Book: Ты создана для этого



Ты создана для этого

Мишель Сакс

Ты создана для этого

Роман

Michelle Sacks

You Were Made for This

© Michelle Sacks, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Все персонажи и события в этой книге вымышлены. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, является случайным и не задумывалось автором преднамеренно.

Моей матери, Аврил

Будьте всегда очень осторожны в сумрачных шведских лесах – в этих чащах обитает множество темных-претемных существ. Ведьмы, оборотни и злые-презлые тролли. Остерегайтесь троллей! Они обычно похищают человеческих детей, чтобы воспитать их как своих собственных. О да, остерегайтесь троллей, вы не сможете заметить, как они к вам подбираются. Они очень хорошо маскируются.

Оса Линдквист. Мстительный тролль

Мерри

Если бы ты нас увидела, тебе, наверно, просто стало бы тошно! Мы выглядим как актеры в рекламе процветающей страховой компании, – такие же сияющие, счастливые. Прямо образцовая маленькая семейка, живущая безупречно благополучной, счастливой жизнью.

«Правда, отличный был денек?» – спрашиваем мы обычно, подытоживая безмятежно проведенные дни. Этакое заверение, этакое обнадеживание, своего рода гарантия, что все остальные дни будут ничуть не хуже. Но здесь, в Швеции, таких «отличных» деньков просто не счесть!

Тут так красиво, особенно сейчас, в середине лета – яркие краски, танцующий свет, нежное ласковое солнце. Красный деревянный домик, в котором мы живем, будто сошел со страниц детской книжки с картинками, – стоит себе в лесу среди деревьев, в цветущем саду. Обилие ярких красок здесь просто возбуждает: грядки овощей с сочными зелеными листьями, кусты, отяжелевшие зреющими на солнце летними ягодами; повсюду витает сладкий, пьянящий аромат цветов, и жужжат пчелы, которых привлекает все это великолепие. Летние вечера тихи и бесконечны – темнеет гораздо позже десяти. Бескрайнее озеро безмолвно и спокойно, его зеркало бледно-бледно голубое – наиболее светлого оттенка синего диапазона. Покой и благодать – только пение птиц да шелест листвы на ветвях.

* * *

Наша жизнь течет чередом: не слышно шума машин за окнами, не чувствуется уличной вони, не мешают ни соседи сверху своей оглушительной музыкой, ни соседи снизу воплями и нескончаемым нытьем. Тут нет ни мусора на тротуарах, ни гниющих отходов, как на манхэттенских свалках, ни потных работяг в метро, ни туристов – вообще никаких толп. Здесь не нужно каждый день отбиваться от крыс или тараканов, и здесь ты не сталкиваешься с какими-то извращенцами или уличными проповедниками. Нет ничего, кроме этой безоблачной жизни, неизъяснимой легкости и надежд. Только Сэм, я и наш малыш на этом островке для нас троих.

Как обычно, я уложила ребенка спать и пошла на кухню что-нибудь испечь. Сегодня у нас пирог с черникой, которую мы собрали в лесу в прошлые выходные. Я замесила тесто, раскатала корж, проколола вилкой и отправила в духовку запекаться до образования хрустящей корочки. Солнце уже вовсю лилось в большие распахнутые окна, его лучи расчерчивали полы нашего славного домика. Я варила спелые ягоды на медленном огне, добавив кленового сиропа и корицы, помешивала, чтобы они не пригорели и не испортилась начинка. Сэм в своей студии учуял запах выпечки со сладким фруктовым ароматом и вышел на кухню посмотреть, что я приготовила. Глянул на меня – и расплылся в широкой улыбке.

– Вот видишь, – сказал он, – я всегда тебе говорил, что ты просто создана для этого!

Пирог удался; мы ели его еще теплым, прихлебывали кофе из больших кружек, сидя под ласковым полуденным солнцем в саду. Малыш попробовал ложечку начинки – и она тут же полезла у него изо рта, как будто миниатюрный клерк в задумчивости разгрыз синий фломастер. Сэм рассмеялся и собрал ложкой темную кашицу с детского подбородка.

– Ты самый лучший ребенок на свете, – воскликнул он.

Затем подхватил его на руки и стал подбрасывать. Малыш смеялся, визжал, разбрызгивая остатки начинки. Я наблюдала за своими мужчинами. Мальчишки! Мои мальчишки. Отец и сын. Я улыбнулась, чувствуя кожей тепло солнечных лучей.

Чуть дальше по грунтовой дороге, соединяющей дома на территории природного парка, один из соседей построил загон, где содержались призовые кобылы со своими жеребятами. Жеребята, появившиеся на свет этой весной, пошатываясь, ступают на своих тоненьких слабеньких ножках, жадно изучая окружающий мир; кобылы осторожно подталкивают их мордами, мягко подбадривая своих малышей. Кобылы – превосходные матери. Терпеливые, заботливые. Они готовы яростно защищать свое потомство, как того требует природа.

Мы с Сэмом повели ребенка в поле, посмотреть на них.

– Лошадка, – сказал Сэм, ткнув пальцем в сторону животного. – И-го-го!

Сын закатился восторженным смехом. Я протянула руку к стоящей у забора каштаново-рыжей кобыле и почувствовала, как под моими пальцами перекатываются мощные тугие мышцы. Она была прекрасна. Сильное, уверенное в себе животное. Черные глаза горели огнем.

– Осторожно, – предупредил Сэм. – Молодые матери могут быть опасны.

Мы оставили лошадей и медленно вернулись к дому. Уже около года это – наш дом. Он находится в сорока пяти минутах езды от Стокгольма, в природном заповеднике на окраине Сигтуны, самого старого города Швеции. Этот природный парк занимает довольно большой участок на берегу озера Меларен, его территория покрыта в основном полями и лесами. Лишь кое-где меж сосен разбросаны редкие домики. Многие из домов столетиями принадлежали разным поколениям одной семьи. Старые красные деревянные хижины, которые в течение этих лет достраивали и реконструировали по многу раз. Эти стены повидали немало на своем веку и стали свидетелями многих рождений и смертей.

* * *

Сэм унаследовал дом от второй жены своего деда, Иды, которая родилась и выросла здесь. У нее не было своих детей, и она питала слабость к Сэму, который уже ребенком знал, как очаровать ее, как похвалить ее розарий, или пряное печенье, или мягкий шведский акцент, из-за которого ее речь звучала как песня. Когда несколько лет назад Ида умерла, оказалось, что она оставила ему этот дом, с условием, что его нельзя продавать, но можно передавать по наследству.

До прошлого года мы никогда не приезжали сюда и никогда не вспоминали ни о доме, ни вообще о Швеции. Единственной связью с этой страной была, пожалуй, та красная игрушечная далекарлийская лошадка, национальный символ Шведского королевства, которую Ида привезла нам в подарок во время своего приезда в Нью-Йорк. Игрушка стояла на подставочке для специй в нашей бруклинской квартире, рядом с мельницей для перца и нераспечатанной баночкой шафрана, которую я выторговала на ночном рынке в Марракеше.

Конечно, переезд сюда был идеей Сэма.

Все хорошие идеи принадлежат ему, как он любит шутить.

Он сказал, что ему хочется пожить в сказке. Что здесь мы будем еще счастливее, чем прежде.

Он был прав. Как всегда. Он всегда ведет нас в правильном направлении, как компас, который помогает мне избегать бурь. Мне очень повезло, что у меня есть Сэм.

Ближе к вечеру мы втроем долго гуляли по лесу, уютно усадив ребенка в специальный эрго-рюкзак. Гуляя, мы называли деревья и птиц, которых научились отличать за этот год, – ель, гнездо вьюрков, ясень обыкновенный. Это наше новое увлечение, хобби, которое мы тут приобрели. Иногда мы смеемся сами над собой, представляя, какими были раньше.

В Сигтуне мы зашли в кафе у причала перекусить жирной селедкой в ржаных сухарях и картофельным салатом. Мы сидели и слушали крики чаек и плеск воды, гипнотически переплетающихся с тихим говором хорошо одетых шведов. Официантка потрепала нашего малыша по щечке и на безупречном английском приняла наш заказ. «Спасибо, – поблагодарили мы на шведском. – Спасибо».

Вернувшись домой, я искупала сынишку и стала укачивать его на руках, пока он не уснул. Я уткнулась носом в его шейку, провела пальцами по его мягким, как пух, золотистым волосикам, которые потихоньку начинали густеть. Дотронувшись рукой до груди, я почувствовала стук его сердца, размеренный и удивительный. Тук, тук – эхо моей жизни. Мы с Сэмом, уставшие от долгой прогулки на свежем воздухе, скользнули под хрустящие простыни еще до того, как окончательно стемнело. Я свернулась клубочком в объятиях мужа и задумчиво переводила взгляд с его мужественного лица на темные глаза и решительный твердый подбородок, а затем на его грудь, мощную, словно закованную в доспехи. Настоящий мужчина. Сильный мужчина, который способен нести тебя по жизни на руках – и оно так и складывается.

– Отличный был денек, правда? – сказала я с довольным вздохом.

Сэм поцеловал меня в лоб и закрыл глаза. Я пошевелила рукой, собираясь повернуться на живот.

– Нет, – сказал он, – лежи так.

Да, все так, как и говорил Сэм. Сказочная жизнь в лесу.

Сэм

Сегодня исполняется год с тех пор, как мы переехали в Швецию. Трудно поверить. Целый год! Новая страна, новый дом, новорожденный ребенок… Новая жизнь. Наверняка лучше прежней. Чтобы отпраздновать это событие, я приехал с деловой встречи в Стокгольме пораньше, привез букет свежих весенних цветов и бутылку вина. В сувенирной лавке в старом городе я нашел для Конора вязаный шлем Viking.

Мерри была на кухне. Темные длинные волосы связаны в узел на макушке, на талии – передник. Она улыбнулась, увидев меня.

– Красивые, – сказала она.

– Как и моя жена, – ответил я.

Знаю, ей нравится, когда я ее называю женой. Она порывисто обняла меня, и я с удовольствием вдохнул ее запах; духи и что-то недавно жаренное.

– Со шведской годовщиной тебя, – шепнула она. – Смотри, я приготовила шведские фрикадельки, чтобы отпраздновать.

– А где мой мальчик? – спросил я и пошел к Конору. Он был в гостиной, на коврике для игр, лежал на спинке и пытался дотянуться до лягушки, которая висела на зеленой пластмассовой перекладине. Что за ребенок! Я не перестаю удивляться. Уже восемь месяцев. Он растет не по дням, а по часам. И постоянно меняется, постоянно в движении.

– Ну, как поживает мой чемпион сегодня? – спросил я, укладываясь на пол рядом с ним.

Он улыбнулся мне – и от этой улыбки у меня сердце затрепетало: эти розовые беззубые десны, и эта чистая, незамутненная любовь. Я уткнулся лицом в живот крохи, вдохнул запах присыпки и детского крема.

Потом натянул новый шлем на его головку и поднял малыша на руки, чтобы показать Мерри. Две светлые косички свисали по обе стороны шлема. Конор схватил одну из них и сунул в рот.

– Отлично, – рассмеялась Мерри, – теперь он готов возглавить вторжение.

Она так счастлива здесь. Беззаботна и счастлива. Мне нравится видеть ее такой. Я всегда хотел для нее именно такой жизни. Для нас.

Я передал ребенка ей, чтобы пойти умыться перед ужином. Она крепко прижала его к себе, и я на мгновение замер в дверях, чтобы полюбоваться этой сценой.

– Прекрасно, – повторил я.

Мы сидели вместе вокруг старого дубового стола Иды: Конор – в своем высоком детском креслице, которое я для него смастерил, а мы с Мерри – друг напротив друга. Она распустила волосы и расчесала их на пробор, как мне больше всего нравилось. На ней была голубая блузка, отчего ее серые глаза казались почти прозрачными. Они то смотрелись совершенно пустыми, то походили на порталы в какой-то иной мир.

Я налил вина, Мерри подала на стол блюда и вытерла разлившийся по ободкам тарелок соус. Она зажгла свечи, хотя еще было довольно светло, и поставила цветы на дальнем краю стола.

– За Швецию, – сказал я, поднимая бокал.

Мерри подняла свой – и мы чокнулись.

– М-м-м, как хорошо, – похвалил я, попробовав ее блюдо. – Помнишь, когда мы только познакомились, – рассмеялся я, – ты не умела даже тост приготовить?

Иногда даже трудно вспомнить ту, прежнюю Мерри. Так сильно она изменилась с тех пор.

– Это было в другой жизни, – сказала она.

– Да уж, – согласился я. – Эта жизнь подходит тебе гораздо больше.

Она вся словно светилась. Вечерние лучи, проникавшие сквозь окно, окутывали ее фигуру мягким золотистым сиянием. Мерри пыталась накормить Конора, но он упрямо вертел головой, отворачиваясь от ложки.

– Что ты ему приготовила?

– Брокколи, морковь и курицу, – ответила жена.

– Повезло ему, – улыбнулся я. – Дай-ка я попробую.

Я взял у нее синюю пластмассовую ложечку:

– Ам, ам!

Он широко раскрыл рот, и спустя мгновение с едой было покончено.

– Видишь? – подмигнул я Мерри. – Просто нужно проявить настойчивость.

Позже, после того как Кон уснул в своей кроватке, мы с Мерри расположились на лужайке и допили ту бутылку вина. Я привлек жену к себе и крепко поцеловал.

Над нами по темнеющему небу рассыпались звезды. В воздухе плыл густой, чуть удушливый аромат лаванды, цветущей в палисаднике. Я видел, что Мерри смотрит на меня, я даже увидел свое отражение в ее светлых глазах. Я задрал ее блузку и привлек жену к себе.

– Сэм! – запротестовала она.

– Ш-ш-ш-ш, – прервал я. – Мы с тобой в безлюдном месте, вокруг ни души.

Она расслабилась подо мной и слегка вздрогнула, когда я приподнял и раздвинул ее колени.

– И потом, – напомнил я, – мы должны постараться зачать еще одного ребенка.

Да!

В этом и есть жизнь.

Именно так и должно быть!



Мерри

Сегодня у меня в планах был джем и детское питание. В саду полно плодов и овощей, а в холодильнике почти не осталось небольших кастрюлек, в которых я готовлю ребенку еду. Мы с Сэмом договорились, что наш сын должен есть только органические продукты – и только домашнюю еду, поэтому мы сами выращиваем большинство овощей, я готовлю их, делаю из них пюре и храню в бутылочках. Это не так уж и хлопотно. И потом, чего не сделаешь ради собственного ребенка!

Когда мы приехали в прошлом году, все здесь было запущенным и заросшим. Пятнадцать лет дом стоял заброшенным, газон зарос сорняками, деревья поразила черная гниль. Мы спилили сгнившие ели, выкорчевали кусты с узловатыми корнями, выпололи лисохвост полевой и мокричник, заполонившие лужайку. Накупили книг по садоводству и посадили ряды и ряды рассады из питомника. Сэм заказал на зиму парники с кирпичными стенами для защиты от мороза. Потом началось: то улитки атаковали нашу рассаду, то она никак не пускала побеги, то мы не вовремя ее сажали, неправильно подбирали время для пересадки и пикирования. Постепенно мы все-таки выработали правильный график посадки и сбора, выяснили, сколько требуется времени для того, чтобы созрела капуста, какая оптимальная щелочность почвы. Теперь мы во всем этом неплохо разбираемся. По крайней мере я. Поскольку сад и кухня – это моя епархия.

* * *

Теперь у нас нет недостатка в овощах. Каждое утро я выхожу в сад, высаживаю семена, удаляю сорняки, выкапываю из земли корнеплоды. В воздухе стоит тяжелый, густой запах свежей земли – пахнет чем-то полезным, хорошим. «Возвращение к основам», как говорит Сэм. Ему нравится делать вид, что он ощущает разницу; он, бывало, пробует салат и выносит приговор – домашний он или купленный на базаре. Я обычно лгу, если он ошибается. Мне не хочется, чтобы он чувствовал себя глупо.

Для детского питания я варю овощи в кастрюльках на плите: одна для моркови, одна для брокколи, одна – для кабачков цукини. Потом подписываю этикетки и приклеиваю на банки – словно малыш может прочесть и выбрать, что он будет есть на обед. Сэму нравится открывать холодильник и любоваться этими баночками, которые выстроились рядами, как маленькая продуктовая армия, готовая к бою.

– А кто это у нас такая хозяюшка-хлопотунья? – восхищается он.

– Ну, наверное, я, – подмигиваю я мужу. – Скромница и умница.

Я и вправду «хозяйственная женушка». Просто создана для этой роли, по словам Сэма. Он обожает во мне эту присущую идеальной жене и матери хозяйственность и домовитость. Возможно, он прав, я на самом деле создана для этого. Я действительно весьма преуспела на этом поприще. Можно сказать, что это вполне естественно, но вы не представляете себе, как я усердно работаю, чтобы всего этого добиться!

Но неважно, какие усилия я трачу. Оно того стоит, правда? На что еще я могу надеяться? Что еще нужно? Любовь мужа, ребенок как дар свыше. Этого достаточно – это все.

Иногда эта новая жизнь заставляет меня чувствовать себя так, словно я – жена какого-то поселенца восемнадцатого века. Выращиваю овощи, пеку хлеб, хожу каждую неделю на фермерский рынок, чтобы набрать целый пакет зелени: цукини, капусту, сельдерей – все, что я не могу вырастить в собственном саду. Сэм всегда поражается этим продуктам: свежести дикого норвежского лосося, вкусу настоящего фермерского масла или яиц, которые только-только собрали в курятнике.

– Как мы вообще выживали в Штатах? – недоумевает он.

– Сама удивляюсь, – отвечаю я.

Мы часто так делаем, сравниваем жизнь до и после, старый мир и новый. Швеция всегда побеждает. Мы редко не сходимся во мнениях. Швеция – это подарок Сэма мне, нам обоим. Это ответ на все вопросы. Лекарство от всех болезней, которые мучили нас раньше. Сэм называет это место раем и правомерно ожидает, что я с ним соглашусь.

Я и соглашаюсь. А как можно не согласиться?

Кроме заготовки джема и детского питания, сегодня день уборки ванной и кухни, поэтому, покончив с приготовлением еды, я делаю самодельное чистящее средство из уксуса и пищевой соды – рецепт из блога, который нашел для меня Сэм. Там полно всяких советов по ведению домашнего хозяйства, например как сделать ароматические свечи или справиться с трудновыводимой плесенью на стенах. Он подписался на рассылку, чтобы я не пропустила ни одного полезного совета.

Да, в этом он хорош. Дальновиден. Я восхищаюсь этим качеством в людях, способностью принимать решения и действовать по плану. Я никогда не была в этом сильна. И мне всегда было интересно, какой была бы моя жизнь, если бы я умела предусматривать и планировать все заранее.

Опустившись на колени в ванной комнате, я начала именно с ванны. Отчищала и натирала до блеска краны, пока не увидела своего отражения, искаженного и перевернутого вверх тормашками. Вытянула из слива слипшийся комок наших волос, скопившихся за неделю. Потом унитаз – кропотливая работа, пришлось чуть ли не с головой нырять внутрь. Что бы сказала моя мать, если бы увидела меня сейчас? Неопрятная, неухоженная – вот что она сказала бы. Или, более вероятно, назвала бы меня омерзительной. Немытая, без косметики, кожа лоснится от жира. Пот струится по футболке. Я понюхала свои подмышки.

Потом улыбнулась своему отражению в зеркале – ослепительно и широко. Раскинула руки, изобразив радушное приветствие.

– Добро пожаловать в наш дом, – сказала я вслух. – Добро пожаловать в нашу жизнь.

Женщина в зеркале выглядела счастливой. Убедительной.

Чуть раньше сегодня утром мне позвонила Фрэнк. Она разбудила ребенка.

– Я еду в Швецию, – сказала она.

– Что?

– Я приеду в гости!

Я говорила ей это снова и снова, целый год, с тех пор как мы сюда переехали, в каждом электронном письме и в каждом телефонном разговоре. «Ты должна к нам приехать, тут просто восхитительно, мы будем рады принять тебя у себя».

И вот теперь она приезжает. Она будет здесь уже через несколько недель.

– Она – твоя лучшая подруга, – сказал Сэм, когда я ему сообщила эту новость. – Это прекрасное известие.

– Да, в самом деле, – согласилась я с улыбкой.


Несколько дней назад я послала ей электронное письмо. Очередное пространное послание о моей замечательной жизни в Швеции, с фотографиями, подтверждающими мои слова. Фото моей домашней выпечки, улыбающегося ребенка, мужа с оголенным торсом. Она ответила почти сразу же, рассказав о новом повышении по службе и сверкающем новом пентхаусе в Баттерси. И тоже прикрепила фото, со своего недавнего отпуска на Мальдивах: Фрэнк в бикини со смешным принтом из крошечных ананасов, загорелая, лоснящаяся от солнцезащитного крема, с кокосовым коктейлем в руках, а на заднем плане лениво плещется Индийский океан.

Интересно, как она отнесется ко всему этому. К реальной картине моего мира, когда увидит его во плоти.

Я вытерла зеркало и открыла окна, чтобы проветрить комнату от запаха уксуса. В кухне я выдвинула посудомоечную машину и вычистила грязь, собравшуюся у стены. Я отчистила жир с внутренних поверхностей духовки, взобралась на стремянку и вытерла пыль на холодильнике. Иногда мне нравится писать пальцем слова на толстом слое пыли. «Помогите!» – почему-то написала я в это утро.

Ребенок проснулся и расплакался, когда я заливала рассолом оставшиеся овощи, разложив их по банкам. Маринование – еще один из недавно приобретенных мною навыков в кулинарии. Весьма полезный. Я пошла в детскую и уставилась на крикуна, лежащего в кроватке.

Лицо его покраснело, оттого что на него не обращают внимания. На губах пузырилась слюна, когда он заходился криком. Он увидел меня, нахмурился, протянул ко мне ручки и заерзал, пытаясь подняться и выбраться из кроватки.

Я наблюдала за ним. И всем сердцем стремилась вызвать в себе это чувство. «Пожалуйста, – просила я, – ну, пожалуйста!»

Они называют это материнским инстинктом. Но для меня это что-то далекое, пустой звук. Погребенный где-то в глубине души, под многими и многими слоями, – или вовсе отсутствующий инстинкт.

«Пожалуйста!» – снова взмолилась я. Но в душе, как всегда, была лишь пустота. Холодная и гулкая. Полнейший вакуум.

И я ничего не могла поделать, только стояла и смотрела.

Крики ребенка становились все более требовательными, лицо его все больше краснело, перекошенное от возмущения. Он постепенно посинел от крика. Я беспомощно замерла, словно парализованная. Потом отвернулась, чтобы он не мог вот так, глаза в глаза, просить меня погасить вспышку его раздражения. Не в состоянии понять, что я не могу этого сделать.

Я обвела взглядом его комнату, наполненную книжками и мягкими игрушками. Карта мира на стене с трафаретами арктических млекопитающих. Белый медведь. Лось. Лиса. Волк. Я сама рисовала их в последний месяц беременности, уложив коробку с красками на выпирающий живот. Целый мир специально для него. И все равно ему этого недостаточно. Меня ему тоже недостаточно.

А вот его для меня – слишком много.

В этом шуме я попыталась справиться с дыханием, почувствовать биение собственного сердца. Оно громко стучало сегодня, билось от собственных огорчений – сердитый кулачок в клетке ребер.

Я подошла ближе к кроватке и посмотрела вниз на бьющегося в истерике ребенка. Моего ребенка. Я покачала головой.

– Прости, – сказала я наконец. – Мамочка не в настроении.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Сэм

Мы с Карлом сидели в саду, пока женщины заправляли салаты на кухне. Карл и его жена, Эльза, – наши соседи, живущие на другом краю поля, приятные люди, типичные шведы, благонравные и трудолюбивые. Она преподает студентам, он недавно раскрутил собственный бизнес, занимается заменой систем отопления на более энергоэффективные модели. Как только мы переехали сюда в середине прошлого лета, они пригласили нас на вечеринку – и вот сколько времени прошло, прежде чем мы смогли пригласить их к себе.

– Новорожденный и связанные с ним хлопоты, – извинился я, и Карл лишь пожал плечами. Конечно, вполне понятно.

Их дочь, Фрея, сидела на лужайке и играла с Конором. Мы с Карлом разговаривали, и я старался не пялиться на него слишком пристально. Но отвести взгляд было очень трудно. Поразительные голубые глаза, богатырские рост и телосложение. Чистокровный викинг. Он принес в подарок кусок лосятины в вакуумной упаковке.

– Когда-нибудь сходим с тобой на охоту, – пообещал Карл. – Все шведы – заядлые охотники. Напомни мне, чем ты занимаешься? – спросил он.

– Я пытаюсь снять фильм. Документальный фильм, – ответил я.

– А раньше ты этим занимался?

– Нет, – признался я. – Раньше я был преподавателем. Доцентом кафедры антропологии. Колумбийский университет.

– Интересно, – поднял он брови. – А на чем ты специализируешься?

Я улыбнулся:

– Ритуальные и обрядовые маски Западной Африки. В частности, Берега Слоновой Кости. Как тебе такая бесполезная информация?

– Это очень интересно, я уверен.

– Да, было довольно увлекательно. Эти маски просто завораживают, – согласился я. – Они помогают племенам сохранять свою идентичность, свои традиции и культуру. Маски являются важной частью их обрядов и церемоний, их…

Я замолчал, не позволяя себе продолжать. Не позволяя вспоминать, что потерял.

Только вперед и ввысь!

– В любом случае пришло время перемен, – закончил я.

Я допил пиво из бокала и вспомнил нашу последнюю встречу с той нервной старой девой Николь из отдела по работе с персоналом. «Подпишите здесь, поставьте свои инициалы здесь». Быстрое, бесцеремонное увольнение, которое единым росчерком пера перечеркнуло почти два десятилетия работы – все мои успехи, почести и звания.

– Но они же меня даже не выслушали, – сказал я.

– Им известно более чем достаточно, – холодно ответила она.

– Значит, ты приехал сюда в поисках работы? – сделал вывод Карл.

– Не совсем, – возразил я. – Я начинаю новое дело. Это займет некоторое время. На данном этапе все сводится к встречам, я прощупываю почву, пытаюсь показать снятый материал нужным людям. – Я хрустнул костяшками пальцев, стараясь взять себя в руки. Но Карл не сдавался.

– Но почему именно здесь, в Швеции? – поинтересовался он.

– У нас здесь дом, – пожал я плечами. – Хотелось изменить свою жизнь. В Америке люди живут, не задумываясь о серьезных и важных вещах, – их все время что-то отвлекает. Мне… нам, нам хотелось чего-то настоящего, основательного.

– Так что, Америка – не настоящая? – улыбнулся Карл. Он уже прикончил второй бокал пива. Я полез в холодильник и вручил ему третью бутылку.

– Америка – страна, которая построена на мифах, – сказал я. – Она провозглашает особую миссию страны, американскую исключительность. Идея состоит в том, что мы лучше, чем есть на самом деле.

Карл кивнул:

– Так каков твой приговор? Тут лучше?

– Конечно, – сказал я. – Швеция, по-моему, лучшее в мире место для жизни.

– Может, ты невнимательно смотришь, – рассмеялся он, потом поднял пиво в шутливом тосте, – но все равно будем надеяться, что ты прав.

Я посмотрел на Конора, сидящего на газоне, такого ясноглазого, крепенького.

Конечно, я прав!

Подошла Фрея, чтобы показать Карлу порез на пальце. Он сказал ей что-то по-шведски, она кивнула и вернулась к Конору.

– А вы не скучаете по дому? – спросил Карл. – Не хочется почувствовать себя в окружении соотечественников?

– Я ни по чему в Штатах не скучаю, – признался я.

Из дома вышла Эльза, в руках у нее была большая миска салата из капусты и зелени. За ней следом вышла Мерри со стопкой тарелок и вилками. Она выглядела немного усталой. Она с самого утра на ногах, готовилась к приему гостей. Рядом с Эльзой она смотрелась немного неухоженной – немытые волосы зачесаны назад и собраны в пучок.

– Не было времени, – сказала она, раньше чем я спросил.

– Время есть всегда, – возразил я, – просто кое-кто не умеет правильно его распределять.

– А как ты, Мерри? – спросил Карл. – Ты скучаешь по Штатам?

Мерри посмотрела на меня и пожала плечами:

– А по чему там скучать?

Мы расселись вокруг стола и стали передавать друг другу миски с салатом и тарелки с закусками. Мерри переборщила с заправкой для салата, но я ничего не сказал по этому поводу.

– Очень вкусно, – похвалила Эльза, но я заметил, что она почти ничего не ест.

Мерри вынесла тарелку с едой для Конора, и Фрея попросила разрешения покормить малыша. Она взяла ложку и покачала ею, как игрушечным самолетом, который летит прямо в рот мальчику.

– Вы только посмотрите! Прирожденная нянька, – улыбнулся я.

– Да, – согласился Карл. – Она с нетерпением ждет братика или сестричку, чтобы с ними можно было играть.

Эльза положила вилку и нож. Карл глотнул пива и одарил меня хитрой улыбкой:

– А пока мы купили ей кота.

Эльза посмотрела на Конора и погладила мужа по плечу.

– Чудесный малыш, – сказала она. – Очень милый!

– Конечно, – согласился я, подумав, и как это Карл до сих пор не раздавил ее, ложась на нее сверху.

Мерри встала и принялась собирать со стола тарелки, соскребая остатки еды. Эльза предложила ей свою помощь, но Мерри отказалась. Она вернулась из кухни с тортом, украшенным ягодами и сливками.

– Моя богиня, – сказал я. – Что у нас тут?

Мерри расставила на столе стеклянные тарелки и разложила серебряные десертные вилки. Я узнал вилки из набора столового серебра ее матери.

– Мерри, – сказал Карл, – ты не рассказывала нам, чем занимаешься.

– Она занимается вот этим, – указал я на торт, и мы все рассмеялись.

– Раньше я работала художником-декоратором, – ответила Мерри едва слышно.

– Для кино? – поинтересовался Карл.

– Кино, телешоу, просто телереклама.

– Да, она всегда обустраивала эти вымышленные мирки. Кухни, гостиные, все эти интерьеры, которые всегда встречаешь в дрянной дешевой рекламе. Дезинфицирующее мыло для рук или матрасы.

– Ну, было несколько более интересных проектов, – возразила Мерри.

Я вдруг вспомнил, как однажды вечером она пришла домой с зеленым креслом, которое ей вручили как плату за целый рабочий день. Она попросила меня поднять его в нашу квартиру. Помню, как меня раздражало это кресло, как злился на то, что она отрывает меня от дела, прося помощи в такой глупости, когда я корпел над документами. Эта работа была унизительной для нее. Она была унизительной для нас.

Я посмотрел на нее сейчас – и заметил в глазах этот взгляд, который появлялся у нее время от времени. Задумчивый. Меланхолический. Как будто ее мысли витали где-то далеко. Будто она забыла, где она и кто.

Я откусил еще кусочек торта:

– Боже, как же вкусно, правда?

– Да, – согласился Карл. – Очень хороший торт.

Мерри моргнула и улыбнулась.

– Ты планируешь найти тут что-то подобное? – спросила у нее Эльза. – Тут снимается масса местных шоу, в Стокгольме или Гетеборге. Было бы весьма удобно, очень близко к дому.

Я поймал взгляд Мерри, и она покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Мне нравится возможность просто сосредоточиться на материнстве. Это действительно самое важное.

Перед тем как соседи ушли, я позвал Карла в дом, чтобы показать ему свою коллекцию африканских масок. Шесть резных деревянных лиц: три из Кот-д’Ивуара, одно из Бенина, две маски плодородия племени игбо – результат семестра, проведенного в Нигерии.



– Как экзотично, – сказал он.

– Они вселяют ужас, – вздрогнула Эльза.

– Мерри чувствует то же самое, – рассмеялся я. – Она годами умоляет меня положить их в коробку.

– И все же они по-прежнему на стене, – улыбнувшись, сказала Эльза.

После того как мы попрощались, я закрыл дверь и привлек Мерри к себе.

– Было весело, – сказал я.

– Да, – согласилась Мерри.

– Правда, они похожи на восковые фигуры, эти двое?

– Да, – сказала жена. – Эльза безупречна.

Я сделал себе заметку напомнить Карлу про его обещание взять меня с собой на охоту. Мерри заканчивала с уборкой и складывала посуду в посудомоечную машину, протирала кухонные столешницы, сметая крошки в ладонь.

Я поднял Конора с ковра и взял на руки. От него исходил аромат духов Эльзы. И пахло детским дерьмом. Я передал его Мерри.

– Похоже, пора менять подгузник, – сказал я.

Мерри

Я наблюдаю за ребенком через решетку его кроватки. Этакая маленькая тюремная камера, чтобы он наверняка не выбрался наружу. Он наблюдает за мной. И не улыбается. Я не доставляю ему радости.

Что ж, это чувство взаимно.

Я смотрю на его лицо. Внимательно ищу перемен. Говорят, дети все время меняются. Сначала они должны походить на своего отца, потом на мать, потом снова на отца. Но он похож только на меня. Все время только на меня. Слишком похож.

Его глаза смотрят на меня с немым упреком. Обвиняюще. «Помни, – говорят они, – помни, что ты со мной сделала». «Мне очень жаль», – шепчу я и отвожу взгляд.

Моя личная тюремная камера – не из деревянных перекладин. Она из стекла и деревьев. Стеклянная клетка – это наш дом, с огромными стеклянными окнами по всему периметру, которые отец Иды вставил, чтобы в доме было как можно больше света и пространства. Но высоченные столетние сосны застят солнечный свет. Заточение на острове, и все пути отступления отрезаны, вся внешняя жизнь под запретом. Только мы.

Сэм, я и ребенок.

– Все, что нам нужно, – говорит Сэм.

– Неужели? – удивляюсь я. – Разве нет ощущения, что мы – последние трое выживших?

– Ой, – Сэм смеется над моей глупостью.

Он сегодня отправился в Стокгольм или Уппсалу – я забыла, куда именно, – будет показывать свой видеоролик рекламному руководству и продюсерам. Он очень старается выполнить работу как можно лучше. Действительно делает все возможное. Он всегда выкладывается по полной. Ничто не может быть важнее семьи, как говорит он. Именно поэтому мы сюда и переехали, это – лучшее место, чтобы растить детей. Как он любит этого ребенка! Умиляется каждой складочке и ямочке, каждому жесту. Когда-то он смотрел так на меня, словно я – чудо природы, божество, которое нужно боготворить и обожать.

– Ба-ба. Ма-ма. Па-па.

Все, что мы говорим, разбивается на слоги: птич-ка, до-мик, ки-ся.

Малыш иногда ест, но не всегда. Часто я готовлю ему еду – и ем ее сама, а он только наблюдает, как я отправляю себе в рот ложку за ложкой.

– Видишь? И все чисто. – Я предлагаю и ему полную ложку, но он качает головой.

Ребенок часто плачет, но еще не произносит ни слова. Он раскачивается на животе, еще не может ползать. Есть какие-то вехи в его развитии, которые я наверняка должна отслеживать и контролировать, но я этого не делаю. Справочник «Развитие ребенка в первый год жизни» лежит рядом с кроватью нетронутый, под тюбиком органического крема для рук с натуральным розовым маслом, производители которого отчисляют пять процентов прибыли от его продаж на сохранение тропических лесов.

– Ты ведь читаешь его, верно?

– Конечно, – вру я. – Очень информативно.

Малыш. Мой ребенок. У него есть имя, но почему-то я не могу заставить себя произнести его вслух. Конор Джейкоб Херли. Конечно, это имя выбирал Сэм.

«Конор Джейкоб», – сказал он.

Джейкоб – в честь его лучшего друга из старшей школы, который пропал без вести в море во время кругосветного путешествия. А Конор – дань уважения ирландским корням Сэма. Конор Джейкоб. Конор Джейкоб Херли. Так и было решено, и так написали на бирке его тоненького запястья. Я прочла ее. Произнесла имя своего сына. Конор Джейкоб Херли.

Шарики рядом с больничной койкой были голубого цвета. Один уже лопнул, его сморщенные останки одиноко висели где-то среди целых собратьев.

– Хотите подержать своего сына? – предложила медсестра.

Если бы Сэма в палате не было, я бы покачала головой.

Он считает меня хорошей матерью, самой лучшей. Беззаветно преданной и заботливой. До самоотречения. Возможно, он прав относительно последнего пункта. Иногда я сама себя спрашиваю: а где я? И было ли когда-нибудь это «я»?

В те дни, когда Сэма нет дома, я чувствую себя как в отпуске. У меня и ребенка нет зрителей, не нужно ни на кого производить впечатление. Обычно я не принимаю душ. И даже не переодеваюсь. Сижу в ночной сорочке на диване, смотрю реалити-шоу по телевизору – есть у меня такая гадкая привычка (одна из многих, должна признать). Мне никогда не надоедает смотреть, как пластмассовые, неестественные дамочки буквально пожирают друг друга, все эти домохозяйки и матери-подростки. Как они изображают искренность, когда на самом деле это лишь игра на камеру. Тем не менее все делают вид, что ничего не знают. Притворство – путь к успеху.

В обычные дни я позволяю себе совсем чуть-чуть масла, пытаюсь обуздать свою тягу к сладкому и контролировать вес. Но когда Сэма нет дома, я достаю из своего тайника в барабане стиральной машины пакеты с чипсами и пачки печенья, которые тайком приношу домой из магазина, спрятав под пачками подгузников и органических моющих средств. Я – гнусная обманщица. Это так недостойно приличной женщины. Я руками ковыряю грязь из-под ногтей на ногах и выдавливаю вросшие волосы на голенях. Сэм содрогнулся бы, если бы увидел, как я это делаю. Меня саму иной раз передергивает от отвращения к себе вот такой. Что ж, когда Фрэнк приедет, эту сторону своей натуры придется спрятать. Некоторое время я не смогу так расслабляться.

Иногда я думаю, было бы неплохо съездить куда-нибудь, оставить наш уединенный островок. Конечно, у Сэма есть машина. Отсюда за час можно добраться куда угодно. А в сорока минутах ходьбы от нашего дома есть автобусная остановка. Сэм купил себе горный велосипед, чтобы гонять по лесным тропам, но для меня это исключено. Слишком опасно, сказал он, ездить на нем с ребенком.

Тут мы и зашли в тупик. Только мы вдвоем. Мать и дитя, и ничего другого не остается, лишь погрузиться с головой в домашнее хозяйство. Подозреваю, Сэму это нравится. Нет, я точно это знаю. Нравится, что меня ничто не отвлекает, что все мое внимание сосредоточено только на этом. Меня искренне удивило, что он с жаром поддержал идею приезда Фрэнк. В Нью-Йорке я всегда выслушивала его жалобы о том, что у меня находятся интересы вне дома, что меня что-то отвлекает. Его не устраивало, что часть моего «я» остается незанятой им, Сэмом. Любимая музыка Сэма, книги Сэма, которые он сейчас читает, учебные материалы Сэма, его новые привычки в еде или его последняя тренировка. Его все. А теперь еще и ребенок Сэма.

Ребенок. Тот ребенок, которого мы зачали. Зачали – и впустили в этот мир. Я помню, что я чувствовала в тот день, стоя в тесной бежевой ванной комнате нашей маленькой квартирки, в которой всегда пахло прогорклым маслом из индийского ресторанчика на первом этаже. Я стояла и смотрела на эти две полоски, две жизнеутверждающие полоски, неоспоримые и необратимые. Это был уже второй тест. Але-оп! И готов ребенок!

Дверь распахнулась, Сэм неожиданно вернулся домой рано.

– Это правда? – спросил он, поймав меня с поличным.

Я не подала вида, что расстроилась.

– Да, Сэм, – воскликнула я. – Это замечательно, правда?

Страдания созданы для того, чтобы их переносить. Ты не можешь их преодолеть. Только нести и терпеть. Кто-нибудь может сказать: «Ты свободно можешь уйти». Вот только вопрос как. И с чем и куда. Я так и не смогла найти ответы на эти вопросы. И пожалуй, никогда не смогу принять такого решения. У меня в целом мире есть только Сэм. Он это знает. И отчасти именно это его и привлекает во мне. Это, а также то, что в одиночку мне не выжить. Я просто не буду знать, с чего начать.

Бывают бессонные ночи и ночи, которые, кажется, тянутся бесконечно. Я просыпаюсь иногда с ребенком на руках, но не помню, как и когда взяла его на руки. Он просыпается и кричит. Я подхожу к его кроватке, смотрю, как он багровеет от крика, слезы ручьями текут по лицу, он заходится до спазмов в горле. Этакий свирепый, неистовый подменыш из дикой природы. Я не хочу брать его на руки. Мне противно утешать и успокаивать его, хотя только это ему от меня и нужно, только об этом он и просит.

Я не могу этого сделать. Могу только стоять и смотреть, молча и неподвижно, пока он не накричится до полного изнеможения.

«Приучаю его засыпать самостоятельно», – объясняю я Сэму, если он жалуется на крики. Я цитирую какого-то уважаемого светила педиатрии, чтобы продемонстрировать, что очень серьезно отношусь к развитию ребенка. Но Сэм все равно находит к чему придраться и постоянно указывает мне на ошибки. Он предлагает какие-то мудрые советы – незначительные улучшения, как он их называет, им всегда найдется место. Да, он любит просвещать и воспитывать меня. И ему это неплохо удается. Восполнение пробелов. Думаю, он считает меня таким пробелом и постепенно меня «восполняет». Делай это. Надень вот это. Теперь тебе следует уволиться с работы. Теперь нам нужно пожениться. А теперь будем размножаться.

За эти годы он втолковал мне, что ценить, а от чего – отказаться. Итальянская опера, классические русские пианисты. Экспериментальный джаз. Корейская еда. Французские вина.

Это Дворжак? Я спрашиваю его, как будто сама не знаю. Как будто это не я выросла в доме на берегу океана в Санта-Монике, где моим образованием занимались частные учителя, пичкая меня знаниями больше, чем мне хотелось, – и больше, чем я того заслуживала.

Муж. Хозяин дома.

Полагаю, он говорит мне только то, чего я сама не знаю. Что мне нужно. Чего я хочу. Кто я есть. И в обмен на это я отдаю ему всю себя. Я даю ему именно такую женщину, какой он хочет меня видеть. Безупречное исполнение. На меньшее он не согласен.

Мужчины, которые были у меня до Сэма, хотели меня спасти, прогнать прочь все мои страхи. Сэм же хотел создать меня с нуля. И мне не хотелось его разочаровывать, потому что не оправдать надежд Сэма – самое худшее, что может произойти. Это конец света, возвращение к безнадежной, неумолимой, грызущей пустоте внутри.

– Ты будешь потрясающей матерью, Мерри, – повторял он мне в течение всей беременности, всего токсикоза, тяжести и постоянного чувства враждебного, неудержимого вторжения. Он не мог отвести от меня взгляд – и руки от моего раздутого живота. Его завораживало его личное, как он считал, исключительное достижение.

– Ты только посмотри, – удивлялся он, – мы создали новую жизнь! Мы зачали это живое существо внутри тебя! Это просто чудо, – твердил он.

До появления ребенка было еще далеко. Но Сэм в своих мечтах уже разработал целый план: Швеция, совершенно новая жизнь. Сбросить старую кожу – и скользнуть в новую. Было что-то заманчивое в этой идее – покинуть Нью-Йорк, оставив в нем наши многочисленные секреты, неприятности и грехи. Некоторые из них были на совести Сэма, но самое темное пятно – на моей.

Ребенок, ребенок, ребенок. Сэм любит его так неистово, что иногда мне трудно дышать. А теперь нужно будет думать еще и о Фрэнк. Фрэнк в моем доме. Фрэнк в моей жизни. Так близко. Возможно, слишком близко. Мы – подруги детства, самый опасный тип дружбы. Повязаны общими воспоминаниями, совместными ночевками, секретами, прошли через ревность, зависть и предательства, крупные и мелкие. Она всегда присутствовала в моей жизни – так или иначе. Уже очень долго. Даже когда мы далеко друг от друга, разделенные городами или континентами, чаще всего я думаю и вспоминаю о ней. Именно по ней я тоскую больше всего. Я представляю себе, как она отреагировала бы на то, что я говорю или делаю, на то, как я живу, кого люблю. Я представляю себе, как Фрэнк все это воспримет, как будет сравнивать мою жизнь со своей. Мы нужны друг другу – всегда были нужны.

Я помню, когда она впервые переехала в Нью-Йорк, – после того как получила степень магистра бизнеса, – ею заинтересовалась одна из ведущих консалтинговых компаний. И подруга вдруг стала совсем другой Фрэнк. Моталась по городам, встречалась с менеджерами фонда комплексного рискового инвестирования, снимала пентхаус пополам с русской галеристкой. Спустя несколько месяцев я упаковала свои вещи и тоже переехала в Нью-Йорк. Отец оплатил мое проживание.

– А что ты здесь делаешь? – спросила Фрэнк, когда однажды субботним утром я появилась у нее на пороге с двумя бейглами, начиненными сливочным сыром.

– Я же говорила тебе, что всегда планировала жить здесь, – ответила я.

– Да. Мы нужны друг другу. Куда ж мы друг без друга?


Было девять часов, когда Сэм вернулся домой, – гораздо раньше, чем обещал. Ребенок был в своей кроватке, только недавно заснул после одной-двух ложек сиропа от кашля. Я иногда так делаю, когда случаются трудные дни. Это не должно ему навредить. Эти сиропы – тайные мамины помощники.

И еще кое-что. Вроде того что я кладу подушки слишком близко к голове ребенка. Или укладываю его слишком близко к краю кроватки. Не знаю, зачем я это делаю. Не знаю, что на меня находит. Знаю только, что ничего не могу с собой поделать. Я часто лью слезы. Порой все немеет, части тела становятся нечувствительными и темнеют, словно пораженная гангреной конечность. Такая вот невосприимчивость к жизни.

Когда до меня донесся шелест гравия под колесами машины Сэма, я испугалась. Я сидела на диване и смотрела шоу о женщинах, которые соревновались со своими ближайшими подругами, кто из них устроит лучшую свадьбу. И еще не привела себя в порядок. Я быстро захлопнула ноутбук и открыла книгу по развитию детей дошкольного возраста.

– Здравствуй, жена, – сказал Сэм, целуя меня в губы и обдавая несвежим дыханием – пахло гнилым мясом, и у меня сразу свело живот.

– Как все прошло сегодня? – поинтересовалась я.

Он проигнорировал вопрос, сел рядом со мной и обхватил мои налившиеся груди, взвешивая их в ладонях, как какой-нибудь средневековый купец.

– Кажется, наша Мерри пахнет мускусом? – смеясь, проговорил он. – Я знаю, чего ты хочешь, – он запустил палец мне в джинсы.

Я с утра не принимала душ и сама чувствовала свой интимный запах на его пальцах.

– Ты измеряешь температуру? – спросил он. – Ты должна делать это каждый день, чтобы мы не ошиблись с датами.

Пару недель назад он купил мне базальный термометр. Я должна была измерять температуру каждое утро и отслеживать каждую стадию своей овуляции. Фолликулярная фаза, лютеиновая фаза, период цикла – все это записывалось и вносилось в таблицу, которая была в приложении у меня в телефоне. Все по науке. Когда у меня наилучший момент для зачатия, телефон начинает отчаянно пищать и на экране появляется красный кружок. «Красный день календаря!» – словно объявляет он. Напоминание. Предупреждение.

– Я пользуюсь им, – сказала я. – Но нужно время, чтобы высчитать свой цикл.

Ему не терпится. Он хочет, чтобы я снова забеременела. Настаивал, чтобы мы начали пробовать, когда ребенку было всего два месяца.

– Слишком рано, – умоляла я. – Там все еще болит.

– Глупости, – сказал он. – Доктор сказал – шесть недель.

А потом у меня снова были кровяные выделения – светло-розовые пятна на простынях, а на следующий день – на моем нижнем белье. Несколько пар трусов я сразу выбросила в мусорное ведро – кровь засохла бурыми, дурно пахнущими пятнами.

– Пойдем, – сказал Сэм.

Он привел меня в спальню и нежно уложил на кровать с вполне определенной целью. Я лежала и притворялась, что горю энтузиазмом. О да! Еще! Пожалуйста! Ему нравится, когда я упрашиваю его. И когда я благодарю его после каждого акта, словно он сделал мне подарок.

В иные дни мне бывает особенно сложно выражать эту свою благодарность. Признавать, как сильно мне повезло. В такие дни Сэм двигался медленнее, замирал, заглядывал мне в глаза. Иногда он вызывает у меня отвращение – физическую реакцию на его запах и прикосновения; на то, как он дышит открытым ртом, приподнимая язык, на эти черные жесткие волосы, которые беспорядочными пучками покрывают его плечи.

Я внутренне содрогаюсь оттого, что он так близко.

Наверно, это нормально.

– Я люблю тебя, Мерри, – сказал он, и в этот момент я почувствовала ее – благодарность. Я почувствовала себя любимой – по крайней мере мне показалось, что почувствовала. Иногда нельзя сказать наверняка.

Сэм лег сверху и вошел в меня. Он вцепился в меня обеими руками – и дышал мне прямо в ухо.

– Давай родим ребенка, – сказал он, подходя к самому пику.

Сэм

Сегодня утром я проснулся рано, побрился, оделся и уже собрался выйти из дому, как меня окликнула Мерри – она усаживала Конора на его высокий детский стульчик:

– Ты куда-то едешь?

– Снова в Уппсалу – я предупреждал тебя несколько дней тому назад.

– Нет, ты ничего мне не говорил.

– Все в порядке, – сказал я, целуя их обоих. – Ты просто забыла. Знаешь, тебя иногда подводит память.

– Снова едешь?

– Меня пригласили, – сказал я. – На этот раз на встречу с исполнительным креативным директором.

– Удачи, – кивнула она.

В машине я проверил, не забыл ли мобильный, и, взглянув на часы, написал: «10 утра».

Выехал с нашей подъездной дорожки и стал медленно двигаться вдоль соседских домов. Мистер Нильссен вместе со своими лошадьми вышел на улицу. В знак приветствия я приподнял шляпу. Полагаю, что он – миллиардер. Продает лошадей в Саудовскую Аравию. Однако ездит на хонде. Как же мне нравятся шведы! Каждое утро, выходя из дому, я ощущаю, как меня переполняет радость, оттого что мы живем в этой стране и оттого, как мы здесь живем. Нам действительно повезло. Все-таки удача рано или поздно поворачивается к нам лицом.

* * *

День обещал быть прекрасным. Ясным и солнечным. Дорога была довольно свободной, поэтому я доехал быстро и спокойно.

Уже через сорок минут я нажимал на кнопку ее дверного звонка.

– Ты рано пришел, – сказала она, открыв дверь. На ней было платье из атласа цвета слоновой кости, обтягивающее ее так, что казалось, будто ее тело было покрыто густыми сливками. Длинные белокурые волосы были распущены и спускались локонами на плечи.

– Привет, Малин, – улыбнулся я.

– Заходи, – пригласила она.

Позже, сидя за столом в зале заседаний совета директоров, я наблюдал за шестью молодыми шведами, которые просматривали мой ролик. Он состоял из нескольких отснятых ранее видеоматериалов и новых съемок. Я знал, что это была хорошая работа. Я умею работать с камерой. Мне не раз говорили, что я прекрасно справляюсь с синхронизацией кадров. Да, у меня талант к этому.

Я пил маленькими глотками эспрессо из светло-зеленой чашки.

– Великолепно, – прокомментировал креативный директор, – очень динамично.

– Думаю, у меня хорошие перспективы, – сказал я. – Особенно учитывая мой опыт.

Было совсем нетрудно делать самому себе рекламу. Притворяйся, пока сам не поверишь, вот и все.

– Здесь написано, что вы преподавали в Колумбийском университете.

– Да, – подтвердил я.

– Почему вы решили поменять карьеру?

– Понимаете, – криво улыбнулся я, – после многих лет обучения молодых людей начинаешь понимать, что твоя жизнь движется в обратном направлении. Они уже все знают, а ты становишься каким-то динозавром с куском мела в руке.

«Да, а еще меня уволили», – мог бы я добавить к сказанному.

Они рассмеялись. Достойный ответ. Располагающий к себе и не слишком самоуверенный. Хорошая заготовка.

– Вы также много работали в жанре антропологического кино?

– Да, некоторое время. В основном в начале своей карьеры, когда снимал в Африке. Но я всегда мечтал создать свой фильм. Поэтому вернулся к документалистике.

Они посмотрели на меня, и я улыбнулся. И, хотя им всем не исполнилось и тридцати, они выглядели невозмутимыми и настолько уверенными в себе, будто были главными исполнительными директорами пятисот крупнейших промышленных компаний США из списка журнала «Fortune».

– Шипованные шины. Необходимо сделать рекламный ролик для компании, которая производит шипованные шины.

– Замечательно, – сказал я. – Звучит заманчиво.

Прозвенел мобильный телефон, и продюсер поднялся, чтобы ответить на звонок. Перед тем как попрощаться со мной, он положил на стол передо мной визитку.

– Извините, – произнес креативный директор, – мы сейчас очень заняты – работаем над крупным проектом. Не можем надолго отвлекаться.

Я понял, что пора уходить. Я закрыл свой ноутбук, встал и придвинул стул к столу.

– Мы с вами свяжемся, – сказал он, пожимая мне руку.

– Как прошла встреча? – спросила Мерри, когда я вернулся домой.

– Хорошо, – ответил я, – действительно хорошо.

– Чудесно, – просияла она.

Жена держала на руках Конора, которого только что искупала и собиралась укладывать спать. Глаза у него были красные, словно он долго плакал.

– Как у вас прошел день? Хорошо? – спросил я.

– Да, конечно, – сказала она. – Лучше и быть не может.

Мерри

Обычно Сэм не занимается домашними делами, но вчера он неожиданно предложил искупать ребенка. Потом, завернув его в полотенце, муж вышел из ванной комнаты.

– Эй, посмотри, что это?

Он приподнял полотенце и показал мне бедра ребенка. Тогда я впервые заметила пятна на его коже – четыре маленьких синяка.

– Странно, – сказала я и сглотнула.

– Может, ему мала одежда? – предположил Сэм. – Как ты думаешь?

– Вполне вероятно, – ответила я. – Да, скорее всего. Мне следовало купить ему уже следующий размер.

– Хорошо, займись этим прямо с утра, – кивнул Сэм.

– Обязательно. Завтра первым делом поеду за новой одеждой для него.

Итак, сегодня мне разрешили взять машину, чтобы купить одежду для ребенка. Сэм остался с Конором, а я отправилась в Стокгольм. Ехала с включенной музыкой и открытыми окнами, вдыхая теплый воздух середины лета. Чем больше я отдалялась от нашего островка, тем сильнее меня охватывало радостное возбуждение и пьянящее чувство свободы. По такому случаю я принарядилась – надела легкую летнюю юбку с цветочным рисунком и блузку без рукавов.

Приехав в Стокгольм, я припарковала машину и посмотрела на себя в зеркало. Распустила и встряхнула волосы, накрасила ресницы, провела помадой по губам. Все, превращение состоялось. Мне потребовалось немного времени, чтобы дойти до кафе в Сёдермальме, о котором я прочитала в журнале.

Иногда я листаю туристические журналы и представляю, как по-другому могла бы сложиться моя жизнь. Я могла бы, например, попивать джин с тоником в недавно открывшемся коктейль-баре в Барселоне или проводить ночи в лучшем бутике-отеле Рима.

Я взяла с прилавка английскую газету, села за столик у окна и притворилась, что читаю. Мне нравится наблюдать за городскими жителями. Они все красивые и ухоженные. У них чистая кожа, живые глаза, блестящие волосы. Они подтянуты и хорошо сложены. Ничего лишнего. У них ничего не оттопыривается и не болтается. Не натягиваются и не расходятся швы на одежде, которая, кажется, даже никогда и не мнется. Не только наши соседи – Карл и Эльза, – вся страна такая.

Безукоризненная Эльза. Пожалуй, стоит пригласить ее к себе на так называемую шведскую фику – кофе с булочками, в которые добавлены кардамон и корица. Попытаться подружиться с ней. Мы могли бы обмениваться рецептами пирогов, обсуждать воспитание детей. Возможно, я бы поговорила с ней о том, как ухаживать за своей кожей. Впрочем, я сама не знаю, как правильно надо за ней следить. У меня бы появилась еще одна подруга, помимо Фрэнк.

Сэм постоянно спрашивает, радуюсь ли я, что она приедет. Я пытаюсь изобразить восторг. Хотя я действительно жду ее. Хочу похвастаться ей, как прекрасно мы живем, показать, чего я достигла. Пусть сама увидит, кто из нас добился большего успеха.

Но в глубине души я чувствую тревогу. Фрэнк всегда понимает больше, чем ей следует. Полагает, что знает меня лучше, чем кто-либо, даже, возможно, чем я сама. Считает это своей победой надо мной. В своих попытках вмешиваться в мою жизнь она похожа на ребенка, который тыкает палкой в выброшенного на берег мертвого тюленя и ожидает, что из него что-то выползет. Ку-ку! Я тебя вижу!

Она постоянно копает и копает, все глубже и глубже. «Вот ты кто на самом деле, – многозначительно говорит она. – Я знаю тебя настоящую». Непонятно, что она имеет в виду.

Я наблюдала за девушкой, сидящей за столиком напротив меня. Должно быть, ей чуть больше двадцати. Хорошо одетая изящная блондинка. Она ела булочку с корицей, отправляя вилкой в рот маленькие кусочки сдобы и слегка прикасаясь пальчиком к губам, чтобы очистить их. Девушка разговаривала с мужчиной значительно старше ее. Судя по всему, ему было не меньше сорока. Он был одет в серый кашемировый свитер и темные джинсы. Так же, как и я, он внимательно наблюдал за ее движениями, провожал взглядом вилку, направляющуюся ко рту, и любовался, как ее пальчики танцевали на алых губах. В какой-то момент она коснулась его руки непринужденным и дружеским жестом, совершенно невинным. Однако мне показалось, что сквозь мужчину будто прошел разряд электрического тока.

Она что-то показывала ему своими длинными пальцами на экране ноутбука. Обручального кольца не было, только на указательном пальце виднелось тоненькое золотое кольцо с маленьким топазом в центре. Мужчина сосредоточенно кивал, пока девушка говорила. Она что-то писала в блокнот, лежащий рядом с ее чашкой. Он наблюдал, как она делала глотки и облизывала губы, чтобы на них не оставалось следов кофе. Что это? Любовь или просто увлечение, кто знает?

В кафе вошла пожилая женщина. Заказав у бариста кофе и сандвич, села за столик у окна. Она выглядела безупречно. Белые брюки, туфли-лодочки, сережки с жемчугом. Судя по всему, ей уже исполнилось шестьдесят, а может, даже и больше. И тем не менее она была красивая и стильная, без всяких следов подтяжки или липосакции. Удивительно, как женщинам этой страны удается так изысканно и грациозно стареть.

Я вспомнила свою мать и то, как постепенно преображалось ее лицо, которое в конце концов стало выглядеть смешно и некрасиво. Многие годы она неистово пыталась предотвратить неизбежное старение. Раз в несколько месяцев придумывала что-то новое. Густо подводила внешние уголки глаз. Ей удаляли лишнюю кожу на лице, а потом натягивали и подшивали высоко над висками. Жир из накопленных жировых отложений высасывали и пересаживали в щеки и губы. Грудь подтягивали, специальным насосом выкачивали жир из живота.

В детстве я обожала наблюдать, как она готовилась к выходу в свет. Отца часто приглашали на разные рауты, благотворительные обеды, балы и презентации чего-нибудь общественного, например, очередного крыла больницы. Все было продумано до мелочей. Она долго и тщательно накладывала макияж, терзала свои волосы, укладывая их в высокую прическу. Потом втискивалась в платье на два размера меньше, которое бы подошло женщине младше ее лет на двадцать.

– Ты такая красивая, – обычно говорила я ей.

– Нет, я недостаточно хороша, – всегда отвечала она. Но иногда добавляла: – Это было раньше, до того, как ты родилась.

Было много всего, в чем мать меня упрекала. Я должна была чувствовать свою вину за то, что у нее испортилась фигура, истончились волосы, обвисла кожа, за то, что отец перестал обращать на нее внимание.

Он ни разу не попытался уговорить ее отказаться от пластических операций. Наверно, он ей мстил таким образом.

Сэм любит меня такой, какая я есть, он, по крайней мере, так говорит. Это значит, что я обязана быть стройной, ухоженной, делать депиляцию, очищать кожу скрабами и лосьонами, чтобы она была гладкой и блестящей, как у спелого плода.

Однажды, в самом начале наших отношений, он даже меня побрил. Заставил встать в ванне, сам сел подо мной и стал медленно выбривать волосы между моими ногами. «Я хочу, чтобы ты выглядела вот так», – сказал он.

Я с восторгом посмотрела вниз, на свое обновленное тело. Меня любят, подумала я тогда, именно так чувствуют себя те, кого любят.

В течение шести лет нашей семейной идиллии я встаю рано утром, пока Сэм еще спит и видит сны. Я чищу зубы, освежаю лицо и расчесываю волосы. Выщипываю брови, слегка подкрашиваю ресницы, выдергиваю волоски, растущие над верхней губой, срезаю кутикулы и ороговевшую кожу с пяток, которые потом смягчаю кремом. Крашу ногти лаками разных цветов, в зависимости от сезона. Сбриваю все волосы со своего тела, увлажняю и смягчаю кожу. Опрыскиваю себя духами, мажу подмышки дезодорантом, пользуюсь салфетками для интимной гигиены, чтобы источать запах цветов, а не женщины. Все это я делаю для того, чтобы, проснувшись, Сэм увидел меня свежей и ухоженной и чтобы я была в полной боевой готовности, если он меня захочет. «Я – твоя, – говорю я, – вся твоя».

Но это ложь. Маленькую частичку себя я приберегаю для самой себя.

Где-то около полудня я почувствовала, что проголодалась. Я покинула кафе и пошла по мощеным тихим улочкам, освещаемым ярким солнцем. Какой приятный очаровательный город, подумала я. Нью-Йорк совсем не такой и никогда не сможет быть таким. Здесь совсем другая атмосфера, другие люди, которым чужды разврат и жестокость. Они не знают, что такое нищета и тоска. Они открыты и доброжелательны.

На улице Гётгатан я нашла кафе, в витрине которого аккуратным рядочком были выставлены румяные пироги. Зашла вовнутрь, сделала заказ и села за маленький столик в углу. Официантка принесла пирог и салфетку, разложила столовые приборы.

– Спасибо, – я поблагодарила ее по-шведски, и она мило улыбнулась в ответ. Пирог оказался нежным и не слишком тяжелым. Было приятно и непривычно есть в одиночестве, и я испытывала давно забытые ощущения из другой жизни.

Расправившись с пирогом, я заказала кофе, чтобы продлить удовольствие. Кафе постепенно заполнялось людьми. Я заметила, что официантка смотрит в мою сторону. Она подошла.

– Вы не будете возражать, если тот мужчина сядет за ваш столик? – поинтересовалась она.

Это тот самый мужчина, которого я уже видела раньше.

– Можно? – спросил он, указав на стул напротив меня.

– Конечно, – улыбнулась я.

– Вы – американка, – сказал он, сев на стул.

– К сожалению, да, – ответила я.

Он рассмеялся. Я попыталась повторить движения той девушки, за которой я недавно наблюдала. Как она нежно и неторопливо касалась своих губ. Я провела пальцами по своим губам, наблюдая за его реакцией. Он не сводил с меня глаз.

– Что вы здесь делаете? – спросил он. – Приехали сюда по делам или отдохнуть, поразвлечься?

– О, я всегда развлекаюсь, – улыбнулась я. И снова дотронулась пальцами до своих губ.

– Вы мне кого-то напоминаете, – сказал он.

– Я так часто слышу эти слова.

– Вы в отпуске?

Я сделала паузу.

– Мне нужно уладить здесь кое-что, – сказала я.

Мне хотелось казаться таинственной и загадочной женщиной, которая могла бы свести с ума такого мужчину, как он. Я сделала маленький глоток кофе и опять коснулась губ. Потом грустно улыбнулась, внезапно отвернулась и рассеянно посмотрела на улицу, будто вспомнила о своей тайне или душевной боли.

Естественно, он проглотил наживку. Я заметила, что, наблюдая за мной, он заерзал на своем стуле.

* * *

В Нью-Йорке я проделывала нечто похожее неоднократно. В большом городе это очень просто. Практически невозможно встретить одного и того же человека дважды. Он каждый раз будет выглядеть по-другому в зависимости от того, что делает и где находится, – гуляет ли по парку, бродит по залам музея «Метрополитен» или коротает часы в публичной библиотеке. Сама я была женщиной в красном платье или синем пальто, могла надеть шарф с рисунком из красных губ. Я была адвокатом, аспиранткой, акушеркой, антропологом, владелицей галереи. Меня звали Доминикой, Анной, Леной или Франческой. Я была каждой из тех женщин, но только не Мерри. В такие моменты я получала истинное наслаждение, которым ни с кем не делилась. Это представление было предназначено исключительно для меня. Мое тайное развлечение. Только однажды оно зашло слишком далеко.

Когда я была еще маленькой девочкой, я больше всего любила вертеться перед зеркалом в ванной комнате. Время от времени воровала у мамы помаду или кое-что из ее украшений. Представляла себя моделью, актрисой, иногда девушкой, сгорающей от любви к своему возлюбленному, или обманутой женой. Мне нравилось наблюдать за своими превращениями. Пыталась разговаривать разными голосами с разными акцентами, придавать лицу разные выражения. Я могла играть эти роли часами напролет, и мне такое занятие никогда не надоедало, впрочем, как и сейчас. Вероятно, у меня талант перевоплощения, способность входить во всевозможные образы и выскальзывать из них, словно они были платьями, которые висели в шкафу и ждали, когда их наденут и начнут в них кружиться.

– Кстати, я – Ларс, – сказал мужчина.

Он протянул мне руку и задержал в ней мою. Пока Ларс обедал, я развлекала его историями о своей недавней поездке на Мальдивы.

– Представляете, – смеялась я, – провести две недели на тропическом острове, имея в своем распоряжении только зимний гардероб мистера Олега Карпалова!

– На каком острове? – спросил он.

Я попыталась вспомнить, что Фрэнк написала в своем письме, но не смогла. Быстро взглянула на часы.

– Мне нужно идти, – сказала я.

Ларс поймал мое запястье:

– Подождите. Дайте мне номер вашего телефона.

Он вытащил из кармана свой мобильный и вбил цифры, которые я продиктовала.

Я улыбнулась.

Победа!

Было уже поздно, и я должна была поспешить в универмаг на улице Дроттнинггатан. Мне нужно было снова превратиться в Мерри. В отделе товаров для малышей я набрала ворох одежды и повесила на руку. Футболки, миниатюрные брючки чинос, шортики карго с динозавриками на карманах, крошечные спортивные штаны и пижамные брючки.

Прозвенел телефон, и у меня упало сердце.

– Где ты? – спросил Сэм. – Я думал, что ты к этому времени уже вернешься. – В его голосе звучало раздражение.

Мне пришлось оправдываться:

– Я долго искала нужный магазин. Ты же знаешь, я так плохо ориентируюсь в городе.

– Ладно, возвращайся быстрее, – буркнул он.

– Хорошо, Сэм, – сказала я, еще раз извинившись, прежде чем отключить телефон.

Я заплатила за покупки и заскочила в дамскую комнату. Смочила бумажное полотенце и стерла остатки своего макияжа, стоя перед зеркалом под белым ярким светильником. Было слышно, как в одной из кабинок рвало женщину. Наверно, пищевое расстройство, подумала я, хотя причина могла быть и другой.

* * *

Я направилась к машине и поняла, что действительно заблудилась среди мощеных переулков, оформленных со вкусом фронтонов магазинов, причудливых бутиков, антикварных магазинов, слившихся в однообразную смазанную картину: безупречно чистые улицы, вежливые прохожие, слишком организованный поток пешеходов и транспорта. Пьянящее ощущение свободы, ранее охватившее меня, отступило. Грудь сдавило, улицы сужались вокруг меня до своих обычных размеров. Я почувствовала, как за мной захлопнулась клетка. Я не хочу расстраивать Сэма. Всякий раз, когда он считает, что я делаю что-то не так, меня переполняет ужас.

Наконец я нашла стоянку. На входе старая цыганка просила милостыню. Она цыкнула зубом и погрозила мне пальцем. Словно ведьма, насылающая проклятие.

Я очень быстро доехала домой. Как только вернулась, Сэм вручил мне ребенка.

– Он голодный. И его надо искупать.

Муж даже не поцеловал меня.

Я посмотрела на телефон и увидела сообщение от Ларса. Сразу удалила его и занялась ребенком.

Сэм

Сегодня утром пришло письмо от парней из Уппсалы. Они наняли другого режиссера для рекламы шипованных шин. Гребаные придурки. Черт возьми, я был лучшим на курсе, получил диплом с отличием. Гранты, стипендии, должности. А теперь что?

Все в порядке. Я своего добьюсь. Не сдамся. Буду продолжать.

Из студии услышал хныканье Конора. Несколько дней подряд он не переставал капризничать.

– У него режутся зубы, – объяснила Мерри, уверяя, что все нормально. Она прочитала об этом в книге для родителей, которую я ей купил.

– Давай отправимся на долгую прогулку, – предложил я.

Хочу, чтобы Мерри делала как можно больше физических упражнений и держала себя в тонусе. Ей надо сбросить лишние килограммы, которые она набрала во время беременности. Нужно просто приучить себя к дисциплине, вот и все, обычно говорю я.

Я усадил Кона в рюкзак, который водрузил себе на плечи. Мерри надела на голову ребенка панамку и смазала его солнцезащитным кремом, а заодно и мою шею, чтобы та не обгорела.

Мы заперли за собой дверь и пошли по лесной тропинке вдоль заповедника. День был теплым, но не жарким. Тишину нарушало лишь жужжание насекомых и щебетанье птиц.

– Пот пойдет нам только на пользу, – сказал я, выбрав для прогулки один из самых трудных маршрутов.

Мерри шла позади нас. Я слышал ее тяжелое дыхание.

– Как здесь красиво, – сказал я. – Летом здесь просто потрясающе.

Мерри промолчала.

– Дорогая?

– Сэм, я постоянно это твержу, разве не так? Это красиво. Это чудесно. Это изумительно.

– Господи Иисусе! – воскликнул я. – Надеюсь, ты не забеременела в этом месяце.

– Что?

– Расслабься, – произнес я, – я шучу. Очевидно, ты испытываешь тяжелый предменструальный синдром, правда? Просто у тебя дурное настроение. Гормоны играют, – со смехом добавил я. – Вы, женщины, такие впечатлительные. И при этом считаете, что можете править миром.

Я продолжил путь, оставив Мерри наедине с терзавшими ее мыслями. Не хочу потакать таким ее настроениям. Да она и сама знает, что мне это не нравится.

Утро вторника, а я гуляю с ребенком в рюкзаке за спиной. Вот такая теперь у меня жизнь в Швеции. Транскультурация. Это – антропологический термин. Он означает процесс адаптации эмигрантов к новым условиям жизни и, в частности, к культурным традициям.

Профессор. Я любил, когда меня так называли. Но здесь это звание не имеет ни малейшего значения. Эй, профессор Херли, а не хотите ли направить камеру на шипованные шины?

Конор начал хныкать, и я остановился, чтобы взглянуть на него.

Мокрый от пота он стянул с головы панамку. Подошла Мерри.

– Ему жарко, – сказал я.

– С ним все в порядке, – ответила Мерри, – просто хочет пить.

Она дала ему бутылочку, и тот сразу высосал из нее всю воду. Жена смочила тряпочку и положила ему на шею, чтобы охладить кожу.

– Ты просто чудо, мамочка, – похвалил ее я, – всегда знаешь, что надо делать.

– Прости за то, что произошло. Возможно, ты прав. Это действительно, должно быть, ПМС.

Мы пошли по тропинке назад и спустились к озеру.

Я наклонился, чтобы попробовать рукой воду.

– Ледяная, – сказал я. – Через пару недель нагреется.

Мерри стояла как вкопанная, не отрывая глаз от бесконечной голубой глади озера.

– Раздумываешь, стоит ли войти? – спросил я, поддразнивая ее.

– Что-то вроде того, – неясно ответила она, постояла еще, целиком уйдя в свои мысли.

Вернувшись домой, Мерри приготовила легкий ланч – сыр, свежий хлеб и салат. Она до сих пор выглядела рассеянной – забыла положить лимон в мою содовую и заправить маслом салат.

– Ты сегодня сама не своя, – сказал я. Мне показалось, что она съежилась.

– Прости, Сэм, не знаю, что со мной происходит.

– Фрэнк уже написала, когда приедет? – спросил я, пытаясь поднять ей настроение.

– Нет еще, – ответила она, покачав головой. – Очевидно, пытается закончить дела на работе, чтобы уйти в отпуск.

– Вкусный хлеб, – произнес я, и она улыбнулась.

– Я опробовала новый рецепт.

– Ах, какая у меня женушка, – воскликнул я, – постоянно превосходит саму себя.

Мерри засияла.

«Время от времени ее необходимо поощрять, – подумал я. – Или она потеряет уверенность в себе и начнет увядать».

– Кстати, – сказал я, – я получил эту работу.

– О, Сэм! – воскликнула она. – Я была уверена, что тебя возьмут.

После ланча Мерри уложила Конора спать, вынесла пару одеял и расстелила их на лужайке.

– Мы тоже можем немного вздремнуть здесь? – Она улыбнулась и, как обычно, когда смотрела на меня, прищурилась, словно от яркого света.

– Мерри, – сказал я, – сейчас полдень, вторник. Мне надо работать.

Я оставил ее в одиночестве на пустой лужайке и вошел в дом. Сидя в затемненной студии, я смотрел видео, записанные другими людьми, на тридцатидюймовом мониторе, который купил в ожидании нового взлета моей карьеры. Проверил электронную почту. В одном из писем было предложение принять участие в конкурсе, чтобы получить грант. Должно быть, старая рассылка.

Где-то через час я поднял жалюзи и посмотрел в окно. Мерри все еще сидела на одеяле, скрестив ноги, лицом к дому. Довольной она совсем не выглядела. Не чувствовалось, что она отдыхала. Ни малейшего признака удовольствия на лице. Вообще никакого выражения.

«Как же я люблю эту женщину», – подумал я.

Мерри

Я лежала в ванне, погрузившись в воду, которая успела уже остыть. Мое тело, невесомое и распухшее, было под водой, но было готово всплыть в любой момент. Трупы, которые всплывают, трудно узнать. Они раздутые и вспученные, совсем не похожие на тех, кем были раньше. Я содрогнулась, а потом замерла, погрузившись на дно ванны. Бледная, хрупкая, невесомая. Я почти не занимаю места.

Из зеркала на меня смотрели мамины глаза – те ее прежние, которые еще не кромсали пластические хирурги за то, что в них поселилась грусть, а вокруг залегли морщинки. Впрочем, может, там никогда и не было грусти, только лютая злость, которую она пыталась замаскировать. Злость на отца, проводившего все дни на работе, а ночи с другими женщинами.

Часто говорят, что девочка обычно ищет мужа, который напоминает ей отца. Надеюсь, что это неправда. Иногда я думаю, что делает Сэм в своих долгих служебных поездках, оставив меня с ребенком на нашем острове. Я предоставлена сама себе и вынуждена выполнять свои неприятные обязанности. У него, мягко выражаясь, тяга к походам налево. Такое и раньше бывало. Но я никогда не осмелюсь упомянуть это при нем. Не осмелюсь подвергнуть сомнению, что он не тот, за кого себя выдает, что он другой, не такой уж и идеальный. Как бы то ни было, мне-то что? Разве у меня есть право его судить? Я сама далеко не безгрешна.

Во всех смыслах не без греха.

* * *

Я смотрела, как колышутся и раскачиваются мои голые груди. Они чуть обвисли, увеличились и округлились. Сэм благоговейно гладит их.

– Сейчас это – груди матери, – говорит он, будто они наконец выполнили свое божественное предназначение.

Целых полгода я кормила младенца грудью, терзая ее, чтобы выдавить молоко из потрескавшихся и набухших сосков. Иногда было так больно, что не могла не кричать. А ребенку было все равно.

В больнице сразу после того, как он родился, медсестры заставляли меня взять его, приложить к груди, чтобы между нами образовалась крепкая связь. Захватил сосок ртом, стал сосать. Кормление. Все происходило так примитивно, открыто. Тебе доказывают, что ты – обычное животное, каким всегда и был на самом деле.

Корова. Свиноматка. Самка. Кровоточащая и обезображенная.

Лежа на моих руках, нежно-розовый, словно молочный поросенок, младенец постоянно пытался найти мои соски.

Молоко никак не прибывало. Тело не хотело подчиняться новой цели. Медсестры приносили различные молокоотсосы, потом привели консультанта по лактации по имени Ева. Она дала мне маленькие белые таблетки, посоветовала крепко прижимать к себе новорожденного, обеспечивая контакт «кожа к коже», и стараться, чтобы его беззубый ротик находился как можно ближе к моей лишенной молока груди.

Как мне здесь живется? Я все еще не знаю. Чувствую, как с каждым днем из меня по капле вытекает жизнь, тоненькими, почти невесомыми струйками: то тут, то там. Срываюсь. Порой причины могут быть абсолютно безобидными, как, например, непрекращающийся восторг Сэма по поводу нашей новой прекрасной жизни, его постоянное восхищение ребенком – его улыбкой или произнесенным им словом, которое с трудом можно разобрать. Однако иногда наступает момент, когда я мельком вижу свою жизнь, отражающуюся в зеркале или стекле. Это – ты. Это – твоя жизнь. Это – твоя порция счастья и радости. Картинка без изъянов, но все в ней как-то не так.

Если закрыть глаза, то ничего не будет видно.

Нет. Я вижу Фрэнк.

Ясно, четко. Абсолютно уверенную в себе, энергичную, проницательную. Она – истинная женщина, а я – какое-то расплывчатое пятно, неспособное держать четкую форму.

Но все же Фрэнк постоянно придавала этому пятну очертания, чтобы помочь мне понять, что я из себя представляю. Просто издалека, оттуда, где она находилась, картинка моей жизни смотрелась более эффектно, чем была на самом деле. Было чему завидовать, к чему стремиться и испытывать страстное желание, которое никогда не будет исполнено. Моя лучшая подруга? Должно быть, да.

Я села на диван в гостиной и составила список дел, чтобы приготовиться к ее визиту. Нужно было купить новое постельное белье, подушки «с эффектом памяти» и многое другое, в том числе плетеные корзины и суккуленты в каменных горшках, чтобы комната стала уютнее. Возможно, стоит повесить на стены графические или абстрактные эстампы или репродукции в рамках. Или подобрать написанную чернилами картину в одном из магазинов дизайнерских товаров для дома в Сёдермальме.

Я почувствовала, что за мной наблюдают. Со стены на меня пялились шесть пар пустых глазниц масок Сэма, страшных и зловещих. Однажды я сняла их и проверила, спрятаны ли за ними камеры – видеоняни, которые родители используют, чтобы следить за нянями своих детей. Тогда мне неожиданно пришла в голову мысль, что Сэм, возможно, наблюдает за мной с целью убедиться, что я обладаю всеми необходимыми родительскими навыками. Он любит держать все под контролем. Взяв маски в руки, ощутила слабый запах разложения, исходивший от них. Никаких камер там не оказалось, тем не менее маски продолжают приводить меня в смятение, напоминать, что я нахожусь под пристальным вниманием. А скоро еще одна пара глаз будет за мной наблюдать.

Пришло время кормить ребенка. Я зашла в его комнату. Он протянул ко мне ручки в предвкушении, что я возьму его. Как обычно, я стояла и смотрела на него, надеясь что-то почувствовать.

Боюсь, это заложено у меня в генах. Материнские инстинкты, а точнее, их отсутствие. Не могу вспомнить, чтобы Морин держала меня на руках. Когда мне исполнилось полгода, мать оставила меня с няней и поехала на месяц в Швейцарию, чтобы пройти курс похудения. Каждый раз, когда я плакала, мать закатывала глаза и говорила: «Мерри, поверь, ты только делаешь себе хуже».

Только благодаря Кэрол, маме Фрэнк, я поняла, что значит быть любимой и иметь маму. Как же я ее боготворила! Мне нравился запах ее кухни, ее спокойствие и сила. Я обожала, когда она меня обнимала, рассеивая все мои тревоги. Моя мать обычно оставляла меня в их доме, будто тот был детским садом, махала Кэрол из машины рукой в знак приветствия, потому что не хотела заходить в потрепанную гостиную в Брентвуде. Они познакомились через своих мужей, которые вместе работали в медицинском центре. Мой отец был главным хирургом больницы, а отец Фрэнк – гинекологом.

Как только я выходила из машины, мать тут же разворачивалась, спеша к своим подругам на ланч или на процедуру, чтобы продлить молодость и сохранить красоту. Парикмахерская, маникюрный кабинет или спа-салон. Иногда, после того как отходила после очередной процедуры или запоя, она исчезала на несколько дней в одной из наркологических клиник. «Кэрол, ты – лучшая», – обычно щебетала ей мать, но всякий раз, встречаясь с ней на каком-нибудь светском мероприятии, делала вид, что они незнакомы.

Я мечтала, чтобы однажды мать не вернулась. Тогда я бы осталась с Кэрол, с наслаждением ощущая ее объятия, засыпая под звучание ее южного тягучего акцента. Там я чувствовала себя в безопасности и гораздо лучше, чем у себя дома. Там было тепло и спокойно. Когда мать приезжала за мной, мы обе бросали друг на друга разочарованный взгляд, как бы говоря: «Снова ты».

Ребенок в кроватке переключил свое внимание на плюшевого медведя. Казалось, они вели между собой какой-то только им понятный диалог.

Я наблюдала. Представила, как Фрэнк впервые увидит моего сына. Его мягкие кудряшки, которые начинают собираться за ушами, радостную улыбку, обнажающую острые белые бугорки – прорезавшиеся зубы, блестящие глаза. Толстый животик. Конор так любит, когда ему его щекочут. Пухлые ручонки, которые хватают и тянут все, до чего могут дотянуться. Почувствует, как он пахнет, когда его только что искупают или когда он крепко спит. Услышит, как он тихо сопит, ощутит эти влажные поцелуи и крошечные ручки, которые с такой теплотой обнимают тебя за шею.

Мой ребенок. Мой сын.

Я подняла его на руки, выражая всю любовь, на какую была способна.

Сэм

– О, Сэмсон, ты меня обманываешь, ты не можешь быть там счастлив! – Моя мать звонила из Штатов. – Сэмсон, я тебя знаю, как никто другой.

– Я уже говорил тебе, мама, здесь просто замечательно! Я буду рад, если ты приедешь и сама в этом убедишься.

Слава богу, она этого не сделает.

– Ой, боюсь, перелет слишком долгий для меня, – отвечает она.

– Но ты же еще не видела своего внука.

Даже это не может ее убедить. Она не может смириться с тем фактом, что я уехал от нее. Ей хочется наказать меня за это. Или, может быть, до такой степени ненавидит Мерри, что не хочет видеть нашего сына.

– Эта чертова Ида, – вздохнула она.

– Она оставила мне дом, – возражаю я. – Она была славной женщиной.

– Ой, я тебя умоляю! – проворчала мать в ответ. – Это именно благодаря ей я тут совсем одна, а ты – за тысячу миль от дома.

– Это низко, мама, – упрекнул я ее.

– Да эта Ида была подлой манипуляторшей! Я всегда это говорила! Только выйдя замуж за моего отца, она смогла остаться в стране. А потом она проделывает этот фокус – оставляет моему сыну дом, чтобы он переехал на другой конец света! Все они одним миром мазаны!

– Кто?

– Женщины.

Повисло молчание.

– Сэмсон, – медленно произнесла мать. – Я тут на прошлой неделе играла с Майрой в бридж.

Я затаил дыхание.

– Ты помнишь ее дочь? Джози Раштон, из Колумбийского университета?

Она помолчала.

– Это пустые сплетни, – поспешил сказать я, зная, что последует за этим.

– Но она сказала, что тебя…

– Сплетни, – прервал я.

– Она сказала, что ты именно поэтому уехал. Но это же не так, правда? Ты же не убегаешь от проблем? Я знаю, это не первый раз. Я знаю, что тебе нравится твоя…

– Мне пора бежать, мама, – сказал я и отключил телефон.

Я вышел во двор. Звонки матери обычно этим и заканчиваются: она приводит меня в бешенство. Я открыл дверь сарая в углу сада. Внутри до сих пор громоздились коробки с вещами Иды. Газонокосилка, каноэ, которое нужно ободрать и покрасить. Список предстоящих дел просто бесконечный. По крайней мере хоть дом теперь пригоден для жилья и сад под контролем.

Боже, я вспоминаю тот день, когда мы приехали и увидели, в каком состоянии все вокруг! Заколоченный дом чуть не разваливается на части, сад запущен, непроходимые заросли колючего кустарника вперемешку с трухлявыми сухими деревьями, повсюду торчат острые сучья, будто готовые разорвать непрошеных гостей на куски. Мерри беременная, и я в изумлении брожу кругами, словно надеюсь, что все само упорядочится и встанет на свои места. Удивительно, как мы не сбежали тогда.

Дом был совершенно непригоден для жизни. Кое-какая оставшаяся после Иды мебель была накрыта чехлами, на ней лежал толстый слой бурой пыли. Окна разбиты, кое-где с крыши падала черепица. Мы завязали рты шарфами и стали один за другим снимать чехлы и накидки с мебели, распахнули настежь окна и двери, чтобы свежий шведский воздух сделал свою работу. Я сразу понял, что совсем не предусмотрел доставку кроватей, полотенец и кухонной утвари. Не подумал о том, что нужна вода, электроэнергия и теплые одеяла на случай холодов. У нас ничего этого не было. Не на чем было спать. Не было еды, негде было присесть отдохнуть после почти целых суток, проведенных в аэропортах и на борту самолета.

– Что мы здесь делаем, Сэм? – спросила Мерри, и в ее испуганных глазах заблестели слезы.

Она впервые так на меня смотрела. Словно не была уверена, что я смогу ответить на ее вопросы.

Мы поехали на арендованной машине в город, объездили три гостиницы, прежде чем нашли свободный номер. Потом оставили вещи в машине, нашли маленькое кафе на главной улице и заказали бургеры и молочные коктейли. В два часа дня мы вернулись в номер и сразу легли спать. Мы проснулись только на следующий день, ближе к вечеру, хотя по идее из-за смены часовых поясов мы должны были всю ночь бодрствовать.

На третий день мы встали рано утром и поехали в большой супермаркет на окраине города. Мы загрузили в машину чистящие средства, продукты, свечи и пару дешевых пляжных полотенец. Позже в тот же день нам подключили водоснабжение и электричество, а потом мы принялись усердно работать швабрами, тряпками, щетками для мытья окон, полиролями. Мы скребли и натирали каждый уголок, каждую щелку в доме. Мы собрали всю пыль, вымыли, вычистили все до единого пятнышка, все починили и восстановили. Вкрутили новые лампочки, проверили старые холодильник и плиту, раскрутили все краны. Прочистили все трубы и вымыли огромные окна водой с мылом. Мы вместе составляли огромные списки того, что нужно купить в каждую комнату, что нужно отремонтировать, что сделать. И каждый раз оказывалось, что чего-то еще не хватает.

Мы купили автомобиль в автосалоне в Уппсале, съездили в ближайший мебельный магазин IKEA. Потом пришлось довольно часто ездить в хозяйственный магазин и садовый центр. Я собрал детскую кроватку и покрасил стены детской комнаты. Поставил туда одно из старых кресел Иды – мы купили шерстяной плед и подушечки, чтобы в нем было удобно сидеть. В Стокгольме мы приобрели коляски и автокресло, кресло на колесах, сумки для подгузников, термометры и разные развивающие игрушки-погремушки. Цены в кронах заставляли наши сердца обливаться кровью, но мы доверху загружали тележку для покупок и пользовались банковской карточкой.

Я купил тачку и инструменты, дрель и лестницу для ремонта крыши. Пот стекал ручьями; я повязал на лоб бандану и снял рубашку. Типичный альфа-самец, настоящий хозяин. Мне нравилось, как-то даже возбуждало.

На участке я выполол все сорняки и вырубил кусты, которые выросли уже по пояс. Подогнал по размеру все рамы, обложил кирпичом и починил рухнувшие стены теплиц для овощей.

Обливаясь потом, чинил, мастерил, приводил все в божеский вид. Постепенно, шаг за шагом, выстраивал наши жизни заново.

«Ты меня обманываешь, ты не можешь быть там счастлив».

Моя мать отказывается верить, что любой американец может быть счастлив где угодно, кроме Америки. Она отправляет нам посылки из Штатов – все, чего, по ее мнению, нам тут не хватает. Пачки макарон, пакеты полуфабрикатов с сыром, шоколадное печенье, острый соус. В последнюю посылку она вложила американский флаг, на всякий случай. Как напоминание.

– Ты – единственное, что у меня было, сынок. А теперь ты уехал. С этой женщиной.

Женщины, женщины, женщины. Всегда дело в женщинах.

Если подумать, больше всего меня в них привлекает то, как они выглядят, когда причиняешь им боль. Ты словно слышишь хруст, когда в душе у них что-то надламывается. Внутри даже самой сильной женщины всегда прячется маленькая девочка, которая отчаянно хочет, чтобы ты в ней что-то заметил, отличил среди всех прочих. Она так жадно к этому стремится, что сделает все, что ей скажешь. Выполнит любое, самое низменное твое желание.

Ты жестокий человек, Сэм.

Я слышал это не один раз. Но это всегда приятно – сам не знаю почему.

В старом сарае Иды я нашел коробку с надписью «железная дорога», достал запрятанную там бутылку и сделал большой глоток. Потом еще один. Я рассматривал деревянные паровозики. Они, вероятно, принадлежали брату Иды, с которым была связана какая-то история, – я не помнил точно, какая именно. То ли он утонул в озере, то ли его укусила пчела. Паровозики были искусно вырезаны и раскрашены, каждый вагончик отличался по форме и оттенку. Тот, кто их делал, явно вкладывал душу в свою работу.

Возможно, это был его отец. Да, на это способен только отец. Я проверил, как поезд двигается на небольшом участке деревянной колеи. Чух-чух-чух. Конору понравится. Я сделал еще глоток. Вдруг мне пришло на ум, что я получил этот дом в наследство только потому, что брат Иды утонул. Воистину, несчастья одного человека приносят удачу кому-то другому, вот уж точно.

* * *

Нужно будет перезвонить матери. Придумать какие-нибудь расплывчатые, туманные извинения. Выудить как-то у нее еще денег. Надавить на чувство вины, что не удосужилась познакомиться с собственным внуком. Это сработает.

Наши деньги на исходе, правда, Мерри об этом не знает. Я всегда говорю, что ее это не касается. Забавно, я всегда думал, что она унаследует от матери приличную сумму. Но оказалось, что хотя старик Джеральд был знающим и опытным хирургом, однако вовсе не таким проницательным инвестором. Он принимал необдуманные решения и нес серьезные финансовые потери. После его смерти Морин жила не по средствам; в результате не осталось ничего, кроме огромной налоговой задолженности и кучи неоплаченных счетов от косметологов.

Я достал свой телефон. «Завтра?» – написал я.

«Да», – тотчас ответила Малин.

Как-то раз она спросила меня: «Ты любишь свою жену?»

«Да, конечно», – ответил я.

Она грустно кивнула и больше ничего не сказала.

Я последний раз глотнул из бутылки, прикрыл дверь сарая и пошел в дом.

Мерри

Сегодня утром пришло письмо от Фрэнк. Она сообщила дату вылета и номер рейса. Скоро встретимся, написала она. Неожиданно меня обдало волной ужаса, я словно заранее ужасно устала. Когда в жизни Фрэнк что-то идет не так, ей нужно как-то самоутвердиться, необходим повод для самоутверждения. Тогда она пытается указать мне на мои промахи и прегрешения. Она обожает подначивать меня.

Нет. Надо сосредоточиться на чем-то хорошем. Представляю себе ее лицо, когда она увидит дом. Когда будет держать на руках ребенка. Столкнется со всем тем, чего лишена в своей жизни.

Все будет именно так. Она потеряет свою самоуверенность.

А я приобрету.

Я записала дату и номер рейса. Потом удалила письмо и зашла на сайт, который посещала почти каждый день. Я наткнулась на него случайно. Это – анонимный форум мам, но не тех, кто делится рецептами именинных пирогов и идеями, как сшить костюмы на Хэллоуин.

Я ничего там не пишу, но все прочитываю.

Вэл из Коннектикута специально разбрасывает пуговицы на ковре в надежде, что ее малютка-дочь проглотит одну из них и поперхнется. Каждый день эта мамочка подкидывает по пуговице, так что в конечном счете все в руках провидения.

А одна мамаша из Лидса каждое утро обрывает телефоны служб доверия, чтобы набраться мужества сдать своих близнецов, которых она терпеть не может.

Лживые женщины, которые играют в материнство.

Из студии вышел Сэм, и я тут же закрыла страничку. Он встал позади меня, сдавил мне плечи и поцеловал в макушку.

– Кто такой Кристофер? – спросил он, увидев всплывшее на экране письмо.

– Просто старый заказчик, – ответила я, – наверное, не знает, что я уехала из Штатов.

– Тебе следует сообщить ему об этом, – сказал Сэм и ушел.

Я прочитала письмо и удалила его. Неожиданно я почувствовала непреодолимое желание выйти из дому. Натянула костюм для бега и отправилась искать Сэма.

– Я пойду погуляю, – сообщила я ему.

Он удивился, но обрадовался.

– Прекрасно, – сказал он. – Мне присмотреть за Коном?

– О нет, – сказала я, – мне хочется провести это время с сыночком. Только он и я.

Как ни странно, эта ложь легко слетала с языка, а правда была надежно заперта в душе.

– Какая же ты замечательная мамочка! – воскликнул Сэм.

– Я стараюсь, – кивнула я.

Да, да, я из кожи вон лезу! Мне нужно быть такой, иначе зачем я терзаю себя, ощущаю себя актрисой, которая вынуждена играть на сцене дни и ночи напролет. В глаза бьет резкий свет, грим течет, тело затянуто во взятое напрокат нелепое платье, которое совсем мне не идет. Один и тот же спектакль – снова и снова выходишь на сцену с левой стороны, читаешь отрепетированные строки. Глядишь в толпу, рассматриваешь и изучаешь лица, надеешься услышать аплодисменты, в которых отчаянно нуждаешься. Или хотя бы один-единственный хлопок. Я вижу тебя. Ты существуешь.

* * *

Я посадила ребенка в прогулочную коляску и закрыла за собой дверь. Мы направились по дорожке к озеру, затем повернули налево, перешли пыльную дорогу и пошли по лесным тропинкам. Поднялись по ближайшему довольно крутому холму и оказались на лесной поляне, откуда открывался вид на южный берег озера.

В последние месяцы беременности я иногда просыпалась по ночам и обнаруживала себя здесь. В полутьме проходила по дому к двери, потом – через сад к калитке, взбиралась по холму и оказывалась на этой поляне. Весь путь я проделывала в состоянии транса, в который входила по непонятной причине. Я до крови сдирала ноги о щебень и камни, морщилась, вздрагивала и плакала от боли. Я с трудом носила это бремя зародившейся во мне новой жизни. Неуклюжая, неповоротливая, тяжелая, я пробиралась через темный лес, натыкаясь на деревья и ветки. Ночной лес был полон каких-то шумов и шорохов, но ничто меня так не пугало, как то, что находилось внутри меня. По утрам Сэм обнаруживал тонкий кровавый след, ведущий от входной двери к моей стороне кровати. Ночь проходила, и Одетта снова превращалась в заколдованного лебедя. Каким образом я попадала туда и как умудрялась добраться обратно? Я до сих пор не могу понять.

Я наслаждалась прохладой и тишиной леса. Вокруг не было ни души, только деревья, слышался лишь писк и жужжание деловитых насекомых. Неподалеку стояла заколоченная хижина, окна которой были закрыты ставнями и забиты крест-накрест досками. Пряничный домик, подумала я. Возможно, там обитает ведьма-людоедка.

Я взглянула на коляску. Ребенок крепко спал. В теплых радужных лучах солнца он выглядел как ангелочек, сошедший с картин великих мастеров эпохи Возрождения. Я коснулась его носика. Он пошевелился, но не проснулся. Я стала рассматривать коляску. Вспомнила, как продавец в Стокгольме уверял, что она имеет пневмоподвеску, разработанную по последнему слову техники, прочные передние колеса и пневматические шины. На ручке коляски была надпись «Горный вездеход». Значит, подходит для этого рельефа.

Я вдохнула свежий теплый утренний воздух. Вытянула руки, словно желая получить божественное благословение. И побежала. Набирая скорость, я удалялась все дальше и дальше от ребенка в лес. Мимо меня мелькали высокие сосны, древние и равнодушные. Под ногами хрустели опавшая листва, трава и густой лишайник. Меня окружал мир дикой живой природы.

Я не оглядывалась назад. Бежала, словно спасала свою жизнь. Остановилась, только когда почувствовала, что сердце и легкие больше не выдерживают такой жестокой нагрузки. На мгновение промелькнула мысль, что ребенок там совсем один, в лесу, без присмотра. Но, конечно, нам с ним это все пойдет только на пользу. Физическая нагрузка, свежий лесной воздух. Я продолжила бег. Пот лился с меня ручьями, но я не останавливалась. «Я, наверное, никогда не остановлюсь», – подумала я. Представила, что буду бежать все дальше и дальше на север, в Уппсалу, затем в Евле и Сундсвалль. И еще дальше – в Кируну, самый северный город Швеции, оттуда через Финляндию в деревню Кильписъярви, потом в Норвегию – в Алту и на огромный мыс Нордкап. Я рассматривала карту. Там только небо, вода и лед. Должно быть, на той холодной и пустынной земле чувствуешь себя первым человеком на Земле. Или последним.

Сколько же было совершено путешествий на север, полярных экспедиций! Люди устремлялись в никуда, в какой-то белоснежный мир, пытаясь отыскать неизвестные места и земли и назвать их по своему усмотрению. Или, возможно, они просто искали новый мир.

Я бежала и бежала, изредка спотыкаясь на неровной земле незнакомой мне местности, о камни, корни и пни срубленных деревьев. Бежала, пока не остановилось дыхание, а ноги не подкосились и больше не могли нести меня. Я рухнула на землю и стала жадно вдыхать воздух, наполняя свои готовые разорваться легкие. Я глотала его как воду. Еще, еще. Сердце бешено колотилось, и казалось, оно вот-вот выпрыгнет из моей хрупкой грудной клетки. Я накрыла его рукой, но оно никак не могло успокоиться. Ощутила приближение смерти. Или, может быть, наоборот, почувствовала, что все еще жива.

Я лежала на спине, на опавшей листве, под которой копошились и хлопотали миллионы микроскопических живых существ. Подняла пустую раковину, сброшенную улиткой, и раздавила в руке. Острые осколки больно впились в пальцы. Дыхание постепенно выравнивалось, замедлялось.

Но сердце продолжало сильно биться от ощущения свободы. Здесь я была никем и одновременно всем, набором клеток и атомов, как любое живое существо, которое дышит и существует на этой земле. Я наслаждалась тишиной и спокойствием, чувствуя запах непрерывной и нескончаемой жизни. Я сделала глубокий вздох, чтобы украсть хотя бы кусочек ее.

Не знаю, как долго я там лежала.

Перед тем как возвратиться с ребенком домой, я остановилась и сделала фотографию на телефон, заинтересовавшись игрой света и цвета. Возможно, отправлю ее когда-нибудь Фрэнк. Пусть будет про запас.

– Правда, было здорово? – сказала я проснувшемуся ребенку. – У нас с тобой было веселое приключение.

Он одарил меня улыбкой, и я сразу успокоилась. Его щечки порозовели, волосы спутались. Надо все-таки убедиться, что в лесу безопасно и в нем нет никаких диких животных. Хотя не думаю, что они водятся в этих краях.

– Ну как, прогулка мамы и сыночка удалась? – спросил Сэм, когда мы вошли в дом.

Я улыбнулась, чувствуя себя абсолютно счастливой.

– Это именно то, что нам было нужно, – ответила я.

Мерри

У нас сегодня была гостья. Сэм улетел в Осло вчера поздно вечером. Перед тем как выйти из дому, он на минуту задержался у двери. Новый блейзер застегнут на все пуговицы, на ногах ослепительно-белые кроссовки. Думаю, что он изо всех сил старается ассимилироваться в этой стране.

– Прости, – сказал он, – знаю, что много разъезжаю и оставляю тебя одну надолго, и, вероятно, слишком надолго.

Он извинился, но это так не похоже на него. Я была застигнута врасплох и сразу не нашлась что сказать.

– Все в порядке, – наконец ответила я, – это же временно, пока ты не устроишься, правда? Ты делаешь это ради всех нас, я понимаю.

Казалось, он хотел что-то добавить, но только целомудренно поцеловал меня в щеку, что тоже было странно.

Ночью я крепко спала, одна в огромной кровати. Проснувшись, потянулась и перекатилась на сторону Сэма. Там было высохшее пятнышко, свидетельствующее о наших репродуктивных усилиях. Не уверена, что долго смогу продержаться. В конце концов у него закончится терпение и он отправит меня к врачам, чтобы выяснить все мои изъяны и недостатки.

– В прошлый раз все получилось гораздо быстрее, – однажды сказал он.

– В разное время это происходит по-разному, – заверила его я.

Ночью я видела Фрэнк во сне, или, возможно, это был обрывок воспоминаний. Мы обе находились в доме моего детства, этой холодной башне из стекла и мрамора. В моей комнате стоял шкаф, в котором хранилась коллекция фарфоровых кукол. Они были очень красивыми, изысканными, хрупкими, и, конечно, маленькой девочке так хотелось коснуться их, подержать в руках, но они оставались под замком, стоя неподвижно за стеклом.

«Они не предназначены для игры, – объясняла мать. – Эти куклы – особенные, на них можно только смотреть. Если ты будешь с ними играть, то обязательно разобьешь».

Зачем было украшать мою детскую этими неподвижными фигурами? Я так и не смогла понять.

В моем сне Фрэнк сидела возле открытого шкафа, а на коленях у нее лежала одна из этих кукол – моя любимая, с черными волосами, ярко-красными губами, одетая в прозрачное голубое платье. На ее кукольной ручке был жемчужный браслет, а на беспалых фарфоровых ножках – туфельки, которые можно было снимать.

– Зачем ты взяла ее, Фрэнк? – крикнула я.

Я попыталась отобрать у нее куклу, ведь она принадлежала мне. Это было несправедливо, и я заплакала.

В комнату вбежала Кэрол и отобрала у нас куклу:

– Значит, так, либо вы учитесь делиться игрушками, либо вообще ими не играете.

Платье Кэрол было все в крови, которая вытекала из ее тела, оставляя след на белом ковре. В конце концов женские проблемы подорвали ее здоровье и она умерла.

Кэрол, Кэрол. Наверное, я плакала во сне.

Утром я зашла в детскую. Ребенок лежал на спине с открытыми глазами. Он не мигая смотрел на меня. Я задумалась над тем, что он видит и какие секреты он когда-нибудь выдаст.

Я надела костюм для бега и усадила малыша в коляску.

Теперь мы совершаем эти прогулки каждый день. Я их обожаю. Я чувствую острую необходимость на короткое время скрыться в лесу.

Когда мы вернулись, я вытащила ребенка из коляски. Подгузник насквозь промок, и его требовалось поменять. Я положила Конора на кровать, вышла и закрыла за собой дверь. Затем села на диван, чтобы посмотреть свои любимые шоу. Сегодня был день стирки, но я хотела насладиться одиночеством в пустом доме, пока была такая возможность. Должно быть, я провела целых четыре часа перед экраном, следя за такими же домохозяйками из Майами, как и я, но вымышленными.

В какой-то момент я оторвалась от экрана и посмотрела в сторону. У окна стояла Эльза, неистово размахивая руками, чтобы привлечь мое внимание.

Я подошла к двери и натянула на лицо улыбку.

– Эльза, какой приятный сюрприз! – воскликнула я.

Она выглядела встревоженной и хмурилась.

– Извини, что зашла без приглашения, – сказала она. – Просто хотела убедиться, что у вас тут все в порядке.

И только тогда я услышала громкий плач, даже не плач, а страдальческий вой.

Наверное, я покраснела.

– Ой, извини. Мне так жаль, что он побеспокоил вас, Эльза.

– Нет, нет, – смущенно сказала она, – я не поэтому пришла. Просто он так сильно плачет и так долго.

Она мельком взглянула на наушники в моей руке.

– Прости, – быстро проговорила она, – конечно, это не мое дело.

– Ну что ты, Эльза, – произнесла я. – Спасибо, что заглянула. Ты так добра. Просто… Просто мы немного экспериментируем. Пытаюсь перевести ребенка на новый режим и приучить его засыпать самостоятельно, – сказала я. – Надеюсь, что это пойдет ему на пользу и он скоро привыкнет.

Она взглянула на меня и выдавила из себя улыбку.

– Да, – произнесла она, – конечно.

– Может, останешься на кофе? – предложила я. – Я сейчас сварю. У меня есть и печенье. Только вчера испекла. Овсяные хлопья, изюм и никакого сахара.

Ребенок продолжал пронзительно вопить. От этого крика Эльза вздрагивала и морщилась.

– Уверена, что Фрея так сильно не кричала в младенчестве, – произнесла я. – Должно быть, она была сущим ангелочком.

– Не знаю, – покачала головой Эльза, – она не моя дочь.

– Извини, – сказала я. – Я не думала.

– Фрея – дочь Карла от первого брака.

– Я не знала.

– Мы уже много лет пытаемся завести собственного ребенка, – призналась она. – У меня было девять выкидышей.

– О, как жаль, – сказала я. – Уверена, что в конце концов у вас все получится.

Она покачала головой:

– Карл считает, что со мной что-то не так.

Конор все еще орал.

– Тебе все же следует пойти к нему, – посоветовала Эльза. – Не провожай меня.

– Спасибо, – поблагодарила я, кивая, а она пошла через наш сад к своему дому.

Со стены гостиной на меня с молчаливым упреком смотрели пустые глазницы масок.

В спальне я обнаружила ребенка на полу, а не на кровати, где я его оставила.

– О боже, мой малыш, – запричитала я, поднимая его, целуя и убаюкивая на руках, – мамочка виновата, но мамочка не хотела этого.

Я прижимала его к себе, гладила, но он верещал все громче и громче. Он держал свою ручку под неестественным углом. Я дотронулась до нее, и он тут же издал истошный крик. Меня охватила паника, сердце лихорадочно забилось. Вероятно, перелом. Я дала ему лекарство, чтобы успокоить его, и осторожно держала на своих руках.

– Мамочка здесь, – сказала я, – мамочка держит тебя.

У меня тряслись руки. Мне хотелось разрыдаться, исчезнуть, превратиться в пыль.

Пришло время обеда. Я терпеливо кормила его, подбрасывала в воздух бумажные самолетики, чтобы его развлечь, но он не смеялся. Потом я аккуратно посадила его к себе на колени и стала читать ему книжку.

– А кто прячется в этом сарае?

– А кто прячется под одеялом?

– А кто сидит в гнезде?

Он нерешительно тыкал пальцами в страницы. Без особого энтузиазма нашел лошадку, котенка и синичку. Его глаза все еще были красными от недавних слез. Я прижала его к себе и поцеловала в теплую макушку.

Чтобы проверить состояние его руки, я дала ему подержать книжку «Медведь и печенье». Он поморщился, но не вскрикнул. У меня от души отлегло.

Когда надо было уложить ребенка спать, я укачала его на руках, нежно прижимая к своей груди. Я ощущала биение его сердца, слышала его тихое дыхание.

Мне хотелось вечно держать его на своих руках.

Сэм

Я стоял напротив Малин и наблюдал за ее изящными движениями, ее тяжелой грудью и длинными гладкими ногами. Она старше Мерри, но она великолепна. В молодости, должно быть, была настоящей красавицей, и любой мужчина был бы счастлив с ней переспать. Она до сих пор как магнит притягивает к себе противоположный пол.

Не могу отвести от нее глаз.

Она расспрашивала меня о Колумбийском университете и моей работе в качестве профессора антропологии.

– Наверное, ты скучаешь по той жизни, – сказала она.

– Нет.

– Но ты так долго строил свою карьеру, проводил исследования, писал статьи, участвовал в конференциях. Ты потратил столько лет на науку.

Я сложил на груди руки:

– Нет.

– И ты не жалеешь, что все это осталось в прошлом?

– Послушай, – сказал я, начиная раздражаться. – Это уже произошло. Мне не повезло, что одна маленькая сучка захотела разрушить мою карьеру. Все на факультете не могли дождаться, когда найдется повод для моего увольнения. Я был слишком хорош для них и представлял угрозу их собственным ничтожным карьерам. Знаешь, научное сообщество очень жестоко.

– Но она же была твоей студенткой, а не коллегой. Это было неприлично.

– О боже, Малин, – сказал я, – все не без греха. Но именно меня решили наказать в назидание другим. Вот и все. Меня просто использовали в качестве козла отпущения.

Она сделала глоток воды и взбила волосы длинными изящными пальцами. Все здесь пропиталось ее запахом, она ко всему приложила руки.

На видном месте находилась фотография, на которой она сидела с седым мужчиной на фоне пламенеющего заката, окрасившего небо в розовый цвет.

– Это твой муж? – однажды спросил я, но она не ответила.

Малин посмотрела на меня и склонила голову.

– Извини, Сэм, – сказала она. – Я не собираюсь совать свой нос в чужие дела.

Я подался вперед.

– Тогда, может быть, сменим тему, – предложил я и подмигнул ей.

Пока добирался домой, позвонила мать.

– Я перевела деньги, сын.

– Хорошо, – ответил я.

– Мог бы и поблагодарить, – с упреком сказала она.

– Нет, мама, – сказал я, – мне не за что благодарить тебя в этой жизни.

Мерри

Осталось всего несколько дней до приезда Фрэнк.

В гостевой спальне я поставила на комод вазу с сиренью, повесила с десяток плечиков в гардероб. Аккуратно заправила кровать и взбила подушки.

Все еще не могу разобраться, что я на самом деле чувствую – тревогу или радостное волнение, восторг или страх. Может, я вообще ничего не чувствую?

Многое еще предстояло сделать. Я взяла машину и отправилась в Стокгольм за покупками. Сэм остался дома, ему необходимо было подготовиться к важной встрече.

– Тебе придется взять с собой Кона, – сказал он. – У меня слишком много работы.

Перед тем как уехать, я немного постояла перед домом, глядя на него и представляя, как Фрэнк впервые увидит его. Он должен произвести впечатление. Иначе и быть не может. Он действительно красивый. Атрибут успеха. В конце концов, он – большая жирная галочка, которую я поставила в списке того, чего должна добиться в своей жизни. И он – мой. Я улыбнулась. Ребенок лежал на моих руках. Я поцеловала его, вложила его ручку в свою, ощутив его маленькие пальчики в своей ладони.

– Все хорошо, – сказала я, – мамочка любит тебя.

* * *

В Стокгольме мы наматывали круги по ставшим мне уже почти знакомым улицам, заходили в магазины и вычеркивали предмет за предметом из моего списка. Новая медная настольная лампа из магазина дизайнерских финских товаров, лавка в индустриальном стиле, которая будет служить столом для закусок. Новые простыни из египетского хлопка нежного папоротникового оттенка, яркое, сотканное вручную, покрывало с традиционным норвежским узором неопределенного цвета. Я представила себе, как все это будет смотреться вместе. Изысканная гостевая комната для изысканной гостьи. Я умею создавать красивый интерьер, хотя моя карьера дизайнера в Нью-Йорке закончилась уже очень давно.

Я вспомнила, как моя работа приводила Сэма в замешательство. Но он все-таки добился своего. В первые месяцы нашего бурного романа он не раз говорил мне, что видит во мне мать своих будущих детей. Я смеялась в ответ. Однако он точно знал, что ему нужно и как этого добиться.

Перед тем как заняться дизайном интерьеров, я пробовала свои силы в разных профессиях. В большинстве случаев терпела неудачу. Декоратором стала по чистой случайности. Просто встречалась с мужчиной, который работал с декорациями, и однажды ему понадобился помощник.

– Из тебя выйдет толк, – сказал режиссер.

Он нанял меня на свой новый проект, с которого все и началось. Я выстраивала фантастические миры, собирая их по кусочку. Получала истинное наслаждение от каждого заказа, когда создавала что-то из ничего. Я закрывала глаза и представляла, каким будет новый мир, потом открывала их и начинала претворять свои идеи в жизнь. Конечно, я не делала головокружительной карьеры и не зарабатывала кучу денег, но мне нравилось то, чем я занималась.

В Нью-Йорке я встречалась с продюсерами и креативными директорами. Ходила на высоких каблуках и по ночам пила эспрессо за столами в залах заседаний. Составляла графики киносъемок и подбирала гардеробы актерам. Иногда летала через всю страну только для того, чтобы купить подходящий светильник. У меня всегда был синопсис и описание характера героя – основа моего будущего проекта, например: Джон – банкир, много работает, любит хорошее вино и вкусно поесть. Несмотря на занятость, в выходные занимается серфингом, а также играет на барабанах в панк-рок-группе.

Мы с клиентом обсуждали Джона, будто тот был реальным человеком, который мог иметь свое личное мнение по поводу всех моих идей. Будет ли у Джона кофеварка кемекс? Или ему лучше подойдет кофемашина Nespresso? Вероятно, у него будет и то и другое? Мы могли часами обсуждать вымышленного Джона, пытаясь понять его тонкую душевную организацию.

У меня оказался врожденный талант. Впрочем, я всегда любила выдумывать. Я встречалась со многими людьми, получала приглашения на многочисленные вечеринки. Некоторое время я успешно справлялась с ролью женщины, у которой, казалось, все есть. По крайней мере на первый взгляд.

В Эстермальме я заглянула в несколько бутиков. Купила два платья, летний пиджак, пару золотистых босоножек. Ребенок молча наблюдал, как я делала покупки и как продавец-консультант предлагала мне разные размеры и расцветки. Я посмотрела на себя в зеркало. Как раз то, что нужно для встречи с Фрэнк, подумала я. Достаточно стильно, чтобы разбередить ее раны и поставить ее на место.

Фрэнк никогда не удавалось изменить свой стиль, как бы высоко она ни поднималась в этом мире – колледж Лиги плюща, школа бизнеса, каникулы на яхте. Кричащие, вульгарные наряды выскочки. Деревенщина, сказала бы мама. Она часто высказывалась так о Кэрол.

В одном из двориков Эстермальма, в кафетерии, наполненном ароматом корицы и цитрусовых, я взяла себе кофе латте и канелбуллар, а ребенку – булочку, которую он стал сосать, сжимая беззубыми деснами.

– Сахар, – прошептала я, – представь, как бы отчитал нас сейчас папочка!

Он держал булочку левой рукой, а правую осторожно прижимал к телу. Я слегка ее погладила.

– Тихо, тихо, успокойся.

На всякий случай мне следует показать его врачу, подумала я по дороге домой. Ему также надо сделать прививки. Мы не ходили на осмотры ни когда ему исполнилось шесть месяцев, ни девять. Мне следовало давно вычеркнуть эти пункты из длинного списка моих материнских обязанностей. Сэму солгала, что я это сделала. Когда-нибудь я все наверстаю.

Дома я уложила ребенка, нашла Сэма в гостиной и села к нему на колени.

– А, вот ты где, мой красавец-муж, – проворковала я, ерзая на нем, мурлыча и прижимаясь к нему все теснее и теснее.

Я поцеловала его в губы, проталкивая язык ему в рот сначала нежно, а потом настойчиво. Стала гладить его между ног через шорты.

– Что происходит? – спросил он, приведенный в замешательство моей неожиданной вспышкой нежности. – Кто ты такая и где моя жена? – шутливо спросил он.

– Понятия не имею, – ответила я. Расстегнула змейку на его шортах, обхватила пальцами его плоть и стала ее поглаживать и ласкать. – Почему бы нам прямо сейчас это не выяснить?

Он поцеловал меня, его рука нашла мою грудь и начала спускаться ниже.

– Знаешь, а ведь сегодня благоприятный день, – сообщила я.

Он застонал.

Потом я лежала с поднятыми кверху ногами, как все и планировалось. В меня просачивалась сперма. Мы ощущали важность и торжественность момента. Сэм прикоснулся рукой к моему животу. С нежностью. Хотя нет. Скорее как хозяин. Склонился и поцеловал то место, где будет расти наш будущий ребенок.

Однажды я прочитала, что коты своими пенисами, покрытыми острыми колючими наростами, выскабливают из маток кошек сперму своих соперников. Кошки при этом испытывают мучительную боль. Но природа порой бывает жестокой.

– Тсс, – по утрам шептала я ребенку, торопливо проглатывая противозачаточную таблетку, – только не рассказывай папочке.

Ребенок смотрел на меня широко открытыми глазами, с радостью принимая участие в очередном заговоре.

У меня хорошее предчувствие по поводу предстоящего месяца, я даже находилась в состоянии легкой эйфории. Сэм все время хотел заниматься сексом, и я не отказывала ему. Хочу, чтобы он был на моей стороне. У Фрэнк не должно остаться ни тени сомнений, что с нашей семейной жизнью все в порядке и я счастлива.

Здесь все принадлежит мне и только мне.

Вечером мы всей семьей отправились на долгую прогулку через лес в Сигтуну. По дороге домой мы шли мимо домов и через поля, отделяющие их от заповедника. На противоположной стороне тропинки лежали забрызганные грязью розовые женские трусики, освещенные лучами полуденного солнца. Мы с Сэмом воздержались от каких-либо комментариев. Они напомнили нам о событиях, которые мы хотели забыть как можно скорее и притворялись, что на самом деле ничего и не произошло.

– Это никогда больше не повторится, Мерри, – уже несколько раз обещал он.

Его измены всегда угнетали его гораздо сильнее, чем меня.

Забавно, но мой отец обычно говорил совершенно противоположное: «Я буду постоянно тебе изменять, Морин, до тех пор, пока ты не позволишь мне уйти». Раз в несколько месяцев он приносил домой документы на развод, которые мать скрупулезно разрывала на мелкие кусочки. Как только отец появлялся в дверях, она подходила к нему и осыпала его этими клочками, и он был похож на жениха, осыпанного конфетти, который остался без невесты в свой свадебный день. Однажды мать дала мне горсть бумажных кусочков, чтобы я тоже швырнула ими в него.

«Я уничтожу тебя, – шипела она, – еще не знаю как, но обязательно что-нибудь придумаю. Можешь не сомневаться, Джеральд».

Моя мать в конце концов добилась своего.

– Ты рада, что у нас будет гостья? – спросил Сэм.

– Да, конечно, – ответила я, отщипнув ногтями маленький белый цветок от стебелька.

– А ты знаешь, я тоже, – сказал он.

Я почувствовала, как у меня запершило в горле. Обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Да, – сказал Сэм, – Фрэнк мне всегда нравилась.

Фрэнк

Прошло больше года с тех пор, как я видела Мерри в последний раз. Однако при взгляде на нее мне показалось, что мы расстались только вчера. Возникло привычное ощущение – резкий выброс адреналина надпочечниками, возбуждение и предвкушение. Стало интересно, какой будет встреча в этот раз. Какой она теперь стала?

– Привет, медвежонок Мер, – сказала я.

Она развела руки в стороны, и мы долго обнимались, вдыхая запах друг друга. Все ее кости проступали под кожей. Мерри всегда была субтильной. Казалось, она совершенно не изменилась, осталась такой же странной и отчужденной, бесплотным существом, состоящим из теней и песка. Но это делает ее по-своему неотразимой. Она обладает какой-то необъяснимой красотой.

Однако сейчас подруга просто излучала здоровье и счастье. Должно быть, этому поспособствовал свежий деревенский воздух и здоровый образ жизни, о чем она писала в своих письмах. Да, она еще высылала фотографии, запечатлевая буквально каждый момент своей жизни, оформляя его и подписывая, как будто хотела сказать: «Посмотри! Посмотри, какая мне выпала удача!»

– Фрэнк, я так рада тебя видеть, – сказала она.

– Правда? – спросила я. – Я подумала, что доставлю тебе неудобства.

Мерри замахала руками:

– Нет, ни в малейшей степени! Лучшего времени и придумать нельзя. Швеция просто великолепна в это время года. Позднее лето. Яркое солнце, и все цветет. Ты влюбишься в эту страну. Вот посмотришь! Мы так счастливы, что ты приехала.

Подхватив каждая по чемодану, мы покатили их к стоянке.

– Да уж, путешествовать налегке – это не про тебя, – сказала она.

– Ну, ты же меня знаешь, – скорчила я гримасу. – Кроме того, я запланировала для себя довольно долгое путешествие.

Я заметила, что она напряглась.

– Не переживай, я не стану злоупотреблять твоим гостеприимством. Просто собираюсь использовать свой отпуск с максимальной пользой.

– Можешь оставаться у нас столько, сколько захочешь, – сказала она. – Мы очень рады, что ты к нам приехала.

Я наблюдала за ее легкими и уверенными движениями. Она казалась актрисой, непринужденно играющей свою роль. День выдался чудесным, солнце висело невысоко в голубом летнем небе, но было тепло. Я не чувствовала никакого недомогания после долгого перелета и смены часовых поясов, только знакомое радостное возбуждение от встречи с Мерри.

В машине она повернулась, чтобы получше рассмотреть меня.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала она.

Явная ложь.

– Вот ты – действительно выглядишь восхитительно, – ответила я. – Впрочем, как всегда.

Мы выехали со стоянки аэропорта и повернули на трассу. Вокруг расстилался пасторальный пейзаж, в котором преобладали оттенки зеленого.

– А вдоль дороги в самом деле есть пруды для уток? – спросила я.

– Здесь изумительные места, – сказала она.

– Ты и вправду счастлива здесь, – резюмировала я. – Тебе тут хорошо.

– О, Фрэнк. Я живу здесь, будто в сказке.

Подруга вся лучилась от счастья. Я сглотнула и открыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха.

– Мерри в деревне, – засмеялась я. – Кто бы мог подумать?

Мерри свернула налево и поехала по грязной дороге, окруженной густым лесом.

– Это заповедник, – сообщила она, – но мы называем его «наш дом».

Она остановилась на усыпанной гравием подъездной дорожке и припарковалась перед красным деревянным домиком, в котором было много окон. Я попыталась сразу рассмотреть и дом, и пышный сад. Все вокруг было наполнено очарованием деревенской простоты.

Должно быть, Сэм услышал шум подъехавшего автомобиля. Он вышел из дома, держа на руках маленького ребенка, этакого улыбающегося маленького Будду.

– Боже, ребенок, – взвизгнула я. – Дайте же мне взглянуть на него.

Сэм поцеловал меня в щеку в знак приветствия. Он попытался передать мне ребенка, но тот зарылся головой в его подмышку.

– Он медленно привыкает к незнакомым людям, – сказал Сэм.

Я потрогала малыша за ножку, пощекотала крошечные пальчики на ногах, а Сэма шутя ткнула в плечо.

– Ты – темная лошадка, – сказала я. – Стоит только взглянуть на все это! Посмотрите, что у вас тут есть!

Сэм пожал плечами.

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – сказал он и улыбнулся подошедшей Мерри.

Выгрузив из машины мои сумки и чемоданы, мы занесли их в дом. Внутри все сияло безупречной чистотой, везде царил идеальный порядок. Я словно смотрела на картинку из журнала о скандинавском стиле жизни. Живые цветы в вазе, запах свежей выпечки. Неужели это все она сделала?

– Хорошо, что ты приехала в гости спустя год, – сказал Сэм. – Мы успели здесь сделать кучу работы.

– О, Сэм превзошел самого себя, – произнесла Мерри. Она дотронулась до его руки. «Мой» означал ее жест. – Он все сделал здесь своими руками. Сэм полностью изменил этот дом.

«Кажется, что ты тоже постаралась на славу», – хотела добавить я, но прикусила язык.

Они показали мне заполненную солнечным светом комнату для гостей, которая находилась рядом с детской.

– Мерри тщательно подготовилась к твоему приезду, – сказал Сэм. – Решила оказать тебе королевский прием – новые простыни, новые покрывала.

– Правда? Но зачем? – воскликнула я. – Я не хотела причинять вам неудобства.

Ребенок на руках Сэма хлопнул в ладошки.

– Здесь просто чудесно, – отметила я. – Красивый дом… – взглянув на счастливое трио, добавила: – Для красивой семьи.

В кухне Мерри выкладывала ножи и вилки. Потом стала выносить блюда на стол во дворе. Я украдкой еще раз окинула взглядом дом. Все новое – мебель, посуда. Они ничего не захватили с собой из их нью-йоркской квартиры, кроме африканских масок Сэма. Как будто выбросили на свалку свою прежнюю жизнь.

«Да, это похоже на Мерри», – подумала я.

– Может, чем-то помочь? – предложила я.

– Нет-нет, ничего не нужно, – протянула нараспев Мерри. – Просто будь здесь как дома.

Я вышла в сад и села на лужайку рядом с одеялом, на котором лежал ребенок. Заслонив ладонью глаза от солнца, стала изучать его лицо. Похож на Мерри, ничего нет от Сэма. Пухлые щечки, живые пронзительные глаза цвета светлой карамели. Прекрасное маленькое существо. Дала ему свой палец, и он тут же попытался запихнуть его в свой ротик. Я почувствовала, как острые зубки впились в мою кожу.

* * *

Появилась Мерри с подносом, нагруженным салатами, жареным цыпленком и буханкой хлеба. Сэм принес ведерко со льдом. Погода была восхитительной. Мы сидели за столом, передавая друг другу блюда и отгоняя пчел. Великолепный обед, все очень вкусно, в меру специй, прекрасная сервировка. На этот раз подруга превзошла сама себя.

Сэм разлил по бокалам охлажденное итальянское игристое и, подняв свой бокал, провозгласил тост.

– Добро пожаловать, – сказал он. – За нашу жизнь в Швеции! За новые начинания!

Мы все улыбнулись, выпили, запрокинув головы, и почувствовали, как пузырьки защекотали горло. Вскоре я ощутила легкое головокружение – сказалось-таки вино, солнце и долгий перелет.

– Неужели прошел целый год? – спросила Мерри.

– Даже больше, – сказала я.

– Как много всего произошло за это время.

– Да, – я скрестила ноги, чувствуя нарастающую головную боль.

– Как полет?

– Долгий, – пожаловалась я.

– Не сомневаюсь, что первым классом, – лукаво улыбнулась Мерри. – Фрэнк уже много лет не летает эконом-классом.

Я подняла руки:

– А как же иначе?

Вот так всегда, когда мы вместе. Делаем вид, что я с грехом пополам выбилась в люди и ее впечатляют все мои успехи и достижения. Будто она дала мне свое благословение, а не сдерживала меня многие годы.

* * *

Ребенок грыз кусок огурца.

– Он прелесть, – сказала я. – Настоящая награда для вас, и вы оба об этом знаете.

– Мы безумно счастливы, – улыбнулась Мерри.

– Это видно, – сказала я. – Глядя на вас, я могу это подтвердить.

Я наблюдала за ней, пыталась истолковать ее улыбку и то, что за ней пряталось.

Она встала из-за стола, собрала тарелки и отнесла их на кухню. Потом вернулась с десертом – яблочным пирогом, украшенным изящным веерным узором под хрустящей корочкой. Он был присыпан корицей и сахарной пудрой, которая при нагревании загустела и покрыла пирог вязким сладким слоем.

На лакомство слетелись пчелы. Одна из них оказалась в липкой ловушке.

– Это ты тоже испекла?

– Позволь мне ответить, – ввернул Сэм, пока Мерри нарезала пирог и освобождала пчелу. – Эта женщина – настоящая домашняя богиня. Ей надо присвоить титул домохозяйки столетия.

– Кто бы мог подумать, – сказала я.

Сэм отправил кусок пирога в рот.

– Она наконец нашла свое призвание и стала той, кем ей было предначертано самой природой. А я ведь с самого начала знал, что она рождена для такой жизни, – подмигнул он жене.

Я посмотрела на Мерри, но ничего прочесть в ее взгляде не смогла.

Сэм взял себе еще один кусок пирога, а Мерри повела меня на экскурсию по саду, чтобы похвастаться широкими грядками овощей и трав, моркови и кориандра, кустами тимьяна и базилика. Она поднимала листья ягодных кустов, чтобы я смогла увидеть сочные ярко-красные и синие плоды. Конечно, это здорово – есть фрукты и овощи, которые сам вырастил. Однако как много надо потратить времени и труда на то, что можно поглотить за несколько минут!

– Угости ее клубникой, – прокричал Сэм. – Пусть она попробует ее прямо с грядки!

Мерри собрала горстку ягод и протянула их мне. Я ела свежую клубнику, облизывая пальцы, с которых стекал красный сок.

– Потрясающе, – выдохнула я. – Я не могу прийти в себя. Ваша жизнь, она такая…

Она ждала продолжения, но я так и не закончила фразу.

Сэм забрал ребенка в дом, чтобы уложить его спать. Мы обе вернулись за стол. Мерри налила нам кофе. И снова я внимательно следила глазами за ее изящными, осторожными и неторопливыми движениями. Возникло ощущение, что она долго их оттачивала, наблюдая за кем-то и старательно изучая.

– Мерри – мать и жена. Я ошеломлена, – сказала я. – Мне это снится?

Она застыла:

– Ты удивлена, что я счастлива в этой роли? Просто всему свое время. В моей жизни наступил определенный момент, и я оказалась к нему готова.

Я сделала последний глоток кофе и облизнула рот, почувствовав слегка горьковатый привкус. Голова была тяжелой от усталости и вина, а также от таблеток, которые я приняла.

– Я рада за тебя, – сказала я. – Несомненно, тебе подходит этот образ жизни.

– А я рада, что ты это поняла, – ответила она.

В ее голосе явно сквозило самодовольство.

– Что это? – спросила я, увидев фотографию в рамке на полке в гостиной. На ней была моя мама.

– О, я храню ее уже много лет, – ответила Мерри.

– Мы действительно настоящие сестры, правда, Мер? – улыбнулась я.

Меня в самом деле переполняет радость, оттого что мы столько лет вместе и делимся друг с другом своими радостями и горестями. Нас слишком многое сближает, потому что корни нашей дружбы уходят в далекое прошлое.

– Да, – пробормотала Мерри, – думаю, что да.

Сэм

В субботу и воскресенье мы устроили Фрэнк экскурсию по окрестностям, показали ей наши любимые места, хвастаясь своей замечательной новой жизнью в Скандинавии. Совершили прекрасную долгую прогулку через лес в Сигтуну, побывали на озере и даже окунулись в его прохладную воду. Съездили в Стокгольм, прошлись по старому городу, избегая мест, где скапливаются толпы туристов. В Сёдере зашли в уютное кафе на традиционную фику – горячий кофе мы с наслаждением заедали булочками с кардамоном.

– Вы оба, – сказала Фрэнк, – практически ничем не отличаетесь от аборигенов. Полностью освоились в этой стране.

Мерри взяла меня за руку и задержала ее в своей.

Фрэнк захотела посетить морской музей Ваза. «Ваза» – это незадачливый боевой корабль семнадцатого столетия, который затонул, не успев выйти из бухты. Мы почти час ходили вокруг деревянного парусника, пока Конор настойчиво пытался выбраться из своей коляски.

Позже наведались в Музей современного искусства, где посетили сугубо женскую выставку, на которой была представлена откровенная феминистская дрянь: кровоточащие влагалища, менструальная кровь, льющаяся на тряпку. Там была одна экспозиция в виде огромной видеопроекции под названием «Падающие женщины». Она демонстрировала гордо стоящую на подиуме женщину. Потом в кадре появилась другая женщина, толкнула ее, и несчастная провалилась в черную бездну. Нападавшая заняла ее место, но с ней так же поступила еще одна тварь. И так бесконечно – непрерывный поток озлобленных женщин.

– Нравится? – спросила меня Фрэнк.

Я закатил глаза.

Мы зашли на ланч в небольшое кафе, из окон которого открывался живописный вид на озеро Меларен.

– Ну и какие у тебя планы на будущее? – спросила у моей жены Фрэнк. – Ты уже обосновалась, теперь будешь искать работу?

– Я тебе уже говорила, – Мерри бросила на нее мрачный взгляд, – сейчас я работаю матерью.

– Это прекрасно, что тебе не нужно работать, – заметила Фрэнк.

– У меня на подходе два крупных проекта, – вмешался я. – У нас нет проблем с деньгами.


Подошла официантка, чтобы принять заказ. Фрэнк и Мерри попросили принести им одно и то же блюдо – бифштекс средней прожарки без лука и отдельно соус.

– О боже, – воскликнул я, засмеявшись. – Как вы похожи! Передо мной будто две сестрички-близняшки. У вас одинаковая манера говорить, вы используете одни и те же слова. Раньше я этого не видел.

– Думаю, это всегда происходит с людьми, когда они давно знакомы, – улыбнувшись, ответила Мерри.

– Вы словно подражаете друг другу, – сказал я. – Обезьянка видит – обезьянка делает.

Фрэнк посмотрела на Мерри.

– Это вид эмпатии, – пояснила Фрэнк. – С точки зрения эволюции. Приматы формируют эмоциональные связи через подражание. И младенцы тоже. Именно так они изучают эмоции. Должно быть, вы замечаете это за Конором, как он подражает всему, что вы делаете?

Мерри отломила кусочек хлеба и положила его на свою пирожковую тарелку.

– Но подражание не всегда безобидно. К примеру, кукушки. Самки кукушки имитируют крики ястребов, чтобы вспугнуть мелких птиц и заставить их покинуть собственные гнезда. Затем кукушки откладывают там свои яйца, которые практически не отличаются от других. Возвратившись, хозяева не замечают подлога, заботятся о приемышах, как о собственном потомстве.

– А что потом, когда птенцы вылупятся? – спросил я.

– Тогда, – ответила Фрэнк, – кукушата выталкивают всех остальных птенцов из гнезда, чтобы не делиться едой, которую приносят приемные родители. Это естественный отбор, все в рамках дарвинизма.

– О господи, – вздохнула Мерри.

– Гнездовой паразитизм, – сказала Фрэнк, – это так называется.

– Это довольно жестоко, – произнесла Мерри.

– Но изобретательно, – подмигнула Фрэнк.

Мы с ней расхохотались.

– Как приятно снова вести интеллектуальную беседу, – признался я. – Честно говоря, я соскучился по таким разговорам и университету.

– Все-таки степень магистра иногда приходится весьма кстати, – улыбнулась Фрэнк.

Мерри промолчала. Конечно, она болезненно воспринимает разговоры на эту тему, потому что ей так и не удалось закончить ни одного курса в колледже. Но я все время ей твержу, что для того, чтобы запечь цыпленка, не обязательно иметь диплом.

Хорошо, что Фрэнк приехала. Мне она нравится. Она для меня словно глоток свежего воздуха. Ощущаю приятное возбуждение. И она прекрасно управляется с Конором, ведет себя с ним совершенно естественно. В первый же день подняла его, посадила себе на колени, как будто вырастила целый десяток детей. Кормит его обедом и сидит на полу, играя с ним. Его лицо озаряется улыбкой, когда Фрэнк заходит к нему в детскую. Она всегда знает, как его рассмешить.

– Тебе не потребовалось много времени, чтобы его завоевать, – как-то сказал я ей.

– Похоже, мне следует переключиться на новую возрастную группу противоположного пола, – рассмеялась она.

– Да ладно тебе, Фрэнк, – сказал я. – Кого ты пытаешься обмануть?

Фрэнк знает себе цену и умеет обращаться с мужчинами, которые появляются в ее поле зрения.

– Если только в этой группе будут такие же обаятельные мужчины, как в роду Херли, – сказала она, водя носом по шее Конора.

Официантка принесла заказ. Бифштекс Мерри оказался недожаренным, но она не стала его возвращать.

– Иногда мне хочется, чтобы он был с кровью.

– Как ты собираешься провести отпуск? – спросила она Фрэнк.

– Хочу попутешествовать. Повидаться с друзьями. Потом решу, что буду делать дальше, – пожав плечами, ответила та.

– Как же консалтинговый мир сможет выжить без тебя? – спросила Мерри не без нотки сарказма.

– Знаешь, думаю, мне пойдет на пользу передышка в решении чужих проблем, – улыбнулась Фрэнк.

Я смотрел на двух женщин, сидящих напротив меня. Одна из них – блондинка с округлыми формами, другая – угловатая брюнетка. Я увидел их обеих как-то вечером более семи лет назад. Мне тогда было двадцать восемь. Это произошло в баре «Кинг Коул» в отеле «Сент-Риджес». Я там был на факультетском банкете, устроенном по случаю награждения нас памятной медалью Хаксли, которая расценивается как аналог Нобелевской премии в области антропологии. Наш факультет просто обезумел от счастья.

Они стояли возле барной стойки и пили мартини. Одна из них была настоящей красавицей – блондинка с длинными волосами, которые обрамляли лицо с высокими скулами и пухлыми губами, накрашенными красной помадой. Высокая, полная, чувственная грудь. Изящное тело, облаченное в черное платье, – я был уверен, что под ним скрывается абсолютно безупречная фигура. Другая девушка по имени Мерри была попроще. Слегка асимметричное лицо, привлекательное, но назвать его красивым было нельзя. Худая угловатая фигура, которая, как и лицо, не отличалась совершенством.

Но от нее веяло загадочностью и одновременно искренностью. В ней была чистота и непорочность, и, казалось, что она еще не успела вкусить всех радостей жизни. Посмотрев на эту девушку во второй раз, я уже не смог отвести от нее взгляд.

«Вот она – та единственная, – подумалось мне тогда. – Единственная и неповторимая».

А сейчас я рассматривал Фрэнк. И все, что упустил в своей жизни.

– Если ты так сильно любишь жену, почему ты ей изменяешь? – часто спрашивает меня Малин. Незлобно. Она просто хочет понять, разобраться.

Я не могу ответить. Это трудно объяснить.

Вероятно, другие женщины дают мне возможность любить Мерри еще сильнее. Потому что все они – для временного пользования, а она постоянна. Она – моя и всегда будет только моей.

Фрэнк

Да уж, жизнь Мерри идеальна. Не знаю, почему я ожидала чего-то иного, хотя по какой-то причине была уверена, что приеду – и увижу, что вся их жизнь пошла наперекосяк. Или, по крайней мере, что все внешне будет выглядеть довольно жалко. Я слышала об увольнении Сэма из Колумбийского университета – правда, Мерри не подавала виду, что ей что-то известно. Но я думала, что из-за этого, а также из-за их внезапного добровольного затворничества в этом медвежьем углу подруга будет чувствовать себя несчастной. Но оказалось все наоборот. Та, похоже, попала в свою стихию. Жена и мать. Ха! Моя маленькая подружка-оборотень. Мне никогда не понять, как это у нее так легко получается. Впору восхищаться ее талантом так убедительно, так органично перевоплощаться. Мне это никогда не удавалось.

Хлеб домашней выпечки, любовно ухоженный сад, маленькие кастрюльки с едой из свежих органических продуктов для ребенка. Саше из лаванды в шкафу с постельным бельем, каждый вечер на столе – изысканный домашний ужин.

– Боже, – не сдержалась как-то я. – Неужели это действительно ты, Мерри Кроуфорд? Та самая убежденная горожанка – и вдруг такое превращение!

Закоренелая феминистка в одночасье превратилась в идеальную мать семейства, супердомохозяйку! Да она раньше и яйца не могла сварить! Ребенка на руках никогда не держала!

– Такая перемена, – удивлялась я. – Я поверить не могу, что это – ты!

– Ну не зря же говорят, Фрэнк, что материнство заставляет почувствовать, что ты выполняешь свое наивысшее предназначение как женщина. Надеюсь, когда-нибудь ты и сама это узнаешь, – ответила подруга.

Она вытащила из духовки партию банановых маффинов. Без сахара, без глютена.

– Это все, что я больше всего хотела, Фрэнк.

Сэм подошел к ней сзади и поцеловал в щеку. Малютка хлопнул в свои бледные пухлые ладошки.

Ребенок. Малыш. Он замечательный. Сэм тоже. Красивый, статный. И всё это ее. Счастливая семья. Этакий островок счастья для троих. Муж, жена, ребенок. Самодостаточные, словно они живут в стеклянном шаре, наполненном снегом. Стоит немного потрясти – и вокруг затанцуют сверкающие блесточки. Загадочное мерцание. Что может быть прекрасней крошечного мирка там, внутри стеклянной сферы?

– А что у тебя, Фрэнк? – спросила Мерри. – Расскажи мне, что случилось с Томасом.

Конечно, она уже знает. Всегда одна и та же история.

– Это обручальное кольцо Кэрол? – спросила она, глядя на мою руку.

– Да, – ответила я. – Ты помнишь?

Она усмехнулась:

– Но разве оно не должно было быть припрятанным до твоей помолвки? Кажется, план был именно таким. Кэрол всегда это говорила.

Да, она никогда не упустит возможности меня поддеть, уколоть побольнее.

Тем не менее я счастлива, что она нашла свое место, свою семью. Веселая, довольная. Бог знает сколько времени у нее ушло на то, чтобы найти его, это место. Долгие годы она пыталась найти то, ради чего стоило держаться за жизнь.

Я хочу, чтобы она была счастлива. И всегда хотела только этого. Счастье Мерри – это и мое счастье. Его хватит для нас обеих.

Мерри

На озере я украдкой бросила взгляд на ее тело, освещенное вечерним солнцем. Фрэнк, как всегда подтянутая и загорелая, с длинными грациозными руками и ногами, гладким и мягким телом с соблазнительными женственными изгибами. О таком теле мечтает каждая женщина. И чтобы добиться таких форм, нужно долго и упорно работать над собой. Высокая, нахально торчащая грудь. И ни одной морщинки вокруг глаз.

Интересно, она уже начала делать первые уколы красоты, призванные бороться со старением и увяданием? Она должна была научиться этому у моей матери. Фрэнк всегда казалась нетерпеливой ученицей.

Да. Она поразительна. Просто обворожительна. Фрэнк – соблазнительница, женщина, которая выглядит так, словно жаждет, чтобы ее совратили, – так однажды описал ее Сэм. Ей никогда не приходилось прикладывать усилий, чтобы привлечь внимание мужчин. И все же ее очарования не хватало, чтобы заставить кого-либо из них на ней жениться. Заставить остаться рядом. Как это, должно быть, ее раздражает! Напоминает о ее несостоятельности. Несостоятельности как женщины.

Это и бесплодное лоно. «Бедная Эльза, – вдруг подумала я. – Кошка, у которой целых девять жизней; девять беременностей – и ни одного жизнеспособного плода. Жизнь порой так жестока!»

Я улыбнулась или, скорее, ухмыльнулась. Знакомый трепет, удовольствие от осознания того, что Фрэнк никогда не получит того, чего хочет. В средней школе она первой из девочек позволила мальчику потискать себя. Довольно скоро она первой из девчонок познала прелести секса. Она обычно затаивалась за сценой школьного театра – и ждала. Она думала, что ее любят, а мальчишки только смеялись и грязно обзывали ее. Мы с остальными девочками злорадно хихикали. Фрэнки-шлюшка – кажется, именно я придумала это прозвище.

О, я могла бы рассказать кучу историй о разбитом счастье Фрэнк. Немало из них связаны со мной.

Я сжала ладонь Сэма. И подхватила ребенка на руки.

– Пойдем, любовь моя, – сказала я. – Давайте окунемся.

Я чувствовала, как Фрэнк смотрит на меня. В этом взгляде была острая тоска. Ненависть.

«Да, – подумала я, – это то, что надо».

Именно этого мне и не хватало.

Кожу обожгло холодом, когда я вошла в воду. Слишком холодная, даже в разгар лета. На дне под моим весом шевелилась гладкая галька, покрытая водорослями. Я поцеловала ребенка и передала его Сэму.

– Я нырну, – сказала я ему.

Я чувствовала себя сильной и уверенной. Какой-то цельной. Оглянулась на берег. Фрэнк сидела на полотенце, такая маленькая и одинокая… Моя лучшая подруга. Моя вторая половина. Мое личное мерило реальности, мерило лет, времени и достижений.

От меня по водной глади расходилась легкая рябь. Я набрала в легкие воздуха и ушла под воду, с наслаждением ощущая, как холод ледяными иголками покалывает кожу. Я чувствовала каждую клеточку тела, внутри и снаружи, каждый орган, каждую косточку, каждый зуб.

Она тебе не нужна. Ей нет места в твоей жизни. Иногда я повторяла себе эти слова.

Но это неправда.

На самом деле она мне нужна. Мы действительно нужны друг другу. Сэм говорит мне, кто я по сути. А Фрэнк – мое доказательство реальности того, что он говорит.

Почему же еще она так мне завидует?

Я вынырнула на поверхность и открыла глаза. Сэм и Конор сидели на полотенце рядом с Фрэнк. А я была в воде одна.

Фрэнк

Я открывала и закрывала шкафы и ящики в поисках нужных вещей. Все предметы вычищены до блеска, находятся на одинаковом расстоянии друг от друга, выстроены аккуратными рядами, словно обведенные невидимыми линиями, за пределы которых не выходит ни баночка, ни чашечка. Да, подруга, ты стала поистине ревностной домохозяйкой.

Я положила маленькую ложечку для меда на поднос и понесла его в комнату Мерри.

– Чай, тост и мед, – возвестила я.

– Тост с медом, – улыбнулась она. – Вспомнила твою маму.

– Да, – сказала я, – старушка Кэрол и ее рецепты народной медицины.

Я передала Мерри чашку с чаем:

– Как ты себя чувствуешь?

Подруга скорчила гримасу. Уже много дней она прикована к постели жесточайшим гриппом. Конечно, в таком состоянии она не может заниматься ребенком, поэтому ее обязанности мамы я взяла на себя. Кажется, Конор не возражает против такой подмены. Он – замечательный мальчик, всегда готов улыбнуться тетушке Фрэнк и поцеловать ее.

Тетушка Фрэнк! Мне нравится мой новый титул. Думаю, он мне подходит. И я просто обожаю этого малыша. Его пухлые щечки с ямочками, упитанные ножки, все время норовящие что-нибудь лягнуть. Конор любит, чтобы его целовали в животик, а когда я притворяюсь, что хочу его съесть, ребенок буквально захлебывается смехом.

– Ты прекрасно с ним справляешься, – как-то сказал мне Сэм. – Не могу поверить, но у тебя природный дар воспитывать детей.

Я кормила Конора завтраком, отправляя в его открытый ротик «груженые паровозики» – ложки каши – и произнося «чух-чух».

– Ты самый лучший малыш на свете, – приговаривала я. – Я от тебя без ума.

Да, и это правда.

Я выдала Мерри горсть витаминов.

– Продолжай в том же духе! – строго сказала я.

– А я думала, что мы уже стали слишком взрослыми, чтобы играть в доктора и медсестру, – пошутила она.

– О, я не забыла те дни! Помнишь, как мы обе хотели стать домохозяйками? Выйти замуж и обзавестись двумя детьми?

Я отчетливо помню, как мы, маленькие девочки, играли, по очереди надевая единственные туфли моей мамы на высоких каблуках. Они были старомодными, серебряными, с открытыми носками и тонкими ремешками, охватывающими лодыжки. Мы часто сидели за обеденным столом, пили содовую из кофейных чашек, делая вид, что в них был налит капучино.

У нас всегда с собой были блокноты, которые мы использовали как ежедневники, куда записывали свой воображаемый распорядок дня – маникюр, родительские собрания и встречи с дизайнерами интерьеров.

Так мы представляли свою будущую жизнь.

Мерри выпила чай и упала головой на подушку.

– Мне снова хочется спать, – произнесла она. – Спасибо тебе за заботу.

Я потрогала ее лоб. Он горел.

– Пойдем пройдемся, – предложил Сэм, когда я вышла из комнаты. – Нам нет смысла сидеть взаперти сегодня. Я покажу тебе еще одно озеро.

Мы провели чудесный день. Сэм, Конор и я лежали в мягкой траве в лучах теплого солнца. Подолгу купались в прохладной воде. Когда я выскользнула из платья, заметила, как Сэм окинул меня взглядом, оценивая мою фигуру. Подозреваю, я как раз в его вкусе.

Я улыбнулась.

Он покачал головой, словно посмеиваясь над собой.

Сэм поднял Конора на руки, и мы все вместе вошли в озеро. Рядом с нами люди отдыхали целыми семьями, играли и загорали. Проходя мимо нас, они улыбались и здоровались с нами. Должно быть, мы и сами выглядели как маленькая дружная семья.

Эта мысль пришлась мне по душе. Вдруг захотелось, чтобы так было на самом деле.

Я чувствовала тепло солнечных лучей на лице и легкость во всем теле.

– Какой прекрасный день, – вымолвила я.

– Тебе надо успеть захватить остаток лета, – сказал Сэм. – Не успеешь моргнуть, и оно пройдет. В этом единственный его недостаток.

По дороге на озеро мы зашли на рынок, чтобы купить хлеб, сыр и фрукты себе на обед. Сэм захватил с собой детское питание для Конора. Я устроила малыша поудобнее на своих коленях и стала кормить его. В какой-то момент он схватился за лиф моего бикини и потянул на себя. Лиф сдвинулся, и моя грудь оголилась. Сэм притворился, что закрыл глаза, пока я поправляла купальник.

– Ничего подобного я раньше не видел, – сказал он.

– Но-но, прекрати, – поддразнила я его.

После обеда Конор заснул, свернувшись калачиком возле меня, обдавая мое лицо своим теплым и нежным дыханием. Я лежала рядом с ним и вздрагивала от удовольствия. Как же мне хотелось продлить это блаженство.

– Тебе приходится заботиться о ребенке. Наверно, ты совсем по-другому представляла свой отпуск, – сказал Сэм.

– Он оказался даже лучше, чем я себе представляла, – ответила я.

– Так я тебе и поверил, – засмеялся он.

– Я серьезно, – заверила его я, – мне так нравится это место. Теперь понимаю, почему вы так счастливы здесь.

Я легко коснулась щечки Конора:

– А еще я по-настоящему влюбилась в этого парня.

Сэм встал и снова пошел купаться. Я оценивающе взглянула на его тело. Мускулистое, сильное. Шорты сидели низко на бедрах, демонстрируя полоску волосков, сгущавшихся книзу. Однажды летом я видела его голым в душе, когда Мерри, Сэм, я и Саймон вместе снимали дом в Мэне. Почувствовав, что за ним наблюдают, он обернулся и улыбнулся мне. Не могу забыть его взгляд – взгляд мужчины, который любит флиртовать с женщинами.

Сегодня весь день он на меня так смотрит. В глазах мелькают веселые огоньки, на губах играет многозначительная улыбка.

Вскоре после того отпуска Саймон разорвал нашу помолвку. Я ничего не понимала и находилась на грани отчаяния. А спустя несколько дней Мерри сообщила, что выходит замуж за Сэма.

– Но ты же говорила, что сомневаешься в нем, – сказала я, захлебываясь слезами.

Она засмеялась, не обращая внимания на мои рыдания и разбитое сердце. Или, возможно, подпитываясь моим горем.

– Нет, – твердо сказала она, – уже нет.

Такая уж она есть и, полагаю, никогда не сможет быть другой.

Фрэнк

Жизнь может измениться в одночасье, и иногда капризная удача все-таки улыбнется нам. Наверное, именно на это надеялся и делал ставки мой отец, проводя дни напролет в казино и отказываясь понять, что его удача навсегда отвернулась от него, даже когда он все проиграл – дом, машины, деньги, отложенные на мое обучение в колледже. Все спустил за одну ночь. Он тогда даже не извинился. Просто пожал плечами и сказал: «Так бывает».

Но я и сама верю в удачу и в то, что жизнь может измениться в мгновение ока. Вдруг ни с того ни с сего она предоставит вам массу новых возможностей.

Дыши глубже, Фрэнк, дыши полной грудью! У меня кружилась голова.

Я провела несколько чудесных дней. Мерри оставалась в постели. Она вся горела и обливалась потом, полностью пропитавшим ее простыни. А Сэм, я и Конор вовсю наслаждались благами восхитительного шведского лета. Мы все трое были вместе, и никто нам не мешал. Я постоянно ощущала пьянящее чувство удовольствия. Даже не надеялась, что смогу испытывать такое блаженство. Никогда еще мне не было так хорошо.

Сэм взял меня с собой на прогулку. Мы прошли через лес и спустились к озеру, чтобы еще раз искупаться в прохладной воде. Потом мы собирали овощи в огороде и просматривали его пленки в студии.

– Да у тебя настоящий талант, – сказала я и заметила, что он расплылся в улыбке. – Немного напоминает стиль Херцога, его подход к раскрытию образа. Несомненно, в твоих работах присутствует сострадание. Ты именно этого добивался? – спросила я.

– Да, – сказал он. Было очевидно, что он потерял интерес к разговору.

Я готовлю, помогаю Сэму выбирать покупки в магазине и раскладывать подушки на диване. Думаю, за всю свою жизнь не занималась столько домашним хозяйством, сколько за последние несколько дней. Я буквально упиваюсь своими новыми обязанностями и никак не могу остановиться.

Приношу Мерри воду в стакане, чай с лимоном, подносы, уставленные легко усваиваемой едой и порциями витаминов в стеклянных чашечках. Впервые я стала похожа на маму, которая была истинной домохозяйкой. Она беспрестанно что-то делала по дому, готовила, пекла, убирала. Я никогда не понимала, почему ей нравилась такая жизнь. Мама даже представить себе не могла, что ее дочь тоже будет всем этим заниматься, причем с наслаждением. Со мной словно произошла чудесная метаморфоза.

– Ты идешь на поправку, – сказала я Мерри, в глубине души мечтая, чтобы она навсегда осталась в кровати.

Боже, какая же я злая! Нельзя быть такой жестокой. Но я была в восторге от всего, что меня окружало. Красивый дом, роскошный сад, свежий деревенский воздух. Лепечущий и улыбающийся Конор на моих руках или у меня на коленях. Этот очаровательный малыш такой сладкий! Просто лапочка! У него искрящие пытливые глазки, которые стремятся охватить этот мир. Его так легко рассмешить и заставить полюбить себя. Из него фонтаном бьет любовь, радость и восторг.

Должно быть, любовь к детям бескорыстна. Но они в ответ с легкостью и поразительной щедростью дарят нам свою любовь. Почему и когда мы утрачиваем эту способность? Почему мы начинаем вытеснять из нашего сердца любовь, следуя многочисленным условностям?

* * *

Не буду врать самой себе. Мне нравится Сэм. И, возможно, даже слишком сильно. Чувствую себя предательницей, ведь я нарушаю золотое правило дружбы – держись подальше от мужчины подруги. Но… Я чувствую на себе его взгляд. Он весело смеется над моими шутками, с удовольствием разговаривает со мной. По его словам, он соскучился по интеллектуальным собеседникам. Он с улыбкой наблюдает, с какой нежностью я опекаю его сына. И понимаю, что именно это больше всего ему во мне нравится.

Мы обедали во дворе под безоблачным светлым небом. Сегодня вечером я приготовила эфиопское блюдо – ынджеру с мясной начинкой – Сэм рассказал мне о своей недельной конференции в Аддис-Абебе и о восхитительных ужинах, которыми их кормили каждый вечер.

Он пришел в полный восторг. Мы отламывали кусочки ынджеры и макали их в дымящуюся подливу. Разговаривали об искусстве, политике и культуре. Хотя большей частью говорил он, а я просто слушала, это не имело никакого значения.

– Фрэнк, а ты знаешь, как возбудить мужчину, – усмехнулся он.

– Может быть, – самонадеянно улыбнулась я в ответ, чувствуя удовлетворение.

Мы оставались во дворе до половины двенадцатого, наблюдая, как небо постепенно темнело. На почерневшем небосводе зажглись яркие звезды, появился желтый серп молодой луны, и в отражении окон я ловила его быстрые взгляды. Муж моей лучшей подруги. Мне было немного страшно, но я не могла упустить этот шанс. Из нас могла бы получиться прекрасная пара.

Без всяких сомнений, мы подходим друг другу.

Мерри

Я очнулась от горячечного сна. Хотя нет, я очнулась где-то посреди этого сна. Перед глазами все плывет. Я тру их, стараясь навести резкость.

Мой дом. Мой муж. Мой ребенок. Так чем же эта картина отличается от реальности?

Да всем!

Ответ прост: Фрэнк.

– О, посмотрите, кто встал!

Она сидит на диване, Сэм рядом с ней, их колени укутаны пледом. Два бокала вина, одна пустая бутылка – на журнальном столике, еще одна – на кухонном столе. Глубокая ночь. Уже давно пора спать.

– А что вы оба тут делаете? – спросила я.

– Фрэнк развлекала меня рассказами о корпоративной жизни, – рассмеялся Сэм. – Жестокий мир высококлассных консультантов. Она курирует многомиллионные проекты, а ее генеральный директор играет в «Angry Birds» на своем планшете. Ха! Можешь себе представить?

Она тоже засмеялась и махнула рукой:

– В любом случае мы просто смеялись.

Они смотрели друг на друга, улыбались, перемигивались. Обменивались шутками, понятными только им двоим.

– Отлично, – сказала я, стоя в дверном проеме и не зная, куда приткнуться в собственном доме.

– Чувствуешь себя лучше? – спросил Сэм.

– Думаю, да, – улыбнулась я мужу.

– Знаешь, Фрэнк прекрасно тебя подменила, – весело сказал Сэм, положив руку ей на колено – легкий, без задних мыслей жест. – Она обо всем позаботилась.

– В самом деле? – обронила я. – Как нам повезло!

Фрэнк смотрела на меня с улыбкой.

– Мне было приятно помочь, – заверила она. – Честное слово.

– Думаю, мне лучше пойти прилечь, – сказала я.

Сэм не пошел со мной.

Утром я закуталась в халат и вышла на кухню.

Фрэнк усадила ребенка на высокий стульчик и сноровисто совала ложку за ложкой ему в рот. Он смеялся, щедро расточая ей улыбки, с явным обожанием в глазах. Она смотрела на него с ответной нежностью. На печке с деловитым бульканьем кипели несколько кастрюлек.

– Ну-ка, посмотри, кто пришел, – проворковала Фрэнк.

Ребенок перевел взгляд на меня и перестал улыбаться.

– Хочешь на ручки? – спросила Фрэнк, и малыш протянул к ней свои толстенькие ручонки.

Она потерлась носом о его округлившийся животик, и он счастливо расхохотался.

– О, тетя Фрэнк сейчас съест тебя, – погрозила ему Фрэнк. – Просто съест!

Тетя Фрэнк. Вижу, они уже подружились, тетя Фрэнк и мой сын. Она держала его на бедре, свободно, уверенно, по-хозяйски, совершенно естественно. И он уютно устроился в ее объятиях, словно они были созданы исключительно для него.

– Хочешь пойти к маме? – проворковала она ему на ухо.

Ребенок отвернулся. Фрэнк пожала плечами, рассмеялась и поцеловала его в щеку. Словно наградила за хорошо исполненную роль.

– Кто лучше всех на свете? Кто мой маленький принц? – заливалась соловьем подруга.

– Где Сэм? – спросила я. Меня обдало липким жаром, я чувствовала глухое раздражение. Голова нестерпимо болела.

– Сэм сегодня в студии, – объяснила Фрэнк. – Наверно, лучше его не беспокоить. Он работает над большим фрагментом, который нужно сдать на этой неделе. Какой-то масштабный проект НПО.

Она сняла крышку с одной из кастрюлек. По кухне поплыл запах вина и чеснока.

– Ужин, – сказала она. – Говядина по-бургундски. Любимое блюдо Сэма, – добавила она, будто я не знаю.

Я пыталась улыбнуться. Налила себе стакан воды и стала наблюдать, как она двигается по кухне. По моей кухне. Открывает и закрывает шкафчики, ищет что-то в холодильнике. Как она держит на руках ребенка. Дает мне указания по поводу моего собственного мужа.

– Кофе налить? – спросила она.

– Да, пожалуйста, – согласилась я, и она налила мне кофе.

Она достала кружки, которые я убрала куда-то в дальний угол нижнего ящика. Тарелки и бокалы она переставила на другие полки.

– Ты только посмотри, – заметила я, кивнув на ребенка, беззаботно свесившего ножки на ее бедре. – А ты тут быстро освоилась!


«Чтобы занять мое место», – хотелось добавить мне. Потому что в этом вся Фрэнк. Она просачивается, как опасный газ через крошечную течь в трубе. Она умудряется прижиться там, где ее присутствие нежелательно. Пустить корни так глубоко, что их потом невозможно выкорчевать.

На меня нахлынули воспоминания. Картинки нашей тридцатилетней дружбы – или как еще назвать наши с ней взаимоотношения? Переплетение жизней, семей: моя – ее, ее – моя. Отхваченные садовыми ножницами хвостики волос, украденные друг у дружки куклы, придуманные истории, чтобы оговорить друг дружку.

Друг в друге мы выявляли все худшее, что было в нас. Зависть, гнев, обман. Только гораздо позже мы научились сдерживать первое побуждение пускать в ход кулаки. Мы открывали для себя силу слова и умолчания, которые могут ранить гораздо сильнее кулаков. Мы научились разбивать симпатии друг друга, тонко распускать слухи, говорить полуправду, ловко сыпать соль на самые глубокие раны. Вот где настоящая власть. Это совсем иной уровень жестокости.

«Но она моя подруга… Но я увидела его первым… Твоя одежда всегда выглядит такой дешевкой».

Не было никаких правил. Их до сих пор нет. Я не знаю, кто кому сделал больше гадостей, причинил больше боли. Это был взаимный процесс. Любовь и ненависть. Так переплетено, что невозможно отделить одно от другого.

Я наблюдала, как Фрэнк кружила ребенка в воздухе, подбрасывала вверх, как маленького воздушного змея, как птенца.

– Обожаю этого карапуза, – призналась она. – Просто обожаю.

Ее лицо вспыхнуло, словно осветилось изнутри. Может, это он и есть, материнский инстинкт? Ей это очень шло, любой мог заметить.

Да уж, у некоторых женщин он заложен природой.

Сэм появился в дверях студии с кофейной чашкой в руке. Он ласково ущипнул малыша за щеку, свободно положил руку на талию Фрэнк и слегка приобнял ее.

– Он тоже любит тебя, – заметил муж, и ее лицо снова просияло.

А у меня в груди на месте сердца застучали, заколотили о ребра злые кулачки.

Мне захотелось выйти из дома.

– Нужно, наверное, заняться садом, – пробормотала я.

– Я заботилась о нем, пока ты болела, – сообщила Фрэнк. – Надеюсь, я там тебе ничего не напортила и ты не станешь выказывать недовольство.

На грядках я увидела места, где она вырывала целые охапки недозрелых корнеплодов и бросала на землю в проходе, и там они начинали гнить. Специально. Назло. Или я это просто себе придумала.

Я вырвала несколько морковок и пучок салата, до которого еще не добрались слизняки, и принесла их в дом, чтобы помыть.

Ребенок поднял на меня глаза и высунул язык. «Беее», – сказал он. Все, что казалось мне незыблемым, просачивалось между пальцами, как вода.

Фрэнк

Я пытаюсь сложить пазл, но слишком многие фрагменты этой головоломки находятся не на своих местах.

Пытаюсь понять все это, эту любопытную реальность, которая раскрывается передо мной, шаг за шагом, кусочек за кусочком. У японцев есть отдельный вид искусства, посвященный трещинам. Он называется кинцуги. Они покрывают позолотой края осколков разбитой керамической посуды, реставрируя изделие, – красота, по их мнению, неотъемлема от самой вещи, поэтому трещины маскировать не следует, что-то вроде этого…

Что ж, возможно, трещины, которые я вижу в жизни Мерри, тоже раскроют для меня некую красоту.

Ей потребовалась целая неделя, чтобы выздороветь, и встала она в прескверном настроении. Она всегда была неблагодарной. Ни тебе «спасибо, Фрэнк. За то, что присмотрела за хозяйством, что нянчилась с ребенком, за то, что холодильник не пустовал и на столе всегда был горячий обед».

Ну и ладно, зато Сэм выражает мне признательность. И очень хвалит. Я вижу, как он удивленно наблюдает за мной, за тем, как я управляюсь с Конором, как малыш просто расцвел под моей опекой.

Пока Мерри болела, я без зазрения совести стащила справочник «Первый год жизни малыша» с ее прикроватной тумбочки и за один вечер прочла его от корки до корки.

Несколько дней спустя я предложила Сэму делать с мальчиком упражнения, чтобы помочь ему научиться ползать.

– Просто сейчас он должен уже ползать, – объяснила я. – Я заметила, что он немного отстает в развитии.

Я не хотела вмешиваться, но эти этапы развития имеют решающее значение. Все это знают. Сэм выглядел слегка подавленным.

– Прости, – потупилась я. – Наверное, это не мое дело.

– Нет-нет, – торопливо воскликнул он. – Мерри должна лучше разбираться в этом.

Теперь мы с ним каждое утро сидим, скрестив ноги, на полу, заставляя малыша доставать яркие разноцветные шарики из пластикового ведерка. Это должно укрепить его плечевой пояс, и он может попытаться ползать. Смотреть на него – одно удовольствие. Конор любит эту игру – и другие тоже. Любит играть в прятки под одеялом: «Где мишка? – Вот мишка!» Или в «неваляшку» – мы с ним играем часами!

– У тебя к этому природный талант, – снова повторяет мне Сэм.

И я потихоньку начинаю понимать почему.

Потому что у Мерри – нет. Нет. Ни на йоту.

Она просто убедила меня в обратном в течение первых нескольких дней. Но теперь я все вижу. Помните те книжки «Где Уолдо?». Сначала трудно найти его на картинке с кучей деталей. Но потом, как только тебе удастся, то сможешь находить его везде. На пляже, в зоопарке, на улицах Парижа – он просто бросается в глаза, он первый, на кого падает взгляд в толпе. То же самое с Мерри. Все вдруг стало совершенно очевидно. Я вижу все.

Мерри, Мерри, моя бедная, отчаявшаяся подружка! Вся ее жизнь – сплошное притворство. Она надевает маску, когда Сэм или я рядом, но когда я наблюдаю за ней наедине с ребенком, это совсем другая история. Ни намека на материнскую любовь.

Это все притворство. Мерри играет в материнство, как она играла во все остальное на протяжении многих лет. Мерри-сама-невинность. Мерри-тусовщица. Мерри-начинающая-актриса, Мерри-поэтесса, Мерри-инструктор-по-йоге. Потом она на год превратилась в Амиру, после того как поехала в Пуну, чтобы принять санньясу. Она поступала в шесть разных колледжей. Шесть! Два раза брала по году перерыва и отправлялась путешествовать по миру с кредитной картой Джеральда в кармане, пытаясь найти себя. Какая ерунда! Будто было что находить!

И хуже всего – это бесчисленные жертвы по пути, разбитые сердца тех, кто попадался на крючок ее лицедейства, кто верил ей на слово, верил, что она именно такая, какой кажется. Я знавала многих из них, сталкивалась с некоторыми, кто переживал болезненный период после разрыва с ней, видела этих сломленных, раздавленных людей. Как хорошо я знаю, что они чувствовали! Так бывает, когда играешь с чужими чувствами, верно? Вводишь их в заблуждение. Когда позволяешь им верить, что ты – именно тот человек, которого они искали всю жизнь.


И зря я злюсь. Просто она такая, какая есть. Она питается этими эмоциями. Именно так она чувствует себя живой. По правде говоря, она более достойна жалости, чем гнева.

Сэм ничего этого не видит или не хочет видеть. Но я знаю ее слишком хорошо. Просто вижу насквозь. Как иначе, после стольких лет?

И ее всегда раздражало, что среди всех окружавших ее людей именно я вижу ее насквозь. Без всяких масок, какую бы из них она в данный момент ни носила. Какой бы изысканной ни была ее маскировка, она не может укрыться от меня. Кто-нибудь другой мог бы объяснить ее поведение некой послеродовой депрессией. Конечно, это не так. Просто Мерри в своем репертуаре. Любовь зажата, словно в каком-то стиснутом кулаке, где-то в недрах ее души, в глубине ее естества.

Или, может быть, я выдаю желаемое за действительное. Может, в ней и вовсе нет никакой любви.

Конечно, после сегодняшнего дня я легко могла бы в это поверить. Мы сидели в саду, обедали вместе. Мерри понесла ребенка в дом, чтобы переодеть. Спустя несколько минут я отправилась в дом, чтобы пойти в ванную. Проходя мимо детской, я мельком заглянула внутрь. Малыш лежал на пеленальном столике, хныкал и сучил ножками. У него, бедняжки, сегодня тяжелый день. У него режутся зубки, ему больно, и он очень раздражительный.

Мерри стояла над ребенком и молча смотрела на него, застыв как камень. Я замерла в дверях, завороженная ее видом, ее холодностью, отсутствием тепла и материнской любви. Она смотрела на Конора с такой ненавистью! Будто в ее жилах не кровь, а лед. Будто он был каким-то чудовищем, а не ее плотью и кровью.

Я внутренне содрогнулась. Но тут произошло нечто еще более страшное. Конор заплакал, и Мерри занесла руку над его голым животиком. Я смотрела, как она сжала и разжала кулак. Ребенок корчился и извивался. Она вдруг опустила руку на бедра малыша. Пальцы ее сжались.

Ребенок испустил истошный крик. Я непроизвольно прижала руку ко рту, чтобы тоже не закричать. Не знаю почему. Наверное, еще не осознала только что увиденное – как такое могло происходить на самом деле, как эта ужасная сцена могла разворачиваться у меня перед глазами! Может, я подумала, если она узнает, что ее застали за чем-то подобным, это спровоцирует ее на еще большую жестокость.

Поэтому я не произнесла ни слова, просто стояла и смотрела. Смотрела, как ее пальцы сжимают, сдавливают, стискивают тельце малыша. Все сильнее и сильнее, изо всей силы. Я никак не могла понять, зачем она старается причинить ему боль, заставить его мучиться и страдать. Собственного сына! Ее собственного ребенка!

Мое сердце разрывалось, мысли лихорадочно метались в мозгу. Как? Почему? Это непостижимо! Этому не может быть никакого логического объяснения! Все, во что я верила, все, что считала правильным и естественным, все рушилось на моих глазах.

Лицо ребенка исказилось от боли, маленькое тельце корчилось под жестокими пальцами матери. Мерри не вздрогнула.

Наконец я не выдержала и ушла, так ничего и не сказав. В ванной я плеснула холодной водой в лицо, чтобы смыть слезы. Я старалась унять дрожь в руках, но у меня ничего не получалось. Я уставилась в зеркало на свое отражение. Вид у меня был потрясенный. Это было самое худшее, что я когда-либо видела в жизни.

К тому времени как я вернулась к столу в залитом солнцем саду, Мерри сидела с Конором на коленях, улыбалась и потягивала свой лимонад, легко и непринужденно.

– Вот ты где, – тепло улыбнулась она.

Сэм поднял бокал и сказал мне:

– У тебя такой вид, что бокал вина тебе явно не помешает.

Он повернулся к Мерри.

– А вот моей жене не положено, – хитро улыбнулся он. – У нас может быть следующий Херли на подходе.

Мерри подняла руку, которой только что истязала своего сына.

– Скрестим пальцы на удачу, – сказала она.

Я похолодела.

Сэм

Женщины. Женщины в зной. Это довольно занятно, врать не буду. Эта парочка сражается за мое внимание, как две рассвирепевшие львицы. В какой-то момент я даже не смог сдержаться и, думаю, слишком громко рассмеялся.

Может быть, именно наша изоляция усиливает эти эмоции. Создается ощущение, что мы – последние три половозрелые особи во всем мире. И конечно, места в нем хватит только двоим.

Я в своей стихии. Мерри, податливая как пластилин, из кожи вон лезет, чтобы продемонстрировать, какая она услужливая и покладистая жена. Думаю, она действительно может оказаться беременной; в последний раз она так вела себя в начале беременности. В ней ощущалось что-то дикое, необузданное, неконтролируемое. Беременная Мерри. Нет ничего лучше. Она такая вся налитая, пышущая жизнью. Еще слишком рано для теста на беременность, говорит она, но, должно быть, это так и есть. Мы уже довольно давно над этим работаем. А теперь, когда здесь Фрэнк, – и того чаще. Мерри пристает ко мне всякий раз, когда у нее выпадает такая возможность.

И Фрэнк. Старая добрая Фрэнк. Торчащие соски, вызывающие мини-юбки, всегда без бюстгальтера, всегда полураздетая, демонстрирующая каждый сантиметр своих прелестей, допустимый приличиями. Налилась, созрела, как вишенка на солнце. Она пахнет сандалом и цитрусом, и таким знакомым запахом жаждущей соития женщины. Она смотрит на меня так, словно я – сам Мессия: глаза ее сияют, пульс учащается. Воздух наэлектризован горячим томлением, как перед грозой. Пусть смотрит, не стану ее отговаривать. От старых повадок трудно избавиться.

Фрэнк оставляет нижнее белье сушиться над ванной. Каждый вечер мне приходится отодвигать его, чтобы залезть в душ. Черное кружево, блестящий красный шелк. Иногда я беру трусики, чтобы рассмотреть поближе. Тоненькие белесые пятнышки на черном кружеве. Они пахнут мылом и солью. Я вдыхаю этот запах.

А в постели мурлычет, как кошка, Мерри, прижимаясь ко мне. Иногда я разворачиваю жену спиной к себе, опускаю ее голову так, чтобы она уткнулась лицом в простыни, и представляю себе, что это вовсе не Мерри, а женщина, которая спит в соседней комнате. Внутренний голос предупреждает меня об опасности, но все внутри меня так и рвется пуститься в авантюру.

Пора бы уже, наверное, прекращать с этими играми. Они неизбежно приводят к одному и тому же концу. Я уже представляю себе лицо Малин. Да и лицо Мерри. Я ясно вижу, как она тоже морщится, узнав о моей измене. Жены всегда считают виноватыми себя. Если бы ему хватало меня, он бы не искал кого-то на стороне. Ну, в этом есть доля истины.

Я знаю, знаю. Не следует этого делать. Особенно с Фрэнк. Слишком близко. Она ей почти как сестра.

Я не буду. Я не смогу.

Я просто поиграю. Никакого вреда, ничего предосудительного. Ей это тоже нравится. Конечно, нравится.

Вечером, после того как Мерри ложится спать, мы с Фрэнк садимся под звездами, выкуриваем одну сигарету на двоих, может, распиваем еще одну бутылочку вина. Запретный плод. Почему бы нет, говорим мы, почему бы нет.

Я флиртую, я дразню. Говорю ей то, что она хочет услышать. Смотрю так, как она хочет, чтобы на нее смотрели. Она жадно заглатывает все это, как голодный котенок молоко из блюдца. Я добавляю еще по чуть-чуть. Вот тебе еще немного. И еще…

Иногда я касаюсь ее, чувствую постоянный жар ее кожи. Ее глаза молят об этом. Все тело просит, выгибается дугой, ожидая сигнала.

Желание есть и с моей стороны, но это только часть удовольствия. Есть еще игра. Сладкая пытка соблазна. Игра, привычная, как старые тапочки. Снова и снова.

Тесс. Я помню ее голые ноги, обвивающие мои бедра. Она сказала мне, что моя цель – наказывать женщин.

– Ты – женоненавистник, – говорила она, – который притворяется игроком, этаким Казановой.

Я рассмеялся, сунул руки под простыни, в жаркую укромную темноту.

– Ерунда, я обожаю женщин. Разве ты не чувствуешь?

Она застонала. О да, сейчас она это чувствовала.

Она винила во всем мою мать, о которой я упомянул в ее присутствии только один раз.

– Если среди всех женщин найдется хоть одна плохая, то ты всегда выберешь именно ее. Это – классика, – говорила она.

– Господи, Тесс!

– Это правда, Сэм. Это распространенная патология.

Она специализировалась одновременно в антропологии и психологии. Она была очень сильной. Прошла процедуру стерилизации в двадцать один год, убедив собственную мать отвезти ее в клинику на эту операцию.

– Я не такая, как остальные женщины, – сказала Тесс. – Тебе не нужно играть со мной, как ты играешь с другими.

– Я люблю свою жену, – сказал я ей однажды, и она грустно покачала головой:

– Нет, Сэм, ты нас всех презираешь.

Может, поэтому она и донесла на меня декану.


Я представляю себе, что Фрэнк – животное. На все согласная самка. Красивые женщины не всегда хороши в постели. Но ты все равно тащишь их туда, чтобы окончательно завоевать. Как доказательство, что ты «закрыл сделку». Но Фрэнк, держу пари, будет приятным исключением из этого правила.

Я пытаюсь снять напряжение. Поднимаю этот тяжелый вес – штангу, которая хранится в сарае. Пять подходов, по десять жимов каждый. Мышцы горят огнем и отчаянно ноют. Да ладно, это ведь просто игра. Я не нахожу себе места. Мне скучно.

Мне нужно отвлечься.

Прости, Малин. Что там говорят про старых псов и новые трюки?

Я сказал жене, что взял еще одну работу, и она поцеловала меня.

Я же говорил тебе, что это сработает.

Мерри кивнула, гордясь своим мужем. Так будет спокойнее.

То, чего она не знает, не причинит ей боли.

Мерри

«Элоиза из Бордо не закрепила край защитного покрытия бассейна, Орлах из Донегола оставила открытым шкафчик с отбеливателем и очистителем для духовки…»

– Что-то случилось? – спросил Сэм сегодня утром, когда заметил, что я достала пачку с тампонами из шкафа.

– Не знаю, – ответила я.

В прошлом месяце я сделала вид, что иду к гинекологу.

– Все прекрасно, – доложила я немного спустя. – Это произойдет довольно скоро.

Думаю, в конечном счете так оно и будет. Этого он от меня и добивается. Это ему от меня и нужно.

Получила еще одно письмо от Кристофера – и тут же удалила. Никакого содержания, все те же три слова. Нужно заблокировать его, но я этого не делаю. В душе что-то сжимается каждый раз, когда я вижу его имя на экране. Напоминание о чем-то, что у меня было раньше. Власть, наверное. Я никак не могу себя заставить удалить его из своего списка, особенно сейчас, когда здесь Фрэнк и все в моей жизни пошло наперекосяк.

Мы все вместе отправились в Сигтуну. По пути назад мы столкнулись на тропинке с Эльзой и Карлом.

– Ой, нам обязательно нужно как-то собраться и посидеть вместе, – воскликнула Фрэнк. – Мне так хочется познакомиться с настоящими шведами.

И вот теперь они пришли к нам на легкий обед. Сэм жарит мясо на гриле. Фрэнк в кухне готовит знаменитый на весь мир картофельный салат. Она развлекает нас историей о новогодней поездке с друзьями на Шри-Ланку, как ей пришлось самой готовить картофельный салат, и как она умудрилась найти каперсы, необходимые по рецепту, на острове, где никто даже не знал, что это такое.

Она очень красочно живописует свою жизнь. Так много друзей! Так много путешествий в самые экзотические уголки планеты! Повсюду ее приглашают на работу. Всем нужна ее светлая голова! Как послушать ее истории, у нее просто восхитительная, интересная жизнь. И все же она хочет «зацепиться» именно здесь.

Ее рассказы всколыхнули во мне былые позабытые чувства и вызвали давние воспоминания о том дне, когда отец Фрэнк все проиграл. Им пришлось продать дом в Брентвуде и переехать в трехкомнатную квартиру бабушки, где-то между центром и корейским кварталом. Фрэнк не нравилась эта квартира, и она оттуда сбежала.

Она садилась на автобус и оказывалась на пороге моего дома. Обворожила мою мать, восхищаясь тем, как та выглядит, какая у нее роскошная прическа и какие модные на ней туфли. Целые дни, а то и недели напролет она просиживала у нас. И, пока я сидела и дулась в своей спальне, Фрэнк была той улыбчивой, жизнерадостной суррогатной дочерью, которую мама брала с собой на шопинг или в спа-салоны. Они всегда приглашали и меня с собой, зная, что я все равно откажусь.

Казалось, Фрэнк всегда находилась рядом, готовая занять мое место. Пытаясь стать улучшенной версией меня. А может, так оно и было.

* * *

Зазвучала музыка, какой-то африканский джаз, который Фрэнк привезла из поездки по Гане.

«О, там было просто замечательно», – рассказывает она, перед тем как они с Сэмом и Карлом пускаются в долгие рассуждения об увлекательных погребальных обрядах и искусно вырезанных гробах. Конечно, она побывала там на похоронах; конечно, оказалось, что один ее хороший – очень хороший – друг живет в Аккре и показал ей все самое интересное, что есть в его стране. Никакого заурядного осмотра достопримечательностей для Фрэнк! Она уже побывала в семидесяти двух странах. Но всегда остается место для новых впечатлений.

Она принесла картофельный салат, когда Карл рассказывал нам о происшествии в одном из центров для беженцев в Готланде. Правые экстремисты подожгли какую-то женщину в хиджабе.

– Господи, – говорит Сэм. – Не думал, что это может произойти здесь.

– Ну, – возразил Карл, – шведы имеют право защищать свой образ жизни.

Эльза мрачно кивнула, и я подумала, стоит ли что-то сказать в защиту обожженной мусульманки, попавшей в реанимацию. Я внимательно наблюдала за Карлом. Он пожирал глазами смелое декольте обтягивающего малинового платья Фрэнк, которое казалось мне знакомым.

Я неловко держала ребенка на коленях. Эльза внимательно рассматривала малыша. Сегодня она выглядит не такой красивой. Я заметила крошечные морщинки над ее ртом и что кожа у нее слишком сухая. Когда она наклонилась, чтобы поднять салфетку, оброненную на пол, я обратила внимание, что сквозь волосы у нее просвечивает кожа головы, там, где, вероятно, выпал целый клок волос.

Я дотрагиваюсь рукой до собственного лица.

«Ты увидишь, – всегда говорила мне мать, – красота увядает очень быстро».

Или, может быть, все женщины тускнеют рядом с Фрэнк.

Я наблюдаю, как Фрэнк развлекает моих гостей и моего мужа. Когда мне было лет двадцать, я встречалась с хореографом балета из Сан-Франциско. Его прима-балерина получила травму перед самой премьерой, и когда ее дублерша кланялась под оглушительные аплодисменты, после того как опустили занавес, я видела, как менялось ее лицо, пока она слушала восторженные овации, которые должны были достаться ей.

Каждый день я беру ребенка и отправляюсь на пробежку. Я бегу все дальше и дальше – так далеко, как только могу. Вдыхаю воздух свободы огромными глотками, до рези в легких. Мне хочется сохранить, запомнить это чувство. Это чувство простора. Но оно ускользает, покидает меня. Фрэнк предлагает посидеть с ребенком, но я с притворным возмущением отказываюсь. Это время для общения мамы и сына наедине, говорю я ей, чтобы пресечь ее попытки увязаться со мной, попытки отнять у меня еще больше.

Когда ребенок лежит передо мной, такой беспомощный, красный от недовольства, такой слабый, вечно что-то требующий, я просто не могу удержаться. Я щипаю и дергаю его. Темная тень, нависшая над маленьким телом. Он что-то ощущает, а я остаюсь совершенно бесчувственной. Синяки на его теле – словно дополнительная пара глаз. Они смотрят на меня, а я – на них. Моя жизнь. Моя ложь. Мое наказание. Он пахнет кислым молоком и слезами. Все неправильно!

Эльза говорила что-то о том, что школа, которая расположена чуть дальше по дороге, закрывается. Не хватает детей.

– Да, – добавляет Карл, – рождаемость в скандинавских странах, как известно, довольно низкая. Катастрофически низкая на самом деле. Мы – вымирающий вид.

Я покачиваю ребенка. Сую ему в рот морковь, может, это поможет унять зуд в деснах. Режущиеся зубы не дают ему спать по ночам.

– Ну, конечно, – продолжал Карл, – у женщин теперь гораздо больше возможностей реализовать себя, помимо материнства.

– Да, – кивает Эльза.

У нее такой вид, словно ее больно задевает этот факт.

Сэм объявляет, что мясо готово, и мы рассаживаемся вокруг стола. Эльза ест еще меньше, чем раньше. Ее хрупкие запястья выглядят так, как будто могут сломаться в любой момент. У меня в уме вдруг предстает картина, как Карл поджигает ее. В наказание за бесплодие, наверное.

– А где сегодня Фрея? – интересуюсь я.

– Она навещает бабушку, – отвечает Карл. – В Катринехольме.

Фрэнк, изображая хозяйку, хлопочет, передавая всем еду и разливая напитки. Картофельный салат пользуется успехом. Карл просит Эльзу взять рецепт.

– Похоже, ты действительно часть семьи, – говорит Эльза Фрэнк.

– Она в этом уверена, – улыбаюсь я, чувствуя, как этот картофельный салат поднимается к горлу.

На кухне мы с Фрэнк убираем тарелки. Она подозрительно сторонится меня последние несколько дней, внимательно наблюдает, но почти ничего не говорит. Возможно, ее тоже смущает двусмысленность ситуации. Но сегодня настроение у нее явно улучшилось. Может, все дело в комплиментах.

– Чувствую себя как домохозяйка пятидесятых годов. И знаешь, мне это нравится.

– Ты надела мое платье? – спросила я.

Теперь я увидела, что это – одно из моих новых платьев, которые я купила в Стокгольме. Я его еще не носила. В тех местах, где на моем теле оно свободно болтается, на ней оно сидит как влитое.

– О, – смутилась она, – у меня закончилась чистая одежда. Я подумала, что ты не будешь против.

Я загрузила в посудомоечную машину стаканы и бокалы и захлопнула дверцу.

– Ой, я совершенно забыла тебе рассказать, – воскликнула она, щелкнув пальцами. – О Кристофере.

– О ком? – удивилась я.

– О Кристофере Этвуде. Вы с ним познакомились на рождественском обеде, который я давала перед тем, как переехала в Лондон.

Я неуверенно кивнула.

– Знаешь, странное дело, – продолжила Фрэнк, – я столкнулась с ним в кафе аэропорта Хитроу. Я летела сюда, а он возвращался в Нью-Йорк из командировки.

Я принялась полоскать лезвия кухонного комбайна.

– Какое совпадение, – безразлично заметила я.

– Так вот, я сказала ему, что еду к тебе в Швецию, – он очень удивился, что ты переехала сюда. И родила.

– Странно. Мы с ним не были близкими друзьями. Я видела его всего один раз тогда.

– Ну, – улыбнулась Фрэнк, – я обещала выслать все фотографии. Он никогда не был в Швеции.

Вода в раковине вдруг стала красной.

– Мерри! – воскликнула Фрэнк. – Ты порезалась!

Позже, после того как все было убрано и палец забинтован, ребенок на полу в гостиной вдруг перевернулся на животик и встал на четвереньки. Постоял так, покачиваясь вперед-назад, потом протянул руку – и пополз.

Сэм вскочил со своего места, Фрэнк завизжала и захлопала в ладоши.

Они обнимали друг друга. И хвалили ребенка, словно это были первые шаги человечества на Луне.

– Смотри, – воскликнула Фрэнк, – мы сделали это!

И это «мы», как почти все в последнее время, не включало меня.

Фрэнк

Несколько лет назад я принимала участие в выездных семинарах по саморазвитию. Мы занимались йогой, утренней медитацией, пили зеленые соки. Женщину, которая проводила семинары, звали Кришей. Она долго рассказывала нам о том, что надо ценить настоящее, в котором, на самом деле, кроется совершенство. Надо довольствоваться тем, что имеешь, и не хотеть чего-то большего, не нужно стремиться изменить себя. Криша предостерегала нас от бесплодных попыток найти счастье там, где его быть не могло.

Не могу не думать о ней сейчас, потому что не могу воздержаться от своих желаний, – все так, как она предупреждала.

Я одержима нелепой идеей. Понимаю, что она безумна, но все равно не перестаю думать о том, что Мерри не по душе ее жизнь, а я больше всего на свете хочу жить именно так. Здесь я играю в семью, и мне это очень нравится. Представляю себе, что это мой дом и моя жизнь, мой муж и мой ребенок. А почему бы и нет? Я уже привыкла. Мне здесь легко и уютно, будто все время так жила или должна была так жить. Я готовлю обеды, забавляюсь с ребенком, а Сэм с удовольствием наблюдает за нами.

И почти каждый вечер он касается моей руки, встречается со мной глазами, иногда украдкой бросает быстрый взгляд на мою красивую грудь, не стесненную бюстгальтером. В его глазах читается желание и еще кое-что. Он все понимает, уверена, что понимает. Понимает, что рядом с ним должна быть я и только я.

Да, наверно, это сумасшествие, а может, и нет.

Потому что мы подходим друг другу. И у нас все могло бы сложиться.

И сразу бы все встало на свои места.

Я осталась бы, а она уехала. Мы бы просто поменялись местами, и это произошло бы совершенно безболезненно – никто бы даже не заметил. Я заняла бы ее место, а она – мое. Состоялся бы взаимовыгодный обмен. Случаются и более странные вещи. Моя Мерри, бедняжка Мерри. Как же у меня болит сердце за нее. Она глубоко несчастна. Стала заложницей этой жизни и рвется на свободу. Да, я слишком долго за ней наблюдала, чтобы поверить в обратное.

Оправившись от гриппа, Мерри каждый день отправляется с Конором на прогулку. Они отсутствуют довольно долго. А когда возвращаются, с ее лица не сходит улыбка.

Не знаю, что именно вызвало у меня подозрения. Когда я спросила ее, могу ли присоединиться к ним, она резко отказалась от моего предложения. Может быть, как раз в тот момент я инстинктивно почувствовала что-то неладное. С тех пор как впервые увидела, что она обижает Конора, я постоянно настороже и слежу за ней. Вот и сегодня около девяти утра Мерри укутала Конора и вышла с ним из дома. Сэм уехал на целый день на деловую встречу в Гетеборг. Я порекомендовала его нескольким своим знакомым, посчитав, что они будут ему полезными. Как раз к одному из них он и отправился. Какую же грандиозную помощь я ему оказала!

– Я тебе так благодарен, – сказал он, – ты даже представить себе не можешь.

– Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – ответила я.

Я надела кроссовки и последовала за Мерри. Та двигалась очень быстро, ловко толкая перед собой коляску по каменистой дороге.

Когда она остановилась, чтобы отрегулировать коляску, я попятилась назад. Мерри пересекла дорогу и продолжила путь по лесной тропинке. Я медленно шла за ней. Когда она стала взбираться по холму, я спряталась.

Выждала время и поднялась сама. На поляне остановилась, в недоумении глядя перед собой. Среди деревьев стояла оставленная без присмотра коляска Конора. Зайдя за дерево, я стала наблюдать. В коляске находился ее сын, завернутый по пояс в голубое одеяло. Он был спокоен, возможно, спал.

Мерри рядом не было. Она исчезла, бросив сына одного в лесу.

Я не выходила из своего укрытия, предположив, что она справляет нужду в кустах или собирает ягоды неподалеку. Я продолжала ждать, пытаясь найти разумное объяснение происходящему, но она так и не появилась. Прошло двадцать минут, тридцать… Наконец я подошла к коляске и заглянула вовнутрь. Конор проснулся, его глаза были встревоженными.

– О, Конор, – воскликнула я, – тебя оставили совсем одного.

Мой ангелочек! Щечки пухлые, носик пуговкой. Я дотронулась до него и почувствовала, что его кожа холодная.

Он выглядел спокойным, и меня поразила мысль, что для него, по всей видимости, это была привычная ситуация. Я подняла малыша, осыпала поцелуями его лицо, пощекотала под мышками, стараясь доказать ему, что мир вокруг него не так уж и жесток. У меня сжалось сердце, когда я вспомнила о том, что наблюдала несколько дней назад. И еще раньше.

А теперь еще и это. Боже правый, думала я, кто знает, как далеко она может зайти.

Я нежно укачивала его в своих руках, прижимаясь щекой к его щеке. Прошел, наверное, час, а может, больше, когда послышался шелест листьев и шум шагов по тропинке. Я положила Конора обратно в коляску и снова затаилась за деревом. Мерри просто окинула сына беглым взглядом, в котором не было ни намека на беспокойство, и повезла его домой.

Я простояла за деревом еще несколько минут, пытаясь справиться с сердцебиением и собираясь с мыслями. Она не заслуживает его. Она даже не любит его. Я теперь точно это знаю.

Я медленно брела к дому после того, как увидела изнанку этой красивой жизни. Она оказалась довольно неприятной. Нет, мечтать о такой жизни явно не стоило. Просто декорации и только.

Мерри удивилась, когда я вошла в дверь после нее:

– Где ты была?

– Немного погуляла. Решила просто подышать свежим воздухом.

– Где именно ты гуляла? – спросила она, подозрительно взглянув на меня.

Я указала рукой в направлении леса.

– Петляла по дорожкам внизу холма, – ответила я, заметив, что она вздохнула с облегчением.

Она вынула Конора из коляски и с трудом удерживала его в руках, потому что тот извивался изо всех сил, пытаясь освободиться от ее хватки.

Милый малыш. Сколько еще жестоких испытаний тебе уготовано?

Мы провели остаток дня, не сильно утруждая себя. Мерри полола и высаживала рядами кормовые бобы, а я играла с Конором на лужайке, стараясь выплеснуть на него всю свою любовь. Одному богу известно, как он в ней нуждается.

Затем помогла Мерри приготовить еду для ребенка, а позже – простой салат и цыпленка на гриле в лимонном соусе для нашего ужина, который мы съели за обеденным столом.

– Вот это настоящая жизнь, – сказала я.

– Да, нам очень повезло.

– Ты действительно здесь счастлива? – спросила я, ожидая получить правдивый ответ и, наконец, разделить с ней ее проблемы, хотя и не надеясь, что мы вдвоем сможем их решить. – Я твоя лучшая подруга, – сказала я, – ты можешь быть со мной откровенной. Я всегда готова тебе помочь.

– А почему бы мне не быть счастливой? – сказала она с уже привычной мне застывшей на лице улыбкой.

– А как насчет всех других жизней, которые ты придумывала для себя? По-моему, они отличаются от этой.

Я не понимала, что именно мне хотелось выяснить. Не знала, как заставить ее разоткровенничаться.

– Ну и как тебе эта? – настаивала я.

– То что надо. В ней я настоящая.

– Прекрасно, – кивнула я.

Потом открыла бутылку вина и наполнила только свой бокал. Мерри тут же достала из шкафа другой бокал.

– Постой, – запротестовала я, – вы же пытаетесь зачать ребенка.

Я сделала маленький глоток вина, а она налила себе полный бокал.

– Нет, я не беременна, – сказала она, скорчив гримасу.

– Ты уверена?

– Да, Фрэнк, на все сто, – она рассмеялась.

– Ну, тогда ладно.

Я снова наполнила свой бокал, и мы на пару прикончили бутылку.

Ночью я услышала плач ребенка. Тихо прокралась в детскую, подняла его на руки и прижала к себе, стараясь успокоить.

– Ш-ш-ш, тихо. Баю-баю-баиньки. Спи, мой мальчик маленький, – пела я ему колыбельную в темноте, раскачиваясь вместе с ним в удобном большом кресле-качалке.

Я вдыхала его сонный запах, к которому примешивался аромат молока, мыла и нежности. Как мне было жаль это маленькое совершенство, этого человечка, который только начинал жить, но уже испытывал невероятную боль. Все лучшее в этом мире чрезмерно хрупкое и слишком легко утрачивается. Но когда он крепко заснул на моих руках, счастливый и ощущающий себя в безопасности, я забыла о том, что он не мой.

Мерри

В нашей гостиной Фрея играла с ребенком, хватая его за ноги и волоча к себе, когда тот подползал, по ее мнению, к опасным местам. Теперь он постоянно находится в движении и с каждым днем становится быстрее и проворнее. Сэм и Фрэнк не могут им налюбоваться. Мне было приказано быть более внимательной и не оставлять предметы где попало.

– Совсем недавно я вытащила у него изо рта одну из твоих невидимок, – выговаривала мне Фрэнк за обедом, – а днем раньше я подобрала пуговицу с ковра в гостиной.

– Ты должна быть более осторожной, – раздраженно сказал Сэм, – эти предметы опасны, он может ими подавиться.

Да, опасны. Несут в себе потенциально смертельные угрозы. Мелкие предметы, которые могут отобрать жизнь за считаные секунды.

Фрея – очаровательная девочка, вежливая и смышленая. У нее такие же, как у Карла, пронзительные глаза, ярко-голубые и немного пугающие, как у детей на пропагандистских плакатах гитлерюгенда. Я предложила ей стакан яблочного сока, который она выпила, аккуратно держа стакан обеими руками. Фрея изучает английский в школе, но стесняется говорить со мной по-английски. С ребенком она общается по-шведски.

Фрэнк сидела в скайпе, беседуя со своими друзьями, живущими то ли в Париже, то ли в Дубае, а может, и в Гонконге. Из ее комнаты время от времени доносился звонкий смех. Я представила, как она развлекает своих знакомых рассказами о нашей провинциальной жизни, об интересной только любителям старины Сигтуне. Судя по всему, эти рафинированные жители одних из самых роскошных столиц мира в полном восторге. Мне интересно, как она ведет себя с ними и как выглядит в их глазах. Популярная, успешная, амбициозная. Наверное, именно так. А может, она такая и есть. Женщина, которой невозможно не восхищаться. Женщина, которая достигла вершины успеха, и, что самое любопытное, сама, в одиночку.

С такой Фрэнк я не знакома.

Я знакома только с женщиной, впрочем, даже не женщиной, а девочкой, которая постоянно норовит заглянуть и вмешаться в мою жизнь. Отчаянно и нагло. Пока она была в другой комнате, я не утерпела и взяла ее телефон. Он был забит фотографиями – свежеиспеченные булочки к завтраку, виды озера из окна кухни, ребенок. На некоторых был запечатлен Сэм. Фотографии, похожие на те, что я высылала ей раньше. Однако ни на одной из них не было меня, будто меня не существовало вовсе.

Я увеличила одну, на которой были Фрэнк, Сэм и ребенок. Прекрасный снимок. Красивые лица, с ослепительными белоснежными улыбками. Просто невозможно отвести взгляд.

У меня внутри все оборвалось. Сэм ее обнимал. Сэм, естественно, не может держать руки при себе.

Нет, не может быть. Она бы не посмела. Но я же вижу, в каких позах она сидит на диване. Как она смотрит на Сэма, как дотрагивается до его рук, ладоней. Она делает все, чтобы его соблазнить, воспользоваться любой возможностью. А как она поднимает ребенка и укладывает себе на руку, приговаривая: «Кто тебя любит, мой маленький Кон? Кто хочет тебя проглотить?»

Словно все здесь принадлежит ей. Словно я, а не она, гостья в этом доме.

А Сэм. Я наблюдаю, как он смотрит на нее. Как они сидят и разговаривают поздно ночью. Так близко друг к другу. Почти касаясь, а иногда и касаясь. (Я несколько раз подглядывала за ними, стоя возле окна и спрятавшись в складках штор, чтобы остаться незамеченной.) Я наблюдаю, как они обмениваются шутками и жестами, понятными лишь им двоим. Как они закрываются в студии, чтобы обсудить его работу, потому что Фрэнк просто фонтанирует свежими идеями!

Нет. Нет. Кто угодно, но не она. Я могу простить ему любую измену и уже много раз прощала. Но эту я не смогла бы вынести. Если бы Фрэнк взяла себе то, что принадлежит мне.

Если бы когда-нибудь Фрэнк получила бы то, что хочет. Нет. Никогда. Я бы не пережила этого.

Я посмотрела на фотографию в последний раз, увеличила улыбающееся лицо ребенка, отбросив от себя нежеланную и угнетавшую меня мысль.

За окном снова моросит мелкий и противный дождь. С каждым днем погода становится все более холодной, скоро начнутся ливни. Осень медленно вытесняет лето, и на смену радостному свету неизбежно придет безысходная тьма. Нам предстоит пережить здесь вторую зиму, холодную и тоскливую, с которой Сэм вступит в сговор, чтобы держать меня взаперти. Ребенку вскоре исполнится год – будет пройден еще один важный этап, еще одна ключевая веха в истории нашей семьи. Длиной в целый год.

Мы обязательно устроим вечеринку. Сэм захочет отметить это событие как положено, с тортом и свечой. Когда праздновали мой первый день рождения, мама наняла клоуна и пони. А папа даже не появился. Я проплакала весь день и перестала только после того, как ушел последний гость. Отец умер семь лет назад, и у меня не осталось ни одного приятного воспоминания, связанного с ним. Он решил отправиться на тот свет за три недели до моей свадьбы, и поэтому некому было вести меня к алтарю. Пришлось идти в одиночестве.

* * *

Из кухни я наблюдала, как Фрея играла с ребенком. Сегодня утром ко мне зашла Эльза. Она выглядела очень встревоженной. Я подумала, что причиной ее визита, возможно, стал опять детский плач, но с тех пор, как к нам приехала Фрэнк, ребенок уже не кричал так часто, как раньше. Поэтому вряд ли она пришла жаловаться.

– Мерри, мне нужна твоя помощь, – взмолилась она. – Извини, что беспокою.

Эльзе нужно было срочно явиться на прием к врачу. Она не сказала зачем. В руках она крепко сжимала голубой портативный термоконтейнер. В ее глазах застыл неподдельный ужас.

– Пожалуйста, ничего не говори Карлу. Он не должен об этом знать.

– Конечно, – заверила ее я.

– Не хочу его лишний раз волновать, – добавила она, с трудом выдавливая из себя улыбку, – это единственная причина, почему не надо ему рассказывать.

Я кивнула и улыбнулась. Ободряюще коснулась ее руки. Эльза вздрогнула и отвела руку с контейнером подальше от меня.

Потом поспешно привела Фрею к нам в дом и уехала на своем серебристом седане.

– Так, Фрея, – обратилась я к девочке, – чем ты хочешь заняться?

Она указала на ребенка, который ползал по игровому коврику.

– Отлично! – сказала я.

Фрея подошла к нему и уселась рядом на пол.

– Jag ar din mamma nu, – сказала она Конору по-шведски. – Теперь я – твоя мама.

Мне стало интересно, куда делась биологическая мать Фреи. Ушла ли она от них, или, быть может, Карл ее выгнал?

В нашем детстве Фрэнк часто приходила ко мне в гости и каждый раз возвращалась домой с какой-нибудь моей вещицей, которую тайком прятала в свой карман. После ее ухода я замечала, что у меня что-то исчезало – сумочка Барби, красивая ручка с блестящими звездочками внутри, которые кружились, когда ее наклоняли, чтобы писать. А потом в ее комнате среди ее вещей я обнаруживала свою пропажу.

– Это же мое, – говорила я ей.

Но она вызывающе смотрела на меня и улыбалась:

– Нет, это мое.

– Ты украла это у меня! – обычно кричала я.

А она смеялась, пожимала плечами и отвечала:

– Нет, Мерри, ты ошибаешься. У меня это уже давно.


Я помешивала кипящие на медленном огне овощи на плите и прислушивалась к тому, что рассказывала Фрэнк своим друзьям по скайпу. Наконец та вышла из комнаты, продолжая смеяться.

– Мой друг Уилл такой забавный, – сказала она.

Я налила ей стакан воды, пытаясь быть гостеприимной хозяйкой и держать все под контролем. Надо вести себя хорошо. Разве не этому меня учили? «Ведите себя хорошо, девочки». Да. Именно этого хотели наши мамы.

– А где Сэм? – спросила Фрэнк.

– В студии, – ответила я. – Монтирует отснятый материал для гётеборгского проекта.

– Пойду посмотрю, как он справляется, – сказала она и упорхнула, оставив меня наедине с овощами цвета блевотины.

Я хочу, чтобы она оставила нас. Мне просто необходимо, чтобы она наконец уехала. Она все прибрала к своим рукам. Она меня раздражает и даже пугает. Наш дом разваливается, как карточный домик. Все, что я создавала, уничтожается. Рушится вся моя жизнь, в которую я не хотела ее впускать. Я должна остановить ее.

Мне нужно придумать, как заставить ее убраться, но при этом не выглядеть инфантильной и недовольной.

В противном случае Сэм будет насмехаться надо мной.

– О, да ты ревнуешь, – скажет он.

Да он просто придет в восторг и не будет чувствовать за собой никакой вины.

– Вы, женщины. Как же трудно вас понять, – непременно скажет он.

Сэм считает, что женщин надо держать под контролем, по его словам, «сопровождать», полагая, что женщины не умеют самостоятельно принимать важные решения. Не уверена, имеет ли он в виду всех женщин или только меня.

Фрея позвала меня из гостиной.

– Конор обкакался, – сообщила она.

Я подошла к игровому коврику и подняла его. Он рассердился, лишившись своих игрушек, и начал реветь.

Фрея подняла на меня глаза и рассмеялась.

– Ха-ха, – сказала она, гримасничая, – кажется, он вас не любит.

Сэм

Мы сидели во дворе, под звездами. После нескольких довольно прохладных дней, предвестников осени, небо сегодня было изумительно чистым – бескрайний розовый закат.

Мерри немного посидела на лужайке, пока не заплакал Конор. Ох, уж эти зубы, пожаловалась она. Фрэнк посмотрела на нее и улыбнулась. Мерри ушла в дом, а Фрэнк так и продолжала сидеть.

Мы остались во дворе одни. Воздух между нами ощутимо накалился, мы словно отчаянно балансировали на грани дозволенного. Я играл не по правилам. Все эти долгие взгляды, случайные прикосновения… И она тут же вообразила себе, что это должно что-то значить.

Несколько дней назад вечером я видел, как она шла в ванную в распахнутом халате, под которым ничего не было. Лобок выбрит, тело гладкое, белое как мрамор. Прекрасная грудь, высокая, пышная, с дерзкими темными сосками. Тренированное тело, как у профессиональной танцовщицы, длинные мускулы проступают под кожей, как на иллюстрации в анатомическом атласе. Женщина, страстно жаждущая отдаться мужчине.

– Ой, извини, – обронила она, сделав вид, что пытается прикрыть наготу.

Но движения ее были слишком медленными и ленивыми. Она хотела, чтобы я увидел. Чтобы я знал.

Она улыбнулась. Я тоже.

– Что ты там прячешь? – игриво поддразнил я ее.

Мне не следовало так себя вести. Не следовало, и все же…

Я не отвечаю на сообщения Малин. И не появлялся у нее на этой неделе. В последнюю нашу встречу мы с ней повздорили немного. Я сказал ей, что мы с Мерри пытаемся зачать ребенка. Наверное, не следовало этого говорить.

Она покачала головой, с неодобрением – или недоверием.

Я сказал, что это как-то долго не происходит, и она неожиданно взвилась.

– Ну не всегда же кто-то другой виноват! А что, если на этот раз проблема именно в тебе?

Думаю, она просто хотела меня поддеть. Вероятно, не стоит ее в этом винить.

Теперь она, должно быть, чувствует себя ужасно. Она уже дважды писала мне. Но так и не получила ответа.

Нечестно по отношению к ней, но есть вещи, с которыми я пока не готов разобраться. Может быть, я трус. Как говорит моя мать, все мужчины трусы, когда речь заходит об этом. Мать прислала еще денег. По крайней мере от нее хоть какая-то польза.

Фрэнк не отпускает моего взгляда. Она улыбается, словно знает какой-то секрет. Сколько раз я видел подобные улыбки! Момент перед триумфом.

Наверное, я зашел слишком далеко. Надо было провести черту. Отступить, отстраниться. Именно об этом подумал я, когда она наклонилась ко мне, коснулась моих губ нежнейшим поцелуем.

Господи, она такая сладкая, словно тающее на языке лакомство; теплое дыхание, теплая кожа… Забытое, запретное удовольствие. Я почувствовал, что сдаюсь. Она придвинулась еще ближе, тяжело, прерывисто дыша, обняла меня. Мои руки скользнули под одежду и принялись жадно и требовательно исследовать горячее податливое тело.

И тут до нас донесся крик. Он пронизывал темноту, разрушая очарование момента. Конор. Мой сын.

Как холодный душ. Как грубое пробуждение. Мой сын.

– Постой, – прошипел я, отталкивая Фрэнк.

– Сэм! Ну Сэм! – не отпускала она.

Я схватил ее за руки.

– Остановись, – повторил я. – Прекрати!

Ее лицо некрасиво скривилось. Она не понимала.

– Сэм, все хорошо. Мы оба этого хотим!

Эти мольбы оказались отвратительными. Наваждение спало.

– Фрэнк, ты не понимаешь!

– Нет, Сэм, – возразила она, – единственное, чего я не понимаю, – это ты и Мерри. Посмотри на нее. Посмотри, как она относится к Конору. Сэм, послушай, ей все это не нужно. Это все неправильно! Это все неправильно, то, что она здесь, – это неправильно!

Я сжал ее лицо ладонями. Крепко сжал – возможно, даже слишком крепко. Она попыталась вырваться.

– Фрэнк, послушай.

Она извивалась, пытаясь освободиться, но я не отпускал.

– Мерри и Конор – единственное, что для меня имеет значение. Не ты! Понимаешь? Ты никогда ничего для меня не будешь значить!

Она посмотрела на меня, как будто я нанес ей смертельную рану. Щеки ее покраснели и увлажнились.

Оказавшись на кухне, я налил себе стакан воды и выглянул в окно. Фрэнк по-прежнему была на лужайке. Она откинулась на спину и уставилась на звезды.

– Черт! – прошипел я. – Вот идиотка!

Дом был погружен во тьму. Плач стих. Я тихонько скользнул в детскую, надеясь увидеть, что Мерри там, с ним, утешает его. Но ребенок был один. Он крепко спал, тихо, медленно посапывая в своем сереньком комбинезончике. Мой сын. Мое сокровище. Единственное, что имеет значение.

В кармане раздался сигнал телефона.

Снова Малин. Не сдается.

«Придешь завтра?»

Я коснулся рукой лба Конора и вернулся на кухню.

Во дворе Фрэнк все еще лежала неподвижно, как надувная игрушка для бассейна, которую забыли, бросили на лужайке за ненадобностью.

Я сплюнул в раковину. Шлюха. Пытается соблазнить женатого мужчину. Семейного человека.

Пришло еще одно сообщение от Малин. «В 10?» Я подумал о ее лице, о мягкой улыбке, о глазах цвета шоколада, с таким теплым взглядом. О запахе свежесрезанных цветов и горячего кофе, о ее духах и смехе. Она ассоциировалась у меня с нежными объятиями.

Нет. Достаточно. Все они одинаковые. Кровь пульсировала в висках. В душе всколыхнулась паника.

«Прости, не могу», – набрал я в ответ.

Я еще долго стоял в темноте. «Я пытаюсь, – сказал я сам себе. – По крайней мере пытаюсь».

Сэм

Новый день. Новый день. Я еще раз обдумал то, что сказала мне Малин. И записался в центр планирования семьи и репродукции в Уппсале. Просто на всякий случай.

Мне надоело ждать. Ждать – и не получать того, чего хочется. Пора взять на себя ответственность за свою жизнь, перестать обвинять всех остальных. Малин не раз говорила мне об этом. И в ее устах это звучало разумно и необидно. Она редкая женщина. Она дала мне гораздо больше, чем я ей. И это тоже нужно исправить.

После того как я записался на прием в клинику, я забронировал номер в отеле для нас с Мерри. Чтобы отпраздновать нашу годовщину. Мне хотелось организовать что-то особенное. Чтобы все исправить. Наладить все заново.

Фрэнк еще не вставала, когда я собрался уезжать. Мерри усадила Конора на его детское креслице. Она держалась прохладно. Почти враждебно. Возможно, она видела что-то вчера вечером. Может, истолковала что-то неправильно.

– Я люблю тебя, – сказал я. – Ты ведь это знаешь, верно? – Я прижал ее к себе, поцеловал в губы, скользнул рукой под нижнее белье. – Мы с тобой должны еще раз постараться зачать ребенка, – добавил я. – Кажется, в последнее время мы как-то запустили это дело.

Она улыбнулась. Это то, что она хотела услышать.

– Ну, вот теперь я узнаю мою девочку, – похвалил я. – Вот такой ты мне нравишься.

– Сэмсон Херли, – сказал я администратору у стойки регистрации, когда она дала мне заполнить бланк.

Взять на себя ответственность. Вот что нужно сделать. Больше никакой слабости. Нужно действовать. Да, так и нужно.

Фрэнк только отвлекает. Посторонний шум. Нечто, не имеющее значения. Я вернул администратору заполненный бланк, и она отвела меня в небольшую комнату с приглушенным светом.

Фрэнк. Фрэнк. Ее грудь, упругая на ощупь. Ее тугое, влажное влагалище, такое чертовски влажное; я засовываю туда руку – два пальца, три – и она стонет, пытается схватить мой член прямо через джинсы. Я изнываю от желания, хочу ее, уже представляю, как вхожу в нее все глубже. И она наверняка тоже представляет это себе, извиваясь, подается вперед, заставляя меня просовывать руку все глубже, насколько это возможно.

Фрэнк, Фрэнк, грязная сука.

Так в тишине затемненной кабинки я исторгаю сперму в маленький пластиковый стаканчик.

Фрэнк

Все пропало. Возможно, я поторопилась. Нужно было еще немного подождать. Или нужно было все рассказать. Чтобы Сэм знал, что именно делает Мерри и что она задумала.

О, я не знаю, теперь все так запуталось! Он ведет себя так, будто я все выдумала. Может, так оно и есть?

Но как бы я могла? Я же не слепая. И все видела собственными глазами. Видела слишком многое.

Мое единственное утешение – этот славный, прекрасный ребенок. Конор хоть и не плоть от плоти моей, но я люблю его всем сердцем.

Да, я расскажу все. Я буду ему лучшей матерью, чем она. Я люблю его всей душой. И я подумала, что у меня был шанс… Да что об этом теперь говорить!

Какая же я глупая!

Сэм намеренно старается сделать мне больно, доказывая свою точку зрения. Он не может позволить себе отпустить жену. Он подготовил и организовал для них с Мерри празднование годовщины в городе. А я должна присматривать за ребенком. Всего лишь няня – не более.

– Я уверен, ты не будешь возражать, Фрэнк, – сказал он. – Вы с Коном прекрасно ладите.

Они уехали под вечер, чтобы развлечься «по полной». Он заказал для них праздничный ужин и ночь в отеле. Мерри составила список и прикрепила его на холодильник. Когда кормить, чем и из каких бутылочек, какие препараты применять в случае недомоганий, любимые игрушки и время укладывать спать.

Будто я всего этого не знаю. Будто я не занималась всем этим уже несколько недель.

Я чувствовала себя злоумышленником. После того как они ушли, я прошлась по всем ящикам и шкафам в доме. И я нашла противозачаточные таблетки, спрятанные в мешочке в глубине ящика для нижнего белья Мерри. Еще одна интересная деталь, о которой Сэм наверняка даже не догадывается.

Перебрала все ее нижнее белье. Простые, скучные трусы и лифчики из хлопка, вылинявшие от частых стирок. Неудивительно, что Сэма так и тянет на сторону. В нижнем ящике обнаружила коробку с письмами и несколькими фотографиями. Фото ее отца, Сэма в студенчестве – он был запечатлен в каком-то экзотическом месте, рядом со странным человеком, покрытым не то золой, не то серой глиной. Фото ее матери, судя по виду, явно сделано в какой-то фотостудии.


«Моя другая дочь, – как называла меня всегда Морин, – именно такой и должна была стать моя дочь».

Завоевать ее привязанность было легко. Все, что нужно было сделать, это сказать ей, как хорошо она выглядит сегодня.

«О, ты очень милая!» – восклицала она с притворным смущением, будто не прикладывала к своей внешности максимум усилий со всеми этими пластическими операциями и омолаживающими процедурами. «Не слишком смело? Не слишком вызывающе молодежно?»

«О нет, Морин, эта мини-юбка великолепно сидит на вас! А ноги-то! Какие ножки!»

* * *

Главное научиться этим трюкам, а дальше они получаются естественно, словно сами собой, без особых усилий. Льстишь, лебезишь, втираешься в доверие.

«Ты пиявка, Фрэнк!» – снова и снова повторяла мне Мерри, когда мы были подростками.

«Нет, – возражала я. – Я просто знаю, как получить то, что хочу».

Я всегда думала, что это полезно. Нужный навык. Но Мерри никогда не знала, что такое страстно чего-то хотеть. Желать чего-то, что тебе недоступно. Да и откуда ей было это знать, если жизнь преподносила ей все на блюдечке? Все, что она когда-либо хотела или думала, что хочет.

Праздничный ужин. Я представляла себе, как они вдвоем празднуют годовщину своей затворнической жизни здесь, в лесу. Как ей удается так его одурачить? Как он может так обманываться?

Что ж, я уже решила. У меня нет выбора, кроме как рассказать Сэму все, что я знаю, все, что я видела за последние недели, самые странные и непонятные в моей жизни.

По крайней мере Конор заслуживает этого. Кто-то должен о нем позаботиться. Бедный малыш! Да, я все расскажу. Выведу их на чистую воду. Пусть их захлестнет волной правды – и она смоет всю эту мутную ложь, фальшивое благополучие их «прекрасной» жизни. Так будет лучше для всех.

Я стояла перед зеркалом в спальне. В шкафу я нашла ее свадебное платье, хранившееся в защитном пластиковом чехле. Странно, что она привезла его сюда с собой, притом что все остальное оставила в Штатах. Я помню, как она в нем выглядела: затянутая в корсет, с широкой кружевной юбкой в пол.

Платье принцессы, о котором я всю жизнь мечтала. Я прикрепила картинку с изображением этого платья на «доске желаний», которую мы когда-то с ней придумали, – нам было лет по семнадцать. Мы приклеивали туда вырезки с картинками домов, машин, детских колясок, обручальных колец, о которых мечтали, пляжей, куда поедем в отпуск со своими красавцами-мужьями. Фотографии платьев, в которых хотели бы быть на своей свадьбе. Это было мое платье. Она украла его – и именно в нем шла к алтарю церкви. Обворожительная, словно воздушная, Мерри шла со своей нарисованной улыбкой, в то время как я, подружка невесты, стояла в углу, в дурацком платье абрикосового цвета и старалась не лопнуть от ярости.

Я вытащила платье из пластикового чехла. Пощупала материал, прошлась пальцами по жестким ребрам корсета. Потом сняла с себя одежду – и натянула платье. Было трудно справиться с пуговицами на спине. Я перевернула платье задом наперед, чтобы застегнуть три четверти всех пуговиц, а потом медленно перекрутила его на место. Было очень трудно, ребра корсета больно впивались в грудную клетку, выдавив весь воздух из легких. Я задержала дыхание.

Потом посмотрела на себя в зеркало. Нет. Я не выглядела красивой в этом платье. Я не была ничьей невестой.


Конор закричал из своей спальни. Он проснулся после дневного сна. Я попыталась расстегнуть пуговицы, но они были слишком мелкими.

Я пошла в комнату Конора. Он стоял в кроватке и сердито колошматил ладошками по перекладинам.

– Проснулся? – сказала я, и он протянул ко мне ручки. – Все в порядке, – успокоила я его, – тетя Фрэнк здесь. Тетя Фрэнк тебя любит. Любит тебя, любит тебя, – повторяла я, уткнувшись лицом в его животик, отчего малыш расхохотался.

Звук был просто бальзамом мне на душу, напоминанием о том, что даже в такой кромешной тьме есть что-то хорошее и красивое.

Как им повезло! Какое благословение свыше они получили!

Конор ухватился за бусинки на платье и потянул.

– Правда, дурацкое платье? – воскликнула я.

Оно было слишком тесным. Я чувствовала, как острые железные застежки врезаются в бок, больно царапая кожу.

На кухне я потянулась, чтобы достать одну из бутылочек Конора из шкафа, и почувствовала, как треснула ткань.

– О боже! – выдохнула я. – Бывает, что ж поделать.

Дышать стало легче. Я нашла бутылку вина и налила бокал. Потом проверила, который час. Я усадила Конора на ковер и принесла ему набор деревянных кубиков.

– Давай построим дом, – предложила я.

Вскоре ему надоело, и он раскапризничался. Я вытащила какие-то кастрюльки из кухонного шкафа и дала ему ложку, чтобы он по ним постучал, как по барабанам. Это ему понравилось. Я достала из холодильника одну из маленьких баночек с детским питанием, заготовленных Мерри, и разогрела ее. Потом заправила посудное полотенце за лиф свадебного платья и принялась кормить Конора ложкой. Он с улыбкой наблюдал за мной, ожидая, что я сейчас буду гудеть, как грузовик, или как летящий самолет, или как какой-то скоростной катер.

Нам было очень комфортно друг с другом. Ребенок смотрел на меня с огромной любовью.

Телефон зазвонил, когда я вынимала Конора из ванны. Это была Мерри.

– Я просто так звоню, проверить, все ли в порядке, – довольным, слащавым голосом сообщила она. – Как вы там? Все нормально?

– Да, – ответила я. – Просто отлично. Как вы там празднуете?

– Знаешь, – похвасталась подруга, – мы прекрасно проводим время. Действительно прекрасно.

Я повесила трубку и мельком взглянула на свое отражение в огромном оконном стекле. Женщина в платье, дважды украденном. Я не узнала себя.

Я смотрела на лежащего на спинке голенького малыша. Он уставился на меня отчаянно доверчивым взглядом. Словно гадал, что я собираюсь делать.

В странном оцепенении я долго смотрела на него, и у меня возникло ощущение какого-то неприятия, острой несправедливости. Конор устал, он тер глазки кулачками и зевал. Толстенький животик, круглая пухлая упругая попка, ножки с еще не сформированными коленками болтались в воздухе. Его ступни похожи на ступни Мерри. Длинные пальчики, узкая стопа, сходящаяся конусом впереди. Дернув ножкой, он ударил меня в живот. Ему хотелось двигаться, хотелось, чтобы его взяли на руки, чтобы его приласкали.

Не знаю, что на меня нашло… Может, все дело в ней. В Мерри. Я посмотрела на Конора и схватила его за ножки. Прижала их к столу и сдавила. Плоть под моими пальцами была мягкая, косточки почти не ощущались. Один жир.

Я впала в какой-то сомнамбулический транс, словно моя душа выскользнула из тела и наблюдала за его действиями со стороны. Сжала тело ребенка, он отчаянно закричал, и я сдавила еще сильнее – лишь на короткое мгновение, – а потом отдернула руки, дрожа всем телом. Мне стало дурно. Кожа была красной. Ребенок визжал от боли. Сердце бешено колотилось в груди. Я подхватила его на руки.

Он ударил меня ладошкой по лицу, и я безропотно стерпела. О боже! О боже, что я наделала?! Это чудовищно! Я рыдала, не в силах остановиться, и все качала, утешала и целовала несчастное дитя.

– Все хорошо, все хорошо!

Сердце Конора тоже испуганно колотилось. Прижимая ребенка к груди, я чувствовала, как оно трепещет. Словно крылышки мотылька, которого поймали и накрыли стаканом.

– Ах ты, мой крошка! – меня захлестнула волна любви и бесконечного раскаяния. Я осмотрела его ножки в поисках синяков. Целовала и укачивала, сидя на стуле, до тех пор, пока он не уснул.

Вероятно, я тоже заснула, свернувшись калачиком прямо на ковре у его кроватки. Утром я проснулась, когда он заплакал. На мне все еще было это свадебное платье. Из ранки между моими двумя ребрами выступила тоненькая полоска крови, оставив на ткани красное пятно.

Мерри

Я чувствую себя по-новому, хотя, возможно, наоборот, по-старому – легче, счастливее, свободнее. Я восстанавливаюсь. Потому что скоро все будет как раньше.

Мы отпраздновали нашу годовщину великолепно. Отлично повеселились. Поехали в Стокгольм и зарегистрировались в отеле. Номер был простеньким, никакой особой роскоши, но очень чистым. Сэм улегся на кровать, похлопал по одеялу.

– Иди сюда. Давай вместе ее опробуем.

Последние несколько дней он изо всех сил старался быть нежным, ласковым и заботливым. Или, быть может, пытался загладить свою вину?

Нет, не думаю. Неважно. По крайней мере он снова сосредоточил свое внимание в нужном направлении.

В шесть вечера мы приняли душ и оделись.

– Ты потрясающе выглядишь, – сказал он. На мне было облегающее черное с кружевами платье, низ которого мягко струился по моим лодыжкам.

Ресторан находился в нескольких минутах ходьбы. Толпы туристов наводнили улицы и переполнили круизные суда, чтобы купить пластмассовых троллей и сувениры с изображениями викингов. Чтобы избежать скопления людей, мы шли по мощеным боковым улочкам, на одной из которых и располагался тот самый ресторанчик. На удивление, он оказался очень уютным – приглушенный свет и фешенебельные кабинки из резного дерева.

Официант, юноша с сильным испанским акцентом, принес меню и поднос с закусками.

Мы заказали салаты и горячее. Сэм взял меня за руку:

– Тут очень мило.

– Да.

– Ты счастлива?

– Да.

– Это как раз то, чего я хочу. Вот поэтому я все это делаю.

Я кивнула. Посмотрела на своего мужа, своего красивого мужа. Слишком красивого для меня. Я знаю, что думают о нас люди. Но он все-таки выбрал меня, из всех женщин – меня.

– За мою жену, – провозгласил тост Сэм. – За нашу прекрасную семью и за ее прибавление, – улыбнулся он.

Меня накрыло чувством вины и стыда. Защемило внизу живота – там, где должна была бы зародиться новая жизнь. Я даже ощутила приступ небольшой паники. Перед тем как выйти из дому, я получила по электронной почте очередное письмо. Оно было не такое, как раньше. На этот раз в нем было только два слова: «Я знаю».

Я сглотнула.

– За нашу чудесную жизнь, – сказала я.

Принесли наш заказ. На деревянных досках были разложены три вида сельди, в крошечных стеклянных вазочках – горчица. Официант принес также маленькую корзинку с булочками. Еда была вкусной и нежной, стол сервирован изысканно.

– Повар здесь использует только местные ингредиенты, – сказал Сэм. – Судя по всему, он ходит за ними в лес. Собирает ягоды, грибы, травы.

– Ох уж эти шведы, – сказала я. – В своем стремлении к совершенству готовы идти на любые крайности.

Напротив нас сидела пара. Мужчина выглядел в точности как мой отец.

– Шведский Джеральд, – отметил Сэм, проследив за моим взглядом.

Я кивнула.

– Наверное, ты скучаешь по нему.

– Нет, – возразила я. – Невозможно скучать по тому, чего никогда не имел.

– Мне трудно понять, – произнес Сэм. – Я скучал по своему отцу. Мне его очень не хватало.

Это был один из редких моментов, когда Сэм становился слабым и уязвимым. Я взяла его за руку. Хотелось сделать все, чтобы быть ему идеальной женой и всегда нравиться ему.

Официант принес главные блюда. Поставил перед нами большие тарелки, а в центр стола поместил маленькие с гарниром – шпинат, запеченная морковь, сладкий картофель фри.

– Все в порядке? – спросил официант.

– Да, спасибо, восхитительно, – кивнули мы.

– Ты очень красива, – сказал Сэм. – По-моему, я очень редко говорил тебе, как много ты для меня значишь.

– Я знаю, знаю.

Тем не менее я обошлась с ним крайне несправедливо.

– Мерри, – сказал он, – давай поговорим о Фрэнк.

– О Фрэнк? – воскликнула я. – Даже думать о ней не хочу!

– Нет, нет, ничего серьезного, просто… – быстро сказал он, положив в рот небольшой кусочек еды со своей тарелки. – Я просто считаю, что ей пора возвращаться.

– Почему? – спросила я. – Что произошло?

«Что она такого сделала? Или что ты натворил?» – добавила я про себя.

– Да ничего. Просто прошел почти месяц, – произнес он, покачав головой.

– Больше месяца, – уточнила я.

– Да, она слишком загостилась. Хочу, чтобы все стало как прежде и мы снова были вместе – только ты и я. Думаю, так нам будет лучше.

Знакомая улыбка скользнула по его губам. Я выдохнула с облегчением.

– Рада, что ты завел об этом разговор, – сказала я, – потому что и сама чувствую то же самое.

– Хорошо, – сказал он. – Тебе следует с ней поговорить.

Я отправила в рот вилку с едой и стала медленно жевать.

– Вот и прекрасно, – произнес Сэм. – Только ты и я. И больше никого.

Он съел все, что было на его тарелке. Его рука залезла под стол, нащупала мои колени и стала продвигаться дальше.

– Приятно, правда?

Мы почти прикончили вторую бутылку вина. Я подняла бокал и выпила его до дна. Голова кружилась, а тело пело. Я слышала музыку, доносившуюся из бара отеля, чувствовала руки, ласкающие мою плоть.

– Да, – сказала я, – это приятно.

Я не солгала, вспомнив время, когда мы только познакомились, те недели и месяцы, когда все казалось новым и волнующим. Мне хотелось изменить свою жизнь, провести ее с мужчиной, который точно знал, что ждет нас в будущем.

Тогда нас было только двое, и больше нам никто не был нужен. Сэм и Мерри. Две половинки единого целого. Две половинки, и рядом никого. Никого, кто мог бы помешать нашему счастью.

Принесли десерт – небольшие порции шоколадного мусса в базиликовом соусе с медовыми вафлями. Я уронила вилку на пол, и Сэм стал своим пальцем отправлять мне в рот шоколад. Мы смеялись, прикрывая лица салфетками. Я измазала губы муссом и улыбнулась ему шоколадной улыбкой.

Мы завершили обед двойным эспрессо и заплатили по счету. Сэм дал официанту щедрые чаевые, и тот пожелал нам приятного вечера.

В нескольких домах от отеля находился бар. Он ютился в маленьком тесном подвале, в который вела винтовая лестница. Одетый в элегантный костюм бармен, стоя за деревянной стойкой, наливал коктейли в хрустальные бокалы. Мы заказали по паре напитков и устроились на обитом бархатом диване, положив руки на колени. Мы болтали без умолку с непринужденными улыбками на лицах. Нас охватило пьянящее чувство свободы. Я ощущала себя по-настоящему счастливой. Испытывала облегчение в предвкушении, что Фрэнк скоро уедет, мы с Сэмом останемся вдвоем, и у нас снова все будет хорошо. Я уж позабочусь о том, чтобы она покинула нас как можно быстрее.

Воспоминание об электронном письме с теми словами постепенно растворялось в пелене сигаретного дыма и свете свечей, стало тонким, как осенняя паутинка, и в конце концов полностью исчезло. «Да, надо покончить со всем этим раз и навсегда», – подумала я.

Вернувшись в номер отеля, мы оба упали на кровать. Мы ласкали друг друга, целовались и, даже не сняв полностью с себя одежду, занимались любовью или, вернее, пытались ею заняться. Вскоре провалились в глубокий сон, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу. Наверное, со стороны мы смотрелись как две глубокие тарелки на сушке для посуды.

– Ты простила меня? – заплетающимся языком пробормотал он в мое ухо.

– За что?

– Простила за то, что я привез тебя сюда и мы здесь счастливы? Все трое. Мы счастливы.

– М-м, – то ли буркнула, то ли кивнула, то ли вздохнула я, а он зажал меня между своими коленями так крепко, что вырваться было невозможно.

– Я пытаюсь, – продолжал бормотать он. – Я обязательно стану лучше. Обещаю.

На следующий день мы возвращались домой. С наших губ не сходили улыбки.

Я верила, что все вскоре придет в норму. И я знала, как этого добиться, – очистить совесть и начать все с чистого листа. Больше никаких секретов, никаких тайн, вне всякого сомнения.

Когда машина остановилась, я взглянула сквозь деревья на дом. Какой же он красивый! Будто из сказки. День был пасмурным, но казалось, что дождь пойдет не раньше чем через несколько часов. Я сделала пару глубоких вздохов, ощутив запах влажного лесного мха. Конец лета. Начинают гнить опавшие листья. На деревьях и кустах созрели и налились сладким соком последние летние ягоды. Я наметила себе последний сбор ягод, чтобы запастись черникой, которая пойдет на джем. Сэму очень нравится намазывать его на свой утренний тост.

Я подумала, что Фрэнк скоро уедет.

И улыбнулась.

Мерри

Ребенок лежал на кровати. Я распахнула окна и выглянула наружу. Стоял пасмурный день с легкой дымкой, отчего все вокруг казалось написанным акварельными красками в приглушенных пастельных тонах. Откуда-то издалека раздавался джаз Джона Колтрейна, любимого музыканта Сэма. Чуть раньше я приготовила мужу яйца-пашот, свежий голландский соус и намазала маслом толстые бездрожжевые тосты. Фрэнк оставалась в своей комнате и не мешалась под ногами. Возможно, она понимает, что слишком злоупотребляет нашим гостеприимством.

Я взглянула на ребенка на кровати, стала изучать его лицо. Провела пальцем по его чертам, а он настороженно наблюдал за моими движениями. Он всегда настороже.

Может быть, он прав.

Я приложила голову к его животику, вдохнув аромат его кожи, он пах тальком, мылом и невинностью.

Я почувствовала, что Конор испугался, потому что он нерешительно дернулся и задрожал от испуга.

Мне очень жаль.

Мне очень жаль. Он не виноват в этом.

В кухне Фрэнк варила кофе. Она была еще в халате.

– Что, взяла выходной? – съязвила я.

– Я не могла заснуть прошлой ночью. Столько всего передумала, – сказала она, подняв на меня глаза и почесав голову.

Фрэнк выглядела ужасно. Я вспомнила, как больно мне было вчера, когда я увидела ее вместе с Сэмом в одной комнате. Какое это сейчас имеет значение? Она все равно скоро уедет.

Я прочистила горло.

– Фрэнк, – начала я, – мы с Сэмом разговаривали о тебе прошлой ночью.

Она поставила чашку, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Здорово, что ты к нам приехала, – сказала я, – но нам, наверное, пора возвращаться к нашей привычной жизни, к нашей уединенности. Мы думаем, что так будет лучше для всех нас.

Мы думаем, что пришло время.

Мы думаем, что тебе действительно следует уехать.

Она посмотрела на меня. В ее глазах стояла боль.

– Я понимаю, – сказала она, – ты хочешь, чтобы я уехала.

– Нет, Сэм тоже. Мы оба, – сказала я, – мы оба этого хотим.

Я наблюдала за выражением ее лица. Я знала этот взгляд, означавший желание. Да, когда она так смотрела, ей всегда чего-то хотелось.

Я расправила спину и подняла голову. И сразу стала выше.

Я прекрасно себя чувствовала. Ощущала себя сильной и решительной – такой, какой мне и следовало быть, чтобы правильно вести себя с Фрэнк. Какие бы противостояния ни происходили между нами, я всегда оставалась победительницей.

Она хмурилась и ковыряла ногти.

– Я знаю, что ты делаешь, Мерри. Я знаю… – покачала она головой.

Я наслаждалась моментом. И намеренно была излишне жестокой.

– Ради нашей многолетней дружбы, – сказала я то, что всегда говорила раньше. – Тебе здесь не место, Фрэнк.

«Тебе нигде нет места», – чуть не добавила я.

Лицо ее исказилось – от боли, которая, как горячая и жестокая сыпь, распространялась по всему телу. Женщина, охваченная пламенем. «Гори, – мысленно пожелала я ей, – гори».

А сама чувствовала, что наполняюсь жизненной силой.

Фрэнк

Он лежал сверху, кряхтя от удовольствия, и при этом старался сдерживаться, чтобы не подойти к пику слишком быстро. Мы с ним были в сарае, где пахло сыростью и необработанной сосновой древесиной. «Прямо как животные какие-то», – подумала я.

А почему бы нет? Почему бы не пойти до конца? Не опуститься ниже, до самого дна, до омерзения? Сплетение обнаженных тел, грязная, постыдная тайна в полутемном сарае.

В этом мое спасение. Я намеренно ищу унижения. Когда становится совсем невыносимо, я давлю, заглушаю боль стыдом. Мне нравится это острое, обжигающее чувство. Отвращение к себе – мое единственное утешение.

– Но ведь ты женат! – протестую я, словно эта мысль шокирует меня.

– Да, – горячо выдыхает он мне на ухо, – но когда это кого-нибудь останавливало?

Его руки жадно ощупывают мое тело, бесстыдные пальцы и язык проникают в самые потаенные места. Да, о да!

Похоть, как я поняла за прожитые годы, делает мужчин совершенно омерзительными. Пробуждает самые низменные инстинкты. Сунуть, протолкнуть сюда, надавить тут, сжать здесь. «Все дороги ведут в Рим». Мы встретились с ним у мусорных баков – он выбрасывал накопившиеся за неделю пластиковые отходы.

– Пойдем со мной, – позвал он.

Меня не пришлось долго уговаривать.

Я закрыла глаза. Не ощущала ни удовольствия, ни боли. Мне вообще не хотелось ничего чувствовать.

Это всегда было моей проблемой. Повышенные эмоции. Слишком остро ощущаю.

Слишком сильно люблю.

Мерри хочет, чтобы я уехала. Нет, не так. Сэм и Мерри хотят, чтобы я уехала. «Мы», – подчеркнула она. «Мы».

Я полагаю, этого следовало ожидать. И она права. Мне здесь не место. Ей тоже, но это не мое дело. Мне предельно ясно дали это понять.

Сэм… Я не могу его осуждать за то, что он хочет, чтобы его маленькая семья сохранилась в целости. Если бы у меня была семья, мне бы тоже этого хотелось. Возможно, ему просто скучно. Возможно, я действительно настолько соблазнительна, как мне говорили. Мужчины, которые это говорили, не пытались сделать мне комплимент. Это звучало скорее обвинением. В том, что сбиваю их с пути истинного. Краду их у законных жен.

Искусительница – вот подходящее слово. Из тех женщин, с которыми мужчины жаждут заняться сексом. Не жениться, нет. Только трахнуть.

Да. Я умею подчеркнуть свою сексуальную привлекательность. Выпятить, принять выгодную позу, буквально в лицо им тычу своими прелестями. Дразню их иллюзией удовольствия, которое ждет их со мной.

Теперь он причинял мне боль, двигаясь резкими, агрессивными толчками, именно такой грубый секс ему нравился. Неудивительно. Это довольно часто встречается у женатых мужчин. С женой на тонких простынях египетского хлопка они ведут себя как истинные джентльмены, а с любовницами на стороне – как садисты.

Сколько женатых мужиков так поступает? Не имеет значения. Меня когда-либо раньше тревожило это? Что и меня настигнет такая же карма и я стану одной из тех, чей муж будет изменять или вовсе уйдет к другой, бросит? Но мужа у меня так и нет. И мужики меня всегда бросают.

«Они б остались, если бы ты не была такой приставучей, Фрэнк», – говорила мне Мерри несколько лет назад. «Ты просто душишь их своим вниманием, вот они и бегут от тебя куда глаза глядят».

Думаю, она пыталась помочь. Или уязвить. В последнем она всегда преуспевала, мастерски давая мне понять, чего у меня никогда не будет, чего я всегда буду лишена. Может быть, это и есть отличительная черта настоящих друзей: говорить те вещи, которые ты меньше всего хочешь услышать о себе?

В сарае было холодно. И совершенно темно, я могла рассмотреть только белки глаз да зубы, отчего мой партнер казался похожим на вампира.

Я отчего-то вспомнила о пауках. Об осиных гнездах в стропилах под крышей. О крысах, шуршащих по углам, – и содрогнулась от отвращения. Возможно, он подумал, что это был оргазм.

Да, о да. Он зажал мои волосы в кулак, отвернул от себя мое лицо и стал двигаться быстрее, подходя к финишу.

В старшей школе на уроках полового воспитания мы с Мерри смеялись над схематичным изображением женского тела. Когда рассматривали, где находятся яичники, где развивается ребенок.

Семяизвержение, эрекция; мы краснели от этих слов, вспоминая знакомых мальчишек и стараясь не представлять себе, как выглядят их пенисы. Нам даже не рассказывали о том, что у нас, девушек, тоже есть возможность получать удовольствие. Что мы можем заниматься сексом не только с целью произвести потомство или удовлетворить мужчину.

«Смотри, – сказала как-то Мерри, хихикая над муляжом женского торса без рук и ног, с зияющей дырой на месте брюшной полости, – похоже на открытый рот. Словно кто-то кричит о помощи».

Миссис Фостер шикнула на нас и вытащила из пластмассового муляжа ребенка, положив его на свой стол.

Все, решено, я оставлю Мерри и Сэма на их райском островке. И вернусь к той жизни, которая меня ждет. К жизни, которую я выстроила для себя одной лишь силой воли. Я сама всего достигла, разве не так? Больше, чем многие другие. Университет Брауна, Гарвард, одна роль желаннее другой. Партнерство в фирме, квартира в Лондоне – что может быть лучше? Это ли не мечта?

А чего добилась Мерри в своей жизни? Нашла мужа и родила? Как будто это можно назвать успехом в жизни!

Я – не Мерри. Эта жизнь – не для меня. И – боже мой! – после того вечера, того ужасного, чудовищного мгновения, когда я почувствовала, что ощущает она, чем упивается каждый раз, когда истязает своего сына, – если именно это и значит быть Мерри Херли, я благодарна небесам, что я – не она и никогда ею не буду.

Его тело конвульсивно дернулось, он вынул из меня свой член, густая сперма брызнула мне на грудь. Я слышала, как бешено колотится его сердце, удовольствие потребовало от него нешуточных физических усилий.

– Жена вряд ли позволяет тебе нечто подобное, – холодно заметила я.

Мужчина нащупал в темноте свою одежду. Я услышала, как он застегивает змейку на джинсах.

– Тут ты права, – признал он. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. – Поэтому надо будет повторить это снова.

Он подхватил с пола свою куртку и ушел. Я вытерлась рубашкой и натянула пальто. Потом пошла к дому через поле, в пальто на голое тело. В сумерках тихо перекрикивались птицы, трава щекотала ноги.

Да, я уеду. Но сначала я позабочусь о том, чтобы она больше не смогла причинить вред Конору.

Сэм

– Еду в Италию, – сказала Фрэнк.

Мы сидели на кухне, у каждого по кружке кофе в руке. Она улыбалась и выглядела бодрее и веселее, чем все последние дни. Как будто ничего не случилось и мы просто болтаем, как старые друзья.

– Хорошо, хорошо.

– В общем, я уезжаю в пятницу, – сказала она. – Рейс прямо во Флоренцию, а оттуда возьму машину. Я слышала, что сейчас лучшее время для поездки, после того как схлынули толпы туристов.

Мерри кивала.

– Должна сказать, – продолжала Фрэнк, – я прекрасно провела время здесь и надеюсь, не сильно злоупотребила вашим гостеприимством. Мне правда не хотелось создавать вам проблем, – добавила она.

Мерри ничего не сказала.

– Хорошо, что ты у нас побывала, – сказал я, чтобы заполнить паузу.

Я оставил женщин и вышел в сарай, якобы найти кое-какие инструменты. На самом деле мне захотелось выпить. Меня что-то беспокоило, но причина еще не оформилась окончательно.

Доктор позвонил несколько дней назад.

– Проблема довольно простая, – сказал он, – решаемая медикаментозно. Лекарства должны помочь. Это не очень серьезная проблема, – повторил он, чтобы обнадежить меня.

Я сделал большой глоток и вышел из сарая. Потом оглянулся на дом. Женщины стояли очень близко, склонив друг к другу головы, словно шептались о чем-то.

Олигозооспермия. Снижение количества сперматозоидов.

Ничего особенного. Совсем ничего особенного.

Входная дверь дома Карла распахнулась, и Фрея выбежала из нее, словно за ней кто-то гнался.

– Что случилось? – окликнул я ее.

Она подбежала, запыхавшись. Глаза ее горели от возбуждения.

– Эбба, – воскликнула она. – Эбба рожает детеныша. – Она схватила меня за руку и потянула за собой. Мы побежали через поле, к дому мистера Нильссена.

– Идем скорее, – подгоняла она.

Я последовал за ней в конюшню, где Нильссен присел возле одной из своих кобыл. Она лежала на земле, спокойно и неподвижно, и из ее тела медленно выходил скользкий белесый пузырь.

– Эбба, – сказал я. – Теперь понимаю.

Вскоре подошли Карл с Эльзой. Карл что-то сказал Нильссену по-шведски, и тот кивнул в ответ.

– Ей так хотелось посмотреть на роды, – объяснила Эльза, кивнув в сторону Фреи.

В конюшне пахло ржавчиной, сеном и кровью, пахло лошадиным и мужским потом. Этот запах напомнил мне детство, но я отогнал эти воспоминания.

Лошадь внезапно поднялась на ноги. Постояла некоторое время, потом снова осторожно опустилась на землю, и на этот раз перекатилась на спину. И тихо застонала, явно от боли. Внутри оболочки плода, сквозь кровь и околоплодную жидкость смутно виднелось копыто жеребенка.

Фрея замерла, словно прикованная к месту. Она, очевидно, не испытывала ни страха, ни отвращения. А у меня скрутило живот. Эбба застыла, чего-то ожидая. Из вымени медленно сочилось молоко. Оболочка пузыря продолжала выходить наружу, и вот уже показалось второе копытце. Одно из них прорвало белесую пленку.

Нильссен проделывал это раньше много раз. Он подошел к кобыле сзади, взял ноги жеребенка и потянул на себя. Его комбинезон был заляпан жидкостью и кровью.

Выходит, выходит… Рождение животного и человеческого детеныша очень похожи. Мерри во время родов орала и стонала, как первобытная самка, практически как животное. Но из нее исторглась новая жизнь. Мой сын. Мое семя, оно зрело внутри, росло, пока не пришло время ему появиться на свет и обрести самостоятельную жизнь.

Фрея вскрикнула, крик эхом разнесся, отразившись от бетонных стен конюшни. Жеребенок родился. Бесформенная кучка костей и плоти, покрытая белесыми обрывками околоплодного пузыря.

Нильссен уставился на него, ожидая каких-то признаков жизни, слабого движения грудной клетки. Он прикоснулся рукой к телу жеребенка, к чему-то прислушался, пробормотал что-то по-шведски и снова потрогал новорожденного.

У Эльзы на глаза навернулись слезы. Карл взял Фрею за руку. Никто не произнес ни слова. Эбба повернула голову, посмотрела на своего детеныша и осторожно ткнула его носом. Мне в голову пришел мучительный вопрос, еще до того, как Нильссен озвучил ответ.

Жеребенок родился мертвым.

Фрэнк

Я сложила письмо, которое написала Сэму, и положила его в конверт, который сунула между страниц какой-то книги, лежащей на прикроватной тумбочке. Пусть полежит до дня отъезда. Я написала все, что знаю. О том, как Мерри специально издевается над Конором, как оставляет его одного в лесу, пока бегает. Я предупредила его как могла. Что будет дальше – это уже его дело, а не мое.

Я рада, что скоро уезжаю. Нам всем станет легче – и больше всех мне. Я позволила себе увлечься. Просто потерялась в этих глупых мерцающих миражах. Глядя на них издали, думаешь, что это именно то, что ты хочешь, но подходишь ближе – и понимаешь, что это просто игра света и капелек воды. Ничего реального.

Может, сама Мерри и верит, что ее реальная жизнь такая, какой она себе ее придумала. Но я-то знаю правду. И этого достаточно. Больше мне ничего не нужно. Я желаю ей добра, желаю ей счастья. Но все равно уеду.

Недавно я разговаривала с отцом по телефону. После определенного перерыва. Он потратил все деньги, которые я ему выслала несколько месяцев назад.

– Ты хорошая девочка, Фрэнсис, – сказал он. – Твоя мать могла бы тобой гордиться.

Он говорит это только для того, чтобы я расщедрилась и перевела на его счет побольше денег. Но я никогда не ждала от него слишком многого. Да, не о таком отце мечтает каждая девочка. Но он все же научил меня кое-чему.

В коридоре Мерри завязывала шнурки, готовилась к своей пробежке. Она уже несколько дней не отходила от Конора ни на шаг, устраивая показательное представление для всех нас. Каждый раз, когда я тянулась к нему, она подхватывала мальчика на руки со словами: «Нет-нет, мамочке нужно обнять своего малыша!» Иногда она явно переигрывает. Мне до боли хотелось прижать его к себе, почувствовать его мягкую гладкую кожу, вдохнуть его запах. От одной его улыбки у меня все внутри таяло.

Что ж, я привыкну. Заполню пустоту внутри себя чем-то другим. Италия станет славным началом. А потом меня ждет весь мир. О чем еще я могу просить Всевышнего?

– Ну, мы пошли, – сказала Мерри.

Она была в каком-то странном настроении, довольно рассеянная. Словно нервничала. Может, так оно и было.

Сэм уехал в Стокгольм, и он тоже показался мне весьма озабоченным. Я не осмелилась спросить, в чем проблема.

Придется отказаться от попыток понять их. Я должна оставить их, предоставить им самим разбираться с их непростой выдуманной вселенной и найти свою дорогу в другой мир.

Несколько часов спустя я как раз упаковывала последние вещи в чемодан, когда вдруг услышала крик. Он разорвал тишину, заставив птиц испуганно порхнуть в разные стороны. Этот крик был исполнен невыразимого отчаяния. Он неумолимо метался туда-сюда, туда-сюда, отражаясь эхом, вселяя ужас, непрерывный крик.

Я побежала к входной двери. И увидела Мерри, она неслась между деревьями не разбирая дороги.

– Фрэнк! – кричала она. – О боже! Фрэнк! Что-то случилось!

Случилось что-то ужасное.

Сэм

Я взял в руки лист, который мне распечатали. На нем расплывались чернильные пятна. Очевидно, принтер был неисправен.

– Здесь не может быть ошибки?

– Нет, сэр. Это абсолютно точно.

Я вышел от врача и сразу направился в ближайший бар.

– Двойной, – бросил я бармену.

Выпил залпом.

– Повторите, – сказал я.

Я тщетно пытался успокоиться. Во мне продолжала клокотать ярость.

Я соврал, сказав, что еду сегодня в Стокгольм на важную презентацию. Поцеловал на прощание Мерри и сказал, что люблю ее.

Смотрел в ее глаза, пытаясь понять, что скрывается за ними.

– Я люблю тебя, Сэм, – сказала она, – люблю больше всего на свете.

Любовь. Разве она не прелюдия к измене?

«Я же тебе говорила, – прошипела бы мать, – она – худшая из всех. Сын, мой сын, ты – все, что у меня есть. Ты – единственный мужчина, который мне нужен».

Она лежала на кровати в одном пеньюаре, выставив напоказ свои прелести. В мягком приглушенном свете были отчетливо видны все ее изгибы и выступы, которые мы, мальчишки, наблюдали только в двух измерениях на страницах журналов и экранах компьютеров. А в тот момент это находилось прямо перед глазами смущенного и растерявшегося подростка.

– Иди сюда, – позвала она, похлопав по одеялу. – Иди сюда и утешь свою мамочку.

Во рту стоял привкус желчи. Я ощущал ее запах, который становился все сильнее и сильнее. Чувствовал только желчь и отвращение. Я взял у врача рецепты, написанные на желтых листах бумаги, – залог моего успеха. А потом…

Я размышлял несколько дней и в конце концов снова позвонил врачу.

– А как это могло произойти в первый раз? – спросил я.

– Вы принимали какие-нибудь медикаменты тогда?

Наступило неловкое молчание.

– Уверен, что этому есть объяснение, – сказал он, чтобы заполнить паузу.

Неожиданно все стало очевидным. По-другому и быть не могло.

Я скомкал в руках распечатку, полученную от врача.

Побежал в туалет, где меня вырвало так, что, казалось, все внутренности вывернуло наружу. Да еще и забрызгал брюки чужой мочой. Из кармана на кафель вывалился телефон. Я вытер его и посмотрел на экран. Шестнадцать пропущенных звонков. Все от Мерри.

Меня вырвало еще пару раз. Наконец я смог сесть в машину и отправиться в обратный путь. Когда подъезжал к дому, увидел вспышки света. Перед домом стояла скорая и два полицейских автомобиля.

Входная дверь была раскрыта настежь. Мерри сидела на диване, напротив нее расположилась женщина-полицейский, которая записывала ее показания. В кухне Фрэнк варила кофе для полицейских.

При виде меня Мерри закрыла рот, встала и пошла мне навстречу. На ее побелевшем лице застыла боль. Она заметила, в каком состоянии я находился, почувствовав запах алкоголя и рвоты, но только покачала головой.

– Его нет, Сэм, его больше нет.

В детской на своей кровати лежал Конор. Бледный и очень маленький.

Синий. Холодный. Мертвый.

* * *

Смерть уменьшает людей, а детей делает просто крошечными. Они становятся похожими на кукол, и они перестают напоминать людей. Я сразу вспомнил средневековые маски смерти, которые я, будучи студентом, видел в Британском музее. Это была личная коллекция Генри Уэлкома, собравшего наиболее интересные артефакты по всему миру. Я ходил в тот музей на свидания с девушкой по имени Шинейд. Она была родом из Корка и играла на кельтском бубне.

– О боже! Господи Иисусе, – сказал я, будто мог его разбудить. – Конор…

Мерри уже перебралась на кровать. Она была потрясена и не могла сосредоточиться. Остекленевшие глаза. Несла какой-то бред.

Из ее бессвязных слов я понял, что она пошла с ним на прогулку, как обычно. По дороге домой остановилась, заметив, что на дорожку вывалился плюшевый медвежонок. Она подобрала его и заглянула в коляску. Тогда и поняла, что с Конором что-то было не так, потому что тот не дышал и не двигался.

– Но, но, – запинаясь, бормотала она. – Я пыталась его оживить. Я пыталась и пыталась его воскресить, но… Наверное, он уже был мертв, – произнесла она. – Мертв. Он был холодным. У него была странная кожа, как воск. Я, я побежала домой и вызвала скорую. Я не знаю, не понимаю, что произошло.

Я посмотрел на ребенка, лежащего на кровати. Меня снова затошнило, и я зажал рот рукой.

В гостиной были то ли полицейские, то ли парамедики. На маленьких значках, приколотых к их красным униформам, были написаны их имена – Фредерик и Линда. Линда пахла эвкалиптом и старым кофе. У нее были медно-рыжие волосы, заплетенные в две косы.

– Мы глубоко сожалеем о вашей утрате, – сказала она.

– Да, – кивнул Фредерик. – Такое трудно понять и пережить. Мы уже объяснили вашей жене, что это похоже на синдром внезапной детской смерти. К сожалению, он очень распространен. Или, возможно, повышенная температура, которая опасна для маленького ребенка, или какой-нибудь вирус. Это наиболее вероятные сценарии, но, конечно, мы должны провести тщательное расследование.

– Чтобы исключить все другие причины смерти, – добавила Линда.

Она окинула взглядом нас троих и спрятала свой блокнот в карман куртки.

Я не понимал, был ли я все еще пьяным или, наоборот, трезвым как стеклышко. Голоса слились в один неясный гул, вокруг двигались и что-то делали люди, но они ничем не могли помочь. Все потеряло смысл.

Сын, мой сын.

Я оцепенел от ужаса.

Фрэнк

Я сломлена.

Мы все сломлены. Пытаюсь быть незаметной. Предлагаю им чай, еду, салфетки и сразу исчезаю. Стараюсь не попадаться им на глаза. Боюсь произвести слишком много шума и занять слишком много места в доме, в котором поселилось горе. Жуткое, немыслимое горе.

Я безутешна. Постоянно плачу.

Конора больше нет. Конор мертв.


Мерри ведет себя неестественно тихо. Она словно окаменела. Впрочем… ну что ж, она такая и есть. Всегда странно выражает свои эмоции. Просто блокирует их. Сейчас будто впала в транс. В основном сидит со скрещенными ногами на диване или неподвижно лежит на кровати в спальне, свернувшись калачиком и уставившись в пустоту. Я принесла ей чашку мятного чая и поставила ее на столик. Она даже не вздрогнула.

– Мне жаль. Мне так жаль! – сказала я.

В ответ ни слова.

Сэм во дворе, ходит взад и вперед, курит у всех на виду и потягивает из бутылки виски. Все его секреты выплыли наружу. Какое сейчас это имеет значение? Сейчас, наверное, ничего уже не важно.

Я сварила его любимый черный кофе и принесла ему. Я ничего не сказала, и он тоже. Он сделал глоток и посмотрел на озеро, где мы купались всего несколько недель назад. Ни солнца, ни тепла больше не было.

Кроме нас троих, в доме никого не было. Парамедики забрали ребенка, маленького Конора. Ничего более жуткого я в своей жизни не видела. Они завернули его в одеяло и понесли в машину скорой помощи, припаркованную на улице. Они открыли заднюю дверь, и больше мы ничего не видели. Пристегнули его к чему-то ремнями или положили на носилки или в коробку? Содрогаюсь при мысли, что они забрали его навсегда. Все, он исчез без следа, будто существовал только в наших мечтах.

О, мой милый обожаемый малыш. Мой свет, моя любовь, само воплощение радости. Как же я его любила! Как сильно я его любила!

Мои руки дрожали, и я никак не могла унять эту дрожь.

Мерри

В доме стоит полная тишина. Каждый день сплошная тишина и никаких звуков. Дом напоминает безмятежный океан. Я словно лежу на спине на его поверхности, уши под водой, глаза открыты. Ничего не слышу, кроме собственного дыхания и биения своего сердца. Я опустошена и раздавлена. В течение несколько дней было очень тепло, даже жарко. Мы прятались от этой жары в доме, истекая потом и слезами. Стекло удерживает тепло, солнечный свет бьет в окна комнат, но я не вижу света. Вокруг только темнота. Самая страшная темнота, которую только можно представить себе.

Все застыло. Я мертва внутри и снаружи.

Все кончено.

Ребенка больше нет.

Как это могло произойти?

Нет. Не может быть.

Что я натворила?

Что я сделала с нашим мальчиком?

Мне больно. Меня переполняет чувство вины и ужас.

Я не заслуживаю права жить дальше.

Впервые взяв его на руки, я была уверена, что в нем нет ничего человеческого. Темно-розовый, сморщенный, дергающийся, с чешуйчатой кожей.

– Какой он красивый! – воскликнул Сэм.

Но на самом деле он был уродцем. Новорожденные выглядят ужасно. Они похожи на детенышей диких зверей. Безглазые извивающиеся существа, которые постоянно пытаются добраться до соска. Он решил родиться раньше срока, разрезав и разорвав мое тело. Я испытывала невыносимую боль, но все вокруг не обращали на мои муки никакого внимания и называли его появление на свет чудом. Акушерка приняла его головой вперед из моей развороченной плоти и положила мне на грудь. Он был такой крошечный, что мог поместиться в моих ладонях. У него были такие же части тела, как и у нас, только сильно уменьшенные. Жизнь – это чудо, но потом приходит смерть и все заканчивается.

Его больше нет. Мы его потеряли.

В голове кружились мысли, но я не могла сосредоточиться ни на одной из них. Почему? Почему я не могу вспомнить? В последние дни наконец появилась определенность и надежда, что все станет как прежде. Мы улыбались и подмигивали друг другу. Я была счастлива и уверена в своем будущем. Строила планы, но сейчас… Это случилось. И все остальное сразу стало неважным. Только это.

Но разве я это сделала? Смогла бы я? Разве это возможно? Именно эти слова я говорила женщине-полицейской, наблюдая, как та непрерывно заносит что-то в свой блокнот. Слова, написанные кровью, за которыми скрывались плотские грехи, тайны и ложь. Ложь, так много лжи…

У меня нет выбора. Я хотела, чтобы это случилось, и мое желание сбылось.

Хотела ли я, чтобы это произошло? Или нет?

Ребенок, мой ребенок. Сначала теплый, потом холодный. Он был здесь, а потом исчез. Он был живым, а потом его не стало. Как будто по мановению волшебной палочки. Действие сил черной магии. Ведьмы в лесу. Проклятие, упавшее на мою голову. Колдунья, наславшая на меня страдания. Доля секунды, и жизнь изменилась навсегда и безвозвратно.

Я будто смотрела на себя со стороны.

Впрочем, как и всегда.

Я сломлена. Раздавлена.

Я разбита на мелкие кусочки. Вся королевская конница и вся королевская рать не может Мерри собрать.

Да, я это сделала. Я во всем виновата.

* * *

– Пожалуйста, нет, – умоляла я мертвое тельце.

Я кричала, но деревья вокруг стояли неподвижно, безразлично глядя на меня. Мое тело терзала острая боль. Я чувствовала, что мне чего-то не хватает, что я что-то потеряла. Понимала, что это уничтожает меня и вся моя жизнь рушится.

Сэм! Сэм! Все, что составляло смысл моего существования, вдруг исчезло.

Я с трудом могла дышать. Меня беспрестанно тошнило, хотя рвала я уже одной желчью и пеной, но рвотные позывы скручивали меня каждый раз, когда я об этом думала. Каждый раз, когда я вспоминала тот момент.

Сэм не прикасался ко мне. Он буквально в шоковом состоянии, словно в его венах не кровь, а электрический ток. Он превратился в зверя. Яростно мечется из угла в угол и готов напасть в любой момент, чтобы заглушить свое горе.

– Не понимаю, – сказал он. – Не могу понять. У него был жар? – высказывал он предположения. – Может, он простудился? И ты не заметила? Температура? Может, он долго находился на воздухе? Было слишком холодно? Или, наоборот, слишком жарко? Может… его резко подбросило, пока ты везла его по тряской дороге? – у него дрогнул голос, он обреченно покачал головой и стал нервно грызть собственный кулак.

А я прикусила губу. Ощутив во рту привкус крови, судорожно сглотнула.

Они сказали, что мы сможем узнать причину смерти лишь через несколько дней. Нам остается только ждать. Ждать и влачить жалкое подобие существования в опустевшем пространстве.

С этого момента так будет всегда.

Сэм

Сегодня к нам пришел Карл. Вместе с Эльзой. Они принесли корзинку с едой: зажаренная курица, буханка свежего хлеба, пакет красного винограда с рынка. Они видели машину скорой помощи и полицейские автомобили. Кто-то, должно быть, успел разнести новость по округе.

Заходил мистер Нильссен с небольшой елочкой в пластиковом горшке.

– Вы можете посадить ее в память о малыше, – сказал он. – Я тоже посадил ель в память о жене, когда она умерла.

Я пригласил его выпить со мной кофе, и мы сидели в тишине. Горшок с деревцем я поставил на колени. Раньше на них сидел Конор.

– Мы были женаты пятьдесят два года, – с грустью произнес старик.

Дом стоял, погруженный в тягостное молчание, как гробница. Все двери закрыты, все шторы опущены. Свет не проникал ни внутрь, ни наружу. Я не мог ни о чем думать. Ничего не чувствовал. Его не стало. Но я не знаю, было ли то, что я испытывал, горем. Сокрушительным поражением. Или еще чем-то.

Утрата. Потеря. Все пропало. Все хорошее, правильное, что было у меня, вдруг превратилось в невообразимый, немыслимый кошмар.

Меня предали.

Фрэнк сказала, что возьмет машину и купит продукты.

Она вернулась, поставила передо мной тарелку, а потом, спустя несколько часов, убрала ее почти нетронутую. Она принесла кофе. Потом разложила снотворное по маленьким тарелочкам – я даже не представлял, что у нас есть такие блюдца. А когда стемнело, задернула шторы.

Я не могу есть. Не могу уснуть. Не могу плакать. Иногда я долго лежу в изнеможении, между сном и явью. Я вижу в тумане Конора. Конор зовет меня: «Па, па, па!» – и я бегу к нему, но, когда подбегаю, его кроватка оказывается пустой, а его застывшее тельце лежит на полке над кроватью. Чучело ребенка рядом с плюшевым жирафом и печальным плюшевым мишкой с печеньем в лапе.

Но самое ужасное, когда я просыпаюсь, я понимаю, что сон этот – вовсе не сон. Пустая кроватка. На пеленальном столике – стопка сложенных подгузников, которые никогда не будут использованы. Сын. Ребенок. Его больше нет.

Все потеряло смысл.

Я чувствую себя ограбленным. Меня лишили всего, что могло быть у меня впереди. Любви. Семьи. Идеального шведского детства для моего сына, окруженного вниманием и заботой. Трехколесного велосипедика, потом двухколесного, рыбалки на озере, LEGO, игры в мяч, мороженого в рожках на берегу холодного серого Балтийского моря. Поездок на лодке по островам, ныряния в холодную воду с нагретых солнцем камней. Костра у палатки и лыжных походов, езды на собачьих упряжках зимой, кино с ведерками попкорна, коллекции динозавров, выстроившихся на подоконнике в его комнате. Пикников в парке в разгар лета, танцев вокруг майского дерева со светловолосыми друзьями, в чьих сестер он потом будет влюбляться. Трех рождественских чулок или, может быть, четырех, с инициалами, развешенных в ряд над каминной полкой и наполненных всякими приятными безделушками; охотой за пасхальными яйцами, молочных зубов, которые хранятся в специальной коробочке и обмениваются на монетки. Сбитых коленок, первых свиданий, первых поцелуев, путешествий с друзьями, поездок на рыбалку. И вечной, нерушимой, крепкой связи. Связи сына и отца.

Мое сердце разрезано надвое.

* * *

Мерри, Мерри! Я бродил вокруг нее кругами. Не мог заставить себя коснуться ее кожи. Бессильно сжимал и разжимал кулаки.

Рано. Еще рано.

Я еще не звонил матери. Я сидел с телефоном в руках, искал в телефонной книжке ее номер. Смотрел на него, но не нажимал кнопку вызова.

«Твой внук умер».

«Конора не стало».

«У меня ужасные новости».

Мой разум как в тумане. Слишком много вопросов, и ни одного ответа.

Я любил его. Он был моим, и я любил его.

Сын. Мой сын. А теперь его больше нет.

Двойной удар. И что хуже?

Естественные причины. Внезапная смерть младенца, сказали медики, но что естественного в том, что ребенок умирает?

Сплошной сумбур.

– А где были вы, сэр?

Я солгал без колебаний, вышло легко. Инстинктивно скрываешь правду, отказываешься признать свой позор.

Раздался какой-то шум – это дверной звонок. Он звенел зло и пронзительно.

Я поднял голову. Через стекло увидел двух полицейских, стоявших перед входной дверью.

Фрэнк

Они пришли за Мерри. Забрали ее. Они не надели на нее наручники, просто повели и усадили на заднее сиденье ожидающей машины. Она не кричала и не сопротивлялась.

– Что происходит? – словно очнулся Сэм. – Что происходит?

– Нам нужно поговорить с вашей женой, – объяснили они. – В связи со смертью вашего сына.

– Но почему вы…

– Сэр, – перебил полицейский, – вы можете поехать за нами следом в участок.

И вот мы здесь. Моя рука на руке Сэма, я стараюсь успокоить и поддержать его.

Мы доберемся до сути. Мы все выясним.

Он явно в шоке, что неудивительно. Мы все в шоке. Как будто того, что случилось с Конором, было недостаточно. Теперь еще это. Чудовищно. Немыслимо. Самая невообразимая мысль, которую нужно осознать. Нет, понять это невозможно. Совершенно невозможно.

Я наблюдала, как Сэм нервно сжимает руку в кулак – с такой силой, что белеют костяшки пальцев и вздуваются вены, словно ему неосознанно хочется что-то разрушить. Кого-то ударить.

– Давай я принесу тебе кофе, – предлагаю я.

– Да ну его, твой проклятый кофе, – он вырывает у меня руку, вскакивает и начинает мерить комнату шагами. Подошвы его сланцев шлепают по линолеуму – когда позвонили полицейские, он, не глядя, надел на ноги первое, что смог найти в коридоре.

Полицейский участок оказался не таким страшным, как я его себе представляла. Хорошо освещенное, недавно отремонтированное помещение. Чистое, с современной мебелью. Ни визгливых проституток, ни окровавленных наркоманов. На стенах – постеры, призывающие записаться в хор шведской полиции.

Я наблюдала за другими посетителями, ожидающими в приемной. Пожилая женщина смеется, разговаривая по мобильному. Молодая парочка перешептывается, заполняя какие-то официальные бланки.

Еще один плакат: «Швеция приветствует беженцев». Чуть раньше полицейский задержал какого-то пьяного, одетого в кожу. У него на шее была татуировка свастики, а на лице – очки, как у слепого.

Сэм снова садится.

– Господи! – восклицает он. – Последние несколько дней похожи на долбаную «Сумеречную зону»!

– У меня есть один знакомый адвокат, – говорю я. – Я могу позвонить…

– Мне не нужен адвокат, – покачал головой Сэм. – Мне нужны эти чертовы ответы!

Они ничего нам не говорят. Заперли Мерри где-то в задней комнате. И не позволили Сэму поговорить с ней. Может, оно и к лучшему.

Мимо проходит полицейский, и Сэм окликает его:

– Офицер, пожалуйста! Мне может кто-нибудь объяснить…

– Простите, сэр, – прерывает тот. – К вам выйдут, как только смогут, и все скажут.

Сэм плюхнулся на место. От него несет спиртным и сигаретами. Одежда провонялась потом, и дыхание несвежее. Мне жаль его. Даже после того, как он со мной поступил, мне жаль этого мужчину.

Весь его мир раскололся на мельчайшие осколки. Этот мыльный пузырь придуманной им жизни вдруг лопнул.

Мерри

Детектив попросила одного из коллег принести бутылку воды. Когда воду принесли, она поставила бутылку передо мной. С доброжелательной улыбкой. Ногти у нее коротко пострижены, ни обручального кольца, ни каких-то других украшений.

– Это бывает довольно сложно, правда? – спросила она.

– Что?

– Материнство.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Совсем одна, в полной изоляции здесь, в Сигтуне, с новорожденным. Да. Очень трудно.

Я глотнула воды и подняла взгляд на лампы дневного света.

– Рак, – заметила я. – Эти лампы могут вызвать развитие рака.

– Нью-Йорк, – произнесла детектив, открыв папку. – Значит, вот откуда вы с мужем приехали. Вы там жили до того, как переехали в Швецию?

– Да.

– Нью-Йорк – замечательный город. Яркий, оживленный. Всегда можно найти чем заняться. Этот город никогда не спит, верно?

Я кивнула.

– Да, Сигтуна сильно отличается, я уверена. Может, это место – не самый лучший выбор? – вздохнула она. – Мало кто из американцев переезжает сюда. Очень мало. С культурной точки зрения, я думаю, это весьма странно. Мы очень разные, шведы и американцы. Как мел и творог. День и ночь.

Она чуть заметно вздрогнула.

– Я бы не смогла жить в Штатах, – сказала она. – Уверена, что мне бы там не понравилось. И при первой же возможности я бы уехала оттуда.

Она посмотрела на меня, а потом углубилась в чтение документов в папке.

– А вы как чувствуете себя здесь, Мерри? Вам одиноко? Вы подавлены? В отчаянии?

Я посмотрела на нее.

– Было бы вполне понятно, если бы чувствовали себя именно так. Это совершенно естественно, – сказала она.

В комнате было тихо, не доносилось ни малейшего звука извне. Я подумала, не здесь ли Сэм. Сидит ли он где-то за этими стенами? Ждет меня? Беспокоится? Злится? Что они ему сказали? Что он знает?

Если скажешь правду, станет легче. Так все говорят. Но какая она, правда? Я не могу даже вспомнить.

– Мне не нужен адвокат, – сказала я детективу, когда она меня об этом спросила.

Женщина посмотрела на меня удивленно, но без раздражения.

– Миссис Херли, – вздохнула она, – в ваших же интересах поговорить со мной.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Детектив Бергстром.

– Да, я вспомнила. Детектив Бергстром.

– Мерри, – сказала она, – я хочу помочь вам. Понимаете?

Я покачала головой. Мне было так холодно, что я дрожала всем телом. Мне хотелось вернуться домой.

Домой. Туда, где твоя душа, туда, где тебя ждут. Где находится сердце. Где твое место.

– Мерри! – окликнула детектив.

Я подняла на нее взгляд. Я ничего не понимаю. У меня только что умер сын. Я не понимаю, почему меня привезли в полицию.

Моя мать била меня по лицу каждый раз, когда ловила на лжи.

– Я ненавижу лжецов, Мерри.

– Однако ты замужем за одним из них, – говорила я, а иногда, если действительно хотелось сделать ей больно, говорила, что все ее лицо – сплошная ложь.

Я этого не хотела. Я не хотела этого! Я правда не хотела!

Детектив наблюдала за мной, как они это умеют делать, словно оценивая под разными углами. Словно пыталась определить, на что я вообще способна. Сомневаюсь, что она могла это понять. Такое редко кому удается.

Ребенок на моих руках, холодеющее неживое тело, никаких признаков жизни. Вот и все, его больше не существует. Проблема решена. Думаю, именно эта мысль первой пришла мне в голову.

Будьте осторожны со своими желаниями, они могут исполниться. Кажется, именно так говорила моя мать.

Я дрожала.

Я отправилась на прогулку. Точнее, пробежку. Я была счастлива. Это был хороший день, верно? И я чувствовала себя прекрасно. Фрэнк. Фрэнк уезжает. А я остаюсь. Я победила. Сэм – мой! Я и Сэм. Только мы, всегда лучше, когда мы были только вдвоем.

Начать с чистого листа. Больше никаких секретов.


Это было невозможно. Этого не могло быть. Перед глазами всплыла та самая лесная поляна, но словно в тумане. Я бежала со всех ног. Чувствовала, как горят напряженные мускулы, и неслась вперед, все дальше и дальше. Я посмотрела вниз, на озеро, призрачное зеркало, отражающее пасмурное небо. И невозможно отделить одно от другого, воду – от неба, начало – от конца, хорошее – от плохого. Танец света и тени; мерцающий горизонт, который кажется таким близким, что можно коснуться рукой, стоит лишь протянуть ее – и все же невыносимо далекий. Всегда отступает все дальше.

В валлийском языке есть слово hiraeth, у нас нет его точного перевода. Это как прекрасный поэтический символ. Это тоска по дому, в который никогда не вернешься или которого у тебя никогда не было. Да, это именно то, что я чувствовала. Я пыталась вернуться назад, к той, прежней версии себя самой. Прежней версии нас. Тогда бы из души ушла эта пустота.

Тогда бы я снова существовала. Я, я!

Да, именно это я чувствовала.

Разве нет?

Детектив наклонилась вперед.

– Мерри, – сказала она, – послушайте меня очень внимательно.

Почему она до сих пор говорит? Почему у нее столько вопросов?

– Мерри, – повторила она, – вы находитесь здесь, потому что мы считаем, что ваш ребенок был убит.

Сэм

Полицейские требовали от меня имена и номера телефонов людей, которые могли бы свидетельствовать о моем местонахождении на момент смерти сына. Я показал им свои парковочные квитанции.

– Сэр, нам все еще нужны имена тех, кто может это подтвердить.

Убийство. Вскрытие не исключает убийство как возможную причину смерти. Аутопсия показала смерть вследствие удушения. Вот так теперь звучит формулировка. Эти новые слова вошли в мой лексикон шведских слов.

Убийство. Смерть от удушья. Так они говорят. Вероятнее всего, орудием преступления было лежавшее в коляске Конора голубое одеяльце, которое должно было согревать его в лесу.

– Что вы имеете в виду?

– Мистер Херли, когда речь идет о младенческой смерти такого рода, очень сложно отличить синдром внезапной детской смерти от преднамеренного удушения.

– Преднамеренного? – повторил я.

– Судмедэксперт обнаружил следы петехиального кровоизлияния, что само по себе еще не обязательно свидетельствует о том, что смерть вашего сына наступила в результате убийства. Но наличие этих следов служит достаточным поводом для начала уголовного расследования.

– Убийство? – снова повторил я.

– Мы подозреваем, что кто-то мог намеренно убить вашего сына.

Сколько часов прошло? Было ли это в тот же день или на следующий? Я посмотрел на свои туфли. Отчего-то замерзли ноги. Изо рта мерзко пахло. В мозгу все плыло, все как-то перемешалось, ни одна мысль не задерживалась надолго.

А вопросы с противоположной стороны стола так и сыпались.

– Сэр, по-вашему, у вашей жены была депрессия?

– Сэр, она принимала какие-нибудь препараты?

– У нее были какие-нибудь проблемы в прошлом? Бывали ли ранее депрессивные состояния? Психологические срывы? Приступы агрессии? Психические расстройства? Была ли она привязана к ребенку?

– Было ли что-то необычное в том, что она взяла ребенка на прогулку в лес?

– Какое у нее было настроение в последние дни?

– Что именно она сказала, когда позвонила?

Мерри, они подозревают Мерри! Именно того человека, который был с сыном в момент его смерти. И еще говорили о свидетельствах более раннего насилия. Мерри. Воплощение идеальной матери. Это все, что я хотел. Все, что, как я полагал, у меня было.

Последние несколько дней превращаются в какой-то сплошной ужасный калейдоскоп, одна новость страшнее другой.

Полицейский вышел из комнаты.

– Добрый день! Я – детектив Бергстром.

В комнату вошла какая-то женщина в сером брючном костюме. Она без всякой улыбки пожала мне руку.

– Я бы хотела задать вам несколько вопросов, – добавила она.

– Но я только что ответил на чертову кучу вопросов.

– У меня есть еще несколько. – Она села напротив меня. Стул скрипнул. – Вы ведь понимаете, что здесь происходит, мистер Херли?

– Нет, – выкрикнул я, – ни черта я не понимаю!

– Понятно, – ответила она. – Ну, ладно. У нас есть основания подозревать, что ваш сын, Конор, мог погибнуть вовсе не по естественным причинам. Мы полагаем, что его могли убить.

Сын. Каждый раз, когда они произносят это слово, я вздрагиваю.

– Вы сказали, что были в это время в Сигтуне. А где именно вы были?

– На встрече. По работе.

– И в это время ваша жена занималась сыном. Так она сказала.

– Да.

– Поэтому вы понимаете, почему мы допрашиваем ее о смерти вашего сына, – добавила детектив.

Я ждал продолжения. Она наблюдала за мной, отмечая малейшее движение, малейшую подсказку, которая могла проявиться в глазах, в сокращении лицевых мышц. Глаза вверх и влево – значит, ложь. Вниз и влево – попытка вспомнить. Невербальная коммуникация, самый правдивый вид общения. Тело не может врать. У него нет ни единого шанса.

– Мистер Херли, – продолжила она. – Можете ли вы представить себе причину, почему Мерри могла хотеть навредить вашему сыну?

Я сжал кулак и покачал головой.

– Было ли что-нибудь подозрительное в ее поведении? Какие-нибудь странные, необычные поступки? Что-нибудь, что беспокоило бы вас? Были ли какие-нибудь признаки того, что она умышленно причиняет вред вашему сыну?

Я снова покачал головой. Говорить не получалось.

– Вы когда-нибудь замечали синяки или травмы на теле сына?

Господи! Меня сейчас стошнит!

– И последний вопрос. Могла ли ваша жена желать избавиться от вашего сына?

Мерри

– Видите ли, Мерри, мы в полной растерянности. – Детектив явно раздражена. Она хочет, чтобы я ей все рассказала. Она хочет уйти домой.

Я тоже хочу домой. Там меня ждет столько дел! Сегодня день стирки. Пора сеять семена репы и редиса. Думаю, Фрэнк уже забронировала себе билет на самолет.

Детектив Бергстром подтолкнула ко мне папку. Рентгеновский снимок.

– Давайте поговорим вот об этом. Это рука вашего сына. Правое предплечье. Видите вот здесь, – она указала ручкой на фрагмент фото. – Это небольшой перелом правой локтевой кости.

Я вздрагиваю и отвожу взгляд.

– Нет, пожалуйста, посмотрите, – настаивает детектив. – Этот перелом не очень свежий, медэксперт утверждает, что ему несколько месяцев. Вы как-то можете объяснить его появление? Травма. Вспомните тот день, когда он получил ее, когда упал. С кроватки или из своей коляски. Такое иногда случается, конечно.

Я содрогнулась и покачала головой. Почувствовала знакомый спазм в животе. Бедный малыш. Бедный маленький мальчик!

– Мерри, – продолжает давить детектив Бергстром, – судмедэксперт обнаружил и еще кое-что в ходе вскрытия.


Она посмотрела на какую-то фотографию на столе, а затем перевернула ее вниз изображением.

– Я не стану вам этого показывать. Наверное, в этом нет необходимости. Он нашел синяки, Мерри. Следы травм. И они тоже появились задолго до смерти. Они показались эксперту… нанесенными умышленно. Они не похожи на обычные детские ушибы и царапины. Скорее, кто-то специально стремился причинить боль. – Бергстром наклоняется близко, слишком близко. Я чувствую запах, догадываюсь, что у нее было на обед. Рыба с луком. – Мерри, я уверена, вы понимаете, к чему я веду. Понимаете, как это выглядит в наших глазах? И к каким выводам мы приходим. Я уверена, вы понимаете, почему мне нужно услышать от вас правду.

Нужно держаться. Не сломаться, никого не впускать в душу!

Она делает глоток кофе. Просит кого-то принести стаканчик кофе и мне.

– Нет, спасибо.

Они тут все такие культурные – даже в полицейском участке. Комната маленькая, но хорошо освещена. Стол, пара стульев. Окон нет, чтобы не провоцировать отчаявшегося человека выброситься через стекло. Нет ручек, чтобы не было соблазна вонзить ее в яремную вену. Коробка. Гроб, пульсирующий белым шумом и бесконечными вопросами.

– Давайте вернемся к нашему делу, – говорит детектив. – К началу. Вы переехали… где-то год назад?

– Чуть больше года.

– Вы были в положении.

– Да.

– У вас было желание переезжать сюда?

Я нервно сглотнула:

– Нет.

– Идея принадлежала вашему мужу?

– Да.

– Он говорил об этом некоторое время? Он всегда планировал переехать сюда?

– Нет.

– Значит, ваш переезд связан с тем, что он потерял работу в университете?

– Нет, – возразила я. – Он хотел уйти оттуда. Заняться чем-то другим.

Она покачала головой.

– Он был уволен. Уволен за… – как здесь написано? – неоднократные домогательства сексуального характера, за неподобающую сексуальную связь со студенткой. Тут правильно сказано?

Я поворачиваю руки ладонями кверху и внимательно рассматриваю линии на них. Короткая линия сердца, как мне однажды сказали. Не помню точно, что это значит. Я сгибаю ладонь, чтобы кожа сморщилась и линия стала длиннее. Ну вот, теперь у меня совсем другая судьба.

– Это официальное уведомление из Колумбийского университета, – настаивает детектив.

Я не произношу ни слова.

– Жена всегда о таком знает, верно? У жены всегда есть это хваленое шестое чувство.

Я по-прежнему храню молчание.

– У вас есть здесь друзья? Работа?

Я отрицательно качаю головой.

– А у мужа? Он работает? Много путешествует, по его словам. И зачастую вы оставались с Конором одна?

– Да, пожалуй.

Она делает пометки в своем блокноте.

– А у него мог быть здесь роман?

Я закусила губу.

– Значит, муж заводит интрижку, теряет работу, забирает вас, чтобы начать новую жизнь где-то далеко-далеко от дома. У вас нет ни друзей, ни работы, ни родных – правильно? Здесь, в Швеции, у вас никого и ничего нет?

– Мне никто не нужен. Мне ничего больше не нужно.

Но она игнорирует мое замечание.

– Значит, вы совершенно одна. Застряли в этом заповеднике, где, будем откровенны, довольно хорошо летом, но в зимние месяцы – не дай бог! Даже у самых лучших из нас может не выдержать психика, верно? Тут так одиноко, вы тут отрезаны от всего мира.

Я продолжаю хранить молчание.

Детектив Бергстром кивает:

– Я бы точно сошла с ума. Может быть, и вы тоже.

Сумасшедшая. Сумасшедшая женщина, которая заперта в этом уединенном месте. Женщина, которая причиняет боль собственному ребенку. Детоубийство? Так, кажется? Как это назовут? Родительница-душительница! Без сомнения, именно так и будет написано в новостях. Журналисты любят аллитерацию в таких заголовках. Что-нибудь запоминающееся.

– Мерри, вы любили своего ребенка? Он был для вас желанным?

Все внутренности свело в тугой узел.

– Да, да, – воскликнула я. – Я люблю своего сына! Я люблю его!

«Лгунья, лгунья, – звучит в голове набатом. – На воре и шапка горит!»

В комнатке тотчас стало как-то слишком жарко. Я оттягиваю ворот свитера, чтобы было легче дышать. В животе громко урчит. Мне нужно поесть.

– Конечно, вы его любите, – соглашается она. – Конечно.

Мы немного помолчали. Я нервно пью воду.

– Странная вещь, эта любовь, – задумчиво добавляет детектив. – Ее всегда кажется мало, верно?

Она наблюдает за мной, глаза настойчиво буровят меня, словно она старается заглянуть в самую душу. Какую тьму она там видит?

– Иногда чувствуешь себя так, словно попал в западню, верно? – продолжает она. – Любовь. Брак. Материнство. Это занимает так много времени. И такая ничтожная отдача.

Лицо моей матери, застывшее в гротескной пластиковой маске. Лицо отца с отчаянной мольбой в глазах. «Отпусти меня, Морин, дай мне уйти!»

«Я ненавижу вас! Ненавижу вас обоих!» – кричала я.

Его мозги разлетелись по комнате, растеклись по настольной лампе в кабинете. Зачем она заставила меня смотреть на это? «Замужество, – сказала она. – Вот что получаешь за тридцать лет брака».

Как там говорится? Антонимом любви является вовсе не ненависть, а безразличие. Ненависть – это то, что чувствуешь, когда любовь предает тебя.

«Я никогда не хотела быть матерью, – сказала Морин. – Это твой отец хотел ребенка, но он мечтал, что это будет сын».

О, Конор, Конор, что я наделала?

– Пожалуйста, давайте прекратим, – взмолилась я. – Пожалуйста!

– Я не могу прекратить, Мерри, – ответила мне детектив Бергстром. – Ребенок погиб. Ваш ребенок!

Меня трясло от слез и ужаса.

Некоторым женщинам просто не дано быть матерями.

Или они этого не заслуживают.

Сидящая напротив меня детектив Бергстром по-прежнему чего-то ждала.

– Он ничем не болел, Мерри. И умер он не по естественным причинам. Но вы это и так знаете, верно?

Да, да. Одеяло на голову. Плюшевый медвежонок, подушка. Или вес моего собственного тела. Да, да, сколько раз я представляла это – не могла отважиться. Поступить так с этим мальчиком, этим ребенком.

Думать, хотеть – и сделать это… С самого начала нежеланный ребенок, теперь лишенный жизни – постыдная тайна, замотанная в одеяльце… Я с самого начала планировала убить его – и теперь он убит!

– Мерри, – повторила детектив Бергстром, – вы это знаете.

– Нет.

– Знаете, знаете! Знаете, потому что вы там были.

– Нет!

Сделай это, сделай!

Набраться мужества – и сделать это! Ребенок на руках, в последний раз. Разруби этот узел! Сделай так, чтобы его не стало!

Чтобы начать все сначала. Чтобы вернуться назад. До Кристофера. До всей этой лжи. «Я знаю», – написал он. Но что это значило? Мне нужно все исправить.

Только мы.

Сэм и Мерри. Мерри и Сэм.

– Мерри, – настаивала детектив Бергстром, – мы обе знаем, что вы были там. И мы обе знаем, что это вы его убили.

Сэм

Фрэнк привезла меня из полицейского участка домой. Ни я, ни она не вымолвили ни слова. Я сжимал кулаки, стискивал челюсть так, что зубы скрипели. Щипал себя и чувствовал эту боль. Да, боль отвлекала, но ненадолго.

Приехав домой, я сразу направился в сарай. Влив в себя несколько глотков виски прямо из бутылки, почувствовал приятное тепло. Гнев начал постепенно отступать.

Вспомнил лицо Мерри, когда ее сажали в полицейскую машину.

– Убийство, – сказали они. – Мы думаем, что вашего сына убили.

Фрэнк просунула голову в дверь сарая:

– Если что-то нужно, просто скажи.

– Ничего. Оставь меня в покое, – покачал я головой.

Я упал на пол и положил бутылку рядом с собой. На экране телефона высветилось сообщение: «Где ты сегодня был?»

Малин.

Голова поплыла. Пол начал качаться подо мной.

Чтобы заснуть, мне надо напиться.

Утром на мне было одеяло, а под головой подушка. Фрэнк. Я подскочил – слишком резко. В голове громко и яростно стучало. Пальцы закостенели. Я зашел в дом. Поставил вариться кофе. Окинул взглядом дом. Мавзолей. Именно так он сейчас выглядит. Мемориал в честь умершего и гибели мечты. Сейчас этот дом не представлял никакой ценности. Никакого проку от него не было.

Кофе подгорел, но я все равно его выпил. Я сидел и смотрел на фотографию, прикрепленную к холодильнику магнитом в форме кренделька. На ней Мерри, Конор и я. Снимок был сделан в начале лета во время нашей поездки по архипелагу Гетеборга. Паромы, озера, мороженое и много солнца. Мы отправились на пароме на остров Донсо, гуляли по маленькой рыбацкой деревушке, на причале пили кофе с пирожными. На Стирсо ели устриц. На острове Бранно купались и загорали. Окунали ножки Конора в воду и смеялись, глядя, как он морщится от удовольствия, ощущая приятную прохладу.

Улыбающиеся счастливые лица.

– Здесь так все просто и ясно, – сказал я однажды Карлу. – Как будто ничего плохого никогда не происходит и не может произойти.

– Ты даже не представляешь себе, сколько здесь людей, страдающих депрессией, и алкоголиков. Или депрессивных алкоголиков, – засмеялся он.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я.

– А погода, – добавил он, – только ее одной достаточно, чтобы свести тебя с ума.

Я подумал, что он как в воду смотрел.

Я взял пустую кофейную чашку и швырнул ее об оконное стекло. Чашка разбилась, а оконное стекло – нет.

В кухню вбежала Фрэнк:

– С тобой все в порядке, Сэм?

– Все хорошо, – ответил я. – Просто прекрасно.

Она предложила приготовить яйца:

– Тебе нужно поесть. Тебе действительно это нужно.

Она поставила на стол тарелку, положила нож, вилку и салфетку. Налила в чашку кофе, но, понюхав, вылила в раковину.

– Я сварю свежий, – предложила она.

Потом нашла щетку и подмела осколки разбитой чашки.

– Не нужно этого делать, – сказал я, – брось.

Она все равно подмела и стряхнула с совка осколки в мусорное ведро. Потом вымыла руки.

– Разве ты не должна была вчера уехать? – спросил я; она кивнула. – Ты пропустила свой рейс.

– Мне показалось, время было неподходящим, чтобы уезжать. Я нужна Мерри.

Я фыркнул.

Она поставила передо мной яйца и намазанный маслом ржаной тост, а также банку черничного джема. Я уставился на наклейку с почерком Мерри. Еще один из ее домашних подвигов.

Женщина, которая варит это чертово варенье и которая подозревается в убийстве собственного ребенка.

Я наблюдал за Фрэнк, за ее передвижениями по дому. Она убирала, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Почувствовал укол сожаления. Слышал, как она всхлипывала в ванной. Вспомнил, как она обращалась с Конором. Вела себя непосредственно. Такой я еще никогда ее не видел. Она словно была рождена, чтобы стать матерью и любящей женой.

Прозвенел звонок в дверь. Карл.

– Я могу уйти, – сказал он, – если выбрал не самое удачное время для визита.

– Сейчас нереально выбрать удачное время.

– Понимаю. Просто решил, что тебе, возможно, нужна компания. Может, прогуляемся или что-нибудь еще придумаем, чтобы отвлечься.

– Подожди, – сказал я. Выскользнул из дома и прошмыгнул в сарай.

Вернулся с бутылкой виски в руке.

– Неплохо, – сказал он.

Мы побрели по пыльной дороге, соединяющей наши участки, вышли за пределы заповедника, пересекли шоссе и направились к лесу.

– Я знаю одно место, – сказал он. – Мы с Эльзой часто туда ходим.

Мы шли быстро. Я размахивал рукой с полупустой бутылкой.

– У меня просто нет слов, правда, – сказал он.

– У меня тоже.

– Мы соболезнуем. Нам жаль, что вы понесли такую огромную утрату.

Взобравшись на вершину холма, мы оказались на поляне, с которой открывался вид на озеро. Она была окружена деревьями, покрыта мягким мхом. Под ногами лопались ягоды черники.

Мы сели на полено – кусок мертвого дерева, которое сгнило или было срублено. Я передал Карлу бутылку, и тот отхлебнул из нее. У него был суровый вид, щетина на лице. Но ему это шло. Странно, почему я заметил.

Он вернул мне бутылку, и я сделал глоток.

– Вчера они забрали Мерри, – сообщил я.

– Мерри?

– Они утверждают, что смерть Конора подозрительна. Возможно, его убили. Удушение.

– О боже, Сэм.

– Обнаружили какие-то точечные кровоизлияния, – я покачал головой.

Господи, мне даже трудно это вымолвить. Меня тошнит, когда я думаю об этом.

– Но Мерри, – недоверчиво произнес он.

Хотя, конечно, он не мог не заметить, какой она была матерью. Чуть ли не «матерью года», чтоб ей пусто было!

– Когда это случилось, никого, кроме нее, рядом не было, – сказал я.

Я сделал еще один глоток, на этот раз медленный и длинный. День был холодный, над озером висел густой туман. Я дрожал. Подумал, стоит ли ему рассказать другую новость.

Нет, не сейчас.

– Выпей еще, – сказал Карл, и я снова отхлебнул.

Я был благодарен за то, что у меня помутилось сознание. Мысли перемешались, и я заблудился во времени. Вспомнил нашу свадьбу, Мерри, которая обещала принадлежать только мне. Потом Мерри в Нью-Йорке, возвращавшаяся домой по ночам. «Большая фотосессия», – с раскрасневшимся лицом оправдывалась она.

Потом беременность. Мечта сбылась. Ребенок, залог семейного счастья.

Теперь ничего нет. Она все испортила.

– Кто мог навредить ребенку? – сказал я. – Каким надо быть чудовищем, чтобы это сделать?

До сих пор не могу поверить в случившееся.

Карл молчал.

Я сделал очередной глоток и поперхнулся. Проглотил виски вместе со слюной.


– Они еще кое-что обнаружили, – сказал я. – Предшествующие повреждения – так они назвали. Подозрительные синяки и перелом.

«Синяки», – вдруг вспомнил я.

Карл похрустел костяшками пальцев. Потом наклонился, взял бутылку и сделал долгий глоток.

– Сэм, – сказал он, – это, конечно, не мое дело. Но несколько раз Эльза говорила мне, что слышала громкий плач, доносившийся из вашего дома. В первой половине дня.

Я выжидал.

Он пожал плечами:

– Не знаю. Могу только сказать то, что она мне говорила. Плач, громкие крики. Разные звуки. Разные… причины. Она несколько раз говорила мне. Конор всегда плакал. Эльза считала, что дети так много не плачут, когда у них режутся зубы. Похоже, что там происходило что-то плохое.

Я посмотрел на свои руки. Кулаки сжимались и разжимались.

Мне становится все больнее и больнее. Меня тошнит, просто наизнанку выворачивает. Так плохо, что хочется голыми руками добраться до своих внутренностей, как филиппинские хилеры, за операциями которых я однажды наблюдал. Да, я хочу залезть пальцами в свою плоть и вырвать каждый кусок кровоточащей гнили, боль, горе и жгучую раскаленную ярость, которая глубоко и прочно засела внутри меня, напитываясь осознанием измены Мерри.

Что хуже, убийство или ложь? На мой взгляд, они равноценны.

Мы с Карлом подошли к дому сразу после прибытия полиции.

– Они предъявили ордер на обыск, – сказала Фрэнк. – И сразу прошли в дом.

Они ходили по всему дому, с фотоаппаратами и прозрачными пакетами для сбора вещественных доказательств. Туфли в пластиковых чехлах, чтобы не утратить ни одну из улик. Треск, щелканье. Фотоаппараты и вспышки – вся наша жизнь упаковывалась в сумки, чтобы отправиться на исследование.

Я зашел в спальню. Мужчина-полицейский как раз вытаскивал что-то из одного из ящиков Мерри.

– Что это? – спросил я.

– Похоже на противозачаточное средство, – ответил тот. Он открыл пакет для улик и кинул туда круглую упаковку противозачаточных таблеток.

Противозачаточные средства. А как же те благоприятные дни, те наивные и романтичные обсуждения нашей «чертовой дюжины»? «О, Сэм, не могу дождаться. Чем нас будет больше, тем веселее».

Все было просто игрой. Все. Мерри лгала, притворялась и лицемерила. Она всего лишь устраивала представления, а я ей верил, верил, что так все и было на самом деле.

Фрэнк

Я изо всех сил стараюсь делать все возможное, чтобы быть полезной. Не попадаться Сэму на глаза, но оказаться рядом с ним, когда он посчитает, что нуждается во мне. Бедняга. Его дважды постигло горе. Сначала умер ребенок, а потом выяснилось, что его жена – убийца. Страшный поворот событий, ужасное и трагическое разоблачение. Женщина, которая отняла жизнь у собственного ребенка. Разве ее поступок не противоречит всем законам природы? Похоже на психическое расстройство.

До сих пор не могу поверить, что того очаровательного, волшебного малыша больше нет.

Его присутствие ощущается во всем доме. Его запах, одежда, маленькие яркие деревянные кубики. В холодильнике ровными рядами выстроились нетронутые банки с детским питанием, зеленые и оранжевые пюре, которые готовы отправиться ему в рот – вжик-вжжик, чух-чух. На полу любимые игрушки – паровозик и самолет-истребитель. Он расплывался в счастливой улыбке, когда брал их в руки.

В ванной комнате на краю ванны его с нетерпением ждут пластмассовые игрушки: три большеглазые пищащие уточки и голубой слоник, из хобота которого выдавливалась мыльная пена. Кря-кря. Буль-буль.

Носочки, снятые с его пальчиков и провалившиеся в щели дивана. Стерилизованные бутылочки, поставленные в ряд в кухонном шкафу. Коричневые изжеванные соски, которые нужно положить на место. Книги с толстыми картонными листами, книжки для купания, приспособление для коляски, автокресло, игровой коврик на полу, слабый запах недоеденного диетического печенья, которое он где-то выплюнул – там, где знал только он. Лучи солнца освещали на стекле двери отпечаток его руки и оставленные его слюнявыми губами следы, которые еще не успели отмыть. Он был в каждом уголке дома. При мысли, что он исчез из этого мира, мне становится очень больно и тоскливо.


Сегодня вечером я приготовила ужин – жаркое с овощами, собрав последние морковки и зелень, которые уцелели в огороде. Сделала зеленый салат и домашний винегрет.

Повязывая вокруг своей талии фартук Мерри с красными полосками, я вздрогнула.

Где она сейчас? В камере или на очередном допросе? Я знаю, в чем сейчас ее обвиняют, и знаю о других ее злодеяниях. Тем не менее мне ее жаль. Моя лучшая подруга. Отчаявшаяся женщина. Женщина, попавшая в западню из-за собственной лжи.

– Ложь похожа на снежный ком, – предостерегала меня мама, – чем больше его катаешь, тем больше он становится.

Уверена, что за всю свою жизнь Кэрол не произнесла ни одного лживого слова.

В кухню вошел Сэм:

– Что это?

– Иногда хороший ужин помогает отвлечься. Съешь хоть немного.

Я зажгла свечи, налила ему виски.

Сэм сел. Я наложила еду на тарелку и поставила перед ним. Он положил кусочек в рот, стал с шумом пережевывать и глотать, а стены отзывались эхом на производимые им звуки.

– Ты ее хорошо знаешь, – через некоторое время заговорил он.

– Я думала, что да, – вздохнула я.

– Ты знаешь все ее секреты, – сказал он, внимательно посмотрев на меня и направив на меня свой нож. – Ты знаешь, что она делала.

Должно быть, мое лицо выражало испуг и удивление, которые я испытывала в тот момент.

– Да, – сплюнул он. – Ты все знала, правда?

Я сглотнула и покачала головой:

– Прости, Сэм. Мне так жаль. Я не хотела вмешиваться. Я не хотела… Она же моя лучшая подруга.

– Рассказывай, – еще раз сплюнув, потребовал он, – все рассказывай.

– Хорошо, – начала я, сделав глубокий вздох. – Это случилось вскоре после моего приезда. Как-то днем я проходила мимо комнаты, где она меняла Конору подгузник. Она положила его на спину и долго стояла, глядя на него сверху вниз. Потом схватила его ножки, сдавила их и ущипнула. Мерри причинила ему боль, и было очевидно, что она сделала это нарочно.

Сэм молчал.

– Конор заплакал, – продолжала я, – и она убрала от него свои руки. Я ушла. Я не могла поверить в то, что только что видела своими глазами. Сэм, я собиралась все тебе рассказать, клянусь. Я написала тебе письмо. Планировала вручить, перед тем как уеду. Ты бы узнал. Ты бы узнал обо всем.

Он опустил взгляд и посмотрел на свои кулаки.

– Нет, нет, ты не поняла, – пробормотал он. – Я не то хочу услышать.

– Мне так жаль, – произнесла я. – Ты хочешь поговорить обо всем, что произошло? Я не перестаю думать, что, если бы я рассказала тебе раньше, возможно, все было бы по-другому. Быть может, и Конор остался бы с нами. Все могло бы сложиться иначе.

Он холодно рассмеялся и отодвинул от себя тарелку.

– Лучшая подруга! – выплюнул он. – Более странной и дурацкой дружбы мне еще не приходилось наблюдать.

Он встал и потянулся за виски.

– Спасибо за прекрасный ужин, – усмехнулся он.

Схватил бутылку и стремительно вышел в темноту. Он вернулся в сарай, как медведь в свою берлогу.

Я стряхнула объедки в мусорное ведро и скользнула в свою комнату. Вытащила спрятанное между страниц моей книги письмо, которое написала Сэму. Я раскрыла его и быстро прочитала все, что в нем написала.

Физическое насилие. Пробежки в лесу.

Я вернулась к столу, на котором все еще мерцали свечи, лежали столовые приборы и остатки уютного ужина на двоих. Я поднесла письмо к горящей свече и подождала, пока язычок пламени оближет бумагу и полностью ее поглотит.

Сэм

Я не знаю, как сдержаться. Это поглощает меня. Безжалостно. Я кусаю кулаки, стискивая зубы до тех пор, пока они не вонзаются в кожу. Все сильнее и сильнее сжимаю челюсти, до самой кости. Да, боль – единственное утешение. Когда боль становится непереносимой, я останавливаюсь.

Когда я был ребенком, Ида с дедом, посетив Идину родину, привезли мне в подарок книжки с картинками. Это были переводы на английский шведской детской классики. «Черничный дедка», «Дети в лесу», «100 шведских народных сказок». Там рассказывалось о волшебных приключениях среди заснеженных сосен. В книжках было множество красочных иллюстраций, с улыбающимися детьми и лесными обитателями. Изредка на их страницах обитали и пугающие персонажи – злобные тролли или коварные лесные девушки-хульдры. Но в основном сказки заканчивались оптимистично – «и жили они долго и счастливо». Черничные мальчики, черничный король, отзывчивый, веселый и добрый.

«О, ты полюбишь Швецию, – говорила Ида своим очаровательным певучим стаккато. – Там так красиво! Это прекрасное место».

«А я туда когда-нибудь поеду? – спросил я однажды, и она поцеловала меня и похлопала по руке.

«Конечно, мой мальчик, конечно».

Я любил Иду. Она была совсем не похожа на мою мать, такая мягкая, добрая и какая-то теплая. Она дарила свою любовь без всяких скрытых мотивов.

* * *

– Швеция, – сказал я Мерри. – Давай поедем в Швецию.

Мы только что узнали о ребенке. Там нас ждал дом, в совершенно незнакомой стране. Дивный новый мир; нам там будет лучше, мы там станем лучше!

Я вдруг остро осознал, какая она хрупкая и беззащитная, какие у нее тонкие косточки, слабые мышцы. Давай я, не поднимай это, оно слишком тяжелое. Перераспределение ролей и целей. Отношения муж-жена, будущие родители. Я покупал ей витамины и специальную литературу, распечатывал из Интернета списки вещей, которых стоило избегать: тунец, форель, токсичные моющие вещества.

Как в сказках Иды, я построил наш дом из дерева и камня, засадил участок цветами и виноградными лозами. Мы вы´носили и родили ниспосланное нам дитя, и впереди у нас была долгая жизнь. Все, что в нашей жизни или в нашем детстве шло не так, в его жизни будет сделано как следует.

Мать всегда говорила мне, что отец бил меня, – я этого не помню, но она настаивает на том, что так оно и было. «Вот почему я прогнала его прочь», – сказала она.

Она сдалась и сообщила мне его полное имя только в то утро, когда мне исполнился двадцать один год, когда моя рука прижала ее голову к подушке. Я встретил его в стейк-хаусе на Мичиган-авеню. Не нужно было спрашивать, были ли мы с ним отцом и сыном.

– Она обманула меня, – сказал он. – Забеременела, чтобы я ушел от Бет.

Он не оставил ни Бет, ни их троих сыновей. И он не хотел обо мне знать.

– Ничего личного, – сказал он.

Мы пожали друг другу руки, а потом разошлись по разные стороны моста Мичиган-авеню.

Отец для меня не существовал, но для своего сына я буду существовать всегда. И именно так мне удалось бы стать лучше.

* * *

Мне хотелось верить, что шведам просто не к чему придраться в нашей жизни. Мы порядочные, здравомыслящие. Все у нас достойно, все красиво и цивилизованно. Все в меру.

Lagom, как у них говорят, «умеренно». Даже глядя в аэропорту на семью шведов средних лет, уже ранним утром переливающих алкоголь в свои фляжки, или слушая неонацистские речовки, которые скандируют прямо под стенами шведского парламента, или читая в местных газетах об отцах, которые приковывали своих дочерей цепями в подвалах, – даже тогда я отказывался верить в плохое. Я привез нас сюда, чтобы мы могли стать теми людьми, какими я нас представлял, чтобы мы жили вдали от больших городов и их соблазнов, от воспоминаний, которые так и норовили нас поглотить.

Она могла стать такой женой, которая мне нужна. Матерью, которую заслуживал мой сын. Начать с чистого листа. Вот чего я хотел.

Нет, еще кое-что. Способ сдерживать ее. Заставить сосредоточиться только на том, что имело значение.

Совсем одна. Никаких друзей. Никакой работы. Только я.

Только мы. Так будет лучше.

Я бродил по дому, входил и выходил из комнат, как хомяк в лабиринте. Я останавливался у двери в комнату Конора, не в силах зайти туда. Вместо этого запирался в студии и часами снова и снова просматривал свои старые неотредактированные записи. Файлы, помеченные только датами, на некоторых просто было написано «Конор», некоторые относились к тому времени, когда он еще не пришел в наш мир.

Конор, которому всего один день от роду. Улыбающийся Конор, плачущий, спящий Конор. А вот он постарше, хлопает в ладоши, лежит во дворе, на газоне, он и Мерри, бок о бок, ребенок, прижимающийся к изгибам ее мягкого тела. На одном из видео она щекотала его под подбородком, чтобы он засмеялся на камеру. «Молодец, – приговаривала она, – ты мой молодец!»

На другом видео я кормлю его с ложки – он первый раз пробует твердую пищу, целое событие. А потом – мой день рождения, Конор у меня на коленях, перед нами – шоколадный торт, который испекла Мерри, в него воткнуты свечи, и мы вот-вот загадаем желание. Я задул свечи – и Конор расплакался, потому что пламя погасло.

У нас куча записей. Конор взрослеет передо мной на экране, жизнь стремительно развивается. Он почти всегда выглядит счастливым, самый обычный мальчик, еще не испорченный этим миром. Мы тоже выглядим счастливыми. Она заставила меня поверить в это.

Последняя запись, которую я просматривал, была обозначена как «Озеро». Она была сделана в начале весны. Мерри в цветастом сплошном купальнике. Конору около четырех месяцев, он улыбается, лежа у нее на руках, на голове панама, голенький животик, малыш сучит ножками и ручками.

«Вот это – настоящая жизнь!» – слышу я собственный голос за кадром.

Мерри не шелохнулась в ответ. Она улыбается какой-то неестественной, словно нарисованной улыбкой, шея напряженно застыла. «Вот оно что», – теперь я замечаю. Камера такое не пропускает. Руки напряжены, пальцы жестко сжимают толстенькие белые детские ножки. Ребенок кричит, сердито и обиженно, и камера гаснет.

Я прокрутил запись снова. Потом в третий раз. Увеличил. Смотрел, как пальцы впиваются, сжимают тело, сдавливая, причиняя боль.

Выключив экран, я долго сидел в темноте.

Она выставила меня дураком. Растоптала все, что я для нас построил. Растоптала мои мечты.

Она все время только и делала, что лгала, обманывала.

Предательница.

Все это время она меня предавала. Я вспомнил упаковку противозачаточных таблеток. Но зачем, если она знала, что…

А может, она не знала. Может, только догадывалась.

Поэтому она так поступала? Застывшее лицо Конора улыбалось мне с экрана. Было невыносимо смотреть на него. Его лицо перестало быть родным. Оно стало каким-то чужим.

И мне больше не жаль, что его не стало.

Мерри

Сколько дней прошло с тех пор, как я видела солнечный свет? Или спала, или мылась? Я едва могла поднять голову. Волосы чесались. Когда я скребла голову ногтями, то расцарапывала кожу до крови.

– Я говорю правду, – повторяла я.

– Да вы ни слова правды не сказали, Мерри. Одну только ложь!

– Нет, вы не понимаете, – покачала я головой. – Это была не я, я точно этого не делала.

«Фрэнк, – чуть не сказала я, – вероятно, она могла…» Но какой ей смысл? Вся ее показная материнская забота о нем в последние несколько недель. Вся эта материнская мудрость, внимательность – на ее фоне я выглядела только хуже.

– Вы хотите представить себя жертвой, – сказала детектив. – Этакой скорбящей матерью.

– Я и есть скорбящая мать.

– Нет. Вы – женщина, которая убила собственного ребенка.

– Какой сегодня день?

– Четверг.

– Когда меня сюда привезли?

– Во вторник утром.

– А где мой муж?

– Он ушел домой.

– Когда я смогу его увидеть?

– Он не хочет вас видеть.

Кто-то принес мне свежий кофе и булочку с корицей. Я с жадностью на нее накинулась. Зубы покрыты неприятным налетом.

Детектив Бергстром вернулась в комнату. Она переоделась. Свежая рубашка, темно-синий брючный костюм. На ногах белые кроссовки. Она поставила передо мной бутылку воды. Негазированной, как она сказала. У них закончилась газированная вода.

Она села.

– Мерри, – начала детектив, – вы сейчас далеко от дома. Но в вашем случае это даже хорошо. Шведское правосудие отличается от американского. Мы стремимся не наказать нарушителя закона, а реабилитировать его.

Она подняла руки над головой и потянулась. Я сразу поняла, что она сильна в йоге. Гибкая. Я несколько месяцев была тренером по йоге. Вела занятия в Колорадо, пока жила с Мэттом, инструктором по сноубордингу.

– Зачем я все это вам говорю? – продолжала женщина. – Я говорю потому, что искренне хочу вам помочь. Оказать вам ту помощь, в которой вы, вероятно, давно нуждаетесь. Вы меня понимаете?

Я на нее даже не взглянула.

– Я работаю детективом очень долго. Так долго, что уже успела столкнуться с несколькими подобными случаями. Отчаявшаяся, подавленная мать, которая не в состоянии справиться со своей ролью. Вечно отсутствующий отец, и где-то между ними – ребенок. В результате – трагедия. Мы пытаемся помочь этим женщинам, потому что… Мерри, посмотрите на меня!

Я позволила ей поймать мой взгляд.

– Потому, что я знаю, что они вовсе не плохие люди, – закончила она. – Просто женщины, доведенные до края, загнанные в невыносимые для них рамки. Они совершили очень, очень плохие поступки. Но им можно помочь. Их можно простить. Но начать нужно с выяснения истины.

В папке с моим делом появилось больше документов. Она открыла ее, порылась в бумагах и нашла то, что хотела.

– Ваш отец покончил жизнь самоубийством.

– Почему мы говорим о моем отце?

– Мы говорим о состоянии вашей психики. В 2014-м умерла ваша мать. Правильно?

– Да.

– А как она умерла?

С разрезанной грудью и сосками в хирургическом контейнере рядом с операционным столом. Ирония или сатира? Я помню, как мне позвонила Эсмеральда, ее домработница, и сообщила новость.

– Она умерла во время пластической операции, – ответила я детективу.

– Она делала несколько операций?

– Да.

– Она принимала антидепрессанты?

– Не знаю. Она принимала много обезболивающих препаратов.

– У вас с ней были хорошие отношения? – поинтересовалась собеседница.

– Она была моей матерью, – пожала я плечами.

Кто-то постучал в дверь, и детектив Бергстром вскочила, чтобы открыть замок. Она сказала что-то по-шведски и быстро закрыла дверь за человеком, прервавшим наш разговор.

– Невероятно, – сказала она. – На табличке написано «Не беспокоить», и все равно кто-нибудь обязательно постучит. А как насчет Сэма? – продолжала она. – Как вы считаете, у вас счастливый брак? Он хороший муж?

– Я очень устала, – призналась я.

– Нам осталось разобраться только с одним вопросом. Сэм. Что он за человек?

– Он хороший муж, – сказала я.

– Вспыльчивый?

– Нет.

– Властный?

– Нет.

– Вы уверены? Разве не он привез вас сюда и запер в четырех стенах совсем одну?

– Нет.

– Он производит впечатление очень деспотичного человека. Переезжай сюда, делай это. Рожай ребенка. Сиди дома. Он самолично принимает все решения. Именно он решает, какой должна быть ваша жизнь.

– Нет, – возразила я. – Нет!

Она пытливо заглянула мне в глаза. А потом сделала какую-то пометку в своем блокноте. Потом глотнула воды из своей бутылки.

– Мерри, знаете, что я думаю? Я думаю, дело было так: Сэм загулял со своей студенткой, его выгнали с работы. Он пакует вещи, хватает вас и отправляет в богом забытую Швецию. А потом бросает вас на весь день одну с новорожденным ребенком. Ни друзей, ни помощи. Все незнакомое, все чужое вокруг. И ребенок становится для вас западней. Уехать вы не можете. Сэм вам не разрешит, верно?

Ее глаза блестели. Подмышки ее пиджака взмокли от пота. Она весь день отчаянно потеет.

– И знаете, что у вас появляется? – Она наклонилась вперед, так что ее лицо оказалось прямо перед моим. – У вас появляется мотив, – закончила она.

Сэм

Я хочу, чтобы она страдала. Хочу, чтобы она заплатила за все.

В студии я обработал видео, на котором Мерри причиняла боль Конору. Я обрезал запись, выделив только эту сцену, и закольцевал. Все, улика налицо.

Схватил свои ключи с кухонного стола. Фрэнк только что проснулась.

– Я еду в полицейский участок, – бросил я ей.

Я вручил диск детективу, сел рядом с ней. Просмотрев видео, она покачала головой. Потом прокрутила еще раз и вздохнула.

– Теперь вы убедились, не так ли? – сказал я. – У вас есть доказательство, что она это сделала.

Она отрицательно мотнула головой.

– Нет, – произнесла она, – ваша жена ничего не признает. Она настаивает, что не убивала сына.

– Да она просто долбаная актриса, – выругался я. – Я дам ей это просмотреть.

Детектив встала и стала ходить взад-вперед по комнате.

– Я подумала, что, возможно, она будет откровенной с вами. Может быть, вы сможете заставить ее разговориться.

– Я не смогу, – покачал я головой. – Я ее убью.

– Попробуйте, – настаивала детектив Бергстром. – Вы бы могли заставить ее сказать правду.

В комнате Мерри подняла голову и увидела меня. У нее очень осунулось лицо.

– Сэм, я этого не делала. Ты должен мне поверить.

– Я не верю ни одному твоему слову, Мерри. Ты все время лгала мне.

Она отрицательно качала головой:

– Нет, нет. Пожалуйста!

Мне дали ноутбук. Я повернул его экраном к Мерри и включил видео. На нее смотрело ее собственное лицо. Она видела свою улыбку, которая на самом деле была фальшивой, как и объятие, в которое она заключила сына.

– Смотри, – велел я.

Она стиснула свою талию и застонала. Проклятая стерва. Мне хотелось ее ударить, избить до крови. Бам! Треснуть ее головой об угол стола, и ее череп расколется на две аккуратные половины. Мозг вытечет струйкой из носа. Зрачки закатятся, и в пустых незрячих глазах будут видны лишь одни белки.

Передо мной – моя жена. В радости и в горе. Более страшного горя трудно себе представить. Эта женщина вызывала во мне только ярость и омерзение. Давай, сделай это, почему бы и нет? Ты уже все потерял, у тебя больше ничего нет. Я наклонился вперед, и она вздрогнула.

– Я тебе расскажу, Сэм, – сказала она. – Я тебе все расскажу.

Я откинулся на спинку стула.

Мерри вытерла глаза. Выглядела она просто отвратительно. В ней не осталось ничего человеческого.

Я ждал.

– Ты прав, Сэм, – тихо сказала она. – Я во всем виновата.

Мерри

– Я делала это. Ты прав. Я обижала его. Признаюсь, что делала ему больно. Щипала, сильно сдавливала его. Я… я заставляла его плакать. Не знаю почему. Не могу объяснить. Не могу разобраться в самой себе. Я что-то чувствовала и не знаю что. Гнев, злость. Ощущала себя в ловушке. Меня будто что-то душило. Будто я жила не своей жизнью. Впрочем, как и всегда.

Он смотрел на меня с перекошенным от злобы лицом. В его глазах читалась ненависть, очень много ненависти.

– Не знаю, за что я ему мстила. Просто он оказался рядом. Такой чистый, такой невинный, а внутри меня было столько гнили! И такая пустота! Тебе не понять.

– Ты лгала мне, Мерри. Постоянно лгала. С твоей стороны это была игра.

– Нет.

– Да.

– Мне так жаль, Сэм. Мне невыносимо жаль.

– Ты ищешь прощения?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы я понял тебя?

– Ты мне тоже врал, Сэм.

– Чушь!

– Да, Сэм. Ты соврал, что мы переехали сюда, чтобы изменить нашу жизнь к лучшему. Думал, я не знала, что тебя уволили? Что у тебя была очередная любовная интрижка со студенткой?

– Будто сейчас это имеет какое-то значение. Будто сейчас это важно. Интрижки на стороне, – он холодно рассмеялся и ухмыльнулся. – Ты действительно хочешь поговорить о моих любовных похождениях?

Я закрыла руками лицо:

– Я этого не делала. Ты должен мне верить.

– Кроме тебя, рядом с ним никого не было, Мерри. А его задушили.

Я покачала головой:

– Нет, Сэм. Там кто-то был. Я виновата в другом. Понимаешь, я его оставляла. Я увозила его в лес и там бросала, чтобы побегать. Я просто хотела…

– О боже, Мерри, я даже не знаю, как тебя назвать.

– Мне нужно было бегать, Сэм. Мне нужно было побыть в одиночестве. Подвигаться. Почувствовать, что я могу сделать что-то для себя. Почувствовать себя живой. Ты постоянно куда-то уезжаешь, а я остаюсь одна. Ты же знаешь, как я ненавижу оставаться дома одна.

«Ты слишком любил его! – хотелось крикнуть мне. – В твоем сердце не оставалось места для меня

Сэм смотрел на меня, как на бешеное животное. В его глазах застыл ужас и отвращение. И разве можно было его осуждать?

– Ты заставляла его страдать, – отрезал муж. – Ты бросала его. Ты хотела от него избавиться.

– Нет, Сэм, нет. Я любила его, – оправдывалась я. – Я любила нашего сына.

Неожиданно его руки схватили меня за горло, крепко сжали. Мне нечем стало дышать, кровь забурлила. Я жадно хватала ртом воздух.

– «Нашего сына!» – взревел он. – Не смей больше при мне произносить эти чертовы слова.

Сэм

После того как детектив оттащила меня от Мерри и перед тем как отправить домой, она усадила меня на один из серых пластиковых стульев в приемной. Попросила принести мне бумажный стаканчик воды из холодильника.

– Вы сообщили нам, – произнесла она, – что были на деловой встрече в день убийства. Вы сказали неправду.

Я потер грубую щетину, покрывшую мое лицо. И промолчал.

– Где вы были? – спросила детектив Бергстром.

Я выпил всю воду и раздавил стаканчик в кулаке.

– На приеме у врача, – ответил я. – Можете проверить.

– Обязательно. Но почему вы солгали, мистер Херли?

– Это очень личное, – признался я.

Врачебная тайна. Он ей ничего не расскажет. Трудно объяснить, почему это мне важно. Возможно, чувствую, что именно я должен сказать Мерри правду и так, чтобы она по-настоящему мучилась. Посмотреть ей в глаза и сказать: «Все, игра закончилась, тебе конец».

Из полицейского участка я поехал к Малин. Долго жал на кнопку звонка, пока она не открыла дверь.

– Сэм, я не могу.

– Пожалуйста, – умолял я.

Я нуждался в ней. Нуждался в ее присутствии. Мне просто было необходимо почувствовать чье-то тепло и участие. Мне нужно было хоть немного отвлечься от своей боли.

Она впустила меня, приготовила два эспрессо в красной кофеварке, стоящей в ее маленькой кухне. Кинула в мою чашку два кусочка сахара.

Я все ей рассказал.

Вернувшись, я почувствовал, что дом меня угнетает. Мне было трудно думать и дышать в нем. Я вышел и направился к дому Карла, постучал в дверь.

Появилась Эльза. Она сказала, что Карл на заднем дворе собирается на охоту. Я нашел его в сарае.

– Можно я присоединюсь к тебе? – спросил я.

– Ты пил?

– Нет, – солгал я.

Он собрал остаток снаряжения, и мы сели в машину. Мы ехали час или два в западном направлении, углубляясь в горы.

– Спасибо, – поблагодарил я, – мне действительно это нужно.

Здесь, в Швеции, распространена гуманная охота. Животное убивают с первого выстрела. Оно умирает сразу, не мучаясь. Мясо полностью съедается. Минимум жестокости, которую можно причинить. Я считаю это вполне разумным.

Мы провели почти весь день в лесу. Я наслаждался свежим горным воздухом. Вокруг стояли столетние деревья, тишина. Над соснами простиралось бескрайнее небо. Мы притаились, следя за двумя взрослыми лосихами. Они неторопливо двигались, не переставая жевать траву. Время от времени напрягали уши, чувствуя наш запах и слыша хруст травы под нашими ногами.

Карл одолжил мне ружье. Он не отрывал глаз от одной из лосих. Потом подал мне знак рукой, что пора стрелять. Я смотрел на животное, на его массивное и сильное тело, на то, как играли мощные мышцы при ходьбе, как оно спокойно пережевывало траву, на пар, в который превращалось его дыхание в холодном воздухе. В лесной тишине любой звук становится более отчетливым – шум крыльев взмывшей вверх птицы, сердитое жужжание жуков, ползающих по коре дерева.

Тишину прорвал громкий выстрел. Он эхом прокатился между деревьями, заглушив все остальные звуки. И сразу послышался беспорядочный топот копыт. Остальных животных охватила паника. Мне даже показалось, что я слышал биение их сердец. Они ускакали прочь, спасая свои жизни. Жизнь – а после смерть. Так устроен мир.

У лосихи подкосились задние ноги, и она рухнула на землю. Вблизи она оказалась еще крупнее. Огромная туша, которая только что была живым существом. Язык вывалился, в широко открытых глазах застыл упрек. «Почему я?» – будто хотела она спросить.

– Нам нужно отвезти ее домой, – заметил Карл.

Мы связали ей ноги шпагатом и взвалили тушу на плечи. Карл шел впереди, я – за ним с задней частью животного. Лосиха была очень тяжелой. Груз мертвого тела. Мне пришлось остановиться и передвинуть ношу, чтобы удобнее было нести.

– Хороший был выстрел, – похвалил Карл.

– Правда?

Мы привязали лосиху к багажнику на крыше автомобиля. Карл надежно закрепил тушу захваченной из дому веревкой. Потом поехали в Сигтуну.

– Тебе понравилось? – спросил он.

– Не уверен, – ответил я.

Он спросил меня о Мерри.

– Ненавижу ее, – прорычал я. – Ненавижу так сильно, что хочу убить.

Он втянул щеки и покачал головой, то ли не одобряя, то ли сочувствуя.

– Я не шучу. Женщины так хорошо умеют врать, а мы им верим. Они не оставляют нам ни малейшего шанса.

– Но мужчины тоже врут, – сказал он, взглянув на меня.

– Возможно, – признал я.

– Да ладно тебе. Мы все обманываем. Может, не напрямую, но уж точно не рассказываем всю правду. Недоговариваем, привираем.

– Да ты просто альфа-самец, стопроцентный шведский альфа-самец, – удивился я.

– Все не так просто, как кажется, Сэм. Даже здесь, – холодно усмехнувшись, сказал он.

«Особенно здесь», – подумал я.

Мы вернулись домой, когда уже полностью стемнело. Карл припарковался за одним из двух своих сараев – тем, который был больше. Он оставил фары включенными, чтобы было видно, куда идти, выпрыгнул из машины и распахнул дверь сарая, приперев ее поленом.

– Сейчас будем разделывать, – сказал он.

Мы с трудом сняли лосиху с крыши автомобиля и поволокли ее в сарай. Потребовалось повернуть тушу на бок, чтобы втащить ее через дверной проем. Она полностью окоченела от холода или, возможно, просто потому, что наступила смерть, которая медленно и скрупулезно отключает все процессы живого организма. Сердце прекращает биться и накачивать сосуды кровью. И живые превращаются в мертвых.

Постоянно вспоминаю Конора, лежащего на спине в своей кроватке. Казалось, что ничего страшного не произошло. Он будто мирно спал. Неподвижное тельце, белое лицо, пустые, ничего не выражающие глаза, которые останутся такими навсегда. Он был во власти холодной смерти. Как я смог пережить тот ужасный день?

Несколько золотисто-каштановых волосинок, тайком снятых с расчески Конора и положенных в полиэтиленовый пакет. Врач в Стокгольме, предложивший провести скрининг на установление отцовства, выдал результат в тот же день. Тест подтвердил, что ребенок не мой.

А потом мертвый Конор. Его не стало. Я понял, почему Мерри желала от него избавиться. В тот день я тоже хотел, чтобы его не было.

В сарае Карла имелись крюки для мяса, пилы, гигантский холодильник, облицованный пластиком стол для расчленения животных на куски.

– Просто мечта серийного убийцы, – пошутил я.

Карл широко улыбнулся.

– Главное, – сказал он, – сначала убрать внутренности. Тогда будет меньше крови, а мясо – лучше.

Он приступил к работе. Резал, скоблил. Напоминал хирурга у операционного стола. После того как вынул внутренности, передал мне нож.

– Режь здесь, – приказал он.

Я колебался. Нож был тяжелым, отполированным кровью и смертью.

– Начинай отсюда, – инструктировал Карл, – и веди в этом направлении, – он показывал рукой, как надо резать.

Я погрузил нож в плоть и почувствовал ее сопротивление, услышал скрежет металла о кость. Я резал лосиху медленно, ее жир, сухожилия, мышцы, вырезая из нее часть за частью, превращая ее в груду кровоточащих кусков. Карл распилил реберный каркас и отделил стейки для гриля.

Закончив свежевать, мы использовали вакуумный упаковщик, чтобы расфасовать мясо, которого должно хватить на всю зиму. Пока убирали и смывали остатки крови, в дверях появилась Фрея, с любопытством взирая на то, что происходит в сарае. Она даже не вздрогнула при виде кишок и костей. Карл что-то сказал ей по-шведски. Девочка улыбнулась и кивнула.

– Она хочет на обед гамбургеры с лосиным мясом, – сказал он.

Он наполнил сумку пакетами и передал мне.

– Если понадобится еще, ты знаешь, где найти, – сказал он.


Я был грязным. Зверски уставшим. Во рту стоял привкус крови. От меня разило бойней.

В кухне в тусклом свете, идущем от духовки, сидела Фрэнк с чашкой чая.

Увидев меня, она испугалась.

Я посмотрел вниз на свою одежду. Она вся была в пятнах крови.

– Позволь мне помочь тебе, – предложила она.

Фрэнк подняла мне руки, чтобы стянуть испачканную кровью футболку. Налила воду в раковину и стала оттирать мои ладони мылом. Под струей воды ее пальцы обвивали мои, ее ладони находились в моих. Она стояла так близко, что я чувствовал ее запах, и ее длинные волосы касались моего лица, раскачиваясь вперед-назад.

На ней была лишь ночная сорочка, едва прикрывающая тело. Через тонкий атлас просвечивались все ее прелести. А когда она наклонялась вперед, я мог видеть даже больше.

Все они одинаковы. Все, без исключения. Ты хочешь, чтобы они помогли тебе сполна познать все радости этой жизни, а в результате они тебя опустошают.

Казалось, что я пропитался запахом мертвой лосихи. Меня бросило в жар, перед глазами – ножи, острые и окровавленные. Вспомнил недавние звездные ночи. Фрэнк, изнывающую от желания. Чего она тогда хотела? Чего хотел я сам?

Я притянул ее к себе и впился губами в ее губы. Ее глаза напоминали бездонные темные озера. Мои руки обнимали ее талию. Я чувствовал тепло и шелк ее кожи. Мне хотелось большего. Хотелось вернуться в те звездные ночи.

Фрэнк молча отстранилась, не сказав ни слова. Вытерла рот тыльной стороной ладони и медленно ушла, растворившись в темноте дома.

Мерри

Лиор, детская медсестра из Тель-Авива, покинувшая своего малыша одного в ванне. Верити из Перта, которая постоянно держит балконную дверь чуть приоткрытой.

– Если не вы, то кто тогда это сделал? – пытается строить догадки детектив.

Может, она отказывается верить в то, что есть матери, которые хотят избавиться от своих детей.

– Я не знаю, – сказала я. – Я просто не знаю.

– Подумайте, – приказала детектив Бергстром. – Кого вы здесь знаете? Кто знает вас?

Я покачала головой. Все вокруг обожали ребенка, обнимали и целовали его. Папочка, тетя Фрэнк, дружелюбные соседи – Карл, Эльза и малышка Фрея. Все его искренне любили. Только я его обижала, потому что была сломлена и подавлена.

– Не знаю, – снова сказала я.

Не могу подумать ни о ком, кроме самой себя, кто желал бы ему смерти.

Детектив Бергстром ничего не записывала. Но, казалось, внимательно слушала.

Я должна во всем признаться Сэму. Ну, не во всем. Кое в чем. Кое в чем придется сознаться. А сейчас я повторяла детективу то, что она сама мне раньше говорила.

Я рассказала ей, как иногда меня охватывало чувство одиночества и тоски. Я ощущала разочарование и изолированность, словно Сигтуна была моей тюрьмой, наказанием за какие-то мои грехи. Я сказала ей, что время от времени хотела покончить жизнь самоубийством (конечно, не могла не приврать немного) или уехать навсегда, бросив Сэма и ребенка. Призналась, что пару раз, находясь в полном отчаянии, слишком сильно сдавливала Конора, когда он плакал, а я не могла его успокоить. Чувствовала, что я – плохая мать и что ему будет гораздо лучше без меня.

Она кивала, пока я говорила. Именно это она и хотела услышать. Я всегда знаю, что люди хотят услышать.

Она упомянула форум. Они взяли мой ноутбук и проверили историю браузера.

– Да, я заходила туда, – подтвердила я, – потому что мне было очень одиноко и я ощущала себя неполноценной женщиной.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде проскользнуло что-то похожее на сочувствие.

Я повторила свой рассказ о том, как оставляла ребенка одного на поляне и убегала.

– Именно так и было в тот день, когда он умер, – сказала я. – Вернувшись с пробежки, я обнаружила его холодным и неподвижным. Он был уже мертв.

Я также рассказала, что подняла его и попыталась оживить, но все мои старания оказались напрасными.

– Это был худший момент в моей жизни, – сказала я. – Худший.

Тут я не солгала.

Понемногу все стало проясняться. Я стала вспоминать, словно раскладывала вещи по своим местам.

Я сказала ей, что сначала обвиняла себя в его смерти, решив, что у него поднялась температура или он подхватил простуду.

– Я боялась, что Сэм узнает, что я бросала его одного в лесу. И полиция тоже. Поэтому я солгала. Солгала, так как не знала, что мне делать.

– Значит, Мерри, выходит, что кто-то другой убил вашего сына, – заключила она.

– Да.

– Не вы?

– Нет.

– Сейчас вы сказали правду, да? Именно так все и было? Все дело в том, что вы обманывали? Вы виноваты в обмане, но не в убийстве? Возможно… Вы его не убивали? – снова спросила она.

– Нет.

– Но мы уже обсудили, что все улики свидетельствуют против вас. А вы все отрицаете.

– Нет, я этого не делала, – прошептала я. – Это была не я.

Она вздохнула:

– Я хочу верить вам, но вы все усложняете. Однажды вы солгали полиции. Лгали мужу. Как я могу быть уверена, что сейчас вы говорите правду.

– Потому что сейчас у меня нет выбора. Я была нерадивой, плохой матерью. Да, да. Я не отрицаю этого. За это я должна ответить. За это меня надо сжечь заживо. Но я не убивала своего сына.

Она долго и пристально вглядывалась в меня, не говоря ни слова. Просто смотрела.

Я выглядела безутешной, почти потерявшей рассудок. Я подумала, что сейчас даю лучшее представление в своей жизни. Но разве они когда-то были неудачными? Однако с Кристофером я перестаралась. Довела его до нервного срыва.

Детектив Бергстром кивнула и вышла из комнаты. Вернулась с картой Сигтуны.

– Покажите, где вы бегали. Где вы находились и где его нашли.

Я посмотрела на карту:

– Я плохо разбираюсь в таких вещах.

– И все же попытайтесь, – сказала она.

– В этом направлении от нашего дома. Приблизительно здесь. По-моему, здесь стоит хижина. Она заколочена, – я сделала ручкой отметку на карте.

– В котором часу вы вышли из дому? Когда вы вернулись к Конору? Да, еще, – добавила она, – может быть, вас кто-то видел? Вы с кем-то разговаривали? Возможно, кто-то заметил что-нибудь необычное?

– Нет, никого не было, – я покачала головой.

Она открыла папку. Просмотрела несколько страниц.

– Вероятно, это нам поможет, – сказала она. – Мы установили время смерти. Появилась хоть какая-то зацепка. Если мы сможем доказать, что вы находились достаточно далеко от него в это время, у вас появится шанс. Но, может быть, вы вспомните еще что-нибудь полезное?

Она щелкнула пальцами:

– У вас есть какой-нибудь прибор для измерения расстояния при беге или монитор сердечного ритма?

Я отрицательно мотнула головой.

– Может, телефон? Там есть приложение, использующее джи-пи-эс, чтобы фиксировать пройденное расстояние?

– Не знаю, – ответила я, – он при мне.

– Хорошо, – сказала она, – мы проверим.

Она подняла голову и посмотрела на меня:

– У нас мало шансов на успех. Я в трудной ситуации и многим рискую. Понимаете?

Я кивнула.

Она очень добра ко мне. Проявляет милосердие. Она поверила в мою историю. Увидела во мне разбитую горем мать, несчастную одинокую женщину, которая проявляла жестокость из-за безысходности и отчаяния. Это неправильно. Я не заслуживаю ни прощения, ни понимания. А все же могу избежать наказания.

Но кто все-таки мог лишить жизни ребенка?

Я. Единственный ответ – я.

– Мерри, – сказала она, – вам не следует больше лгать. Вы меня слышите? В противном случае я сделаю все возможное, чтобы вытянуть из вас всю правду. И я больше не буду доброй. Обещаю, вам придется несладко.

Фрэнк

Я начинаю уставать от наших с Карлом ночных свиданий в его холодном и пыльном сарае. Он, как обычно, мощными и резкими толчками движется внутри меня, но сегодня вечером он немного рассеян. Я уже хорошо его знаю. Он не остановится, пока не завершит дело до конца.

Сейчас мне обидно и неприятно. Первое наше свидание мне было действительно необходимо, и оно выполнило свою задачу. Однако теперь все это стало очень утомительным.

– Да, да, – кричу я, чтобы ускорить процесс. Надавливаю пальцем там, где ему нравится, прижимаюсь грудью к его лицу и двигаюсь так, чтобы ему было удобнее.

Пытаюсь представить Мерри в тюрьме. Преступница, которая наказана за свои злодеяния. Никогда не знаешь, какие сюрпризы тебе преподнесет жизнь и в какие уголки она тебя занесет. Прошлым вечером Сэм облапал меня своими окровавленными руками и обдал перегаром. Раньше я не замечала, какой он все-таки неотесанный мужлан. Грубый, самоуверенный, пошлый. Я привыкла к более утонченным манерам.

О чем я думала? Да, я иногда ошибаюсь в людях. В последнее время я перенесла слишком много душевных травм, которые оставили глубокие шрамы на моем сердце. Иногда, когда по ночам меня мучает бессонница, я захожу в комнату Конора, вдыхаю запах его одеял, провожу пальцем там, где он когда-то лежал.

Чувствую, как острая боль пронзает мое сердце и терзает мою душу.

* * *

Однажды Сэм пришел домой поздно ночью. Я убаюкивала Конора, сидя в старом кресле в детской.

– О, тетушка Фрэнк, – прошептал Сэм. – Фея-крестная.

Я улыбнулась, мне тогда понравились его слова. Но сейчас я могу думать только о ведьмах-крестных, которые наводят порчу и посылают проклятия. Те, которые погружают детей в столетний сон или заставляют их навсегда исчезнуть.

Карл схватил меня за горло, потянул к себе, крепко сжал. У меня болят бедра, но я не смею останавливаться: «О да, да, да». Наконец он сделал последний толчок, на этот раз глубоко войдя в мою плоть.

– Все в порядке, – солгала я. – Я принимаю противозачаточные таблетки.

– Несколько дней назад у Эльзы случился очередной выкидыш, – вздохнул он. – Она просто обезумела от горя.

Я едва сдержалась, чтобы не залепить ему пощечину.

Он застегнул брюки на змейку и оставил меня лежать на холодном цементном полу.

Мерри

– Мерри, Мерри, вы меня слышите?

Мне хотелось закрыть глаза. Исчезнуть, постепенно раствориться в воздухе – клеточка за клеточкой, провалиться в никуда и предаться забвению.

Меня раньше пару раз посещали подобные мысли, когда я жила в Нью-Йорке. Хотелось просто лечь посреди дороги или на рельсы в метро, закрыть глаза и положиться на волю судьбы. Свист. Визг тормозов. Удар. Капитуляция. Не смерть и не самоубийство. Просто отказ от дальнейшей изнуряющей борьбы за то, чтобы оставаться живой.

Я подняла голову и попыталась сконцентрироваться.

– Мерри?

Меня звала детектив Бергстром, как всегда элегантная и ухоженная. Волосы коротко подстрижены и окрашены в агрессивный платиновый блонд. Сколько времени я уже здесь? Она жевала жвачку. Я чувствовала мятный запах. Должно быть, из ее рта шел неприятный запах. Я сложила руки лодочкой, чтобы проверить свой собственный. Отвратительный.

– Мерри, – сказала она. – Мы снимаем с вас все обвинения.

– Что?

– Вы свободны, – сказала она.

– Не понимаю.

– Мы смогли найти свидетеля. Он подтвердил ваш рассказ.

– Но как? Там никого не было. Я никого не видела.

– Был, – сказала она. – Вы упомянули хижину. Мы нашли владельца и расспросили его. Оказывается, у него есть сын – подросток, который решил использовать хижину для свидания со своей подругой. Как раз в день смерти Конора. У него было немного травки и бутылка спиртного, которую он украл из отцовского бара. Поэтому, как вы понимаете, он не хотел светиться. Но он видел, что произошло. По крайней мере достаточно, чтобы вытащить вас отсюда.

– А он видел, видел, кто убил моего ребенка? Он там был в тот момент? – спросила я.

– Нет, к сожалению, нет. Или, возможно, к счастью для него, нет. Юноша рассказал нам, что пришел в хижину незадолго до того, как вы вернулись. Он видел, как вы подошли к коляске, взяли в руки мягкую набивную игрушку. Он именно так сказал. Слышал, как вы кричали. Сказал, что вы подняли ребенка и пытались сделать ему искусственное дыхание. Видел, как вы бились в истерике, находились в состоянии шока. Он сказал, что хотел помочь, но боялся, что отец узнает о его похождениях в хижине.

Детектив Бергстром смотрела на меня. Она не улыбалась, но и не выглядела хмурой.

– Для вас это хорошая новость, – сказала она.

Но мне так не казалось. Я чувствовала несправедливость. Как так могло случиться?

– Он видел кого-нибудь еще в лесу? – спросила я.

– Нет. Юноша подошел к хижине буквально перед тем, как вы возвратились. Должно быть, он появился с противоположной стороны. И его девушка тоже. Они никого не заметили.

Она снова, как обычно, вытянула руки над головой и потянулась. Я услышала, как хрустнуло у нее в плечах.

– Наши ребята также проверили ваш телефон. Они проследили маршрут вашей пробежки по фотографиям, которые вы делали. Время и места совпали с теми, о которых вы мне сообщили. Принимая во внимание установленное время смерти, можно сделать вывод, что вы не могли совершить убийство.

– Фотографии, – произнесла я.

Я совсем забыла о них. Светлое и переливающееся разными цветами озеро, завораживающая красота блестящего мира, который лежал подо мной. Я долго там стояла, околдованная всем этим великолепием.

– Мерри, – сказала детектив Бергстром, – я вам верю. Верю, что вы не убивали своего сына.

Я кивнула и вздрогнула.

– Я свободна и могу идти? – переспросила я.

– Да.

– Но пока ничего не ясно, ведь так?

– Но по крайней мере ясно, что это сделали не вы. Сейчас мы рассматриваем все другие возможные сценарии. У нас есть потенциальное место преступления. Криминалисты исследуют территорию вокруг поляны и хижину. Они обязательно что-то обнаружат. Следы, волокна ткани. Что-нибудь найдется. И мы выясним, кто сделал это с вашим сыном.

Я сидела и смотрела на нее:

– Значит, я прямо сейчас могу идти домой?

– Да, вы свободны. Можете идти домой.

Домой. Там Сэм, охваченный страшным гневом. И он в любой момент может обрушить этот гнев на меня. На жену, которая обманывала его. На жену, которая причиняла боль его сыну. И он имеет на это право. Он отомстит мне. И это неизбежно.

– Возможно, вы с мужем сможете определиться, как вам дальше жить, – сказала детектив Бергстром, словно читая мои мысли, – будете вы вместе или нет.

Она сложила в стопку папки. Повесила сумку через плечо. Казалось, ей не терпелось уйти и избавиться от меня.

Я чувствовала зверскую усталость. Ощущала себя подлой мерзкой тварью. А еще что-то прилипло к подошве туфли.

– Я – чудовище, – произнесла я. – Правда? Даже если я не убивала его.

Она встала и открыла дверь.

– Нет, Мерри, – сказала она. – Я думаю, что вы просто одна из многих несчастных женщин.

Фрэнк

Мерри вернулась. Проснувшись, я обнаружила ее на кухне. Она как ни в чем не бывало заваривала себе кофе. И вела себя так, будто события последних нескольких дней мне просто привиделись.

– Ты дома! – воскликнула я, не зная, обнять ее или бежать прочь.

– Привет, Фрэнк.

– Что произошло? Как случилось, что ты вернулась?

– Ты, кажется, разочарована? – заметила она.

Волосы ее были совсем мокрыми, на пол стекали небольшие лужицы.

– Боже, нет, конечно, – возразила я. – Здорово, что ты снова дома. Я имела в виду, что произошло, что они тебя отпустили? Мы с Сэмом ничего не знали и думали, что они все еще расследуют… Ну, понимаешь, было ли это преднамеренным и что именно произошло на самом деле…

– Я ни в чем не виновата – вот что произошло. Ты же мне веришь, Фрэнк, правда? Ты веришь, что это сделала не я?

– Конечно, конечно, – согласилась я. – У меня и в мыслях не было, что ты на такое способна. О, Мерри, какой ужас, это просто в голове не укладывается! Немыслимо! Сначала смерть Кона, а потом – вот это… Чудовищно думать, что это было… – я не могла заставить себя произнести это слово. Убийство. Убийца.

Она медленно пила кофе. Потом налила себе еще немного. Она выглядела слишком худой, слишком бледной. Измученной. Но это, конечно, вполне понятно. На мгновение она, казалось, глубоко задумалась, а потом снова посмотрела на меня. Налила еще одну кружку кофе и протянула мне. Я шагнула ближе, чтобы взять ее, вступила в лужу, которая набежала с ее мокрых волос, и почувствовала, как носки тотчас пропитались холодной водой.

– Они нашли свидетеля, – произнесла Мерри. – Пришел один человек. Он видел, что произошло.

– Свидетель? – удивилась я. – Откуда? Что он сказал? Что он видел?

Носки все больше пропитывались влагой. Кофе. Я расплескала его.

Мерри внимательно наблюдала за мной.

– Осторожней, – предупредила она.

Руку обожгло, я шагнула к столу, чтобы скорее поставить кружку.

– Ты наверняка измучена до предела, – заметила я. Потом согнулась, наклонилась к ее ногам, чтобы вытереть лужу. Она не шелохнулась. Я чувствовала ее взгляд.

– Где Сэм? – спросила она поверх моей головы.

– Наверное, в сарае, – ответила я. – Он уже несколько дней там ночует. Там ужасно холодно, но, как я понимаю, это то, что ему сейчас нужно. Холод. Твердый пол.

Я подняла взгляд на подругу. Она внимательно на меня смотрела:

– Ты все еще здесь, Фрэнк.

Мерри

В сарае Сэм лежал, свернувшись в тугой клубок. Он сунул подушку между двумя ящиками и накрылся с головой одеялом в тщетных попытках согреться. Рядом с ним – бутылка и пачка сигарет. Это слишком отличалось от нашего типично шведского здорового образа жизни. Слишком.

Я присела рядом с ним. От мужа ужасно воняло. В уголках губ запеклась слюна. Лицо лоснилось от жира. Он приоткрыл один глаз.

– Какого черта ты тут делаешь?

– Сэм, это была не я. Они меня отпустили.

Он отвернулся от меня. От него ощутимо несло перегаром и давно немытым телом.

– Обманщица, – проворчал он. – Чертова лгунья.

– Нет, – возразила я. – Есть свидетель. Есть доказательства того, что я этого не делала.

– Лгунья, – повторил он.

Я вышла из сарая, закрыла за собой дверь и вернулась в дом.

В детской комнате я уткнулась носом в детское одеяльце и вдохнула запах. Я нюхала и щупала игрушки, все еще измазанные детской слюной. Одинокий и заброшенный медвежонок с печеньем, с жеваными ушами и замусоленным мехом. Я вдыхала его запах и даже сунула в рот угол шерстяного одеяльца, чтобы почувствовать его вкус и на миг представить, что ребенок сидит у меня на руках, прижимаясь к груди.

Я открыла холодильник и заглянула внутрь. Ряды плотно закрытых баночек с детским питанием все еще стояли на верхней полке. Брокколи с морковью. Цукини с красным перцем. Картофель с горошком, его любимые. Я почувствовала знакомый спазм боли в животе. Умер. Погиб. Это ты виновата. Ты этого заслуживаешь. Когда-нибудь всплывет все, Мерри. Вся твоя ложь.

Кто это сказал? Я не могу вспомнить даже лица.

Я взяла мусорный пакет и стала бросать в него все эти контейнеры и баночки, одну за другой. Обеды и ужины, которые никогда не будут съедены. Я подумала о тех днях, когда оставляла его голодным. Днях, когда я даже не пыталась сунуть ему в рот больше одной-двух ложек. Я видела его лицо, открытое, доверчивое… Он рассматривал этот новый для него мир своими огромными глазами с длинными темными ресницами, старался получить новую информацию, найти улыбки. Ему ничего от меня не было нужно, кроме простого природного чувства – материнской любви.

Материнская любовь. Безусловная любовь матери. Куда она подевалась? И где она была раньше? Мне жаль. Мне очень жаль, Конор. Прости меня, сын! Меня замутило. Хотелось закричать.

Я завязала мусорный пакет и вынесла его к перерабатывающим бункерам в конце подъездной дорожки.

Эльза закрывала крышку коричневого бака. Ее зимняя куртка плотно облегала изящную фигурку.

– Здравствуй, – окликнула я ее.

Она отрицательно затрясла головой, как перепуганная нервная пичуга.

– Мерри, – откликнулась она. – Я не могу с тобой разговаривать.

Я кивнула и отступила в сторону, давая ей пройти.

* * *

Я медленно пошла обратно к дому. Мне понадобились огромные усилия, чтобы переставлять ноги. Устала до изнеможения, устала буквально каждая клеточка тела. Мне хотелось лишь одного: сдаться. Сломаться от горя под гнетом огромной черной пустоты, которая жаждала поглотить меня в свою бездонную пучину.

Все пропало. Все, что у тебя было, пропало. Пустота, как раньше, но только еще страшнее. Глубже и темнее.

Я не заслуживаю ни сочувствия, ни пощады.

Заглянула в дом, стараясь понять, там ли Сэм. Вместо этого я увидела Фрэнк. Она была на кухне, мыла посуду и помешивала что-то в кастрюле на плите.

«Несколько недель назад я выглядела точно так же», – подумала я.

Это была моя точная копия. Мне понравилась эта картина, спокойная семейная жизнь, простые бытовые хлопоты. Ведение домашнего хозяйства. Создание уюта в доме.

«Кто мог хотеть смерти вашего сына, Мерри? Кому это могло быть выгодно?»

Я прошлась по списку людей, с которыми была знакома здесь, в Швеции, – хватило и пальцев одной руки. Детектив Бергстром записала все имена.

Но они любили его. Все его любили.

А боль и все эти синяки?

Его все любили, кроме меня.

Фрэнк. Такая заботливая, такая нежная. В памяти всплыло то фото: они с Сэмом и ребенок – веселое маленькое трио. Интересно, не это ли фото она послала Кристоферу?

* * *

А теперь я заглядываю в окно снаружи. Отсюда все выглядит по-другому. Перспектива изменилась, словно бинокль перевернули другим концом.

Сквозь окно я вижу Фрэнк в доме. Фрэнк в моем доме чувствует себя совершенно комфортно. Почему всегда создается впечатление, словно она постоянно старается вмешаться, проникнуть, влезть в мою жизнь?

Фрэнк. Фрэнк и ее манера поведения. Ее боль очень быстро превращалась в ее бешенство. Парни, которые презирали ее, мужчины, которые отвергали ее, мужья, которые не решались бросить ради нее своих жен, несмотря на все свои обещания. Коллеги, которые получали повышение раньше ее. Я была свидетелем всех «кровавых» последствий. Она умела быть безжалостной. Телефонные звонки женам во время семейных ужинов, нижнее белье, которое много позже находили новые подружки ее бывших, плотные конверты с компрометирующими фото, которые приходили в советы директоров. Она всегда добивалась своего.

«Я должна быть такой, – сказала она мне однажды. – Это единственный способ вырваться вперед».

Возможно, именно таким делает человека детство, проведенное в нищете.

Но ребенок!

Мой ребенок.

Я продолжала наблюдать за ней через стекло. Красивая. Она всегда была слишком красивой. Но только на поверхности. В действительности это все только пыль в глаза.

«Я люблю тебя, медвежонок Мер».

«Я люблю тебя, Фрэнки-мята».

Мы отлично притворяемся, не так ли?

Вся твоя жизнь связана с жизнью другого человека, вплетена в его мир, вы сцеплены с этим человеком незримой нитью, и эта нить становится толще каната, ее уже не разорвать никаким жизненным штормам. Я – ты – мы. Две жизни и два человека, стянутые между собой в тугой узел, как корявые корни старых деревьев, которые настолько глубоко сплелись между собой, что уже неотделимы друг от друга. И уже невозможно выкорчевать одно, не погубив оба. Часть тебя, часть меня. Лучшие подруги.

Мы крали друг у друга вещи – не для того, чтобы обладать ими, просто чтобы заставить страдать, причинить боль. Скольких кавалеров мне удалось настроить против нее! Я была не слишком добра к ней. Марио – итальянец, ее большая любовь в колледже. Мне не составило труда устроить небольшую драму. Он просто перестал отвечать на ее телефонные звонки. И с Саймоном, с уже почти ее мужем, тоже все прошло довольно просто. Я позаботилась о том, чтобы ее помолвка быстро расстроилась. Не знаю почему. Думаю, она была чересчур счастлива. Слишком довольна собой, чтобы нуждаться во мне. А это казалось чем-то неправильным, несправедливым.

«Будь осторожен, – сказала я Саймону. – Она ведет себя как собственница по отношению к людям, которых любит».

А для него это было больной темой, как однажды упомянула при мне Фрэнк. Все, что мне нужно было сделать, это разжечь пламя. Придуманные истории о ее попытках покончить с собой после разрыва отношений, о судебных запретах, о постепенном прекращении общения со всеми друзьями и родственниками, чтобы в центре внимания была только она.

«Просто чтобы ты был в курсе», – добавляла я, изображая заботливого друга.

Но она не знала об этих случаях моего жестокого коварства. Другим, вероятно, это было известно.

Расплата.

Месть.

Или подобные, старые как мир игры.

Мое!

Нет, мое!

«Уезжай», – сказала я ей и с ликованием наблюдала за ее исказившимся лицом. Исключительное, трепетное удовольствие потыкать пальцем в незаживающие раны. Преданная, отвергнутая. Все то, чего Фрэнк не выносит.

Но это! Ребенок!

Она внезапно подняла глаза на окно и схватилась рукой за сердце.

Фрэнк увидела меня. И я ее напугала.

Сэм

Я смотрел на Мерри, сидящую передо мной. Она молчала и не двигалась. Она была готова ко всему, что я мог с ней сделать. «Я заслуживаю этого», – кричало все в ней. И именно это она сказала бы сама, если бы могла говорить. «Я хочу этого. Хочу, чтобы ты меня наказал. Хочу мучиться. Хочу испытать боль. Сделай это, Сэм. Заставь меня страдать».

Во мне бушует гнев. Он обжигает так сильно, словно внутри меня тлеет горящий уголь и его жар охватывает мой желудок, грудь, идет выше и выше, перехватывает горло, и мне уже трудно дышать. Я больше не могу сдерживать свою боль.

Меня трясло. Я крепко, до красноты, напряг и без того сжатые горячие кулаки, готовые нанести удар в любой момент. Они просто чесались, чтобы выплеснуть через костяшки накопившуюся во мне ненависть к своей жене, превратить ее в кровавое месиво и груду сломанных костей.

«Да, – услышал я голос. – Сделай это. Сделай.

Кулаками! Кулаками!

Давай, Сэм. Сделай это. За всю боль, за все обиды. За всех женщин, которые несправедливо поступили с тобой».

Женщины… Их было так много, жестоких интриганок.

Лгуньи.

Все они умеют так хорошо врать и изворачиваться.

* * *

Я вложил всю свою силу в кулак и обрушил на нее первый удар. Она согнулась.

«Еще! – возопил голос. – Сильнее. Чтобы она почувствовала!»

Я отшатнулся назад, размахнулся – и снова ударил ее. Потом еще и еще, до боли в костяшках. Я слышал крики, жуткие, звериные. Они не прекращались, но я не обращал на них никакого внимания, продолжая ее избивать.

– Получай, получай, потаскуха! Чертова сука!

«Еще, Сэм, еще».

– Лгунья! Сука! Убогая шлюха, а не мать! Жалкая пародия на женщину. Жестокое чудовище. Ты не заслуживаешь того, чтобы жить!

Крики усилились. На моих руках была кровь. Я остановился, чтобы вытереть слезы и слюну с лица. Я задыхался от напряжения, пот струился по лицу. Меня трясло. Оказывается, это кричал я сам.

Посмотрел на Мерри. Она уже не была моей женой – просто жалким, окровавленным, никому не нужным существом, валявшимся в углу без сознания.

«Хорошо, – сказал голос. – Ты все правильно сделал, Сэм. Ты – молодец».

Я вытер глаза. Глубоко вздохнул. Попытался сфокусировать взгляд, справиться с бешеным сердцебиением.

– Вот и славно, – произнес я наконец. – Думаю, с меня хватит.

В машине, когда ехал домой, я постоянно возвращался к нашему разговору с Карлом. О том, что у нас у всех есть тайны. Но именно ее тайны перечеркнули нашу жизнь. Всю нашу жизнь.

– Ты обозлен, – как-то сказала мне Малин, еще до того, как все это случилось.

Но какой был смысл копаться в своих чувствах? Облегчать свою душу, как говорят.

– Вы постоянно вспоминаете прошлое. Глубоко погружаетесь в воспоминания. Остро чувствуете боль. Но это хорошо, – говорил психотерапевт. – Не бойтесь признать правду. И не бойтесь своей боли.

Чушь!

Я все время пытался, после того как в Нью-Йорке все пошло наперекосяк. Тогда Тесс непрестанно твердила одно и то же, что я обязан заплатить за все, что сделал. Я подумал, что нужно что-то менять. Что у меня появится шанс изменить свою жизнь. Что я могу попытаться. Но все осталось по-прежнему.

Ничего никогда не меняется.

Потому что все женщины одинаковы. Это закодировано в их ДНК.

Фрэнк

Атмосфера в доме накалена до предела. Сэм и Мерри бродят как привидения. Он постоянно находится в полупьяном угаре, она – в оцепенении.

Его не было почти целый день вчера. Уехал куда-то на машине, оставив нас с Мерри вдвоем в доме. Она не вымолвила ни слова, почти восемнадцать часов крепко спала. Один раз я просунула голову в дверь спальни, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Укрывшись одеялами, она отгородилась от этого мира.

Мерри ничего мне не рассказала. Свидетель. Какой свидетель? Не могу представить, кто бы это мог быть.

Я приготовила обед и стала смотреть расписание авиарейсов. Без сомнения, пора мне отсюда уезжать. Сейчас, когда Мерри оправдали и она свободна. Честно говоря, не могу дождаться момента своего отъезда. Сбежать от всей этой тоски, цинизма и порочности, которыми наполнена их жизнь. Теперь, когда поднят занавес и сброшены маски, она выглядит совсем по-другому.

Думаю, что последую прежде намеченному плану и полечу в Италию. Впрочем, могу отправиться куда угодно.

У меня есть друзья и в других частях мира, много друзей. Они наперебой приглашают меня в гости: «Приезжай ко мне. Я буду ждать, Фрэнк». И я приеду.

Ален – в Париже, Орен – в Брюсселе, только что переживший развод Николай – в небоскребе в Гонконге.

Да, это будет новая глава в моей жизни. Передо мной открывается целый мир новых возможностей. И я чувствую, как меня охватывает радостное возбуждение.

Пришло время взять в руки лопату и выкопать себя. Это был один из принципов моей мамы. По ней всегда было видно, что она из деревни. Но мама была права. И я научилась работать лопатой. Создавала свою удачу сама, направляла свою жизнь в нужное русло.

– Ты же мне в дочери годишься, Фрэнсис, – сказал Джеральд, но я приложила палец к его губам и мотнула головой. Тогда мне было шестнадцать.

– Я тоже этого хочу, – нежно прошептала я, пытаясь его обольстить.

На мне было новое нижнее белье, красное и дешевое. Отец Мерри питал слабость к малолеткам, и все об этом знали. Я поцеловала его и стала вести рукой вниз по его брюкам, копируя жесты тех соблазняющих женщин, которых видела в фильмах. Терла его член, пока тот не затвердел в моей ладони. Он укусил мою грудь, одной рукой толкнул меня, и я распласталась на кухонном столе.

Потом его лицо исказилось страхом. Он с ужасом смотрел на меня, бледный и голый, словно испуганный ребенок. Он весь дрожал.

– Что же я наделал?

– Полагаю, мне не стоит ничего рассказывать Морин или Мерри? – сказала я. – Даже не помышляю об этом.

Мне просто надо было поступить в колледж, вот и все. На следующее утро на мой счет была переведена первая щедрая денежная сумма.

Неунывающая, сильная Фрэнк. Ты всегда находила выход даже из самых трудных ситуаций.

Зазвенел телефон. Элиас из Шанхая. Мой старинный друг, мы вместе учились в школе бизнеса. Два года назад он прочитал книгу о радикальной честности и с тех пор практикует ее.

– Я тебя больше не люблю, – сказал он своей жене. – Ты мне противна.

Она развелась с ним, и он переехал в Китай.

– Что ты там делаешь, в самой заднице мира? – спросил он меня.

– Навещаю свою старую подругу, – ответила я.

– И как тебе там?

– Честно говоря, скучновато, – поморщилась я.

А ведь так и было на самом деле. Сейчас мне кажется забавным, что я ко всей этой жизни стремилась.

Остаток дня я дремала и читала. Позанималась йогой. Прикончила упаковку ржаных крекеров и мягкого сыра. Окинула взглядом гостевую спальню, которая сейчас выглядела неубранной, холодной и неприветливой.

«Как тебе Швеция?» – спросят меня друзья в Лондоне и Нью-Йорке, когда я буду наверстывать упущенное, наслаждаясь прекрасными обедами и поздними завтраками с шампанским. Представляю, как буду в ответ пренебрежительно махать рукой и шаловливо закатывать глаза.

«О, да вы сами прекрасно знаете, – скажу я. – Забавно старомодно, но жутко скучно».

Мы будем смеяться и вздыхать с облегчением, что не должны влачить такую ничтожную и скучную жизнь.

Около семи вечера хлопнула входная дверь. Пришел Сэм. Я затаилась в комнате, прислушиваясь к звукам его шагов. Подумала, что он сразу направится в свой сарай, но тут стукнула другая дверь – в спальню.

Я поднялась и встала в дверном проеме. Услышав голоса, подкралась поближе к спальне.

– Прости меня, Сэм. Я на коленях молю у тебя прощение. Мне больше нечего сказать. Трудно передать словами, как я сожалею о том, что произошло.

Мерри пытается наладить отношения с мужем.

Он молчал.

– Я не делала этого, Сэм. Полиция не отпустила бы меня, если бы я была виновата. Ты можешь продолжать ненавидеть меня. Можешь вышвырнуть меня, избить. Сделать со мной все, что пожелаешь. Я только хочу узнать, кто это сделал. Думаю, ты хочешь того же.

Он что-то промычал в ответ, но я не расслышала.

Наступила тишина. Затем Мерри снова заговорила.

– Думаю, это сделала Фрэнк, – сказала она. – Скорее всего, она пошла за мной в лес. Знаю, мое предположение может показаться безумным, но я больше чем уверена, что это она.

Я оцепенела, стоя в темноте. Меня замутило, к горлу подступил комок. Невероятно. И это после всего, что я для них сделала. После того, как я изо всех сил старалась быть ей настоящей подругой.

Я медленно отошла от двери и выскользнула из дома. Тихо закрыла за собой дверь и села на траву. Потянулась за пачкой сигарет, которую Сэм прятал под одним из цветочных горшков. Выпуская в холодный ночной воздух струйки белого дыма, я чувствовала, как меня охватывала ярость и обида. Руки дрожали. Как это несправедливо! Хотя чему я удивляюсь?

Она, не задумываясь, толкнула бы меня под автобус. Если бы она только могла это видеть. Если бы только она это знала.

Мы совершенно одинаковы. И мы можем рассчитывать только друг на друга.

Я вздрогнула, посмотрев через луг на входную дверь Карла, освещенную висящим сверху красным светильником. К двери был прикреплен рождественский венок. Возможно, его сделали своими руками Эльза и Фрея. Наверное, как-то под вечер они с удовольствием трудились над ним. Карл не заслуживает их любви.

– У Эльзы случился очередной выкидыш, – тогда сказал он, подразумевая многие другие, предыдущие.

Несчастная женщина. Это действительно может сломать. Чувство того, что, как бы мы ни старались, жизнь всегда найдет способ отобрать у нас все, к чему мы так стремимся.

Ночь была прекрасна, несмотря на холод. Я взглянула на ясное небо, на котором блестели звезды и светила яркая полная луна. Она завершила свой цикл, значит, как говорят, пришло время больших перемен.

Я еще немного посидела – одинокая тень во мраке ночи. Девушка вдали от родного дома. Девушка без дома.

«Несчастная Эльза», – еще раз подумала я, перед тем как тихо просочиться в дом.

Мерри

В доме холод пробирает до костей. А окна все еще открыты. Никто из нас не удосужился включить отопление. Не приготовлены дрова для камина. Пронизывающий холод – это наказание, возмездие. Вскоре он заставит нас еще больше страдать – нам будет больно дышать, двигаться. Каждый день будет темнее и холоднее предыдущего, света будет все меньше и меньше. Через месяц почти ничего не будет видно, мрачное небо будет проясняться всего на несколько часов в день.

Я пила свой утренний кофе во дворе, глядя на заброшенный неухоженный сад. Засыхающие на своих стеблях овощи, упавшие ветки, переросшая трава, повсюду сорняки.

Все загнивает.

Жучки, крошечные белые пятнышки, пестрели на зеленых листьях, под которыми спрятались мокрые скользкие домики улиток. Все гибнет, разочаровываясь в жизни. Большинство растений уничтожил холод.

Все вокруг приходит в упадок и умирает.

Птицы покидают нас и улетают на юг. Некоторые животные роют норы, чтобы провести там зимние месяцы. Ничего не останавливается – время течет, один сезон сменяется другим. Все идет своим чередом – сначала расцвет, потом увядание. И только мы, как сломанные часы, замерли в вечности своего злого рока.

Сидя на стуле, я почувствовала, как закостенело мое тело. Наклонилась вперед и вытянула ноги. Услышала хруст суставов, почувствовала боль в давно не тренированных мышцах. Я посмотрела в направлении леса. Знакомая дорожка. Не была там с того дня. Допила кофе и быстро вошла в дом, чтобы переодеться в костюм для бега.

Я медленно побрела к лесу, не будучи уверенной, что мне действительно было это нужно. Я шла и останавливалась. Шла и останавливалась.

Теперь я свободная женщина, говорила я себе, но единственным моим чувством было чувство вины.

Выйдя на тропинку, я обернулась и посмотрела на наши дома.

Слева стоял дом Эльзы и Карла, справа – наш с Сэмом. Красивые и аккуратные, отсюда они смотрелись как две фотографии, вставленные в рамку. Из их окон можно наблюдать, что происходит в заповеднике.

Я продолжала идти, постоянно оглядываясь назад. У меня было странное ощущение того, что я иду без коляски. Без ребенка. У меня его больше нет.

Когда подошла к поляне, на меня с новой силой нахлынула боль утраты. Я снова испытала ужас того дня. Безысходное отчаяние, оттого что он ушел навсегда. Страх, что обнаружится моя тайна. И она все-таки открылась. Думаю, я получила по заслугам.

Хотя, наверное, не сполна. Возможно, это только начало.

Сине-белая полицейская лента, которой огородили поляну, была разорвана и выброшена. Несколько клочков прилипло ко входу в хижину. Я подошла и толкнула дверь. Она открылась. Я зашла вовнутрь. Хижина была крошечной, повсюду пыль, никакой мебели, кроме деревянной скамьи, которая, вероятно, служила кроватью и столом, а сейчас – полкой, на которой стояли консервные банки, эмалированная миска и тарелка. Не совсем подходящее место для любовного гнездышка подростков.

Я подошла к окну и выглянула наружу. Поляна, деревья. С правой стороны – большой камень, слева – высокое толстое дерево, за которым легко спрятаться, чтобы наблюдать и выжидать. Думаю, что там кто-то стоял и следил за мной. Я почувствовала, как внутри меня все сжалось в комок. «А ты оставляла его одного».

«Подобные преступления обычно совершаются кем-то близким, кем-то из членов семьи», – сказала тогда детектив Бергстром.

Кто-то из близких мне людей захотел сделать мне больно.

Забрать то, что мне принадлежало.

Наказать меня.

Подруги. Сестры. Две половинки одного целого.

Из окна я смотрела на то место, где умер мой ребенок. Его задушили. Его собственным одеялом, которое накинули ему на лицо, положили ладонь на рот и держали до тех пор, пока он не мог больше дышать. Голубым одеялом. Такого же цвета была маленькая рыбка – принт на его одежде. Такого же цвета было его лицо, когда я его нашла.

Его голова была туго спелената. Именно так акушерки учат нас пеленать новорожденных в родильном доме. Так, чтобы младенец чувствовал себя в безопасности, знал, что ему нечего бояться в мире, в котором он появился из лона матери. Чтобы он чувствовал только любовь. Только любовь.

Но ты хотела его смерти. Хотела, чтобы он вообще никогда не существовал.

Его лицо, глаза, которые смотрели на тебя, угрожая выдать все твои секреты. Я собиралась все исправить.

«Я знаю», – написал мне Кристофер.

Однако не я ему была нужна, как бывало раньше. Поэтому он попросил Фрэнк прислать ему фотографию. Он увидел то, что я никогда не замечала. То, во что я не хотела верить.

Но у меня был план. Я собиралась ответить ему, раз и навсегда. Он не твой. Я бы притворилась, что была в этом уверена, намекая, что сделала тесты, которые опровергали его отцовство.

Возможно, я бы пригрозила, что он пожалеет, если попытается снова со мной связаться.


– Кто такой Кристофер? – спросила детектив. – Мы обнаружили более двухсот удаленных писем в вашем ноутбуке.

– Давний знакомый, – сглотнула я. – Он нездоров. Психически неуравновешен.

– Похоже, он запал на вас, – сказала она. – Может, в этом причина?

– Он нездоров, – повторила я, покачав головой.

И это было правдой. Когда мы встретились, он уже был больным, а я только ухудшила его состояние. Притворилась, что одурманивающая его любовь была взаимной. Притворилась, что разделяю его чувства.

– Кажется, что только мы двое на всей планете знаем, что такое настоящая любовь, – говорил мне он.

– Да, – с энтузиазмом подтверждала я. – Только ты и я.

Днем он работал инженером, что-то вычислял и измерял. А ночью превращался в маниакального поэта, истосковавшегося по своей музе. Мне нравилось, как он смотрел на меня. Нравилось свое отражение в его глазах – веселое и жизнерадостное.

– Ты мне нужен, – говорила я. – Я тебя люблю, – уверяла я его.

Но я его не любила. Возможно, я никого никогда не любила.

Это было только целебным бальзамом. Чтобы острее ощутить вкус жизни. Способ, чтобы превратиться в другую женщину.

А потом это превратилось в проклятие.

* * *

Внезапно снаружи послышалось шуршание, звуки шагов. Среди деревьев возникла женщина, она стояла спиной к хижине. На ней была кепка, скрывающая волосы. Она остановилась посреди поляны, перевела дыхание. Прямо на том месте. Посмотрела вверх на небо, на невидимые глазу верхушки сосен. Посмотрела вокруг, закрыла лицо руками и вдруг громко и пронзительно закричала.

В этом гортанном вопле сквозила боль, жуткая и глубокая, которая была мне так знакома.

Она обернулась, закружилась на месте. Ее крик перешел в истошный вой. В какой-то момент она сжалась и ее вырвало. Потом она рухнула на землю, съежилась и уткнула голову в колени.

Когда она подняла голову, я ее узнала.

Эльза.

Это была Эльза.

Сэм

В сарае со мной был медвежонок с печеньем. И виски. Но от них не было никакого проку. В голове стоял туман, который становился все гуще и тяжелее. Я чувствую, как слабею и как рушится вся моя жизнь. Мне невыносимо смотреть на Мерри. Я должен знать, что она мучается из-за того, что сделала. Я не уверен, что она действительно страдает.

Сидя в сарае, я услышал шорох шин по гравию подъездной дорожки. Открыв дверь, увидел, как остановились две машины и из них вышли полицейские. Детектив Бергстром. Я уже встречался с ней в полицейском участке.

Странно, но она не пошла к нашему дому, а позвонила в дверь дома Карла.

Кто-то впустил ее и еще одного офицера. Оставшиеся двое полицейских обошли двор, заглянули в гараж и сараи, из одного из которых вынесли что-то, упакованное в пластиковый пакет.

Потом входная дверь распахнулась. Появилась Эльза с безумными глазами. На ногах все еще были надеты ее бежевые домашние тапочки. Детектив Бергстром усадила ее в одну из машин, и они уехали.

В дверном проеме стояла Фрея и наблюдала за происходящим. Я помахал ей рукой, но она отвернулась и закрыла дверь.

* * *

Один из полицейских прошел через сад и протянул мне пластиковый пакет, чтобы я посмотрел на его содержимое.

– Это принадлежало вашему сыну? – спросил он.

Там было одно из одеял Конора. Голубое. В комплекте было два таких одеяльца с одинаковым рисунком, но разного цвета.

– Да, – подтвердил я, кивнув головой. – Но как, где вы его нашли?

– Спасибо, сэр, – поблагодарил он и ушел.

Вот она – настоящая реальность. Все вокруг нас деформировалось, приняло уродливые формы. Мертвый ребенок. Садистка жена. А соседи… кто? Детоубийцы?

Нам рассказывают, что человеческие существа воспринимают лишь малую толику из окружающего мира. По остроте зрения и слуха мы сильно уступаем большинству биологических видов. Например, пчелам с их способностью видеть ультрафиолетовое излучение, дельфинам и летучим мышам, которые могут издавать и воспринимать ультразвуки, лошадям и собакам с их повышенным чувством обоняния, достаточным для того, чтобы определить эмоции человека, понять, когда мы ощущаем счастье, страх или испытываем другие чувства.

Мы не замечаем больше, чем воспринимаем, огромные пласты информации нам недоступны. Мы не видим, не чувствуем, что происходит прямо у нас под носом. Нас легко обмануть. И мы знаем, что многого не замечаем.

Я зашел в дом. Почувствовал запах гниющего мусора, повсюду пыль и грязь. Услышал плеск воды в душе. Мерри или Фрэнк. Я пошел в студию, сел и окинул взглядом оборудование, которое купил, чтобы стать профессионалом своего дела. Я мечтал о лучшем будущем.

Адъюнкт-профессор. За свои труды я получил признание. И даже восхищение. Но у меня это тоже украли. Еще одно предательство. Еще одна вероломная сучка.

В дверь постучали. Мерри.

– Что тебе надо?

– Сэм, – сказала она. – Звонила детектив Бергстром. Они забрали Эльзу на допрос.

– Я видел, – сказал я. – Я все видел.

Она покачала головой:

– По-видимому, у них есть основание полагать, что у нее психическое расстройство. У них есть доказательства. Именно так сказала детектив. Не знаю, может, у Эльзы случился нервный срыв. Она была беременна, но у нее произошел выкидыш за пару дней до того, как Конор…

Она запнулась.

– Господи! – воскликнул я. – Неужели Эльза?

– Но в этом нет смысла, правда?

Она считает, что мне это сейчас важно. Да мне плевать. Разве я должен переживать по поводу смерти сына другого мужчины?

– Дело в том, что я ее видела, – сказала она. – На поляне. Прямо на том месте, где все произошло. Она кричала. У нее была истерика, настоящая истерика. Она была не в себе. Казалось, что она чувствовала себя виноватой. Будто ей было стыдно.

– По-моему, эта женщина не сможет и муравья растоптать, – сказал я, потерев глаза.

Мерри стиснула руки:

– Я знаю. Я тоже так думаю. Но они нашли одно из одеял Конора в их сарае. Его голубое одеяло. Сейчас они его исследуют, пытаясь найти следы преступления, которые она могла на нем оставить.

Она замолчала и покачала головой.

– Так или иначе, я просто хотела рассказать тебе. Теперь ты в курсе, что происходит.

* * *

Я смотрел на Мерри, стоящую в дверном проеме студии. Тень. Не женщина, лишь тень моей жены. От нее ничего не осталось, кроме пустой оболочки. Она выглядит потрепанной и блеклой, как старая застиранная рубашка. Измученная, неухоженная. Слишком худая. Из-под одежды проступают кости. Глаза впали, как у тех масок, что висят на стене. В них только пустота. У нее даже запах другой, чересчур насыщенный и сладкий, как у перезревшего плода. Вроде запах женщины – и еще чего-то непонятного.

На мне все еще обручальное кольцо.

– Отведи меня туда, – вдруг сказал я. – Туда, где это произошло. Хочу, чтобы ты отвела меня туда. Хочу все там увидеть.

Она немного поколебалась, а потом кивнула в знак согласия.

Фрэнк

Я наблюдала за ними из окна. Они пошли в направлении леса. Мне было интересно, помирились ли они. Да, возможно, сейчас, когда Эльза – подозреваемая, ярость Сэма по отношению к собственной жене немного ослабла.

Честно говоря, они меня оба пугают. Непредсказуемые, с дикими глазами, как будто все ставки уже сделаны и нет дороги назад.

Я вспомнила, как выглядел мой отец после затяжной полосы неудач. Человек, у которого ничего не осталось и которому нечего было терять. Однажды я застала его в ванной комнате в квартире бабушки. Со спущенными брюками он стоял на чем-то, напоминавшем гигантский памперс. Подгузник для взрослых, страдающих недержанием мочи. Мне понадобились годы, чтобы понять, что с ним происходило. Бесповоротность его намерений не расставаться с игровыми автоматами, пока он не получит то, ради чего все поставил на карту.

Однажды днем он взял меня с собой в казино, когда мне было пять или шесть лет. Мамы не было в городе. Она помогала бабушке собрать ее пожитки в большом фермерском доме в Арканзасе, который продали застройщикам.

Отец пообещал показать мне аквариум с пингвинами. Однако вместо аквариума он привез меня в казино, припарковался на унылой серой стоянке, покрытой бетоном. Мы вошли внутрь. Возле входа находилась детская игровая площадка.

– Подожди меня здесь, – сказал он. – Тебе будет весело, Фрэнсис.

Там были игрушки – куклы с оторванными конечностями, большое ведро с пластмассовыми кубиками. Телевизор с включенным каналом мультфильмов. На низком столике, покрытом пластиком, лежало много цветных карандашей и большие белые листы чистой бумаги.

– Я скоро вернусь, – пообещал отец. – Тебе будет весело, – повторил он.

В комнате находилось несколько детей. Большинство из них было младше меня. В коляске спал ребенок, держа в руке пластмассовую книжку.

В углу сидела девочка в инвалидной коляске. На вид ей можно было дать как восемь, так и восемнадцать лет. У нее было маленькое и скрюченное тело со странно вывернутыми конечностями. Голова повернута в сторону, рот открыт. Зубы были неестественно большими. Няня пыталась поить ее через соломинку, но красный сок все время проливался на ее блузку, из-за чего та казалась забрызганной кровью.

Я взяла карандаш и нарисовала птичку.

– Как красиво, золотко, – сказала няня.

Позже она дала мне порезанное на кусочки яблоко и пакетик с сырными мини-крекерами.

– Вряд ли вспомнят, что тебе надо пообедать, – сказала она.

К тому времени, когда мы оставили казино, стемнело. Я заснула прямо на полу. Отцу пришлось сесть на корточки, чтобы меня разбудить. На его руке больше не было ни обручального кольца, ни часов.

– Мы уезжаем? – спросила я.

– Да, – ответил он.

– Я сюда никогда не вернусь, – сердито сказала я.

– И я тоже, Фрэнсис, – сказал он, но даже тогда я была уверена, что он соврал.

* * *

Сегодня утром из окна гостевой комнаты я наблюдала, как увозили Эльзу.

Отчаявшиеся люди совершают безрассудные поступки.

И в это нетрудно поверить. Отчаяние и безысходность заставляют нас думать, что весь мир сплотился и плетет заговор против тебя и только ты один страдаешь и мучаешься. Кажется, что несешь незаслуженное наказание. Ты не в состоянии здраво рассуждать и ясно мыслить. Постоянно чувствуешь только глубокую обиду, которая сжигает тебя изнутри.

О, мне хорошо знакомо это ощущение. Страстное желание иметь то, что у тебя никогда не может быть.

Как же мама старалась выкорчевать из меня это чувство!

– Доченька, у нас всего предостаточно. Есть крыша над головой, еда на столе.

Какой же моя мама была ограниченной и недалекой! Не желала многого от жизни. Сомневаюсь, что ей приходило в голову, что она может надеяться на большее. Я презирала ее за это. Ненавидела ее простоту, смирение, слепую покорность судьбе.

Как я могла не хотеть большего, когда каждый день открывал новые возможности? Но для других детей, а не для меня.

Именно Морин отвела меня в ту частную школу, куда определили Мерри. Мама со слезами благодарила ее, как будто та сделала это бескорыстно. Морин просто хотела, чтобы у нас с Мерри был одинаковый распорядок дня и моя мама могла присматривать за нами обеими. Моя мама, которая стала мамой и для Мерри.

Мы же всегда были сестрами, правда? Взаимозаменяемыми составляющими. Если у тебя идет кровь, то и у меня тоже. Если тебе это нравится, мне оно тоже нравится. Если тебе это нужно, я должна это отдать.

Это – любовь. Именно так она и проявляется.

* * *

Я была одна в доме. Меня внезапно охватила жуткая тоска. Деревья, стены, унылое небо, с которого время от времени срывался мелкий дождь. Если находиться здесь в заточении долгое время, то рассудок действительно может помутиться.

Возможно, как раз это случилось с Эльзой, впрочем, как и со всеми женщинами, которые здесь живут.

Сэм

В дверь настойчиво постучали. Пришел Карл.

– Сэм, Сэм! Вчера они забрали Эльзу. Но почему? Ты им что-то сказал, и они решили, что Эльза имеет отношение к смерти Конора?

– О боже, Карл! – воскликнул я. – Я ничего не знаю. Не имею понятия. Я им и слова не сказал.

В комнату вошла Фрэнк. Он посмотрел на нее и внезапно схватил одной своей ручищей ее за горло, а другой сжал оба ее запястья. Он держал ее, как животное.

– Ты, сука? – грязно бросил он ей в лицо. – Это же ты им сказала?

Он плюнул в нее. Фрэнк извивалась, пытаясь сопротивляться. Я не шелохнулся, чтобы ее освободить. Просто стоял и наблюдал.

– Ты – опасная женщина, как я посмотрю! Лгунья. Ты приносишь одни неприятности.

– Карл, что с тобой?

– Ты единственная, кто знал о выкидыше, – сказал он. – Больше никто об этом не знал.

Он посмотрел сверху вниз на ее перекошенное от страха лицо и отшвырнул от себя. И быстро выбежал из дома.

Я наблюдал, как Фрэнк растирала красные отметины, оставленные его железной хваткой.

– Что ты натворила? О чем он говорил?

Она покачала головой, не в состоянии говорить. И неудивительно. Карл – настоящий исполин, обладающий недюжинной силой. Еще минута, и он бы покончил с ней.

– О! – воскликнул я. Меня вдруг осенило. – Да ты спала с ним, так?

– Вы – ужасные люди! – выкрикнула она, срывая с крючка свое пальто. – И вы знаете это. Просто чудовища!

Она открыла дверь и захлопнула ее за собой. Краем глаза я заметил Мерри, молчаливо стоящую в стороне с отстраненным выражением лица. Хороша парочка. Две стервы.

– Твоя подруга та еще штучка, – сказал я.

– Да. Мне ли этого не знать? – кивнула Мерри.

Фрэнк

Вне себя от ярости я пешком отправилась в Сигтуну. Шла целый час под дождем. Еще один унылый серый шведский день. Я застряла где-то у черта на куличках, оторванная от всего остального реального мира, где люди живут полноценной жизнью. Я консультировала миллионеров, давала им советы, как формировать портфели акций. А чем я сейчас занимаюсь? Варю овощи и убираю дом.

Захолустье, богом забытое место с занудными шведами и их безрадостной жизнью в лесу. Только деревья и небо, все зеленое и синее. Каждый день повторяет предыдущий. Пора бежать отсюда. И чем дальше, тем лучше.

В деревне нашла маленькое кафе в конце ряда из унылых магазинов и целых пяти ресторанов. Села за столик и стала просматривать в телефоне расписание авиарейсов. В конце концов нашла подходящий. Заказала билет в один конец на воскресенье. Остановила свой выбор на Индонезии. Проведу неделю на выездном семинаре по йоге на Бали. Потом полечу в Гонконг к Николаю. Я отправила ему письмо. Он почти сразу прислал ответ, в котором красочно описал, куда мы сможем съездить на экскурсии и как будем отрываться на выходных.

«Имей в виду, Фрэнк, я параллельно буду встречаться с другими женщинами», – написал он.

«Ладно, почему бы и нет», – подумала я.

Я написала остроумное, изящное письмо в ответ. Внутренне, однако, я чувствовала напряжение. Со мной всегда так происходит, когда меня унижают или оскорбляют. Бесчувственный Карл, трусливый Сэм. Они оба безуспешно пытаются избавиться от скуки и бесконечной полосы неудач. Брак, семья… Да все это сплошное надувательство! А они что-то корчат из себя, как будто они – бесценный приз. Как будто это с тобой что-то не в порядке, если никто не предложил тебе выйти замуж.

Я заказала кофе и булочку с корицей, канелбуллар. Наверное, это единственное, о чем я буду скучать, покинув Швецию.

«Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, уезжай».

Знакомые слова.

Эти же слова произнес Томас много месяцев назад. До него – Саймон. А боль каждый раз одинаковая. Она пронизывает меня насквозь, в горле застревает липкий комок, который мешает говорить.

– Тебе здесь не место, Фрэнк.

Да, действительно, мне здесь не место.

Возможно, они заслуживают друг друга. Все эти люди на мерзком острове, который они хотят представить райским уголком. Презираю их. И жалею.

Я подумала об Эльзе. Каково ей там одной в тюремной камере. Она такая хрупкая, словно сделана из стекла. И все же есть тайна, которую они никогда не узнают. Есть злость, скрытый ото всех тлеющий костер, который разгорается с самого начала жизни. Наверное, когда тебе говорят сесть и скрестить ноги, или когда впервые мальчишка дергает тебя за косичку, или первый мужчина против твоей воли распускает руки, или когда твой первый парень рассказывает тебе, чего в тебе не хватает и почему тебе никогда не стать полноценной женщиной. И вот это едкое пламя постепенно разгорается все сильнее. Ты пытаешься игнорировать его, пытаешься затушить, взять под контроль, тише, тише! Улыбайся. Будь милой! Но эта горящая злость всегда там, внутри. И иногда она больше тебе не подчиняется. И тогда о ней узнают остальные.

Я допила кофе и попросила счет. Официантка была молодой и круглолицей. Я заплатила по счету, и она рассыпалась в благодарностях за оставленные мной щедрые чаевые.

Как же мне хотелось стереть с ее лица этот юный румянец!

Мерри

Фрэнк всегда получает то, чего хочет. Она всегда находит способ, чтобы забрать себе все, что нужно ей.

Я наконец поняла это.

Она захотела отобрать все, что у меня есть.

Прозвенел телефон. Детектив Бергстром.

– Мерри, – сказала она, – к сожалению, за последние двадцать четыре часа мы не смогли доказать, что Эльза была причастна к убийству. – Она вздохнула. – Она очень слабая. Мне кажется, что она на грани нервного срыва. Или уже переживает его. Эльза пыталась выносить ребенка, но случился выкидыш. Кроме того, она категорически утверждает, что вы не были хорошей матерью.

– Да, в этом я согласна.

– Она очень слабая, – повторила детектив. – Женщина, находящаяся в глубокой депрессии. Она не смогла бы совершить убийство. Кроме того, не было обнаружено никаких следов ее ДНК на месте происшествия. Врач уложил ее в кровать сразу после выкидыша. Поэтому вряд ли она имеет какое-то отношение к случившемуся. Она все еще слишком слаба.

– Но я видела ее там, на поляне. Я же вам говорила, – сказала я.

– Эльза знает, где все произошло. Ведь она прожила здесь всю свою жизнь, – голос детектива Бергстром звучал устало.

– А одеяло, которое нашли в ее сарае? – спросила я.

– На одеяле не обнаружено никаких ее трасологических следов. Более того, у нее аллергия на пыль, поэтому она никогда не заходила в сарай. Можно предположить, что оно специально было туда подброшено, чтобы навлечь на нее подозрение.

– Понимаю, – сказала я. – Не могу даже представить, что она могла это сделать.

– Мне жаль, Мерри, – сказала она. – Мы пытаемся рассмотреть все версии.

– Я знаю, – сказала я.

– Мерри, вы можете найти хоть одну причину, почему ваша подруга Фрэнк могла желать смерти вашего сына?

– Да, – сказала я без колебаний. – Даже несколько.

Мерри

Она вернулась поздно, дрожа от холода, с красным и мокрым лицом. Неудивительно, ведь целый день не останавливаясь моросил дождь. Я не стала спрашивать, где она была. Просто налила ей бокал вина.

– Выпей, – предложила я. – Мне кажется, это то, что тебе сейчас нужно.

Фрэнк разрыдалась:

– О Мерри, какая ужасная полоса! Все такие мрачные. Озлобленные. Так жестоки по отношению друг к другу.

Я молча наблюдала за ней, потягивая вино.

– Да, – согласилась я. – Мы действительно ведем себя отвратительно. Все мы. Мы все совершили жуткие вещи, правда? Постыдные, ужасные поступки.

Она не смотрела на меня. Сделала глоток вина и вытерла слезы.

– Ты что-то еще узнала об Эльзе?

– Нет, – соврала я. – Ее пока допрашивают.

– Они действительно считают, что она могла это сделать?

– Да, они нашли одно из одеял ребенка в сарае у Карла.

– О боже!

– Да, – я налила себе еще немного вина. – Трудно поверить, да?

Она вздрогнула.

– Представляешь, – продолжила я, – она шла за мной по лесу, пряталась, ожидая своего часа. А потом взяла его…

– Но, может, она не собиралась? Я имею в виду, убивать его. Неужели она хотела, чтобы он умер? – покачав головой, спросила Фрэнк.

– Признайся, Фрэнк, – вдруг сказала я.

– В чем?

– Признайся, Фрэнк, – повторила я.

Ее лицо находилось рядом с моим так близко, что я могла плюнуть ей в глаза. Я прижала ее к столу всем своим весом, но она не пыталась освободиться.

– Это же ты сделала, Фрэнк, правда? – прошипела я.

– Мерри, пожалуйста!

– Признайся, – я сгребла в горсть ее волосы и рывком потянула их назад. – Это же была ты? Это была ты!

Внутри меня все кипело, но снаружи я оставалась спокойной и невозмутимой. Вдыхала ее запах, запах страха.

– Ты хочешь в это верить. Хочешь обвинить меня, – сказала Фрэнк.

Она стала сопротивляться. Я надавила коленом у нее между ног. Прямо на ее промежность.

– Сначала я отказывалась верить в то, что ты можешь зайти так далеко, – сказала я. – Что ты способна на такой ужасный поступок.

– Мерри, у тебя всегда получалось сделать из меня злодейку. Ты всегда все сваливала на меня.

Я схватила ее и изо всех сил ударила головой о кухонный шкаф. Раздался глухой стук.

– Заткнись, – приказала я.

– Идеальная Мерри и ее идеальная жизнь. Ты – врунья и всегда такой была. Ты одна виновата, что он мертв, – улыбнулась она.

Я снова стукнула ее головой о шкаф. В последнюю секунду она отвернулась и ударилась щекой об острый деревянный край. Щека рассеклась, и кровь потекла ей прямо в рот.

– Какая же ты завистливая! Ты всегда мне завидовала. Зависть – это твоя болезнь, потому что твоя жалкая жизнь не идет ни в какое сравнение с моей. Бедняжка Фрэнк! Так сильно завидовала, что пришлось убить ребенка!

Она корчилась и извивалась. Фрэнк – сильная, но я сейчас сильнее. Я была похожа на смертельно опасную дикую кошку. Меня переполняли гнев и ненависть, отчаяние и горькое раскаяние. Я давила коленом все дальше и глубже. Хотела, чтобы она чувствовала боль и медленно истекала кровью.

– Ты его даже не любила, – выкрикнула она. – Ты хотела, чтобы его не было. Ты причиняла ему боль. Ты…

Фрэнк удалось оттолкнуть меня и расцарапать мне лицо своими когтями. Представляю, как мы выглядели со стороны, – царапающиеся, кусающиеся и пускающие друг дружке кровь. В нас обеих проснулась звериная натура. Два обезумевших первобытных существа, стремящихся разодрать друг на друга на части. И каждая хочет победить, потому что хочет выжить.

Вот до чего мы докатились!

Я оступилась и упала на пол. Она прыгнула на меня. Мое лицо оказалось совсем рядом с ее лицом, с которого стекали капли крови, словно слезы. Я попыталась освободиться, уползти в гостиную, но она не отпускала меня, прижав меня к полу.

– Я любила его! – крикнула она. – Я его любила. А ты, – холодно сказала она, – не заслуживаешь, чтобы тебя любили. И не заслуживала быть матерью.

Фрэнк склонилась еще ниже надо мной. Открыла рот и укусила меня за губу. Потом села, вытерла рот. Струящаяся по ее лицу кровь напоминала боевую раскраску каких-то диких племен.

– Я знаю, – прошипела она. – Я знаю все твои секреты, Мерри.

Меня все больше охватывала ненависть, адреналин зашкаливал. Я освободила правую руку и резко потянула назад воротник ее рубашки. Я душила ее, крепко держа за воротник.

Сначала ее лицо покраснело, потом стало багровым, глаза закатились. Но я продолжала держать и тянуть. Фрэнк выворачивалась, но я тянула сильнее и сильнее. Она корчилась и хватала открытым ртом воздух, но у нее ничего не получалось. Я спокойно за ней наблюдала.

– Мерри, – вдруг послышался чей-то голос.

Я оторвала взгляд от Фрэнк, чтобы посмотреть, откуда он прозвучал. В темноте стоял Сэм. Зритель, укрывавшийся в тени и наблюдавший за представлением.

Повернувшись к Фрэнк, я ужаснулась ее виду и тут же отпустила руку. Она отшатнулась назад, ударилась о стену и упала. Одна из масок слетела со своего крючка и разбилась. Кусок древней древесины раскололся прямо посередине, и лицо на нем распалось на две темные половины.

Сэм налил себе стакан виски и вышел.

Фрэнк

Детектив Бергстром производит впечатление очень проницательной женщины, тонко улавливающей состояние собеседника. Должно быть, она участвовала в психологических семинарах. Возможно, даже в нескольких по психологии новой эры. Может быть, изучала метод Гринберга или соматическую эмпатию. По крайней мере что-то, относящееся к невербальной коммуникации.

Она не отрывала глаз от моих рук. Внимательно смотрела на мое горло, когда я говорила, чтобы не пропустить момент, когда я сглатываю или вздрагиваю. Чтобы каким-то образом обнаружить мое беспокойство. Или доказать мою вину. Интересно, что у нее на руке на сгибе локтя – крошечная татуировка в виде перышка.

– Расскажите мне, Фрэнсис, – попросила она, – где вы были в день смерти Конора?

– Меня зовут Фрэнк, – уточнила я.

– Хорошо, – сказала она. – Простите. Фрэнк.

– Я находилась в доме Мерри.

– Весь день?

– Да, весь день.

– Вы знали, куда она пошла?

– Да.

– И то, что она обычно оставляла ребенка одного на поляне?

– Я знала, что она собирается на прогулку. Она каждый день гуляла в лесу. С ребенком.

– Вы когда-нибудь ее сопровождали?

– Нет, она не хотела, чтобы кто-то составлял ей компанию. Сейчас понятно почему. Все приобрело смысл.

– Вы знали ее маршрут?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да.

– Вы никогда за ней не следили?

– Зачем мне это было нужно?

– Ваши ДНК обнаружены на теле ребенка. На одеяле, которым он был удушен.

– А как же иначе? – спокойно сказала я. – Я помогала ухаживать за ним. Сейчас вы, должно быть, поняли, что она была плохой матерью.

– Вы были с ним утром того дня? Держали его на руках?

– Да.

– Как долго?

– Простите. Что вы имеете в виду?

– Как долго вы были с ним? Как долго вы держали его на руках?

Я вздрогнула.

– С того момента, когда он проснулся. Я рано встала. Играла с ним, кормила его завтраком. Как обычно.

Она записала мои слова. Вверху страницы нарисовала звездочку. Сказала, что Эльзу исключили из списка подозреваемых. Кстати, по дороге в полицейский участок я проехала мимо нее. Я улыбнулась и помахала ей в знак приветствия. Ни при каких обстоятельствах мы не должны забывать о правилах приличия.

– Расскажите о ваших отношениях с Мерри, – потребовала детектив Бергстром. – Вы – давние подруги. Дружите с самого раннего детства.

– Да, это правда.

– Такие долгие отношения не могут быть простыми, ведь так? Думаю, вы часто испытывали зависть друг к другу. Накопилось много старых обид, секретов.

– Да, – сказала я. – Нас вообще сложно назвать подругами.

– У вас глубокая рана на щеке, – сказала она, внимательно изучая мое лицо.

Я дотронулась до щеки. Я не успела замазать засохшую кровь и синяки тональным кремом до того, как полиция забрала меня из дому сегодня утром.

– Похоже, произошла настоящая драка.

Я промолчала.

– Не хотите рассказать, что случилось? Что творится в этом доме? Вы получили серьезные повреждения, и вы вправе подать иск.

– Не собираюсь этого делать, – сказала я. – Я сама виновата.

– Понимаю, – кивнула она. – Ударились о дверь или шкаф?

– О дверь, – сказала я, поймав ее взгляд.

– Давайте вернемся к вашим с Мерри отношениям.

– Мы дружим почти тридцать лет, – сказала я. – Близкие подруги, почти сестры.

– Сестры ссорятся.

– Да, наверное, – согласилась я.

– А вы двое часто ссорились?

– Да, когда были маленькими девочками.

– Из-за чего?

– Точно не помню. Из-за какой-то ерунды. Из-за сломанных кукол или пропавших игрушек. Мерри постоянно находилась в нашем доме. Днем моя мать присматривала за ней, поэтому она подолгу у нас оставалась.

– И вы не протестовали?

– Иногда. Когда мама заставляла меня уступать ей мою кровать и спать на полу. Я всегда должна была во всем ей уступать.

– И вы не хотели?

– Нет. Мама всегда занимала ее сторону. А я всегда была виновата.

Она что-то записала в своей папке.

– Терпеть этого не могу, – произнесла она.

– Чего?

– Когда кто-то перекладывает свою вину на другого. А когда вы подросли, из-за чего стали ссориться?

Я пожала плечами. Не люблю вспоминать те годы. Как мы постоянно были недовольны друг другом.

– Обычное выяснение отношений между девочками-подростками, – выдвинула я версию. – Понимаете, гормоны играли… – я замолчала.

– Расскажите, – попросила она.

– Да, мы ругались из-за мальчиков, одежды. Ревновали друг друга к другим девочкам.

– Вы ей завидовали?

– Возможно.

– Почему?

– У нее были состоятельные родители. Большой дом. Шикарные каникулы. Ей всегда давали много карманных денег. Ей не нужно было зарабатывать на жизнь.

– А вы всего этого были лишены?

– Да. Мой отец был игроком. Мы были вынуждены переехать к бабушке.

– Вам пришлось нелегко.

– Каждую ночь я спала в одной кровати с восьмидесятилетней старухой.

– Должно быть, вам было обидно.

– Да, некоторое время.

– Тогда Мерри была хорошей подругой?

– Не знаю. Я проводила много времени в ее доме. Бóльшую часть времени.

– То есть произошла своего рода передислокация?

– Да.

– Она не возражала против того, что вы там находились?

– Не знаю. Мы просто развлекались. Смотрели телевизор, слушали музыку. Я проводила много времени с ее матерью.

– И чем вы вместе занимались?

– А что обычно делают мать и повзрослевшая дочь? Шопинг, маникюр.

– С Мерри?

– Нет. Только Морин и я.

– А где была Мерри?

– Она не хотела присоединяться к нам. Не любила свою мать.

– А вы любили?

– Я ее понимала.

Детектив Бергстром вытянула под столом ноги и покачала головой.

– Странно все это, – сказала она.

– Что?

– Ваша дружба. И то, как вы росли.

– Возможно.

– Вы ненавидели Мерри за все, что у нее было?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что этого недостаточно для ненависти.

– Что вы имеете в виду?

– В смысле, несмотря на то, что она имела все, внутри нее всегда была… пустота.

– Пустота, – повторила она. – Интересно.

– Интересно? Я бы назвала это трагедией.

Детектив выдавила из себя улыбку.

– А что произошло с вами, когда вы стали взрослыми женщинами?

– Мы всегда были близки. Очень близки, – пожав плечами, сказала я.

– Вы выбрали в жизни разные дорожки.

– Да.

– Вы довольны своей жизнью?

– О да, – ответила я. – У меня теперь есть все, о чем я раньше только могла мечтать.

– Хорошая карьера?

– Это больше, чем карьера.

– Правда?

– Я превосходно делаю свое дело.

– Да, я наслышана, – кивнула она.

Она снова улыбнулась. Мне было интересно, позвонила ли она им и узнала ли всю правду о моей работе, то есть то, что у меня ее уже не было.

– А как насчет Мерри?

– Что именно?

– Вы считаете ее успешной?

– Ее сына только что убили, – напомнила я ей.

– А до этого?

– Трудно сказать. Невозможно знать, чего другой человек хочет от жизни. Что может сделать его счастливым. Даже если он сам это знает.

– Однако вы счастливы, – сказала она. – Одинокая, незамужняя, бездетная. – Она посмотрела на меня и уточнила еще раз: – У вас же нет своих детей?

– Нет, – подтвердила я.

– Вы хотите иметь детей, Фрэнк? Вы думали над тем, чтобы стать матерью?

Я улыбнулась и постаралась сдержать свои эмоции.

– Может быть, когда-нибудь, – произнесла я.

– А выйти замуж?

– Возможно.

– За кого-нибудь, похожего на Сэма?

– Надеюсь, что мой муж будет не таким.

– Он вам не нравится?

– Он не мой тип мужчины, – сказала я.

– А к какому типу он относится?

– Такие мужчины изменяют своим женам.

– А, – сказала она. – Понятно.

– Он пытался переспать со мной, – сказала я. – Будто не знал, что я не могу поступить так со своей подругой.

– Лучшей подругой, – уточнила она. – Да, это уму непостижимо.

– Забавно, что вы заговорили о женатых мужчинах, – продолжила она. – Потому что мы выяснили, что вы состоите в любовных отношениях с мистером Андерссоном.

– С кем?

– С Карлом. Соседом.

– Да, – подтвердила я. – Такое случается.

– Именно поэтому вы решили подставить Эльзу, чтобы убийство Конора повесили на нее? – Она посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами, которые светились самодовольством. – Мы ведем тщательное расследование. Отследили звонок Эльзы, получили конфиденциальную информацию, которая заставила нас задуматься о ее психическом состоянии. У нее произошел выкидыш.

Я зевнула. Последние несколько ночей я плохо спала.

– А еще странно, – сказала детектив Бергстром, – на одеяле, которое нашли полицейские в сарае мистера Андерссона, повсюду следы вашей ДНК.

– Это совсем не странно, – сказала я. – Я уже вам говорила. Я ухаживала за Конором все время, когда жила здесь. Я очень сильно его любила.

– Хм, – хмыкнула она. – Любила.

Мы смотрели друг на друга из противоположных сторон комнаты. Мы не могли найти общий язык. Она не хотела меня понять.

– Мне интересно, – сказала детектив Бергстром, – вы совсем не завидовали Мерри? Тому, что у нее был ребенок, муж. Вы не хотели… поменяться с ней местами? Или как-то испортить ей жизнь?

Я прыснула и наклонилась вперед.

– Детектив, по правде говоря, – сказала я, – это Мерри всегда мне завидовала.

– Разве?

– Да.

– А почему она вам завидовала, Фрэнк?

Я закатила глаза.

– Послушайте, – ответила я. – Прекрасная школа, степень магистра Гарвардского университета, потрясающая карьера. Я путешествовала по всему миру, жила в разных странах. У меня много друзей, чудесная жизнь. И всего этого я добилась сама.

Детектив Бергстром пристально смотрела на меня.

– То есть вы думаете, что Мерри испытывает досаду из-за того, что не смогла достигнуть так много, как вы?

– Именно, – сказала я. – Она даже сама в себе не смогла разобраться.

– А вы разобрались в себе?

– О да.

– И кто вы, Фрэнк?

– Я – женщина, которая точно знает, чего хочет.

– И что вы хотите?

– В данный момент мне бы хотелось отсюда уйти. Или вызвать своего адвоката, – ответила я.

Детектив Бергстром с шумом захлопнула папку.

– Конечно, – сказала она. – Как вам угодно.

Она встала и открыла дверь, чтобы меня выпустить:

– Спасибо, Фрэнк. Вы помогли на многое пролить свет.

Когда я проходила мимо нее, она слегка коснулась моей руки.

– Завтра сюда приедет Мерри, – сказала она. – Уверена, что она поделится своими соображениями обо всем, что мы сегодня обсудили.

Мерри

Из окна я наблюдала, как подъехала полицейская машина и из нее вышла Фрэнк. Она разговаривала по телефону и смеялась над чем-то, несомненно, очень забавным.

Должно быть, у нее болело лицо. Лично у меня болело. Я дотронулась до царапин, которые оставили ее ногти.

Детектив Бергстром позвонила мне сразу после того, как закончился допрос Фрэнк.

– Думаю, мы ее разоблачим, – сказала она. – Мне просто нужно будет кое-что уточнить с вами завтра. Сложить последние кусочки пазла. И тогда мы сможем предъявить ей официальное обвинение.

– Хорошо, – сказала я.

Мне стало тошно.

Другой звонок был из офиса судмедэкспертиз. Они закончили вскрытие и составили отчет. Все улики, которые собирались найти, были собраны.

– Мы готовы отдать вам тело вашего сына, – сказала администратор.

– А что нам с ним делать? – спросила я.

– Вы должны сами решить, – мягко сказала она. – Обычно мы передаем тело в похоронное бюро для захоронения или кремации.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Я хочу его кремировать, – сказала я Сэму.

– Делай что хочешь, – сказал он.

– Ты не возражаешь?

– Ты была его матерью, Мерри, – сказал он. – Тебе и решать.

«Но ты был его отцом», – чуть было не сказала я, но передумала.

Я достаточно много наговорила вслух лжи. И он еще не знает всей правды. И уже не узнает. Сейчас это потеряло всякий смысл.

Мне хотелось протянуть руку и коснуться его. Почувствовать тепло его тела, упругость его мышц под своими пальцами. Ощутить поддержку другого человека. Передо мной стоял Сэм – мужчина, который вдохнул в меня жизнь и заставил почувствовать себя настоящей женщиной.

От него разило потом и виски. Его помятое лицо заросло косматой бородой. Он походил на дикаря, живущего в дремучем лесу дровосека из народных сказаний. Того, кто оберегает людей от опасности. Или от самого себя.

– Ты действительно думаешь, что это сделала Фрэнк? – спросил он.

Я кивнула.

– Но почему? Какой был в этом смысл?

– Ей трудно было пережить, что у меня есть то, что она хочет, – объяснила я.

– Поэтому? И поэтому она пошла на убийство?

– Думаю, да.

Он вытянул руку и провел пальцем по тонкой линии засохшей крови под моим глазом.

– Как можно назвать такую дружбу? – спросил он.

– Опасной, – ответила я.

Он убрал руку от моего лица и сжал ее в кулак.

– Детектив Бергстром уже близка к тому, чтобы ее разоблачить. Скоро ее арестуют и упекут в тюрьму. Она за все заплатит.

– А ты, Мерри? Что ты думаешь о себе? – спросил он, посмотрев на меня. В его глазах сверкнула угроза. – Как будешь ты расплачиваться?

Фрэнк

Я стояла во дворе под холодным ночным небом, на котором не было звезд. Все дома вокруг окутала темнота. Их жители затаились под теплыми одеялами, расслабив свои уставшие тела и погрузившись в сновидения.

Мои замерзшие пальцы выбивали дробь по стеклу окна спальни – тук-тук, тук-тук-тук. Это был наш давний условный стук.

Я ждала.

Потом снова забарабанила.

Наконец окно открылось. На меня, щурясь, смотрела Мерри затуманенными то ли от сна, то ли от слез глазами.

– Пошли со мной, – прошептала я. – Я тебе все расскажу.

Она послушно отправилась за пальто и сапогами. Я помогла ей вылезти из окна во тьму. Мы дрожали от холода и молчали, пока шли. У меня в руках был фонарик, украденный из сарая Карла. Но освещать дорогу не было необходимости, потому что, думаю, мы обе знали, куда направлялись.

День и ночь словно принадлежат двум разным мирам. Ночью воздух совсем другой – более густой и более влажный. Просыпаются и перекликаются друг с другом дикие животные, ведущие ночной образ жизни. Они – жестокие и коварные, и их раздражает свет. В жуткой тишине было слышно наше тяжелое и частое дыхание. Было видно, как во мраке ночи в морозном воздухе оно поднималось вверх белыми клубами.

– Осторожно, – воскликнула я, когда Мерри споткнулась о камень и упала.

Я схватила ее за руку и почувствовала запах крови. Она порезала руку во время падения.

Мы пересекли пустынную дорогу и пошли по тропинке к лесу. Потом стали взбираться вверх по холму, чтобы добраться до поляны. В какой-то момент Мерри остановилась и покачала головой.

– Это просто безумие, Фрэнк, – произнесла она.

Но мы продолжали идти, слушая, как шелестели листья, хрустели ветви и копошились в своих норах ночные животные. Мы кутались в пальто, сжимая в карманах руки в кулаки.

Ночью все запахи становятся острее и сильнее независимо от их источника – буйство жизни или ее медленное загнивание, ведь все в конце концов превращается в одно и то же – в тлен. Капли дождя, упавшие в расщелины камней, или гниющие листья, которые становятся мульчей, комки густого мха и экскременты скрытных млекопитающих.

Я хорошо знала дорогу, как и Мерри. В уголках памяти всплывали обжигающие воспоминания, темные и ужасные. О том страшном дне и других, которые были до него.

Я остановилась на поляне.

– Вот это место, – сказала я. – В тот день я следовала за тобой, пока ты не пришла сюда.

Мерри стояла как вкопанная, почти не дыша.

– И раньше. Гораздо раньше, – сказала я. – Я ходила следом за тобой и видела, что ты здесь делала. Как ты оставляла Конора одного и убегала.

Я направила луч фонаря на деревья. Его отсвет выхватил ее лицо, очертания ее глаз и носа, искривившегося в мучительной гримасе рта. На фоне огромных деревьев мы выглядели микроскопическими – двумя съежившимися ничтожными существами, не способными противостоять ни могучей силе природы, ни поглотившей нас темноте, ни тайне, объединявшей нас.

– Это ты его убила, – сказала она шепотом.

– Я не собиралась этого делать, – произнесла я.

– Но сделала.

В таинственной полутьме она казалась призраком, состоящим из отдельных дрожащих частей, которые светились белым цветом в темноте. Чистый ангел. Да, возможно. Иногда она такой и была.

– О, Фрэнк, – застонала Мерри, упав на колени.

Подол ее ночной сорочки выполз из-под толстого зеленого зимнего пальто. Лес огласил вой – эхо, исходящее из пустого сердца.

– Признайся мне, – молила она. – Признайся в том, что сделала.

– Я очень рассердилась, – сказала я. – На тебя и на Сэма. Вы потребовали, чтобы я уехала. Вы отвергли меня. Я знала, что ты делаешь и что ты притворяешься счастливой женой и матерью. Да, я следовала за тобой. Думала, что я… Не знаю, что я хотела. Наверное, сделать несколько фотографий, чтобы показать Сэму как доказательство, что ты – плохая мать. О, я вправду не знаю. У меня не было никакого плана.

Она слушала меня, закрыв лицо руками. Внезапно запахи вокруг нас стали еще острее, особенно тот, который испускал влажный мох. Этот аромат напоминал запах человеческого тела и все, что с ним было связано, – кровь, секс, смерть. Меня затошнило, но я сдержалась и продолжила свой рассказ.

– Я следила за тобой, – сказала я. – Дождалась, пока ты оставишь его. Потом подошла к нему. Сделала несколько фотографий, чтобы были улики, что ты бросала его одного в лесу. Подняла его на руки. Он был полусонный, теплый, мягкий. Дремал. Дети в таком состоянии просто очаровательны. Да, я прижимала его к себе. Понимаешь, мне просто хотелось его подержать.

Мерри сопела, из ее горла вырывались хриплые стоны отчаяния. Она скулила, как какой-то зверь.

– О, Мерри, – сказала я. – Я смотрела на него и видела в нем тебя. У него был такой же, как у тебя, маленький рот, узкие губы. Я вглядывалась в него и думала, как тебе было с ним тяжело. Ты была по-настоящему несчастной, словно попавшей в западню.

– Нет, – сказала я. – Я его любила.

– Да, я уверена, что так и было, – подтвердила я. – Но материнство стало для тебя тюрьмой, разве не так?

Она продолжала стонать, подвывая на выдохе.

– Ты – моя лучшая подруга, Мерри, – сказала я. – Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива. А ты страдала. Ты и сама это понимала.

Я чувствовала все большее облегчение, по мере того как говорила, слыша собственные мысли, произносимые вслух. Она должна знать, как сильно я ее люблю и как далеко могу зайти ради своей любви.

– Мерри, – продолжила я. – Пойми, я сделала это ради тебя.

– Нет, Фрэнк, нет. Ты этого не делала. Это была не ты. Пожалуйста, скажи, что не ты, – взвыла она.

Она ухватилась за меня, тянула за подол моего пальто. Я ее не отталкивала.

– Мерри, я всем сердцем хотела тебе помочь. Я не собиралась причинить тебе боль. Тебя надо было освободить.

Я обхватила руками ее лицо. Стала гладить ее по голове ото лба к затылку, смотрела ей в глаза, распухшие от слез и правды. Мерри на коленях. Сломленная Мерри.

– Я не лгала тебе, Фрэнк, – простонала она. – Я была счастлива. Счастлива.

Бедняжка Мерри. Даже сейчас она не понимает, что такое счастье. Она рыдала, раскачиваясь и вздрагивая всем телом.

Не могла заставить себя перестать плакать.

И не сможет.

– Хватит, – оборвала я подругу. – Ты можешь не притворяться передо мной. Побудь сама собой. Хотя бы на пять минут.

– Нет, нет, нет, Фрэнк. – Мерри снова ухватилась за меня, цепляясь своими ногтями и дрожа от ярости.

Она сбила меня с ног, и я упала возле нее.

– Ты – психопатка. Ополоумевшая психопатка! – закричала она.

Я оттолкнула ее от себя, и она села, свернувшись клубком, подтянув колени к подбородку, дрожа и рыдая. Я молча за ней наблюдала. Каждый раз, когда она впадает в такое состояние, ничего, кроме отвращения, я к ней не чувствую. Проливает крокодильи слезы. Как это мерзко! Я отвернулась и поднялась на ноги.

– Все в порядке, Мерри. Тебе больше не нужно притворяться.

– Нет, Фрэнк, – простонала она. – Пожалуйста, нет.

Я стояла над ней. Она лежала передо мной и просила меня, умоляла. Мы поменялись ролями. «Наконец-то», – подумала я.

Я продолжала стоять, положив ладонь на ее голову в знак благословения и прощения.

– Ты причиняла ему боль, Мерри. Хотела, чтобы его не стало.

Ее душили слезы. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед. Жалкое зрелище.

Я выжидала, пока она не выплачет все свои слезы. В конце концов когда-нибудь она должна будет прекратить свои рыдания. Я направила фонарь в гущу деревьев и увидела в круге света два силуэта. Это были мы, надежно оберегающие от других все наши секреты.

– Ты попала в западню, – спокойно произнесла я. – А я тебя освободила.

В этот момент Мерри перестала плакать. Она сидела, не двигаясь и тупо уставившись себе под ноги, будто хотела провалиться под землю. Наверное, она готова была наброситься на меня, схватить с земли камень и запустить им мне в голову, чтобы выместить на мне весь свой гнев. Но мне было все равно. Это не имело никакого значения.

– Я знаю все твои секреты, Мерри, – сказала я. – Я твоя лучшая подруга. А лучшие подруги не могут обмануть друг друга.

Она подняла голову и взглянула на меня. Слезы высохли. Глаза прояснились. Они стали холодными и стеклянными, взгляд – ледяным и отчужденным. Она снова превратилась в прежнюю Мерри. Бесчувственную и неприступную. Всегда можно сменить образ. Она перестала играть роль скорбящей матери.

Я подарила ей свободу, к которой она так долго стремилась.

– Вот видишь, я сделала это для тебя, – сказала я.

Мерри

Сначала на лицо нужно нанести и растушевать тонкий слой основы под макияж – он закроет все трещины, поры и тонкую кроваво-красную полоску свежей раны. Накрашенные, широко распахнутые глаза кажутся больше и выразительней. Да, это зеркала моей души, и они обведены черно-синим контуром. Если вдруг заплакать, сразу станут видны ссадины и два огромных синяка. Как будто меня жестоко наказали и избили.

Возможно, так будет лучше. Возможно, это и есть настоящее лицо, которое следует показывать всему миру.

Для губ – легкий оттенок, всего на один тон темнее моего естественного цвета, чтобы рот смотрелся более выразительным, а не казался просто лоскутом кожи, разрезанным ножом.

«Я не могу выйти, не “надев” лица», – всегда говорила мать.

Ее накрашенное лицо – единственное, что она хотела знать или показывать окружающим. Ее разрисованная, фальшивая маска была призвана скрыть настоящее лицо, запрятанное под толстым слоем косметики.

В зеркале – отражение двух женщин. Фрэнк и моего.

– Ты готова, – улыбнулась подруга.

– Спасибо, – ответила я.

Именно Фрэнк всегда учила меня наносить макияж.

Нам было лет по двенадцать, когда она впервые повела меня в ванную и показала косметичку, полную всяких таинственных штук. Теней для век, румян, губных помад. Именно так девочки, играя, учатся быть женщинами.

«Когда мы повзрослеем, – сказала она, – мы будем идеальными женщинами».

На кухне я попыталась проглотить несколько кусочков тоста, просто чтобы что-то забросить в желудок. Потом выпила чашку кофе. Сарай был все еще заперт. Сэм, по-видимому, спал, погрузившись в пьяное забытье. Он не осознавал, что произошло вчера. Не догадывался, что мы все уже обсудили и пришли к соглашению.

Я вышла из дому и направилась к машине. Забравшись внутрь, включила печку, чтобы согреться. Потом настроила радио и, слушая какое-то ток-шоу на шведском, направилась в полицейский участок.

В кармане куртки лежал телефон Фрэнк. Я стащила его сегодня утром, после того как мы обнялись и я зашла в комнату для гостей якобы в поисках чего-то нужного.

«Я сделала это ради тебя, Мерри», – сказала она, и мне пришлось притвориться, что поверила. И что я даже благодарна ей.

«Ты знаешь, что я люблю тебя, Мерри».

«Да, я понимаю это, Фрэнк».

На стоянке перед полицейским участком я просмотрела ее телефон. Фотографии ребенка в лесу, она делала их, выставляя дату и время. Он все еще не спал. Прямо острый нож в сердце видеть, как он сидит, такой маленький, одинокий в своей коляске, брошенный без присмотра прямо посреди леса.

Он ведь еще ни слова не мог сказать, не мог позвать на помощь. Мама, папа… нас не было рядом. Он был совершенно беззащитным перед людской жестокостью.

И самой жестокой оказалась Фрэнк.

* * *

Я уже опаздывала на встречу, но продолжала сидеть в машине, надеясь, что теплый воздух салона растопит лед, сковавший все внутри меня. Горе. Утрата. Вина. Ужасная, непоправимая правда.

Чудовище. Убийца.

Но кто из нас двоих хуже?

На телефоне я пропустила одну фотографию. Редкий кадр: мы вдвоем с Фрэнк, два лица, улыбающиеся на камеру. Должно быть, это Сэм снимал нас. Она рукой обнимает меня за плечо, прижимая к себе, словно защищает меня, такую хрупкую, своим телом.

Мы выглядим счастливыми, как все счастливые люди. Счастливый день, момент вне времени. Ничего не нужно доказывать, нечего терять, нечего отнимать. Просто две давние подруги, наслаждающиеся солнечным теплым августовским днем.

«Я знаю все твои тайны, Мерри», – сказала она.

Я сунула телефон в карман.

Фрэнк

Это была частично ложь. Это была частично правда. Да и какое это вообще имеет значение? Эти два понятия в конечном итоге сливаются в некую единую форму реальности. В какую-то версию, отдаленно похожую на факты.

Что значит правда? Правда заключается в том, что вы не всегда планируете то, что в результате делаете. Иногда какая-то скрытая, темная часть внутри вас берет верх. Вы даже не всегда знаете, что она существует, – спрятанная ото всех где-то глубоко, – но она всегда живет в вас. Она закована в крепкие цепи где-то в подвалах вашей души, такая жуткая, уродливая, позорная, вы и представить себе не можете, что кто-нибудь когда-то увидит ее и поймет, что это – часть вас. Как ваши руки и ноги или как зубы и ваше чертово сердце, это – часть вас самих, как бы вы ни пытались от нее избавиться.

«Нет! – кричите вы. Рыдаете, умоляете. – Убирайся прочь, оставь меня в покое! Пожалуйста! Я не хочу!»

И она затихает. Она очень умная, эта часть вас. Она умеет терпеть. Выжидать свое время, тот момент, когда вы ослабнете и не сможете противостоять ей.

В такой момент монстр поднимается из глубины, как зверь, готовый отгрызть собственную конечность, – лишь бы вырваться из капкана на свободу, как цирковой тигр, который однажды прямо посреди представления оскаливает клыки и перекусывает своего дрессировщика пополам.

«Довольно! – ревет монстр, встряхиваясь, рычит и воет в ночи. – Ты держала меня взаперти слишком долго!»

И мир погружается в яростный хаос.

Да, так и было. Я была в бешенстве. Обиженная, отвергнутая, раздираемая несправедливостью происходящего. Я последовала за Мерри в лес. Подхватила ребенка на руки, это лучшее ощущение на свете – ощущать вес маленького теплого человечка.

Малыш. Ребенок, который с надеждой смотрит на тебя широко распахнутыми глазами. Ребенок, который безмолвно говорит тебе, что тебя любят, что одного твоего присутствия достаточно, чтобы он чувствовал себя в этом мире спокойным и счастливым. Я потерла его спинку, чувствуя под пальцами все его позвонки и тоненькие ребрышки, ощущая уверенное частое биение молодого здорового сердечка. Малыш пах лавандой и детским кремом, чем-то незнакомым, неиспорченным.

О Конор, мой Конор. Какой милый, славный мальчик. Я прижимала его к себе. Как я его люблю! Души в нем не чаю! Я сжимала его в объятиях и плакала, вспоминая, как в ночь годовщины их свадьбы причинила ему боль. Как я могла быть такой немыслимо жестокой?!

Нет. Я плакала из-за того, что его собственная мать так жестока к нему. И из-за того, что она никогда не полюбит его.

Я держала малыша на руках и рассматривала его личико. Ротик приоткрыт, ручонка доверчиво прижата к моему сердцу. Я рассматривала его, эту невероятно гладкую младенческую кожу, эти длинные реснички, эти ясные блестящие глазки цвета расплавленного золота.

Эти глаза! Я смотрела на него. Ребенок Мерри. Ребенок, которого она не любит. В его чертах, словно на белом экране кинотеатра, я видела ее жизнь. Всю жизнь Мерри получала все, чего хотела. Ей не приходилось ни за что бороться, не приходилось ничего добиваться. Она не испытывала ни горечи потерь, ни сильных привязанностей. Она была глуха к людям с их страстями и эмоциями.

И тут в моем мозгу окончательно сформировалась мысль, о существовании которой я даже не подозревала. Она вытеснила все прочие мысли и вышла на передний край. Она взывала, кричала, сотрясая все мое естество.

Мерри не заслужила этого ребенка! Мерри не хотела этого ребенка! Мерри не хотела Сэма!

Это все было неправильным. Вся эта ситуация была совсем неправильной. Это было несправедливо.

«Так нечестно!» – часто жаловалась я матери в детстве.

«А кто тебе сказал, что жизнь должна быть справедливой?» – всегда отвечала она. Прагматичная Кэрол, которая, пожалуй, никогда не получала того, чего хотела.

В мозгу вспыхнул ужасный, жестокий замысел. И внутренний голос сказал «да!». Да. Наверное, я могла бы исправить несправедливость.

Забери его.

Отними его.

Видишь, что ты наделала, Мерри! Видишь, что ты со мной сделала! Я поцеловала Конора в губы. Ядовитый поцелуй от его феи-крестной.

Конор, мое маленькое чудо! И что же нам с тобой делать?

Я снова поцеловала сонного малыша. Потом завернула в одеяльце – осторожно натянула его повыше, закрывая личико ребенка. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, разгоняя утренний туман. Они быстро нагрели одеяльце, и ребенок расслабленно замер. Я держала его на руках, тихо покачивая, как мать укачивает ребенка, чтобы он поскорее заснул.

Спи, мой мальчик, баю-бай.

Вот так, покачиваясь, тихо и спокойно уходи в небытие.

Я вдыхала его запах. Крепко прижала его к себе, наблюдая, как он делает свои последние вдохи, наполняя крошечные легкие воздухом в последний раз. Я любила его. Я так сильно любила его!

Спустя несколько минут я отстранила его от себя. Подняла край одеяльца, приоткрывая его личико. Все было кончено. Сделанного не исправишь. Но я и не хотела ничего исправлять.

Да, его не стало. Я отняла его у нее. Я отняла у нее то, чего она не заслуживала. Чего она на самом деле не хотела вовсе. Она еще скажет мне спасибо. Ведь именно этого она и желала. Именно это было ей нужно.

Я всегда лучше всех знала, что ей нужно.

Я мягко уложила Конора обратно в его коляску. Затянула потуже ремень, чтобы удержать на месте его обмякшее тело. Потом укутала ножки одеяльцем, как было.

«Ну-ну, Конор, – ворковала я. – Мама скоро вернется».

Я сделала это! Для тебя, Мерри, для тебя! Потому что я знаю тебя гораздо лучше, чем ты сама себя знаешь.

Ну, ладно, ладно! А вот еще одна правда.

Операционный стол. Запах дезинфекции. Анестезиолог, который велит мне считать от десяти до одного. Десять, девять, восемь, семь… «Когда вы проснетесь, мы уже удалим ваш больной орган».

«Это к лучшему», – успокаивал меня врач.

«Я не вижу будущего с тобой», – вот что сказал мне Томас. И он не первый мне это говорил…

Почему? Потому что ты ущербная. Ты неполноценная.

И вот теперь я действительно стала ущербной, в значительно большей мере, чем раньше. И это на самом деле непоправимо.

* * *

Они разрезают тебя и выскабливают все это, как вычищают сердцевину дыни. Твою плоть, твое женское естество вместе с переродившимися клетками. Чик-чик – и готово. Все, что зрело и ждало своего часа внутри тебя с самого детства, все, что обещало тайну, сулило бесценные дары.

Однажды, шептало тебе тело, внутри тебя свершится чудо.

Яичники, матка – все вырезано, все удалено. И ты рыдаешь, но слезы не смывают твои беды и обиды, они просто опустошают тебя – опустошают еще больше. Та часть тебя, которая отвечает за жизнь, уничтожена, удалена. А другая часть, та, которая отторгает тебя от жизни, наоборот, становится сильнее.

Менопауза, сказал врач, описывая симптомы, которые скоро проявят себя. Симптомы стареющих женщин – эта типичная раздражительность, потливость, сухость слизистой. Это не может происходить со мной, только не со мной! Но именно это меня и ждет.

О, а вот и любопытный факт: только в западном мире женщины, переживающие период менопаузы, страдают этими жуткими приливами. Но на самом деле этот жар – стыд, отчаяние от осознания утраты своего места в обществе. Во всех других частях света менопауза – это просто переход к другому, не менее важному этапу жизни.

Однажды я чуть не рассказала об этом Сэму. Я подумала, что он как антрополог оценит мое остроумное наблюдение.

Моя мать медленно умирала в полном одиночестве, пока я две недели развлекалась на Ибице с одним предпринимателем, который привез с собой трех женщин на случай, если станет скучно.

Оперировать ее было уже слишком поздно. Все годы, живя под одной крышей с гинекологом, она считала, что ей не нужно консультироваться с кем-то вне дома.

Когда у нее обнаружили рак, он был уже на третьей стадии, огромная опухоль злокачественных клеток глубоко вросла в стенки матки. Генетически она передала эту предрасположенность и мне.

«Я был рядом с ней, когда она умерла, – лицемерно заверял меня отец. – Я держал ее за руку, когда она уходила».

Позже, когда я говорила с медсестрой хосписа, она сказала мне, что отец навещал ее очень редко. «К счастью, рядом была ваша подруга, – добавила она. – Мерри. Она приходила каждый день. Она была с вашей матерью до самого конца».

Нечестно. Несправедливо. Ты тоскуешь по всему утраченному, но это не помогает, ничего вернуть нельзя.

«Считайте, что вам повезло» – так сказал мой гинеколог.

О да, везучая старушка Фрэнк! Удача всегда ей сопутствует! Мой начальник прислал мне цветы, а моя ассистентка, Джилл, навестила меня в больнице. Она принесла стопку журналов почитать – и папку документов на подпись.

«Мне приехать за вами, когда вас выпишут?» – спросила она.

Я ответила, что возьму такси.

Дома я слонялась по квартире, сжимая живот, ощупывая опустевшую брюшную полость в ожидании того, что вот-вот появятся обещанные симптомы. Тридцать пять! Мне было тридцать пять лет.

Я никому из друзей ничего не сказала. Меня никто не навещал, никто не звонил. Совсем одна в своей шикарной лондонской квартире, стены, потолок, окна, выходящие на парк, где полно детских колясок, детей, которые бегали за щенками или яркими резиновыми мячиками. Я заперлась в ванной и кричала до тех пор, пока уши не заложило. У тебя ничего нет! Ты всего добилась, но у тебя все равно ничего нет!

В зеркале отражалась безупречная женщина. Высокая, подтянутая, загорелая и гибкая, все, что нужно, – при ней. Ничего лишнего. Ни лишних волос, ни лишнего жира, ни намека на целлюлит. Грудь высокая, округлая, живот плоский и гладкий.

Очень утомительно постоянно поддерживать такую форму.

Кожа все еще молодая, на лице еще не залегли морщины – отметины прожитых лет или жизненных невзгод. Волосы длинные и густые. То есть, как говорят, в общем и целом я в отменной физической форме. Этого достаточно, чтобы тебе оборачивались вслед, отмечая плавные линии и выверенные движения. Ты чувствуешь, как взгляды словно ощупывают тебя сверху вниз или, наоборот, снизу вверх, в зависимости от того, что больше привлекает конкретного мужчину в женщине – зад или грудь. И ты почти слышишь их внутреннее одобрительное хмыканье. Ты проходишь по всем статьям.

И все же этого недостаточно. Они оценивают тебя в восемь или девять баллов из десяти максимальных, но, когда ты открываешь рот, на их лица словно набегает тень. Они говорят, что твоя оценка стремительно падает.

Ты слишком эксцентричная.

Ты слишком надоедливая.

Ты слишком амбициозная.

Ты слишком, слишком, слишком…

А теперь еще и это.

Теперь это.

Я свернулась калачиком на полу в ванной и там и уснула. Меня нашла там Джилл. Она пришла за очередной подписью; у нее был запасной комплект ключей. Вызвали врача, рана оказалась инфицирована, у пациентки были все признаки нервного срыва, но состояние поддавалось корректировке. Они вычистили из раны гной, закачали в мои вены антидепрессанты. Психолог задал мне кучу бессмысленных вопросов, делая какие-то пометки в своей папке.

Джилл позвонила и сказала, что босс порекомендовал мне взять долгосрочный отпуск. «На полгода, – сказала она. – Чтобы дать вам столько времени, сколько вам необходимо».

Конечно, мы обе знали, что это значит.

Я осмотрела квартиру, прекрасно понимая, что не могу здесь больше оставаться.

Именно тогда я позвонила Мерри. Мерри, застрявшей на своем острове на холодном балтийском побережье. Бессовестный муж отправил ее в вынужденную ссылку, отяготив при этом маленьким ребенком. Я хотела увидеть их, Мерри и Сэма, в Швеции. Такое представление нельзя было пропустить. Я хотела увидеть ее несчастной, страдающей. Этим я успокоила бы свои собственные душевные муки. Я дождалась, пока все заживет настолько, что можно будет лететь, и заказала билеты на самолет.

Ах, эти продуманные планы! Я не могу сказать, что не пыталась все взвесить. На какой-то миг я подумала, что мы все можем иметь именно то, чего хотим. Мне показалось, мы обе могли от этого выиграть.

Я смогу быть счастлива, Мерри – свободна. Это казалось вполне возможным. Казалось, в этом есть смысл.

Но нет. Просто иллюзия, просто самообман.

Я сказала ей вчера вечером, что сделала это ради нее.

Это неправда.

Я сделала это ради себя. За все неприятие и жестокость, за все, что было у меня украдено, за все, чего я была лишена. Око за око, зуб за зуб – вот что это такое.

Сейчас она в полиции. Детектив будет делать какие-то пометки, внимательно следить за выражением лица Мерри, пока та говорит. Почему я так поступила? Почему я рассказала ей все или хотя бы часть всего?

Потому что я хотела раскрыть перед ней все карты. Я подумала, пусть она сама решает, какую правду рассказывать следователю. Я приму любое ее решение. Я готова. И приму его с радостью. Потому что слишком устала, чтобы бороться.

Мы обнялись прошлым вечером. Мы крепко держались друг за друга. Этим утром она слабо улыбнулась мне. Она делает вид, что понимает. Как будто между нами все улажено, будто чаши весов уравновешены. Но кто может сказать наверняка?

Судьба, хладнокровная сука, самая безжалостная любовница из всех. Пусть она сама решает, что со мною будет. Пусть решает раз и навсегда.

Видишь, папочка, оказывается, я тоже игрок.

Мерри

Детективу Бергстром хотелось дать мне пощечину. Это было видно по ее лицу. Она даже спрятала руки под стол, чтобы не поддаться соблазну.

– Думаю, она не могла этого сделать, – снова повторила я.

– Но только вчера вы говорили…

– Я понимаю, что лишь срывала на ней свое зло. Это несправедливо. Она моя подруга, детектив. Зачем ей причинять вред моему ребенку?

– Вы берете назад все, что говорили о ней?

– Я совершила ужасную ошибку, – вздохнула я. – Такое даже предположить было страшно. Я поняла это вчера вечером.

– То есть вдруг оказалось, что она вовсе не завидовала вам. И вовсе не пыталась украсть у вас мужа. Она больше не злобный манипулятор?

– Она моя лучшая подруга.

– Значит, она не знала, куда вы идете?

– Нет. Она все утро была дома. И никуда не выходила. Она что-то пекла. И не могла выйти из дому, пока духовка была включена.

– Пекла? – переспросила детектив. – И, как я полагаю, она утром контактировала с Конором? Достаточно, чтобы объяснить наличие ее ДНК на его теле. На его одеяльце. На одеяле, которым удушили вашего ребенка!

– Да, все правильно, – кивнула я. – Я могу это подтвердить.

– Мерри, вы осознаете, что говорите?

– Вполне.

– Вы снимаете с нее все обвинения. Вы лишаете нас возможности преследовать Фрэнк в судебном порядке.

– Зачем вам ее преследовать? – удивилась я. – Она этого не совершала.

Детектив Бергстром нервно сдавила виски. Она была крайне раздражена, но кто мог обвинить ее в этом?

– Мерри, вы понимаете, что подозрение, вероятно, снова падет на вас?

– На самом деле нет, – покачала я головой. – Не падет.

– Но ведь кто-то это сделал, Мерри! И я голову даю на отсечение, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто именно.

– Детектив Бергстром, – возразила я, – думаю, мы обе знаем, что расследование должно довольно скоро закончиться. – Моя собеседница сложила руки на груди. – Я провела собственное расследование, – продолжила я. – Такие случаи очень трудно доказать, верно? Дети, которые умирают от асфиксии. Как там говорится? «Единственное отличие между синдромом внезапной детской смерти и удушением – наличие признания». Вот и все. Фактически их невозможно отличить.

– Невероятно, – воскликнула она. – Мерри, вы – просто нечто!

– У вас нет признания, детектив Бергстром. Это была не я. И это была не Фрэнк. Я была очень откровенна с вами. Я дала вам всю информацию, которую могла. Рассказала, как все произошло.

Я глотнула воды, вспоминая все, что хотела сказать раньше.

– Я благодарна, мы с мужем искренне благодарны за все ваши усилия. За все, что вы сделали, чтобы разобраться в причинах смерти нашего сына. Но что, если вы с самого начала ошибались? Что, если это просто ужасная, трагическая случайность, синдром внезапной детской смерти? Необъяснимой. Что, если здесь нет ничьей вины?

Детектив Бергстром хлопнула рукой по столу.

– В этом кто-то виноват, – прошипела она. – И мы с вами обе знаем это.

Я покачала головой:

– Нет. Я не думаю, что это правда.

Она сидела и молча смотрела на меня через стол.

– Правда, – произнесла она наконец. – Позвольте мне рассказать вам, что я узнала насчет правды, Мерри. Она всегда со временем выходит на свет. Она всегда в конце концов выясняется.

– Я бы хотела поехать домой, – сказала я, вставая.

– Конечно, – согласилась она. – Но пока я не забыла, хочу вам кое о чем сказать. Об одной любопытной детали.

Она улыбнулась мне, и ее улыбка была далеко не дружелюбной или доброй.

– Речь о Сэме, которого не было в то время, когда умер Конор. Вам следует спросить его, где он был в тот день, – промолвила она. – И по какому поводу.

Она открыла дверь и проводила меня к выходу.

Я отправилась домой. Свернув на подъездную дорожку, почувствовала, как в спазмах сжимаются все мои внутренности. Оглянулась и посмотрела на дом Карла и Эльзы. Вот уже несколько дней там было тихо, никто не входил и не выходил. Интересно, где сейчас Фрея. И соберемся ли мы когда-нибудь еще на барбекю со своими очаровательными шведскими соседями?

У загона я заметила мистера Нильссена. Он занимался лошадьми. «Можете приводить своего малыша кормить лошадей», – сказал он мне, когда мы с ним говорили в первый и последний раз.

Он поднял голову и печально махнул мне рукой.

Я зашла в дом. На кухонном столе лежал недоеденный сандвич. Я взяла его и принялась жевать. Потом пошла в ванную и смыла с лица косметику. Вода была обжигающе холодной. И теплее она не станет.

Фрэнк была в гостевой комнате. Открытый чемодан лежал на полу. Она заканчивала упаковывать вещи.

– Я завтра уезжаю, – первое, что она мне сказала.

– Хорошо, – кивнула я в ответ.

Я достала ее телефон из кармана и положила на кровать.

Она взглянула на него, а потом снова посмотрела на меня.

– Дело закрыто, – сказала я.

Она кивнула – в ее реакции не было ни удивления, ни облегчения:

– Значит, ты ей ничего не рассказала.

– Нет.

– Это наш секрет, Мерри. Только наш. – Она слабо улыбнулась мне. – От этого все только в выигрыше, – добавила она.

Я прислонилась к дверному косяку.

– Фрэнк, – начала я.

– Что?

– Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Как странно прозвучали эти слова. Они казались какими-то забавными, неискренними.

Она продолжала скатывать носки в тугой комок и запихивать их в чемодан. И при этом казалась такой невозмутимой, словно ее не касались все события последних нескольких недель, не тронули ни возможность обвинения в убийстве, ни однозначное устранение из моей жизни. Внутри меня все сжалось в тугой запутанный узел.

– Фрэнк, ты меня слышишь? – окликнула я ее. – Никогда!

Она подняла глаза и улыбнулась мне.

– Конечно, Мерри, – беспечно ответила она, – как скажешь.

Я вышла из комнаты и направилась к сараю. Сэм не спал. Он склонился над какой-то коробкой и укладывал в нее всевозможные детали, которые издали походили на части игрушечной железной дороги. Когда я вошла, он едва глянул на меня.

– Сэм, – сказала я. – Я просто пришла сказать тебе. Это не она. Я хотела, чтобы это была она, я хотела кого-то обвинить. Хотела найти ответ. Но это сделала не Фрэнк.

Он посмотрел на меня:

– Но ты сказала, что есть доказательства.

– Знаю. Я хотела все объяснить. Но мы не можем закрыть глаза на правду. А правда состоит в том, что это сделала не она.

– Это ты так считаешь? – спросил он.

– Да.

– А детектив?

– Я не знаю. В таких случаях очень трудно найти ответы. Вероятнее всего это была внезапная детская смерть. Просто холодная, жестокая судьба. Такое чудовищное невезение.

– Невезение? Ха!

Я посмотрела на него. Почему он не разозлился? Почему он спокойно воспринимает мои слова?

– Сэм, – рискнула спросить я. – А где ты был в тот день, когда он умер?

В одно мгновение он схватил меня за шею и прижал к стене, не давая шевельнуться. Он прижался вплотную к моему лицу, обдав меня кислым несвежим дыханием. Щетина царапала мой подбородок. Он наклонился и прорычал мне прямо в ухо, брызжа слюной на мое плечо:

– Ты не имеешь права задавать мне вопросы, поняла?

– Ты делаешь мне больно, – прошептала я.

– Больно? – переспросил он. – Ты даже не знаешь, что это значит.

Он резко развернулся и снова занялся своими паровозиками.

Я побежала в дом, поспешила в ванную, и меня стошнило. Мне хотелось оттереть его запах со своей кожи. Синяки на шее быстро расплылись и посинели, следы моего унижения и позора.

Невезение, как я сказала ему.

Я представила себе, как Вэл из Коннектикута каждый день разбрасывает пуговицы по ковру.

Возможно, настоящая судьба дает более точные определения.

…Сэм ворвался в ванную и застал меня с тестом на беременность в руках. С тестом, который я планировала выбросить под груду овощных очисток и мятых бумажек. Беременность, которую я тогда решила прервать. К несчастью, Сэм пришел домой раньше, потому что его в тот день уволили.

Судьба. Вмешательство свыше.

«Я сделала это для тебя, Мерри, – сказала Фрэнк, моя старая верная подруга. – Я сделала это, чтобы ты была свободна».

В зеркале мое лицо дернулось. Чуть-чуть, только рот. Всего одно слово. Одно короткое слово.

Свободна.

Ты свободна.

Я стояла и наблюдала, как темнеют, наливаясь кровью под кожей, синяки на шее.

А я все стояла – и не могла сдержать улыбку.

Фрэнк

Наконец все кончено. Мой последний вечер.

Снаружи завывает ветер, и дверь дребезжит так, словно в дом стучится непрошеный, нежеланный гость. Такой, как я. Холод кусает за щеки, кожа тотчас становится сизой от мороза.

Зима будет долгой. И суровой. От ее ледяной хватки не будет спасения.

Я оглядываю комнату, которая еще мгновение назад была моей, а сейчас снова стала безликой гостевой спальней. Казалось, я должна чувствовать сожаление, грусть, но я смотрю на кровать, шкаф и комод, на дешевую латунную лампу и покрывало, от которого чешется кожа, – все это кажется предметами какой-то совсем другой жизни. Я проверяю полки, заглядываю под кровать, в последний раз открываю и закрываю дверцы шкафа. Укладываю последние туалетные принадлежности в чемодан. Сую руку на самое дно и нащупываю медвежонка.

Кое-что, что можно забрать с собой. Напоминание.

А обо мне здесь ничего больше не напоминало, не было ни единого следа того, что я провела в этой комнате, в этих четырех белых стенах несколько месяцев. Я уеду завтра, такси прибудет еще до восхода солнца. У меня самый первый рейс. Я бы уехала еще раньше, но это вызвало бы подозрения. Побег с места преступления и все такое.

Интересно, Мерри проводит меня до двери утром, чтобы убедиться, что я уезжаю? Чтобы убедиться, что наверняка избавилась от меня.

Собирая вещи матери после ее смерти, я нашла стопку фотографий и писем в старой жестяной коробке из-под печенья. Мои родители в день свадьбы режут дешевый торт из супермаркета взятым напрокат столовым ножом. Моя мама в купальнике на пирсе Санта-Моники. Мой отец держит новорожденную меня, мое лицо искривилось в недовольном крике. А еще была фотография двух маленьких девочек, восьми или девяти лет, волосы заплетены в косички, на лицах широкие улыбки, дети тесно прижимаются друг к дружке, обнимаясь за плечи. На обороте почерком моей матери написано: «Мои девочки, 1988».

«Вы останетесь подругами на всю жизнь, – всегда говорила она нам. – Первая подруга – единственный человек, который нужен, будет рядом. Вы будете заботиться друг о друге».

Кому она это говорила, мне или Мерри? Я не помню.

Эта фотография стояла у меня на прикроватной тумбочке, в тоненькой дубовой раме. На выцветшей фотографии нас легко можно принять за одного и того же ребенка. Одинакового роста, с одинаковым цветом волос, одинаковыми широкими улыбками, у обеих нет передних зубов вверху и внизу.

Время от времени меня спрашивали, что это за маленькие девочки. Это твоя сестра? Твоя близняшка?

Да, обычно отвечала я на оба вопроса.


Я представляю себе, как буду вспоминать это время в Швеции, как иные вспоминают какой-то необычный сон, калейдоскоп размытых образов и действий, которые при свете дня теряют всякий смысл.

Это была ужасная трагедия, когда-нибудь замечу я, если кто-нибудь вдруг упомянет мою старую подругу Мерри и ее покойного сынишку. Для нас всех это стало страшным потрясением.

Хочется поскорее уехать из этого места. Чтобы ничто не напоминало об утрате. Вперед и вверх! Передо мной откроется новая глава, меня ждет жизнь с чистого листа.

Да, думаю я, именно так и должно быть. И никаких сожалений.

Я не представляю, что ждет Мерри впереди. Или Сэма. Возможно, они останутся здесь, узниками своей мрачной хижины в лесу, связанные своими бессмысленными клятвами, данными перед Богом. Возможно, они просто перестанут существовать, и деревья и дикий виноград вырастут вокруг, отрезая этот дом вместе с их останками внутри от внешнего мира на целую вечность – или даже дольше.

Мерри, Мерри! Она думает, что мы можем исчезнуть из жизни друг друга. Но нельзя же отрезать часть самой себя – и верить, что и воспоминания об этой части испарятся навсегда. Можно, конечно, привыкнуть, приспособиться. Но пустота никуда не уйдет, нервные окончания и ткани всегда будут напряжены в ожидании недостающей субстанции.

Она обязательно вернется ко мне. Она всегда возвращается. Я знаю. Это может быть всего лишь открытка, которая придет через год или через десять лет. Какая-нибудь красивая фотография – эффектный фьорд, заметенное снегом озеро, окруженное величественными соснами, роскошные сине-зеленые сполохи северного сияния. А может, что-то совершенно иное. Экзотический пляж или оживленный город. На обороте открытки не будет написано ни слова, не будет и следа ее имени. Но сама открытка будет служить посланием. И я знаю, что она будет означать. Я сразу пойму это.

Тебя простили.

По тебе скучают.

«Спасибо тебе, Фрэнк, – будет означать открытка. – Ты всегда была моей самой верной подругой».

Мерри

Дело официально закрыто. Папки опечатаны, коробки с вещественными доказательствами сданы в архив. Детектив Бергстром позвонила нам в последний раз. Мы с Сэмом сидим в знакомой комнате без окон.

– Вы больше ничего не можете добавить, никакой иной информации? У нас просто недостаточно улик для обвинения.

– Что насчет Фрэнк? – спросил Сэм.

Детектив посмотрела на меня.

– Ваша жена уверена, что это сделала не Фрэнк. Она подтвердила все, что сказала ее подруга. Мерри отмела все, что могло бы быть использовано против вашей гостьи.

– Значит, это убийство сойдет ей с рук? – уточнил Сэм.

Детектив Бергстром неотрывно смотрела на меня.

– Не знаю, мистер Херли. Искренне надеюсь, что когда-нибудь правда всплывет. На данный момент этот случай будет рассматриваться как синдром внезапной младенческой смерти при подозрительных обстоятельствах. Множество вопросов осталось без ответов. Для вас и для нас тоже.

Мы с Сэмом в машине наедине. Странное чувство. Слишком близко. Бóльшую часть пути мы проехали молча.

– Ты должен вернуться в дом, – сказала я, стоя на кухне. – Я уеду. Я сейчас уеду, – добавила я, стараясь скрыть нотки паники в голосе.

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, – ответил он, – не сейчас.

Он что-то приготовил для меня. Я это знаю. И не стану убегать. Не дам ему упустить его шанс.

Мы поехали в похоронное бюро.

– Мы здесь, – объяснили мы женщине за столом, – чтобы забрать нашего сына.

Офис был светлым, просторным, как приемная мануального терапевта. Все белое, блестящее, живые цветы в вазе, на стене в раме – копия «Дамы с зонтиком» Клода Моне. Мы видели оригинал этой картины в Национальной галерее искусств во время поездки в Вашингтон несколько лет назад и послали открытку с ее изображением матери Сэма.

Администратор посмотрела на нас с улыбкой сочувствия.

– Соболезную вашей утрате, – сказала она.

Должно быть, она повторяет эту фразу на протяжении дня.


Они отдали нам прах в простой картонной коробке, сбоку которой аккуратным почерком было написано имя кремированного. Внутри коробки был контейнер, а в нем – крепкий пластиковый пакет, куда ссы´пали пепел, после того как он остыл.

Я медленно шла к машине и осторожно несла коробку, крепко удерживая ее обеими руками. Сэм открыл дверцу, и я забралась внутрь. Поставила коробку на колени и провела пальцем по имени, напечатанному на табличке. Конор Херли.

Мы выехали со стоянки, повернули налево, к выезду из города, в сторону дома. Так странно было находиться среди людей. Ездить по городу, как будто мы здесь не чужие.

– Думаю, зима будет долгой, – сказала я, просто чтобы что-то сказать. Но еще и потому, что меня поразила эта мысль. Время остановилось в момент смерти Конора и одновременно раскинулось перед нами в кажущейся бесконечности. Долгая зима, потом еще одна, и еще одна…

– У меня есть идея относительно Конора, – сказал Сэм. – Праха Конора. Тот день, – сказал он, – на Финнхамне. Помнишь?

– Помню, – подхватила я. – Это был прекрасный день.

Это было весной. Конору было где-то пять или шесть месяцев. Середина мая, первые по-настоящему теплые выходные. Мы поехали в Стокгольм и сели на общественный паром, идущий на остров Финнхамн. Паром назывался «Синдерелла», то есть «Золушка», и мы хихикали и шутили, что в полночь превратимся в тыквы.

Мы отправились в долгий поход вокруг всего острова, по заросшей травой тропинке. Конор сидел за спиной Сэма, светило теплое солнце, небо было каким-то особенно голубым, ослепительно-голубым, каким мы не видели его уже много месяцев. Мы наткнулись на уединенную бухту и, когда стало жарко, решили раздеться и искупаться просто в нижнем белье. Конор заснул, и Сэм бережно устроил его в тенечке, обложив со всех сторон нашей одеждой, чтобы он не скатился.

Мы дрожали в воде, которая, казалось, только-только оттаяла после долгой зимы. Но я помню это чувство, это наслаждение природной стихией после вынужденного многомесячного сидения взаперти, после неумолимо долгого периода темноты и холода. Как будто тебя держали в плену. Самое точное сравнение.

«Местная погода сведет вас с ума, – сказал кто-то, когда услышал о нашем переезде. – Тут же день длится не более пяти часов в сутки».

Мы отмахнулись от этого. Это же всего лишь погода, не так ли? Но первая же зима нас сурово наказала за это.

Мы купили лампу для светотерапии, подобрали в аптеке витамин D, чтобы предотвратить худшее.

«Вы привыкнете к этому», – сказал нам Карл, но это было воспринято нами как очередное напоминание о том, что мы здесь чужие.

В любом случае тот майский день был первым из лучших. Весна, а за ней и лето, которое, казалось, открывало ворота в другой мир, даруя внезапную и долгожданную, полную солнечного света передышку от бесконечной серости и обыденности.

Сэм в воде обнял меня.

– А мы тут хорошо живем, – сказал он, и в первый раз это было похоже на правду.

– В Швеции насчитывается почти сто тысяч озер, – заметила я. – Как думаешь, во скольких из них мы сможем поплавать?

В этом вопросе был намек на будущее. Он и я, немолодые и поседевшие, но при этом крепкие и здоровые, держась друг за друга, осторожно заходим поглубже в ледяную воду.

Не знаю, может, это была просто очередная попытка материализации мечты силой мысли?

Не снимая мокрой одежды, мы ели фрикадельки с картофелем в небольшом ресторанчике с видом на озеро, передавая друг другу то соль, то перец. Конор улыбался во сне; свежий воздух и прогулка утомили его. Мы опоздали на последний паром и нашли какую-то очаровательную уютную хижину среди деревьев. Мы устроили Конору гнездышко из подушек в изножье кровати.

Утром купили свежие булочки в местном магазинчике, пришли в гавань и стали ждать паром, который отвезет нас обратно в Стокгольм. Со стороны это, наверное, было похоже на открытку: мы трое – крошечные темные размытые силуэты в уголке прекрасного пасторального пейзажа.

– Думаю, я могу быть счастлива здесь, Сэм, – призналась я.

Это был хороший день.

* * *

Я посмотрела на коричневую коробку, которую крепко сжимала в руках. Все, что осталось от моего сына.

– Я подумал, – сказал Сэм, – что хочу вернуться на Финнхамн и развеять пепел Конора над озером, в котором мы купались в тот день. Это хорошее место.

Я сглотнула, и он повернулся, чтобы увидеть мою реакцию. В его взгляде сквозила угроза. Он явно задумал отомстить. Он больше ни слова не сказал о Фрэнк. И о том, что я позволила ей уехать. Возможно, слова здесь не нужны. Возможно, в конце концов все сведется к тому, что он решит действовать.

– Хорошая идея, – произнесла я.

Сэм

Приехав в Стокгольм, мы оставили машину на стоянке и пошли пешком в порт, где выстроились в ряд паромы, отправляющиеся на архипелаг. Штормило, под нами была бездонная пропасть, заполненная водой густого серого цвета. Мы поднялись на паром последними. Высадились на берег Финнхамна. Небо немного прояснилось, дождь прекратился, но тучи висели низко, готовые в любой момент разразиться ливнем.

Некоторое время мы шли вдоль берега, затем по тропе по краю острова в направлении пролива. Встретили одинокую пару туристов, одетых в теплые водонепроницаемые костюмы. Они прошли мимо нас по тропинке и улыбнулись нам в знак приветствия.

– Привет, – сказали мы в ответ, словно это был для нас самый обычный день.

Холод пробирал до костей. Остров лишился былой зелени и стал каким-то коричневым; большинство деревьев стояли голыми, сбросив свою листву. Вскоре наступит зима. Здесь все будет покрыто льдом и снегом. Остров превратится в холодную пустыню со множеством замерзших озер.

Я смотрел на Мерри, которая шла впереди. Маленькая и хрупкая. Ее движения были медленными, но уверенными, как у животного, которого ведут на бойню. Мы молчали.

Мы приблизились к небольшому проливу и забрались на скалу. Мерри держала коробку посиневшими руками.

– Как мы это сделаем? – спросила она.

– Мы просто развеем прах здесь, над водой.

Она кивнула.

– Знаешь, – сказал я, – я встречался с одной женщиной. Весь прошлый год.

Я услышал, как у нее перехватило дыхание.

– Ее зовут Малин.

Мерри молчала.

– Она – психотерапевт, – продолжил я. – Я обратился к ней за помощью.

– Психотерапевт, – повторила она.

– Понимаешь, я пытался, пытался стать лучше. Избавиться от старых вредных привычек, пагубного образа жизни. От всего, что стоит на пути к настоящему счастью.

Я будто цитировал рекламный буклет. О, Малин. Она возлагала на меня большие надежды. Заставляла меня проигрывать различные сценарии. Гештальт-терапия. Приказывала разговаривать с подушками, представляя, что они были моей женой или матерью. Она вынуждала говорить вслух то, что я до этого никогда не мог произнести.

«Я вас ненавижу. Вы меня пугаете. Хочу вас всех уничтожить».

– Малин была уверена, что я делал успехи. Медленные, но постоянные. Крошечные шажки, так она говорила.

Я взглянул на Мерри, которая уставилась на воду.

– Я готова это сделать, – наконец вымолвила она.

Она аккуратно открыла коробку, вытащила урну, из которой достала пластиковый пакет. В нем находился серый песок – все, что осталось от нашего ребенка. Мерри протянула мне пакет.

Мы осторожно спустились по скале и подошли к воде. Я открыл пакет, набрал горсть пепла, нащупав пальцами остатки измельченной кости. Вытащил руку и бросил пепел в море.

Потом передал пакет Мерри.

Она тоже набрала горсть и, сложив руку чашечкой, кинула прах Конора в воду, прикрывая другой рукой глаза, потому что ветер задувал пепел ей в лицо.

Мы по очереди передавали друг другу пакет, бросая пригоршни пепла в залив, наблюдая, как ветер кружил пепел в воздухе, а потом он падал на воду, невесомый и нежный, как поцелуй.

Когда пакет опустел, мы стояли и смотрели в пучину моря под нами. Конора унесло течением, его частички соединились с легкими, изменчивыми и бесконечными волнами, путешествующими от Балтийского моря до Атлантического океана и обратно. Они неподвластны времени, невесомые и вечные. Я подумал, что это было подходящим местом упокоения для Конора.

– Пойдем, – сказал я Мерри. – Быстро.

Это было бесполезно, но мне было все равно.

Я стянул с себя ботинки, джинсы, носки и нижнее белье. Она взглянула на меня и все поняла. Сняла всю одежду, и мы вместе вошли в обжигающую холодом воду, от которой сразу покраснела кожа.

Я нырнул. Мерри последовала моему примеру. Наши головы наполовину погрузились в воду, воздуха не хватало. Жизнь остановилась. Я открыл глаза. Мерри наблюдала за мной. Мы встали, хватая ртом воздух. На губах почувствовал соленый привкус морской воды, серую пыль, которой уже не было видно, но, казалось, она была везде. Я облизнулся, попробовал ее на вкус и проглотил. Увидел заплаканное мокрое лицо Мерри.

Она замерзла и дрожала. Мы стояли друг перед другом – две половины расколовшегося целого.

– Ты все разрушила, Мерри.

Она смотрела на меня, ничего не говоря, будто онемела. Я тоже начал дрожать, леденящая вода сковывала тело. Еще немного, и все было бы кончено.

– Разрушила все, что я для тебя сделал. Все, что я построил. А ты предала меня самым гнусным образом.

Из ее немигающих глаз ручьем текли слезы. Глядя на меня, она понимала, что должна была сделать.

Прощение стоит очень дорого. А по-другому быть не может.

– Прости, Сэм. Прости меня за все.

Мерри пыталась встретиться со мной взглядом. Наверное, надеялась увидеть в моих глазах помилование, но там его не было. Она кивнула.

– Мне очень жаль, Сэм, – повторила она.

Мерри отвернулась от меня и снова опустилась под воду. В этот раз она поплыла далеко – в ледяное небытие. Туда, где ее ждало забвение и неизбежная смерть. Послушная жена. Я был уверен, что она так и поступит.

Вода, как ножом, резала обжигающим холодом прямо до костей. Мои легкие напряглись, грудь сдавило. Казалось, невозможно было дышать. Я стоял, не двигаясь, наблюдая, как она превращалась в расплывчатое пятно, которое все глубже и глубже уходило под воду.

«Уходи, – подумал я, – умри в страданиях, под пытками режущей ледяной воды».

Она большего не заслуживает.

– Ты боишься женщин, – однажды сказала мне Малин. – Боишься, что они что-то заберут у тебя, например, твою силу. Так, как сделала это твоя мать, когда ты был ребенком, а после молодым человеком.

А ведь я ей не рассказал даже половины всего того, что было.

Я пытался измениться. Делал все, что мог. И что получил взамен? Вот это. Только это.

Я дрожал. Мне следовало выйти из воды. Я протер глаза. Попытался увидеть Мерри, но она превратилась в крупицу, исчезающую в глубине. Она удалялась все дальше, растворяясь в воде. Уходя навсегда.

Я остался один. Ее уже не было видно. Конор умер, Фрэнк уехала. Меня все покинули.

Я смотрел на воду, в море небытия, равнодушную толщу. Холод сковал тело. На берегу завывал сильный ветер. Начал моросить дождь со снегом.

Из груди вырвался крик отчаяния и ярости.

В ответ – ни звука.

Я стоял в одиночестве. Я снова закричал.


Не знаю, как мне удалось сдвинуться с места. Но я снова погрузился в море и бешено заколотил своими замерзшими конечностями по воде. Сердце выскакивало из груди, в голове бушевало пламя. Я плыл так быстро, как только мог, ярость спасала меня от холода. Плыть становилось все труднее и труднее. Я опустил голову под воду, открыл глаза, отчаянно пытаясь отыскать Мерри в глубине. Наконец увидел еле уловимую тень и ореол темных волос.

Я поплыл туда, нашел ее, подхватил. Казалось, моя жена налилась тяжелым свинцом и весила как тысяча здоровых мужиков. Я больше не чувствовал холода. Понимал, что это было плохим знаком – предвестником скорой смерти. Подхватив Мерри рукой, я тянул ее тяжелое тело. В то же время изо всех сил пытался удерживаться на поверхности, неистово двигая ногами и свободной рукой. Мне с огромным трудом удавалось плыть против течения. Я орал в пустоту. Наконец показались скалы, где земля встречается с морем. Там все еще лежала раскиданная нами одежда, напоминая остатки кораблекрушения.

Мерри в моих руках тянула нас вниз, глубоко под воду. «Давайте, опускайтесь. Я знаю отличное местечко для вас», – пела русалка.

Да, смерть слишком заманчива, слишком легкая. Захотелось отказаться от дальнейшей борьбы за выживание и отдаться воле божьей. Да, я преклоняю перед ней колена и уже готов смириться со своей судьбой.

Вода умоляла выпустить ношу из рук, конечности болели, отказываясь сопротивляться. Хотелось просто остановиться, утонуть, позволив воде забрать нас. И пусть все закончится.

– Нет! – закричал я, продолжая тянуть Мерри и плыть, несмотря на сковывающий меня холод. В конце концов я встал по пояс в воде и потащился к берегу, ощущая себя каким-то первобытным человеком, вышедшим из моря. «Видишь, у тебя есть ноги и легкие, сейчас ты стал настоящим человеком, родившимся заново». Ледяной воздух кусал и жег огнем холодную мокрую кожу.

С трудом переставляя ноги, я буквально волочил ее на себе. Наконец добрался до скалы и рухнул. Мерри лежала возле меня. Казалось, кровь покинула ее тело. Она была холодна как смерть. Или еще холоднее. Хотя земля была сухая, я понимал, что ее тепла недостаточно, чтобы согреть нас. Обезумев, я закатил Мерри на себя. Наши голые тела тесно прижались друг к другу в стремлении получить тепло и возвратиться к жизни.

Я втягивал воздух и вдувал в ее легкие, обнимал ее, пытаясь охватить всю целиком. Ее глаза были открыты. Она не успела утонуть, просто окоченела от холода и стала похожа на ледяную деву.

– Растирайся, – приказал я ей, массируя ее руками, дыша на нее, согревая ее собой, стараясь вдохнуть жизнь в ее неподвижное тело.

Она очень медленно приподняла руки и положила их на меня. Я ощутил ее дыхание на своей шее, сначала еле уловимое и чуть теплое, а потом глубокое и жаркое. Сверху в меня впивались ее острые кости, а снизу – холодные, грубые и безжалостные камни. Я стал растирать ее спину и бедра, прижимал к себе ее хрупкое и субтильное тело, которое, как мне всегда казалось, могло растаять, как сахарная вата. Своим дыханием я согревал ее миниатюрное посиневшее лицо, ее щеки, онемевшие губы. Я чувствовал каждую клеточку ее тела, лежавшего на мне, слышал стук ее сердца, который отдавался в моем собственном.

– Мерри, – окликнул я ее. – Мерри, ты в безопасности. Я тебя держу.

Вот и все, правда выплыла наружу. Голая и беспощадная. Нам больше нечего скрывать.

Вот она, истина. Мы лежим, обнаженные и холодные, и больше ничего не можем скрыть друг от друга.

Да, больше никогда между нами не будет никакой лжи.

Мы прижимались друг к другу на скалах, пока не ощутили тепло крови, струившейся по нашим венам, два уродливых обездоленных существа, выброшенных волной на берег.

Мерри. Моя жена.

Мать моего ребенка.

Мерри

Мы долго лежали в объятиях и молчали, чувствуя теплое и мерное дыхание друг друга, согревавшее нашу замерзшую до синевы кожу.

Высохнув, мы направились назад к парому. До следующего рейса было слишком много времени. Мы продрогли до самых костей, и нас бил озноб.

– Пойдем, – сказал Сэм, дрожа всем телом.

Мы сняли один из домиков, как в прошлый раз. Вытащили из шкафа дополнительные одеяла и скользнули голыми в кровать – единственный способ согреться.

Я закрыла глаза. Пошевелила пальцами ног, чтобы заставить циркулировать кровь. Ощутила хорошо знакомую мне твердость мускулистого тела Сэма, прижавшегося к моей спине, его запах. Услышала его привычное учащенное дыхание.

Он мог бы не спасать меня. И, наверное, не должен был.

Что я чувствовала, находясь под водой, кроме холода? Не раскаяние и даже не жалость к себе.

Только то, что ухожу навсегда.

Я видела Сэма, который с отвращением глядел на меня. Его лицо было перекошено от боли разочарования, потому что он потерял все, что ему было дорого в этой жизни.

Под водой я отдалась течению. Я так жила и так умирала. Плыла, плыла, не имея ни якоря, ни компаса. В неизвестном направлении, повинуясь чьему-то приказу или зову.

Теперь ты свободна. Свободна.

Подарок Фрэнк своей подруге. Я поняла, что теперь она будет рассматривать свой поступок именно так. Как будет верить, что достойна прощения, пощады за то, что сделала.

Но иногда подарки сродни проклятиям. Свобода, свобода. А что полагается делать с таким бесценным даром?

Бедняжка Фрэнк. Сломленная, подавленная. Ее снова прогнали, когда она всего лишь хотела забрать мое сердце. Оно должно было стать моим подарком ей. Именно этого она всегда хотела.

Но я никогда не желала отдавать его Фрэнк.

Глубоко под водой я увидела лицо Конора. Оно не было искажено гримасой плача. Однако на нем не было и улыбки, только пристальный взгляд, который навсегда остался в моей памяти. Он не сводил с меня глаз, ожидая, что я могу причинить ему боль в любой момент.

Мой сын, мой ребенок. Мне хотелось, чтобы в моем сердце было больше грусти и горя. Чтобы я острее переживала утрату. Я смотрела на его лицо, лицо обиженного ребенка, которого уже не было. Вся моя жизнь превратилась в сплошной клубок лжи. Невесомая и парализованная холодом, я плыла, уносимая течением. Мне жаль. Простите меня. Я всегда была женщиной, которая извинялась. «Это конец», – подумала я. Ну и что с того? Я подчинилась. Не стала оправдываться, протестовать, сопротивляться судьбе. Впрочем, я никогда не сопротивлялась. Думаю, что уже и не буду.

Наверное, в момент, когда меня охватили эти мысли, я почувствовала на себе руки Сэма. Он кинулся за мной, разрезая ледяную воду и тишину. Вытащил меня из глубины, предъявив на меня свои права.

Я была жива.

Возможно, прощена.

Или заново рождена.

Все только начинается, Мерри.

И сейчас мы здесь. Сэм и Мерри. Мерри и Сэм. Должно быть, так распорядилась сама судьба. Я вытянула свои руки и ноги, ощущая, как по мне течет теплая кровь.

Я здесь. Я жива.

Кровать пахла нафталином и лимонным мылом. Сэм повернулся и посмотрел на меня. Он улыбнулся, но не так, как обычно. И в его взгляде появилось что-то новое. Он обнял меня, прижал к себе. Он приблизил свое лицо к моему и тихо прошептал мне в ухо: «Давай родим ребенка».

Авторская благодарность

Я глубоко признательна непревзойденным Эми Беркоуэр и Женевьеве Ганье-Хоус из литературного агентства Writers House за их понимание, всестороннюю поддержку, необыкновенное терпение – за все, что только писатель может себе пожелать. Выражаю свою безмерную благодарность Элис Мартин за ее неоценимую помощь и блестящую редактуру последнего варианта моей рукописи, а также Майе Николич и всей команде за проделанную работу по регистрации моего авторского права и права перевода книги на иностранные языки.

Огромное спасибо Рейгану Артуру, Эмили Джильерано и чудесной команде американского издательства Little, Brown and Company, а также Кейт Миллс и всей команде из Великобритании за их неиссякаемый энтузиазм, квалифицированные консультации и внимание как к книге, так и к ее автору.

Я в неоплатном долгу перед своей мамой Аврил Сакс и сестрой Ларой Уиз, которые всю мою жизнь дарили мне свою безграничную любовь, поддерживали меня, делились со мной своей мудростью. Они были первыми, кто рассказывал мне сказки и истории, и стали моими первыми читателями. Я искренне благодарна Лизе Кинг, Карле Крейцер и Фрэнки Морган за их бескорыстную дружбу и постоянную поддержку.

И наконец, моя глубочайшая признательность Марое за его несокрушимую любовь, которая выдержала так много испытаний. За то, что поощрял и вдохновлял меня все эти годы. Ведь именно он подал мне идею написать эту книгу, сняв для нас маленький домик в шведском лесу.

Об авторе

Мишель Сакс выросла в Южной Африке. Ее первый сборник коротких рассказов «Каменный ребенок» (Stone Baby) был опубликован американским издательством Северо-Западного университета (Northwestern University Press) в 2017 году. Ее более ранние произведения были напечатаны в журналах African Pens и New Contrast, а также выпущены издательством Akashic Books. В 2014 году писательница попала в шорт-лист премии Commonwealth Short Story Prize в конкурсе коротких рассказов. «Ты создана для этого» – ее первый роман.


home | my bookshelf | | Ты создана для этого |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу