, 01:20

Привет, Роб. Бесконечно вам сочувствую. Моей дочери поставили такой же диагноз, и это было ужасно. Опухоль разрослась так быстро, что, кроме хосписа, обращаться куда-либо просто не имело смысла. Рак – чудовищная болезнь. Я буду молиться за вас…

Re: Помогите нам, пожалуйста

От: Camilla. Пт. 7 ноября 2014, 01:20

Я очень сожалею о случившемся. Знай, что здесь тебе всегда рады и готовы поддержать. Невозможно предугадать, когда суждено переступить финишную черту, поэтому прошу тебя, получай радость от самого пути.

Re: Помогите нам, пожалуйста

От: LightAboveUs. Пт. 7 ноября 2014, 07:30

Я молюсь за вас, Роб. Тебе, наверное, неприятно сейчас это слышать, но все же – ты должен сосредоточиться на времени, которое у вас осталось. Рак может быть и даром свыше. Лично мне он позволил понять, что действительно для меня важно, а мою семью научил жить полной жизнью. Моя дочь прожила намного дольше, чем все ожидали, наслаждаясь и наполняя смыслом каждую минуту. Пусть Господь поможет вам на вашем пути, и да пребудет с вами любовь.

Стоп. Они что – сговорились? То есть теперь мы должны радоваться каждой секунде, что нам осталось провести с Джеком, восторженно встречать каждый рассвет и возносить хвалу небесам за каждую росинку на утренней траве? Ну конечно. У Джека ведь теперь «путь», по которому он идет к «финишной черте»… Как же меня тошнит от этих слов.


Наступил вечер. Джек уже спал, а Анна читала в гостиной, положив ноги на подлокотник кресла. В руке она держала бокал вина. Я молча за ней наблюдал. На щеке у нее была маленькая родинка – появилась еще в детстве, – и сейчас в самом ее центре рос волосок. Сначала я подумал, что Анна его просто не заметила – в последнее время ей явно было не до таких мелочей. Но волосок вырос уже прилично и даже начал завиваться.

Если бы раньше меня спросили: что бы ты делал, если бы твой ребенок умирал от рака? Как бы ты с этим жил? – понятия не имею, что бы я ответил. Скорее всего, мое воображение нарисовало бы душераздирающую картину: как долгими вечерами, стоя на коленях, мы рыдаем и бьем себя кулаками в грудь, просим Бога о милости, проклинаем Его, молим Его о чуде.

Ничего подобного. Все шло своим чередом, и это приводило меня в бешенство. Наша реальность погрязла в трясине обыденности, и это меня убивало. То, что раньше блестело и переливалось всеми цветами радуги, теперь протухало в гнилом болоте горя.

В морозилке по-прежнему лежала еда, которую я приготовил, когда Джек еще был здоров. Антивирус все так же предлагал провести полную проверку компьютера, хотя к чему теперь беспокоиться о вирусах? По улицам бродили угрюмые старики со своими вековечными клетчатыми сумками на колесиках. Они даже не понимали своего счастья.

Анна взяла отпуск, Джек больше не ходил в школу, и мы целыми днями прыгали вокруг него, закармливая тостами с необычным сыром и рыбными палочками, без конца читая «Акулу в парке», разрешая запоем смотреть «Свинку Пеппу», «Угадай кто» и «Голодных бегемотиков». Неужели мы были не в состоянии придумать ничего получше?

Я поднял крышку ноутбука. Браузер был открыт на странице «Гугла», и в строку поиска были вбиты слова: «Как сказать шестилетнему ребенку о том, что он умирает».

Я машинально прочел эту фразу вслух, и Анна подняла на меня недоумевающий взгляд.

– Твой запрос.

– Да.

– То есть, по-твоему, вот как нам нужно поступить? – тихо спросил я. – Сказать ему, что он умирает?

– Я не знаю, Роб. Поэтому я пыталась найти ответ в Интернете.

Я нервно барабанил пальцами по подлокотнику. «Ну почему ты не сочла нужным посоветоваться об этом со мной?» Временами ее прямота граничила с жестокостью.

– Не думаю, что стоит ему говорить, – произнес я. – Мы пока сами ни в чем не уверены. Есть варианты. Нельзя просто взять и поставить на нем крест.

– Мы и не ставим на нем крест, Роб, – возразила Анна и отвернулась. – Но давай реально смотреть на вещи. Назови хоть один из «вариантов», о которых ты все время твердишь.

– Во-первых, в мире есть хорошие клиники, где лечат рак, я читал о них. Во-вторых, исследование, о котором упомянула доктор Флэнаган…

– Вот только не начинай снова. Мы уже не раз это обсуждали, но ты по-прежнему за него цепляешься.

– Я и не собирался. – Я почувствовал, как лицо и шею словно обдало кипятком. – Я просто хочу сказать, что варианты есть. Что нельзя принимать слова врачей как истину в последней инстанции. Бывают случаи, когда дети с диагнозом Джека полностью излечиваются…

– Не говори ерунды. – В ее глазах, казавшихся сейчас почти черными, вспыхнул гнев. – Это неизлечимо, Роб. Думаешь, я ничего не читала – и о новейших препаратах, и о клинических исследованиях? На данный момент в мире нет ничего – вообще ничего, Роб, – что могло бы дать хоть какую-то надежду на выздоровление Джека.

Ее щеки густо покраснели. Она так резко повернулась ко мне, что почти выплеснула вино из бокала.

– И перед тем как ты прервешь меня и скажешь, что я ничего не понимаю, знай: это не только мое мнение – врачи, Роб, считают точно так же. И прежде чем ты кинешься обвинять меня в наплевательском отношении и желании «поставить крест», хочу тебе сказать: я готова выслушать других людей – если ты считаешь, что это необходимо, – но они не сообщат нам ничего нового.

– Мы не можем знать этого наверняка.

– Знать чего, Роб? Если уж на то пошло, то мы вообще ничего не можем знать наверняка. Но и доктор Флэнаган, и доктор Кеннети – оба ведущие специалисты по лечению детских опухолей мозга – сообщили нам одно и то же. Да господи боже, Роб! Джек – это не какая-то там машина, которую можно взломать и заново запрограммировать! Ты привык вот так запросто получать все, что пожелаешь, но теперь не тот случай.

– При чем здесь это? Я имел в виду другое.

– Верно, ни при чем. Самое главное сейчас – быть с Джеком, обеспечить ему достойную жизнь. Нельзя собственного спокойствия ради отправлять его на какое-то сомнительное исследование, где его лишь напрасно измучают.

Увидев, что я вот-вот взорвусь, она умолкла и перевела дух.

– Прости, это было несправедливо с моей стороны. Я вовсе не думаю, что ты позволишь кому-то причинить Джеку боль. Но здесь ничего нельзя поделать, Роб. Единственное, что нам остается, – прислушаться к советам врачей. И поверь, меня это убивает не меньше, чем тебя.

Слушать врачей. Анна всегда испытывала какое-то нездоровое почтение к врачам, адвокатам и учителям – потому что они были похожи на нее. Трудолюбивые, благоразумные, рассудительные. Анна считала, что людям этих профессий присуще благородство и подвергать сомнению их слова сродни кощунству. А у нас в Ромфорде их, наоборот, зачастую считали врагами – не было им ни доверия, ни уважения.

– Прости, – повторила она, касаясь моей руки. – Не хочу ссориться. Просто мне действительно кажется, что сейчас самое главное – наслаждаться тем, что у нас есть.

– Наслаждайся, – отрезал я. – Хотя – чем тут наслаждаться, когда мы сидим и занимаемся какой-то хренью?

Мышцы на ее шее напряглись. Анна резко поставила бокал на столик, взяла книгу и, не сказав ни слова, ушла.


Джек крепко спал. Я подоткнул одеяло со всех сторон, словно завернув его в кокон, и положил ему под мышку Маленького Мишутку.

Из ванной в нашей спальне доносился звук бегущей воды – Анна принимала душ. Я спустился в гостиную, плеснул в стакан виски и уселся за свой письменный стол.

Я открыл страницу форума «Дом Хоуп» – это уже превратилось в ежечасный ритуал, – и увидел новую ветку, которая уже разрослась на несколько страниц. Оказалось, что умер сын одного из участников. Почти во всех профилях была одна и та же фотография – маленького мальчика с перекошенным, словно после инсульта, лицом. «Он храбро сражался, – писали о нем, – настоящий воин. На небесах появился еще один ангел».

Я не мог дальше читать. Все эти фото с закатами, «Четверги признательности» и «Знакомства с новенькими» по средам, глубокомысленные разговоры о «благодарности» и «осознанности» – это же сплошная трата времени! Они крутили одну и ту же пластинку про «храбрость» и «благословение», но на деле это была лишь иллюзия, самообман, сладкая глазурь, под которой скрывалась неудобоваримая правда: их дети умирают – а они не делают ничего, чтобы их спасти.

Тут я вспомнил про Нева. Как там звали его сынишку? Покопавшись в почте, я нашел сообщение, полученное несколько месяцев назад. Точно, Джош. У него была глиобластома, от которой его излечили в той пражской клинике.

Я пробежал письмо глазами и начал искать в Интернете клинику, которую Нев мне советовал. Официальный сайт клиники оказался скромным и понятным, и я принялся изучать раздел, где говорилось о запатентованном методе лечения, основанном на иммунной биотехнологии. Суть заключалась в том, что у пациентов брали кровь, восстанавливали с помощью вакцины Т-клетки, а обновленную кровь вновь вводили пациентам. Сам доктор называл этот метод «простым, как все гениальное» – усилить естественную защитную систему организма, вместо того чтобы разрушать ее посредством химиотерапии.

Были здесь и видеоинтервью с пациентами, проходившими лечение в клинике. Некая Кирсти, двадцатитрехлетняя девушка, поступила с раком поджелудочной железы. Сначала это изможденное существо с ввалившимися щеками, шарфом на голове и шелушащейся сыпью, покрывающей лицо и шею. Зловещий голос за кадром сообщает, что у Кирсти четвертая стадия рака, и, по мнению врачей, жить ей осталось от силы полгода.

Вот нам снова показывают Кирсти: на голове у нее коротенькая поросль светлых волос, она сидит в постели и разговаривает по скайпу с отцом. «Хорошие новости, папа, – говорит она дрожащим голосом, и ее глаза наполняются слезами. – Это лечение работает, – продолжает она, едва сдерживая подступающие к горлу рыдания, – я выздоравливаю, папа». На следующих кадрах Кирсти весело кружится на карусели с карапузом лет двух-трех, а в стороне мы видим ее мужа, который качает колыбель с младенцем.

Я включил еще один видеоролик. Главная героиня – мать мальчика по имени Эш, у которого обнаружили опухоль мозга в запущенном состоянии. Действие происходит в Америке. Перед зрителем предстает бледно освещенная комната из пятидесятых, идеально чистая, но явно нежилая. Я уже подумал, что мальчик умер. Но вот освещение меняется, проступают яркие краски, мы видим мать Эша, но это совсем другая женщина, помолодевшая и счастливая, словно в рекламе «до и после». А вот и сам Эш – пышущий здоровьем, повзрослевший Эш, которому нет никакого дела до того, что его снимают на камеру, потому что у него куча мальчишеских дел – побегать наперегонки с друзьями, залезть на дерево-другое…

Чересчур радужно, чтобы быть правдой. Должен быть какой-то подвох, что-то такое, что с первого раза не бросается в глаза.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Вт. 11 ноября 2014, 08:33

От: Роб

Кому: Нев

Привет, Нев.

Ты, наверное, меня не помнишь – мы переписывались пару месяцев назад.

У нас, к несчастью, плохие новости. В последнем письме я тебе говорил, что у Джека была операция и он идет на поправку. К сожалению, опухоль снова появилась, теперь в более агрессивной форме. Это глиобластома, от которой по всему мозгу распространились раковые клетки. Доктора сказали, что надежды нет.

Я сейчас читаю о клинике Сладковского в Праге. Ты мог бы мне рассказать о ней подробнее?

И еще, если ты не против, я хотел бы узнать о том, как именно лечили Джоша. Не только в этой клинике, а вообще. У Джоша ведь была мультиформная глиобластома, верно?

Прости, если я веду себя слишком навязчиво. Я уже читал твой блог о лечении Джоша, но мне нужно быть стопроцентно уверенным в том, что картинка у меня складывается правильная.

Извини, что свалился со своим письмом как снег на голову, но я надеюсь, ты меня поймешь.

С наилучшими пожеланиями,

Роб

Бокс-Хилл

в один из выходных, когда мама была в командировке, мы с тобой с утра пораньше отправились за город. это был потрясающий день, джек, ослепительно-солнечный и жаркий. помнишь, как мы ехали по извилистой дороге на вершину холма, а потом сидели там на смотровой площадке и жевали сэндвичи и печеньки джаффа? ты сначала сгрызал шоколадную глазурь, а после – желе, прямо как папа тебя учил. шоколад, потом желе. шоколад, потом желе.

15

Мы уже давно перестали отвечать на нескончаемые телефонные звонки, письма и сообщения в «Фейсбуке». Каждый, кто узнавал о болезни Джека, считал нужным объявиться и выразить сочувствие. От желающих «заскочить всего на пять минут», чтобы нас проведать, не было отбоя.

Анна предложила сделать еще одну рассылку. «Может, тогда они оставят нас в покое», – сказала она. Я лишь пожал плечами: «Как хочешь».

И тут на нас обрушился новый шквал писем. «Не может быть, мы не верим», – писали люди. Они плакали, сокрушаясь о нашей судьбе, не в силах думать ни о чем другом. «За что вам это, – вопрошали они, – за что, Господи?» Нам предлагали помощь: сходить в магазин, прибраться в доме – все, что угодно, лишь бы хоть в чем-то оказаться нам полезными.

«А Джек как воспринял эту новость? – спрашивали они. – Какой ужас – он ведь еще совсем малыш…» Они знали, что мы надышаться на Джека не можем, что он – наше бесценное сокровище. Знали, потому что у них самих были дети. Но они даже не пытались понять, что с нами сейчас творится, не давали себе труда хотя бы на мгновение влезть в нашу шкуру.

Потом волна скорби прокатилась по «Фейсбуку». Друзья и друзья друзей, люди, которых мы даже толком не знали, все как один принялись обновлять свои статусы:

Только что услышала печальную новость…

Потрясен до глубины души…

Иногда жизнь напоминает нам о том, что мы не вечны. Цените то, что у вас есть.

Я даже посчитал: Джек фактически собрал 126 лайков. Пока я размышлял, что мне ответить всем этим людям, Джек вдруг перестал быть главным героем моей ленты новостей.

Мир праху твоему, Дэвид Фрост [3]

Как грустно. Покойтесь с миром, сэр Дэвид *плачет* ушел настоящий гений. Пусть земля ему будет пухом.

Всего несколько минут – и о Джеке забыли. Теперь каждый второй был «опустошен» или «совершенно убит горем». Потому что «Фрост против Никсона» – их любимый фильм. Потому что таких журналистов больше нет. Фрост был истинным джентльменом и человеком исключительной порядочности, не то что этот Мердок, который не гнушается подслушивать чужие телефонные разговоры.

«Слишком рано», – писали они. «Слишком рано». Эти слова зацепили меня больше всего. «Слишком рано». Ему было семьдесят четыре года. Семьдесят. Четыре. Да Дэвид Фрост на толчке провел больше времени, чем прожил мой сын. И это, мать вашу, «слишком рано»?

Тема: Лечение

Отправлено: Вт. 11 ноября 2014, 22:59

От: Нев

Кому: Роб

Привет, Роб. Ужасно жаль, что все так обернулось. Я знаю, каково тебе сейчас, когда и помощи-то ждать неоткуда…

Но ближе к делу. Ты правильно помнишь: у Джоша три с лишним года назад нашли мультиформную глиобластому.

Ее удалили в 2009 году, в королевском госпитале Престона. После резекции он прошел процедуру лечения с помощью гамма-ножа, чтобы удалить оставшиеся микроскопические образования. Вскоре нам сказали, что сделать больше ничего нельзя и все, что нам остается, – это паллиативная терапия. Тогда-то я и начал изучать информацию о клинике доктора Сладковского. Лечение там недешевое, но оно спасло жизнь моему сыну. Если захочешь еще о чем-то спросить – не стесняйся, я с радостью отвечу на все твои вопросы в письме или по телефону (01772 532676). Я к твоим услугам в любое время.

Держись!

Нев.

Тут зазвонил телефон. Это был Скотт.

– Здорово, Роб, – холодно произнес он. По телефону Скотт всегда говорил так, будто ему неловко.

– Привет, – ответил я.

Несколько секунд мы оба молчали. Судя по звукам на заднем фоне, он сидел в кафе или баре.

– Ужасные новости. Сочувствую.

– Спасибо.

Снова пауза, в течение которой я слушал, как он жует жвачку.

– Если я могу чем-то помочь – ты только дай знать.

Я молчал. «Если я могу чем-то помочь». Сколько раз за последние шестьдесят минут мне повторяли эту фразу?

– Что же ты мне не сказал, приятель? – Голос у него потеплел, как будто мы перешли на разговор о футболе. – Нужно было сразу поставить меня в известность, может, я мог бы… ну, мало ли… А то приходит рассылка – я в шоке… Я-то думал, все не так плохо…

– Тебе не понравилось, что мы сообщили тебе об этом в электронном письме, Скотт?

– Да нет, что ты, – запинаясь, произнес он. – Я вовсе не…

– Мне следовало прийти к тебе домой и лично все рассказать? Так тебе было бы удобнее?

– Да брось, дружище, я вообще не о том. Не надо так, а? Я просто хотел тебе напомнить, что ты можешь звонить мне в любое время или мы можем обсудить все за кружкой пива.

Ну да, просто поболтать. Как будто речь шла о его очередном провале на личном фронте или последнем матче «Вест-Хэма». Он начал что-то плести про какого-то врача, у которого перед ним был должок, но я повесил трубку.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Чт. 13 ноября 2014, 08:33

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев, огромное тебе спасибо за информацию о Джоше. Если честно, поначалу клиника доктора Сладковского не вызвала у меня доверия – слишком уж нелестно отзываются о ней на форуме. Но твоя история действительно вселила в меня надежду.

Наши шансы уменьшаются на глазах. Вчера нам сказали, что «Марсден» отказался включить Джека в клиническое исследование, так что единственное, что нам остается, – это химиотерапия, которая в лучшем случае просто замедлит развитие опухоли.

Если бы мне предложили поменяться с ним местами – я не раздумывал бы ни секунды. Если бы я мог отдать мозг, чтобы спасти Джека, то отдал бы. За что ему послано такое жестокое наказание?

Прости, что выливаю на тебя все это, Нев. Мы ведь даже не виделись ни разу. Просто я подумал, что, поскольку ты пережил то же самое, ты меня поймешь.

Береги себя,

Роб

Тема: Re: Джек

Отправлено: Чт. 13 ноября 2014, 10:42

От: Нев

Кому: Роб

Роб!

Помни: твой мальчик ни в чем не виноват. Я сам постоянно задавал себе эти вопросы: почему Джош? Что он такого натворил? Или я? А вдруг мы могли этого избежать? Вдруг дело в сотовой вышке, рядом с которой мы живем, или в химикатах в детском питании, которым мы его кормили?

Да, я прекрасно тебя понимаю. Я постоянно думал, что будет, если Джоша не станет, и эта мысль меня убивала. Но именно она подтолкнула меня к решению обратиться в клинику Сладковского. Здесь у нас не было шансов – мы лишь теряли драгоценное время.

Все это очень грустно. Не забывай, что я всегда готов с тобой поговорить, – пиши или звони, когда пожелаешь.

Счастливо, мой друг.

Нев

P. S. Отправляю несколько фотографий Джоша, чтобы у тебя было представление о лечении, которое он проходил, и о том, как он менялся в процессе, с того момента, когда у него обнаружили опухоль и до сегодняшнего дня. (Больше фото у меня в блоге – nevbarnes.wordpress.com.)

Я открыл вложение. Вот Джош, совершенно облысевший, выходит из кабинета МРТ – только что закончился его первый сеанс химиотерапии. Вот он сидит на кровати, к его руке присоединена трубка, а рядом с ним стоит доктор Сладковский.

Одна из фотографий так меня захватила, что я не мог от нее оторваться: Джош сидит на камне на берегу моря. У него покруглевшее лицо, длинные вьющиеся светлые волосы. Он жмурится от яркого солнечного света, а на песке у его ног лежат ласты и маска для ныряния. Ничего общего с худеньким, изнуренным болезнью ребенком с предыдущих фотографий. Джош стал старше. Он возмужал. И самое главное – он был жив.


Привезли новую партию таблеток – несколько вакуумных упаковок в обернутых в фольгу коробках. Всего за двадцать четыре часа их доставила из Швейцарии одна компания, которую я нашел в Интернете. Сульфат гидразиния, индийский ладан, ресвератрол, цинк и аккутан – лекарство от акне, которое восстанавливает иммунитет.

Каждый вечер, подбадривая себя кофеином и виски, я сидел в Интернете, читая все, что имело хоть какое-то отношение к болезни Джека. Информации было предостаточно, но зачастую, чтобы добраться до истины, приходилось перелопачивать бездну форумов, где собирались пациенты различных клиник, чтобы почесать языками; бесчисленные сайты с советами по питанию и бредом из разряда «чудесные свойства лимской фасоли и сметанного яблока». А еще были биржевые бюллетени, форумы онкологов и базы данных клинических исследований, взломать которые не составляло особого труда. Информации всегда хватает, главное – правильно искать.

Для меня это было сродни новому языку программирования – и я освоил его в два счета. Я научился видеть смысл, скрытый за гладкими формулировками пресс-релизов фармацевтических компаний. Знал, что лекарство, показавшее высокую эффективность на белых мышах, вовсе не обязательно поможет человеку; что Джек, пусть его и не включили в клиническое исследование препарата, все равно имеет право его получить. И что в Китае есть клиники, которые производят аналоги самых перспективных экспериментальных препаратов и предлагают медицинские услуги по индивидуальному запросу – были бы деньги.

И что существуют дети, победившие в схватке с этой опухолью. Если копнуть глубже, не боясь сломать шею в дебрях заумных терминов, можно узнать много интересного: о гипербарической оксигенации, о протонной терапии и деваскуляризации.

Тех пациентов, которые, вопреки всему, вдруг пошли на поправку, врачи называют «аномальными» и говорят о них чуть ли не как о сверхъестественном феномене, потому что современная наука объяснить их выздоровление не в силах.

Врачи попросту не знают, почему кому-то везет больше, чем остальным. Возможно, в будущем, когда геном человека наконец расшифруют, это будет не большей загадкой, чем гравитация или закон сохранения энергии.

В компьютерном мире, столкнувшись с препятствием, ты сначала разбираешь его по кирпичикам, вникаешь в его код, а потом – взламываешь его. Правда, для этого приходится рисковать. Помню, как-то раз в школе мне запретили посещать компьютерный класс, – дескать, я не по назначению использовал машины в обеденное время. Так я взломал систему, сидя дома, назначил себя администратором и бродил по школьной сети, незримо, как привидение.

Анна этого никогда не понимала. В ее глазах я был бездумным рискачом, даже если всего-навсего отказывался платить за страховку, покупая билеты на самолет, или если в моем бумажнике было слишком много наличных. Анна же свято верила в правила и соблюдала их неукоснительно. На встречу явись на полчаса раньше. Ужин отдай врагу. И аккуратно сложи одежду, перед тем как лечь спать.

И то, что сейчас я пытался спасти нашего сына, для нее было тоже неоправданным риском, ведь мои действия снова шли вразрез с ее кодексом. Врач не может ошибаться. Существуют определенные «стандарты терапии», в конце концов. Вот только, если мы будем играть по этим правилам сейчас, у Джека не останется ни малейшего шанса.


Я чувствовал себя так, словно возвращался на место преступления. Мы снова приехали в «Эмберли», в этот раз – на рождественскую ярмарку. Если раньше, когда мы были здесь на вечере фейерверков, Джек бежал впереди нас, здороваясь с друзьями и гордо хвастаясь своими рисунками, висевшими на стене в коридоре школы, то сегодня все было совсем иначе.

Сегодня это был другой Джек. Тихий как мышка и такой же слабенький, он жался к нам, передвигаясь мелкими, осторожными шажками, и я уже не мог притворяться, будто он здоров. Глядя на его бледное личико с посиневшими губами, я вспомнил одного мальчика из своей школы, у которого были проблемы с сердцем. Люди пристально смотрели на Джека, а потом, спохватившись, быстро отводили глаза.

Пока Анна покупала входные билеты, я делал вид, будто очень занят, стряхивая невидимые пылинки с пальтишка Джека, лишь бы ни с кем не встречаться взглядом. Было так странно снова находиться в людном месте. Прошел уже месяц с того вечера, как Джек потерял сознание на сцене, и все это время мы почти не общались с внешним миром. Даже друзьям с их ненавязчивыми просьбами навестить нас и чем-нибудь помочь давали от ворот поворот. Анна теперь работала по утрам, а после обеда, если у Джека было желание, мы ходили в кино, динопарк или на представления про пиратов. Ощущение было такое, будто все это какой-то тягучий дурной сон и мы никак не можем проснуться.

Началась химиотерапия, и наш привычный уклад жизни изменился. У Джека был один сеанс в неделю, после которого он несколько дней восстанавливался. А мы покупали коробочки с его любимым апельсиновым соком и мягкие карамельки – иногда его желудок мог переварить только их, – стирали и гладили его халат с Человеком-пауком и следили, чтобы его больничные тапочки были чистыми.

Мы решили, что Джеку лучше не ходить в школу. Он не возражал. Сказал, что читать и писать может и дома, но ему будет очень не хватать друзей. Поэтому по определенным дням к нему приходили гости, а мы, словно пара верных слуг при юном принце, неусыпно следили за каждым их движением, чтобы они, не дай бог, чем-нибудь не навредили драгоценному наследнику. С одной стороны, мне нравилось смотреть, как Джек радуется, играя с другими детьми, но с другой – я просто ненавидел «дни приема». Терпеть не мог поддерживать разговор с родителями, когда приходилось спрашивать обо всем подряд, лишь бы не дать им возможности спросить о чем-то нас. Не мог смотреть на их похоронные лица, с которыми они невыносимо долго с нами прощались.

Мы с Джеком рассматривали картину на стене – работу его одноклассников. На картине была нарисована радуга, на которой блестели буквы. Джек провел по ним пальцем, тихо проговаривая: «По-де-лись». Поделись.

На улице стоял пряный, сладковатый запах жареных каштанов и глинтвейна. На том месте, где месяц назад мы смотрели фейерверк, установили лотки со всякими побрякушками и палатки, где можно было посмотреть фокусы или попытать удачу в игре «Сбей кокос». Повсюду толпами носились дети, ошалевшие от невиданного количества сладкого и счастливые оттого, что каникулы уже не за горами.

Джек вдруг чего-то испугался и крепко вцепился в руку Анны. Пока мы шли по игровой площадке, нам встретились родители нескольких учеников из класса Джека, но они даже не поздоровались. Опустив голову, они делали вид, будто страшно увлечены своим телефоном. Оно и к лучшему. Обойдемся без жалостливых взглядов и разговоров о погоде.

Мы направились к киоску с горячим шоколадом, где проводилась лотерея. Джек передвигался как старичок, ступая на землю очень осторожно, будто под ногами у него был скользкий лед.

– Джек, посмотри-ка. – Анна показала на пару мальчишек. – Это случайно не Мартин?

Джек дернул плечами и крепче сжал ее руку.

– Не хочешь подойти к нему? – спросила она, когда мы проходили мимо киоска с самодельными рождественскими украшениями.

Джек помотал головой и отвернулся от мальчишек. Мартина Каталана он просто боготворил и всегда называл его исключительно «Мартин Каталан», а не «Мартин». Нам это казалось очень забавным.

Если верить Джеку, Мартин Каталан умел все на свете. Он был самым быстрым, самым ловким и самым сильным. В три года он уже читал, писал и считал до миллиона. И еще он прочитал много книжек – самых толстых, какие только есть в мире, – а в футбол играл так хорошо, что его взяли в сборную Испании.

Я видел Мартина всего один раз, на каком-то школьном мероприятии. В нем действительно было что-то особенное. На фоне неопрятных шалопаев, хлюпающих носом, Мартин, в белоснежной рубашке без единой складочки и вельветовых брюках, с гладко зачесанными назад волосами и невозмутимым выражением лица, выглядел как особа голубых кровей.

– Может, пойдешь да поздороваешься, Джек? – предложил я. – Мартин наверняка очень обрадуется, когда тебя увидит.

Скажи я такое еще недавно, Джек бы тут же меня поправил – «Мартин Каталан». Но сейчас он ничего не ответил, лишь зарылся лицом в пальто Анны.

Чуть позже, когда Анна стояла в очереди за горячим шоколадом, я на несколько секунд отвернулся, чтобы дать ей мелочь, а когда повернулся к Джеку, его уже нигде не было. Меня затрясло. Я замер на месте, бешено озираясь по сторонам, и наконец увидел его – маленькую одинокую фигурку, застывшую в свете фонарей у надувного замка.

Он стоял как зачарованный, вбирая в себя все, что видел и слышал: высокие стены батута, ходившие ходуном от буйствующих в нем мальчишек, восторженные вопли, наспех сброшенные кроссовки, валяющиеся на ярко-желтом брезенте.

– Все хорошо, лапушка? – спросил я, обнимая его. К нам подошла Анна с горячим шоколадом. – Хочешь, где-нибудь присядем?

Но Джек оттолкнул меня, и даже в темноте я заметил, что его глаза блестят от слез.

– Хочу домой, – сказал он, не сводя с замка глаз.

– Но, Джек, мы ведь только что пришли. Я думал, ты хочешь повидать друзей.

– У меня нет друзей. Хочу домой.

– Не надо, родной, не говори так, – возразила Анна. – У тебя очень много друзей.

Джек упрямо тряхнул головой:

– Нет, у меня нет друзей. Ты все врешь.

Вдруг в этот момент рядом с нами возник Мартин Каталан.

– Здравствуй, Джек, – сказал он с улыбкой. Его одежда и прическа, как обычно, были безупречны.

Джек повернулся и, увидев Мартина, засветился от радости.

– Хочешь попрыгать с нами в надувном замке? – спросил тот.

Джек старался вытереть глаза, чтобы Мартин не увидел, что он плачет.

– Можно, мам? – Джек поднял на Анну бледное личико.

– Даже не знаю, Джек. – Анна с тревогой смотрела на бесившихся мальчишек. – Там прыгают большие ребята, это может быть опасно.

– Не бойтесь, – успокоил ее Мартин Каталан. – Это мой брат. Я скажу ему, чтобы он ушел.

Мартин тут же сорвался с места и, подбежав к замку, что-то крикнул. Один из мальчишек, чуть более взрослая копия его самого, посмотрел в нашу сторону, кивнул и спрыгнул на брезент. Остальные ребята последовали за ним, и вскоре все они уже стояли у входа, выстроившись в шеренгу.

Мартин снова подбежал к нам:

– А теперь можно, миссис Коутс? Там будем только мы с Джеком, а мой брат встанет на страже и никого к нам не будет пускать.

Джек с надеждой посмотрел на Анну, потом на меня.

– Ну хорошо, – сдалась Анна. Я знал, что ей очень страшно, но мы должны были отпустить Джека.

– А можно взять с собой Тони и Эмиля? – спросил Мартин, и мы только тогда заметили двух мальчиков, которые скромно топтались позади нас. – Мы не будем прыгать слишком высоко, обещаю вам.

– Конечно можно, – разрешил я и повернулся к Джеку. – Но все равно будь осторожен, ладно?

Он кивнул, и все четверо зашагали к замку. Мартин шел рядом с Джеком, положив руку ему на плечо, словно оберегая, а мы держались чуть поодаль.

– У меня уже не так хорошо получается прыгать, – донеслись до нас слова Джека.

– Ничего страшного, – ответил Мартин. – Мы только чуть-чуть попрыгаем… Гляди. – Он сделал глубокий выдох, и в воздухе перед ним повисло облачко тумана.

– Круто, – восхитился Джек и тоже выпустил изо рта немного теплого воздуха, поблескивающего в свете прожекторов. – Мы драконы.

Когда все четверо подошли к батуту и начали разуваться, их слов уже было не разобрать. Я представил себе, как Джек рассказывает друзьям об опухоли и операции, похлопывает себя по голове и показывает шрамы.

Джек уже бывал с ребятами в надувном замке. Чего только они не вытворяли: и прыгали на стены, и делали сальто, и махали ногами, словно каратисты. Теперь они вели себя предельно сдержанно. Мартин Каталан взял Джека за руки, как будто собирался с ним потанцевать, и они начали осторожно прыгать. Тони с Эмилем делали то же самое, хотя было видно, что оба изнемогают от желания оторваться на всю катушку.

Через некоторое время прыжки стали совсем вялыми – мальчики подустали, да и брату Мартина было уже нелегко сдерживать толпу возмущенных несправедливостью детишек. Мальчики втроем помогли Джеку спуститься и обуться.

Перед тем как расстаться, они обнялись, будто утешая друг друга, – молча, торжественно, словно старики, повидавшие жизнь. Мартин Каталан обнимал Джека последним. Их объятие длилось несколько дольше. Джек положил голову Мартину на плечо, а тот прикрыл ее ладошкой – как раз с той стороны, где у Джека была опухоль.


Я распечатал еще несколько статей о докторе Сладковском и положил в папку к остальным листам, аккуратно подшитым в определенном логическом порядке. Эта папка была приготовлена для Анны.

В одном из интервью Сладковского спросили, почему он, тогда еще молодой онколог, вообще решил заняться своим исследованием. Тот ответил, что его всегда интересовал феномен чудо-пациентов – тех, кто совершенно неожиданным образом реагировал на лечение, словно бросая вызов самой медицинской науке. Почему именно они, а не кто-то другой шли на поправку? «Именно таких чудо-пациентов и следует изучать в первую очередь, – подытожил он. – Возможно, именно благодаря им мы нащупаем верный путь к победе над раком».

На форуме «Дом Хоуп» у Сладковского практически не было сторонников. Утверждения об эффективности его методов считали голословными и почти единодушно склонялись к тому, что на деле толку от них не больше, чем от стандартной химиотерапии. Ловушка для идиотов, лохотрон – вот что такое клиника Сладковского.

Но как же Джош? Он-то выздоровел. Если это лечение помогло ему, вдруг оно поможет и Джеку? Доктор Флэнаган как-то сказала: «То, что нам, врачам, известно о раке, – всего лишь верхушка айсберга».

Наверное, она просто хотела смягчить нашу боль от осознания того, что мы бессильны против коварной болезни, поразившей Джека. Но ее слова вселили в меня надежду. А что, если у Джека какая-нибудь врожденная, еще не изученная наукой генная аномалия, благодаря которой он восприимчив к методам терапии, не действующим на других?

Я всегда открыто высмеивал так называемую альтернативную медицину: по мне, так вся эта гомеопатия, диагностика по радужной оболочке глаза и иже с ними были сплошь надувательством. Программист до мозга костей, я верил лишь в официально подтвержденные данные, к чему призывал и Анну, постоянно твердя ей о том, как опасно связываться со всей этой «нетрадиционной» чушью. Но сейчас, как бы я ни старался внушить себе, что скептики правы и клиника Сладковского – действительно ловушка, а Нев – придурок без чести и совести, у меня перед глазами стояли все эти люди из видео. Кирсти, мать Эша, и Джеймс, и Робсон, и девушка Мэри – в одиннадцать у нее нашли опухоль мозга, а теперь она идет на выпускной бал в сопровождении своего счастливого отца. Это не какая-то безликая строчка в отчете об исследованиях – это живые люди, из плоти и крови.

Я проверил наличие рейсов из Лондона в Прагу, – оказалось, в день их больше десяти. Все путешествие от порога до порога займет каких-то пять часов. Пока я искал отели рядом с клиникой, мне пришло письмо от Нева.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Вт. 2 декабря 2014, 12:05

От: Нев

Кому: Роб

Роб, привет!

У нас отличные новости. Сегодня Джошу делали сканирование – никаких следов опухоли!

Уровень онкомаркеров самый низкий за все время с того момента, как у него обнаружили рак. Конечно, Джошу предстоит регулярное обследование еще в течение многих месяцев – а то и лет, – но каждый чистый скан – это очередное доказательство того, что мы на верном пути.

После каждого сканирования мы устраиваем Джошу что-нибудь приятное. Сегодня мы пошли на «Звездные войны» (у нас в кинотеатре показывают все старые фильмы). Он был в восторге! Радовался точно так же, как и я в детстве.

Я долго думал, стоит ли тебе все это писать – не будет ли это бесчувственно с моей стороны? Но в итоге решил, что стоит. Надежда есть всегда, Роб. Главное, мой друг, не опускать руки.

Нев

P. S. Джек, наверное, еще слишком мал, чтобы играть в «Майнкрафт», но Джош от него фанатеет. Он построил замок и заявил, что хочет подарить его Джеку, чтобы подбодрить твоего сынишку (я сказал ему, что ему сейчас нездоровится). Поэтому отправляю тебе скриншот замка. Надеюсь, дойдет в целости и сохранности и Джеку понравится.

Я кликнул на картинку во вложении, на которой возвышалась восьмибитная глыба с башенками и флагштоком. На ней было написано «Замок Джека». И я заплакал. Не потому, что подумал о Джеке. Я вспомнил себя в детстве, свои первые неуклюжие шаги в программировании – крошечные скрипты, написанные на стареньком раздолбанном ноутбуке, который отец притащил с блошиного рынка.

Я снова взглянул на замок и представил, как подросший Джек играет в «Майнкрафт»: строит дома, сажает деревья, карабкается на самые высокие горы… Иногда я позволял себе такую роскошь – мечтать о будущем, в котором мы с Джеком, здоровым и повзрослевшим, в джинсах и кроссовках с колесиками, сидим по субботам в кинотеатре с огромным ведром попкорна.

О, какие картины рисовало мое воображение… Мы не пропустим ни одного матча «Вест-Хэма», по воскресеньям будем завтракать в китайском ресторанчике на Жерар-стрит, летом – уезжать куда-нибудь, а еще – сидеть в пабе и говорить о девушках, которые ему нравятся, а я буду его подкалывать и давать советы в делах сердечных.

Это были не беспочвенные фантазии – я сам все это пережил со своим отцом. Он всегда приходил посмотреть, как я играю в футбол, а после матча, независимо от того, кто победил, мы неизменно отправлялись в «Корону» – пить колу и есть чипсы. А эти наши семейные вечера, когда все втроем мы усаживались перед телевизором, водрузив на колени тарелку с рыбой и картошкой, и смотрели сериалы: «Даллас» по средам и «Механик» по четвергам. Эти воспоминания невозможно стереть, они исчезнут лишь вместе со мной.

Помню, как однажды, через несколько месяцев после смерти мамы, я искал одну книгу. Мне казалось, я точно видел ее в гостиной на первом этаже, в буфете. Перерыв в нем все вверх дном – там было так пыльно, что мама пришла бы в ужас, – и нигде не найдя то, что искал, под грудой всякого старья и жестяных коробок из-под печенья, набитых пуговицами, я вдруг нашел пластиковый пакет с какими-то тетрадями.

Я вытащил одну: все страницы в ней были исписаны убористым отцовским почерком. Я колебался, не решаясь читать: вдруг это что-то сугубо личное? Но тут мне в глаза бросилась фраза: «Котти гнет врагов в дугу, Годдард дремлет на бегу», и я начал листать страницы, улыбаясь все шире и шире. Это были заметки отца о матчах «Вест-Хэма».

Складывалось впечатление, что перед тем, как записать свое очередное наблюдение, отец сначала долго тренировался на черновике, а уже потом, набив руку, переносил его в тетрадь. Писал он кратко, но каким восхитительным языком!

Дженнингс сегодня блистал, Пэддон же, напротив, беспорядочно метался по полю, словно пойманная в банку оса, и за весь матч даже не коснулся мяча.

Томми Тейлор выпрыгнул вверх, как дельфин, но грохнулся вниз, как водолазный колокол. И все же это было великолепно. Весь стадион рукоплескал стоя.

Я читал, не в силах оторваться: наша победа над «Челси» в домашнем матче, 5:3, хотя до последнего «Челси» вел со счетом 3:2; попадание в премьер-лигу в 1993-м. В какой-то момент мне бросилось в глаза, что некоторые записи помечены золотыми звездочками: детям дают такие в школе за успехи. Сначала я подумал, что это матчи, в которых «Вест-Хэм» одержал победу, но я точно знал, что, например, «Вилле» в 1995-м мы проиграли, потому что видел это собственными глазами. И тогда до меня дошло, что означают эти звездочки: отец помечал каждый матч, на который мы ходили вместе.

Неужели я прошу для Джека слишком многого? Выход есть, он просто должен быть. Потому что если о чем-то мечтаешь, значит оно уже существует. Так говорил отец.

То, о чем ты мечтаешь, существует.


К нам пришла Лола, и, лежа в спальне наверху, я слышал, как она что-то рассказывает Анне своим воркующим голоском. Я спустился в кухню. Они сидели на барных табуретах и пили кофе.

– Привет, Роб, – сказала Лола. – Как ты?

– Спасибо, нормально.

Мои слова были встречены особенным выражением лица, которое Лола использовала для выражения участия и беспокойства: бровь приподнята, губа слегка прикушена, а в глазах бегущей строкой – «да-да, я знаю, я все знаю…».

– Лола рассказывает мне про фонд «Загадай желание». – Анна показала на раскрытые брошюры, лежащие на столе. – Он устраивает разные сюрпризы и организует поездки для больных детей.

– Ага, – произнес я, наливая воду в чайник. – Я про него слышал.

Даже повернувшись к ним спиной, я чувствовал, что они недоуменно переглядываются, гадая, в каком я настроении.

– Я связалась с ними, – продолжила Лола, – и они прислали мне вот это. – Она взяла со стола одну из брошюр.

– Вот, посмотри. – Она начала листать страницы. – «День с Человеком-пауком». – Тон у нее был такой, будто она разговаривала с ребенком. – Джеку дадут вот такой костюм, и он встретится с настоящим Человеком-пауком. Потом они пойдут в специальную игровую комнату, и там к ним присоединятся остальные герои. Это и Зеленый гоблин, и Флэш, и Аквамэн.

– Здорово.

– Мне кажется, Джеку понравится. Как ты думаешь, Роб? – спросила Анна.

– Я отправила им заявку, и ее тут же приняли. Теперь мы можем выбирать все, что душе угодно, – добавила Лола. – Хочешь взглянуть?

Она сунула книжку мне в руки. На первой странице была фотография ребенка в пожарной каске, под которой я рассмотрел бледную кожу без волос. Как новорожденный птенец. Я пролистал страницы не глядя. Скорее бы чайник закипел.

– Смотри, вот еще одна. – Анна протянула мне брошюру с картинкой, на которой мальчик сидел в кабине пилота. – Джеку бы понравилось.

– Да, наверное, – сухо произнес я.

Анна тихо вздохнула и положила буклет на стол.

– Тут действительно есть из чего выбрать, но нам необязательно решать прямо сейчас. Лола решила, что будет здорово устроить для Джека что-нибудь в этом духе.

– Я позже почитаю, – пообещал я, откладывая книжку.

– Еще я рассказывала Анне о друге Джона, они работают вместе, – вмешалась Лола. – Его дочке на днях поставили такой же или почти такой же диагноз, как и Джеку. Я подумала, вы захотите с ними пообщаться. У моей матери был рак груди, мне хотелось ей чем-то помочь, как-то утешить, но я считаю, что ты все равно никогда не поймешь, что чувствует такой человек, пока сам не переживешь то же, что и он.

Лола замолкла, ожидая моего ответа или хотя бы кивка в знак согласия, однако не дождалась ни того ни другого.

– Теперь это сплошь и рядом, – сказала она чуть слышно, словно про себя. – Но таково проклятие современной жизни. Нам приходится платить слишком высокую цену.

Чайник засвистел и на самой высокой ноте отключился, щелкнув кнопкой.

– Платить за что? – тихо спросил я.

– О, не обращай внимания, дорогой, это просто мысли вслух.

– Мне просто интересно, что ты имеешь в виду. – Мой голос прозвучал все так же тихо, но жестко, и Анна опустила голову, позволяя дымку, поднимавшемуся от чашки, виться у ее губ. – Что мы сами во всем виноваты?

– Ну что ты, Роб, конечно нет! Я вовсе не говорю, что вы что-то сделали не так, боже упаси! Я имею в виду наше общество и наш образ жизни – мне кажется, именно здесь прячется корень всех зол. Еда, стресс, вай-фай, сумасшедший ритм – вот о чем я. Это не ваша вина, дорогой, а наша общая, всего мира вина. Иногда мне кажется, что нам нужно притормозить, задуматься, туда ли мы идем…

Я знал, что она сейчас скажет. Сколько раз я уже это слышал. «А какова причина?» Рано или поздно этот вопрос задавали все. «А почему он заболел, вам известно?»

Что мы могли ответить? Понятия не имеем. Случилось – и все. А они сочувственно кивали, мол, ну конечно, ясное дело. Но думали совсем о другом.

О том, что причина наверняка в вай-фае. Или газировке – там ведь сплошной сахар. Или в детских шампунях – в них столько химии, с ума сойти можно. И спрашивали они не потому, что их волновал Джек, – они боялись за собственных детей. И, слушая, что ты им говоришь, лихорадочно отмечали в мозгу: нужно проследить, чтобы Тимоти не сидел так долго со своим айпадом, и обязательно пожаловаться администрации школы на то, что здоровью детей не уделяется должного внимания.

– Иди ты, Лола, – сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Анна вскочила со своего табурета:

– Роб!

– Что? Почему ты позволяешь ей пичкать себя всем этим дерьмом, от которого тебя саму воротит? Или ты тоже считаешь, что виноваты мы?

– Конечно нет, Роб. И Лола так не считает. И пожалуйста, не кричи.

– Да что ты! А по-моему, нужно было начать намного раньше, вместо того чтобы выслушивать это… дерьмо! – Я махнул рукой на брошюры.

– Прекрати, слышишь? Прекрати сейчас же! – Анна почти кричала.

В другой ситуации – в другой жизни? – мы никогда бы не позволили себе такого при посторонних.

– Прекратить? Что именно, Анна? Поиски того, что вылечит моего сына? По-твоему, лучше сидеть здесь и думать, какую бы дебильную веселуху для него выбрать?

– Роб, при чем здесь это? – Анна расплакалась. – Пожалуйста, хватит, не надо так. – Лола обняла ее, и она зарылась ей в плечо.

Я больше не мог этого выносить. Мы лишь попусту тратили время, которого у нас не было. Я ушел к своему столу, открыл ноутбук и написал Неву.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Ср. 10 декабря 2014, 12:12

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев, прости, что снова беспокою, но вопрос срочный.

Письмо в клинику я уже отправил, но хотелось бы понимать, как скоро начнется лечение. Ты не знаешь, лист ожидания у них очень длинный? Я хоть сейчас готов улететь в Прагу, потому что здесь мы попросту убиваем время.

Спасибо за хорошие новости и за фотографии Джоша, я безумно рад за вас. Но и за себя тоже. Ты дал мне надежду на то, что когда-нибудь я смогу написать тебе то же самое о Джеке и прислать фотографии, на которых он совершенно здоров и счастлив.

Поэтому очень прошу – присылай еще. Сейчас мне это нужно как никогда.

Берегите себя.

Роб

P. S. Передай, пожалуйста, Джошу большое спасибо за замок. Джек от него в полном восторге.

16

Он еще спит? – спросила Анна, когда я с ноутбуком под мышкой вышел на веранду.

– Как младенец.

Мы всегда так шутили, когда Джек был совсем маленьким. «Он спит?» – «Как младенец». Он ведь и был младенцем.

Сейчас Джек много спал, а когда бодрствовал, то большую часть времени сидел на диване в окружении любимых книжек и игрушек и смотрел мультики. Когда он засыпал, мы включали «Пуаро» или телешоу, в котором людям давали советы, как не прогадать с продажей их домов, и ждали, когда он проснется.

Анна мыла окна с наружной стороны. С тех пор как Джек заболел, дом просто сиял чистотой. Раз в неделю приходила уборщица, но, по мнению Анны, этого было недостаточно, поэтому каждый день она драила ванную, унитазы, раковины и под раковинами. Даже духовку выскоблила и отполировала до блеска.

Шкаф в кладовке был забит губками, скребками для мытья окон, салфетками из микрофибры, а на верхней полке выстроилась целая батарея из бутылок со всевозможными очистителями, нашатырным спиртом и уксусом.

Я был в одной рубашке, которая никак не спасала от промозглого холода, необычного даже для декабря. Я вздохнул, сделал большой глоток кофе и сказал:

– Я выяснил насчет той клиники.

Анна продолжила протирать окно тряпкой.

– Той, чешской, которой управляет доктор Сладковский.

Ее лицо едва заметно дернулось. Не дав ей возможности возразить, я выпалил:

– Прошу, просто выслушай.

– Выслушать?

– Да. Я знаю, у нас с тобой разные представления об эффективном лечении для Джека.

Анна снова принялась тереть стекло, на сей раз у самой земли.

– Я не совсем согласна с такой формулировкой, – сказала она. – Но конечно же, я тебя выслушаю. Мы ведь вместе принимаем решения, да?

– Да. Так вот. Я распечатал для тебя материалы об этой клинике. Лечение у них основано на иммунной биотехнологии, и это не пустые слова – я хорошо изучил эту тему. Там успешно лечат и детей – в частности, с опухолью мозга. Я переписываюсь с одним парнем с форума – Невом. У его сына, Джоша, тоже была глиобластома. Он прошел лечение в клинике – и вот уже три года у него наблюдается ремиссия.

– Ну конечно. Нев. Читала, как же.

– Читала?

– На сайте «Дом Хоуп». Он много писал о докторе Сладковском.

– Я и не думал даже, что…

Анна вздохнула:

– Я вообще-то тоже на этом форуме бываю, Роб.

– Ну и что скажешь?

– О клинике?

– Да.

– Даже не знаю. Сайт меня впечатлил, особенно видеоролики о пациентах. Но на форуме отзывы в основном нелестные, а на «Квэкуотч» опубликована целая статья, в которой говорится, что заявления доктора Сладковского не имеют под собой практически никакого научного обоснования, а эффективность его терапии вообще не доказана.

Я помнил эту длинную издевательскую статью какого-то журналюги, который, с самодовольством и дотошностью киномана, обожающего отыскивать нестыковки в сюжетах популярных фильмов, мусолил со всех сторон две темы: мнение независимых экспертов о клинике и полное пренебрежение Сладковского научным методом как таковым.

– Да-да, я тоже ее читал. Но что, если они ошибаются? Ведь люди – и дети в том числе – выздоравливают. Лично мне эти видео внушают доверие.

Анна в ответ лишь пожала плечами. Вид у нее был как у ребенка, который до последнего упрямится, не желая попросить прощения.

– Я лишь хочу сказать, что нам стоит попробовать, – хрипло произнес я. – Разве у нас есть другие варианты?

Она бросила на меня неодобрительный взгляд – ни дать ни взять Джеки Онассис, только громадных солнечных очков не хватает.

– По-твоему, я бы сидела сложа руки, появись у нас реальный шанс?

– Нет. Конечно нет…

– Но даже если допустить, что в этой клинике Джеку помогут, – оборвала она меня, – где мы возьмем деньги? Да, звучит отвратительно, но – ты видел, сколько стоит лечение? Чем мы за него заплатим?

– Придумаем что-нибудь, – сказал я. – Наскребем. Деньги не проблема.

Анна вздохнула:

– Серьезно, Роб? Даже если это сотни тысяч фунтов? И где мы их найдем? Скотт вот-вот продаст компанию, я не работаю… Скоро у нас вообще не будет никакого дохода!

– Займем денег у Скотта.

– Господи, Роб. – Она схватила тряпку с ведром. – У Скотта нет денег. Он почти банкрот.

Анна зашла в дом, я за ней.

– Извини. У меня просто нет сил, – сказала она, опускаясь на диван. – От разговоров о деньгах мне хочется умереть, потому что я не вижу выхода. Но если бы я знала наверняка, что Джека вылечат, я бы продала дом, машину, просила бы милостыню, украла бы эти деньги, в конце концов!

Анна разрыдалась, и я прижал ее к себе. Ее кожа была холодной, и даже через шерстяной свитер я чувствовал, как сильно она исхудала.

– Я понимаю, понимаю, – успокаивал я ее. – Мне самому от этого мерзко. Но если есть хоть крошечный шанс, мы обязательно…

– Да заткнись ты уже, наконец! – крикнула она, но тут же спохватилась и прошипела сквозь сжатые зубы: – Тебе известно еще что-нибудь, кроме того, что поведал тебе твой друг Нев? А вот я, Роб, перечитала все, что было на этом чертовом форуме, и знаешь, там встречаются истории с далеко не счастливым концом. Тебе бы тоже не помешало их почитать, – возможно, тогда ты бы по-другому взглянул на россказни Нева!

– Россказни? То есть ты считаешь, что Нев врет про собственного сына? Вот. – Я сунул ей под нос ноутбук. – Это его письмо. Видишь, что тут написано? Три года ни намека на опухоль. Три года! Джошу только что сделали снимок – никаких следов рака.

– Не нужно на меня нападать.

Я медленно вдохнул, стараясь успокоиться:

– Прости. Я не… Я всего лишь хочу показать тебе, насколько эффективно лечение в той клинике.

– Это еще ничего не значит.

– Ничего не значит? У Джоша была мультиформная глиобластома, как у Джека, а теперь ее нет. Опухоли нет, Анна.

– Допустим. Но с чего ты взял, что дело в клинике? – не сдавалась она. – Роб, там никакой наукой и не пахнет. Что за исследования там проводят – никто не знает. Свидетельства нескольких людей, записанные на камеру, не в счет.

– С каких это пор ты у нас эксперт в области медицины? Даже докторам, знаешь ли, известно далеко не все.

– Боже, ты уже говоришь, как Нев. Если он вообще настоящий, конечно…

– Если? Какое, на хрен, если?

– Некоторые считают, что он подставное лицо от клиники и ему платят за привлечение новых клиентов. Почему ты ему веришь, Роб? В конце концов, он – всего лишь ник на форуме.

– А-а-а, ясно. Это попросту коварный, дьявольски тонко продуманный план.

Анна пожала плечами:

– Почему бы и нет. Тогда все становится на свои места – он попросту выслеживает отчаявшихся родителей.

– Вот, посмотри, посмотри на это. – Я нашел в почте сообщение Нева с фотографиями Джоша и поднес ноутбук к ее глазам.

– Что я должна здесь увидеть?

– Это Джош, сын Нева.

– Я знаю, Роб, ты уже говорил. Нев часто выкладывает фотографии Джоша на форуме.

Ее лицо оставалось беспристрастным, ни один мускул не дрогнул. Люди, которые плохо ее знали, считали Анну бесчувственной, сухой. Помню ее комнату в общежитии – ни мягких подушек, ни коллажей из фотографий с вечеринок. Только стол, стул, полка с книгами да кровать, застеленная однотонным тускло-серым покрывалом.

Переняла ли она это от своего отца? Я знал, что Анна чувствует себя брошенной, хотя никогда этого не говорила. Как и того, что отец даже не счел нужным дождаться рождения внука. Это вполне в его духе – вот как она прокомментировала его внезапный отъезд в Африку.

– Гляди. – Я кликнул на скриншот из «Майнкрафта». – Это замок, который Джош построил специально для Джека.

Анна бросила на меня изумленный взгляд:

– Роб, ты так говоришь, как будто они с Джеком друзья. Ты ведь даже не знаешь этого человека.

– Если мы не встречались лично, это еще не значит, что я его не знаю.

Она покачала головой.

– Позвонить ему? Прямо сейчас? – громко спросил я.

– Как хочешь, – ответила она.

Мы сидели, отстранившись друг от друга, словно чужие люди, и внезапно, впервые в жизни, дом показался мне безжизненно пустым и холодным.

– Да что с нами творится? – Я первым нарушил молчание. – У нас даже поговорить нормально не получается.

– Наш сын умирает – вот что с нами творится.

Анна не церемонилась с выбором слов. Если я с трудом заставлял себя произнести «хоспис» с его вкрадчивыми свистящими, то для Анны сказать «смертельная» или «умирает» было парой пустяков.

– Да, – сказал я, еле сдерживая гнев. – И это самый страшный из всех возможных кошмаров. Но мы ведь с тобой заодно.

– Заодно? – переспросила Анна. – Да ты в последнее время со мной почти не разговариваешь! Даже не смотришь на меня, как будто я тебе опротивела! Потому что ты одержим, Роб, – этим Невом и ложной надеждой, что он тебе внушил…

Анна встала с дивана и ушла на веранду домывать окна. Все мои мысли сейчас крутились вокруг одного – позвонить Неву. Мне нужно было доказать, что он настоящий, доказать не только Анне, но и самому себе. Пусть он никогда не просил перевести на его счет деньги («всего 25 фунтов – и прощай, рак!»), не заваливал спамом («путь к исцелению – единение с матушкой-природой»), я тем не менее в нем сомневался. В одном из писем я спросил, есть ли у него жена или подруга, но он не ответил. В другой раз я поинтересовался, где он живет, – и снова ничего. Мелочи, да, но именно они не давали мне покоя.

Было и еще кое-что странное. Нев открыто поддерживал клинику Сладковского, много писал о ней на разных форумах, но почему-то на сайте клиники я не увидел видео с его участием. Почему случай Джоша – мальчика, полностью выздоровевшего после удаления глиобластомы, одной из самых агрессивных и страшных разновидностей опухоли, – обошли стороной?

Однажды вечером я решил, что пора развеять мои сомнения, и загрузил в «Гугл» фотографии Джоша, надеясь найти их первоисточник. Однако все ниточки неизменно вели к фотоальбому Нева. Тогда я прогнал снимки через скрипт, который сам написал: он должен был выявить, когда и где их сделали, – но никаких данных не обнаружил. Ровным счетом ничего.

– Алло, – раздался в трубке мужской голос. Акцент был северный. – Нев слушает.

На мгновение я потерял дар речи. Все-таки в глубине души я думал, что Анна права и на том конце провода мне никто не ответит.

– Алло, – повторил голос. – Кто это?

– Нев, привет. Это Роб.

Пауза.

– Привет, Роб, очень рад тебя слышать.

Я знал, что Нев живет на севере: Джоша лечили в королевском госпитале Престона, – и все же его сильный акцент меня поразил. Судя по доносившимся до меня звукам, где-то неподалеку играли дети.

– Подожди секунду, – попросил Нев и сказал кому-то: – Не забудь разуться.

На заднем фоне что-то бухнуло, послышалась какая-то возня.

– Извини, пожалуйста. Мы только что из парка вернулись. Что там у тебя, Роб? Как идут дела?

– В целом неплохо, – ответил я. Прозвучало банально и дико. – То есть, вообще-то, Джек чувствует себя не очень.

В трубке повисла гулкая тишина – будто я звонил не в Англию, а за тридевять земель.

– Что тут скажешь, Роб? Я знаю, каково это. Мысленно я с вами.

– Спасибо. – Я не знал, с чего начать. – Слушай, я вот почему звоню. Мы с женой только что обсуждали эту пражскую клинику…

Анна метнула в меня гневный взгляд и замотала головой.

– Жена настроена скептически – о клинике ведь столько нелестного пишут…

Молчание.

– Ты слышишь меня?

– Да, слышу. – Голос Нева вдруг стал ледяным.

– Я не то чтобы… просто, понимаешь… – пробормотал я.

– Все нормально, – ответил он. – Я привык к такому отношению и все понимаю. Только знаешь, Роб, я ведь инженер, а не медик. И я не стану уговаривать тебя – или кого-то еще – обратиться в клинику. Это уже тебе решать. А я могу сказать лишь то, что Джошу там помогли.

На несколько секунд воцарилась тишина, и до меня донеслись смешные мультяшные голоса.

– Спасибо тебе. Для меня это очень важно. Нам просто очень нелегко сейчас.

Я поднял голову и увидел, как Анна с Джеком медленно спускаются с лестницы. Джек двигался слегка неуверенно, зажав под мышкой Маленького Мишутку.

Я не знал, о чем еще говорить с Невом. Спросить его, не врет ли он мне о здоровье своего сына, в то время как Джош сидит в соседней комнате и смотрит мультики? Бред.

– Нев, прости, но мне пора. Джек только что проснулся.

– Конечно, Роб, что ты. – Голос Нева снова потеплел. – Рад был с тобой пообщаться. Если снова захочешь поговорить – о чем угодно, – звони не раздумывая.

– Спасибо, Нев. Правда, огромное тебе спасибо.

Я ждал, пока он первый повесит трубку, но он почему-то этого не сделал. Несколько секунд я слушал его дыхание, и, когда я уже собирался оборвать звонок, издалека до меня донесся детский вопль: «Па-а-ап!» Нев зычно рявкнул: «Уже иду, малыш», после чего в трубке послышались приглушенные голоса и звуки передвигаемой мебели. И тогда я повесил трубку.


В спальне стояла непроницаемая, оглушающая тишина. Анна читала книгу и даже не взглянула на меня, когда я вошел. После моего звонка Неву мы с ней не разговаривали и ходили по дому, делая вид, что не замечаем друг друга.

– Прости, – сказал я. – За то, что был несправедлив к тебе и психанул. Мне очень, очень жаль.

Анна отложила книгу и разгладила простынь ладонью.

– И ты меня прости. Я неправильно себя повела. Ты ведь стараешься помочь Джеку, я понимаю, но мне кажется…

Она запнулась, не желая ворошить тему, явившуюся яблоком раздора, и посмотрела на меня. Взгляд был настороженным, даже испуганным.

– Мне стыдно такое говорить, это эгоистично, я знаю, но я не могу отделаться от ощущения, что я тебя теряю, – призналась она.

Стыдно. Еще бы, ведь как можно думать о такой глупости сейчас?

– Перестань. – Я погладил ее по ноге. – С чего ты вообще это взяла?

Анна пожала плечами:

– Мы отдалились друг от друга. Но я тебя не виню. Наверное, это неизбежно.

– Ага, – неопределенно отозвался я, тупо разглядывая узор на пододеяльнике и дергая выбившуюся нитку.

– Раньше мы ничего не скрывали друг от друга, – продолжала она. – Помнишь, как после потери детей мы сидели допоздна, часов до двух ночи, и говорили, говорили… Было очень тяжело, но на душе становилось светло оттого, что это наша общая боль, что мы друг друга понимаем. Мне так хотелось выговориться тогда, но сейчас… Я не могу. Просто не нахожу слов.

В комнате царил полумрак. Тусклый свет прикроватной лампы нагонял тоску, создавая ощущение, будто мы лежим в гостиничном номере, а не в собственной спальне.

– Да я и сам их не нахожу, – сказал я.

– Не хочу тебя терять, – прошептала Анна. – Не хочу, чтобы с нами произошло то же, что с остальными… – Она осеклась. – Только не с нами.

Я знал, кто эти остальные, – семейные пары, пережившие смерть ребенка. Мы видели их в кино, читали о них в романах – и хорошо представляли себе, что с ними происходит. Ребенок, который когда-то связал мужчину и женщину, становился причиной их разрыва, потому что каждый из них превращался для другого в невыносимое болезненное напоминание о том, кого больше с ними нет.

Она заплакала, и, хотя за все эти годы мы научились разбираться в слезах друг друга, я растерялся, потому что никогда раньше не слышал такого плача. Это были слезы какой-то другой Анны, из другого мира, другого века…

Я прижал ее к себе. По ее щекам струились слезы, из носа текло.

– Это моя вина, я знаю, только моя, – исступленно повторяла она.

Я испугался, что она себя ранит, ударит кулаком в лицо, поэтому обнял еще крепче.

– Прошу, не говори так. В этом нет ни капли твоей вины.

Вдруг она затихла. Плач прекратился так же внезапно, как и начался. Уверенным, неестественно спокойным голосом она сказала:

– Есть. Это всецело моя вина.

– Родная, ну о чем ты? Ты-то тут при чем?

Анна судорожно сглотнула:

– Выкидыши.

– Так, нет, даже не думай…

– Я не смогла удержать их, а теперь не могу удержать Джека, – упрямо продолжала она. – Это мое тело. Оно отвергает Джека точно так же, как тогда отвергло малышей.

– Нет, Анна. Нет. – Я заплакал. – Это неправда, не может быть правдой, ты сама знаешь. Выкидыши никак не связаны с тем, что происходит сейчас. Пожалуйста, не терзай себя так.

Наихудший из кошмаров – видеть, как любимый человек безжалостно наказывает себя, истязает свою душу, разрывая ее на части, и знать, что не в твоих силах прекратить эту чудовищную добровольную пытку. Все, что я мог сделать, – это лишь крепче стиснуть в руках хрупкое тело Анны, погладить ее шею и спину и позволить ей пропитать меня насквозь слезами.

– Я люблю тебя, – сказал я. Слова прозвучали горько, виновато.

– И я тебя.

Некоторое время мы лежали в тишине. Я хотел заговорить, смести невидимую стену между нами, но никак не мог подобрать нужных слов. Впал в ступор, словно меня без предупреждения вытащили на сцену и заставили выступать перед толпой.

Было так странно снова держать ее в своих объятиях. Мы уже давно не были близки. Подумать только, что когда-то мы не могли насытиться друг другом, жаждали прикосновений и ласк. Наши отношения только-только начались, а я уже хорошо изучил ее тело, каждый его сантиметр, каждую ложбинку и складочку. Я знал ее запах, знал все родинки на лице и спине.

Нам не требовалось время на выяснение, совместимы ли мы в постели. Мы не проходили психологических тестов с сотнями вопросов, не вели долгих бесед об особенностях друг друга, чтобы знать, к чему быть готовыми. Мы с самого начала говорили на одном – родном для нас обоих – языке.

Это упоение от прикосновений друг к другу мы пронесли сквозь долгие годы, и вдруг – оно исчезло: мы вновь превратились в незнакомцев, а наши тела – в бренные сосуды, пригодные для жизни, но не вызывающие желания.

Поэтому я засунул руку под одеяло и начал гладить ее ноги, поднимаясь все выше, к промежности. Я хотел вернуть то, что мы потеряли. Я почти не сомневался, что она меня отвергнет, – момент был выбран более чем неподходящий, – но вместо этого Анна выгнулась мне навстречу, приподняв ногу, и я почувствовал влагу на своих пальцах.

Я поцеловал ее и нырнул под одеяло, под ее ночнушку, и Анна, задрожав всем телом, вскинула ноги и обхватила бедрами мою голову.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Пт. 12 декабря 2014 10:42

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев!

Спасибо тебе за помощь. Я позвонил в клинику и сказал, что это ты посоветовал мне к ним обратиться. Поговорили со мной очень доброжелательно, объяснили, какие возможны варианты оплаты. Думаю, мы потянем, если не все лечение, то как минимум несколько процедур.

После звонка я забронировал три билета в Прагу. Жена, правда, еще ничего не знает. Мы неоднократно обсуждали этот вопрос, но она по-прежнему против лечения Джека в клинике Сладковского. Может, мне все-таки удастся ее убедить.

Наше время на исходе. Я понимаю это, когда смотрю в глаза Джека. То, что мы сейчас делаем, – бессмысленно. Все равно что вычерпывать воду из дырявой лодки посреди океана.

Буду держать тебя в курсе.

Роб

В преддверии Рождества персонал больницы не пожалел сил, чтобы создать маленьким пациентам праздничное настроение: у входа в палату химиотерапии стояли украшенные елки, под которыми громоздились коробки с купленными на пожертвования подарками; медсестры ходили со смешными красными носами и в рождественских колпаках, а уборщицы и санитары переоделись в эльфов.

Я наблюдал за тем, как медсестра регулирует какой-то клапан на трубке, присоединенной к руке Джека. Джек поморщился, но даже не шевельнулся.

– Папа, а Стивен здесь?

– Нет, лапушка, думаю, сегодня он не придет.

– Ну ладно, – сказал Джек. – Он, наверное, с мамой и папой.

– Точно. – Я погладил его по руке. – Может, встретитесь в следующий раз.

У Стивена была лейкемия, и его сеансы часто совпадали по времени с сеансами Джека. Они быстро сдружились: лежа на соседних кроватях, обменивались игрушками и альбомами с наклейками, а пока медсестер не было поблизости, показывали друг другу рожицы, сопровождая их смешными звуками.

Мы познакомились с родителями Стивена, и в один из дней, когда мальчики заснули, пошли с ними в столовую попить кофе. Отец Стивена – видимо, ему было известно о болезни Джека – не задавал нам вопросов, а лишь рассказывал, как себя чувствует его сын и какое ему назначено лечение.

Стивен лежал в палате химиотерапии не потому, что врачи пытались еще на несколько месяцев продлить ему жизнь. В будущем его ждало полное выздоровление. Его лейкемия была излечима.

И я задавал себе вопрос: почему организм Джека, а не Стивена оказался способен создать опухоль, неумолимо разрушающую мозг? Дело в наших с Анной генах? В каком-то браке, который в наших телах был незаметен, но в теле Джеке проявился с удвоенной силой и теперь его убивал? Неужели мы сами заложили в нем эту бомбу замедленного действия?

Хорошо, что Стивен сегодня не пришел, потому что каждый раз, как я его видел, мне отчаянно хотелось, чтобы рак был у него, а не у Джека. Если бы мне предложили сделать так, чтобы опухоль Джека перешла к Стивену – доброму, серьезному не по годам Стивену, – я согласился бы не раздумывая. Да что там согласился – я бы умолял об этом на коленях, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Снова заработала помпа, и ее шипение напомнило мне паровозика Айвора из старого мультика. Пока Джек посасывал сок из коробочки и смотрел мультфильмы на моем ноутбуке, я сидел рядом, откинувшись на спинку стула, и просматривал с телефона письма, среди которых нашел и новое сообщение от Нева.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Вс. 14 декабря 2014, 8:17

От: Нев

Кому: Роб

Дорогой Роб!

Ваше время действительно истекает, поэтому не буду ходить вокруг да около, а скажу прямо: если бы я слушал врачей, мой Джош не был бы сейчас со мной. Я поддерживаю твое решение отправиться в Прагу. Да, гарантий никаких, и все же – такую возможность нельзя упускать.

Я понимаю, что каждый сам делает свой выбор, и не хочу ни на кого давить, но иногда молчать больше нет сил. Каждый день от рака умирают дети, которых можно было бы спасти, но им попросту не дали шанса на спасение. Я не собираюсь стоять в стороне и спокойно на это смотреть.

Если у тебя не получается убедить Анну, я могу с ней поговорить. Извини за навязчивость – очень хочется тебе хоть чем-то помочь.

Нев

P. S. Мы с Джошем записали видео для Джека, оно во вложении. Надеюсь, Джеку понравится.

Я открыл файл. За кухонным столом сидели Нев с Джошем, переодетые в Бэтмена и Робина.

– Привет, Джек! – поздоровались они хором и помахали в камеру.

– Мы знаем, что ты не очень хорошо себя чувствуешь, – пробасил Нев со своим невероятным северным акцентом, – поэтому мы, Бэтмен и Робин, хотели пожелать тебе: поправляйся скорее!

– Поправляйся! – крикнул за ним Джош, и маска Робина соскользнула с его лица. Я увидел бодрого, уверенного в себе мальчишку. На шее у него болтался кое-как завязанный школьный галстук.

– До встречи, Джек! – снова сказали они хором. Джош одной рукой махал на прощание, а другой пытался натянуть на лицо маску.

Потом Нев потянулся вперед, и изображение погасло.

– Эй, Джек, – позвал я. – Посмотри-ка. – Я снова включил видео.

– Кто это?

– Это Джош, я рассказывал тебе про него, помнишь? Это он прислал тебе картинку с замком.

– Мальчик с такой же поломкой, как у меня?

– Да.

– И теперь он выздоровел?

– Да. – Осторожно, чтобы не задеть трубку, торчащую у него из руки, я обнял его за плечи.

– А покажи еще раз, пожалуйста.

Джек посмотрел видео несколько раз, а потом, дотронувшись до меня и глядя мне в глаза, спросил:

– Папа, а сегодня я буду спать в моей кровати?

– Да.

– У меня дома?

– Да, лапушка, у нас дома.

– И мама там будет?

– Да.

– И ты?

– И я.

– И все-все?

– Конечно, Джек.

Он устал. Веки начали смыкаться, и уже через несколько секунд он заснул. Я укрыл его одеялом до подбородка и долго смотрел, как он дышит, как поднимается и опускается его грудь. Нет, этого не может быть. Джек не умирает, это какая-то ошибка.

Я смотрел на его ручки, на тоненькие пальчики, вцепившиеся в край пластмассового столика, на худенькие ножки, утонувшие в мягком сиденье кресла. Я наклонился к Джеку и почувствовал на шее его дыхание. Нет, он слишком настоящий, слишком живой, чтобы вдруг исчезнуть. Такого просто не может быть.


Уже дома, когда Джек лежал в кровати, его вырвало. Я взял его на руки и перенес на стул, чтобы сменить постельное белье.

Джек, стуча зубами от озноба, сидел, замотанный в несколько полотенец, а я смотрел на него. На белки его глаз, которые больше не были белыми. На его кожу, по-стариковски тонкую и мертвенно-бледную. На его тусклые волосенки, облепившие личико. Химиотерапия убивала Джека, разъедала его изнутри, выскабливала саму жизнь из его измученного тельца, которое сейчас сотрясалось от судорог, извергая из себя последние остатки жидкости.

Я снова отнес его в кровать, и он тут же заснул. Мне вспомнилось, как однажды – мне тогда было четырнадцать – мы с родителями ездили в автофургоне в Корнуолл. Я ушел гулять с местной ребятней и напился до беспамятства, а когда вернулся, то заблевал все вокруг. От мамы мне влетело по первое число. «Не для того я ехала в Корнуолл», – кричала она.

Утром меня, и без того умирающего от стыда, ждала очередная взбучка. «Скажи спасибо отцу, – гневно говорила мать, с ожесточением отдраивая кастрюлю. – Он за всю ночь глаз не сомкнул – завел будильник и каждые пятнадцать минут бегал проверять, живой ты там или нет».

Анна ненадолго заглянула к нам, и после того, как она ушла, я лежал без сна, пока, три часа спустя, не зазвонил будильник. Джек крепко спал, и я радовался этой передышке.

Но длилась она недолго: желудок снова забурлил, начались рвотные позывы. Я легонько потряс Джека, чтобы разбудить, поднес ведро, и Джека стошнило. Потом еще раз, и еще. Его била дрожь, губы растрескались, глаза глубоко запали. В желудке уже давно ничего не было, наружу выходила лишь желчь и пена, но спазмы не прекращались. Мой бедный, прекрасный мальчик… Я был бессилен помочь ему. Все, что я мог, – лишь держать его на руках да вовремя опорожнять ведро.

Когда в очередной раз я укладывал Джека в постель, он прильнул ко мне. Изо рта шел запах рвоты. Посмотрев мне прямо в глаза, он слабо произнес, развеяв последние сомнения, гнездившиеся в моей душе:

– Папа, пожалуйста. Я больше не хочу болеть.


Тишину нарушил непривычный для нашего уха звук – звонок на стационарный телефон. Несколько секунд мы прислушивались к эху, разносящемуся по дому, потом Анна вытерла глаза и подошла к столику в прихожей, на которой стоял аппарат.

– Хэмпстед 270-6296… Да, я Анна Коутс…

Я видел, как она бледнеет, как едва заметно начинают дрожать ее губы.

– Господи… Она?…

Ее лицо стало белым как простыня. Анна покачнулась и оперлась рукой о буфет, чтобы не упасть.

– Да, конечно… Спасибо, что позвонили.

Медленно, словно во сне, она положила трубку и, уставившись невидящим взглядом в окно, тихо сказала:

– У мамы… у нее был сердечный приступ.

– Боже мой, она?…

– Жива, – перебила меня Анна дрожащим голосом. – Но, судя по всему, состояние критическое. Врачи считают, что мне лучше приехать.

– В какой она больнице? Я могу тебя отвезти.

– Она в Норидже.

– В Норидже?

– Да. Приезжала навестить свою подругу Синтию, – это она сейчас звонила, – и на вокзале ей стало плохо. – Анна пошатнулась и поспешно опустилась на диван.

– Ты как?

– Нормально, просто чувствую слабость.

Я сходил на кухню и принес стакан воды. К лицу Анны постепенно возвращался румянец.

– Поезжай, – сказал я.

Она подняла на меня хмурый взгляд. В глазах стояли слезы.

– Сейчас? Как я могу уехать сейчас?

– Это ведь дня на два, не больше, – ответил я. – Я знаю, что момента хуже не придумаешь, но – ты не простишь себе, если… если не успеешь…

– Попрощаться, – закончила она за меня шепотом.

Мы обнялись. Я гладил Анну по голове, чувствуя на груди биение ее сердца, и думал – но не о том, что ей пора, ведь сейчас каждая минута на счету. Я думал о Джеке.

Семь Сестер

мы сидели на вершине седьмого холма, на веранде кафе. погода испортилась, и ты начал ежиться от холода. мама испугалась, что ты простудишься, и мы ушли внутрь, прочь от дождя, ветра и брызг разбушевавшегося моря. чтобы согреться, мы играли в камень-ножницы-бумага, а ты придумал новый жест и сказал, что это – динамит и он бьет и камень, и ножницы, и бумагу. ты гоготал не переставая, прямо заходился от хохота, и щеки у тебя раскраснелись, пылали, словно угольки в костре. нам было так тепло и уютно, и совсем не хотелось уходить. мы долго сидели в том кафе, пили горячий шоколад и жевали пастилу.

17

Папа, а куда мы собираемся?

– Мы едем в отпуск, лапушка.

– И мама с нами?

– Нет, мама не может.

– Почему?

– Она сейчас у бабушки.

Джек в куртке и шапке сидел в коридоре. За спиной у него был рюкзак с героями мультика «В поисках Немо». Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Очередной курс химиотерапии завершился, к тому же я дал ему сильные обезболивающие. Но выглядел он таким же изнуренным и бледным, а на затылке у него появились пузыри, в которых скопилась застоявшаяся жидкость. Передвигался он медленно, крепко вцепившись мне в руку.

– А мы тоже поедем к бабушке?

– Не сегодня. Бабушке нездоровится.

Джек замолчал, обдумывая мои слова.

– Мы поедем на машине?

– Сначала да – доедем до аэропорта на такси, а потом полетим на самолете.

– Правда? А можно будет фотографировать из окошка?

– Ну конечно же.

– Круто, – просиял он. – А куда мы полетим?

– Мы полетим в Прагу.

– Это такой пляж?

– Нет, это город, как Лондон.

Такси просигналило еще раз, и мы с Джеком поплелись к выходу. Я положил на столик в прихожей конверт с запиской для Анны и захлопнул дверь.


Джек был в полном восторге от нашего путешествия. Он так и прилип к иллюминатору, зачарованный видом облаков и неба без конца и края, и за весь полет ни разу не вспомнил ни о мультиках, ни о книжках. Когда мы приземлились, ярко светило солнце, а кругом лежал снег.

В аэропорту было светло и чисто. Мы без проволочек прошли паспортный контроль и сразу же забрали уже ожидавший нас багаж. Я приготовился к тому, что с такси здесь туго, но их оказалось предостаточно, к тому же диспетчеры говорили на английском.

– Мама уже звонила? – спросил Джек, когда мы отъехали от терминала.

– Нет. Но не забывай – она с бабушкой, а бабушке нездоровится.

– У бабушки тоже поломка, как и у меня?

– Да, но тебя мы скоро подлечим.

Джек, казалось, этого не услышал:

– А мама скоро приедет?

– Она не может приехать, Джек. Ей нужно помогать своей маме.

– Ее маме?

– Да. Бабушка – это мамина мама.

– А-а, – протянул он.

Мы ехали по чистеньким пригородным улицам. Я думал, окраины Праги мало отличаются от Катовице, в котором мне довелось бывать несколько лет назад по работе, – те же безликие грязно-желтые дома и автобусные остановки, разрисованные граффити. Однако ничего подобного. То, что я видел, напоминало скорее Австрию: огромные виллы в кубическом стиле, роскошные сады, здания посольств с развевающимися на ветру флагами.

Таксист говорил по телефону на чешском, и я с удивлением вслушивался в его странную, ни на что не похожую речь. Казалось, он вообще не произносит гласных, но его слова звучали мягко и четко, словно он кого-то успокаивал. Джек был всецело поглощен картинкой за окном и то и дело щелкал кнопкой своей камеры, фотографируя снег.

Мы миновали скромную усадьбу, пару неработающих ларьков с едой, и вот среди деревьев показалась клиника – современное здание с громадными квадратными окнами, покрытое гигантскими синими плитами.

Было три градуса ниже нуля, но ярко светило солнце, и клиника, сияющая в его лучах, производила впечатление престижного спа-центра. На лавочках сидели люди, кутающиеся в куртки или одеяла, и читали книги и журналы. Когда мы подошли ближе, нашему взору предстал сад с прудом, подернутым льдом, и извилистой дорожкой. На сайте говорилось, что она предназначена специально для прогулок босиком.

Внутри помещение представляло собой уютное сочетание стекла и дерева. В приемной стояли зеленые кресла, напоминавшие капсулы, и мягкие прямоугольные диванчики.

– Папа, зачем мы сюда пришли? – спросил Джек.

– Чтобы встретиться с врачом, который будет тебя лечить.

Джек потянул меня за руку, и в его глазенках промелькнул страх.

– Папа, они же не будут давать мне лекарство? Химическое лекарство?

– Ну что ты, Джек, конечно нет. Не волнуйся.

Я назвал секретарше свое имя, и она попросила нас немного подождать. Очередь на прием в клинике была внушительной, но Нев, до сих пор поддерживающий теплые отношения с сотрудниками приемной, дернул за кое-какие веревочки, и нас согласились принять в срочном порядке. Мы с Джеком уселись в кресла-капсулы, и со своего места я видел, как в кафе, находившееся за стеклянной дверью, потихоньку подтягиваются пациенты. Все они были чрезвычайно худы, но их ухоженные, пусть и изможденные лица, шикарные дорогие шали, наброшенные на плечи, создавали впечатление, что люди это весьма и весьма обеспеченные.

– Это как кресло в космическом корабле, – восхищенно заметил Джек. Его худенькие ножки свисали с края кресла, не доставая до пола.

– Ты похож на черепаху, – поддразнил я его.

Он улыбнулся:

– Сам ты черепаха.


Нас проводили в кабинет доктора Сладковского и снова попросили подождать. Обстановка была мрачноватая: вдоль стен стояло несколько черных кожаных кушеток, полки книжных шкафов были заполнены толстыми томами и коллекциями старинных хирургических инструментов. На стене, вперемешку с наградами и сертификатами, висели фотографии самого доктора: Сладковский на охоте; Сладковский пожимает руку знаменитостям; Сладковский высоко в горах, на фоне клубящихся облаков.

Когда он наконец появился, я немного опешил: это был достаточно молодой человек – я думал, он намного старше, – со здоровым румянцем на щеках и усами, скрывающими последствия заячьей губы. Он был в белом халате с инициалами «З. С.», вышитыми на левой стороне груди. Кожа его лица казалась неоднородной, как будто на нее то там, то здесь нанесли телевизионный грим.

– Здравствуйте, мистер Коутс.

Сладковский энергично потряс мою руку. Его ладонь была очень сухой.

– А ты, наверное, Джек? Привет, Джек. – Джек слабо улыбнулся и крепче прижался ко мне.

– Тебе нравятся бассейны с шариками, Джек?

Тот неуверенно кивнул.

– Что ж, это хорошо, потому что у нас как раз есть один – и он замечательный. Хочешь, Ленка отведет тебя к нему? Кто знает, может, она даже угостит тебя конфетами.

В боковую дверь вошла высокая блондинка. Она улыбнулась и протянула руку Джеку, но тот так растерялся, что не двинулся с места.

– Все хорошо, Джек, – успокоил я его. – Смотри, какая милая тетя. Почему бы вам не пойти и не поиграть?

Джек осторожно слез со стула и подал Ленке свою тоненькую ручонку.

– Спасибо, что приехали к нам, мистер Коутс, – произнес Сладковский, когда дверь за Ленкой и Джеком закрылась.

Я только сейчас заметил, что говорит он с сильным славянским акцентом. В этом было что-то располагающее, благодушное, и мне на ум сразу пришел образ пожилого часовщика из маленькой польской мастерской.

– Мы очень рады, что вы обратились именно к нам. Благодарю за то, что заранее прислали мне снимки и заключения врачей, – я ознакомился с ними. Несмотря на запущенный и агрессивный характер опухоли, мы можем предложить варианты лечения.

Он улыбнулся, обнажив при этом верхнюю губу, которая оказалась на удивление тонкой.

– Полагаю, вы имеете представление о том, как проходит лечение в нашей клинике, мистер Коутс?

– Да, – отозвался я. – Я читал о клинике, к тому же Нев многое мне рассказал – его сын Джош лежал здесь с опухолью мозга.

– Ах да, Джош. Очень славный мальчик. Насколько мне известно, дела у него идут очень хорошо. Нев каждый раз после МРТ присылает мне его снимки, – сказал Сладковский. Он чуть заметно присвистывал – когда-то он явно шепелявил, и, очевидно, ему потребовались годы прилежного труда, чтобы свести к минимуму свой недостаток. Сладковский поскреб подбородок и посмотрел на лежащие перед ним бумаги. – Думаю, практикующий врач, с которым вы общались по телефону, сообщил вам, что в случае Джека рекомендован полный курс иммунотерапии. Кроме того, мы хотели бы провести полное генетическое обследование вашего сына, чтобы выяснить, какие дополнительные методы лечения будут для него эффективны. Пациенты с таким диагнозом, как у Джека, добиваются у нас хороших результатов.

– Что вы подразумеваете под «хорошими результатами»? Что их можно вылечить?

– Да, – быстро ответил он, глядя мне в глаза. – Вылечить.

– Детей с глиобластомой?

– Да.

– С такой запущенной глиобластомой, как у Джека?

– Совершенно верно.

Доктор Сладковский прямо-таки буравил меня взглядом, и мне показалось, что он вот-вот перегнется через стол и вцепится мне в руку.

– Поверьте, мистер Коутс, эти консультации никогда не даются мне легко, а я работаю уже много лет. Ваш мальчик, безусловно, очень болен. Я мог бы сказать, что это разрывает мне сердце, но не скажу – потому что я стараюсь соблюдать профессиональную дистанцию. Зачастую это не так просто – у меня ведь у самого дети. – Он сложил ладони вместе, и на его правой руке я увидел кольцо с печаткой. – Поэтому скажу вам как есть. Есть дети, которые проходят здесь лечение и выздоравливают, а есть те, которые умирают. Я не гарантирую вам того, что Джек окажется в первой группе, – с моей стороны это было бы нарушением врачебной этики. И тем не менее в отличие от других врачей-онкологов я, выражаясь вашим языком, не ставлю на своих пациентах крест. Поэтому – прошу простить мой несовершенный английский, – решив остаться у нас, вы не получите никаких обещаний – но, по крайней мере, вы получите шанс.

– Позвольте задать вам вопрос, – произнес я.

– Конечно.

– Если бы речь шла о ваших собственных детях, их вы тоже отправили бы на иммунотерапию?

– Безусловно, – ответил он. – Даже не сомневайтесь. Они были бы первыми в списке. Потому что любой человек желает своим детям лишь самого лучшего и сделает для них все, что от него зависит. Разве не так?

Сладковский легонько постучал ручкой по столу.

– Вы приехали один? Или мать Джека тоже здесь?

– Еще нет. Жена приедет позже. Ее мать сейчас очень больна.

Я представил, как Анна возвращается в пустой дом и находит мою записку, и меня прошиб холодный пот.

– Понятно. Пожалуйста, обдумайте все как следует. Если вы согласны лечить Джека в нашей клинике, необходимо начинать в самое ближайшее время. Но, независимо от вашего решения, эта консультация будет для вас бесплатной.

– Это больно? – неожиданно для самого себя выпалил я.

Сладковский вопросительно поднял брови, и на его лбу проступили борозды.

– Болезненна ли иммунотерапия, вы имеете в виду?

– Да. Джек уже столько всего перенес – и химиотерапию, и восстановление после операции… Я не хочу, чтобы он снова мучился.

– Понимаю, – произнес он, – и скажу откровенно: раз на раз не приходится. У некоторых пациентов – у детей даже чаще, чем у взрослых, – побочные эффекты почти не наблюдаются. Однако, согласно врачебной этике, я должен предупредить вас о том, что побочные эффекты, иногда довольно серьезные, испытывают порядка тридцати процентов пациентов. Это рвота, обильное потоотделение, озноб – практически то же, что и при химиотерапии. Но могу вас уверить – мы знаем, что с этим делать. В нашем распоряжении огромное количество медикаментов. Джеку еще предстоит сеанс химиотерапии?

– Да. На следующей неделе.

– Иммунотерапию ваш сын будет переносить не хуже, уверяю вас.

Телефонный аппарат на его столе издал пронзительный звук.

– Прошу прощения, мне необходимо ответить на звонок.

Он взял трубку и, сказав что-то по-чешски, положил перед собой блокнот. Я наблюдал за Сладковским: он внимательно слушал, время от времени кивая и касаясь губ кончиком ручки, и мне вдруг вспомнилось, что на форуме ему дали прозвище – доктор Скользкий. Дорогие костюмы, галстуки-бабочки, даже его манера говорить на английском – неспешно, растягивая гласные, как принято в высоких кругах, – это лишь способ произвести хорошее впечатление. Мне, однако, так не показалось. По крайней мере, сейчас, когда Сладковский в белом халате сидел за своим рабочим столом и что-то писал в блокноте, я видел перед собой лишь врача – собранного, излучающего уверенное спокойствие профессионала.

– Итак, что вы решили?

– Когда можно начать?

Доктор Сладковский взглянул на меня и потер подбородок:

– Рад, что вы готовы. Но прежде чем мы начнем терапию, нам необходимо удостовериться, что Джеку она подойдет.

– Само собой, – согласился я.

– Это обычная практика, – объяснил он. – Беспокоиться не о чем. Дело в том, что, согласно нормам европейского законодательства в области здравоохранения, мы должны убедиться в том, что наше лечение для Джека безопасно.

– Да, я понял.

Мы вышли из кабинета. Сладковский провел меня по длинному коридору до атриума со стеклянным потолком. Здесь мы нашли Джека и Ленку, которые бросали друг другу мячик.

– Привет, Джек, – улыбнулся Сладковский.

Джек ничего не ответил и вцепился в мою штанину.

– Ленка, у нас найдется свободная процедурная для Джека?

– Конечно, – с улыбкой отозвалась девушка и повернулась к Джеку. – Пойдешь со мной, Джек?

– Мне будут давать лекарство? – спросил он.

Ленка растерялась, не зная, что ей нужно говорить.

– Нет, Джек, – сказал я, обнимая его и уводя из атриума. – Сдашь пару анализов – и все. Больно не будет, обещаю.

– Ладно, – согласился он. – А там есть телевизор?

– Конечно, – заверила его Ленка. – Большой-пребольшой.

Мы последовали за Ленкой в процедурную. Джек лег на кушетку, и медсестра послушала сердце и взяла кровь. Я держал его руку, когда ему в вену вводили иглу, но в этом не было необходимости – он даже не вздрогнул. Пока мы ждали доктора, я думал о том, сколько времени заняла подготовка к операции в Лондоне. Мы заполняли целую стопку анкет, Джека без конца обследовали, он постоянно сдавал какие-то анализы, а здесь – у него просто взяли кровь из вены. Неужели этого достаточно, чтобы определить, подойдет Джеку это лечение или нет?

Вскоре появился доктор Сладковский. Он просмотрел историю болезни и попросил меня выйти с ним в коридор. Я повиновался, подавленный уже знакомым ощущением ужаса и безысходности. Точно такое же было у меня в тот вечер, когда Джека, упавшего в обморок на сцене, увезли в больницу и мы с Анной сидели в холодной приемной и ждали приговора врачей.

– Препятствий для лечения нет, – объявил Сладковский. – У него отличные жизненные показатели. Джек – сильный мальчик, и, на наш взгляд, ему прекрасно подходит иммунотерапия.

– Спасибо!

Я почувствовал невероятное облегчение, как будто он сказал, что Джек уже полностью здоров.

– Что ж, остается лишь подписать кое-какие бумаги, идемте.

Он привел меня в кабинет, в котором царила оживленная деловая обстановка.

– Секретарь принесет вам форму согласия на проведение процедур и реквизиты для проведения оплаты. У меня сейчас обход, но, если у вас возникнут вопросы, вы можете задать их Ленке, а мы с вами пообщаемся позже, когда я освобожусь.

– Спасибо вам, – снова поблагодарил я, пожимая ему руку.

Я пробежал глазами бумаги с логотипом клиники. Ничего особенного в них не было – сплошь параграфы, изобилующие тяжеловесными юридическими терминами. Анна бы обязательно прочла все с первой до последней строчки, включая написанное мелким шрифтом, и проверила бы, нет ли здесь противоречий.

Но у меня не было на это времени. У Джека остался один-единственный шанс. Я подписал формы и указал реквизиты своего банковского счета. Лечение стоило дорого, но это меня не пугало: при мне были мои кредитки, к тому же я перевел деньги с нашего сберегательного счета на текущий. Если понадобится больше – что-нибудь придумаем. Можно перезаложить дом, у Анны есть пенсионные накопления… Мы найдем выход. Обязаны найти.


– Ты только посмотри, какие лазеры, Джек! – сказал я, когда пришла медсестра, чтобы взять у Джека кровь.

Сегодня Джеку предстояла первая инфузия, и вся палата была заполнена оборудованием: какими-то белыми инструментами и аппаратами, напоминавшими космические пушки. Но Джек не обращал на них ни малейшего внимания. Он сидел на кровати, опустив голову.

– Папа?

– Что такое?

– Мне будут давать лекарство?

– Видишь ли, – неуверенно начал я, – это совсем другое лекарство. И тебе от него станет лучше.

Джек ничего не ответил. Он явно мне не поверил.

Едва я включил какой-то ролик на айпаде, чтобы показать его Джеку, как в палату вошел Сладковский. С передвижного столика он взял бутылек с таблетками, вытряхнул одну в пластмассовую чашечку и сказал:

– Я хотел бы дать Джеку легкое успокоительное, но только с вашего разрешения, конечно же. Благодаря этому лекарству пациенты чувствуют себя во время процедуры более расслабленно. Вы не против? Действует почти моментально.

– Да, конечно, – согласился я.

– Вот и славно. Джек, выпей, пожалуйста, эту таблеточку. – Он протянул Джеку чашечку и стакан с водой.

– Хорошо, – послушно ответил Джек, уверенным движением положил таблетку на язык и, отхлебнув немного воды, быстро ее проглотил.

– Ого, да ты настоящий профессионал, – похвалил его доктор, и Джек гордо улыбнулся. – Ну что ж, начнем. Хочешь быть моим ассистентом, Джек? Или можем сделать наоборот: ты будешь доктором, а я – твоим ассистентом.

Джек растерянно пожал плечами и посмотрел на меня, словно хотел, чтобы я подсказал ему правильный ответ. Пока медсестра вставляла канюлю ему в вену, Джек, отвернувшись к стене, не сводил глаз с висевшего на ней календаря. На странице, где был декабрь, женщина в длинном белом платье стояла на песчаном берегу, глядя в голубую даль моря.

Я проверил телефон – от Анны ничего не было. Может, лучше рассказать ей все сейчас, не дожидаясь, когда она найдет записку в прихожей?…

– Ну вот, Джек, самое неприятное позади. Теперь ты даже ничего не почувствуешь, – пообещал Сладковский. Он снял перчатки и повернулся ко мне. – Начнем с вливания небольшой порции крови.

– Это кровь, измененная вакциной?

– Совершенно верно.

– Кровь, которую вы совсем недавно у него взяли?

– Именно так. К чему лишний раз мучить Джека?

– Да, но… это так неожиданно, – пробормотал я. На форуме что-то писали о том, как быстро здесь все происходит, но подробностей я не помнил.

Доктор Сладковский пожал плечами:

– Клиника принимает более ста человек в день. Мы привыкли работать быстро.

Медсестра вкатила стойку для капельницы, на которой висело три больших пакета со светло-желтой жидкостью.

– Вторая часть процедуры, – пояснил Сладковский, подкатывая эту внушительную конструкцию к кровати Джека. – Это сложные соединения и минеральные вещества, благодаря которым кровь эффективнее усваивается и распределяется в организме.

– А этого не слишком много для ребенка? – У меня в голове не укладывалось, что они собираются прогнать столько жидкости через тело Джека.

– Раствора действительно много, но не беспокойтесь – мы выяснили, что чем больше жидкости поступает в организм, тем легче пациенты переносят процедуру. Единственное, он будет часто хотеть в туалет. – Из холодильного контейнера Сладковский достал два шприца с кровью.

– Это моя кровь? – изумился Джек.

– Да, и с ее помощью тебе станет лучше. Сейчас будет немножко холодно, но боли ты не почувствуешь, обещаю.

– Ого, холодная какая, – восхищенно произнес Джек, когда Сладковский ввел в канюлю содержимое первого шприца.

– Больно?

– Нет, – ответил Джек. – Ни капельки.

– Я же говорил, – улыбнулся Сладковский. – Это тебе не какая-то противная химиотерапия.

Вскоре Джек заснул, а я сидел рядом и, слушая мерное шипение помпы, представлял себе, как Т-лимфоциты в его крови наполняются силой, готовясь к последней, решающей битве.

Я снова проверил телефон – и снова никакой весточки от Анны. Что она сделает, когда узнает? Тут же прилетит в Прагу или поднимет на ноги полицию и посольство? Последнее вряд ли, не в ее правилах выносить семейные дела на публику.

У меня не было другого выхода. Я не смог убедить Анну, как ни пытался, поэтому остается лишь одно – пусть она прилетит в Прагу и увидит все своими глазами.

Я не собирался говорить ей, где мы. Не сейчас. Сначала надо дождаться хоть каких-то результатов терапии. Я опять взглянул на экран мобильного. Семь часов, значит, в Лондоне сейчас шесть. Я отправил Анне эсэмэску: «У нас все хорошо. Джек спокойно спит. Как мама? Целую».

Прошло несколько минут, но ответа от Анны все не было. Мы всегда смеялись над тем, как молниеносно она отвечает на сообщения. «Иначе забуду», – отшучивалась она. Джек еще не проснулся, поэтому я решил проверить почту. В ящике лежало новое письмо от Нева.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Вт. 16 декабря 2014, 13:05

От: Нев

Кому: Роб

Дорогой Роб!

Пишу, чтобы пожелать вам удачи. Надеюсь, долетели вы без проблем и все у вас хорошо.

Я сказал Джошу, что Джек поехал лечиться в Прагу, и Джош нарисовал ему картинку. Я ее отсканировал и приложил скан к письму.

Береги себя и Джека. Если я еще могу чем-то помочь – только дай знать.

Нев

Я открыл вложение. На картинке был нарисован маленький мальчик с повязкой на голове, который сидел на больничной койке. По бокам стояли два динозаврика, одетые как медсестры, и держали в лапах подносы. Сцена происходила на зеленой лужайке, под ослепительно-желтыми лучами солнца.


На ночь Джек остался в клинике. Мне объяснили, что из соображений предосторожности все пациенты проводят первую ночь в палате. Вечером звонила Анна. Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, чтобы Анна не услышала непривычных звуков. «Джек спит», – сказал я ей – тут мне даже врать не пришлось, поскольку то была чистая правда.

Ночь я провел в кресле. Утром, с трудом разлепив веки и почти не чувствуя онемевшего тела, я увидел у кровати Сладковского, который в этот самый момент, положив на указательный палец таблетку, подносил ее ко рту Джека.

– Доброе утро, – сказал он. – Даю Джеку его утреннее лекарство.

Я повернулся к своему мальчику. Он сидел на кровати с манжетой тонометра на руке и улыбался. На столике стояла тарелка с тостом.

– Как ты себя чувствуешь, лапушка? – спросил я.

– Хорошо, – ответил он. – Я ел тост, только не с особенным сыром, а с обычным, потому что у них тут нет особенного сыра.

– Это здорово, Джек, ты молодчина.

Брякнул телефон – это пришло сообщение от Анны:

Мама все еще в интенсивной терапии, дела совсем плохи. Ужасно скучаю по Джеку и хочу домой, но не могу оставить ее одну. Как он там? Скоро позвоню. Целую.

Я уже давно не видел Джека таким: его щеки порозовели, волосы блестели здоровым блеском, а когда он говорил, в его глазах вспыхивали прежние искорки.

Доктор Сладковский, до этого заполнявший историю болезни Джека, развернулся ко мне и тихо, чтобы Джек его не услышал, сказал:

– У меня отличные новости. Несмотря на то что Джек проходит лечение всего несколько часов, результаты совершенно поразительные. Таких превосходных показателей по белкам мы уже давно не видели.

Доктор извлек из папки лист бумаги и принялся для наглядности рисовать пальцем какой-то график.

– Вот это – его GML, а это – CB-11. Очень, очень хороший уровень.

– Это белки, которые в крови у Джека, да? – нерешительно спросил я.

– Кровяные белки, все верно. Они очень чувствительны. Именно по их уровню мы делаем вывод, эффективна ли терапия для данного пациента, то есть, выражаясь простым языком, насколько успешно его иммунная система борется с раком.

У меня перехватило дыхание, а волосы на затылке встали дыбом. Мы ни разу не слышали от врачей ни единого обнадеживающего слова – а тут…

– Мне… Я… Я и не думал, что эффект может наступить так быстро…

– Об этом я и хотел с вами поговорить, мистер Коутс. Видите ли, иммунотерапия подобна волне, и залог успеха в том, чтобы усилить эту волну до максимума. Вы понимаете, о чем я?

– Боюсь, не совсем.

– О, простите, это все мой несовершенный английский. Позвольте объяснить по-другому. Сейчас тело Джека борется, и борется изо всех сил. Вы видите, как разрумянились его щеки, как он подвижен, увлечен? Все потому, что его организм в данный момент трудится сверхурочно – мы называем это иммунным ответом. Это очень хороший, замечательный знак. И, основываясь на наблюдении за нашими пациентами, я могу вам сказать, что сейчас – самое время для следующей инфузии.

Я посмотрел на Джека: он увлеченно играл на айпаде в игру, к которой потерял всякий интерес еще неделю назад. Сладковский говорил правду – в его организме действительно происходили какие-то перемены. Джек поднял на меня глаза – огромные сияющие глаза, под которыми уже почти не осталось и следа от вечных черных кругов, – и улыбнулся. Его было просто не узнать.

– Вы хотите сказать, что нам не следует делать перерыва между этапами лечения?

– Именно, мистер Коутс. По правилам, следующая процедура должна начаться через три дня, но мы рекомендуем приступить к ней уже сейчас. Это означает, что Джеку придется сегодня остаться в клинике.

– Понятно. – Я полез в карман за телефоном. – Дайте мне пару секунд, хорошо? Мне нужно кое-что проверить.

– Ну разумеется, – ответил Сладковский и отвел глаза в сторону. Я проверил состояние счета: деньги со сберегательного уже поступили.

– Я согласен, – сказал я, и Сладковский, улыбнувшись, кивнул медсестре, которая тут же подала ему планшет.

– Прекрасно. Однако сначала я попрошу вас подписать еще одну форму согласия, как того требует законодательство. Существует определенное расписание, в соответствии с которым проводятся сеансы инфузионной терапии, и мы имеем право нарушить его лишь с письменного согласия пациента.

Я подписал форму и вышел в коридор. На стенах по обеим сторонам висели фотографии пациентов – тех, кто выжил благодаря Сладковскому. Я почувствовал, как по спине пробежала дрожь. А что, если Джек действительно идет на поправку? Не так уж это и невероятно – Джош ведь выздоровел.

Теперь я знал наверняка, что пора звонить Анне. Пусть она увидит, какой цветущий у Джека вид, как он смотрит мультики и подпевает паровозику Тревору, как уплетает за обе щеки тост… Если она увидит его таким, то сейчас же сменит гнев на милость.

– Привет, дорогой, – раздался в моем ухе голос Анны.

– Привет. Как там мама?

– Ты знаешь, значительно лучше. Казалось, надежды уже нет, но вдруг она начала приходить в себя. Это просто чудо.

– Вот так новости, я очень рад. – У меня больше не оставалось сомнений в том, что я должен делать.

– Да. Она сидит в кровати и командует медсестрами, представляешь? Врачи считают, что она полностью поправится.

– Это здорово, – сказал я.

– А как Джек? – спросила Анна, и мое сердце бешено забилось.

– Прекрасно, на айпаде играет.

– Правда? Как хорошо, он ведь в последнее время совсем потерял к нему интерес, да?

– Да. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить…

У меня вдруг пересохло в горле.

– Роб, что случилось? Что с Джеком? Роб? – Она начинала паниковать. – Почему ты молчишь? Роб!

– Анна. Я должен тебе кое-что сказать.

– Господи, нет…

– Анна, Джек в порядке. Но… мы…

– Вы – что, Роб? Что случилось?

– Мы в Праге.

– Вы в Праге, – машинально повторила она. – И что? Я не понимаю. Что это значит?

Пошли какие-то помехи, потом я услышал тяжелый вздох и, после паузы, – визг ножек стула, который тащили по полу.

– Роб, только не говори мне, что вы в той клинике…

– Анна, прошу, выслушай меня. – Мой голос задрожал, и я принялся шагать туда-сюда по коридору. – Я знаю, что поступил неправильно, но послушай, просто послушай. Он прекрасно себя чувствует, Анна, эта терапия действует на него великолепно, я его раньше вообще таким не видел! Он румяный, он постоянно смеется и шутит… это что-то невероятное! Ты должна приехать и увидеть его!

– Погоди, о чем ты? Он что – уже проходит там лечение? Господи, Роб, нет, скажи мне, что это не так…

– Прости, что говорю тебе об этом только сейчас. Терапия только-только началась, но уже сейчас – уже сейчас! – результаты поразительные! Уровень белков крови, по которым они определяют, борется организм или нет, просто зашкаливает! Анна, прошу тебя, приезжай – ты сама все увидишь. Прости, что увез его вот так, но ему лучше, ему правда лучше, Анна!

– Мне это не снится, Роб? – Ее голос ледяной сталью резанул ухо. Будь я сейчас рядом, она бы плюнула мне в лицо. – Ты действительно это сделал? Поверить не могу…

– Анна, я знаю, ты в ярости, и это понятно, но умоляю, на коленях прошу – просто приезжай. И ты убедишься, что Джек идет на поправку!

Она замолчала, и некоторое время я слушал только ее частое дыхание.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Вместо того чтобы заботиться о нашем сыне, нашем умирающем сыне, ты насильно тащишь его в Прагу.

– Анна, пожалуйста, просто приезжай. Ты должна приехать.

– И у тебя еще хватает наглости мне указывать? Что я действительно должна сделать, так это позвонить в полицию, но ты прекрасно знал, что я не стану. И долго ты вынашивал свой план, Роб? Месяц? Неделю? Держу пари, ты чуть не плясал от радости, когда мама слегла, – надо же, такой шанс… Больше никаких процедур, ты меня слышишь? Я запрещаю тебе продолжать лечение Джека. Я прилечу первым же рейсом и заберу Джека домой.

Я попытался возразить, но она не дала мне и слова вставить.

– Никогда тебе этого не прощу, Роб. Никогда! – произнесла она дрожащим от гнева голосом и повесила трубку.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как невидимые тиски сдавили грудь. Я вернулся в палату проведать Джека. Он, улыбаясь, смотрел на айпаде какой-то ролик и с наслаждением уплетал банан. Анна наверняка сидит сейчас с ноутбуком и бронирует билет. Она все поймет, когда увидит Джека.


Джек сидел у окна и первым заметил, как к дому подъехало такси Анны. Ночевали мы в квартире, которая принадлежала клинике. Квартира была чистой и светлой и больше напоминала номер в первоклассном отеле: белая мебель, кухня, оборудованная по последнему слову техники, телевизор с плоским экраном. Нам дали номер телефона, по которому попросили звонить, если самочувствие Джека ухудшится.

– Мама! – завопил Джек, когда мы открыли дверь, и бросился к Анне.

– Джеки! – Анна обняла его и крепко прижала к себе. – Как же я по тебе соскучилась. Скорее, зайдем в дом, на улице ужасно холодно.

– Как долетела? – спросил я, пока мы поднимались по лестнице, но Анна ничего не ответила, даже не посмотрела на меня.

Окинув изучающим взглядом квартиру, Анна опустилась на диван. Джек примостился рядом и принялся хвастаться новыми машинками размером со спичечный коробок, которые мы купили ему в аэропорту.

Наступил час для послеобеденного сна, и Анна с Джеком ушли в спальню. Анна читала ему сказки, а когда Джек заснул, вернулась в гостиную и села на пластиковый стул, стоявший в углу.

– Ты даже не представляешь, как я на тебя зла, – произнесла она тихо и отрывисто, каким-то чужим голосом. – Наш сын смертельно болен, а ты, не сказав мне ни слова, летишь с ним в Прагу. Как ты мог?

– Прости, что не предупредил, но было…

– Ты совсем рехнулся, Роб? Я ведь могла позвонить в полицию, и поверь, закон был бы на моей стороне, а не на твоей. Ты вообще подумал о Джеке? О том, какой вред может нанести его здоровью это путешествие?

– Повторяю: прости меня. Но сделал я это ради Джека. Я был уверен, что поступаю правильно.

– В этом я не сомневаюсь.

– Анна, да ты посмотри на него! Он выглядит намного лучше, чем раньше!

– Да. И я очень этому рада. Но он всегда так выглядит после курса химиотерапии.

– Это другое. Присмотрись к нему внимательнее, когда он проснется, и поймешь, что я хочу сказать, – произнес я уже громче, заставив Анну вскочить со стула и проверить, плотно ли закрыта дверь в спальню. – С тех пор как мы здесь, он изменился до неузнаваемости, Анна. К нему вернулся аппетит, речь стала намного лучше – врач говорит, что это первые признаки уменьшения опухоли. Джек…

– И чем именно его лечат?

– Как я и говорил по телефону, у него уже было два курса иммунотерапии…

Анна схватилась за голову:

– Боже, это словно дурной сон. Как ты мог, Роб?

– Но ведь лечение ему действительно помогает, – протестовал я. – Не то что химиотерапия. И побочных эффектов нет, вообще никаких!

– Так ты у нас теперь врач? Мы даже не знаем, что они ему вливают.

Я сделал медленный вдох:

– Мы так и не сдвинулись с мертвой точки. Мне правда жаль, что пришлось тебе солгать и увезти Джека сюда тайком. Это был единственный выход, но ты вечно отказывалась его обсуждать.

– Отказывалась? Да мы только тем и занимаемся, что обсуждаем эту клинику, потому что больше ты вообще ни о чем говорить не желаешь. Ты одержим, Роб.

– Ну конечно. Одержим. – Я подошел к буфету и плеснул себе виски, который купил в дьюти-фри. Анна многозначительно посмотрела на стакан и отвела взгляд. – Как я уже сказал, мы с тобой по-разному мыслим. Я был в отчаянии. И принял решение, которое до сих пор считаю единственно верным.

– Даже не пытайся меня разжалобить этой сказкой про отчаявшегося отца. Ты что – думаешь, ты один сейчас страдаешь, Роб? Это наш ребенок умирает, наш – а не твой. Думаешь, я по своей воле бросила Джека и помчалась ухаживать за матерью? Ты вообще представляешь, что я чувствовала, когда мне пришлось уехать от него, от своего дорогого мальчика?…

– Анна, я тебя об одном прошу – нет, даже умоляю: пожалуйста, поговори с доктором Сладковским. Он считает, что случай Джека не безнадежный, что у детей с глиобластомой часто наблюдаются улучшения…

– Еще бы он так не считал.

– Нет, Анна, он не обманывает, – твердил я. – Он честно признался, что многие дети умирают во время лечения.

Тут мой голос дрогнул, и я зарыдал – от беспомощности, несправедливости, как ребенок, который говорит правду, а взрослые ему не верят. – Он не обещал мне чуда – сказал лишь, что здесь Джеку дадут шанс.

– Естественно. Он всем это говорит.

– Что? Ты о чем вообще?

– Роб, да в Интернете бездна информации о нем, есть специальные форумы, целиком посвященные клинике Сладковского. Их ты читал? Или тебе хватило тех умилительных видео с сайта?

Анна открыла свой маленький дорожный чемодан и достала из него папку.

– Я знала, что ты мне не поверишь, поэтому приготовила доказательства.

Она протянула мне папку, в которой лежали распечатки с сайта под названием «Другие пациенты доктора Сладковского». Я рассеянно пролистал их, даже не читая, и спросил:

– По-твоему, несколько сообщений с какого-то левого сайта должны меня убедить?

– Ты даже на них не взглянешь? Ты перерыл весь Интернет в поисках информации о клинике, несколько недель кряду расписывал мне ее достоинства, убеждая, что это отличный шанс для Джека, а сейчас, когда я предлагаю тебе прочитать кое-что, не совпадающее с твоим мнением, ты даже слушать об этом не хочешь?

Я сел на диван и пробежал глазами несколько сообщений. Сайт показался мне знакомым, я точно встречал имена этих детей раньше: Наталья П., Петер Р., Эми Т.

Начинались все истории одинаково: внезапный диагноз, неумолимый прогноз, последняя надежда в лице доктора Сладковского – таких случаев я знал предостаточно. Вот только этим детям лучше не стало. После лечения в клинике опухоль быстро возникала снова, причем в более агрессивной форме, и родителям, влезшим в кредиты на сотни и сотни тысяч фунтов, оставалось лишь вернуться домой и смотреть, как их дети доживают свои последние дни.

– Ну и что? – Я со злостью бросил папку на диван. – Ничего нового тут нет. Сладковский постоянно говорит, что не дает никаких гарантий и что иммунотерапия далеко не для всех: на кого-то она действует, на кого-то нет, а почему – он и сам пока не до конца понимает. Но он не делает из этого тайны. Господи, да у него в договоре все риски подробно расписаны! Мне очень жаль и этих детей, и их родителей, но ведь есть и те, кому лечение в клинике реально помогло.

– Ну да. Джош, например.

Анна принялась шарить в сумке.

– И что это значит?

– Это значит, что у меня есть серьезные сомнения в том, что Джошу здесь помогли.

Я ошарашенно замотал головой:

– Да с чего ты…

– Вот. – Она всунула мне в руки новые копии. – Распечатала с форума «Дом Хоуп». Навряд ли ты это читал.

Нев

От: Chemoforlifer. Пт. 19 октября 2012, 6:03

Рассылка участникам форума

Думаю, вы все заметили, что время от времени у меня случаются споры с Невом. В связи с этим привожу здесь письмо, которое прислал мне один из наших участников (он пожелал остаться неизвестным).

Приветствую, Chemoforlifer. Я бродил по форуму и наткнулся на кое-что странное, касающееся одного из пользователей по имени Нев. Как ты, наверное, помнишь, мы лечили Дэвида в клинике Сладковского – после чего и присоединились к группе «Другие пациенты доктора Сладковского».

Моему удивлению не было предела, когда я увидел сообщения Нева о том, что Сладковский спас его сына Джоша. Дело в том, что Дэвид и Джош попали в клинику одновременно, и Джош на тот момент выглядел очень плохо. Было понятно, что у мальчика почти не осталось времени.

Я очень хорошо это помню, потому что мы общались с Невом и я спрашивал его, что будет, если его сын умрет здесь, в Праге, и как везти его тело в Англию?

Когда мы уезжали из клиники, Джош все еще проходил там лечение, поэтому теоретически, конечно, он мог и выздороветь, однако, учитывая его состояние и особенности болезни, это кажется практически невероятным.

Надеюсь, ты не против, что я тебе написал, – просто эта мысль не дает мне покоя…

Сначала я думала опубликовать сообщение в открытом доступе, но потом решила, что это может привести к не самым приятным последствиям.

Chemoforlifer

Админ

– Бред сивой кобылы! Это форум, Анна, там вечно ругаются и плетут интриги. Я понимаю, почему этот парень присоединился к лагерю противников клиники, но его слова лишь подтверждают рассказ Нева. Нев и сам говорил мне, что Джош был очень болен, когда они приехали в клинику, и что здесь ему стало лучше. И более того, Анна, я видел Джоша собственными глазами – и на фотографиях, и на видео. Открой мой ноутбук – и сама его увидишь.

Анна в отчаянии всплеснула руками:

– Я знала, что это ни к чему не приведет. Никому-то тебя не убедить, да, Роб? Это, конечно, уже неважно, но все же позволь спросить: каким образом ты оплатил лечение?

– Кредиткой.

– Отлично. А где ты возьмешь недостающую сумму?

– Вариантов много, Анна. Я попрошу Скотта. Пенсионные накопления, наши сбережения, и это далеко не…

– То есть мы просто отдадим все, что у нас есть, до последнего фунта, шарлатану? – Анна презрительно усмехнулась. – Ты ведешь себя так, будто деньги нам уже не понадобятся.

– А разве это не так? – Меня затрясло, я снова зарыдал, понимая, что это конец. – На что еще ты хочешь их потратить?

Не говоря ни слова, Анна встала, подошла к дивану и опустилась рядом со мной.

– Ты хоть немного представляешь себе, как это дорого? – почти прошипела она мне в ухо, чтобы ее слова точно не донеслись до Джека.

– Что – это?

– Умирать. – (Несмотря на ее видимое спокойствие, я чувствовал, что внутри она кипит от гнева.) – Ухаживать за Джеком, следить, чтобы он ни в чем не нуждался, потом найти для него лучший частный хоспис, где о нем будут заботиться двадцать четыре часа в сутки и где он спокойно доживет свои последние дни. Все это стоит немалых денег, Роб. Вот что волнует меня на данный момент.

С минуту мы сидели молча, прислушиваясь к вою полицейской сирены за окном.

– Я приехала сюда только для того, чтобы забрать Джека домой, – прошептала Анна. – Когда он проснется, я соберу его вещи, и первым же рейсом мы улетим в Лондон.

В небе над Германией

в самолете, джек, ты больше всего любил смотреть в иллюминатор. весь полет мог просидеть, уткнувшись носом в стекло. что удивительно, взлет и посадка оставляли тебя равнодушным, единственное, чего тебе хотелось, – фотографировать. я помню, как ты держал свой фотоаппарат, крепко, обеими ручонками, и медленно, как тебя учил папа, поворачивал его, чтобы охватить всю предстающую перед твоими глазами картину: и облака, и заходящее солнце, и мелкую рябь темно-синей глади, убегающей в бесконечную даль.

18

Оставалось два дня до Рождества. Анна, Джек и я сидели на диване в гостиной и смотрели «Снеговика». Дом был идеально чист и готов к празднику: в углу гостиной мерцала огнями елка, лестницу и площадку второго этажа украшали замысловатые бумажные гирлянды – творения рук Анны. Открыток пришло так много, что их было некуда складывать, поэтому Анна развесила их на веревках, которые мы натянули над крыльцом и в прихожей.

Люди в этом году не скупились на слова. Вместо стандартного «С Рождеством!» нам желали хранить мир в душе и быть сильными, писали, что мысленно всегда с нами. Не было радостных сообщений о новорожденных, грядущих свадьбах или достижениях детей на учебно-спортивном поприще.

Я впервые видел, чтобы Джек был так увлечен мультфильмом. Большую часть «Снеговика» он просидел, не отрывая глаз от экрана. Лишь во время некоторых сцен – там, где снеговик засовывает себе в рот вставную челюсть, примеряет отцовские штаны с подтяжками, залезает в морозильник, – он отвлекался: начинал ерзать, поглядывал на меня, рассеянно теребил носки, – и я не без гордости отмечал про себя, что это те же самые сцены, которые мне самому в детстве казались глупыми или скучными.

Больше всего ему понравилось наблюдать за тем, как мальчик скучал в ожидании Рождества; как он радовался, когда наконец выпал снег, и помчался на улицу, даже забыв одеться; и как грустил, когда пришла весна, принесшая с собой горечь невосполнимой утраты.

Это было седьмое и последнее Рождество Джека. Мы готовились к нему несколько недель – покупали еду к праздничному столу, подарки. Анна, как обычно, составляла списки и посылала меня с ними в магазин. Салфетки, крекеры, апельсиновый сок для коктейлей. А еще – ржаной хлеб из супермаркета, дешевое лото, огромная жестяная коробка с шоколадными конфетами. Я знал, что она пытается сделать, – воссоздать, в самый последний раз, то Рождество, которое устраивал для нас в Ромфорде отец.

Мультфильм почти закончился. Пришла весна, снеговик растаял, и мальчик, выбежав из дома, обнаружил лишь шарф и шляпу – все, что осталось от его друга. Камера отъехала назад, оставляя внизу, на заснеженном поле, маленькую фигурку, сидящую на коленях. Я внимательно следил за Джеком: эта печальная сцена, казалось, не произвела на него никакого впечатления.

– Папа, а куда ушел снеговик? – спросил он, когда мы с Анной укладывали его в постель.

Я растерялся, толком не представляя, как стоит отвечать на этот вопрос. Перед глазами возник холмик снега и лежащие рядом шарф и шляпа.

– Назад в Арктику, Джек, – нашелся я наконец. – К другим снеговикам.

Джек наклонил голову набок.

– У них там будет праздник? – снова спросил он.

Я вспомнил сцену со снеговиками, пляшущими вокруг костра.

– Да, Джек. И им будет очень-очень весело, – сказала Анна, приглушая свет лампы у изголовья его кровати.

Джек остался доволен. Вытянув руку к стене, где висели его фотографии, он дотронулся до Эйфелевой башни, потом до Эмпайр-стейт-билдинг и Тайбей 101.

– А вы с мамой будете дома спать?

– Ну конечно, лапушка. Мы спим здесь каждую ночь, – заверил его я.

Джек задумался.

– Папа, а почему ты спишь внизу? Почему вы с мамой не спите в одной кровати?

Мы с Анной виновато переглянулись.

– Просто папа плохо спит, и ему не хочется беспокоить маму, – объяснил я. Это была лишь часть правды.

Немного поразмыслив над моими словами, Джек произнес:

– А вы никуда не уйдете, даже если я усну?

– Конечно нет, – сказала Анна. – Мы все время будем рядом, и если тебе что-то понадобится, просто позови нас, хорошо?

– А если я куда-нибудь пойду, вы пойдете со мной?

– Можешь в этом не сомневаться, – заверил я. – Мы тебя никогда не бросим.

– Даже если я отправлюсь на Северный полюс, чтобы встретиться с Санта-Клаусом?

– Даже если так. – Я подоткнул одеяло, убедившись, что ноги Джека надежно укрыты. – Я бы не отказался увидеть Северный полюс. Вот только нам придется очень тепло одеться.

– Чтобы не простудиться, – чуть слышно, словно про себя, сказал Джек.

– Чтобы не простудиться, – эхом повторил я.

Джек улыбнулся и поудобнее устроился на подушках. Я думал, он вот-вот уснет, но он вдруг четко и спокойно произнес:

– А куда мы деваемся, когда умираем?

Я оторопел, не зная, говорит ли он о себе или о людях вообще. Мы с Анной уставились друг на друга, гадая, известно ли Джеку о том, что он умирает. Я спрашивал себя об этом по сто раз на дню. В какой момент он сообразил? Когда Человек-паук пришел его навестить или когда он получил от одноклассников целую стопку самодельных открыток?

Мы читали брошюры, в которых объяснялось, как следует вести себя с умирающим ребенком. Мы разговаривали с доктором Флэнаган и консультантом при клинике на Харли-стрит. «У Джека сейчас трудный период, – сказали нам, – кризис семи лет. Он имеет некоторое представление о смерти, но его ви`дение весьма примитивно. Так что поступайте так, как считаете нужным», – посоветовали нам в итоге. Как будто мы обратились к ним с каким-то пустяковым вопросом.

– Что ж, – бодро начала Анна, и я понял, что у нее уже давно заготовлен ответ. – Когда мы умираем, то попадаем в рай.

– А что такое рай? – не унимался Джек.

– Рай – это самое счастливое место в мире. Там живут все твои друзья и семья и можно делать все, что душе угодно.

Джек улыбнулся:

– Там даже есть «Плэйстейшн»?

– Еще бы, – радостно подтвердила Анна. – И «Плэйстейшн», и все твои любимые игрушки, и любимая еда.

– А «Макдоналдс» там тоже есть?

Анна рассмеялась:

– Куда же без него.

Джек довольно ухмыльнулся, но потом его лицо вновь стало серьезным.

– А вы с папой тоже там будете?

– Обязательно, – сказал я, стараясь подражать жизнерадостному тону Анны. Я потянулся вперед и взял ее за руку, и наши тела сомкнулись над Джеком, словно кокон. – Мы никогда не оставим тебя, Джек.

Он торжественно кивнул.

– Но не забывай, непоседа, что мы будем за тобой следить, – добавил я, легонько щелкнув его по уху и поправляя одеяло. – Чтобы ты исправно делал уроки и не ел слишком много гамбургеров.

Джек хихикнул:

– А я возьму и съем миллион гамбургеров.

– Целый миллион?

– Точно, – гордо пообещал он. Его глаза уже закрывались от усталости. – Папа, – позвал он, снова приподнимаясь на подушках.

– Что, лапушка?

– Помнишь, вы говорили, что я могу загадать желание?

– Конечно.

Мы с Анной сказали Джеку, что готовы исполнить любую его мечту, но все его мечты сводились к поездке в «Макдоналдс» за мороженым. Не в Диснейленд, не в Мир Свинки Пеппы, не в Букингемский дворец – в «Макдоналдс».

– Тогда можно, я еще кое-что попрошу?

– Ну конечно можно, Джек, проси все, что хочешь.

– Хочу еще раз на Лондонский глаз, на самый-самый верх.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Ср. 24 декабря 2014, 15:33

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев, ты не ответил на мое последнее письмо – у тебя все хорошо? Как ты уже знаешь, мы забрали Джека из клиники, несмотря на то что его состояние заметно улучшилось. Он снова пошел на химиотерапию и теперь тает на глазах.

Надежды больше нет. Я стараюсь свыкнуться с этой мыслью, смириться, но не могу. И, как ни ужасно это признавать, в глубине души виню во всем Анну. Джеку ведь становилось лучше, я сам это видел, но она мне не поверила.

Мы не говорим о смерти Джека. Мы больше вообще ни о чем не говорим, лишь притворяемся, будто все нормально. Я до сих пор не верю, что мы дожили до такого. Не верю, что совсем скоро потеряю своего дорогого мальчика.

Надеюсь, вы с Джошем в порядке.

Роб

Укутанные по самый нос, чтобы не замерзнуть, мы медленно поднимались вверх, в самую гущу сумерек. Коляску Джека мы придвинули к самому краю застекленной кабины, и, когда под нами задрожала отраженными огнями гладь Темзы, он достал камеру и начал фотографировать, а я взял на себя роль экскурсовода для Анны – Джеку вид города с высоты птичьего полета был уже хорошо знаком.

Мы ползли все выше, и вот уже осталось внизу бесчувственное серое море крыш с дымящими трубами, открыв нашим взорам мост Хангерфорд, и Саут-Бэнк, и северный берег, где в последних лучах закатного солнца блестели крылья орла на Мемориале воздушных сил, охраняющего Уайтхолл и Министерство обороны. Еще выше – и перед нами раскинулись один за другим парки: Сент-Джеймсский, Грин-парк и, наконец, Гайд-парк.

Если бы не Скотт, у нас бы ничего не вышло. Когда я позвонил, чтобы заказать билеты на Лондонский глаз, выяснилось, что в Рождество аттракцион закрыт, а на следующий день все билеты уже раскуплены. Я объяснил оператору, что Джек тяжело болен, умолял ее переговорить с менеджером, что она и сделала, однако это ни к чему не привело. «Мне очень жаль, но мы ничем не можем вам помочь», – сказала она.

И тогда я позвонил Скотту. В последнее время мы общались всего пару раз, и то – только по СМС. Еще было письмо от него, когда я уехал в Прагу, но на этом все. «Я с тобой, приятель, – постоянно говорил он, – если я могу что-то для тебя сделать – ты только дай знать». И я дал ему знать.

«Помнишь, ты хвастался, что знаешь всех СЕО в округе, Скотт? – спросил я его. – Если так, прошу, помоги, потому что времени у нас почти не осталось».

Не прошло и часа, как он перезвонил: «Второй день Рождества, самое популярное время – на закате, – и вся кабина полностью в нашем распоряжении».

– Хочешь, переместимся на другую сторону, посмотрим, что там? – спросила Анна.

– Давай, – машинально ответил Джек, неистово щелкая кнопкой фотоаппарата, словно папарацци, выследивший наконец неуловимую знаменитость.

Мы знали, что он скоро уйдет. Его речь изменилась: теперь он часто забывал слова и повторял одно и то же. Он был уже так слаб, что не мог долго стоять на ногах, и на прогулки нам приходилось брать с собой инвалидное кресло. Его движения стали заторможенными и неуверенными, как нас и предупреждали врачи: он ходил, подносил ложку ко рту, жевал, словно в замедленной съемке.

– Джек, смотри, Биг-Бен, – сказала Анна, когда мы поднялись еще выше, и мы с Джеком обернулись. Внизу светился Вестминстерский дворец, а в воздухе над ним призрачно белели четыре огромных циферблата часовой башни. Джек крутился из стороны в сторону, фотографируя все, что видит, то приближая, то отдаляя кадр, держа камеру то вертикально, то горизонтально.

«Попытайтесь накопить побольше воспоминаний», – посоветовали нам на форуме. Но какой в этом смысл? Это будут лишь наши воспоминания, наши с Анной, но не Джека.

Мы достигли высшей точки, откуда были видны Кэнэри-Уорф, стеклянная пирамида «Шарда», купол собора Святого Павла.

Джек положил камеру на колени:

– Тут очень высоко, да, пап?

Я уже давно не слышал, чтобы его слова звучали так четко и осмысленно.

– Это точно. Тебе нравится?

Джек кивнул и улыбнулся:

– А когда я выздоровею, мы будем снова забираться на высокие дома?

– Обязательно!

– И на Эйфелеву башню заберемся?

– Да, – ответил я, обнимая его.

– И на тот небоскреб в Умпа-Лумпе?

Анна тихонько рассмеялась и положила руку ему на плечо:

– В Куала-Лумпур, зайчик. И на него тоже.

– Хорошо. Куала-Лумпур, – повторил Джек, глядя на Темзу. – И в Дубай надо поехать, пап, там ведь тоже есть небоскреб – вообще самый большой в мире!

Я еле сдерживался, чтобы не дать волю душившим меня слезам.

– Мы на все небоскребы заберемся, Джек. На все до единого, – хрипло пообещал я.

– Наверху так круто, пап, вот ты идешь, идешь и проходишь даже облака, и там так высоко, что ты будто бы летишь на самолете, а если еще выше забраться, то можно увидеть космические корабли, и солнце, и все звезды…

Едва он закончил, как в кабине внезапно стало светло, словно от вспышки далекого взрыва, – это были последние лучи солнца, его прощальный подарок. Мы сидели на корточках, обняв Джека за плечи и прислушиваясь к поскрипыванию ползущей кабины, и наблюдали за угасающим закатом. И вдруг, не говоря ни слова, Джек вытолкнул себя из кресла и медленно выпрямился. Покачиваясь, он ухватился за поручень и, восстановив равновесие, снова начал фотографировать. Мутноватые огни на фоне красного бархата неба. Сияющие вершины курчавых гор из облаков. Он хотел убедиться, что ничего не упустил.


Мы решили, что Эшборн-хаус вполне достоин того, чтобы стать последним пристанищем для нашего сына. Выбирали мы его точно так же, как когда-то школу: читали рекламные брошюры, ходили на День открытых дверей, обсуждали достоинства местного персонала, размеры игровой комнаты и варианты питания.

Это заведение, построенное еще в Викторианскую эпоху, не производило гнетущего впечатления, как раз наоборот. Стены были сложены из рыжеватого кирпича; сады приятно поражали своей ухоженностью и обилием цветов; коридоры, светлые и просторные – по ним спокойно могли проехать несколько кресел-каталок в ряд, – были увешаны рисунками постояльцев. В комнате стояли две кровати, разделенные передвижной перегородкой, и мы снова спали все вместе – как много лет назад, когда Джек только что родился.

Опухоль добралась до важных центров мозга, и Джек становился все более отрешенным, он почти не выражал эмоций и с трудом осознавал происходящее. Химиотерапия закончилась, и его волосы снова вились непослушными завитками. Он смотрел диким, затравленным взглядом, которого попросту не может, не должно быть у ребенка.

Уроки рисования, караоке по утрам, визиты бэтменов и спайдерменов – Джек ко всему оставался безучастным. На стену у его кровати мы наклеили его любимые фотографии с небоскребами и панорамными видами, но даже их он больше не узнавал. Меня поражало то, с какой скоростью и бесцеремонностью его предавало собственное тело.

Не знаю, что стало причиной следующей перемены в нем, – наверное, опухоль разрослась, запустив щупальца в очередную долю мозга, – но он вдруг перестал говорить. Он все слышал и понимал (так нам, по крайней мере, казалось), но сказать ничего не мог. Потом он заснул и больше не просыпался.

Смерть уверенно отвоевывала Джека у жизни: его кожа приобрела землистый оттенок; волосы, несмотря на наши старания, мгновенно путались и засаливались; его дыхание стало кислым, кожа шелушилась, на ногтях появились горизонтальные полосы. Это были лишь отголоски тех ужасов, которые происходили внутри его тела.

Сколько еще? Сколько? Мы кидались с этим вопросом к врачам, медсестрам, к любому, кто был готов нас слушать. И каждый раз я чувствовал, что, задавая его, мы предаем Джека.

И вот – я понял, что этот момент настал. Не знаю как – просто понял, и все. Мы оба поняли. Я положил голову Джеку на грудь, обхватив руками его щупленькое тельце, и Анна обвила мои руки своими – или сначала она обняла его, а мои руки были сверху – не помню, – и мы просидели так десять, двадцать, тридцать минут, словно две огромные птицы, распростершие крылья, защищающие своего птенца.

Мне бы хотелось сказать, что Джек вдруг вытянул руку и начал водить пальчиком по моим пальцам или что он очнулся и взглянул на меня любящими ласковыми глазами, но ничего подобного не произошло. Его ручки были холодными и липкими, а глаза, остекленевшие, непроницаемые, уже смотрели в другой мир.

А потом из его груди вырвался тихий шелест – словно эхо далекого вздоха, и мы теснее прижались друг к другу. Мы ждали. Затаив дыхание, мы вслушивались в тишину, надеясь – и страшась – уловить признаки жизни в этом высохшем теле. Мы ждали… И когда я снова прислушался, то вдруг со всей ясностью осознал, что это конец. Джек умер.

Я отшатнулся от кровати и огляделся. Людям нравятся красивые сказки о смерти: якобы, когда человек умирает, можно увидеть, как душа, покинувшая тело, выплывает за дверь, или комнату вдруг пронзает яркий луч света, или ни с того ни с сего начинают двигаться шторы на окнах. В Эшборн-хаус все было как обычно. За окном было по-прежнему серо. Бутылка с миньонами, из которой любил пить Джек, все так же стояла на столе, полная воды. Где-то вдалеке то и дело звенел колокольчик – пациенты вызывали медсестру, – и на мгновение я подумал, что звук у него немного другой, но, прислушавшись, понял, что он такой же, как всегда.

В тишине комнаты мое дыхание казалось мне оглушительно громким. Анна, не шевелясь, лежала рядом с Джеком, обнимая его за шею, не в силах поверить, отпустить свое дитя.

Я посмотрел на Джека. Говорят, после смерти тело выглядит так, будто оно опустело, душа сбрасывает его, как змея кожу, и от самого человека в нем уже ничего не остается. Но это все еще был Джек. Никакого пресловутого умиротворения на его лице я не видел: его лицо вообще ничего не выражало, но оно не было чужим – это совершенно точно было лицо Джека.

И тогда я нажал кнопку вызова. Не из-за Джека – из-за Анны. Потому что, силой подняв себя с кровати, она упала на колени, а когда я попытался обнять ее, оградить от боли кольцом своих рук, она вырвалась и ударилась головой о стену, потом еще раз и еще, пока кровь не заструилась из ее разбитого носа на желтые плиты пола.


Эту идею предложила Лола. После похорон, на закате, все должны были собраться в саду и выпустить в небо гелиевые шары, на которых каждый напишет маркером то, что он хочет сказать Джеку, и на счет «три» шары должны взмыть к самым небесам.

Мне эта затея не понравилась – было в ней что-то гнусное, притворное. Как будто о Джеке и вспомнить-то больше нечего, кроме его любви к шарикам.

Джек бы точно этого не одобрил. Он посчитал бы неприемлемым марать шарики фломастером – их вовсе не для того надувают.

– Может, без писанины обойдемся? – спросил я у Анны. – Или просто купим шаров в «Карфоун Вархаус» – он их очень любил.

– Это всего лишь воздушные шары, – сказала она. – Какая разница, откуда они? И по-моему, послания на шарах – идея неплохая.

Я помрачнел и ничего не ответил.

Похороны. Людей было очень много, помню, как мне постоянно пожимали руку, как я смотрел на мать Анны, на это привидение в инвалидном кресле, и чувствовал, что внутри поднимается волна негодования: почему она жива? Почему ей дали второй шанс?

От ксанакса и виски в голове стоял туман. Служба проходила в церкви на холме («какая чудесная обстановка, Джеку бы здесь понравилось»), все гости, кроме самых пожилых, были одеты в яркую разноцветную одежду («потому что Джек хотел бы именно этого»), а когда заиграла тема из «Человека-паука», все начали смеяться. Смех на похоронах маленького мальчика.

«О, Джек был бы в полном восторге, это точно!»

«Ваш Джек – он всегда, всегда улыбался».

Вранье. Они ровным счетом ничего не знали о Джеке. Джек был скуп на улыбки, он их берег для особенных случаев, словно считал расточительством улыбаться без важной на то причины.

Джека похоронили, потому что сама мысль о кремации казалась нам невыносимой. Кремация – это ритуал для стариков, но никак не для детей. К тому же Джек панически боялся огня. Когда он был совсем маленьким, мы объяснили ему, как опасно приближаться к включенной газовой плите, и он послушно обходил ее стороной. В его детской висел датчик дыма, и Джек любил смотреть на поблескивающую на нем красную лампочку – это его успокаивало.

Я наблюдал за тем, как его гробик опускается в яму, как на крышку летят комья земли, и думал лишь о том, что внутри этой деревянной коробки, в пижаме с Человеком-пауком, лежит Джек, вместе с Маленьким Мишуткой, фонариком и карточками с покемонами. Маленький гроб – это страшное зрелище. Таких гробов просто не должно быть.

Когда мы ехали домой, Анна сказала, что нам прислали чудесные открытки. Я рассеянно просмотрел некоторые из них – сложенные вдвое листочки бумаги, купленные за фунт двадцать в универмаге; розовые, нежно-голубые, лиловые – цветов старушечьей шали. Люди называли Джека бойцом, воином. Райским ангелочком. Святым. Писали, что он тронул их сердца.

Да для всех них смерть Джека была не более чем поводом для новой серии глубокомысленных постов на «Фейсбуке». «Обнимите своих детей перед сном, – говорилось в них. – Проведите несколько лишних минут у их кроваток». И – фотографии Джека. Нашего Джека.

«В такие моменты, – не унимались они, – начинаешь ценить жизнь, дорожить тем, что у тебя есть». Жестокий, бездумный бред. Их-то дети очень даже живы. Своих детей они могут сегодня обнять перед сном, вдохнуть запах их волос, а завтра утром – услышать в детской их голоса. «Бедняжка Джек, – писали они, – ему хорошо там, где он сейчас». Полная чушь. Хорошо ему было бы здесь, с нами. Он не воин и не ангел, и он не смотрит на нас с небес. Джек стойко переносил свою болезнь и даже ни разу не пожаловался. Я еще никогда не видел столько мужества у ребенка.

В доме собралось человек двадцать-тридцать, включая друзей и нескольких детей постарше Джека. Анна приготовила кое-что из кушаний, которые обожал Джек. Еще был торт и какие-то закуски, принесенные кем-то из гостей. На экране телевизора сменяли друг друга фотографии Джека.

Под вечер ветер усилился и пошел дождь. После того как взрослые написали на шарах пожелания Джеку, а дети свои разрисовали, мы вышли в сад и на счет «три» выпустили шарики на свободу. На своем шаре я написал черным маркером: «Джек, мы никогда тебя не забудем. С любовью, папа».

Слова банальные и даже черствые, но это был мой протест. С какой стати мне указывают, как я должен почтить память своего сына? Что написала Анна, я не знал и не хотел знать.

Она стояла рядом, но мы не касались друг друга. Кто-то другой, не я накинул ей на плечи пальто. Шарики не очень-то рвались в небеса. Несколько штук, едва поднявшись в воздух, тут же приземлились, и теперь ветер гонял их по траве. Некоторые унесло под крышу гаража, и там они и застряли. А один из них запутался в кроне яблони и лопнул. Я не смог сдержать улыбки – вот это Джеку бы точно понравилось.


Мне нравилось думать, что Джек умер вовсе не так.

В Греции мы с ним часто гуляли после обеда. Спускались к морю по неприметной тропинке, которая петляла среди высокой травы, словно ручеек. Она приводила нас на второй пляж – тот, где было много лодок и стояла лавочка торговца рыбой, который всегда смешил Джека.

Однажды, во время прогулки по пустынной набережной, мы спрятались от палящего зноя под одиноким раскидистым деревом. Отдыхали и пили воду из пластиковой бутылочки. Джека начало клонить в сон, и он положил голову мне на плечо.

Мы долго сидели, прислушиваясь к пению цикад и механическим звукам, доносившимся с какой-то далекой яхты. В воздухе кружили новые для нас запахи: цветущего жасмина и нагретой на солнце пыли, аромат жарящегося на костре ягненка. Вскоре сон окончательно сморил Джека. Он сомкнул веки, и его голова мягко соскользнула с моего плеча мне на грудь. Вот как я представлял себе его смерть. Спокойный, сладкий сон под нежные поцелуи ветра и тихий шелест прибрежных волн.

19

Одинокий мужчина, ошивающийся вокруг детской площадки, – зрелище подозрительное, поэтому я тщательно выбирал места для наблюдения: скамейка, наполовину скрытая деревьями; зона отдыха напротив детского городка в Кэмдене, куда в обеденный перерыв стекаются работники офисов.

Но больше всего я любил игровую площадку на Парламентском холме, и не только потому, что мы часто ходили туда с Джеком. Просто там было кафе, и я мог часами сидеть за столиком, не боясь, что на меня начнут косо поглядывать. Анна вернулась на работу, а я занимался лишь тем, что убивал время. Компания предложила ей взять отпуск по семейным обстоятельствам, но она отказалась – сказала, что работа поможет ей отвлечься.

Я сидел на лавке с ноутбуком на коленях, исподтишка наблюдая за мальчиком лет пяти, который качался на качелях. Его отец стоял, прислонившись к дереву, посматривая то на сына, то на экран телефона. Другой мальчишка, долговязый подросток лет десяти-одиннадцати, гонял футбольный мяч, время от времени отправляя его в стену. В его лице была какая-то робость, и этим он напомнил мне Джека.

В кафе я всегда пил диетическую колу. Покупал бутылку, а затем незаметно подменял ее той, которую принес с собой в рюкзаке, – бутылкой с колой и водкой. Я начал пить из-за бессонницы. По ночам я лежал, пялясь на тени, пляшущие на стене, и слушая скорбные завывания соседского пса, и бесился оттого, что Анне, судя по ее размеренному дыханию, проблемы со сном неведомы. И однажды я надел халат, спустился вниз, осторожно перешагивая через скрипучие ступеньки, бесшумно открыл дверцу бара и достал бутылку с виски. Поначалу мне хватало пары бокалов, но потом их число возросло до четырех, а то и до пяти. Вскоре я уже пил и средь бела дня – незаметно нырял в бар и отхлебывал из бутылок, совсем как в те времена, когда подростком, собираясь вечером на встречу с друзьями, тайком заглядывал в родительский буфет, чтобы глотнуть спиртного на дорожку.

Заморосил дождь, и площадка опустела. Я спустился к магазину у подножия холма, чтобы купить водки. В магазине я прошел прямиком в отдел с алкоголем, не позволяя себе глядеть по сторонам. Я больше не мог смотреть на коробки с хлопьями, на полки с детскими журналами; я научился отводить глаза, когда в поле зрения попадали сырные шарики и мармайт. А однажды я заплакал, когда увидел маленькие стаканчики с любимым йогуртом Джека.

Анна уже была дома. Мы вели себя словно чужие люди, перемещались по комнатам, как привидения, не замечая друг друга и почти не разговаривая. Каждый плакал наедине с собой – в ду`ше, в машине, при виде одинокой птицы в ветвях любимого дерева Джека.

Нет, мы честно пытались вернуть наши отношения. Ужинали вместе по выходным – как будто исландские гребешки или стейк, который было не прожевать, могли заставить нас забыть о третьем, пустующем стуле за столом. Однажды в субботу мы даже ходили в кино, правда, когда начался трейлер какого-то мультфильма, Анна не выдержала и ушла.

Коридор был заставлен коробками с вещами Джека, которые Анна, очевидно, собиралась выбросить. Это было неправильно. Когда ребенок умирает, его комната должна остаться нетронутой, ведь отныне это храм прошлого, святилище тишины, вечной и мучительной. Это место, куда ты приходишь, чтобы вдыхать его запах, оставшийся на его одежде, лежать на его кровати, снова и снова перекладывать его игрушки.

Я так ей и сказал, спросил, чем ей мешают вещи Джека, но спорить с ней было бессмысленно. Поэтому однажды, когда она ушла на работу, я забрал то, что она не успела упаковать в коробки, – рюкзачок Джека, его камеру и альбомы с наклейками. Все это я надежно спрятал в буфете, который стоял в нежилой комнате.

Я лежал на диване в гостиной, радуясь, что Анна наверху и я могу спокойно напиваться. В последнее время круг моих интересов стал предельно узким – водка, ноутбук, телефон. И стена, в которую я мог таращиться часами. Скотт в конце концов продал «Симтек», и я остался без работы. Но меня это не волновало. Я, словно раненое насекомое, сжался в комок, безразличный к тому, что происходит вокруг меня. Как-то раз я ради интереса попытался вспомнить, кто нынче премьер-министр и где последний раз проводился Кубок мира. И ничего. Ни малейшего проблеска в сознании. Этот мир перестал для меня существовать.


Я очнулся и увидел Анну. Она пристально смотрела на меня.

– Роб, нам нужно поговорить.

– Ладно, – согласился я. Бутылка с водкой по-прежнему стояла на кофейном столике.

– Это должно прекратиться. Для твоего же блага.

– Ты о чем?

– О твоем запое. Ты себя убиваешь.

Я помолчал, потом, кое-как ворочая языком, произнес:

– Прости. Каждый справляется по-своему. Не беспокойся за меня.

– Послушай. – Анна положила ладонь мне на ногу. – Я знаю, это чудовищный период, но так продолжаться не может. Тебе нужно чем-то заняться. Найди работу, начни какой-нибудь новый проект…

– Я, в отличие от тебя, не умею так быстро отвлекаться.

Недели через две после похорон я сидел на кухне и слушал новости по радио, как вдруг услышал голос Анны: она говорила о том, что процентные ставки скоро точно взлетят. И это не был голос человека, у которого только что умер ребенок.

– То есть, если я пошла работать, это значит, что мне наплевать, Роб? По-твоему, мне следует вести себя как ты – сидеть целыми днями на диване и напиваться вдрызг?

– Спасибо, что напомнила. – Я отвернулся. – Чего ты от меня ждешь? Да, я много пью. Знаю, это не самый лучший способ, но все же способ…

– Роб, взгляни на меня. Мы сейчас говорим не о том, что ты позволяешь себе лишний стакан виски за ужином. Ты думаешь, я не замечаю все эти бутылки из-под водки? Да когда я прихожу домой, ты зачастую едва на ногах держишься, а недавно ты обмочился, лежа на диване!

Я-то считал, что мне удалось ее одурачить, объяснив пятно разлитым кофе. Наверное, она меня видела. Или видела мои мокрые боксеры в стиралке.

– Что ты несешь? Говорю тебе, я кофе разлил.

– Господи, Роб, я своими глазами это видела. Ночью я спустилась, чтобы тебя проверить, и в этот самый момент ты обмочился.

На мгновение я был готов сквозь землю провалиться от позора, но потом почувствовал прилив злости. Надо же – обмочился! Отчитывает меня, как ребенка, и наслаждается моим унижением.

Она вздохнула и прикусила губу, словно что-то обдумывала.

– Ты ведь не помнишь, что натворил на днях, да?

– Я уверен, что ты мне сейчас расскажешь.

– Ты ввалился в дом чуть живой, еле ноги переставлял, а потом вышел в сад и помочился на мои цветы.

Как ни странно, я испытал облегчение, поскольку ожидал услышать о чем-то более непоправимом. По моим губам пробежала нервная ухмылка.

– Тебе кажется это смешным?

Я пожал плечами и отвернулся от нее.

– Ты помочился на подсолнухи, Роб. На мои подсолнухи.

Тут только до меня начал доходить жестокий символизм моего поступка.

– Зато ты у нас, Анна, непогрешима.

Она покачала головой и снова вздохнула:

– Это не так. О, совсем не так. – Она опустилась передо мной на колени и положила руку мне на грудь. – Роб, я говорю тебе все это не ради собственного удовольствия и не для того, чтобы тебя застыдить. Но у тебя проблемы, и я хочу тебе помочь.

Сейчас она напоминала свою мать, которая точно таким же тоном наставляла на путь истинный всяких забулдыг из приюта.

– Жаль, что Джеку ты помочь не захотела.

– Что?…

– Что слышала.

С улицы доносилась трескотня сороки, разгуливающей по двору.

Анна вскочила на ноги и нависла надо мной:

– Да как ты смеешь? Как можешь даже думать такое?

Она разразилась слезами, а я потянулся к бутылке и плеснул себе водки. Стоит ли сказать ей все как есть? Что каждый день я задаюсь вопросом: а вдруг?… Вдруг Сладковский и Нев были правы, говоря, что Джека можно спасти? У Нева было самое убедительное доказательство – его Джош, живой и здоровый. Но Анна считала, что ей виднее, и даже не стала меня слушать.

– Прости, – сказал я. – Но я больше не могу притворяться. У Джека был единственный шанс. Да, крошечный, да, ненадежный, но все же шанс.

Анна сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вытерла слезы салфеткой.

– Я не собираюсь снова спорить с тобой, Роб. Но неужели ты считаешь, что я сама не думаю об этом? По-твоему, я не лежу ночами без сна, мучаясь мыслью о том, что, возможно, приняла неверное решение?

Я пожал плечами и опорожнил стакан.

– Чтобы ты знал: это не так. – Ее голос дрогнул.

– Надеюсь, – пробормотал я про себя.

– Что ты сказал? – вскинулась Анна. Я демонстративно смотрел куда-то в сторону, как надувшийся ребенок.

– Ну уж нет, договаривай. – Она ткнула меня в плечо. – Не увиливай, будь мужчиной.

– Я сказал: надеюсь. Потому что ты и правда должна чувствовать себя виноватой за то, что сделала.

Тут Анна схватила бутылку и быстрым шагом прошла на кухню. Я вскочил с дивана, больно ударившись большим пальцем ноги о столик, и побежал за ней. Не сумев вовремя затормозить на скользком полу, я врезался в холодильник. Анна открутила пробку и перевернула бутылку над раковиной.

Ее лицо и грудь были пунцовыми. Она прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Это самая отвратительная мерзость из всех, что я от тебя слышала. Ты плюнул мне в душу. Да как смеешь ты – судить меня? Твоему отцу было бы стыдно за тебя, Роб. Стыдно! Потому что ты не достоин того, чтобы называться его сыном!

Я выхватил у нее водку, но бутылка выскользнула и упала на пол. Мы молча смотрели, как ее содержимое растекается по плитам, как сверкают на солнце осколки стекла.

И тут Анна произнесла – так твердо и спокойно, что я ни на секунду не усомнился в правдивости ее слов:

– Ненавижу тебя, Роб. Как же я, мать твою, тебя ненавижу.


Наверное, во мне говорил алкоголь, но я почему-то начал думать о том, как, в сущности, мало я знаю Анну. И что я всегда закрывал глаза на те ее черты, которые мне не нравились. Я вспомнил, когда впервые обратил внимание на ее бездушность: вскоре после того, как мы переехали в Лондон, умерла их собака, и Анна сделала массовую рассылку, чтобы оповестить друзей и родственников. Текст письма был сухим и формальным, этакое неуклюжее подобие надгробной речи, будто она руководствовалась исключительно чувством долга, считая, что именно так и принято поступать в подобных ситуациях.

Потом я неоднократно наблюдал в ней эту черствость. «Мы не были особо близки», – только и сказала Анна, когда умерла ее бабушка. Она никогда не подавала милостыню – ведь существуют благотворительные организации. Но если ее неспособность к сочувствию и настораживала меня временами, то я быстро об этом забывал, поскольку лично на меня она не распространялась.

А ее убийственная непреклонность? «Правила существуют не просто так», – часто говорила она и сама свято в это верила. Потому что так был устроен ее, Анны, мир: в нем недопустимо мухлевать с налогами, не платить за парковку, проникать в кинозал без билета (подумать страшно, что будет, если каждый начнет так делать!). И ни в коем случае нельзя доверить своего умирающего ребенка какой-то сомнительной чешской клинике, пусть даже это его единственная надежда на спасение.

Я подмел осколки и достал из рюкзака вторую бутылку. Анна убежала в сад, и через стеклянные двери я видел, как, склонившись над клумбой, она исступленно орудует совком, зачерпывая землю и швыряя ее через плечо.


– Мы можем поговорить?

Анна стояла надо мной в своем деловом костюме в тонкую полоску. Ее волосы были убраны назад. С момента нашей ссоры прошло два-три дня, и за все это время мы едва перекинулись парой слов. Я сконфуженно кивнул, силясь припомнить, что творил вчера. На предплечье красовался здоровенный лиловый синяк.

– Я сделала тебе кофе, – сказала Анна и поставила на стол кружку.

– Спасибо.

– Я хотела поговорить с тобой сейчас, пока ты еще трезв. – Она набрала воздуха в легкие. – Я не могу так больше. Я ухожу.

Вместо того чтобы разозлиться, я почувствовал облегчение: наконец-то я буду избавлен от необходимости прятать водку и смогу спокойно валяться на диване и напиваться.

– Ладно, – ответил я ей.

– Нужно оформить все необходимые документы, решить, что делать с имуществом, – продолжила она, – но пусть этим занимаются адвокаты. Мне сейчас некогда.

– Ладно, – повторил я, и Анна прикусила губу, словно сдерживаясь, чтобы не сказать что-то еще.

Лежа на диване, я слышал, как она скатила по лестнице чемодан, а потом осторожно заперла за собой дверь.


Через шесть недель, когда в нашем баре не осталось ни бутылки, ушел и я. Я больше не мог находиться в этом доме. Анна забрала с собой все. Исчезли крошечные ботиночки, стоявшие в прихожей, разбросанные по полу динозаврики и детальки лего, на которые я всегда наступал. Я больше не слышал песен Джека из ванной и топота маленьких ножек на лестнице.

Всю мебель и технику, которые оставила Анна, я заложил, а свои вещи перевез в Корнуолл, где снял коттедж. Я выбрал Корнуолл по двум причинам: во-первых, он был относительно недалеко, а во-вторых, когда-то в детстве я был там на отдыхе с родителями.

В день своего отъезда я сидел на кухонном полу в совершенно пустом доме и пил. Прикончив последний стакан, я налил водки в бутылку с колой и вышел на застекленную террасу, чтобы проверить, заперты ли двери. Я окинул прощальным взглядом сад – и увидел его. Третий подсолнух, покачивающийся на ветру.

Часть 3

1

Я бреду по кладбищу Хэмпстеда, по колено в густой, влажной от дождя траве. Штаны промокли насквозь, хоть выжимай. Джека похоронили неподалеку от входа в церковь: идти не так уж долго, если срезать через старую часть кладбища. Надгробия здесь покосившиеся и полуразрушенные, а траву никто не скашивает.

Я еле переставляю ноги, потяжелевшие от налипшей на ботинки грязи, но все же упрямо продвигаюсь вперед, назло порывистому встречному ветру. Есть здесь одна могила, которая неизменно меня притягивает – проходя мимо нее, я не могу не остановиться. Маленькая девочка, высеченная в камне надгробия, болезненно худенькая, закрывает лицо ладошками, как будто играет в прятки с самой смертью.

Не доходя до могилы Джека, я ныряю за развесистый ясень. Он кажется мне здесь совершенно неуместным, – такое дерево должно стоять на каком-нибудь холме в полном одиночестве и ждать, когда в него ударит молния. Я выглядываю из-за ствола – нет ли у могилы Анны, – но кладбище передо мной пустынно. Я знаю, что она здесь бывает, иначе откуда бы взяться на могиле свежим цветам?

Мы выбрали для Джека маленький камень, но не вертикальный, а горизонтальный.

Джек Коутс

10 августа 2008 – 20 января 2015

Лишь память и любовь не канут в вечность.

Надпись мне не нравилась. «Вопиющая банальность», – заявил я Анне. «Не оставлять же надгробие пустым», – был ее ответ. Мне сразу вспомнились открытки с соболезнованиями, которыми нас засыпали после смерти Джека, такими же затасканными и пустыми. Я и могилу не хотел, ведь это означало бы признать раз и навсегда, что его больше нет.

Я прихожу сюда раз в месяц. Для меня эти визиты превратились в обязательный ритуал: выехать из Корнуолла ранним поездом, еще до рассвета, а вернуться на закате. Я опускаюсь перед памятником на колени и смахиваю с него жухлые листья, но налетает ветер – и они снова засыпают камень. Я некоторое время сижу под дождем, дрожа от холода, то и дело прикладываясь к фляжке.

Смотрю на часы. Еще рано, но мне не хочется рисковать – в любой момент может появиться Анна. Я прикладываю пальцы к губам, касаюсь ими надгробия и после этого отправляюсь к выходу. На этот раз я иду по дорожке из гравия, а не по траве. Вероятность столкнуться с Анной здесь намного выше, но я вымок до нитки и продрог, и все, чего мне хочется, – это найти кафе, чтобы позавтракать и дождаться, когда откроется паб.


Подкрепившись сэндвичем в какой-то кофейне, я иду в «Корабль» – тот самый паб, где мы часто сидели со Скоттом. Я втыкаю шнур ноутбука в розетку, подключаю вай-фай и начинаю писать код. В последнее время я работаю на Марка – программиста из Брюсселя, которого когда-то нанимал Скотт. Скука смертная, зато на жизнь хватает. За пару часов я успеваю выпить столько пива, что, закончив работу, едва держусь на ногах. Улица, по которой мы всегда ходили, нагоняет на меня тоску, поэтому я выбираю окольный путь – с другой стороны Хэмпстед-Хит, мимо прудов. В голове снова всплывают слова «Небо принадлежит нам» – так происходит всегда, когда я остаюсь наедине с собой, – и я шепчу их, пока забираюсь на холм. «Небо принадлежит нам, Небо принадлежит нам…»

На вершине Парламентского холма я снимаю с плеч рюкзак, кладу его на траву и, сделав большой глоток из фляжки, смотрю на расстилающийся внизу Лондон. Небо на горизонте наливается свинцовыми тучами, не предвещающими ничего хорошего. Парк кажется вымершим, лишь изредка каркают вороны. Они расхаживают по земле, сидят в ветвях деревьев и на контейнерах для мусора.

Когда тренога и камера откалиброваны, я навожу фокус на Хайгейтские пруды и делаю первый кадр. Прекрасный образчик сельского пейзажа: холм, усеянный льнущими друг к другу домиками, белеющий над деревьями шпиль церкви Святой Анны. Мы с Джеком часто поднимались сюда, но мне никогда не приходило в голову снять с Парламентского холма панораму.

В последнее время у меня прибавилось работы. Сайт номинировали на какую-то премию в области фотографии, поэтому я много езжу по стране, забираясь все глубже, делая один панорамный снимок за другим. Семь Сестер, залив Трех скал, Чеддар-Гордж. Иногда я путешествую на машине, но чаще всего – первым классом поезда. Там всю дорогу можно сидеть в вагоне-ресторане, попивая «Кроненбург» с водкой.

Я медленно поворачиваю камеру; вдруг, когда царство холмов заканчивается, уступая место городу, в кадре появляются высотки Кэнэри-Уорф, словно башни огромного замка. Я снова поворачиваю камеру и снимаю «Огурец», а после – «Шард», возвышающийся на горизонте подобно гигантскому сталагмиту.


Я стою на Паддингтонском вокзале, под табло отправления поездов, и внезапно замечаю в толпе знакомое лицо. Я начинаю вспоминать, где я мог видеть эту женщину. Может, на одном из сайтов?

Я внимательно рассматриваю ее, думая о том, кто из моих знакомых выглядит как богемная хозяйка картинной галереи, и вдруг наши глаза встречаются. Тут я понимаю, что это не кто иная, как Лола.

Пару секунд мы оба размышляем, не лучше ли просто отвернуться, притвориться, что мы друг друга не узнали, но, повинуясь какому-то странному импульсу, я решаю подойти к ней.

– Здравствуй, Лола.

Я и не думал, что у меня так заплетается язык.

– О, Роб, привет. Вот так сюрприз, – говорит она.

– Как ты? Давненько не виделись.

– Да уж, что правда, то правда, – отвечает Лола, краснея. – Я вчера была на открытии одной выставки. Закончили поздновато, так что только сейчас возвращаюсь домой.

Она ничуть не изменилась: все тот же образ взбалмошной творческой натуры не от мира сего, та же манера говорить, напоминающая скорее птичий щебет.

– А у тебя как дела, Роб? – спрашивает она, делая ударение на слове «тебя».

– Нормально, – отвечаю я.

– Чем занимаешься?

– Вот, поезд жду.

– Да нет, дурашка. Я имею в виду, чем вообще занимаешься.

– А, да ничем особенным. Я теперь в Корнуолле живу.

– Да, я знаю, Анна говорила.

– Так вы еще дружите?

– Естественно, что за вопрос?

Я понимаю, что сморозил глупость, и вдруг чувствую себя в стельку пьяным подростком, который пытается притворяться трезвым перед родителями.

– Мы живем сейчас совсем рядом, в Джерардс-Кроссе, – говорит Лола.

Джерардс-Кросс? Значит, Анна снова вышла замуж? Я тут же представляю себе ее мужа: он старше ее, разведен и у него несколько детей от предыдущего брака.

– Здорово, – отвечаю я, и мне так хочется спросить про Анну, но я не знаю, с чего начать.

– Роб, ты в порядке?

– Да, в полном, – медленно произношу я, тщательно выговаривая каждый слог.

– Тебя вырвало?

– Чего? – Я опускаю голову: куртка в каких-то пятнах, напоминающих блевотину.

«Когда это меня?…» – думаю я. И понимаю, что вообще не помню, как уходил с Парламентского холма, как добирался до вокзала.

Лола глядит на меня и улыбается – вежливо и жалостливо, будто отказывается от бездомного щенка, которого ей усиленно впихивают.

– Анна сказала, что у тебя небольшие проблемы с…

Она осеклась, но я и так знаю, что она собиралась сказать. У Анны, конечно же, секретов от Лолы нет, поэтому Лола в курсе, что я вероломно выкрал нашего ребенка, подвергнув его ужасному риску. И что я алкоголик. Но Анна наверняка умолчала о том, что это по ее воле мы прекратили лечение, которое могло бы спасти жизнь нашего сына. О том, как запоем читала детективы и искала всякую хрень в «Гугле», вместо того чтобы дать нашему ребенку реальный шанс.

Я уже готов послать Лолу к такой-то матери, как вдруг бумажник выскальзывает у меня из кармана и монеты со звоном разлетаются в разные стороны. Я наклоняюсь, чтобы их собрать, но меня заносит вперед, колени подгибаются – и вот я уже лежу на спине, уставившись в потолок вокзала.

Чувствую, Лола суетится рядом, обхватывает меня за плечи, пытаясь помочь мне подняться. Мир расплывается у меня перед глазами, а мои конечности, кажется, живут собственной жизнью и совершенно не желают слушаться. Поэтому я отмахиваюсь от Лолы и какое-то время сижу на полу, опустив голову на грудь. В конце концов я нахожу в себе силы, чтобы встать, и, шатаясь, бреду через платформу по направлению к поезду.


Я иду по вагону, высматривая свое место. Куртка мокрая, – видимо, в туалете я пытался смыть с нее блевотину, в одной руке у меня бутылка вина, в другой – пакет с банками пива. Плюхнувшись на сиденье, я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги и гляжу на сменяющие друг друга картины за окном.

Время от времени я забиваю в поисковую строку «Гугла» имя Анны, пытаясь найти подтверждение того, что она снова вышла замуж. Так я однажды узнал, что она участвовала в марафоне. Я своим глазам не поверил: после того мучения, которое изначально задумывалось как игра в сквош, мы постоянно шутили, что Анна и спорт несовместимы. Однако, кликнув на ссылку, я убедился, что никакого недоразумения тут нет и эта женщина в спортивной майке на странице какой-то бакингемширской газеты – действительно Анна. В одном благотворительном забеге она заняла третье место, и я до сих пор помню заголовок статьи: «Марафон в память сына».

Как-то раз я напился и попробовал взломать почтовый ящик Анны и ее профиль на «Фейсбуке». Я ввел все возможные комбинации букв и цифр, которые, по моему мнению, Анна могла использовать в качестве пароля, но безуспешно. Но я даже не удивился: было бы глупо ожидать, что Анна легкомысленно отнесется к сохранности личной информации.


Открыв глаза, я обнаруживаю, что Эксетер остался позади и поезд едет по дороге, проложенной через устье реки. Я нечаянно проливаю вино на стол, и парочка рядом со мной вскакивает и уходит, недовольно цыкая и бросая на меня укоризненные взгляды. Мы въезжаем в туннель, а когда выныриваем из него, на нас обрушивается бескрайняя синева воды и неба: побережье так близко, что кажется, будто стоит составу лишь чуть накрениться, как все мы тут же в нее рухнем.

Я достаю из сумки камеру Джека и начинаю просматривать фотографии. Снежно-белый маяк, попавшийся нам на пути к Дердл-Дор; размытое изображение дрозда – он очень любил этих птиц; его попытки снять панораму с крыши апартаментов на Крите. Может, Анна и выкинула на помойку все, что было в его комнате, но камера ей не досталась. В тот день, когда Джек умер, я незаметно взял его фотоаппарат, лежавший на кровати, и с тех пор не спускал с него глаз.

Кажется, я так и вырубился с фотоаппаратом в руках. Очнувшись, я понимаю, что проспал свою станцию. По штанам, в области ширинки, расползается пятно. Мне хочется трахаться, и я подумываю выйти в Тинтагеле и найти ту девчонку из паба, но уже слишком поздно, поэтому я захожу на «Фейсбук» и ищу профиль Лолы. Щурясь, чтобы сфокусировать взгляд, я рассматриваю фото ее страницы – Лола на пляже, завернутая в какую-то воздушную ткань, в волосах – крошечная морская звезда – и кликаю на ее фотоальбом в надежде увидеть откровенные снимки, чтобы хоть как-то утолить свою похоть, но доступ к альбому закрыт.

В Пензансе я беру такси и, оказавшись дома, наливаю себе водки, падаю на диван и включаю новости. Русские опять устроили бомбежку в Сирии, в Пакистане произошло землетрясение. На репортаже о налоговых льготах я начинаю клевать носом.

Что именно вывело меня из сонного оцепенения – его лицо или упоминание его имени, – не знаю, но я вдруг рывком поднимаю обмякшее тело с дивана и сажусь прямо, уставившись на экран. Сердце колотится как бешеное, будто мне приснился кошмар.

Под вспышки камер из шикарного особняка выводят Сладковского. Я сразу его узнал, хоть с момента нашей последней встречи он обзавелся вторым подбородком.

Не веря своим глазам, пытаюсь перемотать репортаж в самое начало. Я слишком пьян, и пальцы меня не слушаются, но наконец мне удается совладать с пультом.

«Шокирующие новости, – сообщает репортер, – следствие выдвинуло против Сладковского обвинение в том, что он вводил своим пациентам вещество, содержащее плазму человеческой крови».


Утром, проснувшись, я первым делом тянусь за бутылкой, которая стоит у изголовья моей кровати. Плазма человеческой крови. Это что-то реальное или очередная извращенная фантазия моего изъеденного алкоголем мозга? Хватаю со стола ноутбук, захожу на сайт Би-би-си и в списке горящих новостей вижу вот что:

Прага. Онколог, известный в медицинских кругах своими сомнительными методами лечения, был арестован по обвинению в недобросовестной врачебной практике.

Зденек Сладковский, чья клиника в Праге принимает несколько тысяч пациентов в год, был арестован 12 мая чешской полицией.

Сторона обвинения утверждает, что при проведении так называемой иммунотерапии Сладковский использовал плазму человеческой крови и без ведома пациентов давал им незапатентованные препараты. Кроме того, Сладковский занимался недобросовестной рекламой противоопухолевых препаратов, что является прямым нарушением «Кодекса Европейского cообщества о лекарственных средствах для использования человеком».

По словам Яна Дундра, пресс-секретаря Генерального прокурора, Сладковский находится под наблюдением пять лет. Дундр заявил, что следователи из Чехии и Евросоюза объединили усилия с правоохранительными органами США после того, как в Управление США по контролю продуктов питания и лекарственных средств начали поступать жалобы, связанные с деятельностью клиники.

В результате расследования Служба по надзору в сфере здравоохранения запретила препараты, которые использовал Сладковский, и отозвала его лицензию на ведение врачебной практики.

Дундр также сообщил, что во время обыска в клинике было обнаружено более 1000 ампул с препаратами. Сладковский, отказавшийся прокомментировать выдвинутые в его адрес обвинения, тем не менее согласился оказать содействие следствию.

Доктор Сладковский уже давно имеет репутацию врача, прибегающего в лечении к чрезмерно дорогостоящим и непроверенным методам. И хотя многие утверждают, что Сладковский их действительно вылечил, большинство все же открыто критикуют деятельность его клиники…

По спине потекла струйка холодного пота. Я чувствую, как внутри нарастает паника, а сердце колотится так, что еще немного – и оно вырвется из груди. Левая рука онемела, и мне хочется врезать кулаком по стене, выцарапать себе глаза…

Я хочу найти больше информации, но, кроме этого репортажа, в Сети ничего нет, поэтому я захожу на форум «Дом Хоуп» в надежде, что здесь эту новость уже обсуждают.

Как давно я здесь не был. Когда-то этот сайт висел у меня в закладках для удобства, потому что я посещал его раз пятьдесят-шестьдесят за день. А теперь я открываю главную страницу – и с удивлением понимаю, что впервые вижу все эти имена: Motherofangel, glioblsurvivor, strength, pleasegodhelpus… Ни одного знакомого участника. Дети умирают – и родители навсегда покидают форум.

Я листаю список тем и где-то в середине его нахожу нужную.

Арестован доктор Сладковский

От: Chemoforlifer. Пт. 12 мая 2017, 19:39

Не сомневаюсь, что многие из вас уже знают об аресте Сладковского. Для тех, кто впервые об этом слышит, привожу ссылку на новость на сайте Би-би-си:

http://www.bbc.com/news/europe-sladkovsky-35349861k

Мне невыносимо гадко оттого, что ему удалось одурачить стольких людей; что дети, которые умерли в его клинике, могли бы прожить дольше, если бы проходили лечение в соответствии со стандартами традиционной медицины.

И я так зла оттого, что многие годы на этом форуме мне приходилось сражаться с людьми, которые защищали Сладковского. Теперь-то, я надеюсь, вы проявите смелость и публично признаетесь в том, что заблуждались, поддерживая лечение, которое разорило бесчисленные семьи, не говоря уже о том, что оно отняло у них драгоценное время, которым они могли бы распорядиться совсем иначе!

Chemoforlifer

Re: Арестован доктор Сладковский

От: TeamAwesome. Пт. 12 мая 2017, 21:14

Какой отвратительный человек, и как я рада, что он наконец за решеткой. Как он вообще смеет называть себя доктором? Просто кошмар.

Надеюсь, это положит конец всем спорам и наш сайт снова вернется к своим основным обязанностям: ПОДДЕРЖИВАТЬ всех тех, кто столкнулся с этой ужасной болезнью, и ПОМОГАТЬ им на их столь непростом пути.

Я все еще не могу прийти в себя от потрясения. Какая еще плазма, при чем здесь недобросовестная врачебная практика? Получается, иммунотерапия – сплошное надувательство? Но как же тогда объяснить выздоровление Джоша?

Читаю дальше, но не нахожу никаких новых подробностей о деле Сладковского. Люди негодуют, исходя праведным гневом, пишут, что никогда не верили в это лечение – не бывает в жизни таких чудес.

Но где же Нев? Странно, что от него до сих пор нет ни одного сообщения. Раньше он никогда не оставался в стороне от обсуждения клиники Сладковского: давал ссылки на научные работы и свидетельства пациентов или просто публиковал фотографии Джоша. Вот уже несколько месяцев я снова и снова просматриваю его письма. Их немало – около пятидесяти, – и читать некоторые особенно больно, но я все равно это делаю, пытаясь найти ответ на вопрос: почему он перестал мне писать? Может, он просто устал от того, что на него постоянно нападают, называя лжецом, и потому завязал с форумом?

Я нахожу на сайте его профиль, но он «неактивен». И тогда я решаю сделать то, чего тысячу лет уже не делал. Я решаю взломать форум.

Есть такой простенький эксплойт, написанный на Perl, – мы с его помощью в Кембридже развлекались: прихлебывая коктейль из водки и газированного чая мате, мы взламывали внутренний форум и развлекались тем, что писали посты-призраки да дебильные шуточки.

Обновив Perl, я бросаю файл с эксплойтом в главную папку. Потом запускаю командную строку и пытаюсь взломать пароль Нева. Возможно, все его публикации и личные сообщения еще сохранились.


Ipb.pl http://devasc/forum Nev

По экрану бегут буквы и цифры, пока программа, строку за строкой, прочесывает код. Раньше это занимало меньше времени, и я начинаю опасаться, что пароль надежно зашифрован. Но тут, к моему удивлению, на экране появляется хешированный пароль.

4114d9d3061dd2a41d2c64f4d2bb1a7f

Стандартный алгоритм шифрования, ничего сверхсложного. Я нахожу незнакомую мне утилиту под названием «Слэйн энд Эйбл», и буквально через десять секунд она выдает мне пароль Нева в привычном виде: Grossetto.

Я снова захожу на форум, активирую профиль Нева и ввожу пароль еще раз. В его почтовом ящике 15 462 письма.

Вы можете нам помочь?

От: Htrfe. Сб. 10 июля 2010, 15:27

Дорогой Нев!

Пишу вам из Австралии. В 2007 году у моей дочери обнаружили медуллобластому, которая разрослась настолько, что проникла в спинной мозг.

Я знаю, что вы лечили вашего сына в клинике доктора Сладковского, и хотела бы узнать, могли бы вы помочь нам попасть туда на прием? Лист ожидания у них такой длинный, что мы попросту не дождемся своей очереди.

Смотрю на дату: 2010 год. Семь лет назад. Кликаю на другое письмо.

Нужна твоя помощь

От: BlueWarrior. Чт. 20 января 2011, 15:36

Дорогой Нев!

Привет из штата Юта. Меня зовут Марни. Пишу тебе, чтобы подробнее узнать о том, какие именно процедуры и лекарства назначали твоему сыну в клинике доктора Сладковского. Дело в том, что недавно моей дочери поставили диагноз…

Внезапно по спальне проносится легкий ветерок, и меня пробирает озноб. Я открываю одно сообщение за другим: Юта, Мадрид, Арброт, Рапид-Сити, Братислава – Неву писали со всех уголков мира.

Я сажусь на кровати и надеваю очки для чтения. Все эти люди хотели знать одно: действительно ли терапия Сладковского работает? Им приходилось слышать столько дурного о клинике, но вот они наткнулись на историю Джоша и сразу воспряли духом: если Джоша вылечили – возможно, их детям тоже повезет?

Я вчитываюсь в каждое письмо, наполняя стакан водкой снова и снова. Нев отвечал им всем: рассказывал о Джоше, об иммунотерапии, о работе клиники. Призывал не сдаваться, не доверять приговору врачей, потому что врачи – не истина в последней инстанции. Он спрашивал, как поживают их родители, хорошо ли учатся дети, не наладились ли отношения с тещами и свекровями. Он знал, как зовут их домашних питомцев и в каком состоянии лужайка перед их домом.

Я так увлечен, что даже не замечаю, как наступает ночь и комната озаряется лунным светом. Я щелкаю по различным папкам и вот дохожу до «Черновиков». Здесь сообщений двадцать, которые, по-видимому, Нев использовал в качестве шаблонов для ответа. В одном он представляется и рассказывает о Джоше; в другом – подробно описывает Сладковского и клинику. Некоторые фразы кажутся мне очень знакомыми – я уверен, что уже видел их раньше:

Джоан, каждый день от рака умирают дети, которых можно было бы спасти, но им попросту не дали шанса на спасение. Я не собираюсь стоять в стороне и спокойно на это смотреть.

Я от всего сердца желаю вам удачи, Кевин. Скрещиваю за вас пальцы, стучу по дереву, плюю через левое плечо. Пусть все получится.

Надежда есть всегда, Джон. Главное, мой друг, – не опускать руки.

Я всегда знал, что я не единственный, с кем Нев переписывается, – он сам мне говорил, что общается со многими отчаявшимися родителями, – но я просматриваю его письма ко мне – и понимаю, что они вообще ничем не отличаются от его писем остальным. Разница лишь в именах.

Я кликаю на следующий шаблон.

Матильда, наверное, еще слишком мала, чтобы играть в «Майнкрафт», но Джош от него фанатеет. Он построил замок и заявил, что хочет подарить его Матильде, чтобы подбодрить твою дочурку (я сказал ему, что ей сейчас нездоровится). Поэтому отправляю тебе скриншот замка. Надеюсь, дойдет в целости и сохранности и Матильде понравится.

Во вложении – скриншот, который я так хорошо помню: та же опускная решетка из блоков, те же примитивные башенки, вот только на стене написано не «Замок Джека», а «Замок Матильды».

Я открываю еще один шаблон. Текста в нем нет, лишь рисунок, который я мгновенно узнаю. Кажется, он до сих пор хранится где-то в моем ноутбуке. Маленький мальчик с повязкой на голове сидит на больничной койке, а по обе стороны от него стоят два динозавра в форме медсестер и держат в лапах подносы. Джеку очень нравились эти динозавры. Помню, как-то раз он спросил, можно ли и его кровать выставить на улицу, чтобы он тоже, как тот мальчик, мог сидеть прямо под желтым-прежелтым солнышком.

Анна с самого начала была права: Нев работал на клинику. Выслеживал убитых горем родителей и приводил их к Сладковскому. Меня попросту поимели.


Я по-прежнему лежу в кровати и читаю сообщения в почте Нева. В стакан для зубной щетки я наливаю водку и выпиваю ее залпом. Она обжигает рот и тут же выходит обратно, даже не добравшись до желудка. Я сдерживаюсь, чтобы не блевануть, делаю еще один глоток водки, и во рту остается лишь привкус ментола и рвоты.

Теперь, когда я припоминаю все детали, картинка складывается воедино. Меня развели как какого-то идиота, как озабоченного холостяка, который, прельстившись смазливым личиком потенциальной невесты на сайте знакомств, переводит на ее счет все свои деньги.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Мне хочется выбежать в тягучую темноту ночи и спрыгнуть со скалы, почувствовать, как камни внизу размозжат мое лицо. Я жалею, что не могу разодрать шею, вытащить из нее тугую пульсирующую артерию и сжать ее в кулаке, ощущая лихорадочное биение сердца. Горечь, стыд… А так ли велика разница между ними? Мне стыдно – за то, что не сумел спасти своего сына, что позволил накачивать его человеческой плазмой и бог знает чем еще. Мне стыдно, что я все еще жив, что мне не хватает смелости положить всему этому конец.

Я силюсь вспомнить, как выглядел Джек во время нашего отдыха в Греции, представить его густую светло-русую шевелюру, его шорты с Человеком-пауком. Но как бы я ни пытался, мне не удается воскресить в памяти контуры его лица, его веснушки, блеск и оттенок его глаз. Образ Джека размыт, он распадается на замыленные квадраты, как лица жертв в репортажах из полицейской хроники.

Но почему-то я прекрасно помню другое: усы официанта, напоминавшие ершик; код от сейфа в наших апартаментах; соблазнительную задницу инструкторши по аэробике… Как я мог его предать? Да я ни на секунду не должен был отводить от него взгляд, вбирая в себя каждую линию его личика, каждый сантиметр его бледной кожи…

Говорят, своего ребенка помнишь до конца жизни. Прикосновения его маленьких пальчиков, его чистую, солнечную улыбку, его заразительный смех, эхом разносящийся по дому, пока ты в кухне моешь посуду, – все это попросту невозможно забыть.

Неправда. Возможно – и даже быстрее, чем ты думаешь. И тогда ты готов умереть от стыда, ведь это означает, что ты никогда по-настоящему не любил, что ты всего лишь жалкий обманщик, который сиськи своей бывшей любовницы помнит лучше, чем лицо собственного сына.

– Джек, Джек, Джек! – громко зову я его, и новый поток слез постепенно поднимается из самых глубин, словно подталкиваемый сердцем, и изливается из глаз, угрожая затопить все вокруг. – Джек, Джек, Джек…

Мне безумно хочется распахнуть окно, выбраться на крышу и оттуда прокричать его имя, начертить на небесах эти четыре сокровенные буквы… Джек, Джек, лапушка моя.

И вдруг мне чудится, будто я его вижу: он сидит, скорчившись, на полу в изножье кровати, бесшумно загоняя крошечную машинку в свой деревянный гараж. Да, это Джек, никаких сомнений. Я вижу, как топорщатся его непослушные волосы на фоне освещенной луной стены; как он подносит пальчик ко рту, прикусывает губу, как он всегда делал, когда пытался сосредоточиться.

– Джек, – шепчу я ему, но он, не обращая на меня внимания, продолжает крутить ручку гаражного лифта, поднимая свои машинки с одного этажа на другой. – Милый мой, ты меня слышишь? Ты слышишь, что я говорю? Джек, прошу тебя…

Свесившись с кровати и заломив руки, я беспрестанно повторяю его имя. Мне хочется хоть кому-нибудь рассказать о том, как он славно посапывает во сне, какое у него трогательное и забавное выражение личика, когда он только-только проснулся, что, сидя на горшке, он всегда закрывает глаза ладошками, чтобы спрятаться от меня, – ведь если он меня не видит, то и я его тоже.

Мне хочется поведать о многом: о том, как Джек учил цифры и ему никак не давалось «шесть», и я, чтобы помочь ему запомнить, нарисовал шестерку в виде свернувшейся змейки и сочинил стишок:

Змея лежит,

«Я – ш-ш-шесть», – ш-ш-шипит.

О том, что Джек свято верил, будто Бэтмен живет у нас в саду на заднем дворе; о том, как, засыпая, он что-то напевал себе под нос; о том, что ни Анна, ни я не нашли в себе сил выкинуть его йогурты и они так и стояли в холодильнике на верхней полке, вздувшиеся от времени.

Я открываю ноутбук и захожу в папку под названием «Анна». Здесь лежат бесчисленные письма, которые я писал Анне в течение последних двух лет, но так и не отправил. Некоторые из них просто пропитаны ядом: я называю ее стервой и шлюхой, убившей нашего сына; обвиняю ее в том, что она запретила продолжать лечение Джека в клинике Сладковского, в том, что собственная гордость была ей дороже здоровья нашего сына.

Я дрожу, но не от холода – от ошеломительного осознания того, как я убог и жалок. Все, на чем зиждилась моя вера, вдруг разлетелось в прах, как древний пергамент. Анна была права во всем, с самого начала. Она говорила, что Сладковский – шарлатан, что Нев – вовсе не тот, за кого себя выдает, а я проклинал ее за это, мешал с грязью, не желая, в силу своей самонадеянности, прислушаться к голосу разума. Моя гордыня, моя убежденность в том, что нет такой системы, которую нельзя было бы взломать, – даже если речь идет об организме моего сына – лишили меня способности мыслить трезво. Я так долго жил, ненавидя всех и вся, испытывая отвращение к целому миру, – и вдруг оказалось, что единственным, кого стоило ненавидеть и кто действительно заслуживал отвращения, был я сам.

Тема:

Отправлено: Пт. 12 мая 2017, 18:18

От: Роб Коутс

Кому: Анна Коутс

прошу прости меня. я знаю что не заслужил твоего прощения что я ужасно обращался и с тобой и с Джеком и мне стыдно, как же мне стыдно. прости меня анна

Лондонский глаз

мы наблюдали за закатом, и мне так хотелось рассказать тебе о рае, джек. жаль, что я этого не сделал. я просто растерялся, подумал, ты можешь неверно меня понять. а ты знал, куда ты скоро отправишься, джек? надеюсь, что нет. надеюсь, ты рисовал в своем воображении, как летишь сквозь ночь вместе со снеговиком. надеюсь, в зимнем воздухе было столько любви, что он от нее загустел, и вы плыли в нем, не боясь упасть.

2

Я лежу на диване в одних боксерах и смотрю какое-то американское ток-шоу. Теперь, когда я отказался от своего снотворного, я плохо засыпаю. Ворочаюсь в постели до рассвета с распухшей от мыслей головой. Я знал, что избавиться от зависимости за пару дней не получится, и был к этому готов. Но совершенной неожиданностью для меня стало то, что спина постоянно в испарине, кожа горит, будто изнутри в нее впились тысячи крошечных иголок, а сердце ведет себя, словно сломанный механизм: то замирает, то вдруг принимается стучать с утроенной силой.

Внезапно меня начинает бить озноб, и я натягиваю одеяло до самой шеи. Что же я натворил? Возможно, те обрывки воспоминаний, что гнездятся в моем мозге, – это лишь начало? А что, если в пьяном угаре я оскорбил Анну, наговорил ей мерзостей, которых она не заслужила? Ведь проснулся же я как-то утром с синяком на руке – и даже понятия не имел, откуда он взялся.

Но все это ничто по сравнению с тем, что я сделал Джеку. Человеческая плазма. Незапатентованные препараты. «Вопиющая преступная халатность». И теперь новый страх всю ночь не дает мне сомкнуть глаз: что, если Джек прожил бы дольше, не отвези я его к Сладковскому?

Re: Арестован доктор Сладковский

От: Роб. Сб. 13 мая 2017, 04:39

Приветствую всех. Я давно здесь ничего не писал, но, прочитав сообщение Chemoforlifer, решил откликнуться, поскольку мой сын проходил лечение в клинике Сладковского.

Я отвратителен сам себе. Жена даже слышать не хотела о клинике, но я все равно увез туда нашего сына Джека. (У Джека обнаружили опухоль весной 2014-го, а в январе 2015-го, вскоре после того, как мы прекратили лечение в клинике, он умер.)

Я не могу передать, сколько внутри меня вины и боли. Когда Джек умер, я начал пить, и пил каждый день, надеясь загнать себя в могилу. Сейчас я не пью, но как мне жить дальше, зачем – я не знаю.

Я ненавижу себя за все, что сделал жене и сыну. Мне так стыдно, что хочется пустить себе пулю в лоб. Мне было плевать на всех, кроме себя. Если здесь есть кто-то, кого я обидел, простите меня, пожалуйста.

Re: Арестован доктор Сладковский

От: Chemoforlifer. Сб. 13 мая 2017, 07:40

Роб, я очень надеюсь, что ты прочтешь это сообщение. Если ты захочешь поговорить, напиши мне или позвони (номер у меня в подписи). Прошу тебя, не замыкайся в себе и помни, что здесь, в «Доме Хоуп», у тебя есть друзья. Что касается Сладковского, то могу сказать лишь одно: требуется огромная смелость, чтобы во всеуслышание признать свою ошибку. Все мы учимся на собственном опыте. Желаю тебе мира в душе.

Я уже собираюсь закрыть страницу форума, как вдруг замечаю в почтовом ящике новое сообщение.

Re:

От: новс09. Сб. 13 мая 2017, 15:21

Как ты там? Хоть мы с тобой и не знакомы, мне невыносимо думать, что кто-то может быть настолько несчастен. Не надо пускать себе пулю в лоб, очень тебя прошу. В этом мире и без того хватает печали. Несколько лет назад я потеряла свою малышку, Люси, поэтому прекрасно понимаю, каково тебе сейчас. Я знаю, как это ужасно – блуждать во тьме, не видя ни малейшего просвета… В общем, я хотела лишь сказать тебе, что ты не одинок, и если тебе захочется поделиться – я с радостью тебя выслушаю.

Re: Re:

От: Роб. Вс. 14 мая 2017, 8:45

Привет, новс09. Большое спасибо за письмо, ты очень добра. Честно говоря, я чувствую себя придурком. Когда я писал то сообщение, мне было очень плохо – я ведь только недавно бросил пить, и отвыкание проходит весьма тяжело. Прости, что напугал, – я не хотел.

И похоже, не ты одна испугалась: я уже получил столько писем от незнакомых мне людей, что мне даже стало неловко за свою слабость. Поэтому спасибо тебе огромное – твоя поддержка многое для меня значит.

Вероятно, сейчас мне больше всего нужно именно общение, потому что я слишком долго ни с кем не говорил по душам, все держал в себе. Помню, когда Джек умер, жена сказала, что мне требуется помощь, и я был с ней согласен, вот только не признался ей в этом и делать ничего не стал. Струсил, наверное.

Можно тебя спросить? Как ты справляешься? То есть как ты умудряешься жить после смерти дочери? Еще раз спасибо тебе за добрые слова, я их очень ценю.

С наилучшими пожеланиями,

Роб

Re: Re:

От: новс09. Пн. 15 мая 2017, 19:06

Привет, Роб! Спасибо, что написал. Рада, что тебе стало лучше. А по поводу алкоголя – ты молодец, что нашел в себе силы бросить пить – или пить меньше, что тоже хорошо.

Ты спрашиваешь, как я справляюсь. У меня нет готовой формулы успеха, да и дельный совет я тебе навряд ли смогу дать. Просто я, как ни банально это звучит, постоянно стараюсь чем-то себя занять: много работаю, бегаю, хожу в спортзал. Временами читаю новые книги и смотрю сериалы, чтобы не отставать от коллег.

Не могу сказать, что я счастлива, но все это помогает мне – хотя бы некоторое время – держаться на плаву. Но иногда я все равно ухожу под воду. Сколько раз мне хотелось вскрыть вены или броситься с моста. Сколько раз я ловила себя на таких недостойных мыслях, что была готова умереть от стыда за саму себя. И сколько раз я желала, чтобы смерть забрала ребенка у кого-то другого, а не у меня.

Такова моя история. А еще я стараюсь помогать людям в группе «Нам поставили диагноз». У меня сердце разрывается, когда я вижу, как они страдают, и я делаю все возможное, чтобы им стало хоть немного легче.

Я бегу по извилистой тропинке вдоль берега, наблюдая, как камышницы и чайки бродят по отмели и пьют воду из углублений в песке. Я пробегаю мимо яхт-клуба, расположенного в устье реки, ветеринарной клиники и старой методистской церкви и затем начинаю постепенно набирать скорость.

Несмотря на то что еще только середина мая, солнце палит нещадно, и мои шорты и футболка насквозь пропитаны потом. Я преодолеваю невысокий подъем и пробегаю сквозь выбитый в скале туннель. Моя цель – викторианский железнодорожный мост, который тянется через всю долину. На своем пути я встречаю двух лебедей: опустив клювы, они неторопливо скользят по воде, высматривая себе еду.

Я бываю здесь каждый день. Сажусь на скамейку под виадуком и размышляю – почему-то здесь мне это удается лучше всего. Наверное, дело в тишине и одиночестве, в успокаивающем виде красноватых скал.

Теперь, когда алкоголь больше не затуманивает мое сознание, я вижу мир совершенно по-другому: он стал вдруг ярким и четким, открылся во всей своей первозданной хрупкости и чистоте. Меня очаровывают мелочи, на которые я раньше даже не обращал внимания: обшарпанная и треснувшая от времени стенка буфета; радуга на ковре, которую создает солнечный свет, проникающий сквозь абажур лампы. Я сижу под виадуком, подставляя лицо свежему ветерку с реки, и вижу, слышу и ощущаю с неведомой мне ранее остротой.

Зря я вовремя не вспомнил слова отца. Он любил иногда выпить, но пьяниц терпеть не мог. «Поддашься выпивке, сынок, и превратишься в одного из этих унылых старых говнюков, что с утра до ночи не выпускают стакана из рук. Тебе кажется, будто ты становишься таким умным, будто весь мир у твоих ног. Но на самом деле, сынок, это ты падаешь к его ногам, и он по тебе пройдется, будь уверен».

Вернувшись домой, я наливаю себе воды и сажусь за кухонный стол. Эта женщина с форума, новс09, была права: главное – постоянно чем-нибудь себя занимать. Раньше, когда единственным и полновластным хозяином моей жизни был алкоголь, это не представляло проблемы. Теперь же мне приходится постоянно что-то придумывать, чтобы отвлечься от пагубных мыслей: например, раскладывать по размеру ложки в посудном ящике, тратить целый час на приготовление обеда; а как-то раз я целую неделю, не отрываясь, читал в Интернете обзоры на студийные мониторы для моего ноутбука. Я прошу Марка давать мне больше работы, и плевать, что я с ней не справляюсь, – все средства хороши, лишь бы не оставалось времени на мысли о выпивке.

В моей памяти начали всплывать какие-то детали, которые, однако, мне пока не удается сложить в единую картину, более того – я сомневаюсь в их истинности. А вдруг то, что, как мне кажется, я вспоминаю, на деле лишь плод моего воображения?

Но я точно помню, как Анна сказала мне, что я помочился на ее подсолнухи. На память о наших нерожденных детях. Оправдания этому омерзительному поступку нет и не может быть.

Сегодня, впервые за несколько дней, мне до умопомрачения хочется выпить. Я думаю лишь о том, что если сейчас прыгну в машину, то уже через двадцать минут буду дома с новыми запасами алкоголя. Я даже слышу этот особый булькающий звук, с которым жидкость выливается из бутылки в бокал.

Нет, я никуда не поеду. Сейчас я приму душ, потом почищу фильтр в посудомойке. Пить я больше не стану. Только тогда я смогу хоть как-то загладить свою вину.

Re: Re:

От: Роб. Пт. 19 мая 2017, 15:21

Огромное тебе спасибо за твое письмо, новс09.

Я последовал твоему совету – он действительно работает! Теперь я каждый день придумываю себе какое-нибудь занятие, пусть и незначительное – навести порядок в кухонном шкафу, например.

Ты правильно сделала, что решила помогать людям из этой группы. Я бы тоже хотел, вот только не уверен, что подхожу для этого, – навряд ли я смогу что-то им дать. К тому же не думаю, что кто-то станет прислушиваться к человеку, который доверил жизнь своего сына доктору Сладковскому.

Лучше расскажи, как у тебя дела, а то я вечно болтаю о себе, а о тебе ничего не знаю…

Re: Re:

От: новс09. Сб. 20 мая 2017, 20:50

Ну конечно же, тебе есть что дать этим людям. Ты ведь был на их месте – кому, как не тебе, знать, что они чувствуют?

Раз уж ты попросил рассказать о себе, то должна признаться, что у меня сейчас черная полоса. Меня любая мелочь может выбить из колеи. Недавно я смотрела реалити-шоу о буднях скорой помощи. Там показывали мальчика, которого сбила машина, и его мать. Так эта женщина была настолько раздавлена горем, что почти обезумела, а я глядела на нее и чувствовала себя чудовищно виноватой. Потому что я никогда не была такой, как она.

Я уверена, что могла сделать для Люси больше. Облегчить последние месяцы ее жизни, наполнить их радостью. Временами в голове крутятся мысли, от которых хочется лезть на стену: а вдруг она знала, что умирает? Вдруг ей было очень-очень страшно, а я не успокоила ее, не поддержала? У меня такое ощущение, будто я ее подвела.

Наверное, в глубине души я считаю, что сама во всем виновата и смерть моей дочери – это расплата за мои грехи. Может, у меня просто паранойя, но я и правда так думаю. Спасибо, что проявляешь интерес к моей жизни…

Re: Re:

От: Роб. Сб. 20 мая 2017, 22:23

Да, у тебя просто паранойя J, а если серьезно: нет, нет и еще раз нет – ты ни в чем не виновата, и прекрати себя истязать. Увы, горькая правда такова, что, хоть мы оба и понимаем, насколько это дельный совет, сам я нередко им пренебрегаю. Бывают дни, когда я не то что не вижу просвета во тьме, но даже представить не могу, что какой-то просвет вообще возможен, и тогда я поддаюсь тому же чувству, что мучает тебя. Ты не должна корить себя за то, что произошло, но – я понимаю, почему ты это делаешь. Надеюсь, я не очень тебя запутал. (И еще: пусть мы с тобой и не знакомы, я уверен – ты была замечательной матерью.)

Re: Re:

От: новс09. Сб. 20 мая 2017, 23:45

Спасибо. Вот видишь – я о том и говорю: ты умеешь давать дельные советы, поэтому тебе обязательно нужно помогать людям в группе «Нам поставили диагноз». J

Кстати, давно хочу тебя спросить – только не подумай, что я тебя осуждаю! – почему ты обратился к Сладковскому? Я постоянно встречаю родителей, которые, отчаявшись, прибегают к помощи специалистов похуже Сладковского, доверяют им жизни своих детей, и я хотела бы им помочь, разубедить их, но не совсем понимаю как. Однако уже поздно. Спокойной ночи.

Я сижу в своем маленьком кабинете и пью кофе. Работа сегодня не идет, потому что все мои мысли заняты Анной. Я написал ей еще одно, более подробное письмо, где снова попросил прощения, но она так ничего и не ответила. Но я и не жду ответа, потому что не заслуживаю ни единого ее слова.

Но мне очень ее не хватает. Наверное, какая-то часть меня всегда будет тосковать по ней: по той Анне, которая однажды затащила меня в «Ритци» на ночной марафон «Звездных войн»; Анне, которая так и не дождалась рассвета на Брайтон-Бич, заснув у меня на коленях. Я вспоминаю тот день, когда мы играли в сквош: ее белые хлопковые шорты (в таких в шестидесятые играли футболисты); обескураженный вид, с которым она взирала на приближающихся к ней гигантских зверей.

Мне всегда нравилось наблюдать за ее мимикой. Когда она о чем-то размышляла, то слегка выпячивала нижнюю губу и становилась похожа на рисованную версию роденовского «Мыслителя». Если во время разговора она чувствовала себя неуверенно, то начинала стесняться и быстро опускала глаза, но потом вновь поднимала взгляд и, слегка тряхнув головой, продолжала говорить, словно этот жест придавал ей решительности.

Мне хочется посмотреть фотографии Анны, а они все удалены. Раньше, стоило лишь покопаться в недрах памяти какого-нибудь старенького ноутбука или мобильника, можно было без труда найти и фото, и неуклюжие, снятые в последний момент видео. Но однажды ночью, вскоре после переезда в Корнуолл, я напился и удалил все, до чего смог добраться. До сих пор помню вопрос, всплывший на экране телефона: «Вы уверены, что хотите удалить эти объекты?»

Я вдруг понимаю, что если прямо сейчас не увижу Анну, то рехнусь. Скачиваю программное обеспечение, которое якобы способно восстановить даже файлы, стертые годы назад, но мой жесткий диск уже столько раз переписывался, что все данные давно затерлись.

И вдруг меня озаряет: резервное копирование. Старые привычки – самая живучая штука на свете. Раньше я каждую неделю подсоединял к компьютеру внешний жесткий диск и делал резервные копии.

Я запускаю ПО для резервного копирования, прокручиваю старые версии моего компьютера, сохраненные на нашем с Анной общем ноутбуке, и кликаю на копию, сделанную через несколько месяцев после рождения Джека. Слышу, как загудел вентилятор, – значит, процесс пошел.

Спускаюсь в кухню, чтобы перекусить, а когда возвращаюсь, обнаруживаю, что восстановление успешно завершено. Пробежавшись по папкам, я наконец нахожу то, что с таким упорством искал. Анна на пляже в широкополой шляпе, отбрасывающей тень на ее лицо. Анна в кембриджском пабе: смотрит в объектив, высунув язык. Анна, вымотанная, раскрасневшаяся, прижимает к груди новорожденного Джека.

Какая же она красивая… Анна всегда чувствовала себя немного неуютно перед камерой и на каждой фотографии чуть-чуть улыбалась, как будто думала о чем-то, известном лишь ей одной.

Мне попалось и несколько фотографий Джоша, – видимо, я загрузил их из почты в последние дни перед отъездом из Хэмпстеда. Джош в форме «Манчестер Юнайтед»; Джош на чьем-то дне рождения; видео с Джошем в маске Робина. Даже сейчас, после разоблачения Сладковского, это не укладывается у меня в голове: ведь Нев и Джош – это не выдумка маркетингового отдела клиники, это реальные люди из плоти и крови. Я говорил с Невом, видел их обоих на видео и снимках…

Я должен их найти. За последние недели я перерыл всю Сеть в поисках хоть каких-нибудь следов Нева и сегодня собираюсь испробовать нечто новенькое. Я запускаю программу по тестированию на проникновение и указываю ссылку на блог Нева.

wpscan – URL [nevbarnes.wordpress.com]

По экрану бегут строки кода – программа ищет лазейки, слабые места, которых у старой версии «Вордпресс» предостаточно. Я добираюсь до профиля Нева, но личная информация скрыта, а пароль защищен.

Предположив, что Нев – это имя пользователя, я решаю взломать пароль:

wpscan – URL [nevbarnes.wordpress.com] wordlist [root/ desktop/Nev]‹27‹1

Появляются крошечные песочные часы – это скрипт просчитывает тысячи возможных вариантов пароля, на проверку каждого из которых у него уходит несколько миллисекунд. Наконец готово: вместо часов на экране вновь курсор, и я невольно всхлипываю, увидев, какой пароль выбрал Нев: Josh2606.

Открыв его профиль, я первым делом захожу в раздел c платежными реквизитами. Под одной из кредитных карт указан адрес – город Престон. На карте в «Гугле» я даже вижу его дом.

3

Дорога из красного кирпича влажно блестит, словно ее недавно помыли. Вдоль тупиковой улицы полукругом стоят дома в псевдотюдоровском стиле, с коричневыми балками на фасаде и вычурными коньками крыш. Чтобы все здания не сливались в одну монотонную картину, проектировщики постарались придать каждому какие-то отличительные черты: в саду одного из них построена альпийская горка, стены другого увиты плющом, третье обнесено деревянным забором, как дома в глубинке.

Вот бы не подумал, что Нев живет в таком районе. Здесь впору обитать верхушке среднего класса – агентам по недвижимости, к примеру, да маркетологам, которые читают «Мейл» и «Таймс» и чьи дети учатся не в самых престижных, но все же частных школах.

Я останавливаю машину у тридцать шестого дома. Дорога заняла целых семь часов – больше, чем я рассчитывал, – и я чертовски устал. Хорошо, что я догадался забронировать номер в гостинице неподалеку.

Я иду по подъездной аллее, слушая, как под ногами шуршит гравий, потом сворачиваю на аккуратную, выложенную брусчаткой тропинку, ведущую через лужайку к самому дому. Я нажимаю кнопку звонка, и внутри эхом разносится низкий электронный звук. Подождав немного, я уже думаю возвращаться к машине, но вдруг дверь открывается. На пороге стоит какой-то мужчина, и сначала я принимаю его за Нева – приодевшегося, холеного Нева, – но быстро убеждаюсь, что ошибся: этот человек явно старше, а на шее у него повязан то ли шарф, то ли платок.

– Добрый день, – говорит он. Его акцент идеально соответствует образу обеспеченного жителя Севера, существующему в моем воображении. – Чем могу помочь? – Он вопросительно смотрит на меня, и я понимаю, что уже долгое время бесцеремонно его разглядываю.

– О, простите, ради бога. – Я включаю кембриджский акцент. – Я ищу Нева Барнса. Мы с ним старые приятели, но давно потеряли связь, и единственный адрес, который у меня есть, – этот.

Ладони у меня вспотели; я вижу, что он оценивает меня – мой голос, мою одежду, мою «ауди», на которую украдкой посматривает.

– Мистер Барнс здесь больше не живет, – отвечает он. – Он съехал два года назад, вместе со своим малышом.

«Вместе со своим малышом». Я несколько раз прокручиваю эти слова в голове. «Со своим малышом».

– Вот как. – Я уже представил эту картину: Нев с Джошем мчатся навстречу новой жизни в машине, доверху забитой чемоданами и мусорными мешками с обувью. – А он не сказал вам куда?

– К сожалению, нет. Сделка прошла в большой спешке, он все время обещал, что пришлет нам новый адрес, но так и не прислал. Но могу дать адрес его электронной почты.

– Не нужно, спасибо, его я знаю.

– Хорошо. – Он окидывает меня настороженным взглядом, как будто ему вдруг стало неловко от того, что на его крыльце стоит незнакомец, да еще и задает вопросы.

– А вы не знаете, куда бы он мог отправиться?

Некоторое время он размышляет, взвешивая ситуацию.

– Кажется, если я правильно помню, он упоминал Ривз. Это на окраине.

– Ривз?

– Да.

– Спасибо, вы мне очень помогли. Возможно, я прокачусь до Ривза.

Он снова пристально смотрит на меня, видимо гадая, что я все-таки за птица.

– Вы знаете, это довольно большой район. Его лучше вообще объезжать стороной. Особенно на такой машине, – говорит он, указывая кивком на «Ауди».

– Вот оно что, – со смехом отвечаю я, – благодарю за совет. Может, я и передумаю.

– Ну да… Послушайте, а не окажете ли вы мне услугу? Мы храним всю почту, что приходит на имя мистера Барнса, и накопилось ее предостаточно. А поскольку у вас больше шансов с ним встретиться, чем у нас, не заберете ли вы ее с собой?

– Конечно, с удовольствием.

Он исчезает в доме, и пару минут я неловко топчусь на пороге. Когда он возвращается, у него в руках четыре внушительных пакета с письмами.

– Вот, держите, – говорит он, протягивая мне их. – Ваш приятель, похоже, был весьма популярным малым.


Я ставлю мешки в багажник, сажусь в машину и выезжаю на главную дорогу, а мужчина все так же стоит у двери, провожая меня взглядом. На Хай-стрит почти все здания заброшены, лишь кое-где попадаются киоски с индийской едой навынос, службы микротакси да юридические конторы с замызганными рекламными плакатами собственных услуг: «Вы платите, только если мы выигрываем ваше дело».

Я сворачиваю на стоянку перед пабом – маленьким одноэтажным домишкой, всунутым между двухэтажек. Приземистый, с почерневшей от недавнего пожара стеной, он напоминает гнилой зуб. Задумчиво барабаня по рулю, я изучаю карту в телефоне, как вдруг в окно раздается стук.

У машины стоят два костлявых мальчишки и попивают крепкое пиво из одной банки на двоих.

– Дядя, почикаться не желаете? – спрашивает тот, что поменьше, когда я опускаю окно.

– Нет, – отвечаю я, даже не понимая, о чем он.

– А хрена ты здесь встал, ты чё – педофил?

– Вали отсюда, – отвечаю я.

– А ты что, педофил? – гогочет мальчишка постарше. Они ударяют друг друга кулаком по кулаку и отхлебывают из банки.

– Вообще-то, я тут ищу кое-кого. Поможете?

– А с какого нам тебе помогать? – фыркает старший и сплевывает на землю.

– С того, что я заплачу, – говорю я.

– Сколько?

– Двадцатку.

– Да засунь ее себе в жопу, мудила. Я такие бабки и сам за пять секунд подниму.

– Пятьдесят.

Мальчишки смотрят друг на друга из-под надвинутых на глаза бейсбольных кепок, словно молча советуются.

– Идет. Гони свой полтинник.

Я держу банкноту на таком расстоянии, чтобы они не могли до нее дотянуться.

– Я ищу одного мужика, зовут Нев Барнс. Знаете его?

– Допустим.

– Хорош придуриваться: знаете или нет?

– Чел, веришь, нет, но я реально его знаю, – говорит младший. – Только сначала гони бабло.

Я окидываю его недоверчивым взглядом:

– Что ж, ладно. – Я отдаю им деньги, но засранцы не торопятся выполнять свою часть сделки. На их лицах играет мерзкая улыбочка, они вытаскивают по сигарете и закуривают.

Тот, что помоложе, засовывает голову в окно, и я чувствую аромат дешевой туалетной воды.

– Слушай сюда, дядя, – говорит он мне почти шепотом. – Я знаю, где живет Нев, мы с его отпрыском в одну школу ходим. Они переехали сюда года два назад.

Отпрыск. Джош. Все сходится. Я хватаюсь за руль, чтобы парень не заметил, что у меня трясутся руки.

– Видишь вон тех пацанов? – Он показывает рукой через дорогу, где несколько ребят постарше гоняют на великах. – Так вот, или ты мне даешь еще полтинник сверху, или я говорю им, что ты предложил мне отсосать за деньги.

И улыбается – невинно, словно позирует для группового снимка в школе. Я понимаю, что меня поимели, но выбора нет, поэтому кладу в его раскрытую ладонь еще одну банкноту, которую он небрежно сует в карман.

– Ты совсем рядом, мужик. Езжай за угол, там увидишь дом с красным забором, рядом припаркована старая «фиеста».

– Спасибо.

– Проваливай, хрен гламурный, – отвечает он, и они уходят, хохоча и похлебывая пиво.

Гопник оказался прав. Уже через полминуты я на месте: это огромная прямоугольная лужайка, со всех сторон окруженная одинаковыми домиками; на траве валяются кучи мусора и какие-то гигантские контейнеры; от горящего рядом костра клубами поднимается черный дым. На углу лужайки стоит кирпичная коробка с пятнами цемента – раньше к ней крепились горка и шведская стенка.

Я вижу дом Нева с красным покосившимся забором и «фиестой» на подъездной дорожке. Над соседским окном висит флаг Англии. Пока я паркую машину, ребятишки, до этого игравшие на лужайке в футбол, не сводят с меня глаз, гадая, кого это к ним занесло. Я отвечаю им суровым взглядом – пусть думают, что я важная шишка и со мной лучше не связываться. Когда я уже собираюсь отвернуться, чтобы пойти к калитке Нева, я вдруг замечаю его.

Это Джош, никаких сомнений. Он носится с мячом, ловко обводя соперников, и его светлые волосы развеваются на ветру. Он возвышается над остальными, и мне непонятно, что он вообще делает рядом с этими сгорбившимися, все как один закутанными в толстовки с капюшоном мальчишками, которые и метра пробежать не могут, чтобы не затянуться сигаретой. Я не могу на него налюбоваться: вот он обыгрывает троих, вырывается к воротам, границы которых обозначены двумя канистрами из-под бензина, и, сделав финт, забивает гол.

Я столько раз просматривал его фотографии, что точно помню цвет его волос, легкую сутулость плеч. Пусть он подрос, но улыбается все так же, а волосы по-прежнему непослушными прядями падают на лицо.

Эта застенчивая улыбка мне хорошо знакома по снимку, где Джош с Невом стоят у подножия Ангела Севера. Мне хочется подойти к этому чудо-мальчику, получше разглядеть, прикоснуться к его лицу, чтобы ощутить тепло кожи. Я машу ему, но он меня не замечает.

Калитка у Нева сломана, и мне приходится сначала ее приподнять, чтобы открыть. Я звоню в дверь. У порога рядком составлены детские кроссовки и синие резиновые сапожки, в которых явно недавно бегали по лужам. Его малыш…

Я узнаю мужчину, открывшего мне дверь, вот только помню я его совсем другим. У этого Нева вытянутое, покрытое щетиной лицо, болезненная худоба, какая бывает у алкоголиков. Джинсы болтаются на бедрах, а спортивная фуфайка протерлась на локтях. Ощущение такое, будто семидесятилетний старик надел одежду, которую носил в молодости. Губы у него сухие, потрескавшиеся, на плечах – хлопья перхоти.

– Привет. Вы к кому?

Акцент у него густой, тягучий – раньше он мне казался не таким тяжелым. Нев бросает быстрый взгляд поверх моего плеча, в сторону играющих мальчишек.

– Вы Нев?

Пауза. Мне показалось, что в его глазах промелькнул испуг.

– Он самый, чем могу помочь, приятель?

Манера Нева растягивать гласные лишний раз напоминает мне, что я далеко от дома.

– Я Роб, отец Джека, – бодро говорю я. Выражение его лица остается прежним, и я понимаю, что он меня не помнит. – Можно с тобой поговорить? Это не займет много времени.

Нев пристально оглядывает меня с головы до ног. На крыльце едва уловимо пахнет сыростью, словно в теплице; в углу я замечаю толстые пачки бесплатных газет и искореженную тележку для доставки.

– Ладно, – отвечает Нев и открывает передо мной дверь.

Внутри, к моему удивлению, очень уютно и безукоризненно чисто. В гостиной стоит старенький, но без единого пятнышка диван, на каминной полке – ни пылинки. В углу высится аккуратная стопка детских книжек, а в кухне на холодильнике висит картинка, явно нарисованная рукой ребенка.

Я присаживаюсь на диван, Нев – на низенькое креслице в углу, и некоторое время мы сидим молча. За спиной Нева прибита полка, на которой в симметричном порядке расставлены белоснежные фигурки ангелочков и лошадей, словно застывшее сказочное войско.

– Я тебя не помню… То есть… Не думаю, что мы встречались… – бормочет Нев. Скорчившись в кресле, он выглядит растерянно и жалко, словно его застали за каким-то унизительным занятием.

– Это не страшно. Ты ведь со столькими общался. Пару лет назад мы переписывались, я тебе даже как-то раз звонил. У меня был сын, Джек.

Ноль реакции. И этот человек был когда-то в курсе всей моей жизни? Неужели это ему я во всех подробностях рассказывал о Джеке и моих отношениях с Анной?

– Я увез Джека в ту клинику, но жена была против, – продолжаю я, надеясь расшевелить его память. – Поэтому мы прекратили лечение, и вскоре после этого Джек умер.

– О, мне очень жаль, – рассеянно бросает Нев, и мне становится ясно, что его мысли заняты другим. – А как ты меня нашел?

– Поспрашивал у людей, – отвечаю я. Нев готовится что-то сказать, но вдруг на улице раздается крик и что-то ударяется в окно – скорее всего, футбольный мяч. Нев, однако, даже глазом не моргнул, словно давно к такому привык.

– Это Джош там в футбол играет? – спрашиваю я. – Мальчик со светлыми волосами – это ведь Джош?

Нев глядит в окно, потом откидывается на спинку кресла. Кажется, он силится что-то сказать, но язык его не слушается. На кофейном столике лежат дешевые листовки с текстом: «Нев Барнс. Берусь за любую работу. Маляр. Садовник. Работа по дому. Тел.: 01772 532676».

– Нет, это не он, – произносит наконец Нев. – Я понял, ты принял за Джоша того долговязого мальчугана.

Я думаю об этом мальчике: о том, как мастерски он загнал мяч между канистрами, как сдувал со лба длинную челку. Кто же это, если не Джош?

Нев сидит в углу неподвижно, как статуя. На короткое мгновение он отвлекается на одного из ангелочков – наверное, заметил на нем пылинку. Вдруг он резко встает и делает несколько шагов по направлению ко мне, нервно похлопывая себя ладонями по бедрам. По его шее расползается какая-то красная сыпь.

– Не хочу показаться грубым, но… слушай, зачем ты здесь? Мне жаль твоего сына, но я правда… я… навряд ли я чем-то могу помочь…

– А Джош тогда где? – перебиваю я. По какой-то непонятной мне самому причине в моих словах прозвучали угрожающие нотки.

Нев подходит ближе, словно собирается выпроводить меня, но я не двигаюсь с места. Тогда он принимается возбужденно шагать туда-сюда, сжав кулаки и нервно потирая их друг о друга, будто выжимает мокрое белье.

– Я всего лишь хочу знать, что с Джошем, – тихо говорю я, глядя ему в глаза.

– Что с Джошем? – эхом повторяет за мной Нев, хрустя пальцами. – Тебе-то какое дело? – Он нависает надо мной, и я чувствую запах немытого тела. – Думаю, тебе лучше уйти.

Я встаю – и теперь уже я нависаю над ним. Оказывается, я почти на голову выше него.

– Так где Джош? В школе?

Он глядит на меня, потом отводит взгляд.

– Да, точно, в школе, учится паренек, – быстро бормочет он, и мне ясно, что он не верит сам себе.

– Я же вижу, что ты лжешь, Нев.

– Лгу? Да как ты?… Говорю тебе, приятель, в школе он, это прямо за углом, скоро вернется – за уроки засядет. Или в футбол с ребятами убежит гонять… его вечно на ужин не дозовешься – любит он футбол, мой Джош…

С ним что-то не так. Он стоит у каминной полки, вцепившись в нее, чтобы не упасть, его трясет, а глаза вдруг остекленели, как будто с ним случился припадок.

– Ты в порядке? – осторожно спрашиваю я, дотрагиваясь до его руки. – Вот, присядь лучше. – Я довожу Нева до его кресла, и он тяжело опускается на подушки, стараясь восстановить дыхание.

– Мой Джош умер пять лет назад, – говорит он, смотря в стену.

Я встречаю его признание молча, и он, тряхнув головой, продолжает:

– Ему не стало легче. Бедный мой малыш. Так в Праге и умер. – Он отворачивается от полки с ангелочками и наклоняется вперед, ко мне. – Он тоже лечился в этой клинике, клинике доктора Сладковского, и ему там тоже не помогли. Я ничего не понимал. Я ведь столько отзывов прочитал – он вылечил стольких мальчиков и девочек… Но Джоша почему-то вылечить не смог.

– Что… Я не… погоди. Почему же тогда ты убеждал всех, что Джош выздоровел? – Я чувствую, как по затылку бегут мурашки.

Нев пожимает плечами. Его левая нога отбивает бешеный ритм о ковер.

– Бред какой-то, – говорю я. – Как же тогда твои письма, фотографии с Джошем? Я же слышал его голос, когда тебе звонил! Ты еще попросил его разуться, а потом он смотрел мультики… А это видео, где вы с ним одеты, как Бэтмен и Робин? Как ты все это объяснишь?

Нев еще глубже оседает в кресле, словно пытается в нем спрятаться.

– На первых фотографиях был Джош. Он проходил тогда лечение в клинике. А потом я стал присылать тебе снимки Тима, его двоюродного брата. Они одногодки, да и похожи так, что люди их иногда путали. Тим – это парнишка моей сестры.

Слова комом застряли у меня в горле. От жалости, которую я испытывал к Неву еще пару минут назад, не осталось и следа.

– То есть ты заставил своего племянника притвориться Джошем?

– Нет, нет, все не так было. Тим знал, что случилось с Джошем и чем я занимаюсь. Поэтому, когда мы переодевались и записывали наши потешные видео, он думал, что тоже, вместе со мной, помогает больным деткам. И так радовался. Ему нравилось им помогать, честное слово. Слушай, я не знаю, что тут еще можно сказать… ты прости меня. Я сожалею, правда.

– Сожалеешь? – Присев на самый край дивана, я наклоняюсь к Неву. – Ты новости смотрел? Знаешь, сколько горя этот человек принес людям? Слышал, что он делал со своими пациентами? И ты сидишь здесь с таким невинным видом, словно ты тут вообще ни при чем?

– Я видел, да, но Богом клянусь – я и понятия об этом не имел. Я верил ему. Как только Джоша начали лечить, у него сразу подскочил уровень этих белков, GML и CB-11. Мне сказали, что это хороший знак, – значит, опухоль умирает. И мы продолжили лечение. Один курс, потом другой. Богачами мы не были, пришлось занимать у всех, кто только мог дать взаймы, а когда и эти деньги закончились, я перезаложил дом.

Нев всхлипывает и вытирает нос пальцем.

– После двенадцати курсов Сладковский сказал, что результаты очень хорошие, но останавливаться нельзя, и я… платить было уже нечем, но я все равно подписал согласие еще на четыре курса. А следом – еще на три. Да и кто бы не подписал? Я на все был готов, лишь бы его спасти. Мне постоянно говорили, что Джошу становится лучше, что лечение прекрасно на него действует. Да я и сам так думал: он и выглядел лучше, и соображал, и ходил, и разговаривал… Не то что после химиотерапии… Просто небо и земля…

Нев проводит ладонью по лбу, блестящему от пота, и вытирает ее о штанину.

– Я не мог допустить, чтобы Джош ушел так же, как его мать.

– Его мать умерла?

– Да. От рака, за несколько лет до него. Сгорела на моих глазах. – Он глубоко вздохнул. – Как-то раз на выходных мы поехали на пустоши – моя Лесли любила гулять, часами могла шагать, ни разу не присев, – и вдруг ее скрутило от боли. Пришлось даже «скорую» вызвать. В больнице нам сказали, что это рак поджелудочной. Сказали – она проживет девять месяцев, но ее не стало через три. – Нев кивает на полку с глиняным войском. – Это ее. Она их собирала.

Воцаряется молчание. С улицы доносятся крики детей и отзвуки полицейских сирен.

– Потому-то я и отдал все, что у меня было, той клинике: сбережения, дом, деньги, что занял у друзей. Я не хотел, чтобы Джош мучился, как и Лесли.

Кто-то на форуме «Дом Хоуп» написал: все мы – жертвы обстоятельств. Стараемся любой ценой спасти своих детей, но в итоге эта цена оказывается слишком высока.

– Мне жаль твою жену, – говорю я, – но я все равно не понимаю, почему ты, зная, что лечение в клинике неэффективно, продолжал усердно расхваливать ее на каждом углу.

– Да я… Я ведь не сразу это понял. Я начал писать на форумах после того, как Джошу стало лучше. По крайней мере, врачи постоянно мне твердили, что ему лучше, что терапия работает, и я им верил. Я думал, что об этом чуде должен узнать весь мир. Роб, клянусь тебе, я и правда хотел помочь детям.

Я сижу на краешке дивана, подавшись вперед, чтобы не пропустить ни единого слова Нева.

– А после того, как Джош умер?

– Поначалу я убеждал себя, что, если бы не лечение, он прожил бы намного меньше, как врачи ему и предсказывали. Что, обратись мы в клинику раньше, он бы выздоровел. Я обманывал сам себя. – Он опускает голову. – К тому же деньги…

– При чем здесь деньги?

– Ты пойми, я не оправдываюсь, – говорит он, поднимая на меня глаза, – я знаю, что виноват. Так случилось, что кто-то из рекламного отдела клиники заметил на форумах мои сообщения, сказал Сладковскому, и тот предложил за вознаграждение приводить ему новых клиентов. Я так глубоко увяз, Роб, глубже некуда. Я задолжал Сладковскому больше сотни тысяч фунтов. Денег, что я выручил за дом, хватило лишь на то, чтобы раздать долги и заплатить половину этой суммы. Мне сказали, что остальное можно отработать. Сначала я сомневался – ведь тогда пришлось бы лгать про Джоша, – но мне стали угрожать судами, тюрьмой. А у меня и так ничего не осталось – ни дома, ни гроша за душой, и работы нет, а у меня на руках Хлои… А тут – начали поступать деньги от Сладковского, немалые деньги; я стал понемногу с ним расплачиваться, мы наконец съехали от матери…

– Хлои? – переспрашиваю я.

– Что? А, да, прости – болтаю тут, болтаю… Хлои – это сестренка Джоша.

Резиновые сапожки у порога, картинка на холодильнике, мультики на заднем фоне… Все встало на свои места.

– Я не мог ее подвести. Она потеряла мать и брата, не хватало еще ей увидеть, как отца в тюрьму забирают. Я хотел дать ей дом, где у нее была бы своя комната, с книжками и игрушками.

Солнце спряталось в облаках, и в гостиной резко потемнело.

– Ты… хм… сделать тебе чаю или кофе? – спрашивает Нев.

Я отрицательно качаю головой.

– А что твой сын, Джек? Ты сказал, он тоже лечился у Сладковского?

– Да. Клиника была нашей последней надеждой. Мы прекратили лечение после нескольких курсов.

Повинуясь непонятному порыву, я достаю из бумажника фотографию Джека и протягиваю ее Неву.

– А-а, – улыбается он, – кажется, я его помню. Славный паренек. На тебя очень похож.

Я забираю у него фотографию и смотрю на Джека. Снимок был сделан на детской площадке недалеко от Риджентс-парка, в двух шагах от клиники доктора Флэнаган на Харли-стрит.

Мяч снова прилетел в окно, с такой силой, что стекло застонало, но Нев словно ничего не заметил. В углу стоит гладильная доска, на которой лежит стопка детской одежды. До того как я пришел, Нев гладил школьные юбочки своей дочери.

– Почему ты бросил? – спрашиваю я.

– Работать на Сладковского-то?

– Да.

– Хочешь правду?

– Да уж будь любезен.

– Я выплатил долг, – говорит он, пожимая плечами. – Стал свободным. Все обвинения с меня сняли… – Тут он осекся, опустил голову. – Слушай… ты прости меня… мне жаль, что все так вышло… и Джека твоего очень жаль…

Меня коробит оттого, что он вот так запросто назвал моего сына по имени. Мне кажется это кощунством; никто, тем более Нев, не имеет права произносить имя Джека иначе, чем благоговейным шепотом.

– Его ты тоже на подачки от Сладковского купил? – интересуюсь я, кивая на огромный дорогой телевизор в углу.

– Можешь не верить, но я его в лотерею выиграл.

– Как же тебе не верить, Нев? Ты ведь в жизни мне не соврешь, верно?

Я отодвигаюсь к спинке дивана. Сидение бугристое, поскольку от времени поролон сбился в комья, и я проваливаюсь в одну из невидимых ям.

– Ты понимаешь, что дал мне надежду? – Я сверлю глазами тщедушную, сгорбленную фигурку. – И не одному мне – сотням таких, как я. Ты, конечно, не помнишь этого своего письма, но я его помню прекрасно. Я даже помню, когда я его получил: я тогда сидел на веранде нашего дома в Лондоне. Я прочитал его раз пятьдесят, если не больше. «У нас отличные новости, – написал ты. – Сегодня Джошу делали сканирование – никаких следов опухоли!» Эти слова навсегда засели в моей памяти, они стали моей спасительной соломинкой. Я перечитывал твое письмо раз за разом, на ноутбуке, в телефоне…

Я замолкаю, потому что продолжать этот разговор бессмысленно. Я подхожу к Неву, вросшему в кресло, и он еще больше съеживается, ожидая, что я его ударю.

– Ты жалок, Нев. Мне даже смотреть на тебя противно.

Мне хочется врезать ему кулаком в лицо, но я боюсь, что не смогу на этом остановиться, поэтому, сделав над собой усилие, разворачиваюсь и ухожу. Закрывая дверь, я слышу, как Нев плачет.

Мальчишки, игравшие в футбол, сбились в стайку неподалеку от моей машины. Теперь, когда я вижу того, кого принимал за Джоша, вблизи, он больше не кажется мне чудо-мальчиком. Светлые волосы висят жирными нечесаными прядями, губы в каких-то коростах.

– Что, приятель, любишь наблюдать, как детишки в футбол играют? – спрашивает он ехидно. Он старше, чем я думал, и всего на полголовы меня ниже. Он отхлебывает из желтой банки с энергетиком и смачно сплевывает на землю. В нем вообще нет ничего от Джоша: черты лица у него острее и жестче, а волосы совсем другого оттенка.

– Отвали, – буркаю я.

– Отвали, – передразнивает он меня, подражая моему лондонскому акценту, и все разом начинают смеяться и повторять за ним.

– Далековато от дома забрел, а, дядя?

Я подхожу к машине, и все они, ухмыляясь, пододвигаются ближе.

– Это, случайно, не тот хрен, что дал тебе сотку за отсос, Гэри?

В ответ раздается мерзкий оглушительный гогот. В глубине этой толпы я замечаю мальчишек, которые сказали мне, где живет Нев. Их лиц почти не видно под козырьками бейсболок.

Когда я сажусь в машину, вся банда синхронно придвигается еще ближе. Они действуют как хорошо обученный отряд. Руки трясутся, я кое-как попадаю ключом в замок зажигания и хватаюсь за руль. «Пе-дик, пе-дик!» – скандируют мне в спину. Я нажимаю на газ, колеса с визгом проворачиваются, и, под градом камней и пинков, «ауди» срывается с места.

4

Re: Re:

От: Роб. Пт. 2 июня 2017, 11:45

Привет, надеюсь, ты чувствуешь себя хоть немного лучше. Почему я повез сына в клинику Сладковского? Если коротко, то потому, что дурак. Потому, что потерял голову от отчаяния и не желал смириться с тем, что мой сын умирает.

Не думай, что это я так пытаюсь оправдаться. Моя жена, Анна, сразу поняла, что Сладковский – шарлатан, и постоянно мне это твердила, но я ничего и слышать не хотел. Я относился к ней просто чудовищно. Она, наверное, никогда меня не простит, и я понимаю почему. Если бы только я мог сделать для Анны что-то хорошее, хоть как-то загладить свою вину перед ней… но, видимо, уже слишком поздно.

В остальном у меня все нормально. Как всегда – спасибо, что позволила излить душу. Как ты?

Re: Re:

От: новс09. Пт. 2 июня 2017, 13:27

Привет, Роб. Я ничего, спасибо. Слишком много думаю в последнее время (так всегда бывает, когда несколько дней подряд я хожу только на работу, а вечерами дома меня никто не ждет).

Как я хочу вернуть свою прошлую жизнь! Иногда я открываю свой профиль на «Фейсбуке» и смотрю, что я делала в этот день три года назад, до того, как все произошло. Игры на детской площадке, аэробика, выходные с семьей…То, что раньше для меня было обыденностью, теперь кажется чем-то далеким и странным…

У меня есть одна фотография, на которой Люси в очках для плавания стоит в душе. Люси всегда надевала очки, когда купалась: она любила подставлять личико под струи воды и пускать мыльные пузыри. И на этой фотографии она немножко хмурится и у нее такой взгляд, будто она говорит: да отстань ты от меня со своим фотоаппаратом… Я насмотреться на нее не могу. Я хочу проникнуть туда, внутрь этого изображения, снова очутиться в ванной, где купается моя дочь.

Прости за сумбур, наверное, не стоило тебе этого писать. Пока.

Я загрузил все сообщения из почтового ящика Нева на форуме и загнал их в базу данных. Так мне проще в них ориентироваться – можно поставить фильтр по городу или по году. Вообще-то я сам не очень понимаю, зачем они мне. Как будто я что-то пытаюсь найти, вот только что? Объяснение, почему я с такой готовностью поверил Неву и нырнул с головой в эту авантюру под названием «клиника Сладковского»?

Некоторые имена мне знакомы еще с тех времен, когда я сам был участником «Дома Хоуп»: Томас Бэнсон, Джон Стивенс, Мьюриэл Стенович, Прия Давидов. Дети большинства из них уже умерли. В некрологах я читаю о том, что кто-то из них обожал лего, кто-то больше всего на свете любил свои пушистые тапочки с заячьими ушами, кто-то болел за футбольный клуб «Лестер-Сити». В публикациях на «Фейсбуке» об этих детях пишут как о героях, храбро державшихся до самого конца.

Меня никогда не интересовало, чем живут участники форума. Я читал их сообщения лишь затем, чтобы узнать, как они лечили своих детей и подойдут ли эти методы лечения Джеку.

Думаю, я даже немного их презирал, ведь вместо того, чтобы действовать, они смиренно принимали выпавшее на их долю несчастье и занимались какой-то ерундой: устраивали распродажу выпечки, радовались каждому новому восходу солнца, пытались убедить весь мир – и самих себя в первую очередь, – что рак их детей явился для них настоящим даром свыше.

Теперь же мне почему-то хочется лучше узнать этих людей, поэтому я внимательно вчитываюсь в их письма к Неву. Каждая история – это чистосердечное признание, исповедь, в которой не утаилась ни единая мелочь. Они рассказывают о том, как сначала их ребенок потерял аппетит и стал жаловаться на головокружение, а они решили, что ему стоит больше отдыхать и поменьше гонять в футбол… День, когда ему поставили страшный диагноз, они помнят до малейших подробностей: какая была погода, долго ли они стояли в пробках, каким парфюмом пользовалась секретарша клиники, как нестерпимо нагревалось сиденье кожаного кресла в приемной.

Перед моими глазами проходят жизни реальных людей: их отдых, работа, выходные в домике у озера. Я вижу, как они веселятся со своими детьми в Мире Свинки Пеппы и устраивают им сюрпризы ко дню рождения; чувствую их воодушевление, когда они пишут о клиническом исследовании нового препарата, их отчаяние и горечь от того, что надежды рассыпались в прах, их озлобленность на Бога, который смог допустить такую несправедливость.

Эти люди постоянно вспоминают, как было раньше – до того, как заболел их ребенок. Когда-то они делили свою жизнь на «до» и «после» по-другому: «до того как мы поженились», «до того как родился Джейми». Теперь же это одно-единственное «до», о котором им хочется говорить не переставая. Я понимаю, почему они с таким упоением перечисляют то, что когда-то имели, – чтобы Нев мог представить, как много им предстоит потерять.

Была и еще одна причина, заставлявшая их писать Неву эти длинные письма: иногда рассказать кому-то свою историю – это единственный способ выжить.

Re: Нам поставили диагноз

От: джонкелли. Пн. 5 июня 2017, 8:05

Все произошло так быстро. Только что нам сообщили, что у нашей чудесной дочурки опухоль в стволе головного мозга. Что это за опухоль – пока неизвестно. Мы ошеломлены и раздавлены этой новостью. Нашей девочке всего десять, она капитан футбольной команды…

Родственникам мы пока ничего не сказали – сначала нужно дождаться точного диагноза от врачей, но мы хотели бы спросить: не сталкивался ли кто-нибудь из вас с подобной опухолью? Что это вообще за опухоли и можно ли от них вылечиться? Мы даже не знаем, где искать ответы на эти вопросы. Помогите нам, пожалуйста!

Re: Нам поставили диагноз

От: Роб. Пн. 5 июня 2017, 8:30

Дорогой Джон!

Очень жаль, что и вам довелось вступить в наши ряды. Тип опухоли и степень ее злокачественности можно определить лишь после проведения полной диагностики. Что касается вашего вопроса о специфике опухоли в стволе головного мозга – на него я ответить, боюсь, не смогу, но кто-то из участников наверняка поделится с вами информацией.

Я же вас прошу: пожалуйста, не поддавайтесь панике раньше времени (да, я знаю, что легче сказать, чем сделать) и ни в коем случае не ищите ответов в «Гугле». Видов опухолей существует огромное множество, и значительная их часть излечима. К тому же всего лишь за последние несколько лет медицина ощутимо продвинулась в области лечения рака, так что вам действительно есть на что надеяться.

Если я могу чем-то помочь или вы просто захотите поговорить, пишите мне в любое время. Мысленно я с вами.

Роб

Re: Нам поставили диагноз

От: motherofdavid. Пн. 5 июня 2017, 10:36

Я даже не знаю, с чего начать. Чуть больше месяца назад у нашего малыша Джеймса нашли астроцитому третьей степени. Прочитав несколько историй на этом сайте, мы воодушевились и решили, что Джеймса можно вылечить. Нас даже включили в какое-то клиническое исследование, что вселило в нас еще большую надежду. Но все без толку. Джеймс умирает, и врачи хотят прекратить лечение, потому что в нем уже нет никакого смысла.

Мы совершенно убиты, хотя, наверное, в глубине души я знала, что этим все кончится. Почему Бог так жесток? Джеймсу ведь всего семь. Врачи говорят, ему осталось несколько месяцев, а может, и несколько недель. Я это знала, знала с самого начала, но надеялась, что он проживет еще хотя бы год или два. А мой муж… я никогда не видела его таким разбитым и сломленным. Наша жизнь кончилась, я не знаю, что я буду делать, если мы его потеряем. Я не понимаю, почему это происходит с нами, не понимаю, почему никто не может посоветовать нам хоть что-то, ведь должен же быть какой-то выход!

Re: Нам поставили диагноз

От: Роб. Пн. 5 июня 2017, 11:02

Дорогая motherofdavid!

Я всей душой сочувствую вам. Слова тут навряд ли помогут. С моим сыном случилось то же самое, и теперь, когда этот опыт позади, поверьте мне: такое просто невозможно понять, лучше даже и не пытаться – по крайней мере, сейчас.

Единственное, что сейчас в вашей власти, – провести вместе все время, что у вас осталось, наполняя смыслом каждое мгновение.

Если вам захочется поговорить, пожалуйста, звоните или пишите мне в любое время. Свои данные я отправил вам в личном сообщении. Всего наилучшего вам и вашей семье.

Роб

Тема: Прости

Отправлено: Ср. 7 июня 2017, 12:05

От: Нев

Кому: Роб

Дорогой Роб, просить прощения уже слишком поздно, я знаю, но все равно прошу: прости меня. Мне стыдно и больно от того, что из-за меня пострадало столько людей.

Сейчас я стараюсь хоть как-то исправить то, что натворил. Я пишу родителям, которые стали жертвами моего обмана. Сходил в полицейский участок и рассказал о том, что помогал Сладковскому. Не исключено, что меня ждет суд, но я готов к любому наказанию. Я это заслужил. Мне страшно за Хлои, но я поговорил с сестрой – она обещала приглядеть за малышкой, пока я не вернусь.

Я не ожидаю, что ты меня простишь. Просто хочу, чтобы ты знал: я раскаиваюсь, глубоко и искренне раскаиваюсь. И я пошел бы на что угодно, лишь бы искупить перед тобой свою вину.

Всего тебе хорошего,

Нев

Re: Re

От: новс09. Чт. 8 июня 2017, 12:05

Привет, Роб! Увидела, что ты написал в группе «Нам поставили диагноз», и так обрадовалась! Ты, наверное, пожмешь плечами – мол, и что в этом такого? – но лично для меня общение здесь значит очень много (знаю, звучит ужасно: мы ведь пишем этим людям, чтобы помочь им справиться с их горем, а не для того, чтобы нам самим стало легче, но все же… думаю, ты понимаешь, что я хочу сказать).

Мне кажется (это во мне проснулся философ), что в глубине души все мы чувствуем потребность любить, делить себя с кем-то. Поэтому-то мы и хотим иметь детей – кто еще столь безоговорочно примет нашу любовь? Когда я потеряла сына, моей любви стало попросту некуда изливаться, – наверное, именно по этой причине мне и нравится помогать людям в этой группе (пусть это и эгоистично с моей стороны).

Re: Re

От: Роб. Чт. 8 июня 2017, 12:15

Спасибо. Ты очень здорово выразила самую суть. Сейчас я убегаю, но позже обязательно напишу. Ты знаешь, я слегка растерялся, когда прочитал, что ты потеряла сына. У тебя был еще ребенок, кроме Люси?

Re: Re

От: новс09. Чт. 8 июня 2017, 12:16

Эх, никудышный из меня шпион…

Re: Re

От: Роб. Чт. 8 июня 2017, 12:16

О чем это ты?

Re: Re

От: новс09. Чт. 8 июня 2017, 12:17

Надо же – так проколоться…

Роб, это я, Анна

Бичи-Хед

день был солнечный, и мы устроили пикник: сидели на траве и смотрели на маяк и камни внизу, а ты только и говорил что о своей коробочке из китайского ресторана, где мы взяли еду навынос. ох, джек, эта коробочка тебя просто с ума свела, ты не мог на нее наглядеться и ни на мгновение не выпускал ее из рук. ты даже спал с ней, и тебя не смущали ни жирные пятна, ни крошки от крабовых чипсов. в конце концов мама не выдержала и забрала ее у тебя, чтобы хорошенько ее вымыть. я знаю, почему ты влюбился в эту коробочку, джек. потому что на ней были нарисованы воздушные шары, и китайские фонарики, и крошечные птички, порхающие в лучах ослепительного солнца.

5

В конференц-зале отеля «Мэйфейр» темно, прожектор освещает лишь Анну. Зрители сидят неподвижно, выпрямив спины, словно плотные тени в костюмах и лакированных туфлях. Я стою в конце зала, у массивной деревянной двери. Отсюда до сцены слишком далеко, но я вижу лицо Анны на большом экране. Волосы тщательно убраны назад, она держится спокойно и уверенно.

Вспоминаю последние недели, что мы провели вместе: водка, задернутые шторы, запах отбеливателя, беспрестанный гул стиральной машины; тихие разговоры Анны с матерью.

Я продвигаюсь к сцене, чтобы было лучше слышно. Анна рассуждает о «бухгалтерской этике», о том, как было сложно восстановить общественное доверие к профессии бухгалтера после «Дела Энрона». «Закрепить законодательно нормы добросовестного поведения работников нашей сферы недостаточно, – говорит она, и на экране появляется новый слайд. – Необходимо вернуться к изначальным – пусть и кажущимся устаревшими – здоровым и прозрачным принципам ведения бухгалтерской отчетности».

Раздаются аплодисменты, Анна подходит к кулисам и пожимает кому-то руку. Снова включили свет, и участники конференции – все с одинаковыми папками в руках и бейджами на шее – покидают зал.

Анна стоит у сцены в окружении нескольких человек. Я вижу, как она целует в щеку какую-то со вкусом одетую даму, потом они не спеша направляются к выходу, держась рядом, но не касаясь друг друга. Заметив меня, она извиняется перед своими спутниками и идет ко мне.

– Здравствуй, – говорит она, не то улыбаясь, не то хмурясь.

– Привет, – отвечаю я и краснею, как будто впервые в жизни знакомлюсь с девушкой.

Я поражен: она ничуть не изменилась и красива, как и прежде. Мне даже не верится.

– Ты очень хорошо выглядишь, – замечает она.

– Ты тоже, – признаюсь я. Мне очень хочется ее обнять, но я не осмеливаюсь.

Пока мы идем к выходу, я украдкой посматриваю на Анну. Ее волосы чуть длиннее, чем я помню, она слегка похудела и словно подтянулась, – видимо, результат ее увлечения бегом.

– Ты не против подождать меня здесь пятнадцать минут? Я кое с кем поздороваюсь и сразу вернусь. Ничего?

– Ну что ты, конечно, – поспешно отвечаю я. – Ты уверена, что тебе хватит пятнадцати минут? Я все равно никуда не спешу.

– Роб, тебе раньше доводилось бывать на слете бухгалтеров?

– Нет.

– А мне да, – серьезно говорит она. – Вернусь через пятнадцать минут.

Я послушно остаюсь в холле. Нервничаю так, что не успеваю вытирать мокрые от пота ладони. Ровно через пятнадцать минут появляется Анна, в пальто и с сумкой для ноутбука на плече.

– Я готова. Ты голоден?

– Немного.

– Здесь недалеко приличный тайский ресторан. Пойдем туда?

– Звучит здорово.

– Ты не пожалеешь.

– Ты теперь в Лондоне работаешь?

– В основном. Провожу консультации. А ты? Так и живешь в Корнуолле?

– Да.

Все вопросы вдруг разом вылетели у меня из головы, и я попросту не знаю, что ей сказать, поэтому некоторое время мы шагаем молча.

– Как прошла конференция? – соображаю я наконец.


В нашей прошлой, лондонской, жизни мы часто заглядывали в такие рестораны, чтобы попробовать какое-нибудь очередное необычное блюдо.

– Так странно снова тебя видеть, – говорит Анна. – Если честно, я даже немножко нервничаю.

– Понимаю, я тоже. Прости, что веду себя как идиот. Я очень рад, что мы встретились.

Она улыбается в ответ, но я не понимаю, что означает ее улыбка.

– Ты готов сделать заказ? – спрашивает она, глядя в меню.

– Конечно, – тут же отвечаю я, хотя даже не представляю, чем тут кормят. Пробегая глазами строчки с названием блюд, я украдкой бросаю взгляд на ее руки – кольца нет.

– Я не ожидала, что ты меня не узнаешь.

Официант, принявший заказ, ушел, и мы снова одни.

– Ты о чем?

– О нашей переписке на форуме.

– Мне и в голову не пришло, что это можешь быть ты.

– Правда? – не без гордости в голосе переспрашивает Анна, страстная любительница шарад и головоломок. – Я была уверена, что ты догадаешься, уж по крайней мере после сообщения про очки для плавания и мыльные пузыри.

– А я не догадался. Если бы ты не проболталась, я бы до сих пор не знал, кто ты такая. Хотя имя Люси должно было меня насторожить.

Люси – так Анна назвала второго ребенка, которого мы потеряли.

Официант приносит напитки: вино – для Анны, воду – для меня.

– Я очень рада, что ты бросил пить, – говорит Анна.

– Я и сам рад, – усмехаюсь я, чувствуя себя немного уязвленным. Бывшим алкоголикам не нравится, когда им напоминают о том, что они были алкоголиками.

Молчание.

Оно мне знакомо – такое же молчание воцарялось за кухонным столом, за которым мы ужинали вдвоем, без Джека.

– Что ж… – Я делаю глоток воды и наконец, впервые за все это время, осмеливаюсь посмотреть Анне в глаза. – Я уже извинялся в письмах, но мне хочется сделать это лично. То, что я наговорил тебе тогда – о Джеке, о лечении в Праге… Это чудовищно. Я не смог справиться с горем, запил, слетел с катушек. Жалкое оправдание, я знаю. Я не заслуживаю прощения, но все равно: пожалуйста, прости меня…

Пауза. Анна вдруг шумно выдыхает, как будто до этого сидела, набрав воздуха в легкие.

– Спасибо, Роб. Твои слова очень важны для меня. – В ее голосе чувствуется холодок. – Я принимаю твои извинения.

– И тебе спасибо. Ты очень добра ко мне. Правда.

Анна пожимает плечами:

– Жизнь слишком коротка. Кому это знать, как не нам с тобой.

Нам принесли закуски – маленькие спринг-роллы с морковной соломкой. Анна задумчиво смотрит в свою тарелку, словно решая, приниматься за еду или нет.

– Не буду скрывать, Роб: мне было очень больно, когда ты упрекал меня, говорил, что Джека можно было спасти… – Она вытирает губы салфеткой. – Так, хватит об этом. Я здесь не для того, чтобы с тобой ругаться.

За последние несколько недель всплыли новые факты о клинике. Близкие пациентов начали обращаться в суд, многие из них требовали компенсацию. Бывшая медсестра клиники рассказала о том, что пациентам давали морфий и стероиды – именно они и производили видимый эффект выздоровления. Я вспомнил бесчисленные пузырьки в палате Джека, таблетки, которыми его постоянно кормил Сладковский…

– Вот так ирония, – говорю я. – Я вылил на тебя столько грязи, обвинял тебя в смерти Джека, а выяснилось, что, возможно, это из-за меня… – Мне тяжело продолжать.

– Что из-за тебя?

– Из-за меня он прожил меньше, чем мог бы прожить.

Анна снимает кольцо с салфетки, делает глоток вина и смотрит на меня. На мгновение я чувствую себя так, будто я – один из ее клиентов, который пришел к ней за профессиональным советом.

– Я прекрасно тебя понимаю. Но не нужно думать, будто это твоя вина.

– Почему нет? – возражаю я. – Ты же слышала, что творилось в этой клинике. Вполне вероятно, что лечение лишь навредило Джеку.

Анна качает головой и откладывает вилку в сторону.

– Ты не представляешь, как долго я изводила себя вопросами: что, если Роб был прав насчет Сладковского и нам не следовало прерывать лечение? А может, нужно было обратиться в другие клиники, помимо лондонских, в Германии например? И не опускать руки, когда нас не приняли в клиническое исследование в «Марсдене», а постараться пробиться туда, неважно как? Но на самом деле в этом не было бы смысла, Роб. Джек бы все равно умер, что бы мы ни сделали. Нам говорили об этом лучшие специалисты. У Джека с самого начала не было шанса.

Я молча пью воду и ковыряю вилкой ролл.

– Ты знаешь, – произносит Анна, – а Джеку ведь понравилось путешествие в Прагу. Он вообще любил аэропорты, а самолеты просто обожал.

Я улыбаюсь, вспомнив Джека с его рюкзачком. Он упрямо отказывался отдать его мне и сам его носил, хотя тот был слишком для него велик.

– Это правда. Он всегда любил летать.

– Помнишь, как мы летели на Крит? Ему еще разрешили посидеть в кабине перед взлетом?

– Еще бы. Его счастью не было предела.

Анна собирается что-то сказать, но тут появляется официант и расставляет перед нами заказанные блюда: маленькие сэндвичи с креветками, кориандром и эстрагоном; говядину в соусе чили; причудливо сервированный салат из папайи. Анна молчит, словно решила, что и так слишком разоткровенничалась. Мы начинаем есть, и я задаю ей вопрос, который давно не дает мне покоя:

– Почему ты решила написать мне на форуме?

Она откусывает маленький кусочек от крабовой котлетки, тщательно пережевывает и, вытерев губы салфеткой, отвечает:

– Ну, во-первых, я боялась, что ты и правда покончишь с собой. – Она кладет вилку на стол и, наморщив лоб, как делала раньше, когда размышляла над кроссвордом, продолжает: – Но вообще-то все немного сложнее. Думаю, в глубине души я надеялась, что ты будешь на чем свет стоит клясть свою жену – или бывшую жену, неважно. Тогда я бы окончательно убедилась в том, что ты мерзкий тип, и перестала бы думать о тебе.

Анна улыбается и пьет вино, и на мгновение мне кажется, что мы перенеслись в прошлое: сидим в одном из кембриджских ресторанчиков, а впереди – целая жизнь…

– Слышала бы меня сейчас Лола – она бы мне устроила, – хихикает Анна. – Она считает, что я не в меру откровенна… Как бы то ни было, мой план провалился – ты меня ни разу не оскорбил, писал обо мне только приятное и так искренне раскаивался… Но была и еще одна причина, почему я поддерживала эту переписку. Мне нравилось с тобой общаться. Нравилось, как ты описывал свои чувства, объяснял свои поступки. Я всегда любила наши разговоры. Помнишь, когда-то мы могли болтать часами? Лежали в кровати и болтали до поздней ночи. Вдвоем… В общем, как я уже сказала, мой план потерпел крах, и, наверное, именно поэтому я здесь.

Я чувствую, что сейчас разрыдаюсь. Чтобы сдержаться, сжимаю кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони.

– Прости меня, – бормочу я. – Прости за то, что вел себя как скотина, что отвратительно обращался с тобой…

– О Роб, – говорит она, – необязательно постоянно извиняться. Я все понимаю, правда.

– Нет, обязательно, – упрямо возражаю я, и на глаза наворачиваются слезы, – мне жизни не хватит, чтобы вымолить у тебя прощение.

Лицо Анны становится суровым.

– Если еще хоть раз скажешь «прости» – я встану и уйду, а ты будешь оплачивать счет!

Угроза подействовала – я даже тихонько рассмеялся:

– Спасибо тебе за то, что так добра ко мне. Я этого не заслуживаю.

– Это точно.

Она награждает меня еще одним суровым взглядом, а потом улыбается, сменив гнев на милость. Некоторое время мы сидим в тишине, пьем вино и воду и собираемся с мыслями. Первой молчание нарушает Анна:

– Скажи мне, ты помнишь, что было после смерти Джека?

– Не особо, – отвечаю я. Мне стыдно и страшно от ее вопроса. Какие еще гадости я успел натворить? – Если честно, я почти ничего не помню, все как в тумане.

– Ты знал, что я каждый вечер заводила будильник на двенадцать или час ночи и вставала, чтобы проверить, как ты?

Я молчу, не осмеливаясь взглянуть на нее.

– Я боялась, что ты захлебнешься собственной рвотой или случится еще что-нибудь ужасное. – Она делает паузу, в течение которой изучает выражение моего лица. – Я говорю это вовсе не затем, чтобы пристыдить тебя, Роб. Хотя ты всегда именно так и думал. Нет, Роб, у тебя был нервный срыв, ты был действительно болен, и я не знала, что мне делать. Я старалась тебе помочь, убеждала тебя обратиться к специалисту, нашла хорошую клинику – но ты стоял на своем. И тогда я сделала то же, что и ты, – ушла в себя, закрылась в своем маленьком мирке, в котором были только моя работа и мои глупые детективы. А потом ты стал больше пить, и мы начали постоянно ругаться. Ты кричал про клинику, про то, что я бесчувственная, что не надо трогать комнату Джека… Господи боже, сколько же мы из-за нее спорили. Ты без конца обвинял меня в том, что я выкинула все его вещи, и это стало последней каплей.

Я смущен и не знаю, что ей сказать. Единственное, что я помню, – это горы коробок и сумок в коридоре.

– Но я думал, что мы и правда все выкинули.

– Роб. – Она наклоняется вперед и смотрит мне в глаза. – Ничего мы не выкидывали. Ничего. Однажды я убрала пару вещей – просто потому, что мне было больно постоянно их видеть, – а ты, решив, что я начала избавляться от памяти о Джеке, принялся на меня орать. Но у меня даже в мыслях такого не было. Все его вещи я забрала с собой – перевезла в Джерардс-Кросс, к Лоле. Они до сих пор там, на чердаке.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног, я пытаюсь вспомнить хоть что-то, за что можно зацепиться, но не могу. Анна кладет ладонь мне на руку:

– Роб, я говорю это не из мести, не из желания тебя уязвить – нет. Но тогда ты был настолько пьян, что не помнил, какой сегодня день, ты даже имени своего не помнил. Ты заходил в комнату и стоял, озираясь по сторонам, забыв, зачем ты пришел.

Еще немного – и она заплачет. Я знаю это, потому что она прикусила нижнюю губу, а ее щека чуть заметно дернулась. Но – нет. Анна взяла себя в руки.

– Это было сущим кошмаром – видеть, как мужчина, которого я люблю, убивает себя. Я хотела помочь тебе, потому что знала: это не ты, не настоящий ты, и я чувствовала себя перед тобой в долгу…

– Ты – передо мной? Что ты такое говоришь?

Анна пристально смотрит мне в глаза, словно раздумывает, с чего лучше начать.

– Помнишь, как вы с Джеком играли в зоопарк? Джек был хозяином, а ты – работником, и он указывал тебе, что делать?

Зоопарк Джека. Мы могли играть весь день, сооружая вольеры из подушек и одеяла для Тигра, Мартышки и слонихи Элли. Джек приказывал мне, кого из зверей нужно накормить, а потом подходил к ним и спрашивал, вкусно ли им было, сыты ли они, и проверял, чистые ли у них попы.

– А как же, – улыбаюсь я.

Я даже помню особенные нотки в его голосе, когда он вопил: «Открыть зоопарк!», помню теплые полосы на полу от солнечного света, проникающего сквозь жалюзи.

– Он так уморительно командовал. А помнишь его главное правило? «Весь зоопарк должен стоять на кровати, кроме…»

– «…клеток со львами», – подхватывает Анна.

– Точно. Почему-то жить на полу разрешалось только львам. А их клетками были две подушки.

Анна достает из сумки салфетку и вытирает глаза. Я пока не понимаю, к чему она ведет. Разве у нее есть причины чувствовать себя передо мной в долгу?

– Он так любил свой зоопарк, – говорю я. – Мог часами в него играть.

– А помнишь прятки после купания? Джек купался, надевал пижаму и шел в спальню тебя искать. Ты выпрыгивал из-за кровати, или из-за шкафа, или еще откуда-нибудь, и Джек кричал от восторга и заливался смехом. Ему это так нравилось, что он просил тебя еще раз спрятаться, а потом еще…

Анна вдруг погрустнела и опустила голову.

– У меня так не получалось, – мрачно произносит она. – Я никогда не умела дурачиться, даже в детстве. А если и пыталась, то выходило неестественно. А вот ты – совсем другое дело, Роб. Это ты оживлял наш дом, наполнял его смехом и радостью; это благодаря тебе Джек был счастлив. Бог мой, что вы с ним только не вытворяли: переодевались во все подряд, строили ракету, сочиняли истории о супергероях, пускали в саду свои идиотские вертолетики… А игра в крокодила? Ты ползал по полу на четвереньках, а Джек прыгал на кровати, швыряя в тебя подушками и плюшевыми зверями. Я как-то раз попробовала побыть крокодилом – так через десять минут у меня разболелись колени. Ты же, кажется, вообще не уставал. Мне всегда было стыдно за себя – оттого что я не такая, как ты. Это из-за тебя Джек всегда улыбался. Он обожал тебя, Роб, ведь ты превращал его жизнь в удивительное приключение. Ты, а не я. Он был счастлив, до самой последней минуты счастлив, и все благодаря тебе, Роб. И за это я перед тобой в долгу… О, прости, я не хотела тебя расстраивать.

Опускаю глаза – и только сейчас, видя, как слезы капают в тарелку, понимаю, что плачу. Анна протягивает мне салфетку и ждет, пока я вытру глаза.

– Я каждый день о нем вспоминаю, – продолжает она. – Пытаюсь представить, где бы он был в это время, чем занимался…

– Скорее всего, сидел бы в своей комнате, – говорю я, – и читал. Или возился с игрушками.

Анна печально улыбается:

– Каждый раз, когда я слышу, что ребенка, больного раком, родители свозили в Диснейленд или устроили в его поддержку какую-то акцию, в которой поучаствовали сотни людей, я чувствую себя виноватой. Потому что у Джека ничего подобного не было. Последние месяцы он провел в своей спальне, мурлыча про себя свои любимые песенки.

– И тем не менее, как ты сама только что сказала, он был счастлив, – возражаю я. – Кстати, в одном из сообщений ты жаловалась, что недостаточно заботилась о своем ребенке и вообще – была ему плохой матерью. Так вот – это полная чушь. Джеку ты была замечательной матерью, даже не смей в этом сомневаться. Помнишь, как накануне его дня рождения ты полночи не спала, пекла торт с Человеком-пауком? И как утром Джек радовался, когда его увидел, и весь день бегал довольный и счастливый?

– Помню, – грустно отвечает Анна, глядя на свою пустую тарелку. – Может, закажем десерт?

Ей как будто неловко оттого, что она позволила себе роскошь раскрыться передо мной.

Нам приносят десерт и еще один бокал вина для Анны, и остаток вечера мы говорим о старых знакомых, их детях, разводах и новых возлюбленных, – но только не о Джеке. После ужина я провожаю Анну до отеля. Когда приходит время прощаться, мне становится не по себе: а вдруг я больше никогда ее не увижу?

– Пиши мне, ладно? – говорю я, обнимая ее.

Она еще меньше и тоньше, чем раньше, и я чувствую кожей ее острую ключицу. Мне хочется плакать, но из меня будто выжали всю жидкость, до последней капли.

– Я знаю, что мне запрещено извиняться, и все же – прости меня. Прости за то, что обижал тебя.

– Прощаю, – отвечает она, и мы стоим, по-прежнему не разжимая объятий, но я чувствую, что Анне от этого неуютно.

Мы расстаемся, Анна направляется к отелю, но вдруг оборачивается, словно о чем-то вспомнила:

– Кстати, я была на твоем сайте «Небо принадлежит нам». Потрясающие фотографии, так здорово снова увидеть все эти места.

– Ты была на сайте? Но откуда ты вообще о нем знаешь?

– Ну… Есть такая вещь, как «Гугл», Роб. Неожиданно, правда?

– И все равно я удивлен.

– Ну и напрасно. Как я сказала, фотографии невероятные, они вызывают столько чудесных воспоминаний… Должна признаться, твой сайт был для меня главным источником информации о тебе – не считая, конечно, пьяных сообщений, которыми ты заваливал наших друзей на «Фейсбуке». Когда на сайте появлялась очередная панорама – я знала, что у тебя все в порядке. Я решила для себя, что, как только это прекратится, я тут же отправлюсь тебя искать. Однако ты каждую неделю публиковал новые фотографии, и я была за тебя спокойна. Кстати, я отметилась под каждой, ни одной не пропустила.

Мне тут же вспоминается таинственный пользователь, который всегда успевал первым оставить комментарий под каждой новой панорамой. Как будто следил за мной… Великолепно. Продолжай в том же духе…

– Так это ты – свон ноль девять?

– Разумеется, я, – невозмутимо говорит Анна. – Но дело было не только в том, что я за тебя боялась. Мне было радостно сознавать, что человек, которого я когда-то любила, которому всегда нравилось создавать что-то новое, наконец вернулся. – Тут она отступает на шаг назад и смотрит на часы – все те же массивные «касио». – Так, кажется, я заболталась. Мне пора. Завтра рано вставать.

И с этими словами она исчезает за дверями отеля.

6

Четыре пакета с корреспонденцией для Нева до сих пор стоят в коридоре, и я наконец решаю за них взяться. Уношу один в гостиную и внимательно рассматриваю содержимое. Некоторые письма сложены в стопки и перевязаны ленточкой, – видимо, новый хозяин дома постарался, – а остальные просто свалены в пакет беспорядочной кучей.

Большинству этих посланий уже несколько лет, они запылились, бумага высохла и выцвела. Но попадаются и не такие старые – конверты посвежее, да и чернила еще не поблекли.

Я медленно вскрываю одно из них, выбранное наугад.

Навряд ли я найду в нем что-то еще, кроме криков отчаяния, просьбы рассказать о клинике и устроить встречу со Сладковским. Что мне делать со всеми этими письмами? Отдать Неву? Или ответить на каждое, рассказать, что Нев – мошенник?

Кедры

Фертри-Фарм-роуд

Джедстоун

близ Барнстапла

Кент

Дорогой Нев!

Не могли бы Вы нам помочь? Я пишу от лица моего внука. Его зовут Энтони, и недавно у него обнаружили опухоль головного мозга на поздней стадии. Не исключено, что мы обратимся в клинику доктора Сладковского…

Смотрю на дату: получено шесть лет назад. Достаю еще одно – с замысловатой индийской маркой: крылатый слон, летящий над извивающейся лентой реки.

Уважаемый мистер Барнс!

Прошу извинить за беспокойство. Обращаюсь к вам по поручению моего отца, инженера Бхагата. Мой отец болен, болен очень серьезно. Мы узнали…

Я прочитал уже несколько писем, и все они, по сути, одинаковые. Я не злюсь на Нева – мне лишь немного горько от осознания того, сколько времени и жизней было потрачено впустую. Я продолжаю перебирать конверты, чувствуя неприятный налет пыли на пальцах. Через некоторое время я обращаю внимание на то, что многие из них надписаны одной и той же рукой, и понимаю, что этот аккуратный, практически идеальный почерк принадлежит Неву. Это весточки, которые не дошли до адресатов и, проблуждав по всему миру, снова вернулись к отправителю.


Я вскрываю одно из таких, и из него выпадает фотография Джоша. Точнее, того мальчишки, которого Нев выдавал за своего сына, но, даже зная это, я по-прежнему вижу в нем Джоша, отчаянно хочу, чтобы это был Джош. Письмо внушительное, в несколько страниц, и я внимательно читаю их все. Нев рассказывает о том, как они ходили в зоопарк, как Джош в одиночку катался на фуникулере и обменивался с другими ребятами наклейками с футболистами. Создается впечатление, что Джошу уже лет семь-восемь, хотя до этого возраста мальчик не дожил. Нев подробно описывает, как сыну понравились гориллы, как он упросил купить ему в сувенирном магазине про них книгу. А потом они вернулись домой и любовались закатом, и Джош заснул в его объятиях, крепко прижимая к себе заветный подарок.

В следующем я читаю о девятом дне рождения Джоша: тот был вне себя от счастья, ведь он не ожидал, что придет столько гостей и ему подарят форму «Манчестер Юнайтед» и билеты в «Альтон Тауэрс».

И так, письмо за письмом, перед моими глазами проходит жизнь Джоша. Жизнь, которой никогда не было.

И теперь я знаю, что это не просто афера, искусно расставленные сети для отчаявшихся родителей. Нев писал эти письма, чтобы не потерять связь со своим умершим сыном, которого никак не мог отпустить. И в этом мы были с ним похожи.

Тема: Привет

Отправлено: Сб. 22 июля 2017, 10:05

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев!

Спасибо, что написал. Я считаю, что ты принял верное решение.

Наверное, это прозвучит странно, но – я тебя понимаю. Я знаю, что горе может толкать людей на чудовищные поступки. Я ведь и сам не лучше тебя. Моей жене Анне пришлось столько вытерпеть из-за меня, что я до сих пор стыжусь смотреть ей в глаза.

Я не оправдываю тебя, но понимаю, почемуты делал то, что делал. Ты был в отчаяниии не видел другого выхода. У тебя на глазах от мучительной болезни умерли жена и сын – такого даже врагу не пожелаешь.

По правде говоря, ты здорово меня поддерживал, когда Джек болел. Всегда был готов выслушать, помогал мне своими письмами. Ты был хорошим другом, несмотря ни на что.

На выходных я буду в твоих краях – хочу поснимать Пловер-Скар и окрестности. Можем встретиться и попить кофе, если хочешь. Буду рад с тобой повидаться.

Дай знать, если надумаешь.

Надеюсь, у вас с Хлои все хорошо.

Роб

Так странно и непривычно приходить сюда с кем-то. Мы шагаем по хэмпстедскому кладбищу рука об руку, медленно и торжественно, словно солдаты почетного караула. Раньше это место казалось мне холодным и тоскливым; даже летом, из-за того что плотно переплетенные ветви деревьев не пропускали солнца, здесь царил неприятный сырой полумрак. Но сегодня все иначе: кругом на удивление светло и чисто, да и дышится легче.

– Я знала, что ты у него бываешь, – нарушает наше молчание Анна, – потому что могила всегда была в идеальном порядке.

– Когда ты приходила?

– По воскресеньям. Мне казалось, на кладбище, как и в церковь, нужно ходить в воскресенье. А ты?

– В будни, по утрам.

– Откровенно говоря, мне здесь не по себе, – ежится Анна. – Звучит, наверное, ужасно, но я не вижу в кладбищах ничего умиротворяющего.

– Я тоже, – отвечаю я.

Мы молча доходим до могилы Джека, кладем цветы на надгробие и некоторое время смотрим на него, по-прежнему не произнося ни слова. Я рад, что мы выбрали надгробие из песчаника, – простоит оно долго, и любая погода ему нипочем. Мы с Анной неуверенно переглядываемся, не понимая, что нам следует делать дальше.

– Может, пойдем отсюда? – предлагает она. – Извини, я…

– Все хорошо.

– Просто я не люблю прощаться, – признается Анна. – Мне так не нравится думать, что он лежит здесь…

– Знаю. Пошли, – говорю я, и мы поспешно уходим.

Через несколько минут мы стоим у барной стойки в пабе, в котором раньше я часто убивал время до поезда в Корнуолл.

– Тебе здесь не слишком неловко? – спрашивает Анна.

– Из-за всего этого алкоголя?

– Да.

Я нервно смеюсь, чувствуя легкий укол стыда:

– Не слишком. Но спасибо за заботу.

– Ты обращался к кому-нибудь за помощью? – продолжает она тихим голосом. – Ну, чтобы бросить пить?

– Нет. Сначала я думал об этом, но потом решил, что попробую справиться самостоятельно. Это непросто, но я пока держусь.

Анна награждает меня одобряющей улыбкой:

– Я тобой очень горжусь. Представляю, как тебе должно быть тяжело.

– Спасибо.

Я вдруг понимаю, что мне не нравится обсуждать эту тему – я сразу чувствую себя слабым.

Заказав две порции жаркого и два тоника, мы занимаем столик в обитой деревом кабинке.

– Ты стал намного чаще появляться на форуме, – замечает Анна.

– Да, мне нравится переписываться с этими людьми – если, конечно, слово «нравится» тут уместно. Печально сознавать, что, скорее всего, у их детишек практически нет шансов.

– Да. – Анна задумчиво качает головой. – И у Джека их не было. Все произошло так быстро…

Ее внимание привлекла семья с маленьким ребенком, расположившаяся за соседним столиком. Она внимательно следит за тем, как мать снимает с карапуза курточку, усаживает его на высокий стульчик и кладет на стол игрушки и разноцветную книжку. Анна улыбается малышу, и тот улыбается в ответ, протягивая ей зажатого в кулачке пластмассового щенка.

– За нашего прекрасного мальчика, – говорю я, поднимая стакан.

– За нашего прекрасного мальчика, – эхом откликается она, и мы тихонько чокаемся. – За Джека.

Некоторое время мы молчим, прислушиваясь к радостной суете воскресного дня. Я хочу дотронуться до ее руки, обхватить ладонями ее кулачок, как раньше, в нашей квартирке в Клэпхэме, но не осмеливаюсь.

– Прости, что обижал тебя, – снова начинаю я, – мне так стыдно, я не знаю, как…

– Черт возьми, Роб, да хватит уже, – со смехом прерывает меня Анна.

Она не сводит глаз с малыша: лопоча что-то на своем младенческом языке, он упрямо отбивается от ложки, которую мать подносит к его рту.

– Кстати, у меня для тебя кое-что есть, – вспоминаю я.

– Да? Как интересно.

Я достаю из сумки ноутбук, подключаю вай-фай и захожу на свой сайт.

– А, «Небо принадлежит нам». Загрузил что-нибудь новенькое?

– Да, несколько фотографий. Собственно, их-то я и хотел тебе показать. Думаю, места ты узнаешь.

– Здорово. Можно?

Я даю ей ноутбук, и она начинает листать новые изображения: вид из нашего сада в Хэмпстеде; ослепительно-яркая вспышка солнечного света, на фоне которой угадывается окно спальни Джека; маяк в Свонедже такой сверкающей белизны, что на него больно смотреть. И панорама, которую Джек снял в Греции, стоя на стуле.

– Погоди-ка, я что-то не понимаю. Это ты снимал?

– Нет, Джек, той самой камерой, которую мы подарили ему на день рождения.

– Вот это да, они потрясающие, Роб. – Анна наклоняется ближе к экрану. – Я помню поездку в Свонедж – день был прекрасный.

Она продолжает листать фотографии, словно ищет что-то конкретное.

– Я думала, мы потеряли его камеру, а оказывается, это ты ее забрал?

– Да. Надеюсь, ты не против.

– Ну что ты, конечно нет. Это же ваши, мальчишеские, причуды: забираться на высоченные дома и фотографировать все подряд с высоты птичьего полета.

– Точно, Джек это просто обожал. Но у меня есть еще кое-что, – говорю я. – Когда я загружаю новую панораму на сайт, то вписываю в код сообщение для Джека.

– Что за сообщение?

– Воспоминание, связанное с тем местом, где мы бывали вместе. Я сделал так, чтобы все эти сообщения были видны пользователям. Смотри, если навести курсор на фотографию, появляется текст. – Я делаю глубокий вдох. – Наверное, я пишу о том, что хотел бы сказать ему, будь он сейчас рядом.

– О, Роб, это просто чудесно.

– Постой, это еще не все. Теперь у тебя есть доступ к изменению сайта, и ты можешь добавить к моим воспоминаниям свои. Просто заходи под своей учетной записью, как обычно, и пиши то, что посчитаешь нужным.

– Спасибо, Роб, это и правда здорово, но ты не должен…

– Знаю, что не должен, но я так хочу. Я был эгоистом, Анна, зациклился на своем горе и обозлился на весь мир. Я только и делал, что страдал и пил, ни разу даже не подумав о том, каково тебе, и теперь безумно об этом жалею…

Анна пристально разглядывает фотографию, сделанную Джеком, на которой мы с ней, одетые в дождевики, стоим на пляже в Дорсете.

– Недавно ты очень меня расстроила, – продолжаю я. – Ты сказала, что стыдишься того, как вела себя с ним, что делала для него недостаточно. Но ты заблуждаешься. Джек тебя обожал. Ты занимала в его жизни особое место, ты давала ему то, чего бы он никогда не мог получить от меня. Помнишь, иногда Джек спал дольше обычного и, когда просыпался, мы уже сидели в кухне за столом? Он спускался к нам, сонный и взъерошенный, и звал маму. Он подходил и клал голову тебе на колени. Не мне, Анна. Ему была нужна ты. Я так любил наблюдать за вами.

Я вижу, как задрожала ее нижняя губа, мгновение – и Анна начинает плакать. Я пересаживаюсь на ее сторону, обнимаю ее, и она, вопреки моим ожиданиям, обвивает меня руками, уткнувшись мне в шею.

Внезапно я понимаю, что больше всего на свете хочу быть с ней, заново открыть для себя эту женщину. Я хочу узнать, как она изменилась за эти годы, и даже больше – какой она была раньше, до того как мы встретились. Потому что, когда любишь человека, невыносимо грустно сознавать, что какая-то часть его жизни прошла без тебя. Я бы что угодно отдал, лишь бы вместе с ней мыть ее баночки из-под краски и бегать по полю с подсолнухами, сидеть за ее рабочим столом, наблюдая за тем, как легко она справляется с расчетами, от которых у меня голова бы пошла кругом.

Когда мы ездили к ее родителям в Суффолк на Рождество, Анна решила показать мне свое тайное убежище, куда часто сбегала в детстве. В один из дней, не в силах больше находиться в этом холодном негостеприимном доме, мы отправились на прогулку в лес.

Мы забирались все глубже, пока не очутились перед совершенно непроницаемой стеной из деревьев и кустарника. Анна приказала следовать за собой и нырнула в какую-то незаметную мне поначалу лазейку. Нам пришлось долго пробираться сквозь чащу, а под конец и вовсе ползти на четвереньках, обдирая в кровь колени и ладони. Жертва оказалась не напрасной: нашим взорам наконец открылась огромная поляна, окруженная со всех сторон непроходимым лесом; ветви деревьев, переплетаясь, образовывали плотный навес. Впечатление было такое, будто здесь поработала какая-то гигантская машина.

Анна рассказала мне, как приходила сюда, чтобы в тишине почитать или спрятаться от родителей. Иногда она приносила с собой одеяло, сыр и фрукты и проводила весь день в этом заповедном уголке, где не бывал до нее ни один человек. Я слушал Анну и чувствовал, что люблю ее – так сильно, что сильнее уже невозможно. Как бы мне хотелось собственными глазами увидеть, как она, совсем маленькая, сидит здесь, подтянув коленки к подбородку, в лучах света, пробивающегося сквозь плотный полог из веток и листьев.

Я крепко прижимаю ее к себе и целую в макушку. Глупый жест, я знаю, но это единственное, до чего я смог додуматься.

– А как тебе вот эта? – спрашиваю я, стараясь отвлечь ее от грустных мыслей. На фотографии – Бичи-Хед, где мы как-то раз устроили пикник.

– Да, нам тогда очень повезло с погодой. – Она снова смотрит на изображение, словно хочет найти в нем что-то определенное. – Роб, я даже не знаю, что сказать, они все прекрасны… О, боже мой, я помню эту коробочку из китайского ресторана. Джек ее обожал, даже спать без нее не ложился.

Она опускает крышку ноутбука.

– Извини, я больше не могу. Еще немного – и я снова разревусь. Надо же, я и забыла уже, какой ты псих.

– Нам всем нужна какая-то отдушина, разве не так?

– Так. Кстати, ты сейчас работаешь над чем-нибудь?

Я нервно улыбаюсь, не зная, стоит ей говорить или нет.

– Ты чего? – спрашивает Анна, искоса глядя на меня.

– Ну вообще-то – только не смейся! – я по-прежнему не оставляю мысли о дронах.

Анна улыбается – снисходительно, словно учительница, выслушивающая своего любимого ученика, который не выполнил домашнее задание и пытается перед ней оправдаться.

– Я думаю, Роб, тебе просто нужно больше времени. Сколько ты носишься с этой идеей? Всего каких-то десять лет?

В ее глазах загорается озорной огонек. Мы уже успели отвыкнуть друг от друга, поэтому она толкает меня локтем в бок, чтобы я ненароком не принял ее слова всерьез.

– Отвали, – улыбаюсь я в ответ. – Это будет колоссально, вот увидишь.

– Кстати, чуть не забыла – у меня для тебя подарок.

Покопавшись в сумке, Анна достает из нее флешку:

– Вот, держи. Мне потребовалось немало времени, чтобы взять себя в руки и просмотреть все фотографии и видеозаписи с Джеком. Здесь есть одно особенное видео, которое проливает свет на название твоего сайта.

– Что ты хочешь сказать?

– Посмотри, и узнаешь. Тебе понравится. Еще здесь много фотографий с нашего отпуска в Греции. Джеку там так понравилось.

– Да, я помню, – говорю я.

Джек, мой мальчик. Наш мальчик.


В поезде я беру кофе и, усевшись за свой столик, открываю ноутбук и вставляю в него флешку. Анна создала несколько папок: «Рождение», «Рождество 2010», «Рождество 2012», «Испания», «Брайтон».

Я открываю все, одну за одной, не пропуская ни единого снимка. Первый рождественский обед Джека: на его тарелке с Микки-Маусом лежат остатки еды, а бумажный колпачок съехал ему на лицо. Джек в бассейне с шариками корчит смешную рожицу. Джек стоит в своей кроватке, вцепившись в решетку (это он притворялся, будто его посадили в тюрьму), и улыбается.

Есть здесь и видео, на котором мы с ним играем в зоопарк, и я не могу удержаться от смеха, глядя, как мы выстраиваем в ряд зверей и делаем из одеяла «клетку». «Тут будут жить обезьянки», – говорит Джек и вдруг целует меня в шею. В этом жесте столько любви и нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Мне осталось посмотреть еще два ролика. Оба сняты в Хэмпстеде летом, за год до болезни Джека. Я кликаю на первый – и сразу же вспоминаю тот день. Был выходной, к нам пришли друзья, и мы пили вино, а дети носились по саду как угорелые. Джек не слушался, и Анна попросила меня с ним поговорить. Я подозвал его, но, видимо, успел немало выпить, поэтому серьезного разговора не получилось: я принялся его щекотать, он загоготал, и мы повалились на траву.

По моей щеке катится слеза, потом еще одна, и вот уже слезы ручьями бегут по лицу, но мне плевать, видит меня сейчас кто-нибудь или нет. Я плачу, потому что все это: наш чудесный беззаботный мирок, смеющиеся от счастья мы, наше восхитительное «до…» – осталось в далеком прошлом.

Второй ролик оказывается продолжением первого. Наступил вечер, гости разошлись. Соседи жарят барбекю. Они были моложе нас, детей у них не было, и, судя по шуму, они тоже пьют что-то горячительное.

Джек, с Маленьким Мишуткой и игрушечным самолетиком в руках, бегает по саду и вопит, задрав голову к луне. Вдруг раздается взрыв хохота. Джек остановился, посмотрел на меня, прищурившись, и, погрозив пальчиком, сказал: «Ай-яй-яй», как он всегда делал, завидев в книжке страшную картинку – оскалившегося динозавра или жуткое уродливое дерево.

Прибежав на веранду, он зарылся личиком в мои колени, а потом поднял голову и спросил:

– А кто это шумит?

– Соседи, – ответил я, – они живут рядом с нами.

В этот момент за кадром слышится голос Анны, но я не могу разобрать, что она говорит.

Джек посмотрел на меня широко распахнутыми глазенками и снова спросил:

– А соседи – это кто?

– Это люди, которые живут вон в том доме, – пояснил я. – Здесь хозяева мы, а там – они.

– А сад чей? – не унимался Джек.

– И сад тоже наш, – улыбнулся я, – и вообще, нам принадлежит все, что ты видишь вокруг.

– Все-превсе? – удивился он, широко разводя руки.

– Да, – подтвердил я. – И деревья, и стены, и окошки в твоей спальне, и крыша с птичками.

Тут камера слегка дернулась – это Анна с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Джек поднял голову к небу, а потом перевел взгляд на меня.

– Пап, – сказал он, показывая пальчиком на красноватый закат, луну и след, оставленный самолетом, – а небо тоже принадлежит нам?

Эпилог

Небо постепенно затягивает пеленой туч, а это значит, что совсем скоро мне придется покинуть уютный сад бара «Рокпул» и отправиться в путь. День выдался жарким и ослепительно-солнечным, чего уже давно не бывало.

Все скамейки, выставленные под спасительной сенью деревьев, заняты. На столах лежат пакеты с чипсами, которыми могут угоститься все желающие. Двери бара широко распахнуты, и дети носятся туда-сюда, гоняются друг за другом, мешая официантам.

Здесь есть вай-фай, и я решил не терять времени даром и поработать над новым проектом. Однажды мне попалась статья в «Гардиан» о смертельно больном мальчике, который снимал на камеру последние месяцы своей жизни. Его фотографии напомнили мне снимки Джека. Они оба видели прекрасное в самых обыденных вещах, подмечая формы и цвета, на которые большинство никогда не обратило бы внимания: пронзительно-голубой колпачок ручки; морщинки на пластмассовом носу плюшевого медведя; красный огонек на мониторе инфузионной помпы.

Это и сподвигло меня запустить собственный проект «Подсолнухи» (название подсказала Анна). Я обратился к известным компаниям-производителям фототехники с идеей совместной благотворительной акции: они предоставляют нам камеры, а мы учим смертельно больных детей основам фотографии.

Задумка более чем оправдала себя. Нам начали писать. Сначала это были редкие письма, но вскоре они полились рекой. Родители, родственники, да и сами ребятишки просили выслать им камеру. Причина у всех была одна: жажда оставить после себя память о мире – своем собственном чудесном мире.

Они знали, что окружающие видят в них лишь немощных, иссушенных болезнью мальчиков и девочек. И не хотели, чтобы их запомнили такими. Пусть они и не покидали стен своей спальни или больничной палаты, но все равно остро ощущали красоту жизни и стремились ее запечатлеть: чайки, кружащие за окном; настольная игра, бережно разложенная на их кровати кем-то из родных; малиновые всполохи заката, за которыми им нравилось наблюдать вместе с их семьями. Вот каким дети видели мир, из которого им предстояло уйти. Мир, который они оставляли нам.

Я допиваю кофе, застегиваю дождевик и выхожу на улицу. Ветер усилился, и люди понемногу перебираются из сада в бар. Пора. Вскидываю на плечо рюкзак и отправляюсь по тропинке, ведущей к скалам. Воздух такой влажный, что тяжело дышать. С горизонта наползают черные тучи, небо то и дело озаряют вспышки молний, и сквозь завывания ветра до меня доносится глухое рокотание грома.

Поднявшись на вершину холма, я сворачиваю с тропинки и иду к обрыву. Слышно, как вдалеке кто-то безуспешно пытается завести двигатель, на какой-то ферме заливаются безудержным лаем псы.

Поначалу кажется, что будет всего-навсего небольшой дождик и буря пройдет стороной, но вдруг один за другим раздаются два оглушительных раската грома – и на землю стеной обрушивается ливень. Струи воды безжалостно хлещут меня по лицу и рукам, оставляя красные пятна; дождевик тут же прилипает к телу.

Ветер достиг наивысшей силы, и я точно понимаю, что время пришло. Пошарив на дне рюкзака, я достаю пачку воздушных шариков и баллон гелия. Я выбираю синий шарик, надуваю его и пишу на нем черным маркером:

Дорогой Джек.

Небо принадлежит нам.

С любовью, мама и папа

Я пододвигаюсь к самому краю обрыва с шариком в руках, размышляя, стоит ли мне сейчас произнести какую-нибудь молитву. Но могу думать лишь о Джеке: представляю, как бы он сейчас кричал от восторга, прыгая под этим сумасшедшим дождем, радуясь штормовому ветру, который пригибает к земле длинную траву.

Ненастная погода всегда была ему по душе. Я улыбаюсь, вспомнив, как он носился под дождем по Брайтон-Бич, и выпускаю шарик из рук. Вместо того чтобы взметнуться вверх, он начинает медленно опускаться, почти задевая склон.

И вдруг шарик замирает – возможно, из-за турбулентности или встречного потока воздуха, – и на какое-то мгновение я пугаюсь, что сейчас он упадет в море. Меня поражает то, как неподвижно он висит, словно издеваясь над законами физики, как будто его держат чьи-то невидимые руки.

Я направляюсь к шарику и, как только дохожу до крутого участка и начинаю скользить вниз, он вдруг взвивается вверх и, приплясывая и описывая зигзаги, улетает прочь.

Смотрю, как шар несется над серым морем, превращаясь в крошечное пятнышко на горизонте, и отворачиваюсь лишь после того, как он полностью исчезает вдали.

Благодарности

Появление этой книги на свет было бы невозможно без моего агента Джулии Машенс. Это благодаря ее советам и беспощадной, но справедливой критике бесформенный текст превратился в роман. С момента нашего первого телефонного разговора и до самого конца она была моим самым преданным болельщиком, я и мечтать не мог о том, что со мной будет работать такой добрый, понимающий и энергичный человек. Спасибо также Натали Хэллам из «Каски Машенс» за то, что помогла мне пережить все сложности издательского процесса.

Мне невероятно повезло, что моими редакторами были Сэм Идс из «Трапеции» и Лиз Штайн из «Парк-роу букс». Невозможно переоценить их помощь в преображении текста, и мне сложно передать словами, с каким удовольствием я работал с ними. Также огромная благодарность корректорам Джоанн Гледхилл и Кэти Джойс за то, что терпеливо вычистили все несоответствия, исправили бесчисленное множество пунктуационных ошибок и подобрали наиболее удачные синонимы к тем словам, которые были бы понятны лишь британцам.

Рукопись так бы и осталась не более чем рукописью, если бы не ваши чудесные, неоценимые комментарии, Кэтрин Бачт, Эндрю Гарднер, Рут Гринауэй, Роб Макклин и Николь Розенлиф Риттер. Спасибо Джессике Растон за ее великолепную критику, которая помогла мне отшлифовать неровности исходного текста. А также выражаю благодарность Эндрю Розенхайму, который в свое время дал мне возможность попробовать силы в одном проекте, что укрепило меня в решимости написать полноценное произведение.

Спасибо всем вам, мои друзья и родные из Великобритании и Чехии, мои коллеги с «Радио Свободная Европа» / «Радио Свобода», за ваш добрый смех и поддержку на протяжении всех этих лет. Рак – прескверная штука, но все вместе мы его одолели. От всей души благодарю своих «ребят» (это мама вас так называет) – всех до одного, а в особенности – Дэниела Истона, Майкла Говарда, Бена Меллика, Нила Окнински, Гленна Вудхамса и всех парней из «Предз», которые навещали меня перед каждым сеансом химиотерапии, чтобы поболтать за бутылкой пива. Вы превратили кромешный ужас в нечто прекрасное, и я никогда этого не забуду.

Спасибо моим потрясающим врачам – профессору Парису Теккису и доктору Эндрю Гайя, – которые спасли мне жизнь, а кроме того – проявляли бесконечное терпение и понимание в моменты, когда я, трясясь от страха, засыпа́л их своими сумбурными вопросами. И от всей души благодарю всех чудесных медсестер и консультантов из «Лондон Клиник» и «Лидерз оф Онколоджи».

Также выражаю признательность всем участникам «КОЛОНТАУН» – онлайн-сообщества больных раком кишечника. Вы не давали мне пасть духом и здорово помогали своими советами.

Огромное спасибо моей чешской семье – Мирославу Жираку и Иве Жираковой, которые не бросили нас в самое сложное для нас время и были лучшими дедушкой и бабушкой для наших мальчишек. Без их участия (и неоценимой помощи в присмотре за детьми) я бы попросту не смог написать эту книгу.

Спасибо моей сестре Рут за ее любовь и поддержку и, не в последнюю очередь, за то, что неустанно отвечала на мои дилетантские вопросы, связанные с медициной!

Мама, спасибо тебе за твою любовь и за то, что веришь в меня и как в сына, и как в писателя. Ты никогда во мне не сомневалась, и для меня это бесценно. Как же я счастлив, что мне досталась лучшая мама в мире.

Папа, ты учил меня никогда не сдаваться, и я благодарен тебе за твои уроки. Ты лучший из отцов, и мне бы очень хотелось, чтобы сейчас ты был рядом.

А больше всего я благодарен своей жене Маркете. Спасибо тебе за твою любовь и поддержку, за снисходительное отношение к моим «шуткам» и за то, что не отвлекала меня от работы. Когда я болел, ты постоянно говорила мне: «Ты поправишься, обязательно поправишься, я знаю», – и этого было достаточно. Если бы не ты, я бы ничего не добился.

И наконец, спасибо моим сыновьям – Томми и Дэнни. Ребята, я вас обожаю, вы для меня целый мир, но ради бога – прекратите пинаться.

Примечания

1

Имя Хоуп означает «надежда» (от англ. hope).

2

«Хор» – известный американский сериал с элементами мюзикла. В России известен как «Лузеры».

3

Дэвид Фрост – британский тележурналист, известный своим интервью с президентом США Ричардом Никсоном. Фрост умер в 2013 году, предположительно от сердечного приступа.


home | my bookshelf | | Небо принадлежит нам |     цвет текста