Book: Эмпайр Фоллз



Эмпайр Фоллз

Ричард Руссо

Эмпайр Фоллз

Посвящается Роберту Бентону

RICHARD RUSSO

EMPIRE FALLS


Перевод с английского Елены Полецкой


EMPIRE FALLS by RICHARD RUSSO Copyright © 2001 by Richard Russo All rights reserved


Книга издана с любезного согласия автора и при содействии литературного агентства Permissions & Rights Ltd.

Пролог

По сравнению с городским особняком Уайтингов дом, выстроенный Чарлзом Бьюмонтом Уайтингом спустя десять лет после возвращения в Мэн, выглядел скромно. Но по любым меркам Эмпайр Фоллз, где жилье на одну семью стоило много меньше семидесяти пяти тысяч долларов, этот дом с пятью спальнями, пятью полностью оборудованными санузлами и отдельной студией для творчества смахивал на дворец. Ч. Б. Уайтинг провел несколько очень важных для него лет в старой части Мексики, и дом, что он возвел, наплевав на условности, был асьендой в суровом миссионерском стиле. Он даже раздобыл кирпичи с особой текстурой и выкрасил их в мутно-желтый цвет, чтобы они походили на саман. Дурацкий дом, говорили люди, надо же было отгрохать такое – и где, в глубинке штата Мэн, но лично Ч. Б. Уайтингу они этого не говорили.

Как и все Уайтинги мужского пола, Ч. Б. был коротышкой и не любил привлекать внимание к данному обстоятельству, поэтому приземистая испанская архитектура устраивала его как никакая другая. Мебель он выбрал ту, которой начиняют выставочные образцы домов и трейлеров с целью создать впечатление простора, и эта оптическая иллюзия держалась стойко, пока к Ч. Б. не являлись рослые визитеры, и тогда его хоромы обретали вид дорогущего кукольного домика.

Асьенда – иначе свой дом Ч. Б. Уайтинг не называл – стояла на участке земли, числившемся в семейной собственности уже несколько поколений. Первые Уайтинги из графства Декстер валили и сплавляли лес, скупая потихоньку землю по обоим берегам реки Нокс, чтобы приглядывать за своим добром, дрейфовавшим на юго-восток страны, к океану, одолевая путь длиною миль в пятьдесят. К появлению на свет Ч. Б. Уайтинга штат Мэн опутали электропроводами, и река, перекрытая дамбой ниже Эмпайр Фоллз, рядом с Фэрхейвеном, во многом утратила свою первостепенную важность. Лесозаготовки передвинулись к северу и западу, а семья Уайтинг переключилась на ткацкое, бумажное и швейное производство.

Хотя атрибутом могущества река более не являлась, Ч. Б. вместе с прочими правами и обязанностями, данными ему от рождения, унаследовал и рудиментарную потребность держать Нокс в поле зрения, и когда пришло время строить свой собственный дом, он выбрал площадку прямо над водопадом у Железного моста, по другую сторону от Эмпайр Фоллз, в ту пору процветающего городка, где мужчины и женщины дружно трудились на заводах и фабриках предпринимательской империи Уайтингов. Когда участок расчистили, а дом возвели, зимой, длящейся в сердцевине штата Мэн большую часть года, Ч. Б. мог видеть за голыми деревьями свои мастерские по пошиву рубашек и ткацкую фабрику. Его бумажный комбинат находился в нескольких милях выше по течению, но клубы дыма, когда белые, когда черные, изрыгаемые мощной трубой, можно было наблюдать из патио на задах особняка.

Переселившись на другой берег реки, Ч. Б. Уайтинг первым в своем клане признал за благо отдалиться на приличествующую дистанцию от тех, кто обеспечивал семейную прибыль. В особняке Уайтингов в Эмпайр Фоллз, георгианской громадине, построенной в начале прошлого века, в каждой спальне имелся камин из плитняка, в чинной обеденной зале под сверкающими люстрами, доставленными на поезде из Бостона, за дубовым столом помещалось до тридцати человек гостей. Дом проектировали с расчетом возбудить восторг и трепетную почтительность в сердцах ирландских, польских и итальянских иммигрантов, прибывавших с юга из Бостона, и французских канадцев, прибывавших с севера, – в поисках работы, разумеется. Семейный особняк располагался прямо в центре города, в одном квартале от рубашечной фабрики и в двух – от ткацкой; место для фабрик мужчины из клана Уайтингов выбирали с умом, ибо, вы не поверите, эти мужчины работали по четырнадцать часов в день, в обеденный перерыв забегали домой перекусить и опять возвращались на производство, где нередко задерживались до глубокой ночи.

В детстве Ч. Б. нравилось жить в городской усадьбе Уайтингов. Его мать постоянно жаловалась: дом старый, по нему гуляют сквозняки и от него неудобно добираться до загородного клуба, летнего дома на озере и, главное, до шоссе, что ведет на юг, к Бостону, где мать предпочитала делать покупки. Но на просторных тенистых угодьях, окружавших особняк, и в многочисленных комнатах причудливой конфигурации ребенок чувствовал себя прекрасно. Его отец, Хонас Уайтинг, тоже любил свою усадьбу – в частности, за то, что это было родовое поместье, никогда не принадлежавшее людям с иной фамилией. Отец Хонаса, Илайя Уайтинг, в ту пору старик под девяносто, жил там же, в поместье, в бывшем каретном сарае, вместе со своей вздорной супругой. Мужчины Уайтинги были во многом похожи, включая и то, что все они вступали в брак с женщинами, превращавшими их жизнь в нескончаемую муку. Отец Ч. Б. справлялся с ситуацией лучше, чем большинство его прародителей, но и в нем тлела обида на жену за плохое отношение к супругу, его особняку, городку Эмпайр Фоллз и глубинке штата Мэн в целом, куда ее, выросшую в Бостоне, забросила, как она утверждала, жестокая судьба. Изящные кованые ворота и ограда по всему периметру усадьбы, привезенные аж из самого Нью-Йорка, были для нее тюремным застенком, и всякий раз, когда она произносила эту фразу, Хонас напоминал: ключ от вороту него в кармане и он в любой момент распахнет их для нее. Если ей так чертовски хочется обратно в Бостон, значит, туда ей и дорога. Он говорил это, ничуть не сомневаясь, что никуда она не уедет, ибо на Уайтингах мужского пола лежало специфическое родовое проклятье: жены назло им оставались с ними навсегда.

Однако к тому времени, когда у них родился сын, Хонас Уайтинг начал понимать и втайне разделять умонастроения своей жены – по крайней мере, в том, что касалось Эмпайр Фоллз. Во второй половине девятнадцатого века городок рос как на дрожжах, усадьбу Уайтингов постепенно окружили дома заводских рабочих, и со временем в повадках этих новых соседей все отчетливее проступала неприязнь. По давно установившейся традиции Уайтинги старались умаслить своих работников, закатывая каждое лето шумные празднества на усадебной лужайке, но Хонасу Уайтингу казалось, что многие из тех, кто исправно являлся на эти сборища, странным образом не выглядят благодарными за обильное дармовое угощение, выпивку и музыку, а некоторые взирали на семейный особняк с плохо скрываемым раздражением – они явно не расстроились бы, сгори дом дотла.

Вероятно, из-за этой молчаливой, но нарастающей враждебности Ч. Б. Уайтинга отослали из дома сначала в частную школу, потом в колледж. Далее он провел лет десять в путешествиях, сперва с матерью по Европе (которая пришлась этой доброй женщине куда более по вкусу, чем штат Мэн) и позднее самостоятельно по Мексике (которая пришлась ему куда более по вкусу, чем Европа, где нужно было на каждом шагу лезть в справочники, чтобы понять, чем же ты, собственно, восхищаешься). Если европейские мужчины по большей части нависали над ним, то мексиканцы ростом были даже пониже, и Ч. Б. Уайтинга особенно радовала их мечтательность, очищенная от настоятельной потребности претворять мечты в жизнь. Но его отец, за чей счет Ч. Б. болтался по свету, решил наконец, что наследнику пора возвращаться домой и приниматься за упрочение семейного благосостояния, а не проматывать по другую сторону южной границы все, что ему присылали. Чарлзу Бьюмонту Уайтингу в ту пору было под тридцать, и его отец нехотя осознал, что единственное, в чем его сын по-настоящему талантлив, так это в умении тратить деньги, хотя молодой человек уверял, что в живописи и поэзии он не менее силен. Настал момент покончить и с мотовством, и с искусством – таков был вердикт главы семьи. Хонас Уайтинг стремительно приближался к шестидесятилетию, и, хотя ему доставляло удовольствие баловать сына, теперь он понимал, что чересчур увлекся, потакая Ч. Б., и к введению наследника в тонкости семейного бизнеса следовало приступить много раньше. Сам Хонас начинал на рубашечной фабрике, затем перебрался на ткацкое производство и под конец, когда старый Илайя в припадке сумасшествия попытался убить жену лопатой, занял директорский пост на бумажной фабрике, стоявшей выше по реке. Хонас хотел подготовить сына к тому, что неизбежно должно произойти: его отец тоже сорвется с катушек и набросится на супругу с тем, что попадется под руку. Европа не улучшила ее мнения о муже, Эмпайр Фоллз или штате Мэн, на что Хонас в душе надеялся. На собственном опыте он убедился: люди редко становятся счастливее, увидев воочию, чего они лишены, и Европа только укрепила естественную склонность благоверной к презрительным и ядовитым сравнениям.

Что касается Чарлза Бьюмонта Уайтинга, в детстве, когда его отправляли в иногороднюю школу, он предпочел бы остаться дома, теперь же возвращаться из Мексики ему хотелось не больше, чем его матери – из Европы, но, повздыхав, он сделал то, что ему велели; он почти всегда так делал. Не то чтобы он не понимал: молодости неминуемо придет конец, а с ней и путешествиям, живописи и поэзии. Рано или поздно он возглавит “Предприятия Уайтинга и сыновей”, это само собой разумелось, и хотя у него мелькала мысль, что возвращение в Эмпайр Фоллз к работе в семейном бизнесе будет равносильно отказу от его истинного призвания – творчества, деваться было некуда. Однажды, чувствуя, что очень скоро его призовут домой, он попытался выразить словами то, что, по его мнению, было лучшим в его человеческой природе, и сколь ужасной ошибкой было бы закопать в землю его таланты. Этими размышлениями он намеревался поделиться с отцом, но то, что он написал, походило на его стихи, туманные и неубедительные, даже на его собственный взгляд, и в итоге он выбросил письмо в мусор. К тому же он не был уверен, что отец, практик до мозга костей, поверит, что у человека может быть природа, а если таковая все же завелась, то ее обладатель обязан не поддаваться, но не мытьем, так катаньем придать этой “природе" подобающий вид, показав, кто в доме хозяин. В последние месяцы свободы Ч. Б. валялся на мексиканском пляже и мысленно спорил с отцом, выдвигая все новые и новые аргументы и каждый раз проигрывая спор, и когда его вызвали домой, у него уже не было сил сопротивляться. Он вернулся, чтобы исполнить свой долг, но опасаясь, что его подлинное “я” и все, для чего он был создан, осталось в Мексике.

Выяснилось, однако, что поступать вопреки своему “я" не настолько неприятно или трудно, как он представлял. На самом деле, когда он немного освоился в Эмпайр Фоллз, у него возникло стойкое впечатление, что люди здесь поступают так каждый день. А если ты – мужчина с фамилией Уайтинг, вынужденный отказ от своего призвания выглядит не так уж страшно. К своему удивлению, он также обнаружил, что можно преуспеть в том, что тебя крайне мало интересует, как и потерпеть неудачу в том, к чему тебя искренне влечет, – в живописи или поэзии, например. Рубашечная фабрика не потрясла его воображения, но управлял он ею очень даже недурно, угадывая скрытые причины сбоев и понимая инстинктивно, как устранить проблему. Кроме того, он любил своего отца и восхищался энергией этого коротышки, его напористостью, неуступчивостью, неколебимой убежденностью в своей правоте и умением железно обосновать любой свой шаг. Хонас либо пребывал в полной гармонии со своей природой, либо кулаками усмирил ее до совершенной покорности. Чарлз Бьюмонт Уайтинг так и не разобрался, как именно его отец поладил со своей природой, да это было и неважно; в любом случае старик являл достойный пример для подражания.

Тем не менее Ч. Б. Уайтингу было ясно, что буйный рост, пережитый “Предприятиями Уайтинга и сыновей” в годы правления его отца и деда, завершился. Времена менялись, и уже ни рубашечное, ни текстильное, ни бумажное производство не приносило таких же дивидендов, как раньше. В предыдущие два десятилетия в графстве Декстер на заводах и фабриках предпринимались попытки организовать профсоюзы, и хотя эти начинания провалились – это вам не Массачусетс, но штат Мэн, – даже Хонас Уайтинг не отрицал: что разрешать профсоюзы, что ставить им заслон обходится одинаково дорого. Угрюмые рабочие, вернувшись к станкам, не торопились признать поражение и на работе более не выкладывались.

Хонас Уайтинг предполагал, естественно, что его сын поселится в фамильном особняке, как только обзаведется женой, а старик Илайя из чувства приличия покинет эту грешную землю, но спустя десять лет по возвращении Ч. Б. из Мексики ни того ни другого не произошло. В молодые годы, жаркие и солнечные, Ч. Б. Уайтинг был отъявленным женолюбом, но в морозном Мэне он словно утратил сексуальный пыл и погрузился в непреднамеренный целибат, хотя и воображал иногда, как лучшая часть его “я” беззаботно предается плотским радостям в Юкатане.

Возможно, его страшила наследственная матримониальная перспектива – жениться на девушке, которую однажды ему захочется убить.

Илайе Уайтингу, которому было уже под сто, не удалось убить жену лопатой, и от огорчения и досады он так и не оправился. Он по-прежнему жил с супругой в бывшем экипажном сарае, цепляясь за свое горе, а сварливая жена цеплялась к нему. Его лечащий врач говорил, что старый Илайя умирает изнутри, вернейшим доказательством чего служил его прямо-таки эпический метеоризм. В экипажном сарае уже много лет было не продохнуть, но все обследования показывали: сердце реликтового старика бьется ровно, и Хонас осознал, что сам он еще не скоро переедет в каретный сарай, освободив фамильный особняк для сына. И даже если старик умрет завтра, понадобится не меньше года, чтобы проветрить после него помещение. А кроме того, собственная жена Хонаса дала ясно понять: в сарай она не переедет ни в коем случае, и мысль о том, что она умрет в штате Мэн, настолько ее угнетала, что Хонас, скрипя зубами, купил ей небольшой дом из тех, что стоят впритык друг к другу в зажиточном бостонском Бэк-Бэе, где, по ее уверениям, она провела детство, что, конечно, было враньем. Хонас повстречался с ней в Южном Бостоне и, будь у него голова на плечах, там бы с ней и расстался. Тем не менее, когда Чарлз явился к отцу и объявил о своем намерении построить себе дом, отгородившись рекой от Эмпайр Фоллз, Хонас не возразил и даже одобрил эту затею. Позднее, однако, когда из дома получилась асьенда, Хонас не на шутку испугался: уж не принялся ли его мальчик снова кропать стишки.

Зря он тревожился. Ранее в том же году Ч. Б. Уайтинга на улице приняли за его родителя, и вечером, глядя в зеркало, он понял почему. Волосы у него уже серебрились, а в глазах появилась некоторая лютость – как у терьера, чего он прежде не замечал. От молодого человека, жаждавшего жить и умереть в Мексике, мечтать, рисовать и сочинять стихи, мало что осталось. И когда прошлой весной отец предложил ему возглавить не только рубашечную, но и ткацкую фабрику, он не почувствовал, что его навеки загоняют в капкан ответственности, напротив, скорее обрадовался этому следующему шагу к реальному обладанию тем, что причиталось ему по праву рождения. В мужской компании его начали называть Ч. Б. вместо Чарлз, и ему это нравилось.

* * *

Когда бульдозерами взялись расчищать площадку для дома, обнаружилось нечто неприятное. Несметное количество мусора – кучи и кучи – вдоль реки; мусор торчал меж корней деревьев и свисал с ветвей, холмистый берег был усеян им до самого верха. Такое скопление отходов ошеломляло, и сперва Ч. Б. Уайтинг решил, что кто-то, и вовсе не один человек, а многие имели наглость устроить на частной собственности незаконную свалку. Сколько же лет длилось это безобразие? У рассвирепевшего Ч. Б. руки чесались пристрелить мерзавцев, пока один из работников, которых он нанял убирать мусор, не вразумил его: для того чтобы превратить землю Уайтингов в помойку, кому-то одному или многим людям сразу понадобилась бы подъездная дорога, каковой не существовало, – точнее, не существовало, пока сам Ч. Б. Уайтинг не проложил дорогу месяцем ранее. И хотя казалось невероятным, что такую тьму отбросов – автомобильные камеры и колпаки, коробки из-под молока, ржавые банки, переломанную мебель и прочее в том же роде – могло прибить к берегу естественным путем, течениями и водоворотами, однако вот она, свалка, а значит, так оно и произошло. Иного выхода, кроме как вывозить мусор, не просматривалось, что и было сделано в мае одновременно с заливкой фундамента нового дома.

Весенние дожди, половодье и рекордный выводок мошкары замедляли строительство, но к концу июня нижний ярус обширной асьенды был виден с другого берега реки, откуда Ч. Б. Уайтинг, сидя в своем офисе на последнем этаже рубашечной фабрики, наблюдал за ходом работ. К празднику Четвертого июля установилась сухая и жаркая погода, прикончившая остатки мошкары, и полураздетые загорелые плотники, оседлав кровельные балки, морщились и подозрительно поглядывали друг на друга. Чем здесь так воняет, господи прости?



Вздувшийся труп крупного лося в лощине обнаружил лично Ч. Б. Уайтинг. Лось валялся под деревьями, что пощадил бульдозер, – предполагалось, что эти зеленые насаждения обеспечат асьенде тень, а также приватность, если вдруг кому-то в Эмпайр Фоллз станет любопытно узнать, как там живут-поживают на другом берегу. Но даже более, чем эта разлагающаяся туша, Ч. Б. Уайтинга поразил слой мусора, хотя и меньший по объему, чем уже вывезенный, в том самом месте, где берег узкой полосой вдавался в реку, образуя на изгибе стоячую, кишевшую комарами, а теперь и провонявшую мертвым лосем заводь.

Размокший, склизкий, смрадный мусор вынудил Ч. Б. Уайтинга задуматься, а не вредят ли ему нарочно, и, присев на речном берегу, он перебрал в памяти всех, кого ему, его отцу и деду случилось разорить в процессе естественного развития бизнеса. Перечень получился не коротким, но никто в этом списке – если, конечно, Ч. Б. удалось припомнить всех до единого – не тянул на статус врага. В основном это были незначительные люди с незначительными средствами – из тех, кто мог бы пристрелить его, представься им такая возможность. К примеру, забреди он в их любимый кабак, эти людишки, хлебнув для храбрости, схватились бы за оружие, при условии, что таковое при них имелось. Нет, эта враждебность была иного сорта. Кто-то, по-видимому, решил, что за все отходы, производимые графством Декстер, в ответе лично Ч. Б. Уайтинг, и, будучи уверен в своей правоте, собрал весь мусор (геройски преодолев отвращение, надо думать) и перевез сюда.

Выходит, мертвый лось здесь случайно оказался? Ч. Б. не торопился с ответом. На шее животного виднелась дырка от пули, и это могло означать что угодно. Возможно, тот, кто сваливал отбросы, заодно убил и лося и специально оставил его здесь. Опять же, животное мог подстрелить браконьер в любом другом месте (в Эмпайр Фоллз проживало целое семейство браконьеров по фамилии Минти). Что, если раненый зверь попытался перебраться через реку, но, выбившись из сил, рухнул головой в заводь, где и упокоился прямо под асьендой?

Ч. Б. Уайтинг провел полдня, то вскакивая, то присаживаясь неподалеку от гниющего лося и пытаясь установить личность своего врага. Первым приплыл бумажный стаканчик и застрял между задними ногами лося. Затем в течение часа к берегу прибило пакет из супермаркета, пустую, но все пузырившуюся бутылку из-под колы, проржавевшую банку из-под масла, огромный моток лески и, если Ч. Б. не обознался, человеческую плаценту. Все это перемешалось со смердящим лосем. Оттуда, где сидел Ч. Б. Уайтинг, было видно лишь небольшой отрезок Железного моста, и в следующие полчаса он насчитал с полдюжины людей, автомобилистов и пешеходов, на ходу что-нибудь швырнувших в реку. Ч. Б. прикинул в уме количество мостов на реке Нокс выше по течению (восемь) и количество фабрик, заводов и самых разнообразных мелких предприятий, выстроившихся вдоль реки (десятки). Он и сам после заката солнца не раз поддавался искушению сбросить отходы в воду. Поколения Уайтингов сливали красители и прочие химикалии, загаживая берег на всем его протяжении вплоть до Фэрхейвена – городка, которому было грех жаловаться, учитывая, что их собственное ткацкое производство десятилетиями столь же мало беспокоилось о соседях, обитавших ниже по течению. Жалобы, как усвоил Ч. Б., неизбежно ведут к обвинениям, обвинения – к шумихе, шумиха – к судебным разбирательствам, суды – к расходам, расходы – к богадельне.

И однако вот эту свалку нельзя было оставить как есть. Разумный человек, Чарлз Бьюмонт Уайтинг пришел к разумному заключению. К исходу второго часа, проведенного у кромки воды, он осознал: у него и впрямь имеется враг, и не кто-нибудь, но сам Господь Бог, сотворивший проклятую реку такой – узкой и бурной в верховьях, расширяющейся и замедляющей течение у Эмпайр Фоллз, – что все виды человеческого дерьма сваливаются кучей к ногам Ч. Б. Уайтинга. Хуже того, ему казалось, он понимал, почему Господь предпочел именно этот эскиз для русла. Он поступил так, чтобы заблаговременно наказать Ч. Б. за то, что все лучшее, что в нем было, он оставил в Мексике много лет назад и в результате превратился в человека, которого по ошибке принимают за его отца.

Это были неприятные мысли. Впрочем, подумалось Ч. Б., вблизи смердящего лося приятным и взяться неоткуда. Тем не менее он продолжал сидеть на берегу, и в плеске воды ему слышалось закодированное послание и казалось, что он его вот-вот расшифрует. По правде сказать, в последнее время Ч. Б. не раз посещали неприятные мысли. С тех пор как он решил строить дом, ему постоянно что-нибудь снилось, заставляя просыпаться по нескольку раз за ночь, а порою он обнаруживал, что стоит у темного окна, выходившего на газоны перед особняком Уайтингов, и не может припомнить, как он встал с кровати и подошел к окну. Он пребывал под впечатлением, будто ему все еще снится сон – о чем бы то ни было, – хотя подробности уже ускользнули. Вроде бы он вел с кем-то очень важный разговор. Но с кем?

Днем, когда ему следовало заниматься неотложными делами на двух фабриках, он рассеянно разглядывал чертежи асьенды, словно забыл вставить в них некую весьма важную деталь. В прошлом месяце ему стало настолько трудно сосредоточиться на работе, что он попросил отца, заведовавшего бумажным производством, помогать ему один день в неделю, пока не закончат строительство дома. Теперь, сидя у реки под гнетом мрачных мыслей, возможно вызванных соседством дохлого лося, он начал сомневаться в том, что новый дом был хорошей идеей. Асьенда с примыкающей художественной студией была, разумеется, не чем иным, как призывом к его прошлому “я”, Чарлзу Бьюмонту Уайтингу – Удальцу, как называли его тамошние приятели, – оставшемуся в Мексике. Именно с Удальцом, сообразил вдруг Ч. Б., он и беседовал в своих снах. Хуже того, для этого молодого “я”, преданного им, он и строил асьенду. Он убеждал себя, что студия предназначена его сыну, в надежде, что со временем его таковым осчастливят. В таких пределах он мог позволить себе бунтовать. Студия будет его даром мальчику, подразумевающим, что сыну никогда не придется по необходимости или из соображений лояльности отказаться от своего истинного призвания. Но, конечно, понял он теперь, все это было самообманом. Студию он строил для себя, а точнее, для Чарлза Бьюмонта Уайтинга – то ли погибшего, то ли ведущего жизнь поэта и распутника в Мексике. Тогда как на самом деле он вел жизнь, исполненную навязанных ему обязательств и монашеского целомудрия в Эмпайр Фоллз, штат Мэн. По пятам за этим ошарашивающим откровением явилось еще одно. Послание, нашептываемое ему рекой, пока он целый день сидел на берегу, было приглашением, простым и кратким. “Ступай ко мне, – совершенно отчетливо пробулькала вода. – Ступай… ступай… ступай…”

В тот же вечер Ч. Б. Уайтинг привез отца и старика Илайю на строительную площадку. До сих пор он не подпускал их к новому дому, сам не зная почему. Теперь он знал. Деда, не выходившего из экипажного сарая целый месяц, усадили на пенек, где он тут же заснул крепким, спокойным, метеорно-газовым сном, а Ч. Б. с отцом отправились осматривать стены и перекрытия. Да, признал Ч. Б., конструкция у его дома, черт его дери, мексиканская, а строение на отшибе – будущий гостевой дом; пусть он лишь изменил назначение студии, но так тому и быть. Зов реки перепугал его. Когда они закончили экскурсию по стройке, Ч. Б. Уайтинг повел отца на реку показать залежи мусора, подросшие с утра, и раскисшего лося. С того места, где они стояли, Ч. Б. видел и лося, и старого Илайю, приподнимавшего во сне то одну ягодицу, то другую под неудержимым напором газов, и хотя Ч. Б., если разобраться, не мог считать себя ответственным ни за лося, ни за старика, слюна во рту отдавала горечью разочарования в самом себе. И все же, опомнился он, предпочтительнее ощущать иногда привкус виноватости на языке, нежели пустить на ветер труды всей жизни отца и деда, и он поймал себя на том, что смотрит на обоих мужчин с искренней теплотой, особенно на отца, которого он всегда любил и чья основательность, практичность и несгибаемая твердость помогут ему выбраться из этой смрадной жути.

“Ладно, Бог так Бог”, – согласился Хонас, когда Ч. Б. изложил ему свою “вражескую” теорию, а затем оба молча наблюдали, как разнообразные ошметки и обломки болтаются на воде, пока не пристроятся под боком у лося. Уайтинг-отец был религиозным человеком, тем более что Господь умел объяснить то, что иначе было бы абсолютно невразумительным. “Давай-ка лучше прикинем, как теперь с Ним быть”.

Хонас посоветовал сыну нанять инженеров и геологов для изучения проблемы. Ничего лучше и нельзя было предложить: инженеры-геологи, предупрежденные о том, с Кем они, может статься, соревнуются, не пожалели времени и сил и вдобавок к многочисленным обследованиям местности проштудировали геологические карты по всему региону, даже проплыли от истоков реки у канадской границы до того места, где она сбрасывает воды в залив Мэн. Что касается реки Нокс, тут Господь не слишком мудрствовал, сотворив ее широкой и ленивой там, где ей полагалось быть узкой и проворной, и инженеры подтвердили догадку своего работодателя: именно базовый инженерный недочет Всевышнего привел к тому, что любой бумажный стаканчик, брошенный в воду между Канадой и Эмпайр Фоллз, вероятнее всего, осядет на предполагаемой лужайке Ч. Б. Уайтинга. Это была плохая новость.

Хорошая новость заключалась в том, что такой расклад – не приговор. Люди прозорливые, устремленные в будущее уже два столетия совершенствуют Господние проекты, и почему бы не подкорректировать и этот. Если военные инженеры заставили непомерно громадную Миссисипи течь там, где им требовалось, то уж плюгавенькую Нокс можно переделать в два счета. План действий был составлен немедленно. За несколько миль к северо-востоку от Эмпайр Фоллз река делает резкий и несуразный поворот, и, прежде чем вернуться к направлению, по которому она текла изначально, Нокс довольно долго плетется, извиваясь и заболачивая низины на северо-западных окраинах города, где каждую весну вызревают легионы мошкары, а затем, летом, столь же бесчисленное множество комаров. С высоты глядя, абсурдность такого положения вещей была очевидна. Вода, пояснили инженеры, предпочла бы течь под уклон наиболее прямым из всех возможных маршрутом. Изгибы случаются, лишь когда похвальным намерениям реки что-то мешает. Преградой на прямом и верном пути реки Нокс стала узкая полоска земли (скалы на самом деле), прозванная местными Засадой Робидо, – неровный бугристый выход на поверхность горной породы, не лишенный живописности в глазах тех, кто захотел бы построить на берегу летний домик с видом на реку, но решительно не предназначенный для возделывания, чем владельцы этого участка упрямо и безуспешно занимались на протяжении многих поколений. Со временем, естественно, реки берут свое, и в конце концов – скажем, через пару тысяч лет – Нокс выпрямится, ликвидировав все извилины и излучины.

Ч. Б. Уайтинг не любил ждать и воодушевился, когда услыхал от инженеров, что при наличии достаточных средств можно прорыть канал в самой узкой части Засады Робидо, взорвав каменистую породу, и тогда за один календарный год река выпрямится, а возросшей скорости потока в районе Дуги Уайтинга хватит, чтобы унести практически весь мусор (включая затесавшегося туда лося) вниз по течению прямиком к дамбе в Фэрхейвене, где ему самое место. Разумеется, в департаменте штата на поспешно созванных слушаниях за закрытыми дверями эксперты утверждали, что выиграют все поселения по берегам Нокс, поскольку река станет много лучше прежней – быстрее, красивее, чище. Вдобавок, когда ее воды прекратят подпитывать болота, штат разбогатеет на несколько тысяч акров земли, которую можно будет использовать не только для разведения насекомых. Сколько-нибудь значимое экологическое движение в штате Мэн возникнет лишь спустя десятилетия, так что против этого плана всерьез никто не возражал, хотя эксперты допускали – вполголоса и в узком кругу, – что река, обретя дополнительную игривость, способна разыграться не на шутку. Нокс, как и большинство рек в Мэне, всегда была склонна к разливам, особенно весной, когда под теплыми дождями снежные заносы на севере таяли слишком быстро.

Более существенным препятствием для модификаций, задуманных Ч. Б. Уайтингом, являлось то, что предыдущие поколения его семьи, скупая участки по берегам Нокс, почему-то упустили из виду Засаду Робидо. Этот кусок принадлежал семье по фамилии Робидо, и владели они им с прошлого века. Но и тут судьба улыбнулась Ч. Б. Уайтингу, ибо Робидо оказались не только жадными, но и невежественными – идеальное сочетание в сложившихся обстоятельствах. Люди более сведущие задумались бы о стоимости своего владения, когда юристы от имени богатого человека обратились к ним с предложением о покупке, но Робидо думать не стали. Больше всего они боялись, как бы Ч. Б. Уайтинг самолично не прибыл осмотреть землю, которую они ему продают, потому что, увидев, сколь эта почва непригодна для фермерства, а иного варианта ее использования они и вообразить не могли, он бы мигом отказался от сделки.

Ничего подобного у Ч. Б. и в мыслях не было, он купил их акры, заплатив неслыханную, по представлениям Робидо, цену, и потом они долгие годы верили, что сумели обставить одного из богатейших и влиятельнейших людей в штате Мэн, а приобретение им Засады Робидо лишь окончательно убедило их в том, что они давно и так знали: богатеи не больно-то башковиты. Ч. Б. Уайтинг, отряхнувшись от смрада и ужаса и вновь став самим собой, пришел к выводу не менее спорному: он обвел вокруг пальца не только Робидо, которые могли его разорить, но по простоте своей до этого не додумались, но и Господа Бога, чью реку он теперь реформирует.

Подрыв Засады Робидо в семи милях вверх по течению в Эмпайр Фоллз услышали и ощутили, а когда взрывные работы завершились, Ч. Б. Уайтинг теплым августовским днем устроился на берегу перед своим новым, полностью отстроенным домом и с гордостью наблюдал, как резко оживившийся поток уносит прочь то немногое, что осталось от лося, вкупе с подросшими залежами молочных коробок, пластиковых бутылок и ржавых банок из-под супа, – мусор бодро и весело плыл на юг по направлению к ничего не подозревавшему Фэрхейвену. Река более не нашептывала всяких ужасов, не то что в начале лета. Зарядившись энергией, она бурно радовалась предприимчивости Ч. Б. Уайтинга. Довольный результатом, он закурил сигару, глубоко вдохнул пряный летний воздух и посмотрел на стройную женщину, сидевшую рядом, которую звали – кто бы мог подумать! – Франсин Робидо.

Франсин была девушкой смышленой и с далеко идущими планами; она только что закончила Колледж свободных искусств имени Колби, и, будучи лет на десять моложе Ч. Б. Уайтинга, до того дня, когда ее родня заключила сделку о продаже Засады Робидо ее будущему мужу, она в глаза его не видела, хотя, конечно, о нем слыхала. Ч. Б. учился в том же колледже, что и его отец, и дед; Франсин, однако, была первой в семье Робидо, кто после школы поступил в высшее учебное заведение. Ей повезло получить стипендию, и из колледжа она вышла другим человеком. По ее речи, манерам, светскому тону никто не признал бы в ней Робидо, что обескураживало и злило ее родных, и знай они наперед, каким презрением она обольет их по возвращении, не видать бы ей студенческой скамьи. Бедная девушка среди богатых, Франсин Робидо исподтишка подглядывала за сокурсницами, перенимая у них ловкость в обращении со столовыми приборами, умение одеваться, интонации, лишенные и намека на вульгарность, и гигиенические привычки. В колледже она также научилась флиртовать.

В уставленном книжными полками, мягко освещенном кабинете его юристов Ч. Б. Уайтинг, который не рассматривал всерьез ни одну женщину с тех пор, как вернулся в Мэн, залюбовался Франсин Робидо. Кроме диплома о высшем образовании, что было немаловажно, его особенно восхитило то, как она держалась, – девушка вроде бы понимала, что Ч. Б. собирается надуть ее семью, но не считала нужным вмешиваться. С каждым взглядом в ее сторону, с каждой ее репликой зачарованность Ч. Б. Уайтинга нарастала, ибо он явственно ощущал, что находится в поле внимания Франсин, тогда как ее поведение и манеры скорее говорили о том, что его присутствия она даже не замечает. То ли был он в кабинете, то ли нет – непонятно. И, желая выяснить, был он все же там или нет, Ч. Б. решил жениться на Франсин, если она ему не откажет.

Не отказала, нет. Они поженились в сентябре, и до конца дней своих на этой земле Ч. Б. Уайтинг пытался вспомнить, что же именно привлекло его в Франсин Робидо на той встрече в адвокатской конторе с приглушенным светом. При дневном освещении Франсин выглядела костлявой заносчивой замухрышкой, и, как у многих женщин с предками – выходцами из французской Канады, у нее был скошенный подбородок, словно его срезали. Он также понял, что женитьба на Франсин Робидо, вопреки ожиданиям, не дала исчерпывающий ответ на вопрос, замечает ли Франсин его присутствие, находясь с ним в одном помещении. В тот августовский день, в наплывавших сумерках, когда он закурил сигару, празднуя победу вместе со своей будущей женой, Ч. Б. Уайтинг исподтишка изучал суженую. Мужчины из рода Уайтингов все как один обладали врожденным деловым чутьем, и каждого из них неизменно, словно мотылька к пламени, тянуло к единственной женщине в мире, полагавшей своим высшим предназначением сделать мужа глубоко несчастным, а потом держаться за их брак с мрачным упорством монахинь, преданных страдающему Христу. Отлично усвоив семейную историю, Ч. Б., естественно, опасался женитьбы. Время от времени отец напоминал сыну, что тому нужен наследник, но Ч. Б., глядя на отца и деда, не был в этом уверен. Почему бы не положить конец этому безумному замкнутому кругу несчастий? И зачем производить на свет новых Уайтингов мужского пола, если им суждены вечные матримониальные муки?



Вот почему Ч. Б. Уайтинг пристально разглядывал Франсин Робидо, пытаясь представить, как по прошествии скольких-то лет ему захочется забить ее до смерти лопатой. К счастью, он оказался не способен живо воспроизвести эту сцену в своем воображении. Самое большее, на что его хватило, – поразмыслить, стоило ли затевать войну с Богом. Если Он смог подбросить дохлого лося, что Ему стоит подбросить что-нибудь куда хуже. Например, женщину – нету, какая ему нужна. Подобные размышления встревожили бы Ч. Б., не будь эта женщина ему нужна. Но она была ему нужна. В этом он почти не сомневался.

Его невеста предавалась иным мыслям. “Вон там отличное место для беседки”, – сказала она, тыча тощим указательным пальцем на середину отлогого берега. Чарлз Бьюмонт Уайтинг медлил с ответом, тогда Франсин Робидо повторила фразу, и на этот раз будущий супруг различил в ее голосе жесткую нотку: “Ты слышал, что я сказала, Чарли?”

Слышал. И в принципе, он ничего не имел против беседок, но сооружать таковую в качестве архитектурной спутницы асьенды казалось ему не лучшей идеей. Однако вовсе не эстетические соображения погрузили его в задумчивость. Он не откликнулся сразу, потому что никто и никогда не называл его Чарли. С самого детства он был Чарлзом, и его мать решительно не допускала, чтобы прекрасное имя, которое она ему дала, искажали пошлыми производными вроде Чарли или, того хуже, Чака. В быстро промелькнувшие студенческие годы друзья звали его Бьюмонтом, а в Мексике – Удальцом. С недавнего времени его знакомые по бизнесу обращались к нему Ч. Б., но с почтительной интонацией, им бы и в голову не пришло назвать его Чарли.

Ясно, что устанавливать правила нужно было прямо сейчас, но пока он раздумывал, как половчее преподнести преимущества Чарлза перед Чарли, “сейчас” плавно скатилось в “тогда”. Странно. Если бы кто другой назвал его Чарли, он поправил бы этого человека, не дав его голосу стихнуть, но с этой женщиной, которую он, опустившись на колено, попросил стать его женой, как ни странно, вышла заминка. Момент был упущен, а за ним и другой, и третий, и вдруг Чарлз Бьюмонт Уайтинг осознал, что причина его онемения в некоей новой эмоции. Сперва он отметил лишь непонятное ощущение, но постепенно распознал, что это такое. Новым чувством был страх.

“Я сказала…” – в третий раз начала его суженая.

“Конечно, дорогая. Прекрасная мысль”, – согласился Чарлз Бьюмонт Уайтинг и в этот судьбоносный миг превратился в Чарли Уайтинга. Впоследствии он любил говорить, не без печальной усмешки, что в размолвках с женой за ним всегда оставалось последнее слово, а точнее, два слова: “Конечно, дорогая”. Знай он, сколько раз в общении с Франсин он повторит эту фразу, будто мантру их супружеских отношений, возможно, он принял бы приглашение реки и следом за лосем отдался на волю волн, избавив себя от многих мучений и сэкономив на револьвере, который он купит тридцатью годами позже, чтобы покончить со своей жизнью.

“И будь любезен, загаси эту ужасную сигару”, – добавила Франсин Робидо.

Часть

Первая

Глава 1

“Имперский гриль” был вытянутым, слегка вросшим в землю строением, с окнами во всю длину, и поскольку соседнее здание, аптеку “Рексолл”, подвергли разорению и сносу, теперь можно было, не отходя от стойки, обозревать всю Имперскую авеню вплоть до старой ткацкой фабрики и прилегавшей к ней рубашечной. Обе пустовали уже лет двадцать, но их мощные грозные стены в самом конце авеню, где улица плавно обрывалась у косогора, по-прежнему притягивали взгляд. Разумеется, ничто не мешало смотреть на Имперскую авеню в противоположном направлении, но Майлз Роби, управляющий ресторана – и в будущем хозяин, как он надеялся, – давно заметил, что его клиенты в другую сторону почти не глядят.

Нет, они инстинктивно предпочитали пялиться туда, где улица буквально и фигурально заканчивалась тупиком у подножия двух фабрик – кирпичного олицетворения славного прошлого их города, и эти магнетические свойства старых пустующих зданий лишь укрепляли Майлза в решимости продать “Имперский гриль” за любые, пусть и невеликие деньги, как только ресторан перейдет в его собственность.

Прямо за фабриками протекала река, некогда питавшая их энергией, и Майлз часто задавался вопросом: если эти старые здания снести, очнется ли наконец город, выросший вокруг них, чтобы начать новую жизнь? Не факт. На месте сгинувшей аптеки не возникло ничего, кроме забора из металлической сетки, а значит, размышлял Майлз, одно дело – махнуть рукой на прошлое, но совсем другое – изобрести будущее и попытаться претворить его в жизнь. Опять же, если стереть прошлое, предложив людям пресловутый “чистый лист”, может, они станут реже путать прошедшее с будущим, а это уже кое-что. Ибо, пока фабрики нависают над городом, опасался Майлз, многие будут по-прежнему верить, вопреки всякому здравому смыслу, что по крайней мере на одну из них или даже на обе найдется покупатель и тогда к Эмпайр Фоллз вернется его прежняя экономическая бойкость.

Но в этот день в начале сентября Майлз Роби не спускал глаз с Имперской авеню – не потому что ему не давали покоя потускневшие высокие окна рубашечной фабрики, где его мать проработала большую часть своей жизни, или похожая на крепость, мрачная ткацкая фабрика – нет, он лишь надеялся увидеть свою дочку Тик, когда она появится из-за угла и медленно потопает вверх по пустынной авеню. Как и большинство ее сверстников, Тик, худая как щепка десятиклассница, складывала все свои учебники в холщовый рюкзак и несла его, согнувшись, будто сильный ветер дул ей в лицо, а иначе она могла бы и упасть под грузом, едва ли не равным ее собственному весу. Поразительно, сколь многое переменилось с тех пор, как Майлз учился в старшей школе. Они с товарищами носили учебники на бедре, перекидывая их с одного бока на другой. Домой они брали только те книги, которые понадобятся вечером для домашнего задания, либо те, что они не забывали взять с собой, оставляя все прочее в именных школьных шкафчиках. Теперь же ребята сгружали содержимое шкафчиков целиком в крепкие плотные рюкзаки и тащили домой – вероятно, затем, полагал Майлз, чтобы не выбирать, какие им понадобятся, а какие нет, и таким образом не принимать решений, чреватых последствиями. Увы, без последствий мало что обходится. На осмотре у врача прошлой весной у Тик обнаружились зачатки сколиоза, пока только небольшое искривление позвоночника, но беспокоился Майлз не только о физическом здоровье дочери. “Просто эта ноша слишком тяжела для нее”, – объяснила врач, не замечая, насколько Майлз мог судить, метафорического подтекста сказанного. Тик потребовалось почти целое лето, чтобы вернуть себе нормальную осанку, и вчера, всего через день после начала занятий, она опять ссутулилась.

Вместо дочери, единственного в данный момент человека в мире, которого он хотел бы увидеть выворачивающим из-за угла, взору Майлза предстал Уолт Комо, которого он совсем не желал видеть и не огорчился бы, если бы этот малый больше никогда не попадался ему на глаза. Свой фургон Уолт использовал в качестве рекламы на колесах: на капоте прямо над радиатором было выведено “МАТЁРЫЙ ЛИС”, а на сделанных на заказ номерах – “ЛАПА I”. Фургон был высоким, а Уолт низким, и ему приходилось спрыгивать с подножки, и что-то в этом молодцеватом прыжке вызывало у Майлза желание схватить топор, рвануть навстречу Уолту и раскроить ему башку прямо на пороге заведения. Это желание преследовало Майлза уже почти год и наяву и во сне.

Однако он вернулся в ресторан и занялся бургером для Хораса Веймаута, волнуясь, не передержал ли мясо на сковороде. В бургерах Хорас ценил кровавость.

– Ладно. – В предвкушении еды Хорас свернул газету “Бостонский глобус”, его внутренние часы подтверждали: Майлз и впрямь замешкался. – Ты уже встретился с миссис Уайтинг?

– Нет еще. – Майлз положил на тарелку Хораса помидор, салат, колечко бермудского лука, маринованный огурчик и разрезанную не до конца булочку, затем надавил на бургер лопаткой, заставив его пошипеть, и сбросил на булку. – Обычно я жду, когда меня позовут.

– И зря, – наставительно произнес Хорас. – Кто-то ведь должен унаследовать Эмпайр Фоллз. Почему бы не ты, Майлз Роби?

– Скорее я выиграю в лотерею “Мега Бакс”.

Майлз поставил тарелку на стойку и заметил, чего с ним давно не случалось, багровую фиброзную кисту, проросшую на лбу Хораса. Она увеличилась или просто Майлз, уезжавший в отпуск, хотя и ненадолго, отвык от этого зрелища? Киста занимала половину правой брови Хораса, туго натянутая безволосая кожа поблескивала на узелке, из которого веером расходились темные венозные сосуды. Маленькие города, часто говаривала мать Майлза, хороши еще и тем, что в них удобно жить любому; хромые и покалеченные – твои соседи, и, встречаясь с ними каждый день, ты вскоре перестаешь замечать то, что отличает их от других людей.

На Мартас-Винъярде, где они с дочерью отдыхали на прошлой неделе, Майлз практически не сталкивался с физическими изъянами. Почти все на острове выглядели богатыми, стройными и красивыми. Когда он удивился вслух этому факту, его старый друг Питер посоветовал Майлзу наведаться в Лос-Анджелес. Там, уверял Питер, уродство быстро и целенаправленно отбраковывают путем селекции.

– Он имеет в виду не столько ЛА, – поправила мужа Дон, когда Майлз недоверчиво прищурился, – сколько Беверли-Хиллз.

– И Бель-Эр, – добавил Питер.

– И Малибу, – подхватила Дон.

И далее они перечислили чертову дюжину мест, где некрасивость извели на корню. Питер и Дон могли многое порассказать о том, как устроен нынешний мир, и Майлз обычно с удовольствием внимал им. Все трое вместе учились в маленьком католическом колледже в пригороде Портленда, и Майлзу нравилось, сколь мало осталось в его друзьях от студентов, какими он их когда-то знал. Питер и Дон стали совсем другими людьми, и Майлз полагал, что так оно и должно быть, хотя с ним ничего подобного не произошло. Если его друзья и были разочарованы вялостью личностной эволюции Майлза, они ловко скрывали свое разочарование и даже заявляли, что их старый друг возвращает им веру в человечество, оставаясь таким, каким был прежде. Поскольку они явно преподносили это как комплимент, Майлз старательно делал вид, будто ему польстили. Каждый год в августе они, похоже, были искренне рады его видеть, и хотя каждый год Майлз запрещал себе рассчитывать на очередное приглашение, но таковое неизменно получал.

Хорас большим и указательным пальцами снял с тарелки колечко бермудского лука, будто счел великим оскорблением столь тесную близость лука к тому, что ему предлагалось съесть.

– Я не ем лук, Майлз. Знаю, ты был в отъезде, но я-то не изменился. Я читаю “Глобус”, пишу для “Имперской газеты”, никогда не посылаю рождественские открытки, и я не ем лук.

Майлз забрал бермудское колечко и бросил в мусор. Он и правда весь день был не в форме; несколько разленившись и расслабившись в отпуске, он будто забывал, где он и с кем. Майлз собирался впрягаться в работу постепенно, выходить поначалу только в первую смену, но Бастер, его сменщик у гриля, неизменно отыгрывался, уходя в загул, стоило Майлзу вернуться с острова, и Майлз парился у гриля, будучи к этому пока не готов.

– Она лучше, чем “Мега Бакс”, – развивал Хорас тему миссис Уайтинг, которая с каждым годом все меньше и меньше времени проводила в Мэне, зимуя во Флориде и предаваясь тому, что покойная бабушка Майлза с материнской ирландской стороны, никогда не покидавшая насиженного места, называла “дурью маяться”. А совсем недавно миссис Уайтинг вернулась из круиза по Аляске. – Принадлежи я к твоей семье, я бы изо дня в день лизал ее тощий зад.

Майлз наблюдал, как Хорас собирает свой бургер, и с облегчением вздохнул, когда по булочке растеклось красное пятно.

Майлз Роби, разумеется, не принадлежал к семье миссис Уайтинг. Хорас лишь намекал на девичью фамилию старухи – Робидо, а по уверениям некоторых, Роби и Робидо были, пусть и в отдаленном прошлом, одной семьей. Макс, отец Майлза, в это свято верил, принимая желаемое за действительное, по мнению его сына. Не умея доказать свою родственную связь с богатейшей женщиной Центрального Мэна, Макс просто постановил, что они родня, и точка. Обладай отец таким же состоянием, подозревал Майлз, Макс решил бы этот генеалогический вопрос совершенно иначе, и ни один Робидо не увидел бы от него ни цента.

Досужие разговоры о миссис Уайтинг не утихали. Она вышла замуж за деньги в лице Ч. Б. Уайтинга, владевшего бумажной, рубашечной и ткацкой фабриками, проданными позднее международной корпорации, которая сперва разорила их, а потом закрыла. Уайтинги по-прежнему владели половиной недвижимости в Эмпайр Фоллз, включая ресторан, где вот уже пятнадцать лет хозяйничал Майлз под присмотром миссис Уайтинг, обещавшей ему, что по ее кончине бизнес достанется Майлзу, и он надеялся, что она исполнит обещание, но почему-то не мог себе этого представить.

Участь остального имущества старухи порождала самые различные домыслы. В нормальных обстоятельствах все унаследовала бы ее дочь, но Синди Уайтинг половину своей взрослой жизни провела в психиатрической лечебнице в Огасте, и мало кто сомневался, что миссис Уайтинг никогда не оставит дочери больше, чем требовалось на жизнь и услуги медиков. На самом деле в графстве Декстер никто не знал ни истинных размеров состояния миссис Уайтинг, ни ее дальнейших намерений. С местными юристами и бухгалтерами она никогда не имела дела, предпочитая нанимать бостонскую фирму, чьими клиентами Уайтинги были на протяжении почти ста лет. Она не развеивала слухи о своем желании посмертно облагодетельствовать город, но и не высказывалась на сей счет сколько-нибудь определенно. К филантропии миссис Уайтинг не проявляла особого интереса. В кризисных ситуациях, как, например, при недавнем разливе реки Нокс, она порою жертвовала деньги, но всегда лишь половину суммы, необходимой для решения проблемы, вынуждая город потратить столько же. На тех же условиях она участвовала в сборе средств на новое крыло больницы и апгрейд компьютеров в старшей школе. Каждый раз ее вклад, хотя и внушительный, виделся как тонко срезанная верхушка финансового айсберга. Когда старуха умрет, надеялись в городе, деньги потекут более мощным потоком.

Майлз не был в этом уверен. Щедрость миссис Уайтинг по отношению к Эмпайр Фоллз, как и к самому Майлзу, не поддавалась однозначному толкованию. Несколько лет назад она преподнесла в дар городу старый ветшающий особняк Уайтингов, занимавший большой участок в старом центре, с тем условием, что дом сохранят. И только приняв это пожертвование, мэр и муниципалитет поняли, какое бремя на них взвалили. Они больше не могли взимать налоги с этой недвижимости, и им не разрешалось использовать особняк для общественных мероприятий, а средств на содержание дома с участком уходило изрядно. И Майлз боялся, что если миссис Уайтинг в итоге отдаст ему ресторан, он не сможет принять подарок по причине его дороговизны. Мало того, теперь, когда фабрики не работали, миссис Уайтинг, как заправский монополист, не брезговала давить на бизнес. Она владела большей частью коммерческой недвижимости в городе и всегда с радостью предоставляла помещения для новых предприятий. Но затем арендная плата неуклонно повышалась, и никто из бизнесменов или менеджеров, обращавшихся к миссис Уайтинг с просьбой о более щадящих условиях, понимания у нее не нашел.

– Уж не знаю, Майлз, – сказал Хорас, – похоже, старуха к тебе неравнодушна. Она явно выделяет тебя среди прочих. Что ей стоило прикрыть ресторан? И то, что ты все еще здесь, свидетельствует о глубине ее чувств к тебе. Либо о том, что ей нравится смотреть, как ты мучаешься.

Майлз понимал, что последняя фраза Хораса была шуткой, однако – и не впервые – задумался, а не является ли это чистой правдой. Да, миссис Уайтинг обходилась с ним более милостиво, чем с другими предпринимателями, и все же временами ему казалось, что она не питает к нему ни малейшей приязни. Вероятно, по этой причине он не рвался встречаться с ней, сознавая, впрочем, что свидания с миссис Уайтинг надолго не отложить. Каждую осень она все раньше отбывала во Флориду, и хотя его ежегодный отчет о положении дел в “Гриле” был не более чем ритуальной проформой, миссис Уайтинг настаивала на этих встречах. И все эти годы он не мог избавиться от впечатления, что старуха ждет от него чего-то, – но чего, он понятия не имел. С каждой встречи он уходил с ощущением, будто провалился на экзамене по неведомо какому предмету.

* * *

Над дверью прозвенел колокольчик, и Уолт Комо танцующей походкой вошел в ресторан, разведя руки на манер эстрадного певца полувековой давности; его седые волосы были гладко зачесаны назад по моде пятидесятых.

– “Не дай звезде ослепить тебя, – заголосил Уолт, – не дай луне разбить твое сердце”[1].

Завсегдатаи ресторана, сидевшие за стойкой, понимая, чего от них ждут, развернулись на табуретах, наклонились боком к проходу, вытянули правые руки и подхватили вразнобой: “Па-па-па-папайя”.

– Перри Комо, – произнес Хорас, когда, не поворачивая головы, ощутил, что место рядом с ним заняли. – Самое время.

– Командир, – обратился Уолт к Майлзу, – слыхал новость?

– О-о, ради бога, – ответил Майлз. За утро кто только не сообщил ему эту “новость”.

На выходных рядом с ткацкой фабрикой видели черный “линкольн” с массачусетскими номерами. В прошлом году это был “БМВ”, годом ранее – шикарный “кадиллак”. Цвет автомобиля менялся от черного до белого, номера, однако, всегда оставались массачусетскими, и Майлза это забавляло. Орду приезжих, наводнявших Мэн каждое лето, обычно именовали “массачушками”, но когда бы Эмпайр Фоллз ни предавался фантазиям о своем возрождении, спасители всегда являлись из Массачусетса.

– Что? – возмутился Уолт. – Тебя здесь даже не было.

– Дай ему рассказать, – посоветовал Хорас. – Иначе он не уймется.

Уолт Комо переводил взгляд с Майлза на Хораса, словно прикидывая, кто из них больший недоумок, и в конце концов остановился на Хорасе – наверное, потому, что тот высказался последним.

– Ладно, тогда как ты это объяснишь? Три парня в костюмах по восемьсот долларов тащатся сюда из Бостона субботним утром, паркуются у фабрики, взбираются к вершине водопада, не жалея своих лакированных черных ботинок, потом стоят там с полчаса и тычут пальцами в здание фабрики. И кто же они, по-твоему, такие и зачем их сюда принесло?

Хорас положил бургер на тарелку, вытер рот салфеткой:

– По мне, так все ясно как день. Они приехали, чтобы вложить сюда миллионы. Раньше они подумывали о хайтеке, но теперь нет, черта с два. Займемся текстилем, сказали они. Вот на чем реально разбогатеешь. И знаете, что они придумали? От идеи построить фабрику в Мексике или Таиланде, где люди работают за десятку в неделю, они гордо отвернулись. Поедем в Эмпайр Фоллз в штате Мэн, решили они, глянем на остов старой выпотрошенной фабрики, который чуть не снесло наводнением прошлой весной, закупим новое оборудование и создадим сотни рабочих мест с оплатой не меньше двадцати баксов в час.

Майлз не смог сдержать улыбки. За вычетом сарказма, очень похожий сценарий ему озвучивали все утро. Ежегодный слух об инвесторах, полагал Майлз, родился из той же потребности, что заставляет людей натыкаться на Элвиса в дешевых забегаловках. Но почему всегда осенью? Кажется, не самое подходящее время года для генерирования столь рьяного оптимизма. Может, это как-то связано с тем, что дети опять пошли в школу, рассуждал Майлз, и у родителей появилось свободное время, чтобы в преддверии очередной зверской, безжалостной зимы сочинить волшебную байку, которая поможет пережить холода.

– Эй, – Уолт явно обиделся, – я лишь хочу сказать, что однажды даже здесь может случиться что-то хорошее. Ведь никогда не знаешь. А больше я ничего не хотел сказать.

Хорас, опять принявшийся за бургер, на сей раз не стал отрываться от еды и вытирать рот, прежде чем заговорить.

– Хорошее, значит, – повторил он вслед за Уолтом. – Значит, так ты мыслишь? Деньги делают людей хорошими?

– А, да ну вас, – отмахнулся Уолт от обоих собеседников. – Но вот что мне хотелось бы понять, умник хренов. Как ты можешь сидеть здесь и лопать один жирный бургер за другим день за днем, черт побери? Разве ты не знаешь, что такая жратва тебе вредна?

Бургера у Хораса осталось на один укус, он положил его на тарелку и уставился на Уолта:

– А я не понимаю, почему тебе обязательно надо испортить мне ланч, и так каждый раз. Почему ты не можешь оставить людей в покое?

– Потому что я беспокоюсь о тебе, – ответил Уолт. – И ничего не могу с собой поделать.

– Жаль. – Хорас отодвинул тарелку.

– Такой уж я человек. – Уолт отодвинул тарелку Хораса еще дальше и, вынув из кармана потрепанную колоду карт, шлепнул ею по стойке перед Хорасом. – Не могу позволить тебе умереть, пока не выясню, как тебе удается обыгрывать меня в джин.

Хорас вытер салфеткой стойку там, где с бургера капнуло жиром, и сдвинул колоду.

– Тебе придется долго жить. Черт, нет, это мне придется долго жить, – сказал Хорас, наблюдая, как Уолт сдает карты, и безмятежно дожидаясь окончания раздачи, прежде чем взять их в руки. Он вел себя как человек, изучивший эту игру досконально, и самой большой трудностью для него было скрывать скуку, притворяясь опять и опять, будто ему невдомек, чем закончится партия. И наоборот – когда сдавал Хорас, Уолт подхватывал каждую карту на лету, нетерпеливо впивался в нее глазами, словно играл впервые.

– Не-а. – Уолт перекладывал карты из раздачи и так и эдак, пытаясь вычислить, как выстроить комбинацию – по масти или значимости, – чтобы наверняка победить. – Я твой лучший друг, Хорас. Ты просто этого не понимаешь. И не только это. Еще ты не понимаешь, кто твой злейший враг.

Хорас, которому обычно было достаточно переложить одну-две карты, чтобы из его раздачи образовалась комбинация, закатил глаза, повернулся к Майлзу и спросил тоном человека, заранее знающего ответ:

– И кто бы это мог быть, Перри? – В эту игру он тоже играл не раз.

Уолт кивком указал на Майлза и снова никого не удивил:

– Командир, кто же еще. Ты постоянно ешь его бургеры и скоро станешь похожим на него, если, конечно, инфаркт не хватит тебя раньше.

– Хочешь кофе, Уолт? – спросил Майлз. – Мне всегда легче слушать, как ты порочишь мой бизнес, предварительно раскрутив тебя на восемьдесят пять центов.

– Побольше бы тебе таких клиентов, как я, – ответил Уолт, швыряя двадцатку на стойку. В числе многого прочего, бесившего Майлза в Матёром Лисе, была его навязчивая привычка расплачиваться крупными купюрами. Иногда он пытался заставить Майлза отсчитать сдачу с сотни и блаженствовал, когда Майлз отназывался. – Чашка кофе, она обходится тебе… во что? В десять центов? Пятнадцать? А берешь ты за нее почти доллар, так? Это же восемьдесят пять центов прибыли. Недурно.

Майлз налил игрокам кофе и с двадцаткой Уолта направился к кассе. Не было никакого смысла уличать Матёрого Лиса в прихотливости его арифметики. “После того как я подолью вам кофе раз пять, сколько я выручу?”

Дверной колокольчик снова звякнул, и в ресторан вошел младший брат Майлза с газетой, зажатой под мышкой изуродованной руки. Увидев Уолта Комо, он уселся на противоположном конце стойки. Когда Майлз налил ему кофе, Дэвид, читавший первую полосу, поймал взгляд брата, затем покосился на Уолта и снова уткнулся в газету. Обычно братья отлично понимали друг друга, особенно когда оба молчали. На сей раз молчание Дэвида предполагало, что Майлз вернулся из отпуска таким же дураком, каким уехал.

– Ты сегодня задашь жару, – сказал Майлз, имея в виду частную вечеринку, которую Дэвиду предстояло обслуживать. – Я привез тебе пару банок лобстера для соуса.

Дэвид кивнул, наливая молоко в кофе здоровой рукой.

– Объясни наконец, почему ты пускаешь его сюда?

– Отказывать в обслуживании противозаконно.

– Убивать тоже. – Дэвид перевернул газетную страницу. – Тем не менее это было бы изящным решением проблемы.

Майлз попытался представить себе это “решение”. Положим, ему удастся раздобыть револьвер, но кем должен быть человек, чтобы приблизиться к другому человеческому существу – пусть даже к Уолту Комо – и принести в мир еще одну смерть? Не Майлзом Роби, заключил Майлз Роби.

– Эй, – окликнул Дэвид брата, когда тот двинул обратно к грилю, – спасибо за лобстера. Как там на Винъярде?

– Похоже, Питер и Дон хотят разбежаться, – сообщил Майлз.

Дэвид не удивился, не заинтересовался. К дружбе бывших однокурсников он был равнодушен – возможно, потому, что сам он не учился в высшем учебном заведении, если не считать одного семестра в Кулинарном институте штата Мэн.

– Но я не уверен, – продолжил Майлз. Мысль о разводе Питера и Дон вгоняла его в тоску, с этим трудно будет свыкнуться. Он и с мыслью о собственном разводе до сих пор не свыкся. – Может, мне просто почудилось.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал Дэвид, не поднимая головы от газеты.

Майлз растерянно припоминал. Ему задали вопрос? И не один?

– Как… там… на Винъярде?

– Ах да, – откликнулся Майлз и тут же подумал, что именно на это его будущая бывшая жена все время жаловалась: он никогда ее по-настоящему не слушает. Двадцать лет он старался убедить Жанин, что это не так или, по крайней мере, не совсем так. Не то чтобы он пропускал мимо ушей ее вопросы и просьбы. Скорее, они провоцировали ответы, которых она не ожидала. “Я не игнорирую тебя”, – твердил Майлз, на что у нее была одна реплика: “А выглядит так, будто игнорируешь”.

– Ну? – потребовал ответа его брат. Насчет Винъярда.

– Как обычно, – сказал Майлз. Из всех мест в мире, которые были ему не по карману, Винъярд нравился ему больше прочих.

– Знаешь, что тебе нужно, командир? – громко заговорил Уолт, чтобы его было слышно на другом конце стойки. Каждый раз, проигрывая Хорасу очередную партию в джин, он выступал с предложениями по реформированию “Имперского гриля”.

– Что, Уолт? – вздохнул Майлз, насыпая соль в солонки.

– Завязывай ты с этим пойлом и начинай подавать кофе “Грин Маунтин”.

Себя Уолт числил человеком передовым, мгновенно подхватывающим все новое и высококачественное. В своем фитнес-клубе, куда он без устали заманивал Майлза, суля выдающуюся мускулатуру, Уолт недавно завел новшество, белковые протеиновые коктейли, и полагал, что и в “Гриле” на них набросятся. Майлз, разумеется, отвергал подобные идеи, лишь укрепляя Уолта в убежденности о патологической замшелости Майлза, которому на роду написано управлять замшелым ресторанчиком. Уолт высказывал эту мысль практически ежедневно, впрочем оставляя без ответа вопрос: почему он, человек прогрессивный во всех отношениях, предпочитает проводить столько времени в этом замшелом заведении?

– Спорим, вслепую ты на вкус эти два кофе не различишь? – сказал Хорас, обычно принимавший сторону Майлза в подобных диспутах, тем более что сам Майлз крайне неохотно отбивал эти нескончаемые атаки на свое личное мировоззрение.

– Издеваешься? Кофе “Грин Маунтин”? Колоссальная разница, – ответил Уолт.

Опять звякнул колокольчик, Майлз обернулся и на сей раз увидел свою дочь, а значит, если ее никто не подвез, она всю дорогу топала от реки по Имперской авеню, а он даже не вышел ей навстречу. Майлз вдруг разнервничался. С тех пор как они с Жанин расстались, между ним и Тик тоже образовалось расстояние, и он давно пытался понять, в чем тут дело. Он бы не обиделся на дочь, сочти она его за предателя, когда он согласился развестись с ее матерью, но вроде бы она так не думала. Тик с самого начала понимала, что инициатива исходила от Жанин, и с матерью обходилась куда суровее, чем с отцом, настолько суровее, что Майлз из чувства справедливости был вынужден напомнить ей: тот, кто хочет развода, необязательно главный виновник матримониального краха. Он подозревал, что перемены в их отношениях скорее связаны с ним, а не с дочерью. Начиная с весны Тик постоянно уворачивалась от его пристального внимания. Разумеется, она взрослела, превращалась из ребенка в юную женщину, и с ней что-то происходило, чего он не понимал, да его вмешательства никто и не требовал. И все же его беспокоило, что он не держит руку на пульсе. Слишком часто ему страшно хотелось увидеть ее, словно только физическое присутствие Тик могло унять его отцовские тревоги, но когда она появлялась, то вовсе не походила на девочку, за которую следовало столь отчаянно переживать. Неделю на Винъярде они провели замечательно, и к концу отпуска Майлз более чем когда-либо с тех пор, как он и Жанин разъехались, ощущал себя на одной волне с Тик. Но по возвращении домой чувство разобщенности нахлынуло с новой силой, и когда дочери не было рядом, ему уже мерещились всякие ужасы. Вот и сейчас, вместо того чтобы обрадоваться, Майлз перемалывал в голове альтернативный сценарий: хриплый визг шин где-то за квартал от ресторана; безжизненное тело Тик на асфальте; автомобиль мчится прочь, волоча за собой ее огромный рюкзак. Чего не произошло, опомнился Майлз, торопливо проглатывая панику.

Как обычно, когда Тик после уроков приходила в “Гриль”, она аккуратно обогнула Уолта Комо, притворяясь, будто не видит его вытянутой руки, и вырулила у другого конца стойки.

– Привет, дядя Дэвид. – Тик чмокнула его в щеку.

– Привет, красавица, – ответил Дэвид, помогая племяннице сбросить рюкзак. Когда тот стукнулся об пол, стаканы и солонки на стойке задребезжали. – Сегодня ты моя помощница?

– Что ты носишь в рюкзаке, зайка? Камни? – раздался голос Уолта Комо.

Продолжая не замечать Уолта, Тик подошла к Майлзу, обвила его руками, сцепила пальцы в замок и уткнулась лицом в отцовский фартук.

– У меня в голове АББА, – сказала она. – Выгони их.

– Бедняжка. – Майлз обнял дочь, чувствуя, как улыбка расползается по лицу от того, что она рядом, и от того, что верит в его дар развеивать дурную магию старых поп-групп. Хотя она уже не ребенок, не совсем ребенок. – Ты по радио их наслушалась?

– Нет, – ответила Тик. – Это все из-за него. – Она имела в виду Уолта. Предъявив обвинение, Тик разжала руки, выпрямилась и взяла фартук.

Вина Уолта Комо состояла в том, что Жанин, мама Тик, работала в его фитнес-клубе, где вела занятия по аэробике у новичков и в группе второй ступени под “Мамма миа” и “Танцующую королеву”, а потом напевала эти песни дома. Предполагалось, что лишь наиболее продвинутым из обучающихся по силам совладать с крутостью Барри Манилоу и его “Копакабаны”.

– Твой отец говорит, что вы хорошо провели время на Винъярде, – обронил Дэвид, когда Тик направилась в подсобку с подносом, полным грязной посуды.

– Я хочу там жить, – призналась Тик с той легкостью, с какой признаются в грехе, когда не видят ни малейшей возможности этот грех совершить. – Там по дороге на пляж выставили книжный магазин на продажу, но папа ни за что его не купит. – Дверь в подсобку за ней захлопнулась.

– Сколько? – поинтересовался Дэвид, отложил газету, схватил фартук и встал рядом с братом у сервировочного стола. Покалеченная рука плохо его слушалась, прежняя сила и ловкость пока не вернулись. – Завяжешь? А то я полчаса буду с этим возиться. – Но Майлз уже взялся за тесемки его фартука, оставив в покое солонки. – Ну? – продолжил Дэвид, когда с узлом было покончено.

– “Ну” что?

– Сколько хотят за магазин? Господи! Как так получается, что ты способен запомнить наизусть, что заказывали на завтрак двадцать пять клиентов, и тут же позабыть, о чем тебя спрашивали две секунды назад?

– На самом деле это книжный секонд-хэнд.

Майлз говорил чистую правду, именно такова была специализация магазина. На первом этаже хватило бы места для торговли новыми книжками и маленького кафе, поскольку теперь люди уже не могут представить книжного магазина без кафе, а второй этаж, если привести его в порядок, сгодился бы для подержанных книг. На участке также стоял небольшой коттедж. Магазином около двадцати лет владела и заправляла одна и та же семейная пара, но теперь жена болела, и ее муж убеждал себя в необходимости свернуть семейный бизнес. Их дети, разъехавшись по колледжам, не хотели участвовать в этом никоим образом.

– Выходит, ты знаешь об этом все, кроме цены? – удивился Дэвид, когда Майлз закончил рассказывать.

– Я не видел объявления о продаже. Питер просто показал мне это место. Вряд ли он в курсе, сколько они запрашивают. Книжная торговля его не привлекает.

– Командир, у них там есть фитнес-клуб? – встрял Уолт.

– Не знаю, – ответил Майлз как можно более нейтральным тоном. Если что-то и могло испортить остров в глазах Майлза, так только присутствие Уолта Комо. Конечно, трудно было вообразить, что за пределами Эмпайр Фоллз найдется место для самовлюбленного придурка по кличке Матёрый Лис, но поехидничать Майлз не осмелился. Год назад Уолт как бы в шутку сказал, что если Майлз не поостережется, то он уведет у него жену, а потом взял и увел.

Уолт задумчиво скреб подбородок, прикидывая, какую карту сбросить.

– А что, дела в моем клубе идут отлично. Все работает как часы. Пожалуй, настало время расширяться. – Интонацией Уолт давал понять, что самое главное в его ситуации – не упустить удобный момент.

Матёрый Лис любил намекнуть: деньги для него не проблема, любой банк в графстве Декстер с радостью даст ему кредит на любую запрашиваемую сумму. Майлз в это не верил, но всякое бывает. Когда-то Майлз не верил, что его будущая бывшая способна повестись на хвастливый треп Уолта Комо, и сильно ошибся.

– Иди рассчитай его, – сказал Дэвид, – и он тут же захочет помериться с тобой силой на руках.

– Думаю, – пожал плечами Майлз, – он ходит сюда, чтобы показать, что не держит зла.

– После того, как умыкнул твою жену? – хохотнул Дэвид.

– Грех часто сам по себе наказание, – тихо произнес Майлз, поглядывая на дверь в подсобку, где Тик гремела тарелками, укладывая их в дряхлую посудомоечную машину.

Когда их брак с Жанин распался, они мало о чем сумели договориться касательно их дальнейшего существования, но одной из договоренностей было не поливать друг друга грязью перед дочерью. Майлз понимал, что соглашение ему на руку, поскольку у него редко возникало желание обругать почти бывшую жену, тогда как Жанин была всегда готова поделиться своим уничижительным мнением о Майлзе. Разумеется, все прочие соглашения – позволить Жанин жить в их доме, пока его не продадут, отдать ей машину получше и большую часть имущества – оказались в ее пользу, Майлзу же осталось разбираться с долгами.

– Тик правда хорошо отдохнула?

– Видел бы ты ее, – кивнул Майлз. – Она была такой, как прежде, до того как на нее обрушилась вся эта хрень. Улыбалась всю неделю напролет.

– Приятно.

– А еще она там познакомилась с парнем.

– Это всегда помогает.

– Не вздумай ее подкалывать.

– Ладно, – пообещал Дэвид, хотя кому-кому, а ему сдержать подобное обещание было нелегко.

Майлз снял фартук и бросил его в корзину, стоявшую у двери.

– Тебе бы тоже стоило отдохнуть недельку. Поезжай куда-нибудь.

– Зачем кликать беду? – усмехнулся Дэвид. – Я уже однорукий. Ну поеду я поразвлечься и вдруг начну себя плохо вести, и потом придется мне переворачивать твои бургеры ступнями.

Он был прав, конечно. Майлз знал, что брат уже три года не пьет, с того самого дня, когда, возвращаясь с охоты на севере графства, Дэвид, пьяный, заснул за рулем и его пикап сорвался с горной дороги в овраг. В свободном полете грузовичок врезался в дерево, и в это мгновение автомобиль и его не пристегнутый водитель расстались, еще с сотню ярдов пикап носило по оврагу, пока он не утихомирился в густом перелеске. Дэвид же, выброшенный из кабины, зацепился охотничьим жилетом за верхние ветви дерева, где и повис примерно в пятидесяти футах над землей, то теряя сознание, то приходя в себя, с рукой, переломанной в нескольких местах, и четырьмя треснувшими ребрами, пока следующим утром его, почти окоченевшего, не обнаружила компания охотников. Один из них пристроился отлить ровно под тем самым деревом, на котором – ни фига себе! – покачивался Дэвид, будучи не в силах издать ни звука. Если бы того мужика не подвел мочевой пузырь, любил повторять Дэвид, он бы до сих пор болтался там на ледяном ветру мешком с побелевшими костями в классной охотничьей упаковке от “Л.Л.Бин”.

Ночь в беспомощном одиночестве и полубреду оказалась куда эффективнее, чем все курсы терапии в клиниках, где Дэвида на протяжении десяти лет лечили от разных зависимостей. Старые дружки, с которыми он вместе выпивал, – многие из них по-прежнему бороздили на снегоходах графство – время от времени наведывались к нему в надежде убедить развязать, задушевно напомнив, насколько веселее жить поддатым, но пока Дэвид не велся на их увещевания. Год назад он купил небольшую турбазу в лесу неподалеку от озера Смолл-Понд и говорил, что как только его потянет взглянуть на мир сквозь коричневое стекло пустой пивной бутылки, то все, что ему надо сделать, – просто выйти на дощатое крыльцо, поднять голову к соснам и снова услыхать этот жуткий свист ветра в ветвях ближе к верхушкам. Майлз надеялся, что так и есть. На момент инцидента он почти не общался с братом и теперь неустанно втихаря наблюдал за Дэвидом, сомневаясь не столько в твердости его намерения исправиться, сколько в его внутренних силах. Майлз был в курсе, что Дэвид понемножку покуривает травку и, возможно, даже возделывает малюсенькую плантацию марихуаны в лесу, как и добрая половина его соседей в деревнях штата Мэн, но после аварии Дэвид ни разу не выпил и частенько надевал оранжевый охотничий жилет, что спас ему жизнь.

Майлз оглядел ресторан, соображая, не оставил ли что-то недоделанным. Одной недели отпуска хватило, чтобы он чувствовал себя здесь чужаком. Вчерашний день он провел, восстанавливая в памяти, где что лежит, и лишь когда был занят делом и не было времени думать, тело само вспоминало привычные движения. Сегодня все шло лучше, хотя пока и не отлично.

– Ладно, – сказал Майлз. – Ты уже знаешь, что тебе понадобится?

– Все на свете, – усмехнулся Дэвид. – Но ты не парься.

– Окей, – согласился Майлз.

– Тебе стоит об этом подумать, Майлз. – Дэвид, согнувшись, проверял запасы под стойкой.

– О чем? – Его брат высунул голову из-за стойки.

– О чем? – повторил Майлз.

Пожав плечами, Дэвид нырнул к полкам.

– Пункт первый: мне это не по карману. По крайней мере, до тех пор, пока я не продам ресторан. Пункт второй: Жанин никогда не отдаст мне Тик, а Тик – единственное, чего я не хочу ей оставлять. И пункт третий: кто присмотрит за отцом?

Дэвид встал на ноги, прижимая локтем искалеченной руки мегаупаковку салфеток, явно в укор Майлзу, забывшему пополнить салфетницы.

– Пункт первый: ты не знаешь, по карману ли тебе это, потому что понятия не имеешь, сколько хотят за этот книжный. Хозяин может творчески подойти к финансовому вопросу, если ему понравится покупатель. Пункт второй: загорись ты этой идеей, у тебя хватило бы запала, чтобы подать в суд насчет опеки над Тик. Далеко не факт, что именно тебя сочтут непутевым родителем. И пункт третий: не родился еще на земле человек крепче Макса Роби. Он только выглядит и прикидывается беспомощным. Короче, твой отказ на самом деле означает, что тебе просто неохота с этим связываться, я прав?

– Думай что хочешь, Дэвид. – Майлз был не в настроении спорить. – Дай сюда.

Но когда он потянулся за салфетками, брат ловко увернулся:

– Отвали.

– Дэвид, отдай чертовы салфетки.

Человеку с двумя здоровыми руками разложить салфетки – плевое дело, однорукий же намучается, что Дэвид и имел в виду: пусть ему будет трудно, но он исправит недочет Майлза. Для парня, повисшего на дереве и едва на замерзшего насмерть по собственной глупости, брат Майлза был, как ни странно, нетерпим к промахам других людей.

– Иди уже. Проваливай.

Покачав головой, Майлз сдался. И спросил:

– Он заходил сюда на прошлой неделе?

– Макс? Целых три раза.

– Ты не подпускал его к кассе, надеюсь?

Их отца не стоило оставлять наедине с деньгами; впрочем, Майлз с Дэвидом издавна спорили о границах его бесчестности. По мнению Майлза, таковых вовсе не существовало. Дэвид настаивал на том, что границы имеются, только их не всегда легко определить. Например, он считал, что Макс запросто очистит карманы своих сыновей, но не ресторанную кассу.

– Правда, я рассчитывался с ним по-черному, – признался Дэвид.

– Я же просил тебя этого не делать.

– Просил. Но почему не рассчитаться с ним так, как ему приятнее. Да и какая разница?

– Разница в том, что это противозаконно. Кроме того, миссис Уайтинг на стенку полезет, если заподозрит меня в двойной бухгалтерии.

– А вдруг она обрадуется, когда смекнет, что так для нее прибыльнее.

– Может, и обрадуется. Но заодно начнет сомневаться: если я обдуриваю власти, то почему бы мне не обдуривать и ее тоже?

Дэвид кивнул с видом человека, неудовлетворенного полученным объяснением, но решившего не возражать.

– Ладно, у меня к тебе еще вопрос. – Он в упор уставился на Майлза: – С чего ты взял, что эта женщина отдаст тебе ресторан?

– Она так говорила.

Дэвид снова кивнул:

– Ну не знаю, Майлз…

* * *

Остался только один таз с грязной посудой, но самый большой. Майлз перетащил его на кухню и водрузил рядом с мойкой, потом замер, прислушиваясь к пыхтенью и урчанью “Хобарт”: сквозь стальную коробку машины просачивался пар. Сколько лет здесь стоит эта посудомойка? Двадцать? Или все двадцать пять? Майлз отлично помнил, что машина уже была, когда Роджер Сперри нанял его, старшеклассника, помогать в ресторане. Скорее всего, недолго ей осталось, и если бы Майлза попросили предсказать, когда она испустит дух, он бы назвал день, который наступит сразу после того, как “Гриль” перейдет в его собственность. Майлз беседовал с миссис Уайтинг насчет замены машины, но “Хобарт” – штука дорогая, и старуха не хотела и слышать о подобных расходах, пока старая посудомойка на ходу. В приливе великодушия Майлз говорил себе, что если женщине хорошо за семьдесят, ей не могут нравиться разговоры о старых изношенных вещах, чей срок годности давно истек, вещах, которым пора бы уже на свалку. В менее человеколюбивые моменты он подозревал, что владелица из вредности намерена приурочить окончательный выход из строя всего ресторанного оборудования – машины “Хобарт”, плиты “Гарланд”, гриля, миксера для молока – к собственной кончине и таким образом предельно минимизировать свой дар Майлзу.

Договор между ними, согласованный почти двадцать лет назад (еще один срок длиною в жизнь, думал Майлз), когда Роджер Сперри занемог, предполагал, что Майлз будет управлять рестораном, покуда жива миссис Уайтинг, а затем унаследует заведение. Сделку заключили тайно из-за матери Майлза – Грейс наверняка была бы против того, чтобы сын бросил колледж на последнем курсе бакалавриата, а его идея отдать в заклад свое будущее, потому что он хотел быть рядом с больной матерью, привела бы ее не только в отчаяние, но и в ярость. Миссис Уайтинг тоже не терпелось ударить по рукам, ведь Грейс, узнай она об их замыслах, отговорила бы Майлза от напрасного милосердия, пояснив, что она все равно умрет, рисковать же перспективами – неслыханная дурость, которая сведет на нет все жертвы, принесенные матерью ради сына. Майлз все это предвидел, поэтому и вступил в сговор с миссис Уайтинг.

Но даже если бы мать не была больна, хозяйничать в “Имперском гриле” на тот момент представлялось не такой уж идиотской затеей. Специализируясь по истории, Майлз со временем понял, что без магистерской степени работы ему не найти, а денег на продолжение учебы не было. Трудиться в ресторане он начал за год до окончания школы, а уехав в колледж, подрабатывал в “Гриле” летом и по выходным, так что все аспекты ресторанной деятельности были ему знакомы. И хотя управление “Грилем” не сулило легкой жизни и награда за труды была скромной с общепринятой точки зрения, по меркам Эмпайр Фоллз Майлзу определенно повезло. Так почему бы не попотеть в заведении несколько лет и не подкопить денег? Закончить колледж он всегда успеет. И миссис Уайтинг отпустит его доучиваться, ей просто придется с этим смириться.

Разумеется, все это происходило до того, как закрыли текстильное производство и население городка стало уменьшаться: люди уезжали семьями в поисках работы. А Майлз по молодости лет не знал – да и откуда было знать, – что ему никогда не полюбить ресторан так, как любил его Роджер Сперри, и что “Гриль” выживал исключительно благодаря искренней привязанности к нему прежнего хозяина. Тем не менее Майлз понимал, что в такие места, как “Имперский гриль”, люди приходят не ради еды. Оттрубив две-три смены в качестве ученика, он уже куда лучше и быстрее, чем его наставник, управлялся с блюдами, которые готовятся на раз. Роджер с гордостью провозгласил его прирожденным ресторатором, вероятно имея в виду способность Майлза запоминать, что обычно заказывают клиенты, и держать необходимые продукты наготове. Самого Роджера память частенько подводила, и если он и замечал недостатки Майлза, то с ним своими наблюдениями не делился, не желая огорчать юношу, который ему так нравился.

Лишь взяв ресторан в свои руки, Майлз начал понимать, насколько трудно ему в новой должности выстраивать отношения с завсегдатаями “Гриля”. Раньше он был смышленым пареньком, сынком Грейс Роби, учившимся не где-нибудь, а в колледже, – а это не тьфу тебе, добродушно усмехались клиенты. Поглощая ланч за стойкой, они постоянно задавали ему каверзные вопросы: как превратить трактор в экскаватор или где лучше выкопать выгребную яму – по их представлениям, в колледже учили именно этому. Обнаруживая его полную неосведомленность в подобных вопросах, они недоумевали вслух: что же в Портленде за колледж такой, черт побери. Часто они обращались к Майлзу не напрямую, но через Роджера Сперри, словно им уже нужен был переводчик. После смерти Роджера еда улучшилась в обратной пропорции к общению. Претензий Майлзу не предъявляли, но, по мнению все тех же мужчин за стойкой, он слишком много времени проводил спиной к ним, уделяя куда больше внимания скворчащим гамбургерам, нежели разговору, взаимным шуткам и обсуждению бытовых неурядиц. Уважая его поварские умения, они чувствовали, что беседа с ними его мало интересует и что он в принципе недоволен жизнью. Роджер Сперри был всегда так рад их видеть, что вечно пережаривал или недосаливал, и его промахи служили лишь общему веселью. Под руководством компетентного Майлза “Имперский гриль”, отродясь не приносивший серьезных дивидендов, тихо, медленно, почти незаметно для невооруженного глаза катился к упадку, пока в один прекрасный день не стало ясно: заведение не прибыльно, и таковым ресторан оставался долгие годы.

Майлзу нередко слышалась нотка сожаления в голосе миссис Уайтинг, когда она вспоминала о своем обещании оставить ему ресторан. Казалось, она винила Майлза в том, что дела настолько плохи, и вопрошала вслух, зачем ей не самый доходный бизнес, который грозит превратиться в убыточный. Но когда – и такое случалось не раз – Майлз падал духом и задавал своей нанимательнице тот же вопрос, миссис Уайтинг мгновенно меняла тон и призывала Майлза не опускать руки. “Имперский гриль”, уверяла она, крайне важен для города в качестве единственного заведения, где не кормят фастфудом, и обитателям Эмпайр Фоллз, из последних сил сохраняющим надежду на будущее, “Гриль” жизненно необходим, и неважно, процветает ресторан или нет.

Еще более загадочным было возникшее у Майлза ощущение, что миссис Уайтинг совсем не обрадовалась, когда бизнес с некоторых пор начал оживать. В последние девять месяцев благодаря смелым инициативам Дэвида ресторан успешно сводил концы с концами, а весенние месяцы завершились даже небольшой прибылью. Когда Майлз доложил миссис Уайтинг о внушающих оптимизм переменах, ожидая улыбчивой реакции на скромное умножение ее достояния, она отнеслась и к этому известию, и к самому глашатаю настороженно, будто не поверив представленным ей цифрам либо заподозрив, что ребятки Роби пытаются ее на что-то раскрутить.

Майлз знал, что миссис Уайтинг упомянула в своем завещании о передаче “Гриля” Майлзу, много лет назад она показала ему соответствующий пункт в документе. Но чего он не знал, естественно, не изменила ли она завещание, о чем его не раз предупреждал Дэвид. Конечно, всякое могло быть, но Майлз упорно твердил – по крайней мере, в ответ на сомнения брата, – что коли старушка пообещала оставить ему ресторан, она так и поступит. Однако признавал: было бы очень в духе миссис Уайтинг сделать так, чтобы к моменту наследования ресторан стоил как можно меньше. Пока же отжившая свое “Хобарт” оставалась исключительно его проблемой, и Майлз подумывал о резиновых уплотнителях.

Тик сидела напротив, устало жуя батончик мюсли в ожидании завершения посудомоечного цикла.

– У меня случился “имперский момент” по дороге сюда, – сообщила она без особого энтузиазма. – Не очень грандиозный, но все же. Цветочный магазин. “Б. У. К. Е. Й. Т.”

Они играли в эту игру уже год, обнаруживая непреднамеренный юмор в опечатках “Имперской газеты”, странностях в рекламе местных магазинов, логических нестыковках в объявлениях и указателях, как, к примеру, в надписи на кирпичной стене, огораживавшей старую пустующую рубашечную фабрику, – “БЕЗ ПРОПУСКА НЕ ВХОДИТЬ”. Они называли эти смешные находки “имперскими моментами”, и Тик проявляла завидную, если не обескураживающую ловкость в этой игре. В прошлом месяце в Фэрхейвене она заметила объявление рядом с закрытой из-за ремонта дверью невзрачного бара, о котором поговаривали, что там собираются геи, – “ВХОД СЗАДИ”. Майлз опешил, осознав, что его шестнадцатилетняя дочь понимает юмор ситуации, но в то же время гордился ею. Хотя и задумывался, а не была ли права Жанин. Его будущая бывшая с самого начала не одобряла эту игру, считая, что таким способом эти двое опять демонстрируют свое мнимое превосходство над всеми и особенно над нею, Жанин.

– У тебя зоркий глаз, – кивнул Майлз. – Я наведаюсь туда и взгляну на эту б/у Кейт. – По правилам они должны были проверять находки друг друга.

– Это и я могу сделать, – вызвалась Тик, когда ее отец принялся очищать тарелки, прежде чем поставить их в посудомоечную машину.

– Не сомневаюсь, – заверил ее Майлз. – Как дела в школе?

– Нормально, – пожала плечами Тик.

Если Майлзу и хотелось что-нибудь изменить в своей дочери, то самую малость, и все же, вопреки его разумению, в жизни Тик слишком многое было “нормальным”. Она была умницей, из тех, кто понимает разницу между первоклассным, посредственным и паршивеньким, но, как и большинству ребят ее возраста, пускаться в подробные разъяснения ей было в лом. Как тебе фильм? Нормально. А жареная картошка? Нормально. Как твоя вывихнутая лодыжка? Нормально. Все и всегда было нормально, если даже и не было, если даже на самом деле все было паршивенько. Когда полный эмоциональный спектр от отчаяния до восторга суммируется одним словом, что прикажете делать родителям? Еще более Майлза беспокоила мысль, что “нормально” часто используют в качестве затычки в разговоре, надеясь, что человек, задавший вопрос, попросту отвалит.

И Майлз придумал хитрый ход: не отваливать. Но и не продолжать расспросы, потому что на них ответят тем же уклончивым словом. Надо молчать. Хотя далеко не всегда эта хитрость срабатывала.

– У меня новая подруга, – разразилась наконец Тик целым предложением, когда “Хобарт”, содрогнувшись, затихла. Девочка поднялась, чтобы вынуть чистую посуду.

Майлз ополоснул руки и подошел к шкафу, куда Тик убирала теплые тарелки. Взяв одну с полки, он придирчиво осмотрел ее. Тарелка сверкала чистотой. “Хобарт” еще поживет.

– Кэндис Берк. Она тоже ходит на рисование. Сегодня она украла канцелярский нож.

– Зачем?

– Наверное, у нее такого не было. Каждую фразу она начинает с “о боже, о господи”. Типа, “о боже, о господи, у меня тушь потекла”. Или “о боже, о господи, ты даже тощее, чем в прошлом году”.

Последнее, догадывался Майлз, не было выдуманным примером. Тик, и раньше худую как палка, теперь все чаще подозревали в анорексии, в прошлом году даже вызывали в медпункт и расспрашивали о ее режиме питания. Майлза с Жанин тоже вызвали, и произошло это до того, как Жанин резко похудела, так что, глядя на родителей Тик, заполнивших собою почти целиком крошечный школьный медпункт, сама собой напрашивалась мысль, что девочка не без ухищрений довела себя до состояния тростинки.

Майлз тщился вспомнить, знает ли он Кэндис Берк. В городе фамилия Берк нередко встречалась.

– Как она выглядит?

– Толстой.

– Сильно или слегка?

– Она такая же толстуха, как я худышка.

– Иными словами, не слишком, – ввернул Майлз. Дочь-подросток шарахалась от его комплиментов. По правде говоря, Майлз считал ее неотразимой красавицей и регулярно пытался объяснить, что ее популярности среди мальчиков мешают только ее ум и чувство юмора. – Интересно, из каких она Берков?

– Она живет с матерью, – пожала плечами Тик, – а мать с новым бойфрендом в конце Уотер-стрит. Она говорит, у нас с ней много общего. По-моему, она влюблена в Зака. Все время твердит: “О боже, о господи, он такой милый. Как ты это выдерживаешь? То есть он же был твоим, а теперь нет”.

– Ты сказала ей, что она не много теряет?

При упоминании Зака Минти, бывшего бойфренда Тик, Майлз до сих пор скрипел зубами, хотя с их разрыва минул не один месяц. Майлз лелеял надежду, что столь своевременное знакомство с Донни на Винъярде освободит его дочь от какой-либо остаточной привязанности к подростку, за которым, как и за его отцом и дедом в свое время, всегда нужен был глаз да глаз. Молчание дочери встревожило Майлза.

– Все бы ничего, – сказала она наконец, – но сейчас я не только без Зака, у меня и ни одной подруги не осталось.

В течение полугода две лучшие подруги Тик уехали из города.

– Кроме Кэндис, – напомнил Майлз.

– О боже, о господи, – заверещала Тик в притворном ужасе, – я забыла про Кэндис!

– И ты забыла меня, – опять напомнил Майлз.

Тик посерьезнела, дернула плечом:

– Ты прав.

– И дядю Дэвида.

Нахмуренные брови, извиняющийся тон:

– Да.

– И твою маму.

Едва заметная морщинка на лбу. Длить перечень Майлз не стал, и Тик позволила себя обнять, покорно скользнув в его неловкие, слишком широкие объятия. Обычно, предвидя эту медвежью ласку, Тик поворачивалась боком, и ее плечо впивалось Майлзу под грудину. Причину такого поведения ему объяснила Жанин: вероятно, развивающаяся с опозданием грудь у их дочери побаливает; из этого объяснения Майлз понял, почему сама Жанин не очень любила обниматься с ним.

– Конечно, мы не те друзья, которых ты имела в виду, – сказал Майлз дочери, – но мы не кто-нибудь.

– Да. – Шмыгнув носом, Тик зарылась лицом в его рубашку.

– Ты собираешься написать Донни?

– Зачем? Я никогда его больше не увижу.

– Кто знает, – пожал плечами Майлз.

– Я. – Тик отодвинулась от него. – И ты. – Она вернулась к посудомоечной машине.

– Тебе уроки задали? – спросил Майлз. (Тик помотала головой.) – Хочешь, я загляну попозже и отвезу тебя домой?

– Мама обещала заехать, – сказала Тик. – А если она забудет, идиот меня довезет.

– Эй. – Майлз дождался, когда она повернется к нему лицом. – Полегче с ним. Он старается. Просто он не понимает, как ему… существовать рядом с тобой.

– Лучше бы ему вовсе прекратить существовать.

– Тик.

– Да ладно, ты сам его люто ненавидишь, но не признаешься. Интересно почему?

Потому что. А вдруг одним признанием дело не ограничится – вот почему. Потому что, когда Дэвид предложил убийство как способ положить конец ежедневным визитам Матёрого Лиса, Майлзу пришлось унимать разыгравшееся воображение.

– Командир! – возопил Уолтер Комо, когда Майлз вышел из кухни. – Поди сюда на минутку.

Уолт снял верхнюю рубашку, отметил Майлз. Под рубахой Уолт всегда носил белые футболки с логотипом своего фитнес-клуба на груди слева и всегда на размер меньше, чтобы каждый мог полюбоваться его по-прежнему бугристым накачанным пятидесятилетним торсом и бицепсами. Дэвид, конечно, был прав. Уолт готовился водрузить локоть на пластиковую стойку и предложить Майлзу помериться силой.

– Сейчас буду, – отозвался Майлз и повернулся к Дэвиду, который с помощью Хораса наполнял салфетницы: – Нашел помощника на вечер?

– Шарлин, – ответил Дэвид. – По-моему, это она только что припарковалась.

– Может, мне задержаться?

– Ни-ни.

Майлз пожал плечами, а Дэвид ухмыльнулся:

– Тебе пора сматываться, и, понятно, через черный ход.

– Не иначе.

Позади ресторана крайнее парковочное место рядом с мусорными баками занимала десятилетняя “джетта” Майлза, к ней пристроился еще более обшарпанный “хендай эксель” Шарлин. Майлз старался производить как можно больше шума, приближаясь к Шарлин, чтобы не напугать ее, но радио в ее машине орало, и она вздрогнула, когда Майлз возник у дверцы.

– Господи, Майлз, – прохрипела она, зажав зубами косячок и опуская стекло. Под старую песню “Роллинг Стоунз” потянуло сладким дымком. – Ты меня до инфаркта доведешь. Я уж было приняла тебя за того копа-придурка. – Имелся в виду Джимми Минти.

– Извини, – сказал Майлз, хотя и не был искренне огорчен.

Женщины в большинстве своем отлично знали, чего от него ждать, и не скрывали этого. Во всяком случае, Жанин. “И не воображай, что ты меня поразил, Майлз. Ничуть”, – заявила она, согласившись выйти за него замуж. Сам же Майлз был удивлен тем, что сделал ей предложение, и соответственно полагал, что и Жанин удивится, но нет. Она называла его “самым прозрачным мужчиной на свете”. “Даже и не думай о карьере преступника, – предупреждала она. – Только захочешь ограбить банк, а копы уже будут в курсе, какой именно ты выберешь”.

– Как вы тут без меня на прошлой неделе? – спросил он Шарлин.

– Не шибко. Хотя ужинов прибавилось.

– Ну, к этому мы почти привыкли.

– Ребята из колледжа опять зачастили.

Ужины были относительным новшеством. Еще год назад ресторан работал только в утренние и обеденные часы, но Дэвид предложил открываться и по вечерам в выходные – в надежде привлечь иную публику; миссис Уайтинг была против этой затеи, опасаясь, что они потеряют старых, испытанных и преданных, клиентов. Майлз сумел довести до ее сведения, что многих из старых-преданных след простыл, умерли либо уехали. В итоге миссис Уайтинг согласилась, но сперва убедилась, что они не потребуют рекламного бюджета, не внесут никаких изменений в меню завтраков и ланчей и не станут вымогать у нее денег на дорогостоящий ремонт в оправдание новому и более изысканному обслуживанию по вечерам.

По задумке Дэвида они начали с заманивания студентов, сочинявших за бесплатную еду отзывы на рестораны для студенческой газеты. Колледж находился в семи милях вверх по реке, в Фэрхейвене, и даже Майлз не верил, что студенты протопчут к ним дорожку, учитывая, что их родители ежегодно выкладывают минимум по двадцать пять тысяч на обучение, жилье и мелкие расходы своих детей. Но, видимо, кое-какие деньжата еще оставались. Когда студенты принялись наведываться в “Имперский гриль”, машины на парковке перед рестораном пополнились рядком “БМВ” и “ауди”. Летом эта роскошная армада вернулась в Массачусетс и Коннектикут, что притормозило наплыв клиентов, но вечером по пятницам и субботам посетителей набиралось достаточно, чтобы не закрывать ресторан сразу после ланча. Другой революционной идеей Дэвида стало обслуживание частных вечеринок.

– Вы сегодня с Дэвидом вдвоем управитесь?

– Да запросто. Репетиция свадебного обеда на двадцать человек.

– Окей, – сказал Майлз, не сумев скрыть разочарования от своей ненужности.

Шарлин, кажется, поняла его настроение и сменила тему:

– А вы с Тик хорошо отдохнули?

– Прекрасно. И наверное, зря я делился своими восторгами. Теперь Уолт подумывает открыть фитнес-клуб на острове.

– Я видела его фургон перед входом. Хочешь, я ему сейчас такое устрою, что у него член отсохнет?

– Оставь, – ответил Майлз, зная, что Шарлин подобное по силам. В свои сорок пять ей более чем хватало женской властности, чтобы вгонять в ступор самодовольных качков из колледжа. – Я все равно ухожу.

– Он выдавливает тебя из твоего же ресторана. Так нельзя, Майлз.

– Да я рад, что он приходит. Если бы не он, я бы там дневал и ночевал.

С тех пор как они с Жанин расстались, Майлз жил в квартире над рестораном. Он собирался навести в квартире чистоту и уют, но за минувшие полгода далеко с этим не продвинулся. Половина жилого пространства была по-прежнему забита картонными коробками из подвальной кладовой, запасами, перенесенными наверх много лет назад, когда разлилась река. Майлз также подозревал, что и с вентиляцией в квартире не все в порядке: в холодную погоду он часто просыпался с тяжелой головой и ему не хватало воздуха. В прошлом апреле он даже собрался попросить у Жанин разрешения ночевать в гостевой спальне, пока он не избавится от головных болей, но когда Майлз явился к Жанин с этой просьбой, оказалось, что Матёрый Лис уже поселился в его бывшем доме. Лучше уж задыхаться в “Гриле”, решил Майлз.

– Ладно, если ты уходишь, так давай уходи, а я пока докурю косячок, – сказала Шарлин.

– Кури себе на здоровье. Кто тебе мешает?

– Ты. Я чувствую себя неуютно, когда курю травку в твоем присутствии.

Поскольку фраза Шарлин смахивала на оскорбительный упрек, Майлз не мог не поинтересоваться почему.

– Потому что ты из тех людей, у кого никогда не получается надежно скрыть свое неодобрение.

Майлз вздохнул. Вероятно, Шарлин права. То же самое ему не раз говорила Жанин. До чего же странно, однако, то, как тебя воспринимают другие люди. Майлз всегда считал себя образцом толерантности.

Глава 2

Отец марк, возвращаясь с обхода лежачих больных из его паствы, столкнулся с Майлзом; тот, стоя позади церкви Св. Екатерины, пялился на колокольную башню со шпилем. В детстве Майлз был заядлым верхолазом, настолько бесстрашным, что его мать столбенела от ужаса. Приготовив ужин, она выходила позвать его в дом и всегда искала сына на уровне земли, к его вящему удовольствию, – ему нравилось окликнуть ее с высоты, вынуждая поднять голову и обнаружить сына среди ветвей под голубым небом, и ее узкая ладонь мгновенно тянулась прикрыть разинутый рот. В ту пору Майлз думал, что у матери плохо с памятью, если она каждый раз ищет его на земле, когда он то и дело поднимается в небо. Став отцом, он понял, как ей, наверное, было страшно. Она не смотрела наверх, потому что вокруг было слишком много деревьев, слишком много ветвей, слишком много опасностей. Лишь когда Майлз ловко спускался вниз и спрыгивал на ноги, у нее получалось улыбнуться, хотя она и ругала его и требовала обещания, которого он все равно не исполнит. “Ты прирожденный верхолаз, – говорила она по дороге домой. – Каких высот ты достигнешь, когда вырастешь! Аж дух захватывает!”

Теперь у Майлза захватывало дух – практически при любом подъеме. В какой-то момент своей жизни он начал до жути бояться высоты, и от мысли о покраске башни у него подгибались колени.

– Когда я был маленьким, – сказал отец Марк, – я думал, что Бог живет там наверху.

– В башне? – спросил Майлз.

Отец Марк кивнул:

– Мне казалось, когда мы поем гимны, мы зовем Его спуститься к нам. Конечно, мы именно это и делали – взывали к Нему. Но Его буквальное присутствие согревало.

Мужчины пожали друг другу руки. Майлз уже переоделся в заляпанную краской одежду, но за работу еще не принялся, и рука у него была сухой. Небо, пока он добирался из ресторана к церкви, угрожающе потемнело.

– Сам Господь всего в нескольких этажах от нас… так близко.

– А я как раз думал, как башня далеко от нас, – признался Майлз. – Правда, я размышлял о покраске.

– В этом вся и разница, – заметил отец Марк.

– На самом деле я размышлял не столько о покраске, сколько о том, как бы не рухнуть с этой высоты.

Любопытно, подумал Майлз. В детстве его, как и отца Марка, радовала воображаемая близость к Богу, тогда как взрослые люди – возможно, потому, что их помыслы редко бывают чисты, – находят утешение в отдаленности Всевышнего. Хотя Майлз не назвал бы свои помыслы нечистыми, он предпочитал представлять Господа всеблагим, а не всезнающим. Ему нравилось воображать Бога похожим на свою мать, нагруженным слишком многими обязанностями и слишком измотанным, чтобы ни на секунду не спускать глаз с шустрого мальчонки, но из любви к ребенку и боязни за него при каждом удобном случае проверявшим, как он там. Разве это так уж глупо? У Господа наверняка имеются и другие проекты, кроме “Человека”, как и у родителей куча дел, кроме воспитания детишек. В воображении Майлза Господь, улучивший наконец минутку вновь обратить внимание на детей своих, качает головой и бормочет: “Боже правый, опять они чудят”. Задерганный Господь и, наверное, ошарашенный тем, сколь многие из чад его влезли на деревья с тех пор, как он в последний раз бросал на них заботливый взгляд. Господь, что ладонью зажмет приоткрывшийся рот – из страха за ребенка: силы небесные, пацан вот-вот себя покалечит! Господь, который вдруг, сам того не ожидая, испытывает гордость: аллилуйя, мальчик и впрямь верхолаз!

Забывчивое, витающее в облаках божество, признавал Майлз. Впрочем, когда Господь обращает пристальное внимание на своих проказливых детишек, они обычно заняты кое-чем похуже, нежели лазание по деревьям.

Если такой Бог и существовал и если он когда-либо опасался, как бы Майлз ни причинил себе вреда, теперь ему уже не о чем волноваться. Сколь бы многообещающим ребенком Майлз ни был, ни одной вершины он так и не покорил, и теперь, в сорок два года, он так боялся высоты, что подолгу топтался у стальных дверей стеклянных лифтов, подавляя желание уйти прочь и мешая другим войти в кабину.

– Мы же договорились, башня – не твоя забота, – сказал отец Марк.

– Вроде договорились.

Изначально идея Майлза состояла в том, чтобы самому покрасить здание церкви, а на башню кого-нибудь нанять и таким образом сэкономить приходу кучу денег, но оба подрядчика, с которыми он разговаривал насчет покраски башни, запросили за работу столько, сколько стоило бы выкрасить церковь целиком. Рассердившись на Майлза, намеревавшегося взять на себя легкую и безопасную часть работы, они дали ему понять: то, чего не хочет делать он, не хочет никто, а значит, придется раскошелиться. Их правота была для Майлза как удар под дых.

– Беда в том, – признался Майлз своему другу, – что каждый раз, когда я смотрю вверх, чувствую себя виноватым.

– А ты не смотри вверх.

– Отличный совет от духовного лица, – сказал Майлз, снова задрав голову, и в этот момент почувствовал, как на щеку упала капля.

Отец Марк тоже поднял голову, и на него тоже закапал дождь.

– Идем в ректальный дом, выпьем по чашке кофе, – предложил он. – Заодно расскажешь о своем отпуске.

* * *

С тех пор как младшеклассник Майлз перепутал “ректорский” с “ректальным”, отец Марк – хохотавший до слез вместе с Грейс Роби – предпочитал этот детский термин, хотя порой он был не совсем уместен. К примеру, тогда же, в начале лета, по окончании мессы отец Марк пригласил прихожан “угоститься лимонадом в компании с ним и ректором отцом Томом на лужайке за ректальным домом”. Ректорский дом при Св. Екатерине был одним из любимейших мест Майлза. Там было уютно и солнечно круглый год, тепло зимой, прохладно летом, но, возможно, благодарить за это следовало отца Тома – ныне пенсионера, по-прежнему проживающего в ректорском доме, – он никогда не пускал туда детей. Впрочем, мать Майлза тоже никогда не приглашали в гости, так что недоступность, вероятно, добавляла этому “ректальному” привлекательности. Все комнаты на первом этаже были просторными, с высокими потолками и большими окнами без занавесей, что позволяло прохожим подглядывать иногда за жизнью и бытом привилегированных обитателей дома. В столовой, окнами выходившей на улицу, за дубовым обеденным столом могли поместиться человек двадцать, однако когда Майлз с матерью субботними вечерами после исповеди проходили мимо, то в столовой они видели лишь отца Тома, величественно восседавшего во главе стола, и хлопотавшую вокруг него экономку миссис Домбровски. В то время в доме проживали два, иногда три священника, но по субботам отец Том любил ужинать рано, не дожидаясь, пока пастор помоложе и рангом пониже управится с возложенной на него обязанностью исповедовать по вечерам. Мать Майлза каждый раз, минуя окна ректорской столовой, роняла: “Как это грустно”, Майлз же не видел ничего особенного в происходящем и не мог понять, что так расстраивало его мать. К тому времени, когда они возвращались домой, отец Майлза, прикончив сэндвич, уже направлялся пешочком к ближайшему питейному заведению.

Юному Майлзу запретный ректорский дом, до краев наполненный теплом и светом, деревом и книгами, казался принадлежавшим иному миру, и Майлз полагал, что священники наверняка люди очень богатые. Очарованность этой профессией долго не покидала его. В старших классах он всерьез подумывал о духовном сане, а позднее иногда спрашивал себя, не упустил ли он свое призвание. Жанин задавалась тем же вопросом. В ее понимании любому мужчине с таким же сексуальным пылом, как у Майлза Роби, лучше сразу принять обет безбрачия – и дело с концом, вместо того чтобы разочаровывать бедных несчастных девушек вроде Жанин.

С отцом Марком Майлз никогда не пил кофе в столовой, так восхищавшей его в детстве, друзья предпочитали кухню с уютным закутком, отведенным для завтраков и напоминавшим такие же закутки со столиками и мягкими скамьями в “Имперском гриле”. Отец Марк водрузил блюдо с печеньем на пластиковый стол и налил им обоим кофе. Сентябрь только начался, но воздух, проникавший сквозь тюлевые шторы, уже был осенним. Дождь прекратил моросить, стоило приятелям войти в “ректальный” дом, тучи, однако, не рассеялись. Сумерки наступали все раньше, укорачивая время, годное для покрасочных работ. Обычно Майлзу удавалось уйти из “Гриля” до трех, но пока он переодевался и устанавливал лестницу, проходило не менее получаса. В пасмурные дни к шести часам дневной свет мерк и работу приходилось заканчивать. Впрочем, главным виновником медленного продвижения малярных работ был не укорачивающийся день, но длительные беседы за кофе с отцом Марком, усаживавшимся на диванчик напротив Майлза.

– Судя по твоему виду, отпуск пошел тебе на пользу, – заметил отец Марк.

– Так и есть. И в бухте Винъярда имеется симпатичная церквушка. Я ездил туда на утренние мессы. А что еще лучше, Тик составляла мне компанию.

В разводе родителей одно хорошо, заявила однажды Тик, теперь ей, по крайней мере, не надо ходить в церковь, поскольку мать переметнулась из католицизма в аэробику. Тик причисляла себя к агностикам, чья философия позволяла ей спать по воскресеньям допоздна. У Майлза хватало ума не тащить ее силком в церковь, и в отпуске он на нее не давил, и тем приятнее ему было, когда она, полусонная, вылезала из постели, чтобы ехать с ним. К концу мессы Тик окончательно просыпалась, и, угостившись маффинами в уличном кафе, они отправлялись обратно на побережье к Питеру и Дон, чтобы проваляться остаток дня на пляже. Вернувшись в Мэн, Майлз спросил дочь, не собирается ли она вновь ходить на мессы, коли уж за неделю снова к этому привыкла, но Тик покачала головой. На Мартас-Винъярде, сказала она, как-то легче верить в Бога или хотя бы в возможность его существования, чем в Эмпайр Фоллз. Майлз понимал, что она имеет в виду и откуда берется ее горькая ирония. Добрую половину автомобилей на парковке у винъярдской церкви составляли “мерседесы” и “лексусы”. Неудивительно, что их владельцы верили в Бога и райские небеса.

– И конечно, – добавил Майлз, – Питер и Дон непрерывно ее баловали.

– Даже больше, чем ты?

– Куда мне до них, – ответил Майлз, жуя печенье. Забавно, но никогда у него так не разыгрывался аппетит, как в конце дня на кухне при церкви. В ресторане, целый день окруженный едой, он часто забывал поесть, тогда как здесь, не одергивай он себя, прикончил бы все печенье. – Либо столь же непрерывно, как баловал бы ее я, имей на то средства. На самом деле баловали нас обоих. Хорошая еда. Бутылка вина за двадцать долларов каждый вечер.

– Наверное, странно было оказаться там без Жанин.

– Ее приглашали. – Майлз с удивлением услыхал нотку обиды в своем голосе.

– Да, ты говорил.

– Мне и без нее было чем заняться. Перед их домом частный пляж, и женщины там через одну купаются голышом. Подозреваю, без нас Питер и Дон поступают так же. Линию загара у Дон я так и не обнаружил.

– А у Питера? – поинтересовался отец Марк. – У него была линия загара?

– Мне и в голову не пришло посмотреть, – рассмеялся Майлз.

– Ты истинный манихеец, Майлз, – улыбнулся в ответ отец Марк. – С утра несешься на мессу, а днем отыскиваешь линию загара у жены твоего друга. Ладно, чем они сейчас занимаются?

– Пишут сценарии для комедийных сериалов. Через неделю запрут дом и вернутся в Лос-Анджелес. Видел бы ты этот дом, где они живут всего два месяца в году, а в промежутке он стоит пустой.

Отец Марк молча кивнул. Зная о политических взглядах священника, Майлз не ждал, что он вознесет хвалу личному обогащению и уж тем более экстравагантностям консьюмеризма.

– Питер, между прочим, сказал одну любопытную вещь, – продолжил Майлз вопреки ранее принятому решению никому об этом не рассказывать. – Он сказал, что их с Дон поражало, что мы с Жанин так долго держимся друг за друга, учитывая, насколько нам обоим было плохо. Они много лет восхищались нашими упорными попытками наладить семейную жизнь.

– Не забывай, – усмехнулся отец Марк, – в Лос-Анджелесе бытует мнение, что супружеские проблемы плохо поддаются урегулированию, а значит, не стоит тратить на это время.

Майлз пожал плечами:

– Может, они правы… Но меня больше удивило то, какими нас видели со стороны.

– Неподходящими друг другу, хочешь сказать?

– Не только, – после паузы ответил Майлз. – Прежде всего, несчастными. Но я не был таким уж несчастным… или не понимал этого. И очень странно, когда твои друзья приходят к таким выводам. То есть если я был настолько несчастным, то наверное, и чувствовал бы себя соответственно?

– Наверное, – сказал отец Марк. – Но необязательно.

– Жанин понимала, – вздохнул Майлз. – Надо отдать ей должное. Во всяком случае, она понимала, каково ей.

В этот момент в коридоре послышалось шарканье тапок без задников. Отец Марк закрыл глаза, словно у него начиналась мигрень. Секунду спустя отец Том с растрепанными волосами, свернутым набок священническим воротничком вошел в кухню и свирепо уставился на Майлза.

– Садись с нами, Том, – предложил отец Марк, несомненно в надежде избежать свары. – Я сделаю тебе горячего какао, если пообещаешь хорошо себя вести.

Отец Том обожал какао, особенно когда не надо было самому его готовить, но жажда иного сорта – поскандалить от души – пересилила.

– Что делает здесь этот нечестивый выродок? – взревел отец Том.

Майлз, также стремившийся задобрить старого священника, попытался встать, чтобы пожать ему руку, но подняться на ноги оказалось не так-то просто, поскольку и стол, и диван были прибиты к полу.

– Том, это не выродок нечестивый, – невозмутимо произнес отец Марк. – Это Майлз, наш преданнейший прихожанин. Ты крестил его и венчал его родителей.

– Я знаю, кто он, – не унимался отец Том. – Он мудозвон, а мать его была шлюхой. Я ей так и сказал.

Майлз опустился на диван. Старик не впервые, едва завидев Майлза и бог весть чем возбужденный, принимался поносить его, но его покойную мать он прежде не оскорблял. Разумеется, это было очередным проявлением старческого слабоумия, и, однако, второй раз за день у Майлза мелькнула мысль: как приятно было бы отправить кое-кого в мир иной. Теперь уже священника.

– Ты только посмотри на него. Посмотри на его лицо. Он знает, что я говорю правду, – продолжил отец Том, глядя на заляпанную краской спецовку Майлза. – Он грязный дегенерат, вот кто он такой. И он тащит грязь в мой дом.

Отец Марк вздохнул:

– Ты кругом не прав, Том. Во-первых, это не твой дом.

– И мой тоже.

– Нет, дом принадлежит приходу, как тебе отлично известно.

Отец Том, казалось, размышлял о несправедливости подобного положения вещей, но в конце концов махнул рукой.

– И Майлз не дегенерат. А краска на нем, потому что он красит церковь для нас, разве ты забыл? За бесплатно.

Отец Том покосился сперва на своего коллегу, потом на Майлза. Старик славился прижимистостью, и сообщение о дармовой услуге должно было его утихомирить, тем не менее он по-прежнему злобно пялился на гостя, словно давая понять: добрым деянием не замаскировать фундаментальную нечестивость Майлза.

– Может, я и стар, – сделал великодушное допущение отец Том, – но мудозвона я распознаю на раз.

Потеряв терпение, отец Марк соскользнул с дивана, взял старика за плечи и мягким, но решительным движением развернул к себе лицом:

– Том, посмотри на меня. – Старик продолжал испепелять Майлза взглядом, и тогда отец Марк, ухватив кончиками пальцев щетинистый подбородок старика, повернул его голову к себе. – Посмотри на меня, Том. (В итоге старик так и поступил, и вмиг выражение его лица изменилось, возмущение уступило место стыду.) Том, – спросил отец Марк, – помнишь, о чем мы с тобой говорили накануне? (Если старик и помнил, то виду не подал, взирая на отца Марка красноватыми мутными глазами.) Мне жаль, что сегодня ты не очень хорошо себя чувствуешь, но подобное поведение недопустимо. Ты обязан извиниться перед нашим другом.

Майлзу отец Том напоминал нашкодившего мальчишку, покорно внимавшего увещеваниям строгого и любящего родителя, хотя и не понимающего, что такого дурного он совершил. Он обернулся к Майлзу, желая оценить, достоин ли этот человек извинений, затем опять уставился в суровые глаза отца Марка. Так священники простояли довольно долго, и Майлз уже не знал куда деваться, пока отец Том в конце концов не обратился к нему:

– Прости меня.

– Конечно, отец Том, – с облегчением выпалил Майлз. – Я тоже прошу прощения. – И ему было за что извиняться. Приятно или нет, но убивать престарелого священника определенно нехорошо, а значит, и желать этого тоже плохо.

– Ну вот, – сказал отец Марк, – так-то лучше. Мы же все друзья, и ссориться нам ни к чему.

Отец Том явно находил это утверждение крайне сомнительным, он опять впился глазами в Майлза, потом тряхнул головой и зашаркал прочь из кухни. Майлзу показалось, что он услыхал, как старик, выйдя в коридор, обронил: “Мудозвон”.

Отец Марк смотрел на дверной проем, пока не стихло шарканье тапок. И лицо его не светилось бесконечным терпением, что несколько противоречило его сану.

– Все нормально, – заверил его Майлз. – Мы ведь с отцом давние знакомые. А теперь он просто не в себе.

– Ты так считаешь?

– Он же не виноват, что несет всякую чушь.

– Понятно, что не виноват, – кивнул отец Марк, – но это еще ничего не объясняет. Я вот чего не могу уразуметь: каким ветром, по-твоему, подобную чушь занесло в его голову?

– Ну…

– Оставь, – улыбнулся отец Марк. – Это вечный вопрос, и ответ на него ищите в Книге Бытия. И все же прости за то, что он здесь наговорил. Бог весть, что творится в его голове. Скорее всего, он и не помнит твоей матери.

Майлз заставил себя рассмотреть такой вариант. Верно, старик теряет разум. Но проблема в том, что окончательно он еще его не потерял, и – особенно в те минуты, когда отец Том гневался, – в глазах его светились ум и памятливость.

– Признаться, в последнее время я часто о ней думаю, – сказал Майлз и добавил: – Сам не знаю почему. – Хотя на самом деле знал. Винъярд навеял ему эти мысли, и так случалось каждое лето.

На улице снова закапал дождь, гуще и настойчивее из потемневших туч. Майлз отодвинул пустую кофейную чашку к середине стола:

– Похоже, не поработать мне сегодня. – С этими словами он выбрался из-за стола. Блюдо с печеньем каким-то образом опустело, и Майлз ощутил, как последняя порция тяжело продирается по пищеводу.

Приятели вышли на крыльцо, постояли, слушая дождь.

– Сколько еще дней тебе понадобится на северную стену? – спросил отец Марк, оглядывая церковь.

– Дня два, – ответил Майлз. – Например, завтра и послезавтра, если небо прояснится.

– И на этом стоит закончить, – сказал отец Марк. – Из епископата доносятся тревожные слухи. Возможно, очень скоро нас лишат работы. Подозреваю, до сих пор нас не трогали исключительно из-за бедняги Тома.

Уже более года поговаривали, что приход Св. Екатерины объединят с церковью Сердца Христова, находившейся на другой стороне города. Некогда изобиловавший католиками в числе, оправдывавшем содержание двух приходов, Эмпайр Фоллз утрачивал религиозное рвение вместе с населением. Ныне же единственная причина существования двух католических церквей заключалась в том, что церкви Сердца Христова, или Сакре-Кёр, как ее до сих пор называло большинство франкоговорящих прихожан с канадскими корнями, требовался пастор, владеющий французским. Иначе приходы объединили бы много лет назад. Отец Марк догадывался, что в этом тесте на выживание победит Сакре-Кёр, а его, молодого священника, куда-нибудь переведут. Он не говорил по-французски, тогда как отец Тибидо был двуязычным.

Предстояло лишь решить, что делать с отцом Томом. Обителей для престарелых, отошедших от дел и часто тяжело больных священников имелось достаточно, но старческое слабоумие отца Тома, проявлявшееся то в сквернословии, то в прямом богохульстве, смущало епископат: уместно ли помещать отца Тома среди дряхлого, но в целом нормального духовенства, при том что большинство из них прослужило достаточно долго и столь же плодотворно, чтобы в последние годы жизни подвергаться испытанию веры со стороны выжившего из ума старика, чье любимое словечко – “мудозвон”. Вдобавок отцу Марку удается справляться со старым священником, прожившим в ректорском доме Св. Кэт сорок лет и чувствовавшим там себя как дома. В некотором смысле это и был его дом, на чем он сам настаивал. Опять же, бытуют слова и повредоноснее, чем “мудозвон”, и если епископат попробует переселить отца Тома, то, возможно, он начнет эти слова активно употреблять. Его болтовня уже побудила некоторых прихожан Св. Екатерины сменить веру – одни примкнули к протестантам, другие к агностикам, и епископ не желал рисковать: не ровен час, отец Том собьет с пути истинного и кое-кого из священников. Нет, в епископате возобладало мнение, что ситуация с отцом Томом у них под контролем, и до недавних пор они не выказывали ни малейшего намерения выпустить старика из карантина.

– Как думаешь, куда тебя назначат? – спросил Майлз.

– Представления не имею. Подозреваю, они думают, что еще недостаточно меня наказали.

Отец Марк защитил докторскую по иудаизму, и самым подходящим местом для него был бы Центр Ньюмана при колледже или университете. Именно в таком качестве он работал в Массачусетсе, пока не совершил ошибку, присоединившись к группе активистов, перелезших через забор военного объекта в Нью-Гэмпшире, где их арестовали за то, что они стучали по неуязвимой броне атомной подлодки молотками с круглым бойком, – действо, которое отец Марк счел символическим, но начальник базы, буква-лист, истолковал как саботаж и госизмену. Не то чтобы участие в протесте было единственным прегрешением отца Марка. Кроме преподавания и пасторского служения в университетском Центре Ньюмана, по воскресеньям он вел вечернюю радиопередачу и однажды довел епископа до белого каления, порекомендовав в ответ на звонок молодого человека моногамию для двух любящих сердец, “независимо от сексуальной ориентации” звонившего, и вдобавок напомнив о бесконечном понимании и милосердии Господнем. А что обычно происходило с молодыми, чересчур образованными и, по слухам, голубыми священниками, посещавшими сомнительные студенческие вечеринки и раздававшими либеральные советы? Им приказывали собирать вещички и ехать куда-нибудь вроде Эмпайр Фоллз в штате Мэн – вероятно, в надежде, что там Господь Бог навеки отморозит их заблудшие члены.

– Надеюсь, ничего хуже они для тебя не найдут, – сказал Майлз, силясь вообразить, что может быть хуже.

Отец Марк пожал плечами, разглядывая наполовину окрашенную церковь.

– Тебя не обидят, пока ты сам этого не допустишь. Во всяком случае, я не жалею, что приехал к Святой Кэт. Она всегда была умницей. И мне выпал шанс подружиться с тобой.

– Да, мне тоже, – откликнулся Майлз и добавил почти без паузы: – Интересно, что с ней станет?

– Трудно сказать. Иногда эти прекрасные старинные церкви выкупают и превращают в театры, арт-центры или что-нибудь в таком роде.

– Вряд ли здесь это выгорит, – сказал Майлз. – Искусством в Эмпайр Фоллз интересуются еще меньше, чем религией.

– Однако заканчивай северную стену – и баста. В городе есть что красить – например, очередную баптистскую церковь.

* * *

Дом на Лонг-стрит, в котором он вырос, уже год как был выставлен на продажу, и Майлз, припарковавшись на другой стороне улицы, пытался представить, кто мог бы купить этот дом в его нынешнем состоянии. Заднее крыльцо, опасно прогнившее еще в его детстве, убрали, но не заменили; на тех местах, откуда его выдрали, осталось четыре уродливых, не закрашенных шрама. Всякому, кто выходил через заднюю дверь, – а Майлз только так и делал – предлагалось спрыгивать с шестифутовой высоты в заросли ядовитых на вид сорняков с вкраплениями ржавых колесных колпаков. Сам дом посерел от старости и небрежения, а его парадное крыльцо причудливо кренилось в разные стороны, словно дом возвели на разломе. Даже табличка “ПРОДАЕТСЯ”, торчавшая на террасе, и та покосилась.

После смерти матери дом поочередно снимало несколько семей, и никому из них явно было не нужно ни беречь дом, ни даже предотвращать разруху. Впрочем, справедливости ради признавал Майлз, разруха началась еще при семействе Роби. На улице, некогда ухоженной и населенной средним классом, их жилье и соседнее, где обитали Минти, стали первыми ласточками, возвестившими упадок всего района. Отец Майлза, подрабатывавший малярными работами, всячески увиливал от покраски дома, где жил сам. Летом он трудился на побережье и к октябрю объявлял себя “одуревшим от краски”, хотя порой его вынуждали потрудиться с недельку, когда домовладелец, скостивший им арендную плату в обмен на обещание содержать дом в порядке и приличном виде, начинал предъявлять претензии или грозить выселением. Возмущенный столь буквальным толкованием договоренности с хозяином, Макс в отместку окрашивал стены снаружи в десятки самых разных и в основном несочетаемых оттенков, черпая из многочисленных полупустых банок с краской, присвоенных им на летних подработках. Погреб у Роби всегда был забит этими огромными банками с покореженными крышками, а на отсыревших гниющих полках высились бутыли со скипидаром, запах которого зимой обволакивал весь дом. Когда Майлз учился в четвертом классе, приятель спросил его, каково оно, жить в смешном доме, и Майлз переадресовал этот вопрос не отцу, ответственному за балаганный вид их жилья, но матери. Та сперва вспыхнула, потом закусила губу, словно едва сдерживала слезы, после чего рванула в свою комнату, с треском захлопнула дверь и разрыдалась. Позже, с заплаканными глазами, она постаралась объяснить Майлзу, что главное в доме то, что внутри (имея в виду любовь, надо полагать), а не то, что снаружи (краска, желательно одинаковая), но вечером, лежа в постели, Майлз слышал, как родители ругались, и с тех пор Макс уже никогда не красил их дом. Теперь же арлеки-новая пестрота красок выцвела и потускнела до ровного серого.

Майлз простоял напротив дома не более минуты, глядя на темное, незашторенное окно, за которым его мать начала свой марш к смерти, когда из-за угла двумя кварталами выше вырулила патрульная машина и, прибавив скорости, рванула к Майлзу и затормозила так резко, что едва не стукнулась бампером о решетку радиатора “джетты”. За рулем сидел молодой полицейский, Майлзу не знакомый; выйдя из автомобиля, он надел темные очки, хотя небо было затянуто тучами. Майлз опустил оконное стекло.

– Ваши права и регистрация, пожалуйста, – произнес молодой коп.

– А в чем проблема?

– Права и регистрация, – повторил коп жестче.

Майлз выудил из бардачка регистрационное свидетельство и вместе с правами протянул их в окошко. Полицейский прикрепил обе бумажки к планшету и сделал пару пометок.

– Вас не затруднит объяснить, что вы здесь делаете, мистер Роби?

– Затруднит.

Майлзу совершенно не хотелось вдаваться в объяснения, которые в любом случае прозвучат неубедительно. Что он мог сказать? Полоумный старый священник обозвал его мать шлюхой, и поэтому он отправился взглянуть на дом, где вырос, будто его мать, скончавшаяся двадцать лет назад, до сих пор поджидает его на крыльце в кресле-качалке? Такого рода история вряд ли удовлетворит человека, испытывающего потребность надевать солнцезащитные очки на исходе пасмурного дня.

– И почему же, мистер Роби? – Майлзу этот вопрос показался дурацким, и он не ответил. Молодой коп опять нацарапал что-то на своем планшете. – Может, вы не расслышали вопрос?

– Я каким-то образом нарушаю закон?

Настала очередь копа погрузиться в молчание. С минуту он игнорировал Майлза, очевидно давая понять, что тоже умеет играть в молчанку.

– Вам известно, мистер Роби, что вы находитесь за рулем незарегистрированного средства передвижения?

– Разве я вам не показал регистрацию?

– Она уже месяц как просрочена.

– Я этим займусь.

Коп как бы пропустил ответ Майлза мимо ушей, ткнув пальцем в талон техосмотра на ветровом стекле:

– Техосмотр также давно просрочен.

– Вероятно, мне и этим придется заняться.

Снова не отреагировав на реплику Майлза, полицейский осведомился так, будто спрашивал впервые:

– И что же вы здесь делаете, мистер Роби?

– Когда-то я жил вон в том доме, – Майлз указал, в каком именно, – давно. Но больше там не живу.

– Понятно.

В этот момент в зеркале заднего вида мелькнуло нечто красное, и, обернувшись, Майлз увидел, как за его машиной тормозит красный “камаро” Джимми Минти. Бывший сосед Джимми был последним человеком, с которым Майлз хотел бы столкнуться на улице, где прошло их детство. Джимми приоткрыл окно, и молодой коп заторопился к его машине. Майлз, наблюдавший за ними в зеркало, улыбнулся, когда молодой коп снял очки. В подобных ситуациях, надо полагать, только старший офицер имел право оставаться в темных очках. Разговор был коротким; развернувшись, Джимми Минти двинул вниз по улице туда, откуда приехал. Молодой полицейский, явно разочарованный, смотрел ему вслед, затем подошел к Майлзу и отдал ему права и регистрацию.

– Будет очень неплохо, если вы займетесь этим прямо сегодня. – Напористости в его голосе как не бывало.

– Вы меня не оштрафуете?

– Только если сами попросите, мистер Роби.

Майлз вложил права в бумажник, свидетельство о регистрации убрал в бардачок.

Теперь, когда они стали приятелями, коп стремился развеять неприятное впечатление от их знакомства:

– Значит, вы жили в том доме?

Майлз кивнул, включая мотор.

– Надо же, – сказал полицейский, – совсем как дом с привидениями.

* * *

Управление автомобильного транспорта располагалось в бывшей усадьбе Уайтингов, точнее, в так называемом коттедже, вместительном строении, стоявшем посреди рощицы за главным домом. Пристанище было временным, до завершения ремонта в здании суда, купольная крыша которого местами обвалилась, не выдержав ледяного дождя, случившегося минувшей зимой. С тех пор правосудие – в Эмпайр Фоллз издавна не слишком ходкое – практически встало на прикол. Кроме транспортных неурядиц, все прочие дела рассматривались в соседнем Фэрхейвене, где суд оказался настолько загруженным, обслуживая два города сразу, что решений по любым вопросам, начиная с лицензий на строительство и имущественных споров и кончая мелкими тяжбами и пересмотром начисленных налогов, приходилось дожидаться месяцами. Даже простейшие судебные процедуры, вроде выдачи постановления о разводе, бесконечно затягивались, а так как сам Майлз развода не хотел, его это не волновало. Более того, прошлой весной он надеялся, что в наступившей паузе Жанин одумается, но теперь сомнения отпали. Жанин, твердо намеренная выйти за Матёрого Лиса, вину за юридические проволочки, помешавшие ей сыграть свадьбу летом, почему-то возлагала на Майлза. Настойчивость, с каковой она желала стать законной женой Уолта Комо немедля, как только получит развод, наводило Майлза на подозрение, что каким-то краем сознания, функционировавшего таинственным для Майлза образом, Жанин понимала: ее второй брак – чистейшая глупость, которую надо совершить как можно быстрее, пока она не в состоянии ясно соображать.

Машину Майлз оставил на маленькой парковке между особняком, отданным ныне Музею графства Декстер вкупе с Историческим обществом, и коттеджем, где размещалась, временно уплотненная УАТом, Городская комиссия по планированию и строительству, превратившаяся за последний десяток лет в объект для шуток, поскольку за это время в Эмпайр Фоллз никто не построил и сарая и уж тем более ничего не планировал. Миссис Уайтинг, однако, будучи председателем комиссии, регулярно проводила совещания, и, заметив на парковке ее “линкольн”, Майлз, пригнув голову, припустил через газон в надежде, что она не увидит его из окна офиса. После отпуска ему до сих пор удавалось избегать “встречи в верхах”, и хотя дела в ресторане наладились, ему еще больше, чем прежде, не хотелось тратить полдня на проверку счетов и рассуждения о перспективах его бизнеса.

Благополучно прошмыгнув в коттедж, он встал в короткую очередь к окошку с надписью “Регистрация автомобилей”. Стойку красного дерева, смекнул Майлз, явно привезли из здания суда и, разумеется, обратно не вернут. Прочая обстановка, включая картины и фотографии Уайтингов мужского пола, украшавшие стены, являлась частью музейной коллекции. Ожидая своей очереди, Майлз изучал этих мужчин. Несмотря на прямое родство, сходства между ними обнаруживалось немного, за исключением, решил Майлз, одной-единственной черты. Даже в молодости все они выглядели преждевременно состарившимися либо просто невероятно важными – седые волосы, лбы, изрезанные морщинами от тяжких раздумий. И скорее всего, их важность покоилась на глубоком удовлетворении от мысли, что история Эмпайр Фоллз, как и всего графства Декстер, мало чем отличается от истории их семьи.

Спустя несколько минут на парковку въехал красный “камаро” Джимми Минти. Оставив автомобиль отдыхать, полицейский направился к коттеджу, миновал вход в УАТ и проследовал по лужайке к задней стороне здания. Майлз следил за его перемещениями, пока человек, стоявший за ним, не похлопал его по плечу, указывая, что подошла его очередь. Майлз выписал чек на оплату регистрации и сунул его в окошко. Женщина по другую сторону стекла улыбнулась: “Привет, Майлз”, и он узнал ее – они вместе учились в старшей школе. Марсия, подсказывал ее бейджик. Что более вероятно, задумался Майлз, ни разу за столько лет не столкнуться с бывшей одноклассницей, проживая с ней в одном маленьком городе, или пересечься с Джимми Минти дважды в течение получаса?

– Проездишь еще года два на этой машине, и нам придется платить тебе за перерегистрацию, – сказала служащая, увидев сумму чека, выписанного Майлзом.

– Я буду только рад, Марсия, – ответил он в надежде, что она решит, будто за все эти годы после окончания школы он не забыл, как ее зовут.

– Вот твои новые знаки с синичками. – Она пропихнула их в отверстие окошка. – А чем омары не угодили?

– Люди в глубинке потешались. Говорили, что омары смахивают на тараканов. – Новые знаки не привели Майлза в восторг; впрочем, лобстеры и правда походили на тараканов. – Но, думаю, мы все же не начнем питаться синицами.

– Может, и до этого дойдет, если ничего не изменится, – сказала Марсия. – Поговаривают, однако, что на фабрику вроде бы нашелся покупатель.

Не спросить ли, кто ей это сказал? – раздумывал Майлз. В конце концов, Комиссия по планированию и строительству в двух шагах от УАТа, и Марсия вполне могла подслушать официальные переговоры. Но скорее всего, эту информацию она почерпнула из пересудов в очереди к окошку между теми, кто утром пил кофе в “Имперском гриле”.

Через другое пустующее окошко был виден офис Городской комиссии по планированию и строительству, на пороге которого стоял Джимми Минти, беседуя с кем-то, остававшимся невидимым, но Майлз не сомневался, что разговаривает он с миссис Уайтинг. Язык тела полицейского укрепил его в этой мысли: Джимми стоял в той же позе, что и молодой коп получасом ранее, выслушивая его указания, офицера выше рангом, и на этот раз Минти снял темные очки. Майлз наблюдал, как он кивнул, потом опять и опять, – очевидно, ему выдавали некие особые инструкции. Майлзу померещилось или Минти действительно бросил взгляд в сторону УАТа, а потом быстро отвернулся, словно ему приказали не смотреть туда?

– Как думаешь? – не умолкала Марсия.

– Извини. – Майлз уставился на нее. – О чем?

– Ну должно же нам наконец повезти или как?

– Конечно, должно, – согласился Майлз. Проблема лишь в том, что называть “везением”, продолжил он про себя. Собственно, та же проблема, что и с теорией вероятности: она априори предполагает, что новое обстоятельство в твоей жизни возникло по воле случая, и только.

Джимми Минти кивнул в последний раз, прежде чем направиться по лужайке к прохлаждавшемуся без дела “камаро” и выехать обратно на Имперскую авеню. Майлз выждал, пока он не исчезнет за углом, сунул новые знаки под мышку и двинул к выходу. Но побег сорвался, когда у Марсии зазвонил телефон и она ответила в трубку: “Да, верно”, а потом окликнула его по имени. Притворюсь, что не расслышал и просто уйду, решил Майлз. Но передумал.

* * *

Миссис Уайтинг разговаривала по телефону, когда он вошел, постучавшись, но на его присутствие она отреагировала незамедлительно, указав на свободное кресло. Майлз, однако, не спешил усаживаться, выискивая глазами обожаемую компаньонку старухи – злобную черную кошку по кличке Тимми. У Майлза была аллергия на кошек и в особенности на домашнюю питомицу миссис Уайтинг. Редко когда после встречи с Тимми он не уходил с царапинами и одышкой.

Улыбаясь, миссис Уайтинг прикрыла трубку ладонью:

– Расслабьтесь. Тимми осталась дома.

– Точно? – недоверчиво спросил Майлз. Эту кошку он наделял многими сверхъестественными, если не запредельными способностями, включая талант материализоваться в любой момент.

– Это смешно, дорогой мой, – ответила миссис Уайтинг и возобновила телефонный разговор.

Майлзу нередко приходила в голову мысль, что все двадцать лет их знакомства отлично укладываются в эти четыре слова. С самого начала, когда Майлз и ее дочь Синди учились вместе в старшей школе, миссис Уайтинг обращалась к нему “дорогой мой”, хотя Майлз не чувствовал, что он ей чем-то дорог. А то, что он говорил, она неизменно провозглашала “смешным” и при этом, судя по выражению лица, не находила его высказывания даже мало-мальски забавными.

Офис Городской комиссии по планированию и строительству, где Майлз прежде никогда не бывал, помещением был просторным, а к одной из стен примыкал огромный макет центральной части Эмпайр Фоллз, настолько идеализированной, что Майлз не сразу узнал город, где жил с рождения. Вдоль улиц выстроились непомерно зеленые игрушечные деревья, здания радовали глаз яркими красками, а улицы сияли такой чистотой, что Майлз сперва принял макет за продукт творческого воображения – таким увидел его автор будущее Эмпайр Фоллз после завершения амбициозного и дорогущего проекта по возрождению города. И лишь присмотревшись, Майлз понял, что перед ним не будущее, но прошлое. Таким был Эмпайр Фоллз в его детстве, и на Имперской авеню он опознал несколько предприятий, снесенных за последние двадцать лет, а теперь на образовавшихся пустырях кто только не парковался. “Имперский гриль”, обшарпанный в реальной жизни, в миниатюре выглядел так, будто миссис Уайтинг не пожалела ни единого цента, ссужая Майлза в ответ на его просьбы о деньгах.

Маленькая серебряная табличка внизу гласила: “ЭМПАЙР ФОЛЛЗ, около 1959 г.” Настоящий город, разумеется, никогда не выглядел столь процветающим. К 1959-му кирпичные стены ткацкой и рубашечной фабрик – ярко-красные на макете – побурели, словно их покрыла ржавчина, и местами даже почернели от непогоды и сажи. А реку, протекавшую за ними, на макете изобразили небесно-голубой. Вот это было действительно смешно, ибо за последние сто лет Нокс поголубела лишь однажды, когда с ткацкой фабрики в нее слили синий краситель. Еще смешнее казалась идея декорировать ностальгическим прошлым офис по планированию, проектированию и градостроительству. Получалось, что комиссия трудится над проектом, способным повернуть время вспять.

С противоположной стены на макет сурово взирал Илайя Уайтинг, явно не улавливая юмора ситуации. Как и прочие Уайтинги в другой комнате, старик Илайя на портрете был мрачен и строг, и только линия рта подкачала, обнаруживая некую расплывчатость. Все они Майлзу кого-то напоминали, но он никак не мог сообразить кого.

Миссис Уайтинг положила трубку, распрощавшись с собеседником буквально на полуслове, и Майлз невольно задумался: она и вправду с кем-то разговаривала или только притворялась, наблюдая за ним исподтишка. В ее обществе он уже привык к ощущению, что его пристально изучают. Старуха развернулась на кресле, откинулась назад и посмотрела на Илайю Уайтинга:

– Они все были совершенно чокнутыми. Каждый на свой лад. Это видно по их глазам, если приглядеться.

Майлз пригляделся, однако признаков чокнутости не обнаружил. Рвение, возможно, необузданное – да, и намек на консерватизм, но не сумасшествие.

– В детстве вы, наверное, наслушались баек про этого выдающегося предка?

– Не припоминаю.

– Якобы здесь, в этой комнате, он гонялся за женой с лопатой с намерением раскроить ей череп.

– Однако здесь ничего подобного никогда не случалось. – Майлз указал на макет, на котором лишь усадьба Уайтингов нисколько не отличалась от своего реального облика. Ему вдруг пришло в голову, что миссис Уайтинг лично курировала создание макета. Изрядно приукрасив улицы вокруг, она ловко завуалировала правду: из благополучного и энергичного города выжали все соки несколько поколений одной семьи. Интерпретация, не лишенная цинизма, но объяснявшая попутно, почему дом Ч. Б. Уайтинга, построенный за рекой, на макете не воспроизвели. По ту сторону Железного моста простиралась первозданная природа – густые перелески, волнистые холмы.

– Глядя на вас на фоне макета, знаете, о чем я вдруг подумала? – сказала старуха, и Майлз, даже не выслушав до конца, усомнился, что ее внезапное озарение хотя бы в одной детали совпадает с его собственным. – Вам нужно стать мэром.

– Макета? – усмехнулся Майлз. – Что ж, это меня не разорит.

Должность мэра Эмпайр Фоллз означала полный рабочий день с половинной оплатой. Впрочем, в городе поговаривали, что предыдущие мэры находили способы восполнить свой доход.

– Вы чересчур скромны, дорогой мой. По моему мнению, вы просто созданы для публичной деятельности.

Майлз не стал напоминать ей, что он дважды баллотировался в школьный совет и оба раза успешно.

– То есть вы предлагаете мне работу?

– Дорогой мой, вы переоцениваете мою влиятельность, – улыбнулась миссис Уайтинг. – В этом отношении вы похожи на свою мать. Но людям свойственно путать силу воли с властью, верно? И у меня есть теория, объясняющая, почему так. Если вам любопытно, могу рассказать.

– Почему я похож на мать, – Майлз наконец опустился в кресло, – или почему люди путают волю с властью?

– Последнее, – ответила старуха. – В конце концов, нет ничего загадочного в том, что вы пошли в мать. Учитывая, что ваш отец не из тех, на кого хотелось бы походить. Нет, люди путают силу воли с властью, потому что очень у немногих имеется пусть даже самое туманное представление о том, чего они хотят. Лишенная этого знания, воля остается бессильной. Как бы вялым членом. – Она выгнула бровь. – Редким счастливчикам удается выяснить, чего они хотят, это и наделяет их сильной волей.

– Только и всего? И больше ничего не требуется?

– Ну, скажем так, это необходимое начальное условие.

Майлз поудобнее устроился в кресле. Ему отлично было известно умение миссис Уайтинг втягивать его в беседы, от которых в иных обстоятельствах он бы уклонился. Причиной тому была, скорее всего, прямая противоположность установок каждого из них.

– То есть, по-вашему, человеческие существа наделены свойством понимать, чего они хотят?

Миссис Уайтинг вздохнула:

– Слово “наделены” предвещает, что вы опять прибегнете к своим старым трюкам, дорогой мой, трактуя все в религиозном духе. Так не пойдет, если вы собираетесь стать мэром.

– Я не собираюсь, – возразил Майлз. – Во всяком случае, не в Эмпайр Фоллз образца 1959 года.

– Вот в чем ваша ошибка, дорогой мой. Большинство американцев хотят оказаться в 1959-м, пусть и с некоторыми добавками в виде капучино и кабельного ТВ.

– Они этого хотят или думают, что хотят? – Сейчас на уме у него была Жанин. Его в очень скором времени бывшая жена толком никогда не знала, чего она хочет, и каждый раз расстраивалась, получая желаемое. Примером тому мог служить сам Майлз. Матёрый Лис станет следующим, хотя он об этом пока не подозревает.

– Различие, мне кажется, не слишком конструктивное. Что такое “хотение”, если не “думание”. Но спорить так спорить, поэтому давайте примем вашу терминологию и начнем с самого начала. Адам и Ева. Они знали, чего они хотят, верно?

– Сомневаюсь, – сказал Майлз также из желания поспорить. – До введения запрета – вряд ли.

– Именно, дорогой мой. Но стоило наложить запрет, и подобные сомнения их более не мучили – согласны?

– Да. Только сожаления.

– Полагаете, что отказ от запретного плода сделал бы их счастливее? Избавил бы их от сожалений? Или же сожаления все равно возникли бы, но иного сорта?

В ее словах был смысл.

– Думаю, мы никогда этого не узнаем.

– Я определенно не узнаю, дорогой мой, но, как и наши прародители, я не смогла устоять перед многими искушениями. Вы же, напротив… – Миссис Уайтинг многозначительно умолкла. Она никогда не скрывала, что считает Майлза, с его бесконечно подавляемыми желаниями, находкой для психиатров. – Как вы провели отпуск?

– Прекрасно. – Майлз не упустил случая внушить старухе, что и у других людей может быть все хорошо.

Миссис Уайтинг искоса поглядывала на него, словно не верила в искренность его восторга.

– Вы ездите туда каждое лето, да?

– Почти.

– И вы никогда не задавались вопросом почему?

– Нет, – ответил Майлз.

Кроме подавленных желаний, старуха любила намекнуть на ограниченность Майлза: каким бы умным он ни был, но он слишком мало видел, потому что мало путешествовал. Как и многие богатые люди, она, казалось, не понимала, почему бедные не планируют провести зиму на Капри, где климат куда более благоприятен. И не видела ничего зазорного в том, чтобы говорить об этом с человеком, который вот уже двадцать лет держит на плаву одно из ее предприятий, пока она путешествует.

– У моих друзей там дом, – добавил Майлз, не уточняя, что иначе он не смог бы себе позволить даже такого скромного отпуска; несомненно, миссис Уайтинг и сама это прекрасно понимала.

На самом деле именно Майлз много лет назад, когда они еще учились в колледже, привез Питера и Дон на Винъярд. Тогда все трое были бедны, и когда той осенью они скинулись на поездку, денег им хватило только на паромную переправу. Спали они на пляже под скалами, там, где кончался городок Гей-хед, – в полной уверенности, что после Дня труда их не потревожит островная полиция, насчитывавшая, наверное, не более полудюжины человек. В те выходные на острове, догадывался Майлз, Питер и Дон влюбились – сперва в остров, а затем друг в друга. С тех пор они числили Майлза творцом их счастья и были благодарны ему за это, и даже если их взаимные чувства слегка поувяли, как опасался Майлз, Винъярд они по-прежнему любили. Он не представлял, чтобы кто-нибудь из них добровольно расстался с их островным домом, и, следовательно, развод был маловероятен.

– Что ж, пожалуй, это многое объясняет, – нехотя признала миссис Уайтинг. – И все же…

– И все же что?

На миг показалось, что старуха позабыла, что хотела сказать, но она быстро опомнилась:

– И все же “мы не сдаемся, плывем против течения, что непрестанно отбрасывает нас в прошлое”. – Миссис Уайтинг заговорщицки улыбалась, и Майлз, узнавший концовку “Великого Гэтсби”, почувствовал острую необходимость не обнаруживать не только своей начитанности, но и тени любопытства насчет причин, побудивших старуху процитировать эту фразу.

Зазвонил телефон – к явному облегчению обоих. Миссис Уайтинг сняла трубку и без лишних церемоний, небрежным взмахом руки вместо “до свидания” выдворила Майлза из офиса.

Неслабо, подумал Майлз, так обойтись с человеком, которому только что прочили пост мэра.

Глава 3

Закончив занятия в группе аэробики, Жанин наскоро приняла душ и отправилась в “Имперский гриль”, но сперва, обогнув задние, удостоверилась, что Майлза там нет. Рассмотрение их заявления о разводе длилось уже целую вечность, при этом отношения между ними оставались вполне дружескими. Мало того, в последние девять месяцев, с тех пор как они разъехались, Майлз нравился ей больше, чем в предыдущие двадцать лет. Однако прямо сейчас она категорически не желала его видеть, и тем более в компании с ее женихом. Уолт – завсегдатай “Гриля”! Это не укладывалось в ее голове, и между прочим, когда они встречались тайком, он близко не подходил к ресторану.

Паркуясь рядом с фургоном Уолта, Жанин старательно отводила глаза от слогана, красовавшегося на капоте, не желая признаваться самой себе, что он начинал ее раздражать. МАТЁРЫЙ ЛИС. Каким надо быть мужчиной, чтобы написать такое на своей машине? Для Жанин этот вопрос не был ни праздным, ни риторическим. Она собиралась замуж за Уолта Комо, как только получит развод, и в глубине души ей хотелось узнать ответ, прежде чем она станет совладелицей этого транспортного средства и единственным собственником его водителя.

Опять же, некоторые вопросы лучше оставлять без ответа. Давным-давно, когда они с Майлзом поженились, она даже не знала, кто она такая, не знала, каково ее истинное “я”, не говоря уж о том, что представляет собой ее молодой супруг. Теперь, по крайней мере, Жанин понимала, кто такая Жанин, чего Жанин хочет и, что не менее важно, чего Жанин не хочет. Она не хотела Майлза и никого, кто бы напоминал ей Майлза. Она не хотела снова растолстеть. Ни за что и никогда. Еще она хотела настоящего секса, а также, для разнообразия, пожить как молодая женщина, чего ей не удалось, когда она на самом деле была молодой. Она хотела танцевать, и чтобы мужчины заглядывались на нее. Ей нравилось, как ведет себя ее тело после того, как она сбросила весь этот вес, и, господи, да, ей нравилось кончать. Для сорокалетней Жанин оргазмы были новостью, она едва не теряла рассудок, когда с ней это происходило либо когда представляла, что запросто могла бы всю жизнь прожить, не испытав этого необыкновенного, несравненного, щекочущего, взрывного, умопомрачительного возбуждения. Впервые, когда с Жанин это случилось, к ее полному изумлению, ей почудилось, что на гребне волны ее уносит куда-то далеко-далеко, потом она вернулась, рыдая в объятиях Уолта и не сомневаясь, что больше этих высот ей не достичь никогда, но Уолт уверял ее в обратном и постарался подтвердить свои слова делом. Помнится, она подумала тогда: “Офигеть. Нет, правда, ОФИГЕТЬ”.

Именно Уолт открыл ей глаза на самое себя и потребности ее тела, хотя Жанин начинала понимать, что воззрения Уолта на сей счет все же грешат упрощенностью. Он считал, что ее телу нужно много-много физических упражнений и много-много Уолта. Сама Жанин подозревала, что ее телу очень бы не повредили путешествия. Она ничего не имела против клуба Уолта, но недавно она прочла о спа в аризонской пустыне рядом с Тусоном, где специализировались по женским фигурам. В брошюре спа был назван “роскошным”, и теперь, когда Жанин начала ощущать свое тело роскошным, разве не заслуживает она недели или двух в таком заведении? Разумеется, удовольствие дорогое, но Уолт любит распространяться о своих капиталах, и Жанин надеялась уговорить его провести медовый месяц под Тусоном. А когда Тик закончит школу, им уже ничто не помешает перебраться в края с более теплым климатом. Прожив столько лет в Мэне, было бы замечательно поселиться там, где солнце, взойдя, не прячется тут же за тучи. Уолт постоянно твердил о новом фитнес-клубе, так почему бы не открыть его в Седоне или Санта-Фе? Если слухи не врут, юго-западная пустыня[2] похожа на Калифорнию. Люди там следят за своим здоровьем и фигурой, а на их купальные костюмы ткани расходуется чисто символическое количество. Если даже профессиональное любопытство не сдвинет Уолта с места, Жанин могла бы отправиться туда одна на недельку. Ей понравились латиноамериканские массажисты на снимках в брошюре. Конечно, это не слишком хорошо по отношению к Уолту, должна она признать. В конце концов, именно Уолт пробудил ее к новой жизни, помог разобраться в себе и стать такой, какая она есть на самом деле. А кроме того, он нашел эту чудесную маленькую зону, с ходу нашел, при том что Майлз даже не подозревал о ее существовании. И вот теперь Жанин подумывает о массажистах-латиносах.

Если бы только он не вывел эти дурацкие слова на своем фургоне, вздохнула Жанин, вылезая из своего “блейзера”. Хотя “дурацкие”, наверное, слишком резко сказано. Это не столько дурость, сколько бахвальство, решила Жанин, направляясь к двери ресторана. И потом, разве не задиристость Уолта привлекла ее в первую очередь? То, чем он так отличался от Майлза, вечно тихого, смирного. Ее мать, естественно, по-прежнему обожала Майлза и всегда вставала на его сторону, называя Уолта не иначе как “горластым петушком”. “Майлзу есть отчего скромничать, ма, уж поверь”, – уверяла она мать. Возможно, неприлично так говорить, но это правда, и намек, содержавшийся в ее словах, отклика у Беа не находил: обсуждать с матерью секс было делом немыслимым. Беа, догадывалась Жанин, была одной из тех несчастных женщин, кому удалось совершить то, во что едва не вляпалась Жанин. Ее мать за всю свою взрослую жизнь, от начала и до конца, ни разу не испытала оргазма. Когда она умрет, можно будет сказать, не покривив душой, что Беа скончалась прежде, чем кончила. В отличие от Жанин. Имейся у нее склонность расписывать свой автомобиль, она написала бы нечто вроде “ОНА КОНЧИЛА, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СКОНЧАТЬСЯ”. А значит, приходила к выводу Жанин, она и Уолт Комо созданы друг для друга, и не подобает ей размышлять о сильных руках латиноамериканских массажистов.

– Привет, зайка, – сказала она, усаживаясь на табурет рядом с мужчиной, за которого она выйдет замуж в следующем месяце, если верить этому идиоту адвокату. И если, конечно, крыша в здании суда Фэрхейвена не рухнет, что Жанин ничуть не удивит, потому что с самого начала все оборачивалось против нее, с того самого момента, когда она крупно промахнулась, рассказав священнику с Альцгеймером про себя и Уолта в расчете на то, что он отпустит ей грехи и тут же обо всем забудет. Все вокруг говорили, что у него в одно ухо влетает, в другое вылетает, поэтому и наняли второго священника, помоложе. Однако на сей раз в ухо старикана влетело, а потом увязло в его болотистых мозгах. Он пересказал Майлзу все, что Жанин говорила на исповеди, забыл об этом и дня через два повторил все сначала.

Впрочем, теперь, когда волнения почти улеглись, Жанин думала, что, наверное, старый дуралей, настучав на нее, ей же помог. Тогда она толком не понимала, что ей нужно, иначе не отправилась бы к священнику. Но стоило тайному сделаться явным, и в голове у нее прояснилось: ей нужен Уолт и ей нужен секс с ним, чтобы наверстать упущенное – не по ее вине – за долгие годы. Если это означало, что все, включая ее дочь и мать, считают Жанин потаскухой, ну и ладно, пусть думают что хотят. В некотором смысле хорошо, что их с Уолтом поймали, ведь Уолт, как водится у мужчин, с удовольствием длил бы интрижку до бесконечности. Но Жанин прятаться не нравилось, и разоблачение, по крайней мере, дало толчок бракоразводному процессу, что уже не мало. И на то, чтобы довести этот процесс до конца, требовалась вся ее энергия, за вычетом той, что она приберегала для секса и тренажера-лестницы. Минувшие девять месяцев наглядно доказали: тяжело бодаться с городской администрацией, когда у нее крышу сорвало.

Уолт увлеченно играл в джин с Хорасом и не заметил, как она вошла. Еще одна деталь начинала утомлять Жанин – наморщенный лоб Уолта, когда что-либо напрягало его интеллект. А напрягало многое, не отрицала Жанин, так что она успела хорошо изучить это самое неприятное для нее выражение на его лице. Вот и сейчас с той же миной Уолт, зажав карты в руке, разглядывал своего противника, будто надеялся прочесть на широком лбу Хораса или на безобразной кисте ответ на поставленную перед ним задачу. В такие моменты его собственный лоб складывался в гармошку, глаза были сощурены и казалось, что Уолт Комо пытается сообразить не почему его противник опять выигрывает, но как он его обжуливает. Уж не за эту ли хитроватость и подозрительность он получил свое прозвище, задавалась вопросом Жанин. И каждый раз ей хотелось отвести его в сторонку и объяснить доходчиво, как его обжуливают. “Он умнее тебя, Уолт, – сказала бы она ему. – Он обжуливает тебя, запоминая карты, с которых ты пошел и какие он сам выложил. Поэтому он знает, что осталось в колоде. Он следит за тем, что ты делаешь, и смекает, к чему это ведет. Никакой чертовой крапленой колоды. И сообщника у него тоже нет, как и зеркала за твоей спиной, чтобы видеть твои карты. Он просто умнее. Может, это и несправедливо, но что есть, то есть”.

Майлз, как бы плох он ни был, в карты играл куда лучше. Непроницаемости игрока в покер у него и в помине не было, и он не мог сдержать удивления, когда госпожа Удача улыбалась ему, как и разочарования, когда она отворачивалась, но обычно Майлз умел предвидеть следующий ход противника, не то что Матёрый Лис. Жанин усматривала жестокую иронию в том, что Майлз, играя в “ведьму”, в два счета угадывал, у кого на руках пиковая дама, но за двадцать лет совместной жизни так и не нашел заветную зону у своей жены.

Жанин медленно считала про себя и досчитала до десяти, прежде чем Уолт решил, какую карту ему сбросить, к вящему удовольствию Хораса. Уолт, вечно сгоравший от любопытства, перевернул карту, которую Хорас положил лицом вниз, и простонал:

– Везет же некоторым. С этой, блин, картой я бы победил.

– Знаю, мистер Комо, – ответил Хорас, суммируя выигранные у Уолта очки. – Почему, по-вашему, я ее не отдал?

Разрешив таким образом свои мучительные сомнения, Уолт развернулся на табурете и, расплывшись в улыбке, обнял свою будущую жену. Вот оно, осенило Жанин, пока Уолт ее оглядывал, вот почему она выходит замуж за этого человека. Возможно, он слегка тугодум – ладно, допустим, не слегка, – ну и черт с ним, если он всегда рад ее видеть. Каждый раз он впивался в нее своими ясными глазами, и если причиной тому была его короткая память, ей плевать. Под одобрительным взглядом Уолта у нее внутри вспыхивал огонь, она преображалась, а ее потайная зона раскрывалась мягкими лепестками, как цветок, и в таком виде даже Майлз смог бы ее найти, да только шиш кто ему теперь позволит.

– Эй, очаровашка, – сказал Уолт. – Хорошо, что командира сейчас нет. Он бы совершил харакири, увидев, как здорово ты выглядишь. – Озвучив столь заманчивую черную мысль, он повернулся к Хорасу узнать его мнение: – Понравилось бы вам доживать жизнь, зная, что вы обладали такой красивой женщиной и потеряли ее?

Хорас продолжал подсчитывать очки в блокноте либо только притворялся, что занят, и Уолт снова крутанул табурет:

– Дай-ка угадаю. Сотня и двадцать два.

Ну да, окей, конечно. И это тоже злило Жанин – постоянное угадывание ее веса на людях. Не то чтобы она не гордилась сброшенными пятьюдесятью фунтами. А еще она понимала, что Уолт поступает так, потому что гордится ею. Однако ей это напоминало аттракцион в парке времен ее детства, когда надо было угадать вес других людей.

– Сто двадцать три, – улыбнулась она, довольная собой, несмотря на раздражение. – Но нельзя ли нам не обсуждать это в общественных местах?

– Сто двадцать три? – взревел Уолт. – Я собираюсь проверить весы в женской раздевалке. – Он опять развернулся к Хорасу и ткнул его локтем: – Слыхали? Сто двадцать три. Угадайте, сколько она весила, когда мы познакомились?

– Я бы на вашем месте не заморачивалась, – посоветовала Жанин Хорасу, хотя тот вряд ли нуждался в подобных предостережениях.

– Да брось, – сказал Уолт. – Ты должна гордиться. – И снова поворот к Хорасу: – Сто восемьдесят с лишком.

– Закажешь что-нибудь, Жанин? – спросил Дэвид через плечо, продолжая обжаривать мясо. И разумеется, не взглянув на нее.

– Нет, я не голодна, – ответила Жанин. – Тик уже заканчивает там, в подсобке?

– Скоро закончит. – Глаз на нее он так и не поднял, гад.

– Скажи ей, что я здесь, ладно?

– Она знает, что ты здесь.

И как его прикажете понимать: ребенок чует свою мать по запаху? Или с появлением Жанин атмосфера в заведении разительно меняется?

– Что за женщина, а? – вопрошал Уолт, обращаясь к Дэвиду. – Нет, я точно не хотел бы быть твоим братом, знать, что не удержал при себе такую прелесть.

– Красотка, а то, – согласился Дэвид.

– Слыхала? – Уолт уткнулся носом в шею Жанин. – Все подтверждают.

Жанин услышала сказанное ее деверем – и куда отчетливее, чем Матёрый Лис. Она отодвинулась от его холодного носа. Дома ей эти нежности, наверное, понравились бы, но не здесь, особенно когда некоторые отпускают саркастические замечания. Решив показать Дэвиду, кто здесь главный, Жанин встала, обогнула стойку, подошла к кассе, нажала на клавишу, и ящик с деньгами открылся.

– Хочу разменять полтинник, Дэвид, – сообщила она. – Надеюсь, ты не против? Я ведь бывшая служащая и местная королева красоты.

– Спроси у Майлза, – сказал Дэвид. – Я тут просто работаю.

Жанин окончательно разозлилась:

– Подойди и проследи за мной, если хочешь.

Шарлин вмешалась вовремя: выхватила у Жанин полтинник, быстро выудила из ящика ту же сумму мелкими купюрами и захлопнула кассу, давая понять, что вопрос исчерпан.

– Как дела, Жанин? – спросила она.

– Супер, Шарль.

Она сгребла банкноты и запихнула в кошелек, чувствуя, что у нее украли пусть и не самую значительную, но победу. К тому же мелкие купюры ей были совсем не нужны. Одна радость, подумала Жанин, глядя, как Шарлин накрывает на столы для сегодняшней частной вечеринки, – сорок пять годков Шарлин наконец дают о себе знать. После операции она постоянно выглядела усталой, а в уголках глаз проступили “гусиные лапки”, и с каждым днем они становились все глубже. Заодно она, похоже, набрала фунтов десять, что навело Жанин на мысль – как долго еще ее вот-вот бывший муж будет сохнуть по Шарлин? Ему будет тяжело избавиться от этой привычки, она при нем давно – все то время, пока он был женат. В сердечных делах Майлза было видно насквозь, и даже отчетливее, чем за игрой в карты. Если он впускал кого-то в свое сердце, то уже не отпускал, держал мертвой хваткой и не признавался в этом, сколько ни выпытывай.

Когда Шарлин закончила со столами, Жанин невольно улыбнулась. Еще год-другой, подумала она, и Шарлин превратится в толстожопую матрону из тех, что, завернувшись в простыню, пересматривают свои старые видео. В прошедшие выходные Жанин отметила, что студенты, вернувшиеся в колледж на осенний семестр, много реже заигрывают с ней и теперь выказывают куда больший интерес к своим спутницам, вместо того чтобы заглядывать в декольте Шарлин. А через год даже поставщики, толкая к заднему входу тележки, забитые консервами, и шутливо предлагающие Шарлин отойти с ними на минутку в закуток, где стоит бак с питьевой водой, перестанут видеть в ней “горячую штучку”. И только Майлз будет по-прежнему любить ее – не столько Шарлин, впрочем, сколько женщину, которой она была, пока не износилась, женщину, которая в его воображении ничуть не изменилась, вопреки картинке на сетчатке его собственных глаз.

Ну вот, подумала Жанин, себя же и вогнала в депрессию. Ведь, по правде говоря, ей нравилась Шарлин с четырьмя провальными браками за плечами, причинившими ей немало боли, и ни разу за те годы, что Жанин и Майлз были женаты, она не поощрила влюбленность Майлза – точно так же, как не поощряла студентов в “Гриле”. Их притягивало ее тело, и с этим Шарлин ничего не могла поделать. Пусть Жанин и лестно было сознавать, что в битве со своим телом она выигрывает, тогда как Шарлин несет потери, но Жанин была достаточно умна, чтобы понимать, каков будет финал: проиграют обе. В соревновании за любовь и поклонение мужчин вроде Уолта и Майлза сменятся участницы, и флаг перейдет в руки другой девушке, девчушке на самом деле, которая, глядя на Шарлин и Жанин, не поверит, что они когда-либо занимались этим видом спорта. Печальная гребаная правда заключалась в том, что какая ты ни на есть, но тебе никогда, никогда не получить все, что ты хотела.

Вооружившись этой мудростью, Жанин тихонько опустила руку под стройку и просунула ее в передний карман брюк Матёрого Лиса; тот лукаво улыбнулся и не спеша ответил на зов. Уолту стукнуло пятьдесят, что слегка беспокоило Жанин. Она слишком поздно приобщилась к науке оргазма, а с ее везением Уолт может завязать с сексом раньше, чем ей хотелось бы. Вот и сейчас он отозвался не слишком бурно, хотя и не совсем вяло.

На другом конце зала за столом сидела компания молодых девушек из Академии парикмахерского искусства графства Декстер. Они приходили почти каждый вечер незадолго до закрытия, плюхались за самый дальний стол, болтали, шептались и ели пироги. Разглядывая этих девушек, Жанин прикидывала, получится ли из них еще одна Шарлин или новая Жанин. Некоторые были почти хорошенькими, если вообразить их без навороченных причесок и лишних фунтов, уже пригибавших к земле этих двадцатилеток. Нет, может, дни Жанин, как и дни Шарлин, сочтены, но по крайней мере пока на горизонте не просматривается серьезных соперниц, а значит, Жанин правит бал – единолично.

Жанин улыбалась, когда дверь подсобки распахнулась и ее дочь объявила с порога, что готова ехать домой. Уолт, чтоб его, очевидно, позабыл о нежной руке в его переднем кармане и буквально слетел с табурета, едва не вывихнув Жанин запястье.

– А вот и она! – завопил он, не обращая внимания на свою удрученную невесту. – Наша маленькая красавица.

Глава 4

В художественном классе пять длинных прямоугольных столов, все с цветовой маркировкой, и каждый рассчитан на семь-восемь учеников; Тик посадили за Синий стол. Миссис Роудриг, учительница рисования, – женщина крупная, с грудью, выпирающей, как полка, при этом кажется, что сама ничего подобного за собой не замечает. Когда она входит в класс и кто-нибудь из мальчишек произносит чересчур громко: Трууу-ды!” – по ее виду не скажешь, что она увязывает свое появление с этим довольно банальным комментарием. Миссис Роудриг примерно одних лет с отцом Тик, но выглядит старше – наверное, потому, что ее прическа ассоциируется у Тик исключительно с пожилыми женщинами.

Как преподаватель миссис Роудриг более всего гордится своими организаторскими навыками. “Вас сорок человек, – объявила она классу в первый день занятий, – и поэтому наша общая организованность крайне важна на протяжении всего урока”. Обычно классам не дают разрастаться до таких размеров, но для рисования сделали исключение – молча признав, полагает Тик, что искусство никто не считает настоящим предметом, это вам не история или математика. Миссис Роудриг даже не на полной ставке, днем она преподает в старшей школе, по утрам в средней, и ее педагогические стратегии не меняются в зависимости от возраста учеников.

В цветовой маркировке, придуманной миссис Роудриг, Тик более всего занимает тот факт, что сами столы стального серого цвета и отличить с порога Синий от Красного можно, только прочитав таблички, приклеенные скотчем к бортикам с аккуратно выведенными черными чернилами надписями: СИНИЙ, ЗЕЛЕНЫЙ, КРАСНЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КОРИЧНЕВЫЙ. Уже на второй день таблички упаковали в пластиковые пакетики, чтобы их не испачкали и не помяли. Искусство, доложила миссис Роудриг ученикам, это теория и практика, требующие порядка. Неряшливого искусства попросту не существует. Художники, заявила учительница, сначала должны понять, где они и что их окружает, и в классе миссис Роудриг первым делом заучивали свой цвет – Синий, Зеленый и так далее. “Синим” полагалось запомнить, где находится их стол, хотя почему стол обозначен цветом, а не, к примеру, цифрой, оставалось загадкой.

Как бы то ни было, за Синим столом Тик сидит рядом с Кэндис Берк, которой очень нравится модная девчачья одежда – мешковатые джинсы, облегающие футболки и розовые “адидасы”. В придачу к белым теням для глаз и толстенному слою туши. Сегодня на Кэндис ее любимая футболка с единорогом. То ли у нее их две одинаковых, то ли она стирает ее сразу, как приходит домой. В первый день она явилась в “единороге” и сегодня, в четверг, опять в ней же.

– О боже, о господи! – восклицает Кэндис, глядя на работу Тик. – Ты почти закончила. А я еще даже не начинала. Поможешь мне, а? Какой у меня был самый удивительный сон?

– Я ничего не знаю о твоих снах, – резонно отвечает Тик.

Кэндис дергает плечиком, как бы давая понять, что и она не знает, что снится Тик, но вдаваться в эту проблему ей явно недосуг.

– Слушай, как ты оказалась здесь, среди дебилов? – вот что ее действительно интересует.

Каждый день Кэндис задает этот вопрос и получает ответ, но либо тут же его забывает, либо не верит тому, что слышит. Ее настойчивость вызывает в памяти Тик сцену из одного фильма, когда мужчину допрашивали часами, задавая самые разные вопросы, но один из них повторяли снова и снова. Отвечал он всегда одинаково, но дознаватели, видимо, ему не верили, потому что опять возвращались к тому же вопросу. В конце концов они его убили – с отчаяния, надо полагать. Ведь никогда не узнаешь, правду говорит человек или врет.

Кэндис, не скрываясь, орудует канцелярским ножом, который она украла в первый день занятий. Оседлав стул, – так иногда сидят пожилые мужчины в “Имперском гриле” – она вырезает на деревянной спинке имя своего бойфренда Бобби. От непосредственной близости к опасному на вид инструменту, как и от применения, ему найденному, Тик становится не по себе, особенно когда Кэндис, закончив вырезать, взмахивает лезвием драматического эффекта ради. Тик так и ждет, что сейчас она приставит ей нож к горлу и прошипит: “Зачем ты на самом деле явилась сюда к дебилам? Кто тебя послал? Скажи правду, а не то я…”

В действительности же Кэндис пытается уразуметь, почему Тик, которая занимается по углубленной программе, оказалась за одним столом с ней и прочими “дятлами” – ребятами, осваивающими лишь азы обязательных предметов, вроде биологии, вдобавок к тем, что гарантированно повышают средний балл аттестата, вроде рисования. Одна из причин, по которой Кэндис подружилась с ней, подозревает Тик, состоит в том, что Кэндис нравится знакомить чужаков с “миром дятлов”, населенном теми, кто не в силах справиться с грамматикой или решить задачку и не понимает, зачем им это вообще надо. Большинство из них мальчики, и они совсем не против, когда их называют “дятлами”, приравнивая к птицам, способным выдолбить что и кого угодно.

Сама Кэндис предпочитает термин “дебилы”. Вдобавок, поведала она Тик, это любимое словцо ее матери, и мать им широко пользуется в общении с Кэндис, например: “Что опять, дебилка?”, или “Ты чему-нибудь научилась сегодня в школе, дебилка?”, или “Эй, дебилка, ты случаем не брала мои чертовы ключи от машины?”, или “Клянусь на хер Богом, дебилка, если я снова застукаю тебя у шкафчика с выпивкой, я сдам тебя в Церковь Голгофы, к чертовым протестантам, будешь пить кровь агнца, и посмотрим, как тебе это понравится, но я тебе наперед скажу, не понравится, так что держись подальше от моей гребаной водки”. Тик сделала вывод, что в понимании Кэндис этим словом родители выражают свою любовь к детям, которым, по мнению окружающих, не светит, так уж вышло, пристойное будущее.

Тем не менее Тик хотелось бы обрушиться с критикой на ярлык “дебилы”, прежде чем объяснить, почему она оказалась среди его носителей. Но Кэндис, похоже, ни в чем подобном не нуждается, и Тик опять отвечает почти шепотом и опять сознавая, что правда в данном случае годится для исчерпывающего ответа:

– Я люблю рисовать.

Тик едва не лишилась рисования, поскольку оно не втискивалось в ее расписание, совпадая по времени либо с занятиями для успевающих учеников по обязательным предметам, химии или алгебре, либо с переменой на ланч. Тик была готова ходить на рисование, если ей позволят утолять голод после шестого урока, но эту идею воспринимали в штыки, пока отец Тик не переговорил с директором, мистером Мейером. Основным аргументом директора было то, что столовая закрывается сразу после пятой перемены, и если даже Тик принесет с собой сэндвич и нальет минералки из автомата, перекусывать ей придется в полном одиночестве в огромной пустой столовой, дверь в которую запрут, когда она туда войдет, и потребуют от нее никого не впускать, поскольку дежурного тоже не будет.

Когда мистер Мейер спросил ее, согласна ли она на такие условия, Тик подивилась, что с ней нередко случалось, этим взрослым: в каком же странном мире они обитают. Они что, поголовно страдают некоей коллективной амнезией? Стоило лишь разок взглянуть на мистера Мейера, и ты уже знаешь: он был толстым парнишкой, объектом всеобщих насмешек, и школьный ланч был для него пыткой. Либо он естественным путем оседал в компании “прокаженных”, либо ел в одиночестве за столом, рассчитанным на шестнадцать человек, являя собой лакомую мишень для ребят, теснившихся за столами “крутых”, – статус, определявшийся в первый же день занятий теми, кто считал себя вправе сидеть за такими столами, и этот расклад был ясен каждому, в цветовой маркировке никто не нуждался. Стоило лишь разок взглянуть на мистера Мейера, и тебе уже ясно: с первого до последнего дня в старшей школе о его затылок шмякалась самая разнообразная еда, и вот, надо же, теперь он беспокоился, как бы Тик не упустила один из важных аспектов добротного среднего образования, именуемый “социализацией”. Вероятно, однажды за ланчем, решила Тик, чем-то очень тяжелым запулили в его остроконечную башку, что напрочь отшибло ему память.

Следовательно, он и представить не мог, как обрадовалась Тик перспективе ланча в пустынной столовой. Она была совсем не против жевать сэндвич после шестого урока. В школе желудок у нее сводило не только и не столько от голода, и теперь ей хотя бы не придется испытывать унижения, не найдя себе места в столовой, где она чувствует себя изгоем. Летом она порвала с Заком Минти, а значит, за столом, оккупированным его тусовкой, Тик больше не привечали. И ей хватило сообразительности не предпринимать попыток влиться в элитную банду популярных девочек. Куда лучше, полагала Тик, сидеть одной в безлюдной столовой, чем в переполненной до отказа.

– Ты в курсе, что Крейг собирался подарить мне на день рождения “Антологию Битлз”? – переключается Кэндис на другую тему. – До того, когда я его бросила, конечно.

Тик пытается ее игнорировать. Им дали задание нарисовать свой самый удивительный сон, у Тик это сон, в котором она сжимает змею в кулаке. Рисунок получается довольно удачным. Сперва змея походила на угря, но сейчас она уже менее плоская и более змеистая, разве что не такая страшная, как во сне, когда, сколь бы крепко Тик ни сжимала ее пальцами, змея не прекращала извиваться, желая взглянуть на Тик. Во сне ей ничего не грозило, пока она держала змею за загривок, у самой головы, но змея норовила вырваться. В тот момент, когда змея изловчилась и посмотрела на Тик, девочка проснулась в ужасе. Сон, полагает Тик, кое-чему ее научил: то, что способно навредить тебе, для начала хорошенько тебя рассмотрит.

– Ты меня слушаешь? – осведомляется Кэндис.

– Кто такой Крейг? – спрашивает Тик, смутно догадываясь, что должна бы знать, о ком речь; Кэндис наверняка рассказывала об этом парне, и не единожды. Выручает лишь то, что Кэндис всегда не прочь повторить ту или иную историю о своих бойфрендах.

– Этого парня я бросила ради Бобби, – поясняет она, предпочитая разговаривать, а не корпеть над наброском, чтобы затем перенести его на большой лист бумаги и раскрасить. Кэндис, похоже, совершенно не волнует, что она сильно отстает с выполнением задания. Самое интересное, миссис Роудриг это, похоже, тоже не волнует. Всю неделю Тик ждала, когда же учительница подойдет к Синему столу, увидит, что Кэндис практически ничего не сделала, и сурово отчитает ее, но до сих пор миссис Роудриг ни разу не подошла к ним, словно заранее прикинула: Синий стол сулит проблемы, поэтому лучше его не замечать.

Многие учителя, по опыту знает Тик, не испытывают большого желания сталкиваться с проблемами. К примеру, их никогда нет поблизости, когда кто-нибудь продает или покупает наркотики. Тайна пропавшего канцелярского ножа – причем о краже в тот же день объявили по школьному радио во время классного часа – была бы раскрыта в один миг, если бы миссис Роудриг обратила наконец внимание на Синий стол, за которым Кэндис в открытую вырезала пресловутым лезвием имя Бобби. Неужто миссис Роудриг, размышляет Тик, боится этого ножа не меньше самой Тик? Страх, часто иррациональный и как бы парализующий, – эту разновидность испуга, хочется думать Тик, она со временем перерастет. Взрослые по большей части вроде бы не переживают ничего подобного. Даже дядя Дэвид, которому в результате автокатастрофы едва не отрезали руку по локоть, с видимой беззаботностью садится за руль. Нет, взрослые в основном похожи на ее отца, чей страх, если он его вообще испытывает, трансформируется в грусть. Правда, с матерью дела обстоят иначе. Порой Тик замечает панический блеск в глазах Жанин, когда та думает, что на нее никто не смотрит, но потом мать натужно сглатывает и усилием воли подавляет нахлынувший ужас. Тик бы с радостью научилась этому трюку, потому что страх – ее почти постоянный спутник.

– Так дожидаться мне моего бойфренда, – допытывается Кэндис, – или вернуться к Крейгу на недельку-другую?

Бобби, про которого Кэндис не может решить, дожидаться его или нет, сидит за решеткой. Его арестовали в школе в Фэрхейвене, и, по словам Кэндис, “ни за что”. На чем основано это утверждение, Тик не совсем понятно. Кэндис, кажется, искренне верит, что копы пришли за ним, потому что он взял у своей матери доллар, а вернул только семьдесят пять центов. Предполагается, что его скоро освободят, как раз к каникулам. Тик не знает, всегда ли Кэндис говорит ей правду. Например, она не уверена, действительно ли парень в тюрьме. И существует ли он в принципе. Или другой парень, Крэйг, правда ли, что он пообещал Кэндис “Антологию Битлз”? Непонятности такого сорта мешают всерьез что-либо обсуждать.

Если верить Кэндис, у нее невероятно драматичная личная жизнь, и прекрасно, по мнению Тик, но только бы ее подружке, когда она исчерпает тему собственных увлечений, не захотелось порасспрашивать Тик о ее личной жизни, в которой драма отсутствует напрочь. Да и сама личная жизнь отсутствует напрочь. На Мартас-Винъярде Тик познакомилась со скромным мальчиком из Индианы, он навещал друзей вместе с матерью, коротавшей таким образом время в ожидании оформления развода с отцом мальчика; если бы Тик украла канцелярский нож и принялась вырезать мужское имя на спинке стула, она вырезала бы “Донни”. Когда он рассказывал о своем отце, переезжавшем в Калифорнию, глаза его наполнились слезами. Отец переезжал как раз на той неделе, и Донни отправили на Винъярд, по секрету сообщил он Тик, чтобы он не видел, как его папа покидает их дом. Донни сказал также, что предпочел бы жить с ним, и неважно, что в разводе виноват именно отец, влюбившийся в другую женщину.

Тик сказала, что с ней произошло примерно то же самое: когда родители разъехались, никто не спросил ее, с кем она хочет остаться. Конечно, в ее случае никто в Калифорнию не засобирался, и, хотя официально Тик живет с матерью, с отцом она проводит не меньше времени. Донни долго не мог поверить, что отец и мать Тик по-прежнему живут в трех кварталах друг от друга; его отец выбрал Сан-Диего в качестве нового местожительства, потому что более удаленной точки от Индианаполиса в пределах материковых Штатов не сыскать. Наверное, ее родителям, пояснила Тик, просто не хватает денег, чтобы удалиться друг от друга на столь большое расстояние.

Этот разговор по душам происходил на пляже в последний их вечер вместе, и Донни держал Тик за руку, пока они смотрели, как оранжевое солнце тонет в океане. Они даже не отважились поцеловаться, и следующим утром, прощаясь в присутствии отца Тик и матери Донни и не зная, как себя вести в таком окружении, они лишь пожали друг другу руки, их пальцы были ледяными от огорчения.

В любом случае эта история не для Кэндис, даже если бы Тик захотелось пооткровенничать. Но ей кажется, что встреча с Донни – и, в частности, тот факт, что она постоянно вспоминает, как хорошо было сидеть на теплом песке в сгущавшихся сумерках и просто держаться за руки с мальчиком, который ей нравился, – еще одно доказательство заторможенного развития ее эмоций и чувств. Понятно, сейчас она жалеет, что они не набрались храбрости и не поцеловались, но тогда им обоим было хорошо, а больше ничего и не требовалось. От взаимопонимания, возникшего между ними, хотя и на почве общей беды, поначалу дух захватывало, потом они потихоньку свыклись с этим, но Тик сомневалась, что новая подружка поймет ее переживания. Кэндис уже не раз намекала, что с Бобби они “поигрались, но не всерьез”. Тик более-менее представляет, что значит “поиграться”, и, если она права, отношения, чей пик пришелся на “подержаться за руки”, Кэндис не впечатлят.

– Понимаешь, Крейг не такой уж плохой, и он любит меня, и вообще… И он правда хочет купить мне “Антологию Битлз”. Ну и что же мне теперь делать? – мучается сомнениями Кэндис.

Тик не успевает ответить, ее перебивает Джастин, парень с другого конца стола.

– Что, Кэндис? – говорит он, словно она к нему обращалась. – Ты и правда положила глаз на Джона?

Джон Восс, он тоже сидит за Синим столом и всегда ведет себя так, будто вокруг никого нет. Из всех ребят в Имперской старшей школе он кажется Тик самым непознаваемым, и по этой причине она его слегка побаивается. Дело даже не в его странной одежде из секонд-хэнда и не в клочковатой стрижке, словно он сам орудовал ножницами. Его молчание – вот что главное. За всю неделю он не произнес ни слова. Если бы не Джастин, которому нравится изображать, будто он озвучивает мысли этого коматозника, все бы уже давно перестали его замечать. Джон Восс тщательно и чрезвычайно детально рисует нечто в форме яйца, и это тоже озадачивает и пугает Тик. Кому снятся яйца? Наблюдая за тем, как продвигается его работа, Тик вспоминает о тестах на проверку умственных способностей – единственная аналогия, что приходит ей в голову. В данном случае тест выглядел бы так: Джон для Джастина как …….. для Кэндис. Правильный ответ: Тик.

– Джон говорит, что тебе, Кэндис, стоит зайти к нему домой после школы. Говорит, у него есть что тебе показать.

– Заткнись, ты, говнюк! – орет Кэндис, отчего Тик вздрагивает. Она понимает: испуг в голосе Кэндис вызван попыткой Джастина наделить ее романтическими отношениями с мальчиком, пребывающим в самом низу школьной социальной иерархии. Поскольку рейтинг самой Кэндис немногим выше, чем у Джона, она обязана пресекать любые поползновения принизить ее. – Простите, миссис Роудриг, – извиняется Кэндис, когда все сидящие за Красным, Зеленым, Желтым и Коричневым столами оборачиваются на нее, – но Джастин все время достает меня.

Миссис Роудриг, расправив плечи, сердито взирает на Синий стол, будто все его обитатели в равной степени ответственны за выходку Кэндис. Ее недовольство и гнев распространяются и на Тик, и на Джона Восса, который по-прежнему не отрывает глаз от своего яйца.

– Надеюсь, – с нажимом произносит учительница, – Синий стол более не потревожит нас ни ссорами, ни криками.

– Я же сказала “простите”, – достаточно громко откликается Кэндис, закатывая глаза, – мол, даже учительница не может требовать от нее большего.

– Если вам необходим пример достойного поведения, – продолжает миссис Роудриг, предлагая свое видение проблемы и решение оной, – к вашим услугам Зеленый стол, ваши ближайшие соседи.

Зеленый стол сегодня, отмечает Тик, понес существенные потери. Обычно за ним сидит восемь учеников, но сейчас только четверо; из них двое уткнулись в учебники алгебры, готовясь к контрольной на следующем уроке, а один крепко спит, положив голову на стол. Не знай Тик, что спрашивать бесполезно, она подняла бы руку и попросила миссис Роудриг объяснить, в чем именно им следует подражать Зеленому столу. Даже Кэндис, старательно вырезая украденным ножом имя бойфренда-арестанта, увековечивая свою привязанность к малолетнему преступнику и нанося урон школьной собственности, ближе к достижению целей, заданных курсом рисования.

– И все-таки почему ты порвала с Заком Минти? – спрашивает Кэндис, когда внимание миссис Роудриг снова целиком поглощено творческими поисками ее любимчиков за Красным столом.

– Не только я, он тоже со мной порвал, – отвечает Тик скорее уклончиво, чем правдиво. Когда она объявила Заку, что больше не хочет с ним встречаться, он сказал “ну и ладно”, он тоже не хочет с ней больше встречаться. Типа, кем она себя возомнила? Спустя день он позвонил ей сообщить, что нашел себе новую подружку, а точнее, девочку, по всем признакам ненавидевшую Тик, хотя она с ней еще ни разу словом не перемолвилась.

– По-моему, тебе нужно к нему вернуться, – говорит Кэндис с таким видом, словно она ничегошеньки не знает об этих отношениях. – Наверняка он все еще тебя любит.

Тик сглатывает, пытается сосредоточиться на змее и вдруг видит, что с рисунком что-то не так, но пока не понимает, что именно. Да, змея уже менее походит на угря, что хорошо, но с пропорциями явная беда: нижняя часть змеиного тела словно нарисована в одном масштабе, а верхняя, включая голову, – в другом. Не удастся ли оправдать это законами перспективы? Огрехи в живописи, размышляет Тик, часто принимают за художественный прием.

– Сомневаюсь. – И на сей раз Тик говорит чистую, неприукрашенную правду.

И еще кое-что не дает ей покоя: до отъезда на Винъярд она не знала, как ей быть с Заком. Одно дело летом и совсем другое и куда более тяжкое – остаться без друзей на весь учебный год, потому что на одиночку в школе пялятся все кому не лень. Зак – невелика потеря. Во всяком случае, теперь ей не надо было каждый день угадывать, в каком он настроении, будет ли он с ней мил или груб, с его-то поведением, непредсказуемым, как порывы ветра. Словом, в том, чтобы остаться без парня, она не видела ничего страшного, хотя и сомневалась, что найдет ему замену в обозримом будущем. Ее расстраивало другое: потеряв Зака, она потеряла и его друзей, все его окружение. Когда они были вместе, его друзья были ее друзьями, но стоило им расстаться, как Тик открылась истина: они – его друзья, все до единого. Не то чтобы она им не нравилась. Кое-кому, догадывалась Тик, она нравилась даже больше, чем Зак, другие были бы рады занять нейтральную позицию, но школьными правилами таковая не предусматривалась. А враждовать с Заком не хотел никто. Сразу же после их разрыва Тик начали названивать его друзья, уговаривая вернуться к Заку и намекая, что иначе в их компанию ее больше не пустят. Некоторые мальчики казались чуть ли не напуганными ее бесшабашностью – сами они никогда бы не осмелились уйти от Зака. Одна из девочек договорилась до того, что Зак вроде бы и сам не прочь порвать с новой подружкой, если Тик вернется, – возможно, наверное, хотя кто его знает.

До Винъярда Тик всерьез подумывала вернуться к Заку, но теперь она ясно понимает, что не может это сделать. Встретив мальчика, которому она реально нравилась, она предпочтет остаться без друзей – по крайней мере, на какое-то время. Печалит ее только цена, заплаченная за приобретенный опыт. Неужели впервые ощутив, что ты по-настоящему нравишься кому-то, кто не приходится тебе ни отцом ни матерью, вкусив этой нежности и новизны, ты тут же становишься изгоем, лишенным всякого дружеского общения?

– По-моему, к Хитер у него нет никаких чувств, – гнет свое Кэндис. – Посмотрела бы ты, как он с ней обращается.

– Я знаю, как он с ней обращается, – отвечает Тик, разглядывая критически свою змею. Язык, вот что ей нужно, решает она. – Со мной он так же обращался.

– Он изменился. – Кэндис поворачивается на стуле лицом к Тик. Закончив вырезать, она собирает вещи в предвкушении звонка с урока. Ее внезапный интерес к личной жизни Тик подтверждает худшие опасения последней: Кэндис набивается к ней в подруги не просто так, ее подослал Зак прощупать почву – не склонна ли Тик помириться с ним. С начала учебного года Тик, к ее великому облегчению, почти не видела Зака, потому что каждый день после уроков он отправлялся на футбольную тренировку. Если бы не футбол, он бы мучил ее непрестанно. Вдобавок Зак запорол столько предметов в прошлом году, что теперь его не допустили на занятия по углубленной программе. Иначе на химии и американской литературе он сидел бы прямо за Тик и она бы весь день чувствовала на себе его мрачный, обиженный, злобный взгляд.

Уверившись в истинных побуждениях Кэндис, Тик вскипает и, не успев хорошенько взвесить свои слова, говорит:

– Я тоже изменилась. Главным образом, по отношению к Заку. Он мне больше не нравится.

Реакция Кэндис – оглушительный вопль, громче Тик в жизни не слышала. Джон Восс на другом конце стола наконец-то поднимает голову от своего яичного рисунка. Что-то металлическое стукается об пол рядом с сабо Тик, и Кэндис с криком “о боже, о господи, о боже, боже мой” поднимает руку, залитую кровью, которая хлещет из раны, тянущейся от ногтя большого пальца почти до ладони. Кровь повсюду – на руках Кэндис, на затейливых буквах, что она вырезала на спинке стула, а одна розовая капелька упала на змею Тик. При виде всей этой крови Тик чувствует, что ее левая рука начинает подрагивать, как всегда бывает перед уколом во врачебном кабинете и на фильмах ужасов, когда кого-нибудь ранят острым орудием.

Кэндис, непрерывно вопя, обхватывает большой палец ладонью другой руки и резко нагибается, выпрямляется и опять нагибается, словно заводная птичка, пьющая из несуществующей лужи. Кровь растекается по ее футболке с единорогом, и “храбрецы” за Зеленым столом, вскочив, перемещаются к дальней стенке.

Левая рука Тик болит все сильнее, настолько, что начинает кружиться голова и все вокруг выглядит слегка размытым – так в телефильмах показывают чей-нибудь сон. Тик наклоняется вперед, прижимается лбом к прохладному металлическому столу и слушает, как визжит Кэндис, пока не раздается словно откуда-то издалека другой голос и рядом с кроссовками Кэндис не возникает другая пара ног. Тик опознает ступни миссис Роудриг и в тот же миг слышит, как учительница орет:

– Детка, убери руку, дай мне взглянуть. – И затем: – Кто это сделал?

Кэндис вопит: “Мне так жаль, о господи, так жаль”. Плохо соображающая Тик думает, что Кэндис обращается к ней, извиняясь за то, что действовала по поручению Зака Минти. “Все нормально”, – говорит Тик, либо лишь хочет сказать, ведь она не в силах отлепить голову от стола, не то что заговорить. Впрочем, именно так она бы и ответила, потому что она из тех людей, кто легко прощает, кому невыносима мысль о человеке, которому долго отказывают в прощении, как бы он ни умолял, так что слова “все нормально”, произнесенные или нет, звенят в ее ушах вместе с лихорадочным биением пульса. Когда боль в левой руке становится невыносимой и кажется, что рука вот-вот лопнет, боль достигает пика и все вокруг меркнет. Тик, обливаясь потом и трясясь всем телом, представляет, как для того, чтобы вернуться в нормальное состояние, ей придется пройти обратный путь целиком по территории боли, и она не готова вытерпеть этот ужас. Лучше уж отключиться.

Когда же Тик снова открывает глаза, то понимает, что некоторое время крепко сжимала веки. Ее лоб по-прежнему на прохладном крае стола, и все, что она видит, – свои ноги на полу. Хотя нет, не только. Между ее правой ступней и рюкзаком валяется окровавленный канцелярский нож. Вопли Кэндис прекратились, а ее розовых “адидасов” след простыл. Миссис Роудриг – вроде бы она куда-то выходила и опять вернулась – уговаривает Тик поднять голову, и на сей раз Тик удается это сделать. С еще большим удивлением она обнаруживает, что классная комната опустела, все ребята топчутся в коридоре, глазея на нее. Она смотрит на настенные часы – десяти минут как не бывало. Миссис Роудриг водит большим пальцем по металлическим краям стула, на котором сидела Кэндис, – очевидно, с намерением отыскать зазубрину, способную разрезать палец девочки до кости. Директор, мистер Мейер, проталкивается сквозь толпу учеников, подходит к Тик и кладет ей ладонь на лоб.

– Я бы не подходила к ней слишком близко, – роняет миссис Роудриг. – Такое впечатление, что ее сейчас вырвет.

Мистер Мейер вздрагивает, хотя Тик не до конца ясно, что именно его так потрясло – перспектива быть обрызганным блевотиной или грубость учительницы.

– Со мной все в порядке, не беспокойтесь, – говорит Тик на тот случай, если верна ее первая догадка. – Что произошло?

– Ты потеряла сознание, ангел, – отвечает мистер Мейер, и Тик впервые чувствует к нему симпатию. – Когда кругом столько… – Он умолкает – вероятно, из опасения, что слово “кровь” способно вызвать тот же эффект, что и вид крови. – Хочешь, я позвоню твоим маме и папе? – Он опять спохватывается, очевидно вспомнив, что родители Тик живут раздельно.

Тик, шевеля пальцами левой руки, повторяет, что с ней все будет хорошо. Такое ощущение, будто их колют тысячью иголок, но боль прошла, а значит, Тик не придется из нее выбираться, не придется снова входить в тот темный туннель, и Тик переводит дух.

Наказав ей оставаться на месте, мистер Мейер отводит в сторонку миссис Роудриг. До Тик доносятся обрывки их беседы: по словам Кэндис, объясняет миссис Роудриг, она обо что-то порезала палец. Теперь уже мистер Мейер изучает спинку стула, переворачивает его и проводит пальцем по металлическим поверхностям, но не слишком старательно, словно не уверен, хочется ли ему докапываться до правды. Тик лезет под стол якобы за своими вещами, подбирает канцелярский нож и тихонько сует его в открытое отделение рюкзака.

Когда она встает и надевает рюкзак, мистер Мейер заботливо берет ее под локоть и ведет к открытой двери. В коридоре мелькает Зак Минти, на Тик накатывает тошнота, колени на секунду подгибаются, и мистер Мейер обхватывает ее за талию. Обычно Тик терпеть не может, когда к ней прикасаются, особенно взрослые, но сейчас она благодарна директору.

– Вам нужно к медсестре, юная леди, – говорит мистер Мейер, и они направляются к медкабинету.

Внезапно Тик вспоминает, что на этой неделе они с Кэндис дежурят, то есть убирают класс после занятия; миссис Роудриг четко дала понять: уборка – наиважнейший элемент творческого процесса. Тик оборачивается и видит миссис Роудриг, стоящую у Синего стола; надо полагать, в отсутствие художников Синий не представляет для нее опасности. Учительница смотрит на змею Тик – с безграничным отвращением.

Глава 5

“Пончик” в Эмпайр Фоллз был одним из любимейших ресторанчиков Макса Роби благодаря никотиновой политике заведения, сводившейся к “валяй, закуривай, а там поглядим”. Любопытно, думал Майлз, что его отец будет делать через год, когда во всем общепите штата Мэн введут официальный запрет на курение. Пока же у входа в “Пончик” стоял автомат с сигаретами, а размеры помещения, куда не без труда втиснули всего восемь столиков и полдюжины табуретов у стойки, не позволяли соорудить отсек для некурящих, и это обстоятельство радовало старика даже больше, чем возможность подымить. Макс был “атмосферным” человеком, и, по мнению Майлза, отцу доставляло особое удовольствие вынуждать других дышать воздухом, сотворенным лично Максом Роби. И курение было лишь одной из составляющих этого феномена. Макс всегда охотно нарушал границы приватности. Ему нравилось встать поближе к собеседнику, а когда он ел, то еда распространялась вокруг воздушно-капельным путем. Ныне, в свои семьдесят, Макс сделался сластеной. Он бы жевал шоколад, да зубы не позволяли, половина вывалилась, другая шаталась, и Макс пристрастился к сладким пончикам. К тому времени, когда он приканчивал первый пончик, у Майлза, обычно заказывавшего только кофе, вся грудь была обсыпана сахарной пудрой.

Много лет назад Майлз спросил свою мать, что привлекло ее в мужчине, наделенном столь отвратительными привычками, и она ответила: отец не всегда был такой, и тем более в молодости. Майлз любил свою мать и хотел бы поверить ей на слово, но это было непросто. Всю свою жизнь Грейс, полюбив кого-то, в упор не замечала недостатки этого человека, хотя, возможно, она научилась смотреть на Макса невидящим взглядом лишь для того, чтобы сохранить брак. Однако, когда Майлз задал свой вопрос, мать уже явно стыдилась человека, выбранного ею в мужья. “Сейчас в это трудно поверить, – сказала она сыну, – но тогда никто не умел так заразительно улыбаться, как твой отец”.

Про заразительность Майлзу было все понятно. Как и большинство детей, Майлз с братом приносили из школы самые разные болезни – ветрянку, свинку, корь, обычные простуды и грипп. Дэвид обнаружил особую восприимчивость к эпидемиям и болел дольше Майлза, но тяжело мальчики никогда не заболевали, кроме тех случаев, когда их отец притаскивал домой какую-нибудь заразу и наделял ею сыновей. Вот тогда они валились с ног, как боксеры после нокаута, – все, кроме Макса. В дыхательной системе Макса убойность любого вируса резко возрастала, а затем отец посредством взрывного чиха выталкивал вирус в атмосферу. Прикрывать рот Макс считал абсолютным идиотизмом. Это все равно что прикрывать задницу ладонью, когда пердишь, уверял он. Толку столько же.

Макс тем временем прикурил новую сигарету от предыдущей, прежде чем раздавить окурок в пепельнице, которую он умудрился заполнить наполовину за двадцать минут. Майлз уставился на рот отца, пытаясь вообразить два ряда белых зубов и заразительную улыбку, но никак не получалось. Одна из величайших неразгаданных тайн вселенной, далеко не впервые подумал Майлз, – что такого привлекательного находят женщины в некоторых мужчинах. К примеру, женщины во всем мире мечтают о сексе с Миком Джаггером или, по крайней мере, мечтали когда-то. Другие же не находили ничего отталкивающего в Максе Роби. Майлз не мог не восхищаться способностью женщин игнорировать сигналы, подаваемые их пятью чувствами. Если, конечно, дело именно в этом. А не в том, что просто время от времени их безотчетно тянет к разного рода гротеску.

За окном опять моросило, как и днем ранее, достаточно сильно, чтобы о покраске церкви и речи не было. Полчаса назад Майлз, возвращаясь в ресторан, увидел отца, сидевшего на скамейке перед “Имперскими башнями”. Макс беседовал с пожилой женщиной, недоумевавшей, судя по выражению лица, чем она заслужила его внимание, и гадавшей, как не совершить ту же оплошность впредь. “Не тормози”, – произнес Майлз вслух, уже нажимая на педаль и сигналя. Ни одно доброе дело, припомнил он, когда Макс вскочил со скамейки и направился к нему по газону с только что высаженной травой, не останется безнаказанным.

И это тоже, добавил Майлз про себя, глядя на отца, усевшегося напротив.

– У тебя крошки в бороде, папа, – сказал он. – Ты не заметил?

Макс брился редко и никогда не гладил свою одежду, которую просто запихивал в машину общественной прачечной в их “башенном” жилом комплексе, и там она болталась, пока кто-нибудь из соседей не вынимал постиранное и не возвращал Максу. В результате все, что носил Макс, было покрыто диковатым узором из складок и морщин.

– Ну и что? – спросил старик, глубоко затягиваясь и затем выдыхая в сторону как бы из уважения к некурящему Майлзу. Будто воздух вокруг них уже не был синим от дыма. Будто Майлз и Дэвид с младенчества не дышали табачным дымом в пропорции, эквивалентной пачке в день.

– Ты похож на идиота, вот что, – ответил Майлз. – Глянешь на тебя и подумаешь, что ты такой же старый маразматик, как отец Том.

Впрочем, по сравнению с Максом отец Том выглядел истинным джентльменом.

Макс глубоко задумался, но затем решил, что все это чушь. Однако упоминание старого священника напомнило ему кое о чем:

– Ты должен взять меня в помощники на покраску церкви. – Этот вопрос Майлз считал закрытым, Макс – широко отверстым. – Я сорок лет красил дома, знаешь ли. Я собираюсь во Флориду на Кис. Как я доберусь туда без денег, сам посуди.

– По-моему, помогать мне красить – не очень хорошая идея, папа. В прошлом месяце ты рухнул с табурета в баре. Не хочу, чтобы ты рухнул с лестницы.

– Это к делу не относится, – возразил отец. – Тогда я был пьян.

– Точно, – сказал Майлз. – В том же состоянии ты и с лестницы упадешь.

Отец согласно кивнул, и не знай его Майлз как облупленного, решил бы, что Макс уступил. Но когда старик снова выдохнул дым, головы он уже не отвернул.

– Будь у меня немного баксов в кармане, я бы у тебя не просил.

Официантка на ходу подлила им кофе и тут же удалилась; очевидно, задерживаться у столика, где сидел Макс Роби, она решительно отказывалась.

– Ты слышал, что я сказал? – поинтересовался отец.

– Слышал, папа. – Майлз добавил в кофе подсластителя из пакетика. – Но ты постоянно забываешь, что я крашу Святую Кэт бесплатно.

– Но это еще не значит, – пожал плечами Макс, – что ты не можешь платить мне.

– Значит, папа. Очень даже значит.

Последнее, чего хотелось Майлзу, это в паре с отцом красить церковь. Стоило Максу увидеть отца Марка, как он начинал приставать к нему с разговорами о прижимистости католиков; Ватикан купается в деньгах, рассуждал Макс, и все священники, поскольку они работают на Ватикан, могли бы выписывать чеки не глядя. Почему церковь, заначив столько миллионов, не способна заплатить двум бедным малярам в Эмпайр Фоллз, штат Мэн, требовал он объяснений от отца Марка. Но вопрос, скорее, был риторическим. Выждав секунды две, он сам объяснял отцу Марку, как церковь хитро устраивает свои финансовые делишки. Каждый день, утверждал Макс, вы берете деньги у людей, которые по неведению или глупости отдают их вам, а потом эти деньги вы кладете в банк на краю света, где никто из Эмпайр Фоллз, штат Мэн, не станет их искать и уж тем более не найдет. Если попросить вас вернуть хотя бы часть, – скажем, чтобы покрасить вашу чертову церковь, – вы ответите, что денег у вас нет и вы такие же бедные, как и просители, и что вы передали эти деньги епископу, а он кардиналу, а тот папе. “В моей следующей жизни, – подытоживал Макс, – знаете, кем я хочу быть? Папой. И буду поступать так же, как и он сейчас. Приберу к рукам эти проклятые деньги”. Майлз оставался безмолвным зрителем этих сцен, потому что вмешиваться ему совершенно не хотелось.

– Если б ты заплатил мне за работу, – продолжил Макс, прибегая к риторике куда более утонченной, чем можно было ожидать от человека с едой в бороде, – я бы не чувствовал себя настолько никчемным. Ведь нет такого закона, который предписывает пожилым людям быть ни на что не годными. Заплати мне, и я себя хоть немного, но зауважаю.

Настал черед Майлза кивать и улыбаться в знак согласия:

– Самоуважение, папа? Этот поезд давно ушел, и не ты ли махал ему вслед.

Макс осклабился, затем медленно помешал кофе, вынул ложку и нацелил ее на сына, парочка кофейных капель осела на груди Майлза.

– Ты пытаешься меня обидеть, – тоном бывалого человека сказал отец, – но у тебя не получится.

– Кроме того, папа, – Майлз потер влажной салфеткой кофейные пятна на одежде, – когда тебе захочется инъекции самоуважения, ты в любой момент можешь прийти в наш ресторан и помыть посуду.

– Так вот какие у тебя представления о человеческом достоинстве? Запереть старика в комнатенке без окон, чтобы он там часами мыл посуду за минимальную оплату? Половина которой отойдет госчиновникам?

Что рано или поздно Максу придется сделать, когда он совсем обнищает. Майлз надеялся, что до этого дойдет не скоро, поскольку отец был работником безответственным и вздорным. По мнению Макса, тарелка, вынутая из “Хобарт”, чиста по определению, и неважно, что к ней присох яичный желток. Но даже больше, чем клаустрофобная подсобка, Макса возмущало категорическое нежелание Майлза платить ему вчерную. Отец рассуждал так: если можно выкрасить целый дом и получить деньги в конверте – как он и получал всю трудовую жизнь, – то за стопку помытых тарелок точно не следует ни перед кем отчитываться. Макс считал, что Грейс нарочно воспитала сына этическим привередой – в пику мужу. Если бы он предвидел, что мальчик вырастет столь морально негибким, он бы лично занялся становлением ребенка, но, увы, Макс ничего не замечал, а потом уже было поздно. Слава богу, второй сын, Дэвид, лучше понимает своего отца.

– Я бы нанялся к тебе в ресторан, если бы время от времени я мог работать за стойкой, – сказал Макс. – Обожаю готовить бургеры, ты же знаешь. И мне нравится общаться с людьми.

– Сперва тебя пришлось бы пропустить через “Хобарт”, – ответил Майлз, – отполоскать твою бороду от крошек. Как ты не понимаешь, люди приходят в “Имперский гриль” поесть, а ты – ходячий ингибитор аппетита.

– В мои семьсят, – продолжил отец как ни в чем не бывало, – по лесенкам я лазаю ловчее шимпанзе.

И это снова был намек на покраску церкви. Старик ловок, признавал Майлз, и физически, и в обращении со словами. Майлз давно прекратил попытки загнать его в угол.

Однако настойчивость, с каковой Макс рвался потрудиться для прихода, вызывала недоумение. Тридцать лет назад, когда отец Том нанял другого работника на покраску Св. Екатерины, Макс поклялся, что отныне его ноги не будет в приходе. Правда, до того он лет десять не заглядывал в церковь, предоставив жене и сыну (Дэвид тогда еще не родился) посещать мессы. Будучи главой семьи, полагал Макс, он тоже в этом участвует, пусть и не напрямую. Работник же, нанятый отцом Томом, был чертовым пресвитерианином, никоим образом не связанным с их приходом. Пусть Макс и не был практикующим католиком, но его законная супруга практиковала эту веру с утра до ночи, как было заведено в семье ее родителей. И помимо прочего, Макс произвел на свет еще одного маленького католика, чего нельзя ему не зачесть.

До сих пор Макс был верен своей клятве, и почему, спрашивал себя Майлз, он вдруг передумал. Его желание помочь с покраской церкви – своего рода завуалированное раскаяние? Майлз не припоминал, чтобы его отец когда-либо и в чем-либо раскаивался, хотя поводов имелось предостаточно. Для начала Макс не стремился быть хорошим отцом, а еще менее – хорошим мужем. Если начистоту, то и маляром он был не самым добросовестным. Он не любил зачищать поверхности, а краску клал густо и небрежно. Работе он предпочитал посиделки в баре и, чтобы поскорее перейти от первого к последнему, работал быстро, даже когда ситуация требовала особой тщательности. Окна он красил закрытыми и не протирал стекло, когда случайно касался его кистью.

У любого другого человека его возраста желание покрасить церковь могло сойти за предлог провести побольше времени с сыном, которому он прежде уделял мало внимания, но вряд ли это верно в случае Макса: общение с сыновьями никогда не доставляло ему видимого удовольствия, при этом он был готов обласкать кого угодно, лишь бы ему купили пончик, а он смог бы сэкономить для приобретения очередной пачки сигарет. Нет, единственное более-менее разумное объяснение, найденное Майлзом, заключалось в том, что старость играючи выворачивает человека наизнанку. Отец Том, например, раньше всегда отправлял младших священников исповедовать паству, ныне же, одряхлев духом и телом, он умоляет отца Марка разрешить ему выслушать хотя бы одного-двух. По субботам стоит молодому священнику утратить бдительность, как тут же выясняется, что старый священник пропал, и надо со всех ног мчаться через лужайку, отделяющую ректорский дом от церкви, к сумрачной исповедальне, где старик уже терпеливо предвкушает откровения своих прихожан; на старости лет ему стали интересны их проделки и умыслы, и он щедро делился услышанным. Именно от отца Тома Майлз узнал, что его жена закрутила с Уолтом Комо.

– Я тебе еще кое-что скажу. На верхушке лестницы я не заскулю от страха, как девчонка.

– Мы с тобой похожи, папа, – парировал Майлз. – Обидеть меня у тебя тоже не получится.

– Я и не собирался, – ответил старик, демонстрируя столь прямодушную неискренность, что по-своему это было даже трогательно. – Когда ты стал таким трусишкой? Бояться высоты? Уму непостижимо! Мне семьсят, и я по-прежнему лазаю как обезьяна. А тебе сколько?

– Сорок два.

– Сорок два. – Макс вдавил окурок в пепельницу, словно поставил точку – по крайней мере, в вопросе возраста сына. – Сорок два – и боишься забраться на стремянку. Я падал с высоты двух этажей, черт подери, но я не боюсь.

– Допивай кофе, папа, – сказал Майлз. – Я должен вернуться в ресторан.

– Я упал с лесов на Дивижн-стрит, со второго херова этажа, – и приземлился на задницу в розовый куст. Тебе бы так. Но это не значит, что с тех пор я боюсь лазить по лестницам.

За окном на парковку въезжала патрульная машина с Джимми Минти за рулем. Майлз ощутил, как полицейский автомобиль задел передним бампером стену заведения, отчего пластиковые столы и пепельницы задребезжали. Джимми – в форме на сей раз – не вышел из машины, но продолжал сидеть, шевеля губами, будто разговаривал с кем-то невидимым. Лишь когда он потянулся вперед, чтобы положить микрофон, Майлз сообразил, что он просто разговаривал по рации. Трижды за два дня их пути пересеклись. Совпадение? Что ж, может быть.

– Я бы помог тебе соорудить леса, – говорил отец. – Тогда ты будешь знать, что стоишь на чем-то крепком и устойчивом.

– Я умею возводить леса, папа.

– Надеюсь, – сказал Макс. – Ведь именно я тебя этому научил, но ты, похоже, забыл об этом.

– Не забыл.

– Я взял тебя в помощники, если помнишь. Узнай об этом твоя мать, ее удар бы хватил, но я все равно разрешил тебе красить вместе со мной. А теперь, когда я прошу денег на дорожные расходы, ты предлагаешь мне ехать автостопом.

– Ничего подобного я не предлагал…

– Мне нужно отлить, – сердито перебил отец и вылез из-за стола, словно не кофе, а их беседа спровоцировала эту досадную потребность облегчиться.

Едва за Максом закрылась дверь в туалет, как Джимми Минти плюхнулся на его место, положив сверкающую черную фуражку на стол. Его рыжие волосы на висках слегка поседели, отметил Майлз. Официантка поставила перед новым клиентом чашку кофе.

– Будь добр, Джимми, – сказала она, – не врезайся в стену каждый раз, когда паркуешься. Ты пугаешь людей до смерти. Они пьют кофе, говорят или думают о своем, и вдруг ты чуть ли не въезжаешь к ним за столик. Стена-то вроде видна невооруженным глазом. Главное, вовремя остановиться перед ней.

– Вам нужно поставить здесь парочку бетонных заграждений, – улыбнулся Минти. – Спорим, Ширли, я здесь не один, кто стукается об эту стену.

– Нет, – призналась Ширли. – Но ты единственный, кто в нее ломится.

Когда она отошла, полицейский небрежно пожал плечами:

– Привет, Майлз. Это не твоя “джетта” там стоит? Ох, зря ты не потратился на антикоррозийное покрытие. Во что бы тебе это обошлось – пару сотен?

Любой разговор Минти практически с ходу сворачивал на тему денег. Ему особенно нравилось тыкать Майлзу в нос каким-нибудь недочетом в его имуществе – например, ржавчиной на “джетте”, расплодившейся в изобилии. Майлз давно подозревал, что для Джимми Минти он своего рода линейка, по которой Джимми измеряет свое собственное благополучие. Самое поразительное, размышлял Майлз, что началось это еще в их детстве на Лонг-стрит и длится до сих пор. Джимми Минти всегда тщательно осматривал вещички Майлза, допытываясь, что сколько стоит и где было куплено. Если они получали одинаковые рождественские подарки, Джимми с удовольствием объяснял, почему его подарок лучше, – потому что выбирали с умом и заплатили дешевле, ведь его отец знает, где нужно покупать, – даже если игрушка, о которой шла речь, была явной дешевой подделкой. Перечислив преимущества своего подарка, Джимми часто предлагал поменяться на некоторое время и не раз возвращал игрушку сломанной.

Тридцать лет прошло, но Майлз до сих пор помнил облегчение, которое он испытал, когда мать перевела его из городской школы в учебное заведение при церкви Сердца Христова, куда Джимми – его семья не была католической – ходу не было. Постепенно, хотя и оставаясь соседями, мальчики отдалились друг от друга, и когда обстоятельства их снова свели в старшей школе, у каждого была своя жизнь и свои друзья. Разумеется, у Джимми и жизнь, и друзья, по его словам, были лучше. После школы он отслужил в армии, пока Майлз учился в колледже, а к тому времени, когда Майлз вернулся в Эмпайр Фоллз, Джимми, женившись, осел в Фэрхейвене. Впрочем, родителей он навещал, а когда Майлз и Жанин поженились, Джимми предпринимал попытки возобновить старую дружбу, чего Майлзу совершенно не хотелось, поскольку повзрослевший Джимми Минти по-прежнему взирал на все глазами оценщика, только теперь он сравнивал жен. Последние лет десять они редко виделись, разве что на дороге в движущихся автомобилях либо если Джимми не терпелось похвастаться в “Имперском гриле” новой игрушкой для взрослых. Последний раз – год назад – он заказал стейк и торчал за стойкой, потягивая кофе, пока Майлз не удосужился заметить красный “камаро”, поставленный прямо перед входом в ресторан. И всякий раз Джимми уверял Майлза, что у него все распрекрасно, несмотря на то что ему не довелось поучиться в колледже. Если он не будет совать нос куда не просят, то почему бы ему не стать следующим шефом полиции в Эмпайр Фоллз. Впрочем, его сын Зак – он точно станет.

– Это был твой отец? – поинтересовался Джимми, кивнув в сторону мужского туалета.

– Ты же знаешь ответ. Ты сидел вон там, – Майлз кивком указал на патрульную машину за окном, – и смотрел прямо на нас.

– Свет слепил глаза, – сказал Джимми. – Мало ли кто это мог быть.

– Выходит, ты чертовски догадливый.

– Извини за вчерашнее. – Джимми, надо полагать, имел в виду молодого полицейского, придравшегося к Майлзу на Лонг-стрит. – Новичок безусый. Пока не шибко усвоил, что к чему. Хорошо, что я случился рядом. Ты что, нагрубил ему?

– И близко ничего подобного не было.

Минти пожал плечами:

– Ну все равно ты его чем-то достал. Хорошо, что я вовремя появился.

Вновь упомянув о том, как Майлзу повезло, Джимми определенно давал ему второй шанс выразить свою благодарность и был явно разочарован, когда Майлз не воспользовался предоставленной возможностью. Джимми мужественно решил, что он это переживет.

– Сердце кровью обливается, да? – сказал он. – За наш старый квартал.

– За город в целом, если уж на то пошло, – попробовал Майлз направить разговор в более общее и спокойное русло.

Судя по изумлению на лице Джимми Минти и даже обиде, такого сорта обвинение, вынесенное Эмпайр Фоллз, он счел неправомерно огульным.

– А мне здесь нравится, – заявил он. – Нравится, и все тут, и ничего с этим не поделаешь. Говорят, есть места и получше, ну не знаю. – Джимми сделал паузу на то случай, если Майлзу вздумается перечислить навскидку места куда более приятные. – Но Лонг-стрит… это совсем другое дело. Меня вызывают туда через день. Кто жену бьет, кто наркотиками торгует.

– Жен бивали и раньше, – напомнил Майлз, зная, что родной отец Джимми, Уильям, предпочитал решать супружеские разногласия именно таким способом.

Джимми сделал вид, будто не расслышал.

– Тут такие дела. – Он понизил голос: – Дом, напротив которого ты стоял, – крупнейший наркопритон в городе. Мы отслеживаем тех, кто туда наведывается. Сдается, офицер Поллард решил, что ты приехал разжиться наркотой или баблом.

– Неплохо бы разъяснить парню, – Майлз не смог удержаться от смеха, – что ему больше повезет с уликами, если он дождется, когда подозреваемый выйдет из этого дома, а не набрасываться на него по пути туда.

– Я ему так и сказал. Но согласись, твоя “джетта” смахивает на тачку для перевозки наркотиков.

– Разве? Чем же?

– Не обижайся, – качнул головой Минти, – но хозяин такого автомобиля не станет переживать, если его конфискуют.

– Я буду переживать. Это моя единственная машина.

На лице Джимми Минти было написано “ага, я его уделал!”.

– Блин, кажется, я тебя расстроил.

– Ничуть, – улыбнулся Майлз.

Его собеседник озадаченно прикидывал, как такое может быть, и наконец сказал:

– Хочешь, я открою тебе тайну? (Честным ответом на этот вопрос было “нет”, поэтому Майлз промолчал.) Что ты там делал вчера? Я занимаюсь тем же самым – иногда.

– То есть?

– Сам понимаешь. Просто заезжаешь туда, сидишь в машине и пытаешься разобраться со всем этим.

– Разобраться с чем? — Майлз искренне заинтересовался.

– С жизнью, наверное, – пожал плечами Минти. – Почему все произошло так, а не по-другому. Сдается, многие были ошарашены, когда я надел форму копа.

– Только не я, Джимми.

Минти прищурился, глядя на Майлза. Не хотят ли его оскорбить?

– Мой отец и вообще, – продолжил он, – вот что я имел в виду. Правда же, он немного поколачивал мою маму. Ты ведь на это намекал, да? И наша морозилка была забита мясом, когда охотничий сезон уже давно закончился. Короче, всякая такая хрень. Но все равно я по нему скучаю. Отец у тебя один, так я на это смотрю, хотя сейчас, оглядываясь назад, вижу, что он, бывало, хватал через край. И однако из меня получился коп, чудно это или нет. Наверное, сам Бог к этому руку приложил.

– Не исключено.

Джимми удовлетворенно кивнул:

– А взять, к примеру, тебя. Если бы твоя мать тогда не заболела, ты бы никогда сюда не вернулся, я прав? (Майлз допустил и такую возможность.) Вот я о том и говорю. Иногда приезжаю в наш старый район и просто сижу там. – Джимми помолчал. – И всегда думаю о твоей маме. Ужасно так умирать.

– Мы можем сменить тему? – спросил Майлз.

– Да запросто. – Джимми Минти выпрямился и тряхнул головой. – Не знаю, что на меня нашло. Вчера увидел тебя там и давай вспоминать, как мы с тобой дружили. И воду над дамбой… Как дела у твоей умненькой дочурки?

– Хорошо, – ответил Майлз. – Она стала повеселее. – Окончание фразы “с тех пор как прекратила встречаться с твоим сыном” Майлз опустил.

Если Джимми Минти и почувствовал, что чего-то не хватает, виду он не подал.

– Хочешь узнать еще одну тайну? По мне, так мой Зак все еще чуток неравнодушен к ней, – медленно, весомо произнес Минти, словно приглашая Майлза откликнуться с восторгом либо с раздражением. – Понятно, с подростками никогда не знаешь. Я говорил ему – будь с ней поласковей. Мой девиз: обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы с тобой обращались. Иначе далеко не уедешь. Но в их возрасте что им ни говори, все мимо.

Услыхав, как открывается дверь мужского туалета, Майлз улыбнулся. Присутствие Макса Роби редко украшало компанию, но сейчас был именно такой редкий случай.

– Я постоянно твержу ему, что если он не задумается об отметках, его ни в один колледж не примут, но куда там, у него свои соображения, все они себе на уме. Не то чтобы я его не понимал. Он смотрит на меня, а я отлично обхожусь без колледжа – да что там, лучше чем отлично, – и он смекает: какого черта. – Джимми Минти опять выдержал паузу. – Чего наши дети не понимают, так это того, что мы хотим, чтобы у них все сложилось не просто хорошо, но лучше, чем у нас. Я прав?

Возвращение Макса избавило Майлза от необходимости поддакнуть.

– Джимми Минти, – произнес Макс, усаживаясь на банкетку и вынуждая полицейского подвинуться ближе к окну. Макс глядел на Джимми с якобы неподдельным изумлением: – Господи, каким же дурачком ты был в детстве.

– Ты бы полегче, пап, – посоветовал Майлз, – он теперь всегда при оружии.

– Надеюсь, он поумнел с тех пор. – Макс протянул полицейскому пятерню: – Как поживаешь, Джимми, черт тебя дери?

Минти взирал на протянутую руку, будто сомневаясь, вымыл ли Макс ее, побывав в туалете, но тем не менее пожал:

– Здрасьте, мистер Роби.

Обращаясь к сыну, пока они с Джимми жали друг другу руки, Макс спросил:

– Помнишь, каким он был дурачком? Господи, на него было жалко смотреть. По-моему, я в жизни не встречал такого бестолкового ребенка.

Минти определенно хотелось выдернуть руку, но он не знал, как это половчее сделать, и Майлз скроил недоуменную физиономию: мол, он понятия не имеет, почему его отец так себя ведет.

– Прямо слезы на глаза наворачивались, – добавил Макс и выпустил наконец руку Минти.

Минти молчал, взвешивая все за и против, прежде чем поинтересоваться, чем же он заслужил столь низкий рейтинг.

– Полагаю, это должно стать уроком нам всем, – глубокомысленно заметил Макс. – Никогда не ставьте крест на ребенке. Ибо даже те, кому в день свадьбы шнурки завязывают, способны удивить нас и устроиться на чрезвычайно выгодную работу.

Макс объяснял суть урока с благостной миной, словно воздавал хвалу; полицейский же хмурил лоб, не зная, как к этому отнестись. Он был почти уверен, что его оскорбляют, но хотелось бы убедиться окончательно.

Майлзу, разумеется, часто приходилось наблюдать, как отец улыбается, радостно смеется и хлопает мужчин по плечу, ежесекундно издеваясь над ними, пока им ничего не остается, как двинуть ему кулаком. Лишь самые смышленые ставили его на место сразу. Макс всегда старался дать понять, что шутит он с самыми благими намерениями, и этот контекст сковывал людей. Майлз также знал, что отцовские насмешки часто срабатывали вхолостую, что и произошло с Джимми Минти.

– Мой сын, что сидит напротив, – продолжил Макс, – вечно был первый в классе. Сплошь пятерки с первого года до последнего. Можно было голову дать на отсечение, что он далеко пойдет.

Вздохнув, Майлз приготовился к неизбежной трепке. Унижая Минти, Макс смотрел на Майлза. Теперь же, взявшись за сына, он развернулся корпусом к предыдущему объекту своего ехидства.

– Нет ничего труднее, чем предугадать, что вырастет из твоего ребенка, – говорил Макс тоном человека, что провел многие годы, размышляя над этой проблемой. – Я бы на что угодно поспорил, что мой вырастет добросердечным парнем. Если его отец окажется на мели, ему потребуется помощь и он попросит сына подыскать ему работу, тот мигом откликнется. Но увы.

– Не пора ли нам уходить, папа?

– Нет, я разговариваю с Джимми Минти. Иди, если хочешь.

Майлз поймал взгляд официантки и знаком попросил счет.

– Может, Джимми и не был таким же одаренным, как ты, но уверяю тебя, он понимает, о чем я говорю.

Хотя Макс благоразумно употребил прошедшее время при повторном упоминании об интеллектуальной ограниченности Минти, морщины на лбу полицейского стали еще глубже.

– Видишь ли, Джимми, я попросил моего сына взять меня в помощники на покраску нашей старой церкви, мне надо подзаработать, чтобы уехать на Кис, но он почему-то не пожелал меня нанять. А ведь я по-прежнему лазаю по лестницам как обезьяна.

Положив пятидолларовую купюру на стол, Майлз поднялся:

– Ты уверен, что не хочешь, чтобы я подбросил тебя домой, папа? Я не стану за тобой возвращаться. И не трать попусту время, названивая в ресторан.

– Я и не собирался тебе звонить, – горделиво ответил отец. – К тому же Джимми Минти может меня подвезти на патрульной машине.

– Вообще-то это против правил, – сказал Минти. Он выглядел попавшим в ловушку, а когда Майлз поднялся, в глазах Минти мелькнула паника. Он оставался вдвоем с Максом, и он знал, что о них могут подумать окружающие: двое мужчин сидят на банкетке, тесно прижавшись друг к другу, и у одного из них крошки в бороде.

– О, конечно, – понимающе кивнул Макс и небрежно махнул Майлзу на прощанье; сам он производил впечатление человека, устроившегося на банкетке надолго. – Правила есть правила. Пусть они и дурацкие, а люди, нанятые исполнять их, еще дурнее, но что поделаешь? Закон есть закон. И нет такого закона, по которому родной сын не обязан помогать отцу в нужде, вот что я хочу сказать. Как и нет закона, который заставил бы его помочь.

* * *

Выйдя на улицу, Майлз сел в машину и включил зажигание в твердой решимости игнорировать стук в окно пончиковой. Отец, поставив на своем, теперь вносил поправки, поскольку доехать куда-нибудь ему все же было необходимо. В придачу он не успел раскрутить Майлза на “займ”. Сидя в “джетте” и притворяясь, будто не слышит отчаянного стука, Майлз подумал, что, вероятно, он понимает ход отцовский мысли лучше, чем сам Макс. А значит, нужно дать задний ход, вырулить с парковки и рвануть прочь. Преподать старику урок. Но благодарность Максу за то, что он от души поизмывался над Джимми Минти, пересилила, и, отбросив притворство, Майлз обернулся к окну. И мигом развеселился, ибо сцена в обрамлении оконного переплета дорогого стоила. Для того чтобы постучать по стеклу, Максу пришлось потянуться вперед, и его влажная пахучая подмышка оказалась на одном уровне с физиономией полицейского. Да, он был благодарен отцу за то, что он таков, каков есть, в полном согласии с проповедями Минти.

Плоской подошвой Майлз нащупал рядом с педалями под потертым ковриком металлическую неровность – очевидно, ржавчина добралась до ходовой части. Минти был прав на сей счет: надо было раскошелиться на антикоррозийное покрытие. Глядя, как двое мужчин выбираются из-за столика, Майлз сообразил, что Джимми Минти наврал про свет из окна заведения, бивший ему в глаза. Происходившее по ту сторону стекла виделось ясным и четким, как на картинах Эдварда Хоппера, и Джимми отлично мог все разглядеть. Глупая ложь. Мелкая и практически бессмысленная, и Майлз предположил, что это не столько вранье, сколько образ жизни, стратегия выживания в этом мире, и у него появилась еще одна причина – словно ему мало было – усомниться в правдивости всего, что говорил Минти за столом. Пока Минти расплачивался у кассы, а Макс покупал сигареты в автомате, у Майлза во рту возникло неприятное ощущение. К слишком большой дозе кофе примешался желудочный сок. Либо это привкус злости вперемешку со страхом. Майлз медленно сглотнул, норовя загнать поглубже то, чем бы это ни было.

Из ресторана они вышли вместе, и Майлз увидел, что оба разжились зубочистками.

– Ты молодец, Джимми, – донесся до Майлза голос отца. – Скажу тебе как на духу: по-моему, лучше иметь в сыновьях полного идиота, чем неблагодарного зазнайку.

Минти не сел в свой патрульный джип, но подошел к “джетте” и знаком попросил Майлза опустить стекло.

– Давай пройдемся немного, – предложил он конфиденциальным тоном.

– Мне пора вернуться в ресторан, – ответил Майлз.

– Это займет минуту, две.

– Да ладно тебе, – сказал Макс. – Я подожду тебя в машине. А ты иди посекретничай с Джимми Минти.

Майлз последовал за полицейским к его джипу. Минти жевал зубочистку, словно раздумывал, с чего начать.

– Не надо бы мне, но мы с тобой столько лет друг друга знаем… Я хотел сказать об этом в ресторане, но тут появился твой старик, и я не стал, чтобы его не волновать.

– Ты о чем, Джимми?

– Тут такое дело… По городу сейчас ходит много наркоты. Скажи брату, чтобы был поосторожнее.

Майлз мгновенно ощетинился, и задела его не столько предполагаемая виновность Дэвида, сколько подразумеваемая близость между ним и Минти.

– С чего вдруг Дэвиду осторожничать?

– Эй, я понимаю. Он – твой брат. Я просто говорю.

– Нет, Джимми. Что ты хочешь сказать?

– Я просто… ничего. Забудь. Я просто говорю. Умный поймет. – Он задумчиво перебросил зубочистку в другой уголок рта. У Майлза руки чесались выхватить зубочистку и запечатать Джимми пасть, проткнув этой тонкой палочкой обе губы. – И я все думаю, как бы переживала твоя мама…

Не бить же вооруженного копа средь бела дня в самом центре Имперской авеню. Майлз развернулся на каблуках и зашагал к “джетте”. Его внезапный демарш застиг врасплох отца, шарившего в бардачке. Это зрелище произвело непредвиденный эффект: Майлз двинул обратно к Минти, все еще стоявшему рядом с патрульной машиной.

– Послушай, – сказал он, – ты ничего не знаешь о моей матери, так? Поэтому прекрати упоминать о ней.

– Эй…

– Нет, заткнись и слушай, Джимми. – Ярость душила Майлза, кровь приливала к щекам. Выходит, тот привкус во рту появился не от страха, а от нарастающего гнева. – Ты… ничего… о ней… не… знаешь. Повтори так, чтобы я был уверен, что ты понял.

Джимми Минти побледнел.

– Эй, ладно. Я реально мало что о ней знал.

– Прекрасно. – Ярость Майлза поутихла, и до него дошло, что он перегнул палку. – Здорово.

– Не следовало тебе говорить мне “заткнись”, – сказал Минти. – По крайней мере, не на людях. Эта форма обязывает людей к уважительному отношению.

– Верно, – признал Майлз, краснея от стыда, но не желая раскаиваться: его гнев был справедливым. – Все верно, извини. Просто не делай вид, будто ты был хорошо знаком с моей матерью.

– Эй, я всегда считал ее потрясающей женщиной. Только это я и имел в виду… – Минти осекся, вероятно заметив, что Майлз опять свирепеет. – Я лишь говорю, что твоему брату надо быть поаккуратнее. Все в курсе, что он выращивает марихуану там у себя…

– Видишь? – сказал Майлз. – Вот в чем твоя ошибка. Не все в курсе. Я, например, нет. – Это было правдой. Наверняка Майлз не знал.

– Что ты так раздухарился, Майлз? Я пытаюсь по старой дружбе предупредить тебя и твоего брата…

– Нет, – перебил Майлз, он вдруг совершенно успокоился. – Я тебе не верю. Понятия не имею, зачем ты это говоришь, Джимми. И почему в последнее время я повсюду на тебя натыкаюсь. И почему мое имя всплыло в твоем разговоре с миссис Уайтинг в судебном здании… (Минти моргнул и отвел глаза.) Но я точно знаю, что ты заботишься не о моем благополучии. В этом у меня сомнений нет. Так что отныне, если хочешь оказать мне услугу по старой дружбе, держись подальше от меня и моей семьи. К твоему сыну это тоже относится. В Эмпайр Фоллз полно девушек. Он может выбрать любую, я не против. Только одна ему не достанется, и зовут ее Тик.

Хитрая улыбка начала расползаться по лицу Минти, и Майлз зашагал прочь из опасения поддаться соблазну стереть ухмылку с физиономии полицейского.

– За что ты меня так не любишь, Майлз? – сказал Минти ему вслед. – Я никогда этого не понимал.

Не оборачиваясь, Майлз ответил:

– Назовем это особенностями моего характера.

Сидя за рулем, Майлз, прежде чем повернуть ключ зажигания, выждал, пока патрульная машина Минти не исчезнет за углом.

– Господи, каким же дурнем он был, просто загляденье, – с нежностью припомнил Макс.

– Он не был тупицей, папа. Он был пронырливым, подлым, завистливым и опасным. Таким и остался.

– Чего ты на меня злишься? – спросил отец. – Злись на Джимми. Я тут ни при чем, я лишь никчемный старик.

Майлз включил заднюю передачу.

– Ты нашел то, что искал в бардачке?

– Я позаимствовал десять долларов, – смиренно сказал отец. – Хотел тебе сказать, но ты не дал мне шанса.

– Конечно.

– Я хотел, – настаивал Макс – возможно, искренне. Случалось, он говорил правду, когда это было ему выгодно. – Если бы ты нанял меня, я бы не сидел без гроша в кармане. А сумей я подзаработать, ты бы избавился от меня на всю зиму.

Выруливая с парковки, Майлз крутил головой, высматривая, не мчится ли кто по Имперской авеню. Когда они с матерью отправлялись пешком в центр города на субботний утренний спектакль в театре “Вижу”, тротуары были запружены людьми, а проезжая часть забита автомобилями, и пешеходы поворачивались боком, чтобы дать друг другу пройти. На светофорах они переходили улицу, петляя между машинами, сгрудившимися по обе стороны зебры. Ныне Майлз ехал по пустынной Имперской авеню по направлению к старой рубашечной фабрике (БЕЗ ПРОПУСКА НЕ ВХОДИТЬ), где работала его мать, чтобы им было чем платить за аренду маленького домика на Лонг-стрит, в темной спальне которого на втором этаже Грейс, когда рак вернулся в последний раз, кричала в агонии так громко, что соседям было слышно. Разумеется, Джимми Минти слышал ее крики. Они донеслись и до скромного католического колледжа в Портленде, где учился Майлз, и он заторопился домой, хотя мать умоляла его этого не делать.

Глядя на безлюдную улицу, Майлз невольно склонялся к мысли, что все жители города могли слышать ее жуткие крики. Его брат, тогда еще совсем юнец, прятался на дне пивной бутылки, отец – на Флориде-Кис. И сейчас Майлзу нетрудно поверить, что ее крики спровоцировали массовый исход, длившийся вот уже два десятилетия, паническое бегство прочь от ее боли опустошило город.

– Высади меня у “Каллахана”, – попросил Макс.

Майлз выдержал паузу, затем уставился на отца.

– Ты имеешь в виду вон тот “Каллахан”? – спросил он, указывая на краснокирпичный бар на противоположной стороне улицы, заведение, принадлежавшее его теще.

– Точно.

– И ради этого ты заставил меня сделать крюк?

– Может, я хотел подольше побыть с моим сыном. Или это запрещено законом? – Майлз вздохнул. У старика определенно не было совести. – А с какой стати у тебя тут справочник по недвижимости на Мартас-Винъярде? – полюбопытствовал отец, тыча пальцем в бардачок.

– Это запрещено законом?

– С тебя станет переехать на какой-нибудь остров, – не унимался Макс, – и бросить меня здесь без работы. А если я захочу тебя повидать, мне придется добираться вплавь.

– Я никуда не уезжаю, папа. Ты же сам сказал, – напомнил Майлз, – далеко мне не уйти. Я провел там неделю в отпуске.

– Мог бы взять меня с собой. Я бы не отказался от отпуска. Но тебе и в голову не пришло, верно?

Майлз остановился рядом с “Каллаханом”. Когда отец начал вылезать из машины, Майлз сказал:

– Папа, у тебя до сих пор еда в бороде.

– Ну и что? – буркнул отец, захлопывая дверцу перед возможностью начать новую жизнь.

Глава 6

– Похоже, миссис Роудриг не нравится моя змея, – сообщила отцу Тик.

Было это в четверг, в середине сентября, а по четвергам Тик с Майлзом всегда ужинали вместе, поскольку Жанин до восьми вечера исполняла обязанности администратора в фитнес-клубе, Тик же отказывалась садиться за стол вдвоем с Матёрым Лисом. Вдобавок в “Имперском гриле” четверги были объявлены китайскими. На сей раз Дэвид приготовил нечто особенное под названием “дважды сваренная лапша с гребешками в соусе хойсин”. Его брат, глядя на эту авантюрную стряпню, улыбался и вспоминал старого Роджера Сперри, чьими фирменными блюдами всегда были жаренная во фритюре треска с соусом тар-тар, картофельное пюре с говяжьей подливкой, а на десерт яблочное пюре с так называемыми домашними булочками. Насчет макарон у Роджера имелась своя теория, которую он, впрочем, не часто применял на практике, – держать макароны в кипящей воде, пока они точно не сварятся, чтобы не варить второй раз. А кроме того, настаивал Роджер, какого черта было сражаться в окопах мировой войны, если, вернувшись домой, ты принимаешься потчевать клиентов хойсином, то есть не пойми чем. Так поступают те, кто проиграл войну. (Роджер не делал различий между японцами, в вооруженном конфликте с которыми он участвовал, и китайцами, не воевавшими ни на чьей стороне.)

“Международные вечера” поначалу вызывали у Майлза большие сомнения; идея принадлежала его брату и являлась частью плана по привлечению клиентов со стороны – в конце концов, надо же было что-то делать, если они хотят, чтобы ресторан выжил в условиях местной экономики. Пятничные и субботние вечера не сразу принесли прибыль, но Дэвид верно предсказывал: недорогая этническая еда рано или поздно привлечет студентов и молодых преподавателей, а потертую, прожженную сигаретами стойку и шаткие столики “Гриля” эта публика сочтет “честными”, или “ретро”, или еще чем-нибудь этаким. В этот лишь второй китайский четверг – придуманный в дополнение к итальянским пятницам и мексиканским субботам – Майлз радовался почти полному ресторану; многие пришли впервые, видимо не желая упускать шанс выяснить, улучшает ли вкус лапши повторная варка. В короткое затишье Дэвид поднял голову от плиты, оперся на кулинарную лопатку и, поймав взгляд Майлза, выгнул бровь. Недурно? Майлз кивнул. Недурно.

В самом деле, этим вечером все было более чем “недурно”. Конечно, первая неделя по возвращении с Винъярда выдалась тяжелой, но этого следовало ожидать. Каждый год Майлз покидал остров с неизбывным ощущением, что ни он лично, ни его жизнь не состоялись. Остров ли навевал такое настроение? Возможно. Хотя скорее это было как-то связано с Питером и Дон: сами того не желая, они напоминали ему, кем он хотел стать, когда все трое учились в колледже. Впрочем, не факт, что их тоже не мучили подобные сожаления. В студенческую пору Питер мечтал стать драматургом, Дон – поэтом. По их рассказам о том, чем они занимаются на телевидении, легко было предположить, что теперь они спрашивают себя, стоило ли отказываться от достижения первоначальных высоких целей. И может быть, им, как и Майлзу, хотелось верить, что в некоей параллельной вселенной у каждого имеется двойник, проживающий за них ту жизнь, о какой человек мечтал в юности.

Но подобные фантазии были чистым самообманом. Начать с того, что Майлз даже не был уверен, сам ли он выдумал эту альтернативную жизнь или своровал у матери, пропитавшись ее надеждами и желаниями. Еще в детстве, оторвавшись от книги, Майлз замечал, что мать исподволь наблюдает за ним. “Мой маленький ученый”, – говорила она. Позднее, в колледже, ему представлялась крайне заманчивой жизнь его преподавателей, щедро сдобренная книгами и мыслями, достойными обсуждения, и, возможно, рассуждал он, мать права: жизнь интеллектуала и есть его истинное призвание. Одно он знал наверняка: он никогда не мечтал зарабатывать на жизнь, угощая других преподавателей дважды сваренной лапшой.

Держа поднос на согнутой руке, Шарлин ловко раздавала и собирала тарелки, и с такого расстояния она виделась той девушкой, в которую Майлз по уши втрескался в старшей школе, – девушкой настолько женственной в свои восемнадцать, что пятнадцатилетний Майлз рядом с ней чувствовал себя десятилеткой. Глядя на нее сейчас, Майлз поостерегся бы утверждать, что стал невольной жертвой обстоятельств. Да, его привлекала интеллектуальная жизнь, и, несомненно, упования матери сформировали его представление о самом себе, но когда она заболела и Майлз, бросив учебу, вернулся в Эмпайр Фоллз, чтобы управлять “Грилем” с подачи миссис Уайтинг, побуждения его не были полностью альтруистическими. Он искренне хотел быть рядом с матерью, а поведение брата уже тогда вызывало тревогу. Но он также думал о Шарлин, прикидывая, что три года разницы в возрасте не имеют существенного значения, когда ему двадцать один, а ей двадцать четыре. Пусть и на предложение миссис Уайтинг, сделанное по телефону, он ответил, что ему нужно хорошенько все обдумать, решение было принято в ту же секунду, когда он положил трубку. Тем летом первый муж Шарлин сбежал в неизвестном направлении, и Майлз понадеялся, а вдруг… мало ли что. И был потрясен, когда, вернувшись в Эмпайр Фоллз, узнал, что Шарлин уже обручилась с мужем номер два.

Нет, он не был жертвой. А если начистоту, представься ему шанс переписать сценарий жизни, он вряд ли бы им воспользовался. По крайней мере, не этим вечером в ресторане, который однажды перейдет в его собственность, не сидя за одним столиком с дочерью, чья жизнь не будет связана с Эмпайр Фоллз, к чему он приложит все усилия. Мать думала то же самое о его взрослой жизни, и это немного смущало, но в данный момент он не мог не чувствовать себя на коне. Впервые за десять лет дела в ресторане двинулись в гору. Дэвид вроде бы изгнал наиболее злостных из своих демонов. Тик, казалось, привыкала к мысли о разводе родителей. Майлзу было чем утешаться, и хотя на прочность сложившейся ситуации рассчитывать не следовало, по вечерам, подобным нынешнему, жизнь виделась Майлзу почти… почти удовлетворительной.

* * *

– Но проблема не в этом, – говорила Тик, используя вилку как дирижерскую палочку, чтобы выделить нюансы своего отношения к учительнице рисования. Майлз, косясь на вилку, был благодарен дочери за то, что, в отличие от дедушки Макса, она, иллюстрируя свои идеи жестами, не швырялась едой. – Что, если бы змея ей понравилась? Так было бы еще хуже. Потому что, если бы ей понравилось, я бы решила, что моя змея совсем не удалась.

Майлз постарался подавить улыбку, но тщетно. Проницательность, с каковой его дочь судила о взрослых, нередко поражала. В данном случае Тик отлично понимала, чего стоит вердикт дуры. С Дорис Роудриг – Дорис Флинн в те годы – Майлз учился в старшей школе и знал, что мозги ее склеились намертво еще в средней католической школе. Ее жизненная философия не менялась с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, и в дальнейшем, что бы ни происходило вокруг, Дорис лишь утверждалась в сознании своей правоты. По настоянию департамента школьного образования ей пришлось окончить летние курсы в колледже Фармингтона, иначе она потеряла бы работу, но повышение квалификации ничуть не поколебало ее самобытного мировоззрения, не испорченного, как она гордо заявляла, университетской заумью.

В Билле Роудриге, местном страховщике, она обрела идеального спутника жизни и бесконечно терпеливого в придачу: ее претензии на превосходство, недоступные пониманию окружающих, кажется, нисколько не утомляли супруга. Майлза не раз выбирали в родительский комитет, и, будучи знаком со многими из учителей Тик, он из принципа не отзывался о них плохо, сколь бы невежественными и узколобыми они ни были, однако для Дорис ему не раз хотелось сделать исключение. За последние пять лет она конфликтовала с Майлзом по различным поводам – составление учебной программы, выбор книг для школьной библиотеки, найм преподавателей, – но с того дня, когда на общем собрании он попросил ее коротко рассказть, чем Эндрю Уайет отличается от Джексона Поллока, а затем, воспользовавшись ее смятением, предложил объяснить, почему история искусств не включена в ее курс, Дорис Роудриг намеренно избегала его. По словам Тик, она и ее избегает: посадила за стол вместе с наиболее равнодушными к искусству учениками и притворилась, будто этого стола не существует.

– Не забывай, – напомнил дочери Майлз, – она настроена не против тебя, но против меня. Может, она думает, что я добиваюсь ее увольнения.

– А ты добиваешься?

– Учителей нельзя уволить, если только они не растлевают учеников, – ответил Майлз. – Дорис вроде никого не растлевает, если не ошибаюсь? (Но Тик опять сосредоточилась на своей тарелке, вдумчиво перемещая ингредиенты блюда, словно ей хотелось придать пище более артистический вид.) Она высказала какие-то конкретные претензии к твоей змее?

– В том-то и проблема, – оживилась Тик и снова взмахнула вилкой как дирижерской палочкой. С недавних пор все ее высказывания начинались оборотами со словом “проблема”: у нас проблема, вот в чем проблема, проблема не в этом. – Она помалкивает. Но, по-моему, ей больше всего не нравится, что моя змея напоминает настоящую змею.

– Допустим, – согласился Майлз. Ему пришло в голову и другое допущение, более фрейдистское, однако он счел, что его дочери-подростку рановато беспокоиться о подавленной сексуальности.

– Что интересно, – продолжила Тик, – чем лучше я нарисую змею, тем больше она будет походить на то, что учительница терпеть не может, и тем более низкую оценку я получу. И как следствие, – это выражение было еще одним из списка новых риторических приемов Тик, – если я хочу хорошую отметку, я должна постараться нарисовать змею плохо.

– Либо вовсе не рисовать змею, – почувствовал себя обязанным вставить Майлз.

– Но задание было нарисовать свой самый удивительный сон, а это и есть мой самый удивительный сон.

– Понимаю, – сказал Майлз. – Однако ты не доверяешь суждению учительницы о достоинствах твоей змеи, так?

– Так.

– И как следствие, – ухмыльнулся Майлз, – можно предположить, что и само задание представляется тебе не слишком разумным, согласна? Нарисуй ей ангела. Миссис Роудриг возрадуется, обнаружив, что тебе снятся ангелы. – Он знал, о чем говорил. Дорис Роудриг, никогда не видевшая смысла в разделении церкви и государства, всячески приветствовала религиозную тематику в работах учеников.

– Но мне снятся змеи.

– Твои сны – не ее ума дело, – ответил Майлз, слегка удивляясь нарастающей злости при мысли о том, что развитие его дочки, да и других способных ребят, доверяют людям масштаба Дорис Роудриг.

– Знаешь, в чем твоя реальная проблема? – сказала Шарлин, несколько раз проходившая мимо их столика и, очевидно, услышавшая достаточно, чтобы вставить свое веское слово.

Шарлин не зря всю свою жизнь трудилась официанткой в маленьком городке. Она вмешивалась в разговоры посетителей с уверенностью как в себе, так и в том, что она имеет на это полное право. Минувшей весной у Дэвида и Майлза возникли опасения в связи с их новой вечерней клиентурой и, в частности, университетскими профессорами, вряд ли привыкшими к тому, что официантка склонна прояснять ход их мысли. И будут ли они оставлять чаевые женщине, которую их способность рассуждать логически, мягко говоря, не впечатляет? Шарлин наскоро обдумала эти предостережения и отвергла их. Во-первых, сказала она, если послушать их разговоры, окажется, что многим профессорам сильно не повредит толмач со стороны. А во-вторых, несмотря на их ухоженные бородки, отглаженные хлопковые брюки и твидовые пиджаки, преподаватели колледжа отсчитывают чаевые по тому же принципу, что и простые смертные мужчины, – ориентируясь на размер лифчика. Короче, у Шарлин с ними полный порядок, но все равно спасибо, что предупредили.

– Твоя реальная проблема, – объявила она Тик, – в том, что ты витаешь в облаках, когда нужно уписывать за обе щеки. Не посвятить ли нам твоего папу в твой маленький секрет?

– Проблема не в этом… – начала Тик, направив зубцы вилки на Шарлин, которая неожиданно выхватила вилку и направила ее на Тик; та откинулась назад в притворном ужасе.

– И не надо заговаривать мне зубы: “проблема в том, сем…”

– Что за секрет? – спросил Майлз.

Отдав вилку Тик, Шарлин уткнула руки в бока и воззрилась на него как на любимое домашнее животное, собаку, например, сумевшую найти путь к ее сердцу, хотя у нее имеются и другие, более прикольные псы:

– Весь этот разговор затеян с целью отвлечь твое внимание от очевидного факта: Тик не ест свой ужин. Опять.

В придачу к присвоенному праву вмешиваться в беседы клиентов многопрофильная официантка Шарлин не упускала случая напомнить посетителям: непростительно выбрасывать хорошую еду, когда другие люди едва не голодают. Она была особенно бдительна в отношении Тик, вес которой на медосмотре прошлой весной признали ниже нормы. Не только пищевые привычки Тик вызывали нарекания Шарлин. Она годами выговаривала Майлзу за то, что он постоянно кусочничает и подъедает, вместо того чтобы сесть и нормально заправиться. Изо дня в день он совершает классическую ошибку ресторатора, съедая свои огрехи – лишнюю порцию картошки, недо- или пережаренный бургер, – и не когда он голоден, но по стечению обстоятельств. Сегодня, например, слопал целую тарелку биска[3], приготовленного Дэвидом, просто чтобы освободить кастрюлю. По мнению Шарлин, если бы Майлз заставил себя сбрасывать в отходы каждый ломтик жареной картошки, упавший на стойку, он бы весил не больше своего худощавого и мускулистого брата.

– Нехорошо раскрывать чужие тайны, – насупилась Тик. – Я так никогда не делаю.

– Потому что ты не хочешь неприятностей, – парировала Шарлин.

– Она в целом неплохо управилась, – робко сказал Майлз, указывая на тарелку Тик. Верно, Тик разровняла еду, искусно вычленив пространство в центре тарелки, как бы давая понять: там, где прежде была еда, теперь пустота. Тем не менее, на глаз Майлза, по крайней мере треть порции, поданной Дэвидом, исчезла.

– Нет, Майлз, – возразила Шарлин, – это ты неплохо управился. Ты умял биск, а последние минут пятнадцать таскал кусочки из тарелки Тик. И не говори, что это не так, потому что я за тобой следила.

Ладно, Майлз и вправду изредка подцеплял вилкой кусочки из порции своей дочери – удивляясь всякий раз, до чего же вкусными получаются у Дэвида его “блюда дня”.

– Но, Шарлин, что я могу поделать, если я не голодна. – Тик отодвинула от себя тарелку, поскольку продолжать фокусничать уже не имело смысла. – Человек же не виноват в том, что он не голоден.

Шарлин придвинула тарелку обратно к Тик:

– Нет, виноват. И мы даже знаем, кто этот человек. Кейт Мосс – вчерашний день, детка. Кушай.

Когда она удалилась, Тик улыбнулась отцу полупристыженно, проткнула вилкой крошечный гребешок, политый хойсином, и откусила половинку.

– У Шарлин тоже есть секреты? – с надеждой спросил Майлз.

Ему было приятно услыхать, что она за ним следила, в этом он усмотрел намек на возможность – пусть пока и весьма отдаленную – трансформации их давней дружбы во взаимное чувство. У Шарлин на данный момент никого не было, а развод Майлза вскоре станет официальным, так что шансы у него сохранялись. И ведь многие годы Шарлин утверждала, что Майлз – мужчина именно того типа, в которого она бы влюбилась, будь у нее побольше мозгов. Хороший человек, прямой и честный, и при минимальном поощрении он будет любить ее до конца своих дней. И это тоже свидетельствовало в его пользу.

К несчастью, Шарлин также признавалась, что даже после четырех неудачных браков ее неудержимо влечет к плохим парням из тех, у кого внутри все наперекосяк и кто дает деру, стоит возникнуть малейшим трудностям. У них мощные авто, и водят они бесшабашно, что ей особенно нравилось. Нельзя предугадать, как все сложится, сойдись она с человеком вроде Майлза, но Шарлин подозревала, что спустя некоторое время она остервенеет, и даже пуще, чем Жанин, хотя, казалось бы, куда уж пуще. “Я просто не смогла бы идти по жизни на твоей скорости, Майлз, – сказала она ему однажды. – Тебе когда-нибудь хотелось вдавить педаль в пол и просто посмотреть, что из этого выйдет?” А значит, скорее всего, шансов у него немного.

– У всех есть секреты, папочка, кроме тебя, – говорила Тик.

Поразмыслив, Майлз спросил:

– С чего ты взяла, что у меня вообще нет секретов?

– Не то чтобы у тебя их нет, – не сразу ответила Тик, вилкой она больше не размахивала. – Просто все тут же о них узнают.

– По-моему, ты повторяешь то, что говорит твоя мать.

– Я повторяю то, что все о тебе говорят. Потому что это правда. Я же больше похожа на маму, – сумрачно добавила она, словно не слишком этим гордилась. Когда они с Жанин подали на развод, Тик принялась каталогизировать свои различия и сходства с каждым из родителей, словно полагая, что такая генетическая дорожная карта поможет ориентироваться в пространстве ее будущего. – Я стану хорошо хранить секреты. Если изменю мужу, никто об этом не узнает.

Майлз открыл рот, потом закрыл и, наверное, в стотысячный раз задался вопросом: существует ли на свете еще одна такая же шестнадцатилетняя девочка?

– Тик, – произнес он наконец.

– Я не говорю, что буду изменять ему, – пояснила она. – Я только сказала, что сумею сохранить это в тайне.

Ответить Майлз не успел: над входом звякнул колокольчик, и в дверном проеме, легка на помине, материализовалась Жанин. И с разгону зашагала по переполненному залу прямиком к ним. Тик, даже не оборачиваясь, поняла, что явилась ее мать, и подвинулась к окну, освобождая для нее место.

– Мы не ждали тебя так рано. По меньшей мере, не раньше чем через час, – сказал Майлз, когда Жанин, усевшись на банкетку, стягивала через голову свитер, под которым обнаружился купальник для аэробики.

– Ну да, и, однако, я здесь, – ответила Жанин. – И не пялься на мою грудь, Майлз. Пока мы были женаты двадцать лет, она тебя ни разу не заинтересовала.

Майлз почувствовал, что краснеет, потому что он действительно пялился на ее грудь.

– Это неправда, – смущенно произнес он. На самом деле и сейчас интерес у него вызвала не столько ее грудь, сколько то, как вызывающе смотрелась эта часть тела под тугим купальником, – впрочем, в присутствии дочери развивать эту тему он не стал.

– Я только что закончила в клубе, – пояснила Жанин. – Мне жарко, я в поту, а душ принять не удалось. Ты готова ехать домой? – спросила она у Тик.

– Наверное, – ответила Тик.

– “Наверное”, – передразнила Жанин. – А кто-нибудь знает наверняка? К кому мы можем обратиться за точным ответом?

– Я должна забрать рюкзак, – сказала Тик. – Тебе обязательно на всех набрасываться, да?

– Да, крошка, обязательно. – Жанин встала, пропуская Тик. – Поймешь, когда тебе стукнет сорок.

– Тебе сорок один, – напомнила Тик. – В январе будет сорок два.

Майлз смотрел вслед дочери, направлявшейся в подсобку, обуреваемый, как обычно в последнее время, жуткой смесью непримиримых эмоций: стыдом за неудавшийся брак, злостью на Жанин за то, какую роль она в этом сыграла, злостью на себя и свое поведение и благодарностью за то, что они достаточно долго оставались преданы плохой идее завести ребенка. Любопытно, испытывает ли Жанин нечто подобное или же ей удалось свести свои переживания к простым сожалениям? Повернувшись к Жанин, Майлз увидел, как она стащила гребешок из тарелки дочери.

– Черт, – сказала она, смекнув, что ее застукали. – Черт, это вкусно.

– Заказать тебе? – предложил Майлз. – Поешь немного, тебе не повредит.

– Ошибаешься, Майлз. Повредит, и еще как. Я не собираюсь больше толстеть, никогда… Сделай мне одолжение, – обратилась она к Шарлин, проходившей мимо, и всучила ей тарелку, – убери это отсюда, ладно? – Затем снова повернулась к Майлзу: – Знаешь, как называют таких, как ты? Подстрекатель. (Этот же термин годится и для Жанин, подумал Майлз, ее родная дочь уже так о ней отзывалась.) Ты больше не будешь закармливать меня, дружище. Отныне я распоряжаюсь моим телом целиком и полностью.

– Хорошо, – ответил Майлз. – Рад за тебя.

Если Жанин и уловила сарказм, она не отреагировала. Ее злость вдруг выветрилась, и, когда появилась Тик с рюкзаком, Жанин сказала:

– Будь добра, подожди меня в машине. Я хочу переговорить с твоим отцом, это ненадолго.

Тик наклонилась и поцеловала Майлза в щеку:

– До завтра, папочка. У тебя будет время проверить мое эссе?

– Для тебя время всегда найдется, – ответил Майлз. – Хотя это было не очень красиво – дурачить меня за ужином, притворяясь, будто ты ешь.

– Знаю, – легко раскаялась Тик. – Но тебя так просто обмануть.

Когда она вышла за дверь и не могла их слышать, Майлз развернулся к Жанин:

– Ты с ней чересчур строга в последнее время.

Стоило ему это произнести, как он понял, что совершил ошибку. По Майлзу, одно из величайших таинств брака заключалось в том, что, высказав нечто вроде бы вполне разумное, ты внезапно понимаешь, что сказал не то. Он столько лет говорил Жанин не то, что сделался крайне осторожным, тестируя в уме заготовленные фразы, прежде чем произнести их вслух, и все равно часто промахивался. Конечно, всегда можно предположить, что в их браке правильного способа высказаться в принципе не существовало, и выбирать приходилось не между “тем” и “не тем”, но между “не тем”, “совсем не тем” и “несусветной чушью”. Промахи разной степени тяжести были просто запрограммированы либо возникали в силу того обстоятельства, что говорил эти неправильности Майлз.

– Ну кто-то же должен! – мигом разъярилась Жанин, и соски под купальником из твердых сделались острыми. – Ведь с отцом и дядей ей все сходит с рук. – Майлз приготовился возразить, но его жена – ему следовало бы это предвидеть – еще не закончила: – И Уолт не лучше. Чем хуже она с ним обращается, тем больше он к ней подлизывается.

– Жанин, она еще ребенок. – И добавил про себя: “Наш”.

Его будущая бывшая схватила чистую ложку, приставила к своему виску и покрутила.

– Ты ошибаешься, Майлз. Во-первых, она уже не ребенок. Если мне не веришь, просто посмотри на нее. Теми же глазами, какими смотришь на других людей. Во-вторых, и что с того? Я никогда не была ребенком, и ты тоже. Стоило мне научиться ходить, как я уже меняла себе подгузники. А Тик жила как в сказке, и ты это знаешь.

– Но разве мы не этого хотели? Я думал, мы оба стремились создать ей такую жизнь.

– Всему есть предел, Майлз.

Он представил, что сейчас видит Тик, наблюдая за ними из машины: сдвинув головы, чтобы их не подслушали, они опять орут друг на друга. Нет, последний год в жизни их дочери выдался каким угодно, но только не сказочным. А возможно, и другие годы тоже были не такими уж расчудесными.

– Жанин, – Майлз внезапно ощутил страшную усталость, – мы могли бы не ссориться?

– He-а. Двадцать лет мы только этим и занимались, если ты забыл. А кроме того, всякий раз, когда в этой чертовой школе возникает проблема, они звонят не кому-нибудь и не тебе, они звонят мне. И мне, а не тебе приходится посреди рабочего дня мчаться в школу.

– Разве я в этом виноват? Я был бы только рад звонкам из школы. Уступи мне преимущественное право на опеку…

– Да? И где бы она жила? Здесь с тобой наверху? А ты бы перетащил свои жирные фритюрницы в подвал, иначе ей негде было бы разместиться?

– Тут ты права. – Майлз постарался, чтобы в его голосе не прозвучала горечь. – В итоге без жилья остался л. И кстати…

– Не начинай. – Жанин целилась в него ложкой. – Даже не пытайся.

– Ладно, – не стал спорить Майлз, поскольку он уже начал и теперь Жанин было не отвертеться.

Жанин не раз обещала поговорить с Уолтом о доме. Самое разумное и честное со стороны Уолта было бы выкупить долю Майлза – или то, что могло бы считаться его долей, существуй таковая официально. При разводе дом достанется Жанин, Майлзу же было предписано выплачивать половину по ипотеке до тех пор, пока дом не будет продан либо Жанин не выйдет повторно замуж. Меж собой они с Жанин договорились: продав дом, что будет непросто, они поделят вырученные деньги. Первоначальный взнос за дом уплатил Майлз, но до половины стоимости эта сумма недотягивала, и Майлз решил не вдаваться в подсчеты. Своего адвоката он проинструктировал коротко: пусть она забирает все, что хочет. По правде сказать, к смущению Майлза, делить им особо было нечего, и если бы даже он решил кое-что отспорить, это было бы мелочно по отношению к Жанин, а следовательно, и по отношению к Тик. Оно того не стоило.

Однако развод очень скоро будет оформлен, для Жанин откроется путь к вожделенному алтарю, и в голову Майлза начала закрадываться мысль: может, он зря не послушался своего адвоката? Уолт Комо, предсказывал адвокат, снимет другой дом и переедет туда с Жанин. “Вы этого хотите? Потрафить человеку, отнявшему у вас жену, чтобы жить с ней в вашем доме, спать в вашей постели и не платить при этом ни гроша?” Разумеется, ничего подобного Майлз не хотел, но тогда такой сценарий казался неправдоподобным. Кем надо быть, чтобы так себя повести? Но Майлз ни за что бы тогда не поверил и в то, что Уолт Комо сделается постоянным клиентом “Гриля”, наведываясь каждый день выпить кофе, сыграть с Хорасом в джин и дать Майлзу парочку полезных советов по ведению бизнеса. Не далее как сегодня он предложил Майлзу переименовать “Гриль” во французский “Грий”, чтобы звучало престижнее. Майлз трактовал эти потуги Уолта двояко. Первая версия: как ни странно, Уолт, искренне веривший в ценность своих идей, стремился задобрить Майлза, страшного во гневе, если его довести до крайности. Вторая версия: не рассматривал ли Уолт свои “полезные советы” как эквивалент платы за жилье? Со временем Майлз понял, что большинство людей, усвоив недлинный ряд фундаментальных предпосылок, в деловых отношениях придерживаются определенной логики. Ни один суд не предписывал Уолту оплачивать проживание в доме Майлза, вот он и не платит. И все же ему жаль человека, чью жену он увел, – впрочем, по мнению Уолта, тут все было по-честному, победил сильнейший – и, хотя он не был ничем ему обязан, Уолт неустанно искал поводы облегчить жизнь Майлзу. Более того, его решимость оказывать помощь крепла с каждым днем. Уолт явно считал, что его дармовые советы стоят нескольких тысяч долларов, и не его вина, если Майлз упорно отказывается внедрять его предложения. Здесь Уолт был бессилен: что поделаешь, если человек не понимает своего счастья? Нет, помри Майлз во сне ближайшей ночью, Уолт рассказывал бы скорбящим, всем и каждому в отдельности, как он из кожи лез, изобретая способы превратить “Имперский гриль” в процветающее заведение. Майлз был чертовски симпатичным парнем, выдал бы он напоследок, но напрочь лишенным деловой хватки. И ни одно слово в этой погребальной речи не показалось бы Матёрому Лису запредельной наглостью.

– Я говорила с ним об этом, – произнесла наконец Жанин, глядя на свое отражение в окне. – Он сказал… – Она опять замолчала, словно ей самой было трудно поверить в то, что она намеревалась сообщить. – Он сказал, что, похоже, инвестировать в здешнюю недвижимость – не самая лучшая идея на данный момент.

– Да ну, – откликнулся Майлз. – Кто бы мог подумать.

– Он говорит, что не хочет вкладывать деньги, пока не определится с дальнейшими планами.

– И когда он определится?

– Не знаю, Майлз, правда не знаю, – ответила Жанин, и от ее злости не осталось и следа. – Ты замечал, как он почесывает подбородок, когда играет в карты? Когда пытается сообразить, что у Хораса на руках? Время будто останавливается, и сам он как застывшее изображение на картине маслом.

– Жанин…

– Я хочу сказать, его не поймешь. То он твердит о расширении клуба, о новых крытых теннисных кортах, а спустя пять минут заявляет, что нам надо построить дом на озере. Он положил глаз на прибрежный участок в пол-акра, но когда я спрашиваю, где находится это место, он начинает скрытничать, словно я проболтаюсь кому-то и этот кто-то уведет участок у него из-под носа. Каждый раз, когда я пытаюсь добиться от него прямого ответа на любой вопрос, у него на лице появляется такое хитрое выражение. Ты знаешь какое, точно так же он выглядит, когда дело идет к тому, что Хорас вот-вот его обставит.

– Жанин.

Она все еще смотрела на свое отражение, словно встреться она глазами с Майлзом – и это привело бы к некоему ужасному признанию. Когда же она повернулась к нему, в глазах у нее стояли слезы, и Майлз подумал, что Жанин не все ему рассказывает. Что-то тревожит ее, но она не хочет об этом говорить.

– Что, Майлз?

– Ты колеблешься?

Промокнув уголки глаз бретелькой купальника, Жанин опять предстала задиристой, – двадцать лет Майлз не мог понять, чем ее так привлекает боевая стойка.

– Не волнуйся! – заверила она. – Я пойду до конца. Через месяц все, что от тебя потребуется, – алименты на ребенка.

– Я всегда отговаривал тебя от того, чтобы идти до конца в чем бы то ни было, – напомнил Майлз, вдруг ощутив прилив нежности к своей будущей бывшей, что случалось с ним порою, когда он ослаблял самоконтроль.

– Не о нас с Уолтом я беспокоюсь. Мы с тобой – вот в чем я никак не могу разобраться.

– Как мы умудрились все настолько испортить?

Жанин скорчила гримасу:

– Ну нет, Майлз, с этим как раз все ясно. Мы все испортили, потому что не любили друг друга. Но хотелось бы знать, что за этим стояло. Я говорила тебе, за что я тебя не любила. Что бы ты ни делал за последние двадцать лет, все меня дико бесило, и я этого не скрывала.

Майлз не сдержал улыбку. Верно, перечень его недостатков, составленный Жанин, был длинным, обстоятельным, но неустоявшимся – его регулярно подправляли.

– И вот сейчас мы практически в разводе, а я выхожу за другого, но ты до сих пор не объяснил, почему ты меня не любил. Разве это честно? Понимаешь, если ты решишь снова жениться – чего я тебе не советую, – ты, по крайней мере, будешь знать, что нужно делать иначе, так? Я же была с тобой откровенна.

– Чего ты хочешь, Жанин? Чтобы я перечислил свои супружеские разочарования? Ты закрутила с Уолтом Комо, черт возьми.

– Ага, давай попрекай меня этим. (Настал черед Майлза изучать свое отражение в стекле. Мужчина, пялившийся на него, выглядел раздраженным.) Это нечестно, и ты это знаешь. Нет, конечно, все правильно. Я закрутила с Уолтом, и ты получил козырь на руки. Но я сошлась с Уолтом, потому что ты не любил меня. Я знала, что тебе будет больно, – как же так, твоя жена, и вдруг влюбилась в Матёрого Лиса! – но не надо было притворяться, что ты любишь меня, потому что мы оба знали, это неправда.

– Ты не даешь мне и слова вставить. Если ты и дальше намерена говорить за нас обоих…

– Хочешь сказать, ты любил меня, Майлз? Хочешь, так говори. Я заткнусь и послушаю. – Он уставился на свои руки, и она сказала: – Я так и думала.

Она была права, разумеется. В подлинном смысле он не любил ее. Не любил так, как хотел любить, когда давал обеты перед Господом, родными и друзьями, и эта простая истина ранила его столь глубоко, что анализировать ее он не мог. Нет, он не любил ее и не понимал почему. Он также не понимал, что помешало бы ему ответить, знай он, в чем причина его нелюбви. Если это не любовь, то как тогда называется та нежность, что побуждает тебя оберегать другого человека? Как назвать то чувство, что грозило накрыть его с головой прямо сейчас, и его уже тянуло обнять ее и пообещать, что все будет хорошо? Если это не любовь, тогда что это?

И все же она была права. Ведь то чувство, что он испытывал к этой женщине, чья жизнь столь долго была соединена с его жизнью, ни в коем случае нельзя было перепутать с влечением, и обожанием, и ощущением, что без нее он пропадет. Настолько Майлз понимал, хотя бы потому что отчаянно пытался не замечать разницы.

– Зачем ты изводишь себя, Жанин? – спросил он. – Вы с Уолтом счастливы, а все прочее неважно.

С минуту она разглядывала его, потом сдалась.

– Ты меня уделал, – выдавила улыбку Жанин. – Наверное, мне просто хотелось услышать, что человек я не самый ужасный.

– Я никогда не говорил…

– Именно, Майлз, это я и пытаюсь до тебя донести, – перебила Жанин, вставая. – Ты никогда ничего не говорил.

* * *

– Он все твердит, что лазает как обезьяна, – говорил Майлз брату.

Они сидели наверху, в его квартирке над рестораном, времени было почти одиннадцать. Майлз, всю жизнь страдавший бессонницей, в любом случае просыпался в пять, но если вдруг он крепко засыпал, то был не в духе, когда ему приходилось вставать по будильнику, чтобы открыть ресторан. Дэвид взял из мини-холодильника бутылочку с минералкой, затем поставил ее на пол и убрал с дивана огромную коробку с туалетной бумагой, освобождая себе место. По телевизору транслировали матч с “Соке”, игра шла на Западном побережье.

Конечно, Жанин права: для Тик здесь места не выгородишь, хотя Майлз весь вечер прикидывал в уме, что можно было бы сделать. Держать все ресторанное оборудование в подвале, пока река снова не разольется и в “Гриль” не просочится вода? Если вынести все это барахло, они бы с дочерью здесь неплохо устроились, разве что девочке в возрасте Тик требуется нечто большее, чем просто квадратные метры. Ей нужна своя комната с дверью, которую она сможет запереть или хлопнуть ею при необходимости. Кроме входной в квартире имелась лишь дверь в ванную, но и та плотно не закрывалась. Тик заслуживала большего. Конечно, потратив сколько-то сил и денег, Майлз смог бы сделать свою квартирку поуютнее, но затрапезность этого жилья над рестораном никуда бы не делась.

Тем не менее он понимал: его дочь ухватится за любую возможность переехать от матери. Ей претило жить под одной крышей с Уолтом Комо. Пусть коттеджик за книжным магазином на Мартас-Винъярде был ненамного больше его квартирки, им обоим там было бы не тесно, сумей Майлз наскрести денег на эту недвижимость.

– Все, что он делает, – обронил Дэвид, глядя на экран, – он делает как обезьяна. – Сентиментальностью по отношению к отцу Дэвид не отличался. – Но подпускать его к лестницам точно не стоит. И будь начеку – он норовит тебя разжалобить.

– Стараюсь не поддаваться. Но он знает, как на меня воздействовать. Я тоже не обрадуюсь, если на мне поставят крест, когда я состарюсь, – попытался Майлз объяснить свои наивные эмоции. Иных причин жалеть Макса Роби определенно не имелось.

– Неплохо сегодня получилось. – Дэвид тряхнул головой. Волосы у него были довольно длинные, и, отстояв восьмичасовую смену с сеткой на голове, он выглядел так, словно забыл ее снять.

– Еще как неплохо, – откликнулся Майлз, пересчитывавший выручку. – Похоже, четверги приживутся.

– По-моему, наши затраты не слишком эффективны.

– Сомневаюсь, что мы сможем добиться большего.

– Ты знаешь, каким должен быть следующий шаг?

– Да, знаю, – ответил Майлз.

К этому разговору они возвращались не раз. Бессмысленному, что было свойственно многим их разговорам, и началось это давно, еще при жизни матери. Странно. Никогда они с Дэвидом не были дружны так, как сейчас, после катастрофы, изувечившей младшего брата. Прежде, разговаривая, они распалялись, жгли друг друга словами, припоминая старые обиды, ковыряя старые раны. Разница в возрасте у них составляла почти десять лет, и жизненный опыт каждого был радикально иным. Майлз повзрослел до болезни матери, Дэвид – после. Не менее важную роль играло редкостное несходство характеров: Майлз – осторожный и вдумчивый в мать, Дэвид – энергичный и неугомонный в Макса. После автокатастрофы эти различия, казалось, уже не имели значения, но Майлза смущала мысль, не держится ли их вновь обретенная близость лишь на том, что им почти нечего сказать друг другу. Они перебрасывались фразами, связанными с их бизнесом, как мячиком: пас, принял – количество слов минимальное, усилий никаких. Часто их общение выглядело почти ритуальным. Дэвид докладывал Майлзу о том, что запер ресторан, понимая, что Майлз уже об этом знает, но ждет от него этой фразы, и, возможно, ему необходимо ее услышать, иначе их рабочий день останется как бы незавершенным.

– Не обязательно покупать лицензию на весь алкоголь, – сказал Дэвид. – Пива и вина нам хватит.

– Миссис Уайтинг на это не пойдет.

– Она предпочитает терять в доходах?

Забавно, но, по ощущениям Майлза, так оно и было на самом деле. Что, разумеется, противоречило всякой логике. Зачем довольствоваться жалкими крохами, когда имеется возможность получить куда большую прибыль? Миссис Уайтинг была практичной и безжалостной деловой женщиной; каждую из трех фабрик Уайтингов она продала в наиболее подходящий момент и ни разу не была замечена в снисходительности к своим побочным предприятиям. Однако вот уже лет десять с лишком она безмятежно наблюдала, как “Имперский гриль” дергается в конвульсиях, приближаясь к своей неизбежной кончине. За неимением какого-либо рационального объяснения Майлз уверял себя, что причина кроется в некоей душевной привязанности. Но к кому конкретно? К Майлзу? Допустим. Хорас, самый умный и циничный комментатор окружающей действительности, пришел именно к такому выводу, поэтому кто знает. А если не к Майлзу, то к самому “Грилю”? Вряд ли, поскольку за последние двадцать лет ноги старухи не было в этом дешевеньком второсортном заведении. Опять же, размышлял Майлз, возможно, все дело в приязненном отношении старухи к матери Майлза, которая работала у миссис Уайтинг, пока не слегла с тяжким недугом. Эту вероятность также не стоило сбрасывать со счетов.

– Убеди ее, – сказал Дэвид. – Растолкуй ей, что люди не станут есть острую мексиканскую и азиатскую еду без пива. А к итальянской потребуют вино.

– Попробую, – ответил Майлз. – Но ты особо не надейся. Она не идиотка, но почему-то не любит перемен. Может, из-за преклонного возраста. Просто не хочет лишних хлопот. И потом, это ее бизнес, не наш с тобой.

Дэвид обдумывал эту очевидную истину, пока мяч с подачи игрока из “Ред Соке”, устремившись высоко в небо, едва не вылетел за пределы поля. Затем, разглядывая опустевшую бутылочку из-под минералки, словно пытаясь припомнить, почему мужчина вроде него пьет минералку вместо пива, Дэвид сказал:

– Есть еще одна идея. Хочешь расскажу?

Нет, если начистоту. День выдался длинным, Майлз слишком устал, чтобы думать, и вдобавок его вымотала беседа с Жанин.

– А то. Какая идея?

– Переговори со своей тещей.

– С Беа? О чем?

– Вникни, Майлз. Есть о чем.

– Да, пожалуй, – кивнул Майлз.

Мать Жанин владела не только умирающим баром “Каллахан”, но и зданием, в котором располагался бар, а значит, если миссис Уайтинг почувствует себя преданной и начнет мстить, большого ущерба она не причинит. Нет, тут Майлз не нуждался в подсказках Дэвида. Положим, миссис Уайтинг и слышать не захочет о лицензии на алкоголь, что даст им шанс побороться за себя, перебравшись со всем скарбом и компанией в другую часть города. Помещение у Беа просторнее, а значит, им будет где разгуляться.

– Ты окажешь Беа огромную услугу. Она катится на дно. И ты спасешь и ее, и себя.

– У меня нет денег, чтобы выкупить ее заведение, Дэвид.

– Предложи ей партнерство. Она предоставляет алкогольную лицензию, ты кормишь клиентов.

– А что я буду делать, когда ты уйдешь?

– Я куда-то собрался?

– Ну…

– Не “нукай” со мной, Майлз.

– Ты не можешь долго заниматься одним и тем же. Тебе надоедает, и ты сваливаешь. Я тебя не виню, ты вольная птица. Семьи у тебя нет. А я собой не располагаю, вот и все.

– То есть из-за меня ты не захочешь переехать к Беа?

– Я же не говорю, что не хочу, – возразил Майлз. – Согласен, это хорошая мысль.

– Ты так об этом говоришь, – заметил Дэвид, – будто эту мысль ты уже похоронил.

Майлз ответил не сразу, этот разговор был ему неприятен. К тому времени, когда “Ред Соке” сумели наконец отбить мяч, Майлз взял себя в руки и сказал:

– Я обязан ей.

– Обязан кому?

– Миссис Уайтинг. Разве мы не о ней говорим? Может, мы с Жанин и Тик не процветали, но жили нормально. Да, ресторан еле дышал, и нам тоже, что греха таить, часто не хватало воздуха, но с головой мы не тонули никогда, чего нельзя сказать о многих других людях в нашем городе. Миссис Уайтинг могла бы давным-давно прикрыть заведение, и с чем бы мы остались? Что же мне теперь, отшвырнуть ее за ненадобностью? А кроме того… Я проучился в колледже три года, и каждый раз, когда мне позарез нужны были деньги, мама их присылала. Где она, по-твоему, брала эти пятьсот долларов, чтобы я каждый семестр мог заплатить за обучение?

– Думаешь, у миссис Уайтинг? – после паузы спросил Дэвид.

– А у кого еще? Не у Макса же.

– Не знаю, – пожал плечами Дэвид. – Но все же мы вышли на главного человека в этой истории.

– Что бы это значило?

– А то. Когда ты сказал “я обязан ей”, моей первой мыслью было, что ты говоришь об этом человеке. О маме. Скажи ты, что в долгу перед ней, я бы понял.

– Я и без тебя знаю, в каком я долгу перед ней, Дэвид.

– Правда? Ну, большой брат, есть только один способ выплатить долг. И уж прости, но придется тебе напомнить, как тогда обстояли дела. Мама ни за что не хотела, чтобы ты возвращался. Она жизнь положила, прокладывая тебе дорогу вон отсюда. Ты знаешь это не хуже меня. Если она и занимала деньги у миссис Уайтинг, то отдавала их сполна. Не говоря уж о том, что пахала на нее. Она практически вырастила ее дочь. И узнай мама, что ты кончил тем, что в сорок два года заведуешь “Грилем”, она бы перевернулась в гробу.

Майлз потер виски, чувствуя, как подступает головная боль.

– Конечно, ты прав, она была бы разочарована, – признал он, понимая, что “разочарована” – не слишком подходящее слово в данном случае. “Сломлена” было бы точнее. – И да, я ее подвел. Поверь, так я на это смотрю. Но единственное, что мне не пришлось бы объяснять Грейс Роби, так это то, что ребенок прежде всего. Может, мне не надо было возвращаться, но теперь у меня есть Тик, и я не могу рисковать ее будущим. И не стану.

– Думаешь, я стану? Что ты себе вообразил?

– А что мне еще думать? На прошлой неделе ты ратовал за книжный магазин на Мартас-Винъярде, хотя он мне не по карману. Теперь ты хочешь, чтобы я нажил себе врага в лице миссис Уайтинг, затеяв бизнес с Беа. Ты вообще видел тамошнюю кухню? Ты представляешь, во что нам обойдется ремонт и новое оборудование?

– Вдвоем мы могли бы….

– Дэвид, – у Майлза больше не было сил продолжать этот разговор, – хочешь войти в дело с Беа, входи. Я даю тебе мое благословение.

Его брат медленно кивнул, словно они обсуждали эту идею множество раз и осталось лишь уточнить кое-какие мелкие детали.

– Ладно. Поскольку я тебя уже достал, попробую объяснить еще раз, а потом закрою тему. Я понимаю, у тебя Тик на руках. И знаю, что тебя загнали в угол. Более того, этот “угол” беспокоит меня даже больше, чем тебя самого, потому что в реальности все намного хуже, чем ты думаешь. По милости старухи ты крутишься как белка в колесе. Перебираешь лапками изо всех сил, чтобы не упасть, и сам не замечаешь, что ты в ловушке. Именно этого мама и боялась. Она знала, что так и будет, если ты…

– Скажи-ка, – перебил Майлз, – за что ты так ненавидишь миссис Уайтинг?

– Послушай, дело не в том, ненавижу я ее или нет, – ответил Дэвид. – Ты веришь, что она оставит тебе ресторан, как обещала, и тогда ты продашь его и уедешь отсюда, да? – Майлз молчал, и Дэвид продолжил: – Вот только миссис Уайтинг не собирается помирать, Майлз. У нее совсем другие планы. Она намерена жить. В Италии, когда ей заблагорассудится. Зимой во Флориде. В Санта-Фе поздней весной. Не она умирает, Майлз, а ты, день за днем. Ты в курсе, сколько было лет матери миссис Уайтинг, когда она умерла?

– Понятия не имею.

– Еще бы, ведь она до сих пор жива, – просветил брата Дэвид. – Обретается в доме для престарелых в Фэрхейвене, и ей хорошо за девяносто. Если миссис Уайтинг протянет столько же, ты унаследуешь “Гриль”, когда тебе стукнет шестьдесят пять. При условии, что она тебе его завещает. И это еще не самое плохое. Говоришь, ты держишься за ресторан ради Тик, но ты представляешь, кем станет твой ребенок, если ты не примешь меры? Очередным управляющим “Имперского гриля”.

– Только через мой труп, – сказал Майлз.

Его брат встал, улыбнулся – он явно ожидал этой фразы.

– Отлично. Вот мы и вернулись туда, откуда пришли. Мама так часто про тебя говорила. – Дэвид бросил бутылку в мусорное ведро, стоявшее у двери. – Слушай, прости, если я что-то не то сказал. Пойду-ка я домой. Мне уже ясно, чем все это закончится.

На секунду Майлз подумал, что он имеет в виду их спор, но потом сообразил, что речь идет о бейсбольном матче. “Соке” выставила вперед худощавого парня, и, судя по опыту, давнему и недавнему, подобная тактика к успеху не приведет. Сентябрь – грустный месяц для новоанглийских бейсбольных болельщиков. Люди только и делают, что тщетно силятся понять, почему в апреле они были настроены столь оптимистично. И лишь в следующем апреле им удается вспомнить почему.

– Когда Бастер появится? – поинтересовался Дэвид, зная, что второй повар ушел в загул ровно в тот день, когда Майлз вернулся с Мартас-Винъярда.

Майлз сомневался, что его брата действительно волнует Бастер. Но Дэвиду очень не хотелось расставаться так, будто они поссорились, и его вопрос был призван восстановить привычный баланс в отношениях.

– Посмотрим, может, я завтра сумею разыскать его, – ответил Майлз.

– Нам скоро понадобится еще одна официантка и кто-нибудь на грязную посуду.

– Знаю. Я этим займусь.

– Ладно. – Дэвид шагнул к выходу и замер, держа руку на дверной ручке: – Чем Жанин была так расстроена сегодня?

– Не знаю. – Майлз встретился взглядом с братом. Чистая правда. Ему было нечего утаивать. – Нервничает, наверное.

– Еще бы, – кивнул Дэвид. – Учитывая, за кого она собралась замуж, ее должно трясти с ног до головы так, что шпильки сыплются.

– Разве женщины все еще пользуются шпильками? – Майлз так давно не распускал у женщины волос, что несколько поотстал в этом вопросе.

– Забавно, однако. – Дэвид медлил у двери. Майлз уставился на него в полной уверенности: в том, что сейчас последует, он не найдет ничего забавного. – Когда вы вдвоем сидели за столиком, вы куда больше походили на любящую пару, чем когда были женаты.

– Забавно? – уныло переспросил Майлз. – Это смеху подобно! – Выражение миссис Уайтинг, поймал себя Майлз.

Дэвид спускался по лестнице к выходу во двор, когда Майлз вспомнил кое-что и бросился за ним. Брат, сидя в пикапе, выруливал со стоянки – сложный маневр для человека с одной здоровой рукой; Майлз подбежал к машине и постучал в стекло.

– Слушай, – начал он, – скажи, если я лезу не в свое дело…

– Окей, так и сделаю, – пообещал Дэвид.

– Ты выращиваешь марихуану у себя на озере?

– Что с тобой, Майлз? – хохотнул его брат. – Травки захотелось?

Майлз, черт возьми, не видел в этом ничего смешного, но от комментариев воздержался.

– Джимми Минти считает, что выращиваешь, поэтому я тебя и спросил.

– Джимми Минти считает?

– Вроде бы.

– Но зачем сообщать об этом тебе?

– Он выдал это за дружеское предупреждение, поскольку мы с ним старые друзья. Я послал его куда подальше. И сказал, что ты этим не занимаешься.

Дэвид кивнул:

– Увидишь его, передай от меня спасибо за внимание.

Когда его брат начал поднимать стекло, Майлз снова постучал:

– Ты не ответил на мой вопрос. Ты выращиваешь марихуану?

– Не лезь не в свое дело, – ухмыльнулся Дэвид.

– Тебя послушать, получается, что мама пеклась только о моем будущем. Но это неправда, и ты это знаешь.

– Верно, – согласился Дэвид. – Я точно знаю, чего она от меня хотела, она сама сказала мне перед смертью.

У Майлза возникло смутное ощущение, что его припирают к стенке, но поскольку припирал его родной брат, он отбросил осторожность:

– И что же она сказала?

– “Позаботься о своем брате”, – ответил Дэвид, выезжая с парковки.

Глава 7

– Кто там вошел? Только что? – поинтересовался Макс Роби, когда в распивочной повеяло свежим воздухом. Сидя на дальнем краю барной стойки, он услыхал, как входная дверь скрипнула и потом с глухим стуком закрылась. Кем бы ни был вошедший, он задержался у автомата с сигаретами – многообещающее начало. Макс развернулся на табурете и прищурился, стараясь разглядеть вновь прибывшего. С тех пор как ему исполнилось семьдесят, глаза у него были уже не такими зоркими, как раньше. К счастью, он по-прежнему лазал по лестницам как обезьяна.

– Это Хорас Веймаут, – сообщила Беа Маджески, сидевшая за стойкой. – Не приставай к нему.

Беа как раз размышляла, не пора ли запирать “Каллахан”. Время близилось к полуночи, и ее единственным клиентом был Макс Роби, вдобавок тот еще клиент, чья задолженность вечно колебалась около ста долларов, предельной суммы кредита в баре. По правде сказать, большинство завсегдатаев у Беа были не лучше. Являясь ранним вечером, они выкладывали за первые порции выпивки по десять-двадцать долларов, но к закрытию заведения на их счету опять набегала сотня. Разве что Беа повезет и кто-нибудь из них, сунув ей двадцатку, тут же отбросит коньки, а иначе эти нищеброды, все до единого, так и помрут, не вернув свой сотенный долг. Впрочем, покойник, вручивший ей двадцать долларов, все равно останется должен восемьдесят. Теперь в “Каллахан” наведывались в основном обитатели “Имперских башен”, субсидируемого жилья для пожилых горожан, оттуда до бара было рукой подать. Первого числа каждого месяца, получив пособие, старые хрычи устремлялись в “Каллахан”. Несколько дней они смаковали классические коктейли с добавлением виски или коньяка, но примерно к десятому числу их алкогольная заначка истаивала, а сами они исчезали до начала следующего месяца. Все, кроме Макса Роби. Он тоже жил в “Башнях”, однако долгих перерывов в посещениях за ним не водилось. По крайней мере, говорила себе Беа, старичье не устраивает драк. Опять же, за вычетом Макса Роби.

– А еще лучше, – сказала ему Беа, предположив, что ее инструкцию он мог интерпретировать слишком однобоко, – ни к кому не приставай.

– Пригласи его сюда, – попросил Макс. – Скучновато без компании.

Беа свирепо уставилась на него:

– Что я только что сказала?

– Но кому от этого будет плохо? Мне нравится Хорас.

– Мне тоже, – сказала Беа, глядя, как Хорас, сгорбившись у сигаретного автомата, отчаянно дергает за рычажки. Он явно оставил надежду получить свою любимую марку и был согласен на то, что соблаговолит выдать автомат. – Поэтому я и говорю тебе – оставь его в покое. Люди должны знать, что могут прийти сюда и спокойно выпить, без того чтобы ты стрелял у них сигареты и хлебал пиво за их счет.

Автомат у входа наконец расстался с пачкой сигарет, и Хорас наклонился, чтобы забрать ее из лотка. Когда же он выпрямился и повернулся к бару, то увидел Макса, единственного посетителя, сидевшего у дальнего конца стойки, куда Беа всегда задвигала его, потому что от него воняло помойкой и он был занозой в заднице. Хорас словно замер на скаку, прикидывая, в какую сторону ему теперь мчаться. Например, обратно к двери. Другие на его месте, заприметив Макса, мигом повернули бы к выходу, но Хорас всю жизнь был рабом своих хороших манер. Тридцать лет работая репортером “Имперской газеты”, он сталкивался с самыми разными людьми. В массе своей, заключил он, это были эгоистичные, жадные, беспринципные, корыстные и завзятые говноеды, но он также заметил, что те же самые люди крайне обостренно воспринимали критику в свой адрес. За исключением Макса Роби. И тем не менее Хорас, в силу своей воспитанности, не мог обидеть даже его. А следовательно, не мог усесться на противоположном конце стойки. Впрочем, эта стратегия не сработала бы, Макс все равно завел бы беседу, громко выкрикивая свои реплики.

– Что он выдал тебе на этот раз? – лениво полюбопытствовал Макс, когда Хорас устроился на табурете через один от Макса, создав нечто вроде буферной зоны, пусть и бесполезной. Вот бы сейчас, мечтательно подумал Хорас, кто-нибудь вошел в бар и заполнил эту пустоту. Но этот кто-нибудь должен был быть не местным. Причем слепым не местным. И напрочь лишенным обоняния в придачу.

– “Честерфилд”. – Хорас покрутил пачку в руке, прежде чем положить ее на стойку рядом с двадцатидолларовой купюрой. Беа налила ему бочкового пива, поставила пепельницу, но двадцатку пока не тронула. – Хочешь сигаретку, Макс?

– Не откажусь. – Наклонившись вбок, Макс схватил пачку, ловко сдернул с нее тонкую ленточку, вскрыл, снял фольгу и вытащил две сигареты. Хорас заметил, что Макс взял две, а не одну сигарету, но ничего не сказал, и Макс знал, что не скажет.

– Налейте-ка моему приятелю, – попросил он Беа. – Он явно не прочь промочить горло.

Беа не одобрила щедрости Хораса, но просьбу исполнила.

– Работали допоздна? – спросила она.

Хорас кивнул. Вечер у него выдался тот еще. Для начала ему пришлось ехать в Фэрхейвен на собрание департамента среднего образования, а к такого сорта редакционным заданиям у него никогда не лежала душа; это собрание сперва протекало чинно, но вскоре участники расшумелись, разругались и едва не подрались. На обратном пути у него сломалась машина прямо на пустынной однополоске в двух шагах от старой мусорной свалки. Ближайшее жилье находилось примерно в миле, и Хорас зашагал по грязной проселочной дороге в надежде вызвать по телефону эвакуатор, и там, на задах темного старого дома, он случайно увидел нечто, что потрясло его до глубины души, – нечто, многократно превзошедшее эгоизм, жадность, беспринципность, обывательскую корысть и завзятое говноедство, к чему он давно привык, и, стараясь не шуметь, Хорас попятился обратно на дорогу, словно он был виноват в происходящем, а не тот несчастный, пакостный мальчишка. Пока он шел три мили до города, то, что он нечаянно подсмотрел, сопровождало каждый его шаг, и теперь он был рад компании, пусть даже третьим в той компании был Макс Роби.

– Удалить бы тебе эту штуковину, – высказался Макс, глядя на фиброидную кисту на лбу Хораса.

– Какую штуковину? – Так Хорас привык реагировать на подобные советы, звучавшие много чаще, чем можно было ожидать.

– Я всегда боюсь, что она лопнет, пока я с тобой разговариваю, – добавил Макс и осушил полстакана одним глотком.

Он не нарочно выпил так много сразу, но с тех пор, как Макс взгромоздился на табурет в баре, минуло черт знает сколько времени, и его мучила жажда. Бар способен обернуться знойной пустыней, когда ты сидишь без гроша, а пивные краники – миражами. И когда ты добираешься до оазиса, то приказываешь себе пить умеренно, но у тела, столь долго обжигаемого раскаленными песками, особые нужды, свое особое устройство, и Макс только радовался, что его тело не потребовало все содержимое высокого стакана, купленного ему Хорасом. Теперь надо было запастись терпением и придерживаться того же темпа, что и человек, с которым Макс надеялся продолжить выпивать. Поторопи он Хораса, осушив стакан слишком быстро, тогда его визави решил бы, что на него давят, и ушел бы из бара, а Макс – опля! – снова оказался бы посреди пустыни. У Хораса была машина, и ему ничего не стоило просто встать, выйти и поехать в “Фонарщик” – заведение, где Макса не жаловали, – да и как бы он туда добрался, если не пешком либо автостопом. От первого способа он бы сам отказался, а со вторым ему редко везло по причине, если верить Майлзу, его внешнего вида.

Нехватка средства передвижения удручала Макса. Права у него отобрали три года назад, когда он задавил собаку дочки мэра, и Макс окончательно убедился в том, что жизненные перспективы целиком зависят от удачи и политической обстановки. В городе, где кишмя кишат облезлые дворняги, до какой чертовой степени нужно быть невезучим, чтобы переехать чистопородного фокстерьера, принадлежавшего восьмилетней соплюхе – дочери мэра. Гибель любого другого четвероного не имела бы политических последствий, и Макса не лишили бы прав и не объявили угрозой обществу. Более везучий парень подмял бы под колеса бродячего пса, за что его провозгласили бы гражданским благодетелем и, возможно, взяли бы на работу в общество защиты животных, где собак и кошек держат неделю-две под открытым небом, выжидая, придет ли кто за ними, а если нет, втыкают им смертоносный укол.

Нет, насчет везения Макс очень хорошо понимал. К примеру, он отлично знал, что всегда следует за неудачей. Еще большее невезение, еще более катастрофическое. Спустя меньше месяца после того, как он утратил права, Макс однажды вечером просидел в “Каллахане” почти до закрытия, а когда вышел, задремал за рулем и съехал в кювет, где машина развалилась надвое, не оставив ему иного выбора, кроме как вернуться в “Каллахан”, чтобы сообщить о краже автомобиля. С тех пор он пребывал в положении человека, оставшегося не только без прав, что само по себе серьезное неудобство, но и без машины – расклад хуже не придумаешь. Старик без колес жалок. Люди могут встать и уйти, а ты не можешь последовать за ними, и они это знают и, следовательно, склонны прибегать к такому маневру. К тому же надвигалась зима. Пора бы Максу двигать в Ки-Уэст, где и задницу не отморозишь, и машина не нужна, потому что баров там на каждом шагу и люди в основном ходят пешком или ездят на великах.

Макс вздохнул, уставившись на дно стакана. До чего же несправедлива жизнь.

– Во что обойдется удалить ее? – задумчиво произнес он вслух, трогая пальцем лоб, будто и у него выросла киста, как у Хораса. Тот сидел, потягивая пиво, отчего Макс осерчал еще больше. – В пару сотен баксов?

Пожав плечами, Хорас переглянулся с Беа, готовой вышвырнуть Макса вон.

– Трудно сказать.

Макс издал хриплый язвительный смешок:

– Ты что, даже не интересовался?

– Нет.

– Надо же, – сказал Макс. – Если бы у меня на лбу выросла такая хрень, я бы мигом ею занялся.

– А вдруг она – источник моей сообразительности? – ответил Хорас, подмигивая Беа. – Вырежу – и все мои лучшие идеи уйдут вслед за ней.

– О чем, о чем, но об этом Максу не стоит волноваться, – вставила Беа. – У него в голове всегда пусто.

Макс воспринял это оскорбление так, как он всегда воспринимал оскорбления, – выдвинув вперед стакан с молчаливым требованием его наполнить. Он по опыту знал, что, обидев тебя, люди в большинстве случаев чувствуют себя виноватыми. Им начинает казаться, что они слишком низко тебя ценят. И у них возникает желание загладить свою вину. Правда, такое настроение длится недолго, поэтому воспользоваться им необходимо как можно быстрее. Сидя в одиночестве за стойкой, Макс успел предоставить Беа множество поводов оскорбить его, но она не поддалась на эти провокации, а значит, ничем не была ему обязана, и его стакан оставался сухим. Теперь же ей волей-неволей пришлось налить ему пива, и она с неудовольствием придвинула полный стакан поближе к Максу. На сей раз он выпил залпом только треть, поравнявшись таким образом с Хорасом.

– Ты когда-нибудь был во Флориде? – спросил Макс.

– Один раз, – честно признался Хорас. – Сразу после женитьбы.

– И спорим, до того как эта штуковина начала прорастать из твоего лба. – Макс резко соскочил с табурета: – Мне надо отлить.

Беа вздохнула, когда за ним захлопнулась дверь в мужской туалет:

– Хотите, я выгоню этого несчастного придурка?

До сих пор она терпела старого засранца исключительно из симпатии к его сыну Майлзу – наверное, самому приятному и невезучему человеку во всем Эмпайр Фоллз. Человеку настолько хорошему, что даже брак с ее дочерью Жанин не испортил его. Что у Жанин творилось в голове, когда она решила поменять мужчину вроде Майлза на горластого петушка вроде Уолта Комо, было уму непостижимо. Во всяком случае, уму Беа. Верно, Майлз никогда не был сексуальным – если, в отличие от Беа, не находить доброту сексуальной. Разумеется, существуют мужчины, с которыми хочется спать, потому что они умеют тебя разжечь так, что ты как на угольях, но есть и другие, похожие на Майлза, и тебе ничего не стоит сделать для них что-нибудь приятное, потому что они – хорошие люди и заслуживают этого, и ты знаешь, что они будут благодарны и не станут ехидно напоминать тебе, что и сама ты не такая уж офигительная красотка. Беа попыталась объяснить это дочери, но без толку, Жанин все поняла по-своему. “Трахаться из милосердия”, – подытожила она, и Беа не стала вступать в бесполезный спор, поскольку ее дочь в последнее время считала себя авторитетом в вопросах секса. Да и сама тема изрядно наскучила Беа, особенно с тех пор, как соответствующая часть ее жизни благополучно осталась позади. Распрощаться с сексом было все равно что очнуться от бреда, вылечиться от тропической лихорадки и окунуться в мир, где вечно веет освежающий канадский бриз. Великое облегчение.

Майлз, однако, был из тех мужчин, кого можно любить, не утрачивая самоуважения, и мало о ком из них можно сказать такое, и, уж конечно, не об Уолте Комо.

– Не-е, пусть себе сидит, – ответил Хорас. – Макс говорит то, что думает, и в тот же миг, как подумает. Меня больше напрягают те, кто десять раз прикинет в уме, прежде чем высказаться.

– Козел он, и больше никто.

– Ну да, есть немного, – согласился Хорас, и тут дверь мужского туалета распахнулась, возвестив о возвращении Макса.

Хорас и Беа, удивившись, что мужчина оказался способен облегчиться так быстро, с любопытством поглядывали на Макса, проворно забравшегося на свой табурет. На его брюках спереди виднелись следы торопливого мочеиспускания.

– Господи, – Беа с отвращением покачала головой, – ты грязный мерзкий старикашка. Когда заканчиваешь, стряхивай его хотя бы.

– Ты бывал на Кис? – обратился Макс к Хорасу, напрочь игнорируя Беа.

– Никогда.

– А где ты был во Флориде?

– В Орландо.

– Тебе бы понравилось в Ки-Уэсте. Там жил Хемингуэй.

Хорас отхлебнул пива и отметил, что Макс поступил так же. Услышать о Хемингуэе из уст такого старика Хорас ожидал менее всего.

– Хемингуэй, значит.

– Точно, – подхватил Макс, обрадовавшись, что его уловка сработала. Хорас, рассудил Макс, пишет в газету, и, возможно, его тянет поговорить о другом писателе, как нормального человека тянет выпить пива и поваляться под южным солнышком. – Потрясный чувак.

– Ты был с ним знаком?

– Там все названо его именем, Хемингуэй то, Папа это. Друганы звали его Папа, ну ты в курсе.

– Я спрашиваю, был ли ты с ним знаком?

– Кто знает?

Не удержавшись, Хорас коротко рассмеялся:

– Как это понимать?

– А вот так, черт возьми, и понимать. За долгие годы я выпил там столько пива. И в один из тех вечеров он мог сидеть рядом со мной за стойкой. Откуда мне знать?

– Держу пари, между вами был по меньшей мере один табурет, – обронила Беа.

– Когда ты начал туда ездить? – спросил Хорас.

– Зимой шестьдесят восьмого.

– Тогда ты не сидел рядом с Хемингуэем, – сказал Хорас. – Он покончил с собой в шестьдесят первом.

Макс попытался вспомнить, слыхал ли он об этом. Он был в курсе, что Хемингуэй давно помер. Однажды он пролез в дом писателя с группой туристов – когда это было? лет двадцать назад? – и вроде бы там говорили, что Хемингуэй умер. Во всяком случае, дома его не было. Что больше всего поразило Макса в том доме, так это кошки, свора кошек, и многие с лишним пальцем на передних лапах, напоминавшим большой человеческий палец. Он решил, что кошка с большим пальцем – это не очень красиво, хотя казалось, что все эти дряхлые пусики способны благодаря отогнутому большому пальцу взять в лапы стакан пива, совсем как люди, черт бы драл этих котов. Судя по рассказам гида, к кошачьей своре великого писателя относились с глубоким почтением, и, похоже, именно они хозяйничали в доме. Вот что Максу так нравилось на Кис: практически всё там воспринимали спокойно, включая самого Макса, чей потрепанный облик – предмет постоянных насмешек на севере – там считали естественным и даже неизбежным состоянием человека. В Ки-Уэсте Макса часто принимали за местного, из тех, кого там называют “ракушками”, и туристы, не разобравшись, с удовольствием покупали ему выпивку. Хемингуэй, будучи знаменитостью, вероятно, никогда не платил за свои напитки. Что порождало интересный вопрос.

– Покончил с собой? С какой стати?

– Может, проснулся однажды утром и почувствовал тщету всего и вся, – предположил Хорас.

– Какую такую тщету?

Хорас пристально поглядел на своего собеседника:

– Люди не раз приходили к подобному выводу касательно их собственного существования, знаешь ли. Черт побери, не так давно богатейший человек в Центральном Мэне вышиб себе мозги прямо здесь, в Эмпайр Фоллз.

Ч. Б. Уайтинга, вот кого он имел в виду. Чарлза Бьюмонта. Чарли.

– Двадцать три года назад в марте, – проговорил Макс и мигом обнаружил, что Хорас и Беа уставились на него.

– Ты-то откуда знаешь? – спросила Беа.

Макс пожал плечами, давая понять, что люди имеют право знать то, что им хочется знать, у нас свободная страна. Впрочем, с точки зрения Макса, – а за последние лет двадцать он много размышлял на эту тему – самоубийство Ч. Б. Уайтинга далеко не самое странное в этой истории. Самое странное заключалось в том, что Уайтинг не пожалел ни времени, ни сил, чтобы проделать долгий путь домой, в Эмпайр Фоллз, хотя мог бы застрелиться прямо в Мексике, где он в ту пору жил. Опять же, допускал Макс, допивая остатки пива, человек, решивший выстрелить себе в голову, скорее всего, изначально был не способен ясно мыслить.

Повторно осушив стакан, Макс заглянул в стакан Хораса, тот был наполовину полон. Не попробовать ли снова подтолкнуть пустую посудину поближе к Беа? Но Макс знал, что номер не пройдет, у Беа пиво за оскорбление выдают лишь один раз за вечер, а потом хозяйка вольна поносить тебя задарма. Вот вам и тщета.

– Мы с тобой должны поехать туда как-нибудь, – предложил Макс Хорасу. – Женщины там ходят полуголыми. И можно смотреть на них сколько хочешь, они не против. Там есть один бар, где девушки снимают лифчики и трусики и подвешивают их к потолку. Это надо видеть. Я свободен, так что можем ехать в любое время.

– Вряд ли я соберусь. – Хорас подвинул двадцатку к Беа, просигналив таким образом Максу: второго пива за его счет не будет. – А вдруг я впаду в депрессию. И выстрелю себе в голову.

Макс был разочарован его маневром. И разобижен.

– Постарайся не попасть в эту штуку на лбу, – предостерег он. – Иначе то еще будет зрелище.

* * *

Когда Хорас ушел, Макс допил последний глоток пива из стакана соседа и, злясь на себя за то, что поддался мрачным мыслям, принялся обдумывать, кого бы ему подговорить на совместную поездку на юг. Идеальный кандидат должен иметь машину и не ждать, что Макс раскошелится на бензин. Главное, добраться до Флориды, а там дела пойдут веселее. Как только он найдет, где остановиться, он попросит кого-нибудь в Эмпайр Фоллз пересылать ему чек на пособие первого числа каждого месяца. Макса слегка беспокоило то, с какой скоростью на Кис испаряются деньги.

Наверное, солнце, сияющее с утра до ночи, заставляет тебя потеть, а пот вызывает жажду. Пиво во Флориде стоило дороже, но Максу страшно нравилось, как его подают, со свежей долькой лайма, воткнутой в горлышко запотевшей бутылки. Если не принять меры, уже к середине месяца утопишь в бутылке все пособие целиком и потом до первого числа замучаешься высматривать, где бы и чем поживиться.

В напарники Максу требовался незамутненный человек – чистая душа с деньжатами, – который лишь хочет славно отдохнуть, но не знает как. Хорас, сперва возбудивший надежды, явно не годился на эту роль, если хорошенько подумать. И слава богу, что из этого ничего не вышло. Как бы Макс стал объяснять всем и каждому, откуда на лбу Хораса взялся столь отвратительный шишак. Женщины, те наверняка захотят узнать происхождение фиолетово-кровавой хреновины, хотя бы затем, чтобы выяснить, а не заразна ли она.

Лет десять назад вокруг Макса циркулировало немало людей, которых он мог бы уговорить на поездку во Флориду, но годы взяли свое. Многие из подходящих кандидатур умерли, другие переселились в дом для престарелых, но были и третьи, возмутительно постаревшие душой, чего Макс в принципе не понимал; ему только что перевалило за семьдесят, чувствовал он себя на пятнадцать, в каковом возрасте и обретался всю жизнь.

С женщиной было бы занимательно отправиться в путь, и опять же, лет десять назад он бы мигом нашел себе спутницу. В городе вроде Эмпайр Фоллз хватало чужих жен, всегда готовых и жаждущих сорваться с места, чтобы проветриться, если, конечно, умело к ним подойти, и Макс задумался, куда же, блин, подевались все эти добрые женщины. Большинство пожилых ударились в религию, а те, что помоложе, Максом Роби не прельщались и ясно давали ему это понять – на тот случай, если он сам еще не догадался. Хотя, наверное, оно и к лучшему. У женщин, вообще говоря, куча потребностей. Они хотят жить в уютных гостиницах, им нужно пописать каждый раз, когда тебе самому не терпится в уборную, и им необходимо держать тебя в курсе всего, о чем они думают, а думают они непрерывно. И они совершенно не понимают твоих финансовых потребностей. Когда, к примеру, ты поистратился. И потом, это же философский вопрос: зачем кого-то брать с собой, если там, куда ты едешь, женщин и так полно? Все равно что везти уголь в Ньюкасл. Максу нравились женщины на Кис. Жизнь сделала их реалистками, не мечтательницами. Они словно с самого рождения знали, как мужчины вроде Макса становятся мужчинами вроде Макса, и не предъявляли им претензий.

– Проснись, Макс! – Беа вырвала его из задумчивости, и на секунду он даже вообразил, что она подслушивала его мысли. К его удивлению, в телевизоре уже не играли в бейсбол, но обсуждали закончившийся матч. И конечно, “Соке” опять продули. – Ступай домой, – велела Беа.

– Сколько времени? – спросил Макс, вглядываясь в циферблат часов на противоположной стороне бара. Пожалуй, единственное, что его выводило из себя в этой жизни, так это рано закрывающиеся бары.

– Час, – ответила Беа. – Ты заснул около полуночи.

– Я не спал, я размышлял.

– Да? Ну, значит, из моих знакомых только ты храпишь, когда размышляешь. – Беа выключила телевизор, но оставила свет над входной дверью, чтобы Макс не заблудился. – Ты слишком быстро выпил два последних пива, они тебя и вырубили.

– Я выпил их как надо, – твердо заявил Макс. Он считал, что пиво можно пить по-разному, но только не так, как это делал сегодня Хорас, позволяя напитку нагреваться, а потом оставляя его недопитым. Макс расставался с пивом, только стоя над писсуаром. – Мне надо отлить. – Он повернул к уборной.

– Дома сделаешь свои дела. – Беа подталкивала его к выходу, черствая бессердечная женщина. – Ты живешь всего в квартале отсюда.

Оно, конечно, верно, но квартал был длинным. “Имперские башни” стояли в глубине улицы, однокомнатная квартира Макса находилась на шестом этаже, а лифт поднимался медленно; Макс по опыту знал, что, когда ему не терпится помочиться, он, бывает, не может сразу вставить ключ в замок.

К счастью, в переулке сбоку от “Каллахана” было пусто, и кирпичная стена заведения устроила Макса как нельзя лучше. Закончив, он почувствовал прилив сил, спать ему совершенно расхотелось. Легкая дымка, но пока не туман, повисла над городом, и Макс решил, что в столь хороший вечерок не грех прогуляться. Он двинул через город, через весь затихший, свернувшийся калачиком Эмпайр Фоллз. По пути ему не встретилась ни одна машина, ни один пешеход, а добравшись до кладбища, он без труда, хотя было темно, нашел могилу своей жены. Не шевелясь, он простоял у могилы так долго, что случись кому пройти мимо по другую сторону высокой кованой ограды, его бы приняли за статую. Чудесная дымка пролилась дождем, но старик с непокрытой головой продолжал стоять у камня с надписью “ГРЕЙС РОБИ” – камня, поставленного его сыновьями, когда их мать умерла, когда Макс загорал во Флориде, на Кисе, вместе с женщиной совсем иной выделки, чем его жена, и сокрушался, что не встретил ее раньше, в самом начале. Странно, почему теперь в компании с Грейс он чувствовал себя таким благодушным, умиротворенным, как никогда при ее жизни, когда надежды и мечты переполняли ее настолько, что на нее было больно смотреть. Стоя, Макс опять вздремнул и проснулся бодрым, хотя и промокшим насквозь. И ему снова захотелось отлить, о чем он вслух оповестил жену и прочих безмолвных спящих. Одним из них был Чарлз Бьюмонт Уайтинг, который, похоже, как великий Хемингуэй (если Хорас не наврал), проснулся однажды утром под впечатлением тщеты своего существования – чувства, Максу неведомого и, скорее всего, недоступного. В жизни столько всякого разного. Включая неприятности иногда, и все же.

Воздвигая памятник на могиле Ч. Б. Уайтинга, располагавшейся по соседству, жена покойного действовала наверняка: придавленному этакой глыбой, ее мужу вовек не выбраться оттуда, куда он угодил. Макс расстегнул ширинку и подумал, что мало кто из его ровесников способен выдать столь ровную, длинную, душеспасительную струю. В возрасте за семьдесят мужчины превращаются в протекшие краны, из которых постоянно, размеренно капает. Но только не Макс, чью простату следовало бы завещать науке.

– Надеюсь, у тебя все хорошо и ты рад промочить горло, – сказал он старине Чарли, пуская струю.

А когда закончил, поднял голову и заметил на макушке памятника каменного кота. Надо же, прежде он никогда его не замечал, хотя не раз воздавал должное Ч. Б. Уайтингу, орошая его могилу. Животное казалось таким живым, что Макс слегка поежился; дрожь куда крупнее пробила бы его, если бы, присмотревшись повнимательнее, он увидел, что кот дышит.

Глава 8

Тем летом Майлзу исполнилось девять, и его взяли в бейсбольную команду “Имперские бумажные гиганты”. Один из самых маленьких мальчиков в команде, почти весь сезон он провел на скамейке запасных, наблюдая, как ребята постарше отважно бросаются за мячом, с какой бы скоростью тот ни летел. Тренер Аасаль выпускал его на поле ближе к концу игры, когда исход был очевиден, – за что Майлз был ему благодарен, поскольку страшно боялся, что команда проиграет по его вине. Когда же он вступал в игру в перчатке, которая была ему велика, и с испуганным выражением на лице, мальчики из команды противников, увидев, как он топчется у второй базы, разворачивались и отбивали мяч левой, понимая, что Майлзу и катящегося по земле мяча не поймать.

Ситуация радикально изменилась в конце июля, когда Майлз чудесным образом поймал мяч. Дело было так: он стоял на своем посту и мыслями был где-то далеко, когда услыхал стук биты и увидел мяч, приближавшийся к нему с такой скоростью, что он даже не успел пригнуться, как он обычно поступал. Мяч, ударившись о внутреннюю сторону перчатки, застрял между полосками кожи, а Майлза закружило, и он плюхнулся на попу. Тем не менее перчатка удержалась на его руке, а мяч в перчатке. “Гляньте, что я нашел”, – прокомментировал тренер Ласаль тоном не столько насмешливым, сколько довольным, а поздравительные хлопки по спине от товарищей по команде приободрили Майлза. Хотя до этого момента бейсбол был для него постоянным источником унижения, игра ему искренне нравилась, и еще больше ему понравилась мысль, что он способен стать достоянием команды, а не обузой, как прежде. Поймав мяч случайно, теперь он не видел причин, чтобы не заняться этим целенаправленно.

Когда мать объявила, что они едут отдыхать на неделю, Майлз согласился только при условии, что он возьмет с собой перчатку. Грейс уверяла его, что на Мартас-Винъярде ему негде будет играть, но Майлз был твердо настроен тренироваться каждый день, хотя бы просто подбрасывать и ловить мяч на пляже. Вдобавок мать призналась, что никогда там раньше не бывала, и Майлз втайне надеялся, что на острове их ждут всякие приятные сюрпризы. Если на Мартас-Винъярде, рассуждал он, полно богатых людей, как говорила мать, значит, бейсбольные площадки там должны быть повсюду в количестве куда большем, чем требуется желающим поиграть. Возможно даже, там есть команды, составленные из мальчиков вроде него, которых приволокли на остров против их воли, да еще в самый неподходящий момент, на второпях спланированный отдых.

Впрочем, оказалось, что его мать была права, в чем Майлз убедился, глядя с палубы парома, входившего, пыхтя, в бухту Винъярда. Выяснилось и другое: мать не до конца понимала, куда они едут, и когда они пришвартовались и маминому взору предстали толпы хорошо одетых людей, приехавших в дорогих с виду автомобилях встречать паром, ее рука потянулась ко рту, как бывало всякий раз, когда мама пугалась либо сознавала, что допустила промах. Более того, казалось, она прикидывала, не остаться ли на пароме и не вернуться ли на нем в тот же день домой, даже не сходя на берег. И не она, но Майлз заметил мужчину внизу на пристани, махавшего то ли им, то ли кому-то, стоявшему рядом с ними. Мужчина Майлзу был совершенно незнаком, но, когда он показал его матери, она замахала в ответ.

– Как вы узнали нас? – спросила она этого человека, представившегося мистером Миллером и приветствовавшего их у трапа.

– Ваш паренек послужил наводкой, – улыбнулся мистер Миллер. – Играешь в бейсбол, а?

Настал черед Майлза восхищаться проницательностью нового знакомого – пока он не припомнил, что на руке у него перчатка, которая от влажного морского воздуха и соленых брызг на нижней палубе стала заметно мягче. Впервые с тех пор, как отец подарил ее Майлзу, он сумел сложить ее одной рукой.

– Мы благодарны вам за то, что вы сделали для нас исключение, – говорила мать, пока мистер Миллер забирал их вещи из багажных контейнеров, выгруженных с парома. Ни о чем не спрашивая, он безошибочно опознал их сумки, не потому ли, догадывался Майлз, что они выглядели неказистее прочих. – Мне известно, что детей вы обычно не селите.

– Ну, – ответил мистер Миллер, укладывая их вещи в машину, – у вас нашелся друг в верхах. – И торопливо добавил: – И потом, этот молодой человек почти взрослый, верно?

Их отель находился на другой стороне острова, рядом с рыбацкой деревней, и когда мистер Миллер свернул на длинную узкую подъездную дорожку, что вела к “Летнему Дому”, располагавшемуся на крутом берегу над океаном, в глазах матери Майлз опять заметил испуг, как и ранее на пароме; казалось, она была готова попросить мистера Миллера развернуться и отвезти их обратно в гавань.

Кроме гостиницы в “Летнем Доме” имелось с десяток коттеджей, которые, по словам мистера Миллера, иногда снимали художники и кинозвезды. Тот, что отвели Майлзу с матерью, находился немного на отшибе, а по одной из его стен тянулась шпалера с розами. Майлзу их коттедж нравился больше прочих, потому что он стоял ближе всех к тропе, спускавшейся вниз с откоса и через дюны на пляж. Их предупредили не сходить с тропы из-за ядовитого плюща, растущего в тех местах.

Грейс же коттедж более всего нравился тем, что рано утром, когда менялся ветер, они просыпались под грозный шум прибоя. Майлз знал, что вода от них далеко, но каждое утро волны обрушивались с такой силой, что он подходил к окну проверить, не пошатнулся ли за ночь окружающий мир. Ему чудилось, что, выглянув в окно, он увидит, как волны пенятся прямо на их крыльце.

В гостиничную столовую они не ходили; регистрируясь, Грейс окинула взглядом обеденный зал и сразу поняла, что здесь очень дорого и вряд ли ее платья достаточно нарядны для этого места. В кухонном отсеке коттеджа стоял маленький холодильник, и Грейс купила в деревне коробку с хлопьями и кварту молока на завтраки. К десяти часам утра из гостиницы им приносили плетеную корзину с сэндвичами, фруктами и напитками, и, взяв корзину, они шли на пляж. Только там, среди дюн, его мать выглядела по-настоящему беззаботной и довольной.

В тридцать лет Грейс была привлекательной женщиной, и даже наличие девятилетнего мальчика рядом не мешало многим из постояльцев мужского пола поглядывать на нее с восхищением, что не ускользнуло от внимания их жен. Однажды рядом с ними остановился мужчина, представился и поинтересовался, почему их никогда не видно в гостиничной столовой по вечерам, и даже пообещал угостить Грейс коктейлем, если она не против и если ее юный спутник найдет, чем ему развлечься самостоятельно. Грейс подперла подбородоклевой рукой, якобы обдумывая это предложение, пока ее обручальное кольцо не вспыхнуло на солнце, тогда мужчина пожал плечами и сказал:

– Ну, спрос не грех.

Свое мнение на сей счет она оставила при себе.

По вечерам, когда они возвращались в коттедж, дневное солнце по-прежнему горело на коже, и они смывали с себя соль и песок, надевали шорты, майки, сандалии и по пыльной проселочной дороге шли ужинать в самый дешевый деревенский ресторан, какой только сумели отыскать. Заведение называлось “Алчущий кит" и специализировалось в основном на еде на вынос, но там можно было и поесть на маленькой террасе под пляжными зонтами. Официантка, студентка колледжа, прониклась симпатией к Майлзу и научила его, как правильно есть пропаренных моллюсков, которые подавали в сетчатых корзинках с двумя чашками с жидкостью. В первой чашке был горячий бульон из самих моллюсков, но туда, пояснила официантка, их макают только для ополаскивания, а потом во вторую чашку с растопленным маслом и в рот. К моллюскам прилагалась большая тарелка с устричными крекерами. Они были дорогими, но Грейс сказала “все нормально”, и каждый вечер Майлз уплетал их за обе щеки, пока тарелка не пустела.

Когда ранним вечером они садились ужинать, солнце еще припекало, а когда заканчивали, прохладный ветерок уже трепал зонт над ними, и после сытных моллюсков с маслом на Майлза нападала сладкая дремота, отчего обратный путь казался невероятно долгим. Некоторые магазины в деревне работали допоздна, и однажды вечером Грейс задержалась у витрины с летним платьем. Примерив платье, она отважилась купить его, но к тому времени Майлз крепко спал в кресле у выхода из магазина. По дороге в коттедж в непроглядной ночи Майлз задал вопрос, возникший непонятно откуда – возможно, навеянный сном:

– Мам, мы кого-то ждем?

Мать остановилась, и он почувствовал в темноте, что она смотрит на него.

– Почему ты так решил?

* * *

Больше подумать было не на кого, и Майлз решил, что они ждут отца, хотя за неделю до того, как мать внезапно объявила о путешествии на Мартас-Винъярд, родители крупно поскандалили. И потом, до отъезда из Эмпайр Фоллз, Майлз отца вообще не видел, что, впрочем, не было столь уж необычным. Поругавшись с женой, Макс исчезал часто и без предупреждения, вероятно желая таким образом преподать Грейс урок. Бывало – чаще зимой, чем летом, – он исчезал на несколько месяцев, отправляясь на Кис, где было теплее и где ему иногда перепадал заказ на покраску дома, либо нанимался на шхуну, возившую туристов любоваться закатом на воде. Денег он домой не посылал, и у него и в мыслях не было, что он бросил жену с ребенком на произвол судьбы. В понимании Макса дело обстояло ровно наоборот: Грейс кормила на один рот меньше, и, что существеннее, ей не приносили счета из баров, которые она оплачивала из своего заработка на “Имперской рубашечной фабрике”. Разве он их обездолил? Напротив, на его семью прямо-таки золотой дождь пролился, на что Макс без стеснения указывал Грейс, когда она пыталась втолковать ему, как дурно он с ними обошелся.

Разумеется, Макс и летом исчезал. Наибольшим спросом маляры пользовались на побережье, в местах вроде Кэмдена, Блу-Хилла и Кастайна, где у богатых людей из Массачусетса имелись летние резиденции и деньги, чтобы подновлять свои дома при малейшем шелушении краски. Мало того, эти люди, будучи не местными, обыкновенно знать не знали об отвращении Макса к зачистке поверхностей – как и к любым иным аспектам ремесла, требующим длительных усилий. А когда они обнаруживали, что он красил их окна закрытыми, Макса уже след простыл. К тому времени, когда в Бутбэе догадывались, что он схалтурил, Макс уже красил закрытые окна в Бар-Харборе. В сезон на побережье штата Мэн выгнать нерадивого маляра было сложно, потому что тот, кто придет ему на замену, мог запросто оказаться еще большим халтурщиком. В июле и августе бедные граждане Мэна обладали заметным преимуществом над богатыми, по каковой причине эти два месяца доставляли Максу Роби особое наслаждение.

И когда Макс исчез через день после скандала, Майлз подумал, что отец двинул на побережье автостопом. Заработает там денег, сделает так, чтобы его уволили в нужный момент, и приедет на остров, чтобы провести с ними последние дни маминого отпуска. Раньше они никогда не ездили отдыхать без Макса, вот Майлз и ожидал, что отец рано или поздно появится. Мать дважды ходила в гостиницу звонить, то есть она с кем-то и о чем-то разговаривала. Возвращалась она расстроенной; наверное, делал вывод Майлз, у отца не получается завязать с работой либо он все еще злится. Что до самого Майлза, его не сильно печалило отсутствие Макса. Мать инстинктивно поняла, что “Летний Дом” не для них, но отец повсюду чувствовал себя желанным гостем, даже когда определенно таковым не был. Если Макс приедет на Мартас-Винъярд, он мигом окопается в баре на краю стойки и будет потешаться над мужчинами в синих блейзерах с золотыми пуговицами и их мясистыми женами, от которых пахло духами “Сирень”, пока отца оттуда не выставят. А когда его будут гнать, Максу ничего не стоит спустить штаны и показать обидчикам голый зад.

Ближе к вечеру, за два дня до отъезда, Майлз резвился в волнах, демонстрируя свою ловкость и словно не слыша уговоров матери выйти на берег и обсохнуть перед ужином, и вдруг заметил, что мать на него не смотрит, даже когда он окликал ее. За последнее время он научился упиваться ее беспокойством, когда особенно внушительная волна разбивалась о Майлза и выносила его на пляж. Впрочем, с первого дня на острове мать была благодарной зрительницей всех его дурачеств, но сейчас она повернулась к нему спиной, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, и, проследив за ее взглядом, Майлз увидел одинокую фигуру на крутом берегу. Стоя спиной к солнцу, человек пристально глядел на пляж. Почти все купальщики, собрав вещи, уже поднялись наверх по извилистой песчаной тропе, и когда человек помахал рукой, Майлз, оглядевшись, не увидел никого, кому бы незнакомец мог махать. Он повернулся к матери, она как раз опускала руку, которой прикрывала глаза. Она помахала тому человеку в ответ? Вряд ли, решил Майлз, потому что мать уже стояла к нему лицом и звала его.

– Кто это был? – спросил Майлз, когда мать вытирала его полотенцем.

– Кто был кто?

По возвращении в коттедж она настояла, чтобы он принял душ перед ужином, а когда он вышел, одетый в шорты и майку, отослала его обратно, велев надеть рубашку поприличнее, брюки и нормальную обувь вместо кед. Сегодня они ужинают в “Летнем Доме”. Сама она собиралась надеть новое белое платье, купленное в деревне.

* * *

Напрасно Майлз искал в меню клуба “На волне” пропаренные моллюски. Правда, в этом меню он мало что понял, включая язык, на котором были написаны названия многих блюд, – на французском, просветила его мать. Вечер насмарку – томили Майлза дурные предчувствия. Он не понимал, зачем нужно напяливать брюки, рубашку с воротником и полуботинки, а потом сидеть в четырех стенах за белой скатертью, когда они могли бы, легко и удобно одевшись, прекрасно устроиться под цветастым зонтом на террасе “Алчущего кита” и поесть моллюсков на простом английском. Особенно ему досаждали брюки, потому что у него чесались икры и бедра. Днем ранее Майлз по дороге с пляжа тренировался, подбрасывая мяч, и в итоге ему пришлось лезть за мячом в заросли, а сегодня в душе он обнаружил красные пятна на коже. Вытираясь жестким белым полотенцем (им приносили свежие каждый день), он тер кожу до исступления там, где она саднила, наливаясь жаром. Теперь пятна на ногах опять зудели, а он не мог до них добраться. Хуже того, мать прочла ему целую лекцию о том, что можно, а чего нельзя делать за ужином со взрослыми. Ужин продлится долго, сказала мать, и это пойдет ему только на пользу. И он не должен ни ерзать, ни чесаться. Ему даже не разрешили взять с собой бейсбольную перчатку.

Майлз нехотя признавал, что никогда его мать не выглядела такой красивой, как этим вечером. За неделю на пляже она загорела, но постаралась не обгореть, и новое белое платье изумительно контрастировало с ее кожей, а вдобавок она надушилась, и Майлз подумал, что, наверное, отец все же приедет к ним на остров, хотя какой в этом смысл, если им через день уезжать.

Зал был почти полон, но, однако, там было на удивление тихо. Майлз никогда не видел так много людей в одном помещении, производивших так мало шума. Где-то едва слышно играл рояль, не заглушая постукиванье столовых приборов. Когда Майлз, изучив меню, объявил, что здесь нет пропаренных моллюсков, Грейс наклонилась к нему и шепотом попросила говорить потише. За соседним столиком сидел мужчина с седыми волосами и грустными глазами; потягивая коктейль, он листал меню. Как и на доброй половине мужчин в обеденном зале, на нем был темно-синий блейзер с золотыми пуговицами, и он улыбнулся Майлзу и его маме, когда они усаживались за свой стол. Впрочем, все мужчины в зале умудрились обернуться и посмотреть на Грейс, хотя большинство немедленно сделали вид, будто их внимание привлекло нечто иное. Услыхав сетования Майлза на отсутствие пропаренных моллюсков, седовласый сосед отложил меню и подался к ним.

– Надеюсь, вы простите, что я вмешиваюсь, – сказал он, – но, полагаю, вашему очаровательному спутнику понравятся моллюски “Казино”. Они здесь превосходны.

Пока сосед говорил, Майлз рассматривал его, пытаясь определить возраст мужчины. Из-за седой шевелюры он сперва принял его за старика, но лицо было гладким, и чем дольше Майлз вглядывался, тем этот мужчина казался моложе. Конечно, он был старше Грейс, но насколько старше, Майлз не мог определить. И то, как мать улыбнулась ему в ответ, предполагало, что стариком она его не считает.

– Что скажешь, Майлз? – спросила мать. – Ты доверяешь этому джентльмену?

Майлз глубоко задумался. Простой вопрос почему-то оказался очень сложным, но, прежде чем он нашел ответ, сосед остановил проходившего мимо официанта и заказал полдюжины моллюсков “Казино”, предупредив Грейс:

– Не беспокойтесь. Если ему не понравится, я их съем.

К изумлению Майлза, мать вступила в беседу с соседом, рассказав, что моллюски любого вида – новшество для ее сына и, отведав их, он не желает есть ничего другого.

Сосед улыбнулся:

– Сдается, у него развивается вкус ко всему хорошему в этой жизни.

– Мы здесь на отдыхе, – сказала Грейс, представившись, и добавила после паузы: – Извините за любопытство, но вы ужинаете в одиночестве?

– Увы.

– Тогда не присоединитесь ли к нам?

– С превеликим удовольствием, – ответил сосед, – хотя мой столик, кажется, побольше. Почему вам с мистером Майлзом не пересесть ко мне?

Приглашение не успело прозвучать, как появились два официанта, чтобы привести план в действие. Майлз не был в восторге от этой перемены до тех пор, пока новый знакомец не поинтересовался, какой у него любимый вид спорта. С первого дня на острове Майлз отчетливо сознавал, как много мужчин были бы рады познакомиться с его матерью, если бы не обременительное присутствие ее сына. Но этот выглядел человеком другого сорта, и Майлз с легкостью ответил ему, а потом, без лишних понуканий, принялся рассказывать захватывающую историю о том, как неделю назад он поймал мяч. Закончив, он начал все сначала, на тот случай, если мужчина упустил кое-какие нюансы. Под его рассказ им было спокойнее и приятнее расправляться с закусками, подумал он. Новый знакомец не ошибся, Майлзу ужасно понравились новые моллюски, хотя он был огорчен, что их не принесли целое ведерко, как это было заведено в “Алчущем ките".

Звали их сотрапезника Чарли Мэйн, и он слегка подчеркнул голосом это “эй”, чтобы Майлз с матерью не спутали его фамилию с названием их родного штата. Мать Майлза почему-то удивилась его имени, зато Майлз решил, что оно ему очень подходит. Пока Майлз уплетал моллюсков, Чарли Мэйн был занят тем, что ловко извлекал из круглых раковин нечто похожее на ластики; раковины Майлзу тоже что-то напоминали, но он не мог вспомнить что. На пляже он часами копался в песке в поисках ракушек, но такие ему не попадались.

– Хочешь попробовать? – спросил мистер Мэйн, заметив, что Майлз внимательно на него смотрит.

Аппетитными ластики не выглядели, но, с другой стороны, скорлупки, в которых прятались пропаренные моллюски с малюсенькими черными пенисами, выглядели не лучше, и Майлз попробовал. На вкус это было примерно так, как он и ожидал, – резиновый морской чертенок, но вкусный, – и когда ему предложили еще, он мигом согласился, несмотря на возражения Грейс, уверявшей, что одной дареной штуковинки вполне достаточно.

– Нет-нет, – настоял Чарли Мэйн, – мне это доставляет удовольствие не меньшее, чем ему. Скажем мальчику, что он ест?

Он развеселился, и Майлз отметил, что глаза у него остаются грустными, даже когда он улыбается, а когда мать улыбнулась в ответ на его грустную улыбку – так, как только она умела улыбаться, – Майлзу пришло в голову, что сейчас они, как ни странно, больше похожи на супружескую пару, чем Грейс и его отец.

– Некоторые тайны лучше не разглашать, мистер Мэйн, – ответила мать. – По крайней мере, не сразу.

Но Майлз, почуяв, что Чарли Мэйн из тех, кто сломается на жестком перекрестном допросе, продолжал допытываться, что это за ластики такие, пока Чарли не сдался и не сообщил, что Майлз съел улитку. Ответ разочаровал Майлза, он даже заподозрил, что ему соврали и, более того, его мать выступила сообщницей мистера Мэйна. Конечно, если над ним и подшутили, то по-доброму, но мысль о том, что его мать способна объединиться с Чарли Мэйном против родного сына, все равно обескураживала. Впрочем, оказалось, что они не врали; когда им опять принесли меню, чтобы они выбрали горячее, Майлз углядел в перечне закусок “Улитки du maison, в раковинах с чесночным маслом”. И подумал, что Чарли Мэйн, наверное, попал в точку, сказав, что имеет дело с мальчиком, которому все больше и больше по вкусу все самое лучшее, что есть на свете.

По завершении ужина никто ни с кем не расплачивался, потому что счет по мановению руки Чарли Мэйна просто исчез со стола, а затем мистер Мэйн спросил, удалось ли им ознакомиться с островом. Грейс ответила, что они не покидали территорию “Летнего Дома”, разве что ходили в деревню, и Чарли (как Майлз теперь мысленно называл его) посмотрел на часы и объявил, что если поспешить, то, пожалуй, можно успеть.

– Куда успеть? – спросили Майлз и его мать, но Чарли лишь улыбнулся:

– Увидите.

Они поспешили. Точнее, спешил Чарли, сидя за рулем маленькой ярко-желтой спортивной машины, где на передних сиденьях, разделенных рычагом для переключения передач, вольготно устроились сам водитель и Грейс, Майлз же втиснулся в узкое пространство позади. Они летели по острову, повороты Чарли одолевал на захватывающей дух скорости. Верх был откинут, и длинные волосы Чарли развевались на ветру, словно белая грива мустанга. Грейс он предложил холщовую шляпу, и она прижимала ее рукой к макушке, чтобы та не слетела. Майлз ожидал, что мать попросит Чарли ехать помедленнее. Она выходила из себя, стоило Максу прибавить скорости, но сейчас она почему-то помалкивала. По крайней мере, Майлз так думал. Ветер ревел в ушах, и он бы в любом случае ничего не услышал, даже если бы на передних сиденьях разговаривали. На такой скорости ему казалось, что уголки глаз оттягивает к щекам и, возможно, к тому времени, когда они доберутся туда, куда едут, он станет похож на китайца.

В какой-то момент асфальт закончился, и Чарли двинул по проселочной дороге, уткнувшейся через сотню ярдов в песчаную стоянку; там, у бревенчатой изгороди, Чарли и поставил свой автомобильчик, у самой кромки покатого пляжа. Солнце, невероятно большое и оранжевое, висело буквально в дюймах от тихих вод лагуны Винъярда, и когда двигатель смолк, то Майлз услышал, как мать воскликнула: “Ой, Чарли, взгляните!” А когда Майлз спросил, зачем они сюда так торопились, оба, мать и Чарли, рассмеялись, и Майлз почувствовал себя глупо, хотя, по его наблюдениям, не только его одного не интересовал закат. На стоянке было с полдюжины других машин, и в ближайшей из них Майлз увидел целующуюся парочку. Он спросил у матери разрешения спуститься на пляж, и, к его удивлению, она не раздумывая ответила “Да, конечно”, но сперва пусть снимет ботинки и носки, закатает штанины и пообещает не заходить в воду.

– И только на десять минут, не дольше, – предупредила мать, – темнеет здесь быстро.

И правда, сумерки сгущались, к великой радости Майлза. Красные пятна на коже, которые в душе он расчесал чуть ли не до крови, зудели невыносимо, а на заднем сиденье машины было так тесно, что он не сумел до них дотянуться. Он рвался спрятаться от посторонних глаз и почесаться вволю. Но, пробравшись через дюны, он с удивлением и огорчением обнаружил, что пляж не безлюден, вопреки его ожиданиям. Вдоль берега на одинаковом расстоянии друг от друга выстроились рыбаки, и конец этой цепочки терялся где-то вдали; они забрасывали блесну в безмятежную воду, затем бешено скручивали леску, потом опять забрасывали. Майлз понаблюдал за ними недолго, пытаясь понять, в чем тут смысл. Однажды Макс взял его с собой на рыбалку на озеро, но там ты забрасываешь удочку с борта лодки, а потом сидишь и ждешь, пока не дрогнет поплавок. Эти люди будто соревновались, кто дальше забросит блесну, а поскольку каждый бросок приносил лишь разочарование, то сматывали леску и повторяли попытку. Рыбак, стоявший к Майлзу ближе всех, крикнул “Берегись!”, и секундой позже, когда рыбак резко отдернул назад свой длинный спиннинг, нечто серебристое взметнулось из воды, со свистом пролетело над Майлзом, а затем с той же стремительностью обратно и шлепнулось в воду.

Держась на безопасном, как он надеялся, расстоянии от этих метателей, Майлз брел по пляжу, пока не наткнулся на уединенное местечко между дюнами и высокой прибрежной травой. Там он спустил брюки до щиколоток и принялся чесаться. Было слишком темно, чтобы утверждать наверняка, но красные пятна вроде бы увеличились вдвое с тех пор, как он глядел на них в последний раз в душе. Впиваясь в красноту ногтями, Майлз испытывал смешанное ощущение сладостного удовольствия и боли, и он продолжал бы, пока не закапала кровь, если бы не услыхал приглушенные голоса поблизости. Майлз торопливо натянул штаны и бросился прочь.

На пляже теперь раздавались иные звуки, на этот раз напоминавшие хлопки, и, опустив глаза, Майлз оторопел: у его ног лежала огромная серебристая рыба с окровавленными жабрами и била хвостом о песок.

– Осторожно, – раздался голос неподалеку; рыбак, присев на корточки, прилаживал сверкающую блесну к леске. – Она кусачая.

Было уже довольно темно, когда Майлз вернулся на стоянку; автомобильчик Чарли Мэйна он отыскал не по цвету, но по размеру и форме. Он был уверен, что мать будет его ругать за то, что он так долго гулял по пляжу, но обошлось. Тьма была не совсем кромешной, и, приближаясь к машине, Майлз увидел, что голова Грейс покоится на плече Чарли, и мать не выпрямилась, пока не услышала его шаги.

* * *

Всю ночь ему снились яркие сны, а утром его разбудили звуки, доносившиеся из крошечного туалета в коттедже, – мать рвало. Вообще-то под ее рыганья он просыпался уже дважды или трижды за эту неделю, и сегодня Майлз был сердит на мать, хотя накануне, укладываясь спать, злости не испытывал. Наверное, это было связано с тем, что он подсмотрел вчера вечером, – то, в какой позе Чарли и мать сидели в автомобиле, и в нем крепло ощущение, что за ночь его впечатления обрели некий смысл. Мать пригласила чужого человека поужинать вместе с ними, из чего следовало, что общество Майлза оставляло желать лучшего. Не то чтобы ему не понравился Чарли – понравился. Но злость Майлза распространилась и на нового знакомого. Чарли Мэйна, который за ужином был так внимателен к Майлзу, явно не заинтересовала история о зубастой серебристой рыбине, увиденной Майлзом на пляже, а когда он преувеличил грозившие ему напасти, сказав, что его едва не зацепило блесной, заброшенной в волны одним из рыбаков-метателей, ни мать, ни Чарли не выглядели настолько встревоженными, насколько бы ему хотелось. Хуже того, проснулся он с легким ощущением тошноты, вызванной воспоминанием о съеденной за ужином улитке.

Вскоре, однако, выяснилось, что злиться на ту, кого ты любишь, не очень-то легко, особенно когда ее выворачивает наизнанку за тонкой перегородкой, и для того, чтобы сберечь свой праведный гнев, Майлз вышел из коттеджа, прихватив перчатку и мяч с намерением потренироваться, пока из гостиницы не принесут корзинку для пляжного пикника. На сей раз корзинка была тяжелее, чем обычно. Майлз втащил ее в дом и поставил на стол, за которым по-прежнему в ночной сорочке сидела его мать, обхватив голову руками. Когда она взглянула на него, бледная, растерянная и заметно обессиленная, гнев, который он пытался сохранить, улетучился полностью.

– Ты заболела? – спросил он, внезапно испугавшись.

– Если бы, – горестно усмехнулась мать. – Тогда я могла бы рассчитывать на выздоровление. – Отвечая ему, она рассеянно почесывала красное пятно на руке. – Не волнуйся, – добавила мать. – Я не умираю, и вообще ничего страшного.

Майлз рылся в корзине. Как только она сказала ему не волноваться, он тут же последовал ее совету.

– Сегодня здесь больше всякого, – сообщил он, вынимая баночку с чем-то навроде маленьких шарикоподшипников чернильного цвета.

Это известие взбодрило мать, она поднялась из-за стола и распахнула шторы навстречу яркому солнцу, хлынувшему в кухню. Она стояла, закрыв глаза, купаясь в солнечном свете, и ее губы складывались в нечто вроде улыбки. Для женщины, которая только что провела целый час на четвереньках перед унитазом, она выглядела очень красивой, подумал Майлз и решил простить ее за прошлый вечер.

В конце концов, это был их последний день на острове.

* * *

На пляже они пробыли не более получаса, когда появился Чарли Мэйн. Майлз с удовольствием отметил, что ноги у Чарли тощие, белые и почти безволосые, а когда он снял через голову трикотажную рубашку, Майлз увидел бледную впалую грудь с редкими жесткими волосками вокруг сосков. Глядя на них обоих, Майлз обнаружил, что его мать, женщина совсем не крупная, была по крайней мере на размер больше Чарлза. Прошлым вечером, особенно в спортивной машине, он казался человеком среднего телосложения, но сегодня Чарли, усевшийся на уголок их одеяла, выглядел совершенным дохляком. Вот сейчас мать рассмотрит его хорошенько, не сомневался Майлз, и пошлет нового знакомого куда подальше.

– Вам не приготовили корзинку с ланчем? – осведомилась она.

– Увы, нет, – беззаботно ответил Чарли.

– Тогда мы с вами поделимся, – сказала Грейс. Глядя на нее сейчас, никто бы не догадался, как ей было плохо всего час назад. И она не выказывала ни малейшего намерения отослать Чарли Мэйна прочь.

– Но, думаю, вам будет приятно узнать, что явился я с не совсем пустыми руками. – Вынув из кармана плавок длинный белый тюбик, Чарли показал его Грейс, а затем бросил Майлзу, поймавшему тюбик перчаткой.

Грейс радостно всплеснула руками:

– О, Чарли, вы наш избавитель.

– Точно, такой уж я человек, – согласился он.

– В гостинице мне сказали, что у них все закончилось. – Грейс жестом велела сыну подать ей тюбик с мазью.

– Утром я съездил в Эдгартаун, – пояснил Чарли, пока Грейс смазывала средством от ядовитого плюща ноги и живот Майлза, а потом свои руки и пятно, которого Майлз прежде не заметил, на верхней половине бедра. – В аптеке мне продали последний тюбик. Похоже, ядовитый плющ ставит рекорды в этом сезоне.

Чарли Мэйн смотрел, как Грейс втирает мазь в бедро, пока не заметил, что Майлз, который до сих пор с ним даже не поздоровался, сверлит его взглядом, и тогда Чарли занялся корзиной со снедью. Наткнувшись на чернильную банку, он показал ее Майлзу:

– Парень, тебе доводилось пробовать икру?

Майлз покачал головой, не желая обсуждать деликатесы после того, как вчера его разыграли с улиткой. Он решил отказаться от икры, когда его начнут угощать, и не потому что она может оказаться невкусной, но потому что угощать будет Чарли Мэйн. Прошлым вечером он был доволен тем, что в нем увидели человека, понимающего толк в изысканных вещах. Нынешним утром все круто изменилось. Теперь он даже жалел, что не отказался от мази, и, хотя она приятно холодила обожженную кожу, Майлз упорно притворялся, будто ему необходимо почесаться.

– Заодно я нашел замечательное место, где мы могли бы поужинать, – обратился Чарли к матери Майлза. – Но вы должны пообещать, что наденете то белое платье.

Прикрыв глаза темными очками, мать перевернулась на спину.

– Другого у меня и нет, – засмеялась она, и Майлз опять рассердился. Даже не спросив его, она решила, что они будут ужинать с Чарли Мэйном.

– Я хочу ужинать в “Алчущем ките”. – Майлз ткнул ступней в ногу матери. – Я хочу пропаренных моллюсков.

Его мать вздохнула расслабленно.

– Какое чудесное солнце, – промурлыкала она.

Майлз снова пихнул ее:

– Ты слышала, что я сказал? – Сквозь темные очки он видел, что глаза у нее закрыты.

– Нет, не слышала, – не открывая глаз, ответила мать. – А если ты и дальше будешь грубить, я опять тебя не услышу.

Чарли Мэйн словно не понял, что они ссорятся.

– Пропаренные моллюски, говоришь, вот что тебе нужно? – весело сказал он, растянувшись на животе и явив всему миру спину с редкими завитками черных волос. Их было не больше десятка. Курам на смех. “Посмотри на его спину”, – мысленно призывал Майлз свою мать. Ее беда в том, сообразил он, что она не туда смотрит. – Значит, ты их получишь, – заключил Чарли.

* * *

Ближе к вечеру, когда Грейс, освежившись под душем, вышла из ванной в халате, Майлз объявил, что не хочет ужинать с Чарли. Он хочет ужинать только вдвоем с матерью. Им было весело, пока не возник Чарли Мэйн.

– Да ну? – Грейс взвилась столь мгновенно, что Майлз вздрогнул; словно она только и ждала, когда он скажет что-нибудь в этом роде. – А мне, знаешь ли, стало весело лишь с появлением Чарли. Прими это к сведению.

Майлз ответил не сразу:

– Папе такое не понравится.

– Надо же.

– Я ему расскажу.

– Прекрасно, – опять удивила его мать, усиливая ощущение, преследовавшее Майлза весь день, будто все летит кувырком. Выдавив мазь из тюбика, Грейс нанесла ее на руку. – Рассказывай.

– Вот увидишь, – пригрозил Майлз, понимая, что так нельзя говорить, и тем не менее.

– Впрочем, тебе придется подождать, пока он выйдет из тюрьмы. – Взгляд матери сделался холодным, такой Майлз ее еще не видел. Она не столько произносила слова, сколько выпускала их из клетки на волю и словно из чистого любопытства наблюдала, какое впечатление они произведут на него. А если ему мало будет, она отопрет и другие клетки со словами. – Ты не знал, верно? Что твой отец угодил в тюрьму?

Она поставила ногу на табуретку, чтобы нанести мазь, и когда она, опустив одну ногу, водружала вторую, Майлз мельком увидел то, что ему не полагалось видеть, да он и не видел ничего на самом деле, потому что глаза его были полны слез.

– Хочешь узнать за что, Майлз? На прошлой неделе его арестовали за нарушение общественного порядка, вот за что. И не в первый раз. Он то и дело нарушает порядок, досаждая людям, когда хочет добиться своего. Я еще кое-что скажу. Думаешь, Макс Роби разволнуется, узнав о Чарли Мэйне? Как же. Твоего отца волнует только он сам. Как ни жаль, но что есть, то есть, и ты уже не маленький, должен понимать. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя. – Закончив втирать мазь, она повернулась к нему лицом: – И вот еще что, пока не забыла. Когда мы вернемся домой, все у нас пойдет по-другому, так что готовься и к этому тоже.

Когда Грейс отправилась переодеваться в белое платье, Майлз, желая наказать ее, вместо того чтобы принять душ, как ему было велено, выскользнул из дома и вернулся на опустевший пляж под обрывом. Там он без устали подбрасывал мяч и пытался ловить его, пока машинально, поддавшись гневу, не подбросил мяч с такой силой, что тот упал в воду. Майлз опустился на песок и, молотя кулаком по перчатке, подумал, что лучше бы они вообще никогда не приезжали на Мартас-Винъярд. Внезапно он почувствовал, что больше не боится летящего мяча, сколь бы сильной ни была подача. Попадут в него мячом, ну и что? Теперь он понимал, что мистер Ласаль пытался ему внушить. Неважно, попадут в тебя или нет. А если будет больно, это тоже неважно.

Вскоре он услышал, как за его спиной кто-то спускается по тропе на пляж. Он обернулся, полагая увидеть свою разъяренную мать, но по песку шагал Чарли Мэйн в блестящих черных туфлях. На нем были элегантные брюки, и Майлз подумал, что на песок он не сядет. Но он сел.

– Куда подевался мяч? – Майлз указал на волны, и Чарли Мэйн кивнул. – Вы с мамой поссорились? – Майлз не отвечал. – Она ужасно хороший человек, ты же знаешь, – сказал Чарли Мэйн.

– Знаю, – буркнул Майлз, не желая, чтобы ему говорили о том, что он и сам давно знает, и говорил не пойми кто, познакомившийся с его матерью всего два дня назад.

– Она любит тебя.

– Знаю.

– Она просила сказать тебе, что сожалеет и что ей не стоило заводить речь о твоем отце. Это было не очень правильно. (Майлз пожал плечами.) Понимаешь ли, – продолжил Чарли, – все заслуживают шанса на счастье, верно?

– Она счастлива, – вставил Майлз.

– И вдруг в твоей жизни наступает такой момент, когда ты сознаешь, что если не воспользуешься возможностью стать счастливым, то второго шанса может и не быть.

– Она счастлива, – повторил Майлз.

– Вообще-то я говорил о себе, – уточнил Чарли. – Твоя мама из тех женщин… ну, она как солнце, вдруг показавшееся из-за туч. (Майлз промолчал, но ему вспомнилось, какой была его мать, когда распахнула занавески на кухне.) В ее присутствии все кажется новым, необычным. – Когда Майлз снова промолчал, Чарли добавил: – В любом случае я был бы рад, если бы вы двое поужинали со мной сегодня вечером, но решать тебе.

Майлз пожал плечами. Чарли Мэйн кивнул, выждал немного и спросил:

– Что это значит? Твое пожимание плечами? Ладно, – сказал Чарли, когда Майлз повторил жест, – наверное, это значит, что ты не против видеть меня за ужином. Либо это означает, что ты предпочел бы ужинать без меня. Либо ты бы очень хотел, чтобы мир был устроен совершенно иначе, так?

Майлз опять пожал плечами. Чарли Мэйн опять кивнул:

– Ладно. Я усек.

* * *

Ели они в ресторане под названием “Важная птица”, и Чарли, как и прошлым вечером, уделял больше внимания Майлзу, а не его матери. Пропаренных моллюсков в меню не было, но Чарли, подмигнув официанту, все равно предложил Майлзу заказать их. Когда их принесли, это была гора моллюсков, с которой трое взрослых не управились бы, и Чарли явно доставляло удовольствие наблюдать, как Майлз пытается свернуть эту гору.

– Вы только поглядите на него, – обратился он к Грейс, старавшейся быть с Майлзом поласковее.

Она улыбнулась и предостерегла Майлза от обжорства, иначе ему станет плохо; в ответ Майлз попросил ее не беспокоиться. И потом, не его же тошнит каждое утро. От этих слов Чарли побелел, и некоторое время за их столом не раздавалось ни звука, если не считать потрескивания пустых раковин, которые Майлз сбрасывал в миску, поданную для этой цели официантом.

Разок-другой Майлзу приходило в голову, что они развлекаются в дорогом ресторане с человеком, разъезжающим на классном спортивном автомобиле, в то время как его отец сидит в тюрьме Эмпайр Фоллз, но эта горестная мысль быстро улетучивалась. Подумывая встать на защиту отца, он тут же припоминал, что Чарли Мэйн говорил о шансе на счастье, положенном любому человеку, и склонялся к тому, что, возможно, он прав. Майлз также понимал, почему мать могла предпочесть, по крайней мере на день или два, осужденному нарушителю общественного порядка компанию мужчины, умевшего извлекать приятные вещи буквально из ниоткуда – Чарли Мэйн их словно из рукава доставал. Сперва известие об аресте отца вызвало у Майлза ужас и стыд, но чем больше он об этом размышлял, тем спокойнее становилось у него на душе. До сегодняшнего дня он, конечно, понимал, что его отец отличается от отцов других мальчиков, но ему никак не удавалось понять, в чем именно. Теперь он понял. Макс Роби – нарушитель общественного порядка. Уж лучше так, чем мучиться подозрениями, а вдруг его отец настолько странный и не похожий на нормальных людей, что все до сих пор теряются в догадках, чем объяснить его поведение.

Лишь поздно ночью, уже незадолго до рассвета, тоска навалилась на него, и он проснулся, сам не понимая отчего. Вроде бы ему снился отец, но подробностей он не помнил, и теперь, лежа в одиночестве в кровати, Майлз чувствовал себя виноватым. Нет, его отец заслуживал лучшего определения, чем “нарушитель общественного порядка”. Он представлял, как взбесится Макс, когда выйдет из тюрьмы и обнаружит, что они уехали, а может, его уже выпустили и он каким-то образом выяснил, куда они уехали. И вот он уже на пути к своей семье, примчится, схватит их за запястья и потащит обратно в Эмпайр Фоллз, в их родной дом, приказывая на ходу вести себя прилично и прекратить жрать улиток. Майлз почти убедил себя в этом, когда в абсолютной тишине за окном спальни послышался шум.

Молочная дымка поднялась над океаном, усиливая звуки, в том числе отдаленное позвякивание бакена. Не вставая с кровати, Майлз раздвинул занавески и долго вглядывался в туман, пока не решил, что ему послышалось, но тут раздался другой звук, шаги на гравиевой дорожке, а затем туман сгустился до темной фигуры, приближавшейся к Майлзу, и наконец превратился в его мать, пробиравшуюся по траве вдоль грязной дорожки. Туфли она несла в руке и сосредоточенно смотрела себе под ноги. Майлз был настолько ошеломлен, что, прежде чем он смог увязать видение матери за окном со своей уверенностью в том, что она спит в соседней комнате, мать подняла голову и глянула прямо на него, лишь тогда он отпустил занавески, и они сомкнулись.

* * *

Чарли Мэйн отвез их на паром, всю дорогу он молчал, а высадив, помог сложить вещи в багажную тележку. Затем он сделал так, чтобы человек у трапа пропустил его на борт без билета, в качестве провожающего. Это больше всего поражало в нем Майлза, и ему надолго запомнится умение Чарли устраивать все в лучшем виде и побуждать людей делать для него то, что для кого другого они никогда бы не сделали. Если твоим спутником оказался Чарли Мэйн, ты будешь есть пропаренных моллюсков в ресторане, где их сроду не подавали.

Однако, невзирая на его потрясающий талант, кое-что все же было Чарли не по силам: например, когда они поднялись на верхнюю палубу винъярдского парома, ему никак не удавалось подыскать слова, которые он хотел бы сказать Грейс на прощанье. Майлз видел, как их провожатый мучается, не сознавая в ту пору, что его собственное присутствие лишает Чарли половины слов, а другая половина не годится для того, чтобы выразить желаемое. Грейс, столь блистательная накануне вечером – в белом платье, при искусственном освещении, – в резком утреннем свете выглядела бледной и усталой, да и сам Чарли казался изможденным и неуверенным в себе, и впервые его одежда намекала на несуразно впалую грудь, скрывавшуюся под ней. Он выглядит, подумал Майлз, попросту стариком. Что было странно, поскольку именно таким было его первое впечатление двое суток назад, прежде чем он присмотрелся к Чарли повнимательнее.

Внизу последние пассажиры поднимались гуськом по трапу, последние автомобили загружали в брюхо судна. Совсем чуть-чуть осталось, волновался Майлз, и трап отсоединят, а паром отчалит. В конце концов Чарли Мэйн взял Грейс за руку и сказал:

– Послушайте. Дело в том, что придется подождать.

– Понимаю, – ответила Грейс, отворачиваясь от него и устремляя взгляд на винъярдскую бухту.

– Помните о Пуэрто Валларта.

– Буду помнить.

– Обещайте, что не разуверитесь.

– Вам пора, – указала Грейс на рабочих внизу, принявшихся отсоединять трап.

Он и сам это видел, но задержался на секунду, чтобы попрощаться с Майлзом.

– Может, еще увидимся, – сказал он, протягивая мальчику руку, и когда Майлз пожимал его руку, то заметил огромное пятно от ядовитого плюща под локтем Чарли.

– Чарли, – сказала Грейс.

Трап уже отодвигали. Они посмотрели друг на друга.

– Грейс.

– Знаю, – сказала Грейс. – Знаю. Идите.

И он ушел – подавая знаки и крича рабочим, спустился бегом на нижнюю палубу. Без каких-либо возражений рабочие придвинули трап обратно, и, благополучно сойдя на берег, Чарли пожал руку каждому из них, будто сообща они совершили некий удивительный подвиг. Потом, когда раздался свисток и паром отдал швартовы, Чарли Мэйн стоял у самого края причала и махал им вслед. Он продолжал махать, пока не стал совсем маленьким, делая паузы лишь для того, догадался Майлз, чтобы почесать руку. Майлз не мог не пожалеть его, оставшегося на острове без мази, без всяких средств, способных облегчить его страдания. И вдруг Майлз обнаружил, что матери рядом нет.

Остров полностью скрылся из виду и на горизонте проступила тонкая береговая линия Кейп-Кода, когда Грейс наконец вернулась на палубу. Майлз понял, что ее опять тошнило, и когда мать, измученная, нетвердо ступая, приблизилась к нему, она настолько не походила на фигуру, что материализовалась в утренней дымке, что Майлз подумал, не приснилось ли ему все это. На тот случай, если не приснилось, Майлз, усевшись рядом с матерью, сообщил:

– Я не расскажу папе. Честное слово.

Он был уверен, что она услышала его, но будто бы и не слышала. Она взяла его за руку, и оба не промолвили ни слова, пока паром не зашел в бухту Вудс-Хоула, сильно ударившись о причал, прежде чем замереть на месте.

Они стояли у борта, Грейс вцепилась в перила побелевшими пальцами, потом глубоко вздохнула и сказала:

– Я ошиблась. – Майлз попытался что-то сказать, но мать помотала головой, останавливая его. – Я ошиблась, сказав, что все пойдет по-другому, когда мы вернемся домой… Ничего не изменится. Ничегошеньки.

Он надеялся, что так и будет, но боялся, а вдруг нет. По причалу расхаживал мужчина в бейсболке с эмблемой “Ред Соке”, и Майлз вспомнил, что забыл свою перчатку на тумбочке рядом с кроватью в коттедже. Там, где положил вчера вечером.

Часть

Вторая

Глава 9

Майлз еще не пересек железный мост, направляясь к миссис Уайтинг, а настроение у него уже испортилось. Последние несколько дней выдались пасмурными, дождливыми, и к Св. Кэт он даже близко не подходил. Но этим утром небеса наконец прояснились, суля долгий ослепительный день под высоким, пронзительно-голубым небом. В такой день, думалось Майлзу, человек, боящийся высоты, смог бы, к собственному изумлению, бесстрашно покрасить колокольную остроконечную башню. И покрасил бы, наверное, не позвони ему работодательница с известием, что она приготовила ему сюрприз, и по такому случаю не заедет ли Майлз к ней сегодня днем. Хотя опыт научил его не воспламеняться надеждами, Майлз, въехав между каменными столбами на подъездную дорожку, наскоро прикинул, что за сюрприз его ждет. Старуха передумала насчет алкогольной лицензии? Либо она все еще прочит его в мэры и намерена объявить, что готова спонсировать его избирательную кампанию?

Но стоило ему припарковаться напротив особняка, выйти из “джетты” и шагнуть к парадной двери, как стало ясно, чем таким особенным решила порадовать его миссис Уайтинг, и он встал как вкопанный. Дальние ворота гаража, обычно запертые, ныне были распахнуты настежь, являя миру старый бежевый “линкольн” с номерами, помеченными значком “Инвалид”. Это зрелище вынудило Майлза Роби, взрослого мужчину, собраться с силами, всеми, какие у него имелись, чтобы подняться по ступенькам и позвонить в звонок, а не метнуться обратно к своей машине и не рвануть с места, оставив на асфальте след от задымившейся резины. Именно таким образом повел бы себя Макс в данной ситуации, и Майлз, покорно стоя у двери, в который раз за свою самостоятельную жизнь спрашивал себя, какая черта его характера мешает ему перенять у отца жизнелюбивую здравую трусость перед лицом неприятностей. Макс категорически не желал страдать, а сочувствовать страданиям других людей тем более. По его разумению, эта позиция не требовала ни оправданий, ни объяснений. Объясняться должны те, кто упивается страданиями.

Майлз не успел выявить причину, по каковой отцовский блестяще развитый инстинкт самосохранения обошел его стороной, – дверь отперли, и вот она, Синди Уайтинг, с самого детства старавшаяся не путаться у себя под ногами, добиваясь послушания от своего искореженного тела, что так жестоко насмехалось над ней. С костылями, сразу отметил Майлз, она покончила, с теми костылями, на которые опиралась в прошлую их встречу – лет пять назад? – перейдя на следующий уровень, к устойчивым четырехногим алюминиевым ходункам. Должно быть, эта перемена произошла совсем недавно, потому что Синди явно не вполне освоила новое приспособление. Либо отпереть дверь, передвигаясь в ходунках, задача не из легких, и понадобится целая жизнь, чтобы приноровиться. Видимо, нужно прижать ходунки к дверной раме, иначе не дотянешься до ручки, но тогда дверь не откроешь, разве что короткими, неуклюжими, унизительными рывками, по одному на каждый шаг назад.

– Синди, – произнес Майлз в полуоткрытую дверь, изображая удивление и восторг. – Я понятия не имел, что ты дома.

На ее глаза мигом навернулись слезы.

– О, Майлз! – воскликнула Синди, прикрывая рот свободной рукой, эмоции переполняли ее. – Я так хотела сделать тебе сюрприз. И мне удалось, правда?

– Прекрасно выглядишь, – сказал Майлз, преувеличив, наверное, хотя она и впрямь выглядела неожиданно здоровой. Поправилась фунтов на десять, отчего цвет лица сделался много свежее. Синди Уайтинг никогда не была красавицей, но симпатичной могла бы быть, если бы кто-нибудь уговорил ее не наряжаться в старомодные платья и сменить прическу, добавлявшую ей по меньшей мере лет десять. В двадцать она уже походила на старую деву, к тридцати уверенно вошла в эту роль. Теперь же, в сорок два года, – Майлз помнил, сколько ей лет, ведь они родились в один день в больнице Эмпайр Фоллз – в ней вдруг заговорила, пусть и шепотом, женственность и даже давно забытая юность.

– Входи, – пригласила Синди, – и дай мне поглядеть на тебя. – Но, шагнув вперед, Майлз споткнулся о ходунки, и Синди судорожно схватилась за них обеими руками. – Я по-прежнему воплощенное изящество. – Акцентируя свою шутку, она нарочно покачнулась, будто теряя равновесие, и Майлз, всю жизнь тренировавшийся в необходимой бесчувственности по отношению к ней, дрогнул.

Еще подростком она пробовала обратить свою катастрофическую неуклюжесть в клоунаду, то плюхаясь на попу, то причудливо изгибаясь и не понимая, что это было совсем не смешно. Во-первых, ее притворные спазмы ничем не отличались от подлинных, и окружающие всякий раз бросались ей на помощь. Хуже того, нарочно спотыкаясь, она иногда падала по-настоящему, и порою с более тяжкими последствиями, чем при естественном падении. Ее запястья держались на хирургических штифтах, о чем Майлзу было хорошо известно, и однако потребность в самоиронии затмевала ее страх перед очередным переломом.

В подобных обстоятельствах любую другую женщину Майлз обнял бы, но любая другая поняла бы, что за этим ничего не кроется и, кроме “Привет, давно не виделись”, это объятие ничего не значит. Эта же конкретная женщина не упустила бы возможности вцепиться в Майлза мертвой хваткой и порыдать у него на груди: “Ох, Майлз. Милый, милый Майлз”, а ее тушь текла бы ему за шиворот. В их последнюю встречу она, воздев оба костыля, словно телевизионный калека, излечившийся благодаря истинной евангелической вере, ринулась в его объятья, и он прижимал ее к себе не менее крепко, чем жалась к нему она, опасаясь, как бы женщина не рухнула на пол. Вот почему он обрадовался – господи прости! – этим новым алюминиевым ходункам, не предполагавшим вольностей, и, подавшись вперед, Майлз целомудренно чмокнул Синди в щеку. О более удачном приветствии он и мечтать не мог, учитывая, что Синди была влюблена в него со школьной скамьи и дважды пыталась покончить с собой якобы из-за Майлза.

– Ну, – начал он, решая в уме риторическую головоломку, с которой наверняка не многие сталкивались, – что говорить женщине, пытавшейся лишить себя жизни по причине безответной любви к тебе, – как ты, Синди?

– Хорошо, Майлз, – ответила она. – Очень, очень хорошо. Врачи потрясены. – И добавила, видимо сообразив, насколько трудно верить ее словам: – Они говорят, это чудо. Моя душа вдруг решила выздороветь. Срывов не было уже…

Она умолкла, подсчитывая в уме, но какие числа она складывала или вычитала – большие или маленькие, дни, недели, месяцы или годы – Майлз представления не имел. Пока она вычисляла, Майлз оглядывал прихожую и гостиную в семейном гнезде Уайтингов и, как обычно, чувствовал себя не слишком уютно. Помещения были просторными, но потолки низкими, что вызывало у Майлза, мужчины крупного, не то чтобы клаустрофобию, но ощущение, будто на него давит тяжелый груз. Миссис Уайтинг коллекционировала живопись, и стены были увешаны подлинниками, но большинство картин, на взгляд Майлза, не выигрывали от развески. Большие полотна главенствовали над своими соседями. Даже его любимые вещицы Джона Марина[4] выглядели здесь чужеродными – пейзажи штата Мэн, запертые в четырех стенах помимо их воли. Показательным было и отсутствие семейных фотографий; весь фотоархив миссис Уайтинг отправила в качестве пожертвования в старый особняк Уайтингов, высившийся в центре города. На этих стенах ни Уайтингам, ни Робидо места не нашлось.

– В общем, – сдалась Синди, очевидно запутавшись в подсчетах, – похоже, я начинаю жить заново, как нормальный человек, в возрасте тридцати девяти лет. Можешь меня поздравить.

– Это же замечательно, Синди, – откликнулся Майлз, проглотив ее наглую ложь и не подавившись.

Родившись с ней в один день, Майлз вряд ли мог бы запамятовать, сколько ей на самом деле лет. С другой стороны, ее желание помолодеть на три года, возможно, доказывало, что в целом она говорила правду и что ее психика стала более здоровой. В конце концов, нормальным женщинам свойственно преуменьшать свой возраст. Может, Синди научилась заменять большую ложь – например, Майлз Роби любит ее либо полюбит со временем, – ставившую под сомнение ее душевное равновесие, на ложь маленькую, безобидную и оптимистичную. Это все равно что воображать, как в один прекрасный солнечный день ты проснешься способным забраться на высоченную приставную лестницу и прямо посреди синего неба выкрасишь церковную башню.

– Где ты будешь жить? – поинтересовался Майлз и тут же понял, что, хотя и непреднамеренно, вопрос он задал обидный.

– Здесь, конечно, в родном городе. Где же еще?

– Конечно. Но я не это имел в виду, – соврал он. – Просто захотелось узнать, будешь ли ты жить с матерью либо…

– Только пока не найду себе жилье, – мечтательно улыбнулась Синди. – Взрослой женщине подобает распоряжаться собой, уходить и приходить когда вздумается, так ведь? И принимать гостей, тех, что ей нравятся.

Майлз не успел поддержать разговор о том, что подобает или не подобает взрослым женщинам; позади раздалось громкое шипение, и ему не нужно было оборачиваться, он и так знал: его заклятый враг тут как тут. Кошку в младенчестве назвали Тимми, когда, не разобравшись с ее полом, сочли мальчиком по причине ее агрессивной зловредности. Крошечное животное – промокшее до костей, со свалявшейся шерстью, с вытаращенными от ужаса и ярости желтыми глазами – объявилось однажды утром в патио Уайтингов и орало столь душераздирающе, что Синди Уайтинг, выпущенная ненадолго из государственной психушки в Огасте, взяла его в дом, подлечила и откормила. Предположительно, котенком Тимми бросили в реку где-то выше по течению, где ей было суждено либо утонуть, либо разбиться о скалы под водопадом. Клочок рогожи застрял у нее в когтях – вероятно, Тимми начала свое плавание в мешке и, судя по разветвленности ее психоза, в компании с братьями и сестрами. Как бы то ни было, окрепнув, кошка мигом превратилась в мерзкую тварь, задавшуюся великой целью разодрать на клочки окружающий мир. Тогда решили прибегнуть к кастрации, но ветеринар, к которому привезли Тимми, с порога объявил затею неисполнимой по причине пола животного.

По мнению Майлза, пол Тимми отвечал за ее поведение куда в меньшей степени, нежели ее метафизическая природа, представлявшаяся не столько кошачьей, сколько демонической. Хорас Веймаут, не раз бравший интервью у миссис Уайтинг в ее резиденции для “Имперской газеты”, уверял, что в Тимми перевоплотился некий покойный родственник, оберегающий старуху, и Майлз склонен был с ним согласиться, учитывая, что кошка частенько возникала ниоткуда при упоминании либо появлении миссис Уайтинг.

Поскольку отрезать у Тимми было нечего, ее привезли домой целехонькой и водворили в погреб вместе с кошачьим сортиром и недельным запасом еды в расчете на то, что заточение в темном погребе заставит кошку осознать наконец: нынешние хозяева абсолютно не причастны к бесчеловечному обращению, которому ее подвергли на заре жизни. Не осознала. Напротив, заключение животное восприняло в штыки; возможно, погреб напомнил ей о мешке из рогожи. Между дверью погреба и полом на кухне имелась щель, и Тимми с верхней ступеньки удавалось просовывать лапы в этот узкий проем и трясти плохо прилегающую дверь с неимоверным грохотом; казалось, будто дверь трясет взрослый мужчина. Поначалу никто не верил, что маленькое злобное животное способно производить такой шум, но грохот не смолкал, и каждый вечер приходилось выпускать кошку из погреба; празднуя освобождение, она начинала драть чехлы на стульях в столовой. В конце недели миссис Уайтинг отправила домработницу в аптеку купить для всех обитателей дома беруши. Качественные беруши.

Тем вечером, несмотря на беруши, они слышали, как Тимми вопит и расшатывает дверь в погреб, но вскоре после полуночи шум стих, и все трое поздравили друг друга: дух животного наконец сломлен. Наутро домработница, войдя на кухню, чтобы отпустить на волю укрощенное – как она полагала – и вразумленное животное, была потрясена и напугана как никогда в жизни. Сперва она не могла поверить своим глазам. Из-под двери торчала кошачья голова окровавленными клыками вверх, рядом на плиточном полу виднелись передние лапы, прижатые упавшей сверху дверью. Эта картина сложилась в голове домработницы по подсказке органов чувств. Умом она, конечно, понимала, что дверь не могла упасть. Обычная дверь на двух медных петлях открывалась и закрывалась по горизонтали. Но окровавленная голова и обездвиженные лапы под ней наводили на мысль, будто дверь сработала как гаражные ворота: поднялась и опустилась с потолка. И когда Тимми рванула к порогу, дверь разрубила ее на манер гильотины. Столь убедительной была эта оптическая иллюзия, что разум бедной женщины не мог с нею справиться, пока Тимми не зашевелилась. Увы, задергавшаяся, отделенная от тела, вся в крови, но не мертвая кошачья голова доконала домработницу, с диким воплем она выбежала из дома.

Позже методом умозаключений пришли к выводу, что бедная женщина помешала Тимми сбежать из тюрьмы. Начиная с полуночи кошка, игнорируя кровоточащие десны, методично грызла дверь снизу, увеличивая просвет. Когда домработница вошла на кухню, отверстие было уже достаточно большим, чтобы Тимми, извиваясь на спине, просунула наружу свою жуткую голову и частично передние лапы. При неожиданном появлении домработницы она настороженно застыла.

Зрелище было, несомненно, страшным, но ненамного страшнее, чем то, которое наблюдал в данный момент Майлз. Клыки Тимми не были перепачканы кровью, накануне она ничего твердого не грызла, но, растянув пасть, она наглядно продемонстрировала Майлзу острые, как лезвия, зубы. Шерсть у нее стояла дыбом, спина выгнулась, она походила на кошек из фильмов категории “Б”, когда явившийся в дом призрак виден только домашним питомцам, но не людям. Майлз, не веривший в призраков, инстинктивно попятился.

– О, Тимми. – Рискуя потерять и без того хрупкое равновесие, Синди Уайтинг нагнулась и погладила зверюгу. – Перестань. Разве ты не видишь? Это Майлз.

В ответ Тимми зашипела и оскалилась еще красноречивее. Зная по опыту, что владельцы диких животных слабо разбираются в мерах защиты от своих питомцев, Майлз оглядывался в поисках подходящего оружия, когда откуда-то из глубины дома послышался звон колокольчика. Майлз обернулся на Тимми – кошка исчезла.

– Это мама, – сказала Синди, кивнув в сторону звона. – Наверное, она услышала, как ты подъехал, и теперь сгорает от нетерпения.

Майлз по-прежнему рыскал глазами в поисках проклятой кошки.

– Она ждет тебя в беседке, – продолжила Синди. – Я обещала привести тебя сразу же, так что пойдем. – Она начала медленно, неуклюже разворачиваться на ходунках: – У меня медленно получается.

– Все хорошо.

Майлз взял ее за локоть, он был все еще под впечатлением от враждебности кошки и своего постыдного страха перед ней. Колокольчик звонил не переставая, пока они медленно продвигались вперед, а у входа в патио он увидел Тимми, распластавшуюся на внутренней стороне раздвижной сетчатой двери – точно посередке; вонзив когти в сетку, кошка громко урчала. Кое-где сетка была порвана, а значит, Тимми не впервые исполняла этот акробатический номер.

– Она обожает звон маминого колокольчика, – с нежностью произнесла Синди.

Снаружи в беседке сидела старуха лицом к реке, спиной к ним и непрерывно звонила в колокольчик, будто ожидая, что рыба выскочит из воды по ее команде. Все прочие же прискакивали. Почему бы и рыбе не последовать их примеру? Грейс Роби говорила, что слышит колокольчик работодательницы даже во сне. Майлз опять растрогался: выбор у Синди был невелик – либо жить дома и подчиняться колокольчику, либо оставаться в больнице Огасты; печальнее участи не придумаешь.

Прежде чем выйти наружу, Майлз глубоко вдохнул и взглянул на нее.

– Синди, – ласково сказал он.

Это было ошибкой. Удерживая ходунки левой рукой, правой она ухватилась за рукав Майлза, обнаружив недюжинную силу:

– Я слышала о тебе и Жанин. О вашем разводе. Мне так жаль, Майлз.

Он прибег к чистой правде, полагая, что от этого будет больше толку:

– Мне тоже.

Но его интонацию Синди явно пропустила мимо ушей.

– Ты никогда не любил ее, Майлз, – заявила она. – Мне ли не знать.

– Она тоже так говорит, – признался Майлз, взгрустнув от того, что две столь разные женщины пришли к одинаковому печальному выводу.

Отпустив его рукав, Синди вцепилась в его пальцы, зажав их почти как в тиски.

– Я солгала, Майлз, – из ее глаз опять покатились слезы, – я не сожалею о вашем разводе. Это дает мне тоненькую ниточку надежды…

– Синди… – Он попытался вырваться, но так, чтобы не уронить ее. Колокольчик в патио звенел все громче.

– Я все еще люблю тебя, Майлз. Ты это понимаешь, да? Это единственное, чего литию у меня никогда не отнять. Ты ведь в курсе? Лекарства промывают наш мозг, и со многим становится легче мириться, но они не могут затронуть твое сердце! Не могут изменить то, что в нем уже есть, Майлз.

Она прижала его руку к своей груди, чтобы он почувствовал: она говорит правду. Теперь уже Майлзу казалось, что колокольчик в руках миссис Уайтинг звучит как пожарная сирена. Он попытался высвободить руку, но не смог из боязни опрокинуть Синди.

– Я должен идти…

– Нет, Майлз.

– Синди, – сказал он резче, чем намеревался, и наконец вырвался, и она опять сомкнула ладони на ходунках. – Синди, пожалуйста.

Ходунки пошатнулись, и он схватил Синди за запястье, то самое, которое она порезала двадцать лет назад.

– Все нормально, – сказала она, с видимым усилием подавляя эмоции. – Иди.

Вряд ли Бог есть, подумал Майлз. Его просто быть не может.

– Синди, – повторил он.

– Нет, иди. – Она отступала назад, волоча за собой ходунки. – Я в порядке.

Майлз тяжело вздохнул, а потом услышал свой голос:

– Ты не против, если я позвоню тебе на неделе?

Лицо Синди мгновенно прояснилось, и Майлз заподозрил на секунду, что до сих пор она ловко притворялась, заманивая его в ловушку.

– Правда, Майлз? Ты мне позвонишь?

Теперь главное не выдать своего раздражения.

– Почему нет? – спросил Майлз, у которого причин не звонить было больше, чем он мог сосчитать.

– О, Майлз, – она снова прикрыла ладонью рот, – милый, милый Майлз.

Милый, милый Бог.

Он едва успел добраться до раздвижной двери в патио, как она окликнула его. Ее лицо потемнело, это выражение Майлз помнил еще с тех пор, когда они были детьми, и означало оно некую страшную догадку.

– Майлз?

– Да, Синди?

– Там, во дворе? Когда ты вышел из машины? Ты остановился и с минуту стоял неподвижно. Будто… тебе хотелось убежать.

На сей раз Майлз прибег ко лжи, причем наиболее правдоподобной:

– Я вспомнил, что забыл кое-что, предназначавшееся для твоей мамы. Ты же знаешь ее – квитанции на все расходы.

Синди не спускала с него глаз.

– У меня возникла ужасная мысль, – медленно произнесла она. – Ты, заметив мою машину, понял, что я дома.

– Синди… – начал Майлз.

– Я могу смириться с тем, что ты меня не любишь, – оборвала его Синди. – Я мирюсь с этим всю мою жизнь. Но если я пойму, что ты не хочешь меня видеть…

– Мы старые друзья, – заверил Майлз. – Никуда я от тебя не убегу.

Она улыбнулась, и видно было, как борются в ней надежда и опыт, бьются на кулаках, и им вовек не одолеть друг друга. Нет, все-таки Бог есть, подумал Майлз, прощаясь. Кто бы еще сумел наслать на нас такую беду.

Вместо того чтобы размышлять о Боге, Майлзу следовало бы сосредоточиться на кошатине Тимми. Когда он приблизился к раздвижной двери, колокольчик миссис Уайтинг прекратил звонить. Это вывело Тимми из транса, ее раскатистое урчание смолкло, и в тот же миг она вытянула лапу и цапнула Майлза за тыльную сторону ладони.

– Ох, Тимми, – воскликнула Синди Уайтинг, увидев, что сделала кошка, – какая же ты таблеточка!

* * *

– Вам когда-нибудь приходило в голову, дорогой мой, что жизнь – это река? – спросила миссис Уайтинг, когда Майлз сел напротив нее в беседке.

Как обычно, задаваясь отвлеченными вопросами, старуха брала тон, предполагавший, что из ответа Майлза она не узнает ничего нового. Случается, люди думают, что им известно нечто, неведомое тебе; миссис Уайтинг же давала понять: она знает всё, чего не знаешь ты. Лишь она одна улавливала смыслы и нюансы бытия и поэтому считала своим долгом хотя бы чуть-чуть подтянуть собеседника до своего уровня.

Одета она была элегантно и даже более того, учитывая, что сидела она во дворе своего дома. Если Синди уже выглядела старообразной, то миссис Уайтинг – волосы подстрижены и уложены мастером своего дела, покрой твидового жакета и молескиновых брюк идеален, запястья сверкают украшениями, а не шрамами – выглядела как женщина достаточно любезная, чтобы пустить старость на порог, но затем все же выпроводить, предпочтя молодость. Конечно, это избавление от непрошеной гостьи совершалось медленно, постепенно; минута за минутой, час за часом, день за днем стрелки часов отсчитывали обратное время, пока результат – блистательный, разумеется – не удовлетворил миссис Уайтинг. Но в настоящую оторопь вгоняло то, что старуха излучала сексуальность, неподдельную, игривую, и Майлз понятия не имел, как ей это удается. Ее снисходительная улыбка намекала, что партнеры по сексу у нее не переводятся, не в пример Майлзу с тех пор, как от него ушла жена, о чем миссис Уайтинг было отлично известно. Словно она специально наводила справки, подумывая, а не уложить ли Майлза в свою постель, но потом отказалась от этой идеи.

Миссис Уайтинг расположилась в той части беседки, куда падали лучи слабеющего сентябрьского солнца, предоставив Майлзу ежиться в прохладной тени. И ему вспомнилось высказывание брата: старуха не только не умирает, но жива-живехонька, вытеснив окружающих ее людей в нечто вроде чистилища. Сидя спиной к реке, Майлз глядел на покатую лужайку и гравиевую дорожку с бордюром из белого кирпича. Дорожка вела к дому, и если бы миссис Уайтинг расширила ее, а то и заасфальтировала, ее дочь-калека получила бы доступ к беседке. В конце концов, с архитектурной точки зрения беседка была наиболее приятным строением на всем участке, особенно в солнечный день, хотя Майлзу и показалось, что сегодня воздух слегка подванивает.

– Не исключено, миссис Уайтинг, что подобная мысль приходила в голову любому, видевшему реку, – ответил Майлз.

После разговора с Синди он не был расположен к абстрактному философствованию. На столе между ними лежал серебряный колокольчик, и Майлз подавил внезапный порыв швырнуть его в реку. Но не в Реку Жизни. Старуха, должно быть, прочла его мысли и подвинула колокольчик ближе к себе, чтобы Майлз не смог до него дотянуться.

– Мой покойный муж… – начала миссис Уайтинг и затем, помолчав: – Вы его когда-нибудь видели?

– Не думаю.

Майлз учился в колледже, когда Ч. Б. Уайтинг пустил себе пулю в лоб. В этой самой беседке, по слухам. На самом деле, встречаясь здесь с миссис Уайтинг, он каждый раз делал над собой усилие, чтобы не искать глазами следов выстрела – щербинку на решетке беседки или вмятину на балке.

Старуха пристально поглядела на него и пожала плечами. Легкость, с которой она предавалась воспоминаниям о человеке, лишившем себя жизни, – собственном муже, кстати, – всегда поражала Майлза. Она будто делала это нарочно, понимая, что у ее слушателей подобные воспоминания вызывают неловкость, но только не у самой миссис Уайтинг.

– Скорее всего, видели, но не знали, кто это. Он был из тех мужчин, которых и не заметишь, если не знаешь, сколько у них денег.

– Вы же его заметили, – не удержался Майлз.

– Верно, – усмехнулась старуха, – и я только что объяснила почему. В принципе, он был не глупее большинства мужчин, и, однако, вы ни за что не догадаетесь, чем он был занят, когда я с ним познакомилась. Он задумал изменить течение вот этой самой реки, не более и не менее. Истратил кучу денег, прокладывая каналы с помощью динамита, возводя заграждения и дамбы выше по течению, не говоря уж о взятках чиновникам, чтобы получить разрешение на свои затеи, и все это лишь для того, чтобы мусор не прибивало к нашему берегу. Он умер, веря, что победил реку, – каков сумасброд, а?

Майлз пожал плечами, он был слишком зол на старуху, чтобы притворяться, будто его увлек рассказ о самонадеянности богачей.

– Но сейчас река опять делает что хочет, а хочет она прибивать трупы животных и всякую иную дрянь к моей очаровательной лужайке. Отсюда и аромат, который вы ощутили, придя сюда. Что и требовалось доказать. Жизнь как река. Мы воображаем, будто можем изменить ее течение, хотя конечный пункт назначения всегда один и тот же, и поскольку у нас нет реального выбора, мы остаемся верны своим прихотям. Люди твердят об эгоизме, но это лишь очередная блажь, ибо эгоизма не существует в природе. Ваша дорогая матушка никак не могла смириться с этим, сколько я ее ни убеждала. В определенном смысле она была похожа на моего покойного мужа, разве что ей всегда хотелось перенаправить человеческие реки.

Майлз сделал вид, будто изучает царапину на руке, оставленную Тимми, рваный порез, уже начинавший распухать, кровоточа; кожу пощипывало. Может, Грейс Роби и вправду была настолько сумасбродна, что верила в свою способность изменить чужую жизнь. Несомненно, за Макса она вышла, имея в виду именно это. Однако разница все же имелась: Грейс никогда бы не задалась целью изменить русло реки, для того чтобы всякий мусор не оседал на ее берегу. Он собрался было указать миссис Уайтинг на это различие, но тут же передумал.

– Могли бы сказать мне, что Синди дома, – попытался он сменить тему.

– Она хотела сделать вам сюрприз, – отвечала старуха, наклоняясь и заглядывая под стол.

А когда она выпрямилась, Майлз вытаращил глаза – на руках у нее была кошатина Тимми. Временами Майлз подозревал, что кошек на самом деле две, одинаково пакостных; он никогда не видел, чтобы Тимми перемещалась из одного места в другое, она просто материализовалась внезапно и где угодно. Раздвижная дверь была по-прежнему закрыта. Как Тимми выбралась наружу, а затем пересекла просторную, аккуратно подстриженную лужайку так, чтобы он ее не заметил?

Майлз вытер кровь носовым платком, с опаской поглядывая на кошку и недоумевая в который раз, зачем держать столь кровожадного питомца, когда прямо за домом течет полноводная река. Предыдущий хозяин Тимми принял единственно верное решение. Сейчас, однако, Тимми совершенно не походила на серийного убийцу. Прильнув к груди хозяйки, она громко заурчала и уставилась на Майлза со свойственной кошкам индифферентностью; ее веки медленно смыкались, словно Тимми клонило ко сну, а затем снова раскрывались, являя зрачки цвета мочи.

– Кто из них вас оцарапал, моя дочь или эта девочка?

– Господи, усыпите ее наконец, – сказал Майлз, неоднократно предлагавший свои услуги в этом деле. – И не на полчаса.

– Дорогой мой, – улыбнулась старуха, – когда вы расстроены, трудно понять, о ком вы говорите. Полагаю, о кошке, но поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Боюсь, – вздохнул Майлз, – это я расстроил ее. Я не хотел…

– Бедный Майлз. У вас чересчур развитое чувство ответственности. Уверена, вы понимаете, что не несете ответственности за грустное существование моей дочери. Вы были ребенком, когда с ней произошел несчастный случай.

На самом деле то ужасное событие было одним из его наиболее ранних и ярких воспоминаний. Майлз не видел, как девочка попала под машину, но о происшествии в городе говорили долго, обстоятельно, и жуткие картины застревали в его детском сознании. Автомобиль сшиб девочку, а потом протащил по дороге, сломав ей обе ноги и повредив таз. Вдобавок она получила серьезную травму головы и в больнице почти сразу впала в кому, и надежда на то, что она выживет, таяла с каждым днем.

Власти развернули лихорадочные и упорные поиски светло-зеленого “понтиака”, рванувшего, согласно показаниям свидетелей, с места происшествия. Майлз до сих пор помнил, как все владельцы “понтиаков” в Эмпайр Фоллз попали под подозрение. Сперва решили, что водитель был из местных, поскольку происшествие случилось по другую сторону Железного моста – там, где обитали Уайтинги. В ту пору за мостом особо ничего и не было, кроме усадьбы Уайтингов и загородного клуба. Отец Джимми Минти ездил на старом побитом красном “понтиаке” и всегда оставлял его в проулке между своим домом и домом Роби, как бы напоминая, что у него имеется машина, а у них нет; по крайней мере, далеко не всегда имеется. Макс постоянно покупал автомобили, но редко вносил за них платежи, и поэтому машины у них каждый раз изымали. В детстве Майлз решил, что изъятия напрямую связаны с исчезновениями отца, и однажды спросил у матери, правда ли, что Макса изъяли вместе с автомобилем; вопрос рассмешил мать, а Майлз почувствовал себя дурачком, потому что не понял собственной шутки.

Из своей комнаты на втором этаже Майлз смотрел на красный “понтиак” Минти в полной уверенности, невзирая на несовпадение цвета, что именно эта машина сбила девочку Уайтингов. Мистер Минти был мужчиной наглым и злющим, и Майлз думал, что именно такие люди сбивают маленьких богатых девочек. Минти вечно возникал у их задней двери – впрочем, не тогда, когда Макс был дома, – предлагая мясо из своей морозилки. Грейс обычно приглашала людей в дом, но только не мистера Минти, который смотрел на нее так, что Майлзу делалось не по себе. Мало того, завидев приближающегося Минти, Грейс всегда запирала дверь во двор. И вот автомобиль-убийца стоит прямо у дома Майлза, будто поджидая, когда мальчик выбежит поиграть в проулок позади машины. Но даже ребенком Майлз интуитивно понимал, что если он попадет под колеса, то шума в городе будет много меньше, чем после ДТП с Синди Уайтинг.

И был прав. Более всего графство Декстер взбудоражила фамилия пострадавшей девочки – Уайтинг. Тот факт, что столь страшная беда способна обрушиться на семью, с давних лет неуязвимую для всяких напастей, породил философские настроения, особенно в районах, населенных фабричными рабочими. Это лишь доказывает, говорили люди, что у Господа нет любимчиков. Богатых он любит не больше, чем бедных, нет, не больше, и нужно случиться вот такому, чтобы наконец уверовать в эту истину, часто подвергаемую сомнению.

Грейс подобных умозаключений не разделяла – к удивлению Майлза, потому что мать всегда говорила: рука Господня видна во всем, что происходит вокруг. Но на сей раз она была тверда: за рулем “понтиака” сидел не Господь Бог, и у Майлза мелькала мысль, не заделалась ли она адвокатом Бога в надежде на то, что когда он снова вздумает обрушить на людей толику новых бед, то припомнит, кто был ему всегда предан.

Если миссис Уайтинг права и Майлз проявлял чрезмерную заботливость по отношению к Синди, то такое поведение было для него естественным, потому что, оборачиваясь назад, он видел свою мать, глубоко потрясенную несчастьем с девочкой, словно подтвердилось то, чего она всегда боялась, – мир кишит опасностями. Она постоянно использовала эту трагедию как средство отвадить Майлза от лазанья по деревьям, расписывая в красках, что случится, если он упадет, и вопрошая, неужто он хочет на всю жизнь остаться калекой, как Синди Уайтинг. Впрочем, данный аргумент Майлза не слишком убеждал, ведь, залезая на дерево, он определенно снижал для себя шансы угодить под машину. Но Грейс была непреклонна. Оттого что она и миссис Уайтинг родили детей в один и тот же день в одной и той же больнице, ее сын и Синди Уайтинг превратились для Грейс в этаких экстрасенсорных близнецов. С самого начала Грейс посылала малышке Уайтинг открытки на день рождения и Рождество, хотя миссис Уайтинг, насколько Майлзу было известно, никогда не отвечала тем же. И Грейс постаралась, чтобы ее сын понял: их моральный долг – поддерживать искалеченную девочку. Если Майлз отмечал день рождения, Синди Уайтинг всегда приглашали. Если они встречали ее с матерью на улице, Майлзу каждый раз велели подойти и поздороваться. Синди Уайтинг, неустанно повторяла мать, маленькая героиня, которая стойко переносит одну операцию за другой. С ней приключилось ужасное несчастье, а значит, другие люди обязаны делать ее жизнь счастливее. В чем, по убеждению Грейс Роби, и состоял высший долг человека на этой земле: согласно замыслу Господнему – истолкованному в Библии как стремление сделать жизнь чуточку более справедливой – мы должны накормить голодного, обогреть замерзающего и напоить жаждущего. (Макс, отправляясь в свое любимое заведение, всегда упирал на этот последний пункт.) И самое главное, наш долг – одаривать любовью тех, кто в ней нуждается. (К тому времени, когда его жена доходила до самого главного, Макс уже был на пути в бар.) По мнению Грейс, люди более всего нуждались в любви – больше, чем в еде и теплом крове, – и, к нашему счастью, любовь не требует затрат. Даже бедные могут одарить ею богатых.

В подробности его появления на свет мать никогда не вдавалась, но Майлз подозревал, что в больнице, где она и Франсин Уайтинг рожали своих малюток, произошло нечто, заставившее Грейс вообразить и поверить в экстрасенсорную связь между новорожденными. Ход ее рассуждений нетрудно было реконструировать. Итак, двое детей, родившихся почти одновременно в очень разных семьях, богатой и бедной. Несомненно, больничный персонал не раз окольными путями давал Грейс понять, который из младенцев главный, и эта скромная вдумчивая женщина не могла не размышлять о том, сколь разные судьбы уготованы ее ребенку и ребенку женщины по фамилии Уайтинг, хотя совсем недавно ее звали Робидо. Возможно даже, она видела в этом несправедливость и волновалась, не перепутали ли нянечки младенцев по ошибке, своей некомпетентностью определив их будущее. Не то чтобы такая путаница представлялась вероятной, когда один ребенок – мальчик, а другой – девочка, и все же. Могла женщина в ситуации Грейс не задаваться подобными вопросами?

Однако эта версия событий никогда не казалась Майлзу такой уж безупречной. Во-первых, если ему не изменяла память, задолго до несчастного случая с Синди Уайтинг Грейс явно считала своего ребенка счастливчиком, родившимся в рубашке, из тех, кого Бог хранит. С какой стати? Майлз понятия не имел. Наверняка он не знал, была ли его мать знакома с Франсин Робидо до ее брака с самым богатым человеком в Центральном Мэне, но сомневался в этом, и, следовательно, у Грейс не было никаких причин предполагать, что из Франсин получится плохая мать. Какое-либо мнение об этой женщине у Грейс могло сложиться только в результате их знакомства в больнице. Правда, его мать была проницательным наблюдателем, и, возможно, увидев, как малютка Уайтинг напрягается, добывая молоко из тощей материнской груди, Грейс предугадала ее унылое будущее. Как бы то ни было, Грейс всегда выделяла малышку Уайтинг и наказывала Майлзу обращаться с ней особенно хорошо. Дорожное происшествие не спровоцировало, но лишь упрочило такое отношение к дочке Уайтингов, и когда накануне выпускного школьного бала выяснилось, что у Синди нет пары, приглашать ее выпало Майлзу, хотя его сердце было уже отдано красавице по имени Шарлин Гардинер. Будучи на три года старше, Шарлин работала официанткой в “Имперском гриле”, где Майлз после уроков собирал грязные тарелки со столов и мыл кастрюли, и вроде бы понимала, насколько он от нее без ума; с ним Шарлин всегда была мила и дружелюбна, одергивая своих многочисленных поклонников, когда они чересчур ехидно и громко посмеивались над ним, и порою Майлзу казалось, что она серьезно относится к его чувству.

К сожалению, с точки зрения Грейс, Майлз не должен был любить девушку Гардинер. Верно, Шарлин – красотка, каких в Эмпайр Фоллз поискать, соглашалась Грейс. Однако сочла себя обязанной деликатно объяснить сыну то, чего по молодости лет он пока не понимает, но со временем поймет. “Шарлин Гардинер не совсем девушка, – начала Грейс, и Майлз оторопел. – Да, она ненамного старше тебя, но она уже женщина, а ты еще мальчик”.

Насчет последнего Грейс, может, была и права, но глубоко заблуждалась касательно первого: Майлз отлично понимал, что Шарлин – женщина. Именно это ему больше всего в ней нравилось, и он без удержу предавался фантазиям, в которых Шарлин тем или иным способом превращала его в мужчину. Тогда как от Синди Уайтинг ничего, кроме горестных переживаний, ждать не приходилось, и это предчувствие неукоснительно оправдывалось на протяжении тридцати лет, вплоть до настоящего момента.

Тимми задрала голову, и миссис Уайтинг услужливо почесала ей шею.

– Наверное, мне следует тебя усыпить, – как бы размышляя, сказала она. – Ты действительно ужасная маленькая тварь. И все же нельзя не восхищаться остротой твоих чувств.

– Я не восхищаюсь, – возразил Майлз. – Она либо царапает, либо кусает меня каждый раз, когда я прихожу.

– О, и не только вас, дорогой мой. На всех, кто не принадлежит к нашей семье, она обрушивает самую изощренную злобу. На прошлой неделе она разодрала мэру руку до локтя – не так ли, прелесть моя?

– Вам надо разыграть ее в лотерею, – предложил Майлз. – Десять долларов за билет, и победитель получает право забить ее до смерти бейсбольной битой. На вырученные деньги можно будет достроить новое крыло больницы.

Старуха рассмеялась, хлопнув в ладоши:

– Не знаю, почему я всякий раз поражаюсь вашему чувству юмора, дорогой мой.

– Разве я сказал что-то смешное? – осведомился Майлз.

– Ну вот опять! Не иначе вы унаследовали это от вашего негодника-отца. Кстати, он звонил мне, когда вы были в отъезде. Я пригрозила ему полицией.

– Я поговорю с ним.

– Забавный человечек. Но сам он это понимает, хотя бы чуть-чуть?

– Вряд ли. Да и я нахожу в нем мало забавного.

– Как и ваша бедная матушка. Увы, Грейс не умела смотреть на жизнь как на грандиозную блажь. – На этих словах Тимми резко дернула головой и уставилась на хозяйку, создавая впечатление, будто беседа ее заинтересовала.

– Вообще-то моя мать любила посмеяться. – Майлз терпеть не мог разговаривать о матери с миссис Уайтинг – почти так же, как с Джимми Минти. – Может, жизнь и грандиозная блажь, но нелегко смаковать анекдот, если потешаются всегда над тобой.

– Конечно, я признаю, некоторым людям живется трудно, – сообщила миссис Уайтинг таким тоном, словно цитировала чужое высказывание, предположительно близкое к истине. – Однако я всегда была убеждена в том, что люди, как правило, сами куют свое счастье. И не надо так улыбаться, Майлз Роби. – В кои-то веки она казалась почти искренней. – Вы думаете, для счастья мне нужно было лишь выйти замуж, но этот вывод одновременно предвзятый и поверхностный, что не делает вам чести. Сколько требуется умения и выдержки, чтобы найти подходящего мужа! Особенно когда девушка – уроженка Засады Робидо.

– И выпускница Колледжа Колби, – не утерпев, добавил Майлз, поскольку колледж был не из тех, которым хвастаются. Люди, мнящие, будто сделали себя сами, крайне редко любят вспоминать детали этого производственного процесса.

– Именно, дорогой мой, – не моргнув глазом подтвердила миссис Уайтинг. – Давайте не будем забывать о Колби и раскрепощающем влиянии высшего образования. Хотя раскрепощает оно не всех, верно?

Имелся в виду Майлз, разумеется. В чем, в чем, а в умении держать удар с миссис Уайтинг трудно было тягаться. Получив щелчок по носу, в ответ она била наотмашь. Майлз приготовился к взбучке.

– И все же осмысленный брак – редкость, не правда ли? – продолжила старуха. – У большинства получается такая несуразица. Слишком многие вступают в брак не с теми людьми и руководствуясь не теми мотивами. Мотивами столь абсурдными, что спустя парочку быстро пролетевших месяцев они уже не в силах припомнить, зачем они связали себя вечной и нерушимой клятвой. Что на них нашло? Для несчастливых в браке это остается тайной на всю жизнь, хотя для окружающих их мотивы часто до боли очевидны. Например, держу пари, вы понятия не имеете, почему вы женились.

– Прежде чем держать пари, – заметил Майлз, – хорошо бы найти желающего сделать ставку.

– Ага, вы не отрицаете, что знать не знаете! – воскликнула она. – Прелестно. Тогда позвольте, я вам объясню.

– Спасибо, не надо.

– Да будет вам, дорогой мой. Неужто вам не интересно, хотя бы самую малость?

Но интересно ему было. Точнее, было бы интересно, обладай миссис Уайтинг подлинной прозорливостью, в чем Майлз сомневался. Вероятно, ей хотелось поделиться своими банальными откровениями.

– Так почему же я женился, миссис Уайтинг?

– Уф, полегчало. Я уже опасалась, что вы испортите мне все веселье. Вы женились с испуга, дорогой мой. – Тимми энергично дернула головой, словно не была уверена, правильно ли она расслышала. – Мне продолжать?

– Я-то думал, испуг обычно отваживает мужчин от брака.

– Глупости. Если люди постоянно мелют всякую чушь, это еще не значит, что они правы.

– И чего же я боялся? – вопреки своим намерениям спросил Майлз.

– Вы действительно не знаете? – улыбнулась старуха. Тимми широко зевнула, как бы давая понять, что даже она знает ответ. – Боже, вы и впрямь не в курсе. Так ведь, да? Что ж, это предоставляет нам возможность проверить старинную максиму, гласящую, что правда делает человека свободным. Лично я в это никогда особо не верила, но…

– Миссис Уайтинг…

Она подалась к нему и заговорщицки понизила голос:

– Вы женились во избежание худшей участи. Подозреваю, вы этого стыдитесь, а зря, стыд здесь лишнее. Возможно, вы не очень хорошо знаете себя, но то, что я собираюсь вам поведать, – истина в последней инстанции, уверяю вас. Повинуясь своей натуре, вы инстинктивно искали средний путь, где-то между рискованной страстью и губительной для души рутиной. Всю свою взрослую жизнь вы практиковались в ловком лавировании, и, скажу по секрету, я давно восхищаюсь тем, сколь безошибочно вы следуете избранному курсу. Вы корите себя – не возражайте, потому что я все равно не поверю – за неудавшийся брак, но это глупо. Вы лишь спасли себя, а инстинкт самосохранения заложен в нас изначально, в каждого из нас. Посему браво, мои аплодисменты.

– Я спасся от чего, миссис Уайтинг?

– Ну, наверняка вы догадываетесь, учитывая, сколько было подсказок, причем буквально только что. Подумайте, дорогой мой. Вспомните. Вы добровольно вступили в заведомо неудачный брак, чтобы спастись от худшего варианта. Вы боялись, что если не женитесь поскорее, то окажетесь перед алтарем с моей дочерью, поскольку не сомневались: именно этого хотела ваша мать. Вы достаточно похожи на своего отца, чтобы устроиться максимально удобно, однако изящные решения вроде элементарного бегства вам не даются. Двадцать лет назад междугородние автобусы исправно заезжали в Эмпайр Фоллз, но для сына Грейс Роби это не выход. На занятиях по катехизису вам долго внушали, что выйти сухим из воды никому не удастся. Вот вы и пустились по безопасному среднему пути. Может, вам и не досталось то, чего вы желали больше всего, той грудастой девицы, что до сих пор работает у вас в ресторане, – я права? – но у вас хватило смекалки избежать того, что больше всего вас пугало, – несчастной молодой калеки, влюбленной в вас до смерти, чья жалкая преданность превратила бы вашу жизнь в бесконечный невыносимый подвиг во славу добродетели.

Миссис Уайтинг стряхивала шерстинки с брюк; Тимми, очевидно, спрыгнула на землю, хотя Майлз не заметил, как она это сделала.

– И вот теперь, вечно унылый, день изо дня вы тщитесь искупить свои грехи, вместо того чтобы праздновать победу, как поступил бы любой разумный человек. И мне бы очень хотелось, чтобы вы наконец сказали что-нибудь, а не сидели с надутым видом. Поверите ли, но обидеть вас у меня и в мыслях не было.

– А что было у вас в мыслях?

– Предостеречь вас, дорогой мой, открыть вам глаза. Несмотря на всю вашу ловкость, вы опять угодили в тот же переплет. Скоро вы официально станете холостяком, верно? Разумеется, вам и в голову не приходило, что ваша… нынешняя ситуация и возвращение моей дочери в распрекрасный Эмпайр Фоллз связаны между собой?

Нет, молча признал Майлз, не приходило.

– Если начистоту, мне даже любопытно, как вы разберетесь с этим во второй раз.

– Любопытно, значит.

Она глянула на него поверх очков:

– О, умоляю, избавьте меня от этого высоконравственного тона. Его вы унаследовали от вашей матушки. Откровенно говоря, она была бы совершенно обворожительной женщиной, если бы не эта ее неприятная и утомительная манера. Критиковать в открытую было не в правилах вашей матери, но порицающей интонацией она пользовалась вовсю. Несомненно, Грейс разделяла ваше ошибочное мнение о моем интеллекте, якобы холодном, бесчувственном, тогда как на самом деле у меня просто живой ум. Когда таковым обладает мужчина, им безмерно восхищаются, в женщине живость ума обычно нетерпима – или я ошибаюсь?

– Или я ошибаюсь? О ком мы говорим, разве не о вашей дочери?

– Вообще-то я думала, мы говорим о вас. Я переживаю за мою дочь, дорогой мой, с самого ее рождения. Хотите верьте, хотите нет, дело ваше. Но извините, если я скажу правду: ее трудности – хотя и мучительные – по сравнению с вашими не настолько занимательны. Судьба вмешалась, когда она была еще слишком мала, и после инцидента на дороге жизнью моей дочери в основном управляли силы, недоступные ее пониманию и контролю. Жалость и страх, если я ничего не путаю, – приличествующий эмоциональный и моральный отклик. Но когда судьба берет вожжи в свои руки, выкинув свободу воли из седла, говорить тут особо не о чем, так ведь? Вы же, напротив, актер, пусть и вопреки своему характеру, на сцене жизни. Не всякому приходится делать выбор, в отличие от вас. И сейчас вам опять придется выбирать. Только не говорите, что в этом нет ничего экстраординарного. Не скажу, что я вам завидую, но мне любопытно. Что вы изберете на сей раз, то же самое или нечто совсем иное? Многие из первоначальных позиций остаются открытыми. Вы можете опять жениться – на грудастой девице, к примеру. Наверняка в вашей голове звучит тоненький голосок, которому вы всегда норовите подставить неслышащее ухо, но его не заглушить: “Неужто я не заслужил хоть немного счастья? Неужто мне не полагается награды за примерное поведение?” Однако существует и другой голос, тот, что столь умело и надежно сформировала ваша матушка, и этот голос обвиняет вас в эгоизме, в том, что вы не думаете о других… в частности, о бедной калеке Синди Уайтинг. А разве она не заслуживает немного счастья? И на сей раз вы можете прислушаться к этому другому голосу, что звучит столь высоконравственно, точнее, звучал бы, если бы не досадные фальшивые нотки корысти – приятно же получить вместе с женой недурственное приданое, а вы устали сводить концы с концами. Да и кто бы не устал на вашем месте? А если вас начнет одолевать чувство вины, всегда можно сказать себе, что вы делаете это ради своей дочери, которая скоро дорастет до колледжа, и разве ее будущее – не самое главное для вас? О боже, все это очень сложно. Неудивительно, что люди стремятся упростить жизнь. Как там сформулирован вопрос, которым непрерывно задаются наши евангелические братья? “Что сделал бы Иисус на твоем месте?” Действительно, что?

Ветер переменился, и с реки опять повеяло вонью; то ли запах шел с ближнего берега, то ли со стороны Эмпайр Фоллз, Майлз не смог определить.

– Складывается впечатление, что вы хотите дать мне совет.

– Боюсь, нет, дорогой мой, – вздохнула старуха. – Я лишь прояснила вашу проблему, но больше мне нечего вам предложить. Хотя, увы, по крайней мере в одном я абсолютно уверена.

– И в чем же?

– Возможно, моя дочь намекнула вам, что доктора считают ее выздоровевшей?

Майлз кивнул. Миссис Уайтинг, выгнув брови, покачала головой.

* * *

Ближе к трем часам дня Майлз опять пересек Железный мост, возвращаясь в Эмпайр Фоллз. Небо посерело, и к тому времени, когда Майлз поставил машину на тормоз позади ректорского дома, тучи, будто в укор Майлзу, обложили колокольную башню, набухая дождем. Но это было еще не самое плохое. На крыльце, явно занятые приятной беседой, сидели старый священник, отец Том и Макс Роби; последний поднял голову и разулыбался, когда его сын выключил зажигание. Поскольку у Майлза пропало всякое желание выходить из машины, Макс потопал к “джетте” и знаком попросил открыть окно рядом с пассажирским сиденьем. Очевидно, на расстоянии в ширину автомобиля он чувствовал себя в большей безопасности.

– Папа, что ты здесь делаешь? – Майлз потер виски.

– Тебя жду.

– Зачем?

Старый отец Том, не двинувшись с места, грозно уставился на Майлза. Губы старика шевелились, но складывались ли они в слово “мудозвон”, Майлз издалека не разглядел.

– Давай приступать к работе, – предложил Макс.

Майлз указал на небо:

– Скоро дождь пойдет.

– А может, и нет.

– Пойдет, – заверил отца Майлз.

– Надо было раньше приезжать, – сказал Макс, – когда солнце было.

– Знаю.

– Ты не обязан платить мне за два часа ожидания.

– Я ни за что не обязан тебе платить.

Макс размышлял о несправедливости этого заявления, пока его внимание не переключилось на внутренности “джетты”:

– Что случилось с твоей машиной?

– Не твое дело, – ответил Майлз, чтобы не вдаваться в объяснения. Когда он подошел к “джетте”, стоявшей на подъездной дорожке у дома Уайтингов, он заметил прошмыгнувшую кошку и вдруг вспомнил, что не до конца поднял стекло над пассажирским сиденьем. Салон автомобиля был полон крошечных невесомых кусочков поролона, вылетевших из разодранного пассажирского сиденья.

– А на меня зачем злиться? – сказал Макс. – Не я же это сделал.

– Не ты.

– И тучи тоже не я нагнал. Я вообще ничего не делаю. Я же старик.

Майлз посмотрел на отца, чья щетина обрела странноватый оранжевый оттенок:

– У тебя в бороде полно еды. Чипсы?

– Ну и что?

Действительно, что? – уныло подумал Майлз. И миссис Уайтинг, наверное, права. Люди таковы, каковы есть, несмотря на все их усилия стать другими. Макс просто родился Максом с пищей в бороде. Но если сменить угол зрения, возможно, его отец был достоин высших похвал за то, что никогда не воевал с собственной натурой, никогда не ожидал от себя большего, чем подсказывал здравый смысл, сформированный жизненным опытом, и поэтому не разочаровывался в себе и не предавался самобичеванию. Отличный разумный образ жизни, куда более разумный, чем у Майлза, который кое-как управляет своим бизнесом, подавлен тем, что не может взобраться на приставную лестницу, попрекает себя за измену жены и с ловкостью извращенца вляпывается в ситуации гарантированно тяжелые, если не вовсе катастрофические. Может, как предположила старуха, все дело в катехизисе, когда повторяешь изо дня в день “подчиним свою волю Господу”, и сколько же таких уроков преподал ему ныне выживший из ума священник, тот, что сидит на крыльце и злобно пялится на Майлза.

И о чем только эти два старых дурака могли говорить друг с другом, недоумевал Майлз.

– Миссис Уайтинг сказала, что ты опять звонил ей.

– Ну и что? – пожал плечами Макс.

– Ты обещал больше не звонить.

– Ничего подобного, – с обезоруживающей лживостью заявил Макс, твердо веривший в то, что у всех обещаний короткий срок давности. – Мы с ней родня, сам знаешь. Роби и Робидо, фамилия практически одинаковая.

– Это еще не факт, – ответил Майлз. – Ты просто хочешь, чтобы так было. В любом случае это не дает тебе права звонить ей поздно вечером и просить денег.

– Днем она никогда не берет трубку, – объяснил Макс. – Ее автоответчик фильтрует звонки.

– Между прочим, из-за таких, как ты, люди и заводят автоответчики, – сказал Майлз. – Именно такие, как ты, стимулируют развитие современных технологий.

– Я всего лишь хотел занять у нее небольшую сумму, чтобы добраться до Кис. Если бы ты мне отстегнул эти деньги, я бы не стал к ней соваться. Ты мне более близкий родственник, чем она, знаешь ли.

– Она грозится натравить на тебя копов, если еще раз позвонишь.

Макс задумчиво кивнул:

– Не иначе пришлют Джимми Минти. Господи, до чего же он был тупым мальцом.

“Поумнее твоего”, – вертелось на языке у Майлза. Потянувшись вправо, он закрыл окно, тем самым завершив разговор, и вышел из машины. Снаружи, по крайней мере, не летали пенистые комочки. Обойдя “джетту”, Майлз открыл противоположную дверцу с целью осмотреть порванное сиденье, затем, повинуясь голосу разума, развернулся и двинул прочь от этого безобразия. В конце концов, испорченная подушка не самая большая беда. Потому что, уходя от Уайтингов, он совершил нечто столь дикое, что даже сейчас, пятнадцать минут спустя, у него перехватывало дыхание. О чем, спрашивал он себя, ты думал?

По пути к парадной двери он задержался в доме, чтобы пригласить Синди Уайтинг на школьный футбольный матч в грядущие выходные. Встреча выпускников, так сказать. Господи боже, думал теперь Майлз, глядя на облезлую башню Святой Кэт, почему бы не подняться по приставной лестнице до самого верха, оступиться с подлой перекладины – и конец всему? Надо признать, циничная характеристика, выданная ему миссис Уайтинг, взбудоражила его. Вряд ли старуха знала о нем все, но ее сведений хватило, чтобы ему жгуче захотелось доказать ее неправоту, и не только насчет человеческой натуры вообще, но и его натуры в частности. Хотелось продемонстрировать, что поступки, лишенные эгоизма, возможны, и таким образом ратифицировать веру его матери в потребность идти на жертвы. Однако теперь он подозревал, что, позвав Синди на матч – и она безусловно сочла это приглашением на свидание, – он предоставил старухе отменное доказательство того, что надеялся опровергнуть. Средний путь. Он поддался чувству вины и трусливо сдвоедушничал, но к последствиям этого поступка был абсолютно не готов. Двадцать лет назад, по просьбе матери, он пригласил Синди на выпускной бал, и вот теперь он сделал, по сути, то же самое… Майлз представил, как миссис Уайтинг сидит у реки в беседке и от души потешается над ним. Она опять обвела его вокруг пальца.

И вопреки обещанию, данному брату, вопрос о лицензии на пиво и вино он даже не затронул.

Глава 10

На четвертой неделе осеннего триместра Тик оборачивается на звук открываемой двери, и в буфет входит директор мистер Мейер, а за ним плетется Джон Восс, будто спит на ходу. Одетый, как всегда, в черную, слишком широкую футболку с растянутым воротом, синтетические штаны для гольфа явно из секонд-хэнда и теннисные туфли с махрящимися шнурками, парень обеими руками держит пухлый помятый бумажный пакет, из чего Тик делает вывод, что сегодня она обедает в компании. Если, конечно, парня, от которого Тик до сих пор ни слова не слышала, можно назвать “компанией”. Не будь Джастина, вечно дразнившего Кэндис ее мнимым романом с Джоном Воссом, Тик не знала бы даже его имени. Ребята из футбольной команды, издевавшиеся над ним с особым наслаждением, звали его просто Уродом. Объявившись среди них – года два назад? – Джон Восс оставался загадкой. Тик понятия не имела, где он живет, почему все время молчит, почему он так одевается и почему не реагирует на внешние раздражители. У него нет ни одного друга, что делает его уникальным, поскольку прочие школьные парии организовали нечто вроде сообщества. Впрочем, если подумать, кое-кого Джоны Восс все-таки напоминает, а именно саму Тик. Во всяком случае, теперешнюю, выпавшую из тусовки Зака Минти. Если бы не Кэндис, норовившая вызвать ее на откровенность на уроках рисования, Тик тоже за целый день в школе словом бы ни с кем не перемолвилась. И очень вероятно, в глазах других ребят она выглядит столь же жалкой, как и этот молчаливый парень, что стоит сейчас перед ней.

Смотрит он в пол, дожидаясь указаний мистера Мейера, но не имея таковых. Директор разглядывает мальчика – так в музее восковых фигур смотрят на охранника, гадая, экспонат он или всамделишный. Как парень, недоумевает Тик, может быть настолько неуклюжим? Будто Джон Восс учился искусству двигаться у диснеевского робота. Когда мистер Мейер предлагает ему сесть, где хочется, парень тащится в другой конец столовой, садится и чрезмерно долго пялится на коричневый бумажный пакет, прежде чем открыть и заглянуть внутрь. Содержимое пакета не побуждает его к немедленным дальнейшим действиям.

Мистер Мейер наблюдает за ним с минуту; вид у него даже для директора старшей школы чересчур растерянный. Тик он напоминает солдата, которого сбросили на парашюте в гущу сражения, наказав раздобыть или смастерить себе оружие из подручного материала прямо на поле боя. Директор жестом зовет Тик выйти с ним в коридор, она нехотя подчиняется.

– Я нашел тебе сотрапезника, – сообщает мистер Мейер, после того как плотно закрыл за ними дверь.

Тик уставилась на него. Фундаментальная лживость взрослых не устает поражать ее, их уверенность в том, что ты поверишь всему, что они скажут, только потому что они взрослые, а ты – ребенок. Словно история отношений взрослых и подростков – длительный непрерывный процесс, базирующийся на сугубой правдивости. Словно ни у кого из детей никогда не возникало причины не доверять никому старше двадцати пяти лет. В данном случае Тик предлагалось поверить в то, что последние две недели, с тех пор как для нее сделали исключение и разрешили поедать ланч в одиночестве, мистер Мейер не знал покоя, подыскивая ей компанию. Тик, однако, сомневалась, что эта мысль вообще приходила ему в голову, пока не образовалась более серьезная проблема с этим несчастным парнем, безгласным, нелепым, лишенным друзей и в итоге превратившимся в отличную мишень для издевательств в столовой: школьные хулиганы активно тренировались, целясь ему в затылок коробочками из-под молока, сломанными карандашами, канцелярскими резинками, пущенными с оттяжкой, и прочими снарядами, причем для достижения максимальной ударной силы стреляли от дальней стены столовой.

Стратегия Тик в общении со взрослыми лжецами – ничего не говорить, наблюдая, как ложь разбухает и сдавливает им горло. В этот момент ложь обретает собственное физическое тело, и ее приходится либо выплюнуть, либо проглотить. Большинство взрослых предпочитают вытолкнуть из себя ложь: прикрыв рот рукой, они как бы кашляют или рыгают, тогда как другие хмыкают, или фыркают, либо издают звуки, похожие на ржание. Когда адамово яблоко мистера Мейера начинает шевелиться, Тик понимает, что он глотатель и только что сказанная ложь ползет вниз по его пищеводу к желудку. От отца, старинного приятеля мистера Мейера, она слыхала, что директор страдает язвенными кровотечениями. Понятно почему, думает Тик. Сколько лжи человеку на его должности приходится произносить, и эта ложь крутится в его животе, словно куски непереваренной пищи, пока полностью не растворится. По своей природе, полагает Тик, ложь ищет выхода в открытое пространство. Она не любит заточения в темных и тесных вместилищах. И все же Тик рада тому, что мистер Мейер оказался глотателем. Ее отец, который врет редко и неумело, по крайней мере по стандартам взрослых, тоже глотатель, и Тик сочувствует отцу, когда его болезненно корчит от проглоченной лжи. Куда хуже фыркающие, вроде миссис Роудриг, и ржущие, вроде Уолта Комо.

– У Джона такие же трудности с расписанием, как и у тебя из-за уроков рисования, – продолжает мистер Мейер, пристально глядя на Тик, чтобы понять, как сработает вторая ложь, и его адамово яблоко опять прыгает вверх.

У Джона Восса нет никаких трудностей с расписанием, и Тик это знает. За исключением программирования, где этот парень, по слухам, блещет, по всем остальным предметам он в отстающих, и поэтому рисование ему подходит идеально.

Тик по-прежнему молчит, и мистера Мейера прошибает нервическая испарина. Это что – два коматозных ребенка зараз? Приходить на выручку запутавшимся лжецам не вписывается в религию Тик, но все же она склонна помочь директору. Она не забыла его доброты в тот день, когда Кэндис порезала себе руку канцелярским ножом, и не забыла, что за его доброту и заботу она отплатила вероломством, спрятав нож в своем рюкзаке, где он и лежит до сих пор.

– Дело в том, Кристина, что я хочу попросить тебя об одолжении, – продолжает мистер Мейер, и его адамово яблоко не дергается, значит, эта фраза правдива. Он кивает на дверь: – Джон Восс – очень несчастный мальчик. Боюсь, даже несчастнее, чем кажется. – Он понижает голос едва не до шепота, возможно опасаясь, как бы несчастный парень не услыхал про свое несчастье и не сделался еще несчастнее: – В нашей школе имеются элементы, которые видят в этом бедолаге превосходный объект для насмешек и даже более серьезных проявлений жестокости. – Он делает паузу, словно в надежде, что Тик не согласится с ним и решительно опровергнет наличие подобных элементов – к его облегчению, ему бы очень хотелось ошибаться на сей счет. – У нас хорошая школа, – торопливо добавляет он, видимо испугавшись, что слишком далеко зашел в выискивании недостатков. – Но не все…

Голос его стихает, адамово яблоко опять дергается, подтверждая уверенность Тик в том, что недосказанное тоже вранье, и, вероятно, самое опасное.

– Знаешь, в чем более всего нуждается Джон Восс? – спрашивает мистер Мейер и кладет руку на плечо Тик. – В друге.

Тик невольно делает шаг назад. Директор тут ни при чем, просто она терпеть не может, когда взрослые к ней прикасаются. Матёрый Лис, когда она подворачивается ему под руку, всегда проводит лапой по ее макушке, даже не подозревая, что этот жест вызывает в ней неодолимое желание встать под душ и вымыть голову.

Мистер Мейер, заметив ее реакцию, быстро убирает руку.

– Я не хотел… – Тик терпеливо ждет, пока директор объяснит, чего он, собственно, не хотел. – Вам необязательно становиться закадычными друзьями, нет, конечно, – говорит мистер Мейер, вытирая заблестевший лоб носовым платком. – Я лишь подумал… как было бы приятно этому мальчику узнать, что среди его сверстников есть человек, кто не…

“Не считает его насекомым”, – мысленно заканчивает предложение Тик, поскольку это совсем нетрудно. И даже подбирает варианты, меняя “насекомое” на слизня, грызуна, таракана, рептилию или жабу, пока мистер Мейер из последних сил противостоит проблеме обоюдоострой подростковой жестокости.

– Ты, наверное, слыхала, что вчера в столовой он подвергся нападению. – О своем вранье про то, как он подыскивал для Тик подходящего сотрапезника, он словно начисто позабыл. Тик кивает едва заметно, и директор продолжает: – Это уже второй такой инцидент за последние…

Теперь уже самые обыденные слова, обозначающие время – дни? недели? месяцы? что? – вылетели у него из головы. Мистер Мейер с надеждой смотрит на Тик – ждет, что она предоставит необходимую информацию? А может, хочет, чтобы она пообещала: если ей доверят несчастного Джона Восса, она, в отличие от всех остальных в школе, сумеет не поддаться порыву накостылять парню.

Либо, что вероятнее, директор сознает, о сколь огромном одолжении он просит. Он пытается делать вид, что в его просьбе нет ничего особенного, но оба знают, что это не так. Он просит девочку, пребывающую на нижних ступеньках школьной социальной иерархии, – девочку, у которой друзей ненамного больше, чем у парня, с которым ей предлагают подружиться, – опуститься к самому подножию этой лестницы, в сырую тьму, где обитают те, кто утратил всякую надежду, всякую поддержку, и им остается лишь дожидаться избавления в виде получения аттестата (если с успеваемостью порядок), колледжа (то же самое), работы (это в Эмпайр Фоллз?), бракосочетания (что не укладывается в голове) или смерти (наконец).

– Ты можешь призвать на помощь своих друзей, – предлагает мистер Мейер, словно ему только сию минуту пришло в голову, что подобное задание может оказаться неподъемным для худенькой и уже непопулярной девочки. – Например, ту ученицу из класса миссис Роудриг? Ту, что порезалась?

Тик, не сдержавшись, улыбается, припомнив, с каким ужасом реагировала Кэндис на шутки о ее тесных отношениях с Джоном Воссом.

– Кэндис?

– Да, Кэндис, – подхватывает мистер Мейер, изумленный тем, что Тик сообразила, о ком он говорит, либо просто обрадованный, что она наконец подала голос. – Или еще кого, – торопливо добавляет директор, не желая создавать впечатление, будто он лезет с непрошеными советами.

– Ладно, я попробую, – вопреки всему обещает Тик и чувствует, как сердце у нее уходит в пятки.

Не поднимает ей настроения и счастливая физиономия мистера Мейера, переложившего тяжкий груз со своих толстых округлых плеч на ее тонкие, костлявые. Избавившись от ответственности, директор будто становится выше ростом и, кажется, так и норовит броситься вприпрыжку по коридору, насвистывая. Но затем лицо его опять омрачается, и Тик предполагает, что, возможно, зря она плохо о нем подумала.

– Тот мальчик, Минти… – начинает директор.

– Зак? – вставляет Тик. Другого мальчика по фамилии Минти в школе нет.

– Он твой друг?

– Был раньше.

Мистер Мейер понимающе кивает, затем оглядывается на дверь в столовую:

– Этот мальчик страдает… Я не говорю, что Закари Минти напрямую к этому причастен, но думаю, без подстрекательства с его стороны ничего подобного не случилось бы. Но возможно, я несправедлив к нему.

– К Заку трудно быть несправедливым. – Стоило словам вылететь изо рта, как Тик жалеет об этом. Получается, что сказанное скрепляет ее союз с директором и, хуже того, намекает на общность мировоззрения ее и мистера Мейера. Вдобавок Тик предчувствует, что сражаться на стороне мистера Мейера все равно что биться в одиночку.

От слов Тик лицо директора опять светится радостью.

– Как вы ладите с Дорис? – спрашивает он, называя миссис Роудриг по имени в знак своих особых отношений с Тик.

– Отлично, – ровным тоном отвечает Тик, с усилием сглатывая и не видя смысла в том, чтобы сказать правду: помри эта женщина, Тик не заплачет.

Вернувшись в столовую, Тик понимает, что наиболее привлекательная опция из тех, что у нее имеются, притвориться, будто разговора с мистером Мейером никогда и не было. Во-первых, директор скоро забудет, о чем он ее просил, если уже не забыл. А если и вспомнит об их соглашении, то лишь наткнувшись на нее на следующий день в коридоре, но Тик сумеет избежать столкновений с ним, учитывая ее статус инкогнито в стенах Имперской старшей школы. Если не встретиться с ним взглядом, он ее и не заметит, а если придется встретиться, самое худшее, что может произойти, – он вспомнит и в таком случае спросит, как у нее обстоят дела с Джоном Воссом. Но Тик знает, насколько охотно взрослые удовлетворяются всякой невнятицей. Пожимания плечами и “неплохо вроде бы” обычно бывает достаточно.

Другой сценарий в привлекательности почти не отстает от первого, когда она практически ничем не рискует, а делает еще меньше. Можно подойти к парню и сказать: “Что, хочешь обедать со мной?” Ее интонация безошибочно даст понять, что втянул ее в это мистер Мейер, а она лишь выполняет обещание, вырванное у нее под пытками. Преимущество второй опции в ее искренности, если, кончено, искренность в принципе может быть преимуществом. Парень, разумеется, не захочет благотворительности с ее стороны, и на этом все закончится. В конце концов, он выбрал стол в дальнем углу столовой и, словно этого было мало, уселся спиной к ней. По всему видно, что он не хочет с ней общаться, как и она с ним.

Наименее привлекательная опция – честно попытаться, и сперва Тик решает, что не будет этого делать и что от нее слишком многого хотят. Единственная проблема в том, что если Джон Восс устранил Тик из своего поля зрения, то она, увы, сидит к нему лицом, и ее не радует перспектива торчать в столовой до звонка на перемену, виновато пялясь в спину жертвы. Съев половину сэндвича с курицей и салатом, приготовленного отцом в ресторане этим утром, Тик равнодушно отодвигает вторую половину. В оставшиеся двадцать минут Тик собиралась прочесть еще одну главу из книжки про Пикассо, которую она закончила на прошлой неделе и была так потрясена, что сразу же взялась перечитывать. Она была просто зачарована тем, как спокойно этот человек принимал свою непохожесть на других, как шел своим путем, полагаясь только на себя, будто следуя заветам Эмерсона, изложенным в эссе, которое они читали две недели назад на уроке английского. Такая жизнь – высший пилотаж, и Тик хочется узнать, как Пикассо этого достиг, хотя она понимает, что книга не даст ответа, уж при первом чтении – точно. Однако, когда знаешь, что подобная самодостаточность возможна, это обнадеживает, и несколько страниц, прочитанных за обедом, помогут дотянуть до конца уроков.

Но ей необходимо сосредоточиться, а значит, придется встать и пересесть спиной к спине Джона Восса. Поднявшись, Тик, к своему удивлению, вскидывает рюкзак на спину, сгребает остатки своего ланча и шагает на другой конец помещения. Дойдя до стола, где сидит Джон Восс, она с тяжелым стуком сбрасывает рюкзак на пластиковое сиденье. Парень исподлобья косится на нее, вернее, на ее подбородок, затем опять утыкается глазами в свою еду. Ест он из пластиковой коробки нечто похожее на тунца, но что бы это ни было, запах одуряющий. Тик, изрядно продвинувшуюся на пути к вегетарианству, от запаха мяса и рыбы почти всегда начинает мутить.

– Мне понравилось твое яйцо, – делает она первый неловкий ход.

– Ты не обязана со мной разговаривать, – грубо парирует Джон Восс, – настолько грубо, что Тик впору счесть себя свободной от всякой моральной ответственности.

С какой стати он так обращается с ней? Тик, кажется, не давала повода. И нет ничего странного в том, что парень через день получает по мозгам. Но, вместо того чтобы удалиться, Тик выдвигает пластиковый стул, усаживается и смотрит на Джона Восса, пока тот опять не поднимает голову, почти – но не совсем – встречаясь с ней взглядом. А ведь она уже кое-чего добилась, мелькает в голове у Тик. Парень заговорил, хотя многие думают, что он немой.

– Может, мне хочется. – Тик быстро сглатывает ложь, точно как мистер Мейер, добавив капельку грубости своей интонации для пущей убедительности. – Может, мне приспичило сказать, как мне понравилось твое яйцо.

– Угу, – откликается он, запихивая в рот жирную волокнистую субстанцию, приготовленную ему на ланч, и Тик пытается вообразить, каково это – целоваться с парнем, после того как он съел такую гадость. – Он тебе велел. – Местоимение повисает в воздухе. Словно для Джона Восса мистер Мейер до сих пор находится с ними в столовой. Вдобавок всякий раз, когда парень поднимает голову, его взгляд на долю секунды задерживается на сэндвиче Тик, чтобы вновь опуститься вниз к коробке с отвратительной едой.

– И почему же тебе снятся яйца? – отваживается Тик на вопрос.

– Мне не снятся яйца. – “Что за дурацкая тема для снов”, – звучит в его голосе.

Каждый раз, когда он говорит, Тик замирает от удивления: у него абсолютно нормальный, пусть и немного раздраженный голос – в общем, совершенно обычный, не считая того, что раньше она никогда не слышала, чтобы он им пользовался. Голос, заключает Тик, единственное, что есть нормального у этого во всех прочих отношениях пугающе странного парня.

– Ну нам же задали нарисовать свой самый удивительный сон, – напоминает она.

– Мне никогда ничего не снится, – говорит он. – Следовательно, я не мог выполнить задание.

– Все видят сны.

И тут он впервые глядит на нее в упор, и это ей о чем-то напоминает, но она не может сообразить, о чем именно.

– Ты в единственном числе, – бесцветным тоном роняет Джон Восс, давая понять, что не ждет от нее развития темы.

– Да, – не отрицает Тик. – И что?

– А то, дает ли это тебе право утверждать, что все на свете тоже видят сны?

Тик, у которой ранее состоялся похожий разговор с отцом, чувствует себя достаточно уверенной на этой интеллектуальной площадке.

– Это называется полагание на основе фактов, – отвечает она. Будь Тик уверена, что и в классе могла бы высказываться столь же авторитетно, она бы реже отмалчивалась. – Я полагаю, что не существует двух одинаковых снежинок. И для этого мне не нужно изучать каждую снежинку.

– Не очень удачный пример, – мгновенно реагирует парень, будто и он тоже раньше беседовал на подобную тему. – Когда ты говоришь, что мне должны сниться сны, потому что они снятся тебе, ты полагаешь, что никто не отличается от тебя, а не то, что все должны быть одинаковыми. – Его взгляд падает на книжку о Пикассо: – Разве он не отличался от других?

Тик надо поразмыслить.

– Только по калибру, – отвечает она, с удовольствием обнаруживая, что она действительно так думает, а не просто норовит переспорить собеседника. Еще большее удовольствие доставляет ей Джон Восс – он пожимает плечами, словно Тик сказала что-то несерьезное. Ей ли не знать, что плечами пожимают как раз тогда, когда речь заходит о серьезном. Или, точнее, она полагает, что в некоторых случаях он пожимает плечами по той же причине, что и она в некоторых случаях. – Так почему ты думаешь о яйцах?

Он опять пожимает плечами, и Тик слушает его с удвоенным вниманием.

– Просто мама однажды сказала, типа, знай цыплята, что им уготовано, они никогда бы не вылуплялись из яиц.

Ага, философский подход.

– Она как раз жарила яичницу, – продолжает парень. – Не уверен, что она была в курсе про те яйца, они и не предназначались для выведения цыплят. Моя мама не была особо умной – во всяком случае, по мнению бабушки.

Поколебавшись, Тик спрашивает:

– Твоя мать умерла?

– Вероятность допустимая, – отвечает он, словно обсуждает научную проблему.

Тик пытается с этим разобраться. Ей нравится докапываться до истины, и она страшно не любит признаваться, если чего-то не понимает, особенно когда чувствует, что упускает нечто очевидное. Наводящий вопрос может вызвать насмешку, поэтому она выжидает до тех пор, пока не становится ясно: Джон Восс не собирается пояснять свою мысль.

– Я не втыкаю, – в итоге признается она.

– Да, ты не втыкаешь, – хмыкает Джон Восс, используя уничижительную форму ответа, как правило напрочь отбивающую охоту к дальнейшим расспросам.

Опять рассердившись, Тик закусывает удила:

– Да, я не втыкаю.

Помолчав, парень объясняет:

– Первым уехал отец, а потом мама снова вышла замуж, и они оба уехали. А я перебрался сюда жить с бабушкой. Теперь втыкаешь?

Он покончил со своей едой, но резкий запах пока не выветрился. Когда его взгляд снова останавливается на недоеденном сэндвиче Тик, она говорит:

– Я не могу с этим справиться. Он твой, если ты еще не наелся.

– Я сыт, – отвечает он, хотя на сытого даже близко не похож, и Тик следит за его адамовым яблоком, не дернется ли.

У парня длинная тощая шея, и адамово яблоко выпирает под бледной кожей будто посторонний предмет, втиснутый в горло. По красноте на его шее Тик догадывается, что он недавно начал бриться и пока не слишком преуспел в этом деле. С подбородком и верхней губой почти порядок, но не хватает сноровки для более заковыристой поверхности прыщеватой шеи, где волосы жестче и растут в разные стороны. Отдельные волоски уворачиваются от бритвы неделями и начинают завиваться.

Глаза Джона Восса вдруг вспыхивают, потревоженные чем-то за спиной Тик; она оборачивается к двери – в стеклянном прямоугольнике застывшая физиономия Зака Минти. Тик слегка вздрагивает. Неподвижность лица за стеклом наводит на мысль, что Зак давно наблюдает за ними. Тик открывает рот, чтобы успокоить своего сотрапезника, мол, после пятой перемены дверь всегда запирают, но не успевает – Зак открывает дверь и вваливается в столовую. Некоторым людям, думает Тик, категорически нельзя доверять ключи, и мистер Мейер один из них. Впустив в столовую Джона Восса, директор забыл запереть за собой дверь, хотя, обговаривая условия ее ланчей в одиночестве, настоятельно просил всегда запираться на замок и никому не открывать, даже своим лучшим друзьям.

Дверь с лязгом захлопывается, и Зак Минти выдерживает театральную паузу, словно чтобы дать время своей бывшей подружке и самому популярному объекту издевательств в Имперской старшей школе осознать абсурдность ситуации: как они могли вообразить, что Зак Минти не сумеет проникнуть туда, куда он желает войти. Он демонстративно не спешит присоединиться к ним, но вразвалочку подходит к автомату с водой и принимается лупить по всем кнопкам в ожидании, когда что-нибудь прольется. Не дождавшись, Зак берется за автомат с боков и наваливается на машину, точно не в силах стерпеть, что его столь естественные запросы многократно отвергли. Он прижимается лбом к гладкой поверхности, будто размышляя, затем начинает раскачивать автомат, пока тот не ударяется о стену и не звякает разбившейся внутри него посудой. Позволив автомату встать на место, Зак выжидает. И опять зря.

Тик наблюдает за этим представлением скорее с любопытством, чем с испугом. Джон Восс меж тем опять впадает в кому. Когда Зак, махнув рукой на автомат, подходит к ним и выдвигает стул рядом с Тик, она достает из кармана три монеты по четверти доллара и кладет перед ним. Зак еще не взглянул на Тик, он уставился на Джона Восса, словно тщетно пытаясь понять, что этот парень здесь делает. Наконец он замечает четвертаки, и, похоже, их присутствие на столе вызывает у него столь же глубокое недоумение:

– Что это?

– Ты же хотел минералки, – отвечает Тик.

– Не-е-е-т. – Он зажимает монету двумя пальцами и затем перекатывает ее через костяшки. Однажды он пробовал научить Тик этому трюку, которым, как ей хорошо известно, он очень гордится.

Оказавшись рядом с Заком, Тик обнаруживает, что за лето он подрос на пару-тройку дюймов, но самое главное, стал более накачанным, и не сидит ли он на стероидах, мелькает в голове у Тик. С этого кретина станется, хотя прошлой весной он клялся ей, что не притронется к стероидам; впрочем, их разрыв, вероятно, освобождает его от данного обещания.

Он все так же красив, вынуждена признать Тик, красив настолько, что весь прошлый год она задавалась вопросом, почему он выбрал ее. Он мог бы завести себе реально классную девушку. Кэндис не единственная, кто считает его самым потрясным чуваком в школе.

– Я хотел не минералки, – объясняет Зак. – Я хотел… – четвертак все еще танцует вокруг костяшек его пальцев, – бесплатной минералки.

И тут монета, замершая было между большим и указательным пальцами Зака, выстреливает через стол, попадая Джону Воссу прямо в лоб. Парень почти не шелохнулся, хотя ему наверняка больно. Зак тянется ко второму четвертаку, и Тик торопливо сгребает монеты в боковой карман своего рюкзака, где они звонко стукаются о канцелярский нож, который Тик при удобном случае на уроке рисования намерена подбросить тайком в шкаф со всякими принадлежностями.

– Так, – говорит Зак, – и кто же это? Твой новый бойфренд?

– Нет, – отвечает Тик, наверное, слишком быстро, зная, как скор Зак на издевки. – Мы просто разговаривали. А тебя здесь вообще быть не должно.

Зак ухмыляется и опять таращится на Джона Восса. Над левой бровью парня, там, куда врезалась монета, проступило красное пятно, и Зак, возможно, разделяет удивление Тик: как парню удается сдерживаться, чтобы не потереть ссадину.

– Дверь была не заперта, – говорит Зак. – И потом, у меня есть разрешение выходить из класса во время уроков.

Он показывает Тик бумажку, подписанную миссис Роудриг, что само по себе немного загадочно, поскольку в классе рисования Зак не числится. Но, опять же, Зак всегда получает то, что ему нужно, и это самое потрясающее его свойство. Странно, что за лето Тик успела об этом забыть. В прошлом году, когда они ходили в кино, он добывал два билета, даже не приближаясь к кассе.

Если внезапно появлялся кто-то из друзей, у Зака имелся наготове и третий билет. Или четвертый. Он никогда не объяснял, откуда у него все это берется, а в ответ на прямые вопросы лишь улыбался. Ему явно нравилось внушать друзьям мысль, что о тех, кто ему предан, он всегда позаботится.

Сунув пропуск в карман, Зак поворачивается к Джону Воссу:

– Почему бы тебе не отойти в сторонку?

Джон Восс реагирует так, будто лучшего предложения ему в жизни не делали, вскакивает на ноги и собирает свои вещи.

– Моя прежняя подруга хочет объяснить, почему я ей больше не нравлюсь.

Самое поразительное в этой фразе то, что она исполнена чувства. Зак, если Тик правильно его понимает, хочет донести до нее, что у крепких, тупых и жестоких людей тоже есть чувства и их можно ранить, что ей и удалось.

Тик смотрит, как Джон Восс топает в противоположный угол столовой и усаживается спиной к ним. Она и не ожидала рыцарской отваги с его стороны, однако столь беззастенчивая трусость ее немного шокирует. Видимо, он научился воспринимать унижение как часть своей жизни и, возможно, даже подружился с ним.

– Билли Вольф вывихнул ногу на тренировке, – говорит Зак. – Значит, с этой недели я выхожу на поле лайнбекером. Ты собираешься на матч?

– Не знаю, – говорит Тик. Вонь от еды Джона Восса исчезла вместе с ним; впрочем, пластиковый контейнер остался на столе с плотно закрытой крышкой. Одеколон Зака перебил запах рыбы, и Тик замечает, что летом он тоже начал бриться. То ли щетина у него более податливая, то ли он овладел приемами, о которых Джон Восс и не догадывается.

– Потом у ребят в планах завалиться куда-нибудь, – продолжает Зак. – Пойдешь с нами?

Тик рада бы отказаться, но правда в том, что ей хочется пойти. Минуло лишь три недели с начала учебного года, а ей уже невмоготу без друзей. Она скучает по ним, будто они ее настоящие друзья или, по крайней мере, те, с кем реально интересно. Может, когда-нибудь она станет такой же самодостаточной, как Пикассо, но пока не стала. Познакомившись с Донни на Мартас-Винъярде, она поклялась, что больше никогда не свяжется с Заком Минти, потому что он того не стоит. И она не дура. Она знает, что очень скоро он начнет дразнить ее, подтачивая ее хрупкую уверенность в себе, высмеивать все, что ей дорого, и называть Пикассо педрилой. Хуже того, он постарается заставить ее ревновать, заигрывая с девочками покрасивее, чем она. Тик достаточно хорошо разбирается в себе, чтобы понимать: она ревнива. Ей это не нравится, и она хотела бы измениться в этом отношении, но не знает как. Спустя несколько месяцев Заку покажется мало лишь дразнить ее и вызывать ревность. Он начнет обращаться с нею как с куском дерьма, и она не будет знать, куда деваться, потому что к тому времени примет на веру все, что он говорит. И это еще не самое худшее. Тик даже не хочет вспоминать об этом худшем, хотя прошлой весной, накануне их разрыва, Зак обещал, что больше такое никогда не повторится.

– Кэндис пойдет, – добавляет Зак на тот случай, если общение с Кэндис сработает как приманка.

– Не знаю, – отвечает Тик. – Может быть.

– Может быть, – повторяет Зак, глубоко вздохнув, словно понятие “может быть” требует щедрой добавки кислорода для лучшего усвоения. Он придвигает к себе пластиковую коробку для еды, кончиком большого пальца приоткрывает ее за уголок, и воздух опять наполняется вонью. – Я сильно изменился с прошлой весны, – говорит он.

– Кэндис говорит то же самое, – сообщает Тик, чтобы он не сомневался: его послание доставлено по назначению. От мерзкого запаха ее тошнит, а Зак, кажется, ничего не чувствует.

– Меня реально злит, что ты не хочешь дать мне второй шанс, – выпаливает он.

У них уже был об этом разговор. Зак трепетно, истово верит во вторые шансы. А также в третьи и четвертые. Тик подозревает, что это связано с его увлеченностью спортом, когда ни постоянные промахи, ни даже идиотское поведение не мешают тебе играть дальше. Тебя могут отстранить от игры на матч или два, но пожизненного запрета в спорте не существует, а значит, по его разумению, он уже отсидел достаточно на скамье запасных, и теперь она нарушает правила, норовя увеличить для него меру наказания вопреки уставу лиги. Когда он говорит, что злится, он не шутит. Тик это отлично видит. И ему даже в голову не приходит, что его злость служит доказательством против него. Кто бы не разозлился, хотел бы он знать. В конце концов, это типа несправедливо. Когда парень разозлит тебя, пнешь его под зад, а если он снова полезет, наваляешь ему как следует. Потом вы пожмете друг другу руки, и дело с концом. С девочками же никогда не знаешь, где потеряешь, потому что правила все время меняются. Она говорит “может быть”, а про себя думает “да пошел ты”.

Расстроившись, он теперь жалеет, что отослал прочь Джона Восса, догадывается Тик.

– У меня идея, – говорит Зак. – Давай позовем на матч твоего нового бойфренда. Эй, Урод!

Парень не откликается.

– Он что, глухой, – как бы размышляет вслух Зак, – или он думает, что здесь два урода?

Два”, – сказала бы Тик, но сдерживается:

– Не надо, Зак. Оставь его в покое.

– Эй, Урод, – опять зовет Зак. – Не прикидывайся, будто не понимаешь, с кем я говорю. Повернись лицом.

Парень разворачивается на стуле. На них он не глядит, но, как всегда, изучает пол.

– Так-то лучше, – говорит Зак.

– Зак, – Тик сожалеет, что ее голос звучит слишком умоляюще, – не заводись.

– Я завожусь? Я лишь хочу пригласить его на нашу тусовку после футбольного матча. Что в этом плохого?

– Тебе не это нужно.

– Разве? По-твоему, я не знаю, что мне нужно? По-твоему, тебе лучше знать, что мне нужно, а что нет?

– Просто оставь его в покое.

– Слушай сюда, Урод, – говорит Зак. – Давай без обид, окей? Как тебя зовут, кстати?

Парень на секунду поднимает голову и снова опускает.

– Его зовут, – тихо говорит Тик, – Джон Восс.

– Эй, Джон Восс! Хочешь потусоваться с нами после игры?

Парень издал звук? Тик не уверена. Зак Минти, видимо, тоже и поэтому сперва смотрит на Тик, потом опять на парня:

– Эй, Джон Восс. Это было “да” или что?

Теперь они оба слышат “окей”.

– Слыхала? – Зак спрашивает Тик. – С Джоном Воссом все окей.

– Если ты не будешь к нему цепляться, – говорит Тик, – я пойду с вами, идет?

Зак собирается сказать парню что-то еще, но на последней фразе Тик разворачивается к ней с улыбкой, которая почти рассеивает ее дурные предчувствия. Улыбка, исполненная… чего? Чего-то ей крайне необходимого. Ей хочется думать, что это любовь, и, наверное, любовь в его улыбке присутствует, но не главной составляющей, чувствует Тик. Что тогда? Благодарность? Облегчение от того, что с третьей попытки у него наконец все получилось?

– Эй, Урод… то есть Джон, – кричит Зак. – Слышишь? Тик тоже пойдет, мы классно проведем время, правда, Джон?

Тишина.

– Ты ведь не обижаешься на меня, Джон? Из-за четвертака? Меня, конечно, занесло, признаю. Но мы ведь друганы, правда?

Опять тишина.

– Просто кивни, если мы опять друганы, ладно, Джон Восс?

Парень кивает. Зак этого даже не видит, потому что его внимание сосредоточено на Тик. Он берет ее за руку, и она не сопротивляется.

– Круто, Джон, – кричит он, не отрывая глаз от Тик. – Спасибо за второй шанс, Джон. Я это оценил.

– Пойдем отсюда, – шепчет Тик, не желая смотреть на другого парня. Она встает, что, кроме всего прочего, позволяет ей выдернуть руку из ладони Зака. И в этот момент, очень своевременно, раздается звонок с шестого урока.

– Заметано, Джон, – кричит Зак, подхватывая пластиковую коробку. – Увидимся в субботу.

Вдвоем, он и Тик, шагают к выходу из столовой. В надежде не дать ему задержаться у стола Джона Тик тянет его за рукав, но Зак легко высвобождается.

– У меня только один вопрос, окей? – Зак бросает коробку для еды на стол перед парнем. – Что, мать твою, ты ел? – Внезапно он начинает хохотать, едва не лопаясь от смеха. – Должен тебе сказать, воняет это так, будто кто-то до тебя этим уже пообедал, приятель. Я бы на твоем месте был поосторожнее, Джон Восс. Больше никакой кем-то переваренной еды, ладно? Учти на будущее.

В коридоре, где уже столпотворение, Зак в изнеможении прислоняется к стене. От смеха у него слезы текут по щекам. Глядя на него, ребята, оказавшиеся поблизости, тоже начинают смеяться, сами не зная чему. Мрачная Тик остается в меньшинстве. Она уже наблюдала Зака в подобном настроении и понимает: реальная угроза миновала. Он еще долго будет радоваться своему остроумию, а значит, можно без опаски задать ему вопрос:

– Почему тебе всегда нужно быть таким говнюком?

Зак воспринимает ее вопрос как нереально забавный. Его веселье достигает пика: согнувшись пополам, он хохочет, не в силах произнести ни слова.

– Понятия не имею, – хрипит он, обнимая Тик, и они вливаются в бурный поток тел.

Вопреки самой себе, Тик нравится ощущать его руку на своем плече, нравится находиться настолько рядом со множеством сверстников, двигающихся в одном и том же направлении. Она знает, не стоит оборачиваться на прямоугольное окошко в двери столовой, но все равно оборачивается, о чем мгновенно жалеет: не хотела бы она видеть, как изголодавшийся Джон Восс вгрызается в остатки ее сэндвича.

Глава 11

Жанин Роби сидела на краю стойки в “Каллахане”, потягивая минералку с долькой лайма и практикуясь в своей новой подписи – Жанин Луиза Комо — на стопке салфеток, пока ее мать меняла пивной кег. Если только чертов суд в Фэрхейвене не рухнет, – а ведь запросто может, хотя бы для того, чтобы доконать ее, – Жанин и Матёрый Лис скоро поженятся, и она хотела к тому моменту сжиться с этим новым росчерком, а иначе все будет как в новом календарном году, когда добрую половину января автоматически подписываешь чеки прошлым годом. А то и вплоть до середины марта, если ты человек вроде ее мужа Майлза, – минуточку, почти бывшего мужа Майлза. Жанин улыбнулась этой поправке. Хорошо, что не ему придется приноравливаться к новой фамилии и подписи, поскольку вряд ли бы он с этим справился. Если на свете и существовал раб привычки еще более закоснелый, чем ее муж, – минуточку, почти бывший муж, – Жанин такого не встречала. Майлз – ходячая рутина, болтается по раз и навсегда протоптанной дорожке из дома в ресторан, из ресторана в чертову церковь, из церкви обратно в ресторан, а из ресторана обратно домой (когда у него был дом). Однажды ночью, с месяц или больше после того, как они разъехались и Майлз поселился в квартирке над рестораном, он вдруг объявился в ее спальне. Проснувшись, Жанин перепугалась, увидев его у изножья кровати, отбрасывающего тень на нее и Уолта, и ее первой мыслью было, что он пришел их убить. Стянув футболку через голову, Майлз швырнул ее в корзину с грязным бельем, и Жанин поняла: закрыв ресторан, он, вымотанный, приехал к ней по инерции. И не сообразил, где находится, пока Жанин не включила настольную лампу, и тогда принялся впопыхах, словно вор, искать свою футболку. Кто другой на его месте воспользовался бы нечаянно выпавшим шансом и в состоянии аффекта перерезал бы любовникам горло, но, судя по выражению лица Майлза, будь у него нож, он саданул бы только по своему горлу.

Вообще-то он сильно напоминал Жанин пластмассовые фигурки в настольном хоккее, подаренном ее брату, когда они были детьми. На поверхности, изображавшей каток, имелось множество желобков, из каждого торчал пластмассовый хоккеист с клюшкой, двигавшийся по желобку вперед и назад. Подарок оказался не самым удачным. И родители сочли, что Билли пока не дорос до этой игры, потому что первым делом мальчик выдрал фигурки из желобков, полагая, вероятно, что игра будет много интереснее, если игроки смогут перемещаться, куда им захочется, как настоящие хоккеисты. Откуда ребенку было знать, что под “ледяным полем” находились крупные толстые диски, благодаря которым пластмассовые мужчины не падали с ног? Вызволенные из желобков, они выглядели по-дурацки – этакий взвод миниатюрных косолапых солдатиков, вооруженных почему-то хоккейными клюшками. Хуже того, они не могли стоять нормально, как люди. Жанин давно поняла – если бы кому-нибудь удалось вытащить ее почти бывшего из наезженной колеи с целью предоставить ему свободу, результат был бы тот же. На свободе Майлз Роби не смог бы даже стоять прямо.

– Салфетки денег стоят, между прочим, – заметила Беа, когда Жанин извела половину стопки. На оборотной стороне салфетки Жанин удавалось написать Жанин Луиза Комо трижды, а на лицевой только дважды, из-за эльфа, логотипа “Каллахана”. – И что на тебя нашло, скажи на милость?

Взяв свежую салфетку, Жанин расписалась под маленьким ирландским фриком.

– Просто вспомнила про Билли, – объяснила Жанин. – Как вы с папой купили ему настольный хоккей на Рождество.

– Как же, помню, – сказала Беа, оставив полдюжины салфеток перед дочерью и убрав остальные от греха подальше. – Я помню каждую игрушку, сломанную этим ребенком, то есть все до единой, к которым он прикасался. Он в два счета выбил тех кукленышей из их канавок, а потом ревел, пока мы не пообещали купить ему новую такую же игру.

Жанин не особо прислушивалась к ностальгическим речам своей матери. Ее младший брат погиб в девятнадцать лет, раздавленный кузовом автомобиля, который он приподнял домкратом, да и вовсе не Билли был у нее на уме. Она с удовольствием размышляла о недостатках своего мужа – минуточку, почти бывшего мужа, Ходячей Рутины, – а Билли совершенно случайно затесался в ее рассуждения. Воспоминания о младшем брате расстраивали и удручали ее, тогда как размышления о Майлзе радовали и удручали. Удручали, потому что Майлза не переделаешь, радовали, потому что очень скоро она от него избавится.

Закончив украшать автографами оставшиеся в ее распоряжении салфетки, Жанин посмотрела на часы. Занятие в группе аэробики начнется через каких-то тридцать минут, но до этого еще дожить надо. Вторая половина дня была для Жанин наиболее тяжким испытанием, отрезком времени, когда ей нельзя было оставаться одной, и лишь по этой единственной причине она навестила мать, обычно доводившую ее до бешенства. Она по опыту знала: стоит ей войти в спортзал и услышать забойную “Аббу” (“Мамма миа! Он неотразим!” – льется из огромных колонок), и с ней все будет в порядке. Нет лучшего средства для подавления аппетита, чем энергичные физические упражнения, и когда она к четырем закончит занятие в группе с высокой нагрузкой, а потом к пяти в группе с низкой нагрузкой, самые свирепые из ее внутренних демонов будут посажены на цепь. Она сможет правильно поужинать вместе с Уолтом, научившим ее отодвигать тарелку, когда она почувствует, что ее желудок в меру наполнился, а не орудовать ножом и вилкой, пока не наешься до отвала. После разумного ужина она безмятежно дотянет до того времени, когда надо отправляться спать, и тут ее голодные псы опять разлаются, но, измотанная аэробикой, она сумеет послать их куда подальше. Как постоянно напоминает ей Уолт, физическая усталость побеждает голод. Опять же, никто не отменял секса, еще одного превосходного способа отвлечься.

В данный момент, однако, Жанин так хотелось есть, что она сжевала размокшую в минералке лаймовую дольку. Отвратительная замаринованная свиная рулька, плававшая в посудине посреди бара, выглядела, как ни странно, заманчиво, и Жанин вообразила, как она, стоя на четвереньках, по-собачьи вгрызается в свинину, разламывает коренными зубами кость и высасывает костный мозг. Ее мать, инстинктивно догадавшись о страданиях дочери, поставила перед ней вазочку с орешками, зачерпнула горсть и давай их грызть, причмокивая “м-м-м”, мол, “какая вкуснятина, угощайся”.

Жанин сейчас пребывала под властью лишь трех естественных потребностей: поесть, потрахаться и убить свою невыносимую мать-зануду. И которая из них перевешивала, она затруднялась сказать, но понимала, что последняя наиболее опасна, потому что против нее не работают почти никакие доводы.

– Знаешь что, Беатрис? – Полным именем она называла мать, лишь когда была на грани буквального матереубийства. – Ты просто завидуешь. – Имелось в виду – тому, как Жанин похудела, а также ее относительной молодости и сексуальной активности.

Спрыгнув с табурета, она взяла вазочку с орешками и отнесла на другой конец стойки, туда, где сидели двое посетителей, угрюмые безработные заводские работяги; они экономно потягивали дешевое бочковое пиво, терпеливо дожидаясь счастливого часа. По пути обратно Жанин прихватила стопку салфеток.

– Завидую, – согласилась мать. – Как бы мне хотелось прожить жизнь слепой и эгоистичной. Ты, случаем, не забыла, что мне шестьдесят? И наверное, я бы не отказалась от помощи, когда берусь менять эти чертовы кеги.

“Жанин Луиза Комо”, — вывела Жанин Луиза Роби на оборотной стороне салфетки. Ниже второй автограф, тот же самый, затем третий.

– Только не говори, что после стольких лет ты наконец разлюбила горбатиться, – обронила она.

– Да нет, мне это по-прежнему нравится, – сказала Беа, не покривив душой. Совсем недавно она поднимала проклятые кеги. Теперь же осторожно скатывала их с грузовой тележки, стоявшей во дворе, затем полные закатывала в бар, пустые во двор. – Вот и Нолану Райану[5] тоже все еще нравится бросать мячи.

Сорок лет обихаживая свой бар, Беа отсмотрела тысячи бейсбольных матчей, не вызывавших у нее ни малейшего интереса, и лишь недавно обнаружила, что, узнав так много об этой чертовой игре, она прониклась к ней теплым чувством. И пришла к выводу, что в жизни всегда так: можно полюбить практически что угодно, если посвятить этому достаточно времени. “В том числе и мужчину”, – неизменно добавляла Беа. То есть Майлза, с ходу понимала намек Жанин. Ее мать не хотела слышать о проблемах в семье дочери. “Если я сумела полюбить твоего отца, – твердила Беа, – что тебе мешало полюбить такого хорошего человека, как Майлз”. Вранье, думала Жанин. Мать любила отца с самого начала и вплоть до его кончины. А то, что отец не был распрекрасным человеком, к делу не относится.

– Думаешь, Нолану Райану нравится закидываться ибупрофеном, после того как он покидает мячик? – спросила Беа.

“Жанин Луиза Комо”, — написала Жанин поверх очередного эльфа. Затем глянула на часы: минуло полторы минуты.

– Понятия не имею, мама. Я даже не знаю, кто такой Нолан Райан.

– Я лишь хочу сказать, что иногда мне нужна помощь, – пояснила Беа. – Если ты без ума от аэробики, я дам тебе возможность накувыркаться от души.

Жанин понимала, разумеется, к чему та клонит. Беа давно пытается уговорить ее поработать в баре, но этому не бывать. В последнее время мать носилась с идеей возродить кухню, чтобы готовить ланчи. Когда отец был жив, в “Каллахане” подавали сэндвичи и неплохо на этом зарабатывали. Жанин могла бы взять на себя кулинарную часть. За долгие, впустую потраченные годы в “Имперском гриле” она научилась готовить – но как раз потому, что на работе от еды некуда было деться, она и набрала лишние полсотни фунтов. Уолт появился как нельзя вовремя, переманив ее в фитнес-клуб. Еще год или два, и Жанин выглядела бы как ее мать, чья фигура напоминала большой палец, только лишенный гибкости посередине. Но самое странное, мать реально хотела заполучить ее в бар. При том, что они вечно шипят друг на друга, как две драчливые кошки, и на все смотрят по-разному.

– Забей, Беатрис, – посоветовала Жанин. Часы показывали, что до занятия в группе осталось всего двадцать две минуты. – Я работаю в одном из немногих успешных предприятий в графстве Декстер. Я сбросила пятьдесят фунтов и впервые за всю мою чертову жизнь отлично себя чувствую. Тебе не удастся подрезать мне крылья, так что даже не пытайся, ладно?

Двое кисломордых на другом конце стойки прекратили делать вид, будто не подслушивают, и Беа переключила телевизор на ток-шоу, чтобы за громкими голосами спокойно продолжить беседу с дочерью. Мужики были явно разочарованы.

– Если нам приходится слушать толстую бабу, то пусть она хотя бы будет белой, – пробурчал один из них.

Нехотя Беа исполнила просьбу, но, по ее мнению, эти двое извлекли бы для себя больше пользы, глядя на Опру, а не на Рози[6].

– Опра будет поумнее пяти белых мужиков, Отис.

– Ага, разве что ей не хватило ума родиться белой, – парировал Отис, а его приятель ехидно ухмыльнулся.

Беа было кого урезонивать – собственную дочь, а не этих двух забулдыг, но она не могла допустить, чтобы последнее слово осталось за Отисом. Она считала себя начисто лишенной предрассудков, в отличие от очень многих в Эмпайр Фоллз, – по той простой причине, что была невысокого мнения почти обо всех, кого знала, без различия расы и возраста.

– Не в пример некоторым, – сказала Беа, – Опру вполне устраивает ее внешность.

– А как меня устраивает моя внешность! – откликнулся Отис, не сообразив, что реплика Беа предназначалась не ему, а ее дочери.

– Беда, – ответила ему Беа и повернулась к Жанин: – Я не пытаюсь подрезать тебе крылья, девочка моя. Ты постоянно всех в этом обвиняешь, будто у людей других забот нет, кроме как навредить тебе. Долг матери вразумить своего ребенка, когда он поступает глупее, чем обычно, именно это я сейчас и делаю.

Жанин прорвала салфетку, со всей силой нажав на “м” в Комо.

– Почему бы нам просто не прекратить этот разговор, ма? – предложила Жанин, сминая испорченную салфетку. – Какой смысл обсуждать то, что тебя вообще на фиг не касается? Если ты не в состоянии понять, почему я не хочу прожить жизнь толстой и несчастной, но стремлюсь к чему-то лучшему, с этим уже ничего, блин, не поделаешь. Может, и настанет день, когда я сдамся, – как ты, – но не сегодня, окей? Люди способны меняться, вот и я меняюсь.

– Ты не меняешься, Жанин, – сказала ее мать. – Ты только худеешь. В этом вся и разница. Если бы ты проснулась однажды утром с мыслью не о себе, но о ком-то другом, тогда можно было бы говорить о перемене. Если ты хотя бы на две секунды задумалась, как твои дурацкие фантазии отразятся на твоей дочери, это тоже было бы переменой.

– Видишь, ма, я была права, – Жанин сгребла последние салфетки, – ты просто завидуешь, так что давай закончим этот разговор, пока одна из нас не ляпнет то, о чем потом пожалеет.

– Я нисколько не пожалею, – заверила ее Беа. – Но пожалею, если промолчу.

– Откуда тебе знать? Ты хоть раз пробовала держать язык за зубами?

На другом конце стойки Отис гоготнул. Очевидно, звук в телевизоре был недостаточно громким. Беа исправила эту оплошность.

– Я лишь пытаюсь донести до тебя: то, что ты делаешь, все равно что сбрасывать говно в набегающую волну. Человек таков, каков есть.

Жанин подмывало рассказать матери о своих теперешних оргазмах, и как Уолт обнаружил зону, о которой Майлз даже не подозревал, и как приятно наконец почувствовать себя желанной. Но что толку объяснять все это женщине, которая никогда не узнала бы, что такое оргазм, если бы Опра ее не просветила?

– Не надо рассказывать мне, какая я есть, Беатрис. Впервые за много лет я сама прекрасно понимаю, кто я и что я.

– Разве? – улыбнулась мать в своей привычной снисходительной манере.

– Даже не сомневайся. – Жанин подписывала последнюю салфетку. В конце концов, стоит ли выходить из себя? Ругань с матерью оправдала надежды Жанин – на какое-то время она позабыла о чувстве голода. Часы над кассой показывали без десяти четыре, пора было возвращаться в клуб.

– Верится с трудом, – сказала ее мать. – И более того, я могу доказать, что говна в тебе по-прежнему хватает.

Соскользнув с табурета, Жанин взвалила на плечо спортивную сумку и резко подвинула свой стакан – пустой, если не считать растерзанной лаймовой дольки на донышке, – поближе к матери.

– Отлично, только твои доказательства меня не волнуют, Беатрис. Мне пора на работу.

– Кому пора на работу? – спросила Беа, накрывая салфетку огрубевшей ладонью. – Женщине, чье имя значится на этой салфетке?

– Точно, ма. – Жанин направилась к выходу. Смешок матери остановил ее.

– Прочтешь и зарыдаешь, деточка моя. – Беа подняла салфетку, держа ее за край двумя пальцами.

Внезапно Жанин расхотелось читать. По торжествующей интонации матери она поняла, что в чем-то прокололась. Она подняла глаза – вот оно во всей красе, трижды написанное ее собственной рукой:

Жанин Луиза Роби.

Жанин Луиза Роби.

Жанин Луиза Роби.

Глава 12

– Было время, – признался отец Марк, – когда я боялся, что Бог окажется таким же, как моя бабушка с материнской стороны.

Ближе к вечеру они с Майлзом сидели в ректорской комнатке для завтраков, пили кофе, и Майлз только что исповедался в мелькнувшем у него непочтительном сомнении в мудрости Божьей. Днем по просьбе дочери он нанял нового работника убирать со столов и мыть грязную посуду. Такой человек им был необходим, и в этом смысле вопросов не возникало; опять же, единственное, в чем миссис Уайтинг предоставила Майлзу свободу действий, был найм персонала, за что в данном случае он был ей особенно благодарен, потому что понятия не имел, как бы он объяснил владелице ресторана подобное пополнение штата. Собственно, он даже не очень понимал, как объяснит это Дэвиду и Шарлин. Оба, судя по тому, как они покосились на Майлза, решили, что тот умом тронулся, когда он представил им Джона Восса. “Что, – ясно читалось на их лицах, когда парень не смог выдавить ни слова, ни посмотреть в глаза ни одному из присутствующих взрослых, – ты нанял немого?” По мимике брата Майлз понял, что Дэвид видит в этом странном выборе лишь верхушку айсберга, потому что с тех пор, как Майлз вернулся с Мартас-Винъярда, он вообще ведет себя как ненормальный. После встречи Майлза с миссис Уайтинг Дэвид не расспрашивал его об алкогольной лицензии, но Майлз был уверен, что брат еще выскажется по этому вопросу. Равно как и насчет поисков человека на место Бастера, о котором по-прежнему не было ни слуху ни духу. Верно, второй работник в зале им не помешает, но повар на подхвате был куда нужнее, если, конечно, Майлз не вознамерился и впредь каждый день в одиночку открывать ресторан, как это происходит вот уже целый месяц. Заболей он – и все, кранты, поскольку Дэвид работал только по вечерам и редко просыпался до полудня. Поэтому, глянув на Джона Восса, Дэвид лишь покачал головой, словно Майлз выпустил на замену травмированному защитнику крайнего нападающего.

– У нас была большая семья, – продолжил отец Марк, – и на каждое Рождество бабушка дарила своим внукам деньги в различных количествах, поясняя, что одаривает внучат в соответствии с их любовью к ней. Она уверяла, что способна заглянуть им в душу и узнать, насколько сильна их любовь к бабушке. Кто-то получал хрустящую пятидесятидолларовую купюру, а кто-то мятый доллар. Подарочные суммы у всех были разными.

– Что ж, – сказал Майлз, – будем надеяться, ад все-таки существует.

– Спасительная мысль, – улыбнулся отец Марк. – Разумеется, внуки тут были ни при чем. Бабушка наказывала и награждала своих уже взрослых детей, руководствуясь собственными мелкотравчатыми представлениями о справедливости. Тех, кто навещал ее хотя бы раз в неделю, исполнял ее приказания и лебезил перед ней, награждали. А те, кто ничего такого не делал, получали угольки вместо подарков. Моя тетя Джейн была в числе любимчиков, пока ее муж не согласился на работу в Иллинойсе. Бабушка была против их переезда, а когда они все же уехали, она вычеркнула Джейн из завещания. – Майлз кивнул и задумался: как случилось, что всем в этом мире начали заправлять помешанные на власти старухи? Но отец Марк еще не закончил: – Одолевая долгий путь из Иллинойса в Нью-Джерси, Джейни исправно приезжала к бабушке на Рождество, но это не добавило ей очков. Бабушка, следуя ветхозаветной стилистике, отвергала провинившегося раз и навсегда, тебя словно погребали, как Моисея, наспех засыпав землей, и вскоре никто уже не помнил, где твоя могила.

Но куда хуже приходилось ребятишкам тети Джейн. Никогда не забуду лица моей кузины Филис, когда она развернула рождественскую открытку и увидела мятую долларовую банкноту. Вряд ли она жаждала денег, но Филис верила в умение бабушки заглянуть в ее душу. Как она плакала, бедная девочка.

Естественно, Майлз полюбопытствовал:

– А тебе сколько выдали в том году?

– Мне? – улыбнулся отец Марк. – О, я получил хрустящий полтинник. От него еще пахло типографской краской.

– Ты поделился с менее везучими двоюродными братьями и сестрами?

– Нет, делиться было строго-настрого запрещено, бабушка предусмотрела этот момент. Но я рассказал моим двоюродным всю правду.

– Какую?

– О том, как я люто ненавижу свою бабушку, и это доказывало, что она лгала, утверждая, будто может заглянуть в наши души. Я сказал малышке Филис, что, загляни бабуля в мою душу, старая карга увидела бы, что я желаю ей смерти. – Майлз молчал, а отец Марк погрустнел: – Рассказывая эту историю, я поймал себя на том, что я так и не простил старуху.

– Пожалуй, для проповеди с амвона эта история не годится, если ее слегка не подкорректировать, – согласился Майлз, хотя его самого рассказ священника подвиг на попытку разобраться, почему он нанял второго работника в зал.

Если верить Тик, родители, один за другим, бросили парня и теперь он излюбленная мишень для школьных хулиганов, измывающихся над ним на переменах и в столовой. Это и заставило Майлза усомниться в мудрости Господа, если он так все устроил, что дети слишком часто несут на плечах груз, для них непосильный.

По мере приближения его “свидания” с Синди Уайтинг Майлз все чаще размышлял о несчастьях, сваливающихся на ни в чем не повинных людей, и о своей матери, принимавшей эти чужие беды близко к сердцу и стремившейся помочь, твердо веря, что все мы приходим в этот мир для того, чтобы сделать его немного более справедливым. Верно, взять в ресторан этого зачуханного обормота Майлза попросила Тик, но на ухо ему нашептывала подвижница Грейс, заглушая его инстинктивную неохоту связываться с Джоном Воссом.

– Это хорошая история с плохой моралью, – подытожил отец Марк. – Наверное, стоит поработать над ней. Честное слово, мои лучшие проповеди навеяны нашими с тобой беседами. Каждый раз потом я чувствую себя виноватым и думаю, не должен ли я тебе отплатить – кулинарным рецептом, например. Так вот, теперь-то я знаю, Бог ни в чем не похож на мою бабушку, но меня интересует другое: не является ли эта ситуация, представленная с точки зрения ребенка, поучительной для нас? Я хочу сказать, а что, если то, как мы воспринимаем наши отношения с Богом, это одно дело, а в действительности все обстоит несколько иначе? Что, если в наших построениях мы упускаем нечто очень важное? А вдруг, мы, как дети, воображаем себя центром вселенной Господа, таковыми не являясь? И несправедливости, что теснят нас на земле, возможно, не самая главная наша проблема.

– То есть кормить голодающих необязательно?

– Не совсем так. Наверное, обязательно, но не по тем соображениям, какими мы руководствуемся. Возможно, в глазах Господа это доступный нам способ выразить то “иное”, что находится выше нашего восприятия. Нечто, чего нам не дано понять.

– Ерунда, – расплылся в улыбке Майлз. – Мы оба отлично понимаем, что за человек была твоя бабушка. Но ты норовишь представить эгоизм неким таинством.

– Да, похоже, – рассмеялся отец Марк. – Она была злющей, зацикленной на себе старой ведьмой. И все же нас влечет ко всему таинственному. Объяснение, даже самое исчерпывающее, всегда так или иначе хромает. Взять хотя бы ту парочку. – Он посмотрел в окно на Макса и отца Тома, сидевших в сгущавшихся сумерках под большой плакучей ивой. Майлзу они напомнили двух старых бродяг, которые не могут решить, срываться ли им с места прямо сейчас, чтобы успеть вскочить в товарняк, направляющийся на юг, или хрен с ним, они подождут утреннего поезда. С каждым порывом ветра над ними кружились иссохшие порыжевшие листья ивы, иногда застревая в их шевелюрах. Ни тот ни другой этого словно не замечали. – С одной стороны, мне хотелось бы узнать, о чем они разговаривают, однако сомневаюсь, что содержание их бесед поможет мне что-либо понять.

Макс уже неделю помогал Майлзу с церковью и за это время, к изумлению окружающих, сумел крепко подружиться со старым священником. Сперва Майлз думал, что отец Том, все глубже погружаясь в деменцию, не признал в Максе человека, издавна ему знакомого и, безусловно, им презираемого, но Майлз ошибался. В ответ на наводящие вопросы отец Том говорил, что всегда считал Макса Роби недостойным прихожанином, а точнее, богохульником, бабником, пьяницей и разгильдяем. Однако отвечал более уклончиво, когда его спрашивали, остался ли Макс прежним человеком. Ни Майлз, ни отец Марк не противились дружбе двух странноватых старичков, но сошлись на том, что за ними надо приглядывать.

Макса, известного своей вороватостью, по настоянию Майлза в ректорский дом не пускали; если отец Марк не хочет, чтобы церковные ценности распродавали в местном музыкальном салоне или ломбарде, Макса лучше держать на свежем воздухе.

– Он бы украл у Господа? – поинтересовался отец Марк со свойственной ему иронией.

– Бог его ни капли не страшит, – ответил Майлз. – То ли он урожденный атеист, то ли просто верит в Бога, уставшего вникать в детали человеческого бытия.

– В Бога, которому можно заморочить голову?

– Именно, – кивнул Майлз.

Кто-кто, а Макс ухватился бы за такую возможность. Майлз даже догадывался, с чего бы его отец начал. Он бы строго указал Господу, что тому следовало бы наделить Макса характером получше, а не отправлять его в житейское пекло столь дурно экипированным, поэтому претензий к нему быть не может.

Тем не менее, пусть даже Майлзу не слишком хотелось в этом признаваться, малярные работые продвигались быстрее. Не потому ли, что теперь Майлз не просиживал целый час с отцом Марком за кофе, но вместе с Максом сразу приступал к работе. И да, отец в свои “семьсят” мог взбираться по приставной лестнице с ловкостью обезьяны. Мало того, он мог красить и с лестницы, и с лесов, и высота в двадцать футов нисколько его не тревожила, тогда как Майлзу опора под ногами казалась шаткой, и он с опаской наклонялся к стене. Бесстрашие Макса поначалу его беспокоило, но, припомнив, что отец если и падал на землю, то лишь когда был пьян, Майлз требовал, чтобы он дыхнул, прежде чем подпустить помощника к лестнице. В результате западная стена Св. Кэт была почти закончена благодаря череде позднесентябрьских ясных солнечных деньков. Будь они с Максом похитрее, они бы приостановили покраску и возобновили работы весной, если, конечно, к тому времени Св. Кэт не превратят в художественную галерею или концертный зал.

Одно Майлз знал наверняка: за колокольную башню он не возьмется и отцу не позволит, хотя старик уже потирал руки, предвкушая, как он взойдет на эту вершину. Майлз понадеялся было, что, собрав мужество в кулак, он управится с башней сам, и как-то раз, отослав Макса домой, взял ключ у отца Марка и поднялся по узкой лестнице на колокольню. Поднимаясь, Майлз чувствовал, как в нем вызревает страх, однако все было в общем нормально, пока он находился в четырех стенах без окон. Но стоило ему откинуть крышку люка и ступить на колокольню, он понял, что о покраске башни и речи быть не может. Ему никогда не взобраться по приставной лестнице на такую высоту, а на лесах он сможет стоять, только если будет держаться за что-нибудь обеими руками. В башне он даже не встал с колен, думая, что, поднимись он во весь рост, наверняка покачнется и перевалится через перила, доходившие ему до пояса. Оставаясь в молитвенной позе, он все же мельком оглядел пейзаж, простиравшийся вдаль, за реку, к дому миссис Уайтинг и еще дальше, и вдруг подумал, а не избавится ли Синди Уайтинг от многолетнего чувства к нему, если увидит, как он, коленопреклоненный, трусливо цепляется за перила обеими руками. Ему понадобилось с полчаса, чтобы собраться с духом, спустить ноги в люк и захлопнуть крышку над головой.

– Говорит в основном Макс, – заметил Майлз в ответ на вопрос своего друга, о чем эти двое стариков могут разговаривать.

– Кается в грехах, как думаешь?

Такое не приходило Майлзу в голову, но он сразу же ухватился за эту мысль. Макс любил похваляться своими подвигами, а старый священник был крайне обижен, когда ему запретили исповедовать прихожан. У одного в запасе россыпь историй того сорта, по каковому другой, без сомнения, изголодался. Исповеди Макса наверняка были красочными, драматичными, разнообразными и познавательными, и если им чего и не хватало, то лишь искреннего раскаяния, но разве священники в состоянии деменции имеют право отпускать грехи? Макс был наделен благословенным умением курсировать по жизни, не заморачиваясь последствиями своих передвижений, и наметанным глазом он не мог не увидеть лазейку, приоткрытую старым священником, который охотно отпустит ему мириады грехов, не требуя эти грехи замаливать.

– Может, ты и прав, – согласился Майлз, пристально разглядывая стариков. Макс вещал, жестикулируя, священник вдохновенно кивал.

– Знаешь, меня это не беспокоит. По-моему, твой отец ниспослан нам свыше. Именно то, что Тому нужно.

– Макс Роби? Посланник небес?

– Имей в виду, Том всегда был олдскульным пастором. Для них было главное – всеми силами сторониться греха.

– Теперь это устарело?

– С таким подходом, – пожал плечами отец Марк, – ты никогда не сумеешь найти общий язык со своей человеческой природой. Какой мудростью может поделиться с нами, грешниками, действительно беспорочный человек? Какое утешение он может нам дать?

– Что-то подсказывает мне, что ты сейчас уклоняешься от партийной линии католицизма.

– Смотря куда уклоняться, – не стал отрицать отец Марк. – Но ты понимаешь, о чем я. Том никогда не отличался сердечностью и не вникал в трудности своей паствы. Как и у многих церковных стариков, у него манеры силовика. Грязный Гарри в сутане. На колени, подонок. Пятьдесят раз “Отче наш” и пятьдесят “Богородице, дево, радуйся”, и если я снова застукаю тебя хотя бы на помышлениях об этой мерзости, тебе реально не поздоровится.

– Людям это нравилось, – возразил Майлз. В детстве ему и самому нравилось воображать, что существует некто, кто стоит выше всех и поэтому знает, что правильно, а что нет, и по долгу службы учит тебя этому знанию.

– Может быть, – ответил отец Марк. – Но я думаю, Тому неплохо бы слегка очеловечиться.

– Тогда, – согласился Майлз, – более подходящего наставника ему не найти.

* * *

– Скупердяй хренов, – бормотал Макс, пересчитывая купюры, полученные от отца Марка, прежде чем сунуть их в передний карман забрызганных краской брюк.

Пассажирское сиденье и пол “джетты” были также в пятнах краски, спасибо Максу, который отказывался переодеваться в чистую одежду, когда они к вечеру закруглялись с работой. Он не делал различий между рабочей одеждой и просто одеждой, и с тех пор, как он стал помогать Майлзу с подновлением Св. Кэт, рубашки, штаны и обувь старика были заляпаны краской. Когда ему на это указывали, он отвечал сакраментальным “Ну и что?”. Мало кому, думал Майлз, живется столь уютно в рамках трехсложной личной философии.

– Ты его хотя бы поблагодарил? – спросил Майлз, когда они выехали на дорогу.

– С чего бы? – удивился Макс. – Я их заработал, разве нет?

– Я же говорил, что мы красим бесплатно, и ты был на это согласен.

– Это еще не значит, что он не может дать мне денег, если ему так хочется. Дурак ты, а не я.

Майлз повернул к ресторану. Тик сегодня вечером работает в подсобке, и он ей поможет. А заодно проверит, как там Джон Восс. И Майлз дал себе обещание не увольнять паренька сразу, что бы тот ни натворил на новом рабочем месте.

– Конечно, я понимаю, почему тебе стыдно брать деньги, – сказал Макс. – Поднимешься на две перекладинки по чертовой лесенке и уже трясешься за свою жизнь.

– Где тебя высадить, папа?

– Слушай, а он голубой, – сменил тему Макс. – Ну тот, молодой.

– С чего ты взял, папа?

– Мне старый хрыч сказал, – поспешил с ответом Макс. – Сам бы я ни за что не догадался.

– Отец Том в старческом маразме, папа. Если ты не заметил.

– Еще как заметил, – сказал Макс, – и таким он мне больше нравится. Но, зная тебя, ты небось это одобряешь.

Майлз скосил глаза на отца:

– Старческий маразм?

– Нет. Голубых, – разъяснил Макс. – Мы же говорили о голубых.

– Нет, ты сказал, что отец Марк гей, а я сказал, что ты не понимаешь, о чем говоришь. Как обычно.

– Я сказал “голубой”, а не “гей”. Ты просто злишься, потому что мне заплатили, а тебе нет.

– Нет, папа, я не злюсь. Напротив, я ужасно доволен. Может, ты сумеешь дотянуть до выходных, не выпрашивая у меня взаймы.

– Потребности никто не отменял. – Подавшись вперед, Макс нажал на кнопку бардачка. – Пусть мне и семьсят, но это еще не значит, что мне пора перестать кушать.

– Хорошо бы тебе не забывать о тех потребностях, что возникают к концу месяца, если в первых числах хлестать пиво напропалую, – посоветовал Майлз. – Скажи, пожалуйста, что ты делаешь?

– Твой бардачок не открывается.

– И знаешь почему, папа? Потому что он заперт.

– Заперт? – ошарашенно повторил Макс.

Только вчера он не был заперт, и Макс, заглянув в бардачок, нашел там десятку, что позволило ему дотянуть до зарплаты. Запертый бардачок его явно покоробил. Это все равно что прийти в гости с расчетом на радушный прием и обнаружить, что тебе отвели место в чулане.

– Заперт, чтобы в него не лазили все кому не лень, – уточнил Майлз.

Если Макс и обиделся, виду он не подал. Наклонившись, он водил пальцами под приборной доской.

– Открыть такой замочек раз плюнуть. – В подтверждение своих слов он ударил основанием ладони снизу, и бардачок распахнулся. – Меня этому научил один парень на Кис. – Макс явно гордился тем, что оказался хорошим учеником. – Хочешь, я покажу тебе, как это делается?

Майлз съехал на обочину, заглушил двигатель и, перегнувшись, начал шарить в пасти бардачка в поисках двадцати долларов, которые он положил туда утром на всякий непредвиденный случай. Найдя, сунул купюру в карман рубашки и поехал дальше.

Секунду-другую Макс рассматривал рубашку сына, словно запоминая на будущее точное местонахождение кармана.

– Ты постоянно отказываешься перенимать мой опыт, – вздохнул он. – Пока проживешь все эти семьсят лет, невольно многому научишься. – Майлз промолчал, и Макс добавил: – Или ты думаешь, что уже сам все знаешь.

– Я знаю, что эта двадцатка тебе не достанется, – ответил Майлз, коротко взглянув на отца.

Макс пожал плечами, мол, время покажет, чем напомнил сыну Харпо Маркса; этот комедийный персонаж и не подумал бы оспаривать принадлежность двадцатки, поскольку ему было кое-что известно, о чем ты ни сном ни духом не ведал, когда клал деньги в карман, – к купюре привязана ниточка. Сходство между отцом и Харпо Марксом в тот момент было столь разительным, что Майлз легонько похлопал по карману, проверяя, на месте ли двадцатка.

– Ты бы и ее прибрал к рукам, да? Хотя пять минут назад с тобой расплатились, и деньги еще тепленькие в твоем кармане, но ты только и думаешь, как бы выяснить, не прибавилось ли чего в моем бардачке с прошлого раза.

Макс будто не слышал. Вынув буклет с рекламой недвижимости на Винъярде, он с видом перспективного покупателя принялся изучать дома стоимостью под миллион.

– Не ты ли только что сказал, что мне нельзя забывать о потребностях, которые возникнут в будущем?

Остановившись на красный свет, Майлз отобрал у отца буклет, запихнул его в бардачок и резко захлопнул крышку. Никаких сомнений: Макс и самому Господу заморочил бы голову. И не факт, что Господь сразу понял бы, с кем имеет дело. Оставалось лишь надеяться, что он все же займется Максом первым делом с утра, потому что к концу сегодняшнего дня Макс станет фаворитом на гонках грешников.

– На твоем месте, – поделился своими раздумьями Макс, – я бы начал ухаживать за той калекой, дочкой Уайтингов.

– И ты еще удивляешься, почему я никогда не спрашиваю у тебя совета, – откликнулся Майлз.

Он категорически не желал сообщать отцу, что они с Синди Уайтинг собираются завтра на школьный матч. А вдруг Макс забудет о матче и пропустит его. А потом никто не заметит, что они пришли вдвоем на стадион, и не доложит Максу. А свиньи научатся летать.

Макс помалкивал, пока Майлз не проворонил рытвину и бардачок снова не открылся.

– Если за десять миллионов долларов всего-то надо жениться на калеке, я бы женился.

– Я в этом уверен, папа. А затем ты бы ее бросил.

– Нет, не бросил бы, – возразил Макс, ковыряясь в замке. – Но возможно, под настроение взял бы отпуск разок-другой. – Он закрыл бардачок, но крышка отказывалась держаться. Майлз наблюдал за отцом, пока не зажегся зеленый. – Будь у тебя отвертка, я бы поправил эту штуковину, – заявил Макс.

– Ты уже поправил, папа, спасибо. – Прибавляя скорость на перекрестке, Майлз вспомнил слова миссис Уайтинг о том, насколько легче ему стало бы жить, женись он на Синди. – Окажи мне огромную услугу, больше ничего не поправляй, окей?

Макс положил ногу на ногу и уставился в окно, крышка бардачка покоилась на его колене. С минуту полюбовавшись пейзажем, он опять вытащил буклет с недвижимостью:

– Женишься на калеке и сможешь купить дом, на который ты глаз положил.

– Папа, ты мог бы не называть ее так?

– Как?

– Калекой. Не думаю, что я о многом прошу.

– И как же мне ее называть?

– Например, совсем никак. Собственно, я не понимаю, почему мы вообще о ней говорим. Она нам никто.

– Родня, – не сразу ответил Макс. – Роби и Робидо.

– Не начинай, – предостерег его Майлз. – У тебя еще меньше шансов наложить лапу на ее деньги, чем заполучить двадцатку из моего кармана.

Макс промолчал, и Майлз украдкой потрогал карман рубашки, чтобы удостовериться: старик эти деньги пока не присвоил. Двадцатка издала успокаивающий шелест.

– На Кис я знавал парня, так он всю дорогу называл себя калекой, – припомнил отец. – “Макс, – говаривал он, – врагу не пожелаю стать калекой, а уж тебе тем более”.

– О господи.

– Не злись на меня, это все, о чем я прошу, – сказал отец. – Не я же ее переехал.

– Нет, – подтвердил Майлз, – тебе повезло. Ты сбил всего лишь собачку мэра.

– Ты имеешь в виду, что не повезло. Псина принадлежала не мэру, а его дочке. Выскочила прямо передо мной… – покачал головой Макс, – и ничего нельзя было поделать, даже будь я трезв. Это случилось вон там. – Он показал на тихий зеленый район с некогда первоклассными домами, многие из которых утратили былой лоск. Перед одним из них, принадлежавшим Уолту Комо, стоял знак “Продается”.

– Нет, я имел в виду то, что сказал, – настаивал Майлз. – Если бы это был ребенок, ты бы и в него точно так же врезался. Словом, ты легко отделался.

– Из-за целого выводка детей шума было бы меньше, – сказал Макс. – Можно было подумать, что я и впрямь переехал ребенка, такую они волну подняли.

– Я не…

– Будь жива твоя мать, она бы, как и я, посоветовала тебе жениться на покалеченной девушке. А если бы она посоветовала (Майлз улыбнулся: миссис Уайтинг прибегла к такой же тактике), ты бы женился. И у нас с тобой было бы десять миллионов на двоих.

– Размечтался, – ответил Майлз. – Будь жива мама, деньги достались бы ей и мне. Тебе ничего бы не перепало.

Макс обдумал такую возможность.

– Слушай, ты меня удивляешь. Если я настолько тебе не нравлюсь, то почему ты не заплатишь мне, чтобы я отсюда убрался? И я уберусь, ты же знаешь. С пятью сотнями долларов в кармане я бы рванул на Кис прямо сейчас. А больше мне и не надо.

– Тогда почему ты постоянно звонишь мне оттуда с просьбой прислать денег?

– Ты – мой сын. А значит, должен выручать меня время от времени.

– Папа, – Майлз опять улыбался, – тебе не приходило в голову, что ты путаешь сыновей с отцами? Разве не родители обязаны помогать своим детям?

– Это работает в обе стороны, – сказал Макс.

– Только не в нашей семье, – заверил его Майлз. – В нашей семье помощь идет исключительно в одну сторону, и мы оба знаем в чью.

Макс выдерживал паузу целых десять секунд.

– Пять сотен – все, что мне нужно, – произнес он наконец. – Стоит мне добраться туда, и я в шоколаде. Туристы принимают меня за конка. Знаешь, что такое “конк”?

– Угу. На местном диалекте это бомж, который никогда не моется, верно? Старый пройдоха с крошками в бороде, из тех, что липнут к незнакомым людям, норовя выжать их как губку.

На сей раз Макс молчал двадцать секунд, и Майлз слегка встревожился. Наученный опытом, он знал, обидеть отца невозможно, но иногда ему казалось, что он заходит слишком далеко.

В конце концов Макс рассмеялся:

– Забавно, что ты упомянул губку. Раньше там так называли пожилых ловцов губок – “конки”. Они были греками по большей части. Пожалуй, я мог бы уложиться в четыреста баксов.

За четыреста долларов избавиться от отца на всю долгую зиму – предложение заманчивое, да что там, просто выгодная сделка. Но проблематичная. Во-первых, у Майлза не было этих денег; во-вторых, он хорошо знал Макса. Заплатить Максу, чтобы он уехал, еще не означает, что ты с ним расстанешься на какое-то время. Нет, давать деньги Максу все равно что заплатить шантажисту: убедившись в твоей способности и желании откупиться, он объявится снова, и не раз. В итоге придется либо убить его, либо разориться.

– “Книжный магазин и кафе с прилегающим коттеджем с двумя спальнями. Идаллические окрестности. До города и пляжа легко добраться на велосипеде”, – прочел Макс объявление, подчеркнутое Майлзом.

– Идиллические, – медленно произнес Майлз, поправляя отца.

Сразу после последнего визита в особняк Уайтингов, когда Майлз, пригласив Синди на матч, еще не опомнился от ужаса содеянного, он совершил две ошибки – первую со страха, вторую по забывчивости. Он позвонил риелтору выяснить, какую цену запрашивают за тот дом, а потом записал услышанное прямо над объявлением. Правда, вывел лишь первые три цифры, над которыми теперь, наверное, ломал голову его отец. Разумеется, он не собирался делать какие-либо пометки, но от числа, названного риелтором, у него перехватило дыхание, и он записал три первые цифры, чтобы как-то поверить в реальность происходящего. Не успел он положить ручку, как ему стало предельно ясно: если даже миссис Уайтинг завещает ему “Гриль” и он сумеет его продать, а Жанин с прибылью избавится от их дома, на первоначальный взнос за винъярдскую недвижимость вырученных денег от этих двух продаж все равно не хватит. А если даже ему удастся наскрести на взнос, ипотека задавит его – торгуя книгами и эспрессо, за то жилье ему никогда не расплатиться. Риелтор предложил ему напрямую связаться с нынешними владельцами, чтобы обсудить вопрос о рентабельности магазина, но Майлз, поблагодарив, завершил разговор; ему хватило трех первых цифр, чтобы чувствовать себя так, словно его пырнули ножом.

К несчастью, Майлз Роби не походил на Уолта Комо, легко предававшегося фантазиям. За минувший месяц идея Уолта открыть фитнес-клуб на Мартас-Винъярде превратилась почти в навязчивую, и чем больше Уолт об этом думал, тем меньше видел препятствий для претворения в жизнь своего замысла. А когда новый клуб начнет приносить прибыль, можно открыть еще один на другом острове, Нантакете например. Майлз не мог не восхищаться способностью этого парня упиваться сладкими мечтами, нисколько не задумываясь об их осуществимости. Уолт не снисходил до подсчетов и изучения рисков – от подобных действий у человека только сердце сжимается в железном кулаке обстоятельств.

– А что значит “идиллические”?

– Это значит, что вокруг ни единого конка, – объяснил Майлз отцу. – Сделай мне одолжение, убери это.

К его удивлению, Макс исполнил просьбу и даже ухитрился закрыть бардачок. Словно посочувствовал сыну, понимая, сколько переживаний доставил ему этот буклет и пресловутые три цифры, но Майлз знал, что это не так.

А затем Макс принялся насвистывать. Вскоре Майлз узнал задорный мотивчик, хотя не слышал этой песенки с детства. Добравшись до припева, Макс прекратил свистеть и запел достаточно громко, чтобы его услышали, и со стороны могло показаться, что поет он по инерции, мысли же его витают где-то очень далеко:

Беги домой, Синди, Синди,

Беги, беги домой,

Подрастешь, Синди, Синди,

И станешь моей женой.

* * *

У входа в “Имперский гриль” машину было поставить негде, и Майлз припарковался во дворе за мусорным контейнером, рядом с “хендаем” Шарлин. Объезжая здание, Майлз отметил, что за входной дверью толпились люди в ожидании столика, а значит, ресторан набит под завязку. Мексиканская пятница. Флаутас с креветками в качестве главного блюда.

– Им бы пригодился помощник в зале, – сказал Майлз отцу в полной уверенности, что тот мигом слиняет. Старик при деньгах, и ему наверняка неймется завалиться в “Каллахан” или в “Старую мельницу”. – Мы взяли еще одного парнишку на грязную посуду, но с таким наплывом ему не справиться.

– А мне пригодится лишний доходец, – в тон отозвался Макс, и Майлз решил про себя не спускать с папаши глаз. Работать отец не любил, но обожал находиться в гуще людей – вероятно, потому, что хаос, в отличие от размеренности, предоставлял больше возможностей.

– Надень чистую рубашку, прежде чем появиться на людях, – напомнил ему Майлз.

– Я здесь не первый день работаю, знаешь ли.

– И фартук, – продолжил Майлз. – И вымой руки.

– Мыть руки, чтобы убирать грязную посуду?

В подсобке воздух был сизым от пара; Тик составляла в посудомойку тарелки, когда они вошли.

– Как дела, радость моя? – спросил Майлз.

– Нормально, – ответила Тик. – “Хобарт” безобразничает.

Майлз улыбнулся и поцеловал дочь в макушку, вдыхая ее запах; пусть она уже не ребенок, но пахнет по-прежнему как ребенок. Все в дочери устраивало Майлза, даже то, что она часто сама себе противоречила, сперва сказав одно, а затем совершенно обратное. Все хорошо. Только посудомоечная машина вышла из-под контроля.

– Пока делай, что можешь. Попозже я ею займусь. Как твой приятель Джон?

– Нормально. Немножко тормозит, не надо было ставить его сразу в пятничную смену.

– Дедушка ему поможет, – сказал Майлз, когда из кладовки вышел Макс, застегивая белую накрахмаленную рубашку, которая была ему велика на два размера.

Подойдя к Тик сзади, он обнял ее за узкую талию и притянул к себе. Тик любила деда, но не его объятия, но пока не придумала, как сказать ему об этом, чтобы не задеть его чувства. Майлз пробовал объяснить ей, что, возможно, у Макса нет чувств в обычном понимании этого слова, но Тик не соглашалась, предпочитая думать, что дед прячет свои эмоции от окружающих. И кто знает? Если Макс и питал искреннюю привязанность к кому-то, то разве что к своей внучке.

– Как ты, девочка моя? – осведомился Макс.

– У тебя борода колючая, дедушка. И от тебя пахнет.

– И от тебя, – сказал Макс. – Вся разница в том, что ты молода и поэтому хорошо пахнешь. Когда я был в твоем возрасте, девушки говорили, что от меня пахнем наливным яблоком.

– С “наливным” не спорю. – Майлз выдал отцу резиновый таз для посуды. – Собираешь только посуду. Если Шарлин увидит, что ты прикарманиваешь ее чаевые, она из тебя кишки выпустит.

Макс двинул за сыном к двери, открывавшейся в обе стороны.

– На Кис официантки делятся чаевыми с теми, кто убирает тарелки.

– Скажи ей об этом, – усмехнулся Майлз, прекрасно зная, что Макс не настолько смел и не настолько опрометчив.

– А, отлично, – сказал Дэвид, услыхав их голоса. – Тяжелая артиллерия подтянулась.

– Чем тебе помочь? – спросил Майлз.

– Помоги Шарлин. Ей приходится разом и гостей встречать, и столики обслуживать.

Четыре группки клиентов толпились в крошечном фойе, почти все были из колледжа в Фэрхейвене. Майлз усадил одну пару за убранный столик со свежей скатертью и принялся составлять лист ожидания. Лист ожидания в “Имперском гриле”? Если и дальше так пойдет, придется последовать совету Уолта Комо и офранцузить ресторан, превратив его в чертов “Грий”. За тремя столиками одновременно заканчивали ужинать, и Майлз встал за кассу, а потом посчитал напитки, поданные Шарлин. Дэвид наблюдал за ним, и Майлз прочел его мысли: сколько бы они выручили, подавая вместо колы и чая со льдом вино по четыре-пять долларов бокал, будь у них алкогольная лицензия?

– Пусть только старикан стащит хотя бы цент с моих столиков, – сказала Шарлин вместо “здравствуй”, – я его кастрирую.

– Он уже предупрежден, – заверил ее Майлз, довольный тем, что угроза Шарлин сформулирована столь близко к той, которой он стращал Макса.

Шарлин выглядела уставшей, но вполне способной исполнить свою угрозу, а для Майлза она оставалась все той же прекрасной девушкой, какой он увидел ее, когда в пятнадцать лет устроился на работу в “Гриль”, где она обслуживала столики.

– Ты очень вовремя, – сказала Шарлин. – Когда у нас в последний раз был такой аншлаг?

– Это все Дэвид, – кивнул Майлз. – Кто бы мог подумать, что графство Декстер потянет на флаутас?

Шарлин подняла на согнутой руке большой серебряный поднос, уставленный тарелками.

– Нам понадобится тот угловой столик, Майлз. Там сейчас сидят друзья Тик.

Майлз был слишком занят, чтобы заметить компанию школьников, теснившихся за столиком, где обычно ближе к вечеру сидели девушки с косметических курсов красоты, и лицо его потемнело, когда он увидел среди ребят Зака Минти. И начал припоминать, что последние несколько дней Тик вела себя так, будто хочет ему о чем-то рассказать, но колеблется.

– Как поживаете, мистер Роби? – приветствовал его юный Минти в своей обычной неторопливой манере, когда Майлз подошел к столику.

Кое-кого из этих ребят он знал, и в общем они ему нравились. Среди них была полноватая девочка в майке с единорогом и с торчащими вверх волосами цвета, не существующего в природе; Макс предположил, что это и есть Кэндис, соседка его дочери на уроках рисования.

– Приятно увидеться с вами, сэр, – продолжил Зак Минти. – Вам нужен этот столик?

Зачем, спросил себя Майлз, взрослые требуют от детей вежливости? Самые вежливые из них те, кто абсолютно не внушает доверия. Остальные в этой компании стеснялись взрослых и не решались встретиться с Майлзом взглядом. Лишь юный Минти всегда смотрел взрослым прямо в лицо, да так, что многие первыми отводили глаза.

– Как ни жаль, – ответил Майлз. – Думаю, мы сможем угостить вас за стойкой за счет заведения.

– Конечно, мистер Роби. Мой папа говорит, что бизнес у вас идет в гору, – сообщил Минти, вылезая из-за стола.

Выпрямившись, он оказался ростом почти с Майлза и, похоже, был этим доволен. Две вещи интересовали Майлза: принимает ли Зак стероиды и откуда его отцу, редко появлявшемуся в “Гриле”, известно о растущей популярности заведения? Ладно, наверное, это не такая уж большая тайна. Папа Минти мог, проезжая мимо, обнаружить, что автомобилей на парковке перед рестораном становится все больше. Либо его кто-то просветил. Например, миссис Уайтинг. Майлз до сих пор почти не сомневался, что тогда, с месяц назад, во дворике Городской комиссии по планированию и строительству эти двое разговаривали о нем. Мысль, может, и дурацкая, но он не мог от нее отделаться.

– Вы идете завтра на матч, мистер Роби?

Майлз кивнул:

– После ланча закроемся.

– Мы ведь и в самом деле можем надрать задницу Фэрхейвену, – сказал Зак, и его друзья выразили уверенность в точности этого оптимистичного прогноза. – Эмпайр Фоллз будет чем гордиться.

– Зак играет хафбеком, – сказала девочка, которую Майлз принял за Кэндис.

– Лайнбекером, – не глядя на нее, уточнил Зак с ноткой презрения в голосе, и Майлз догадался, что девочка эту ноту услышала. – Это мой великий шанс произвести впечатление, – сознался Зак, глядя Майлзу прямо в глаза.

– Удачи, – пожелал Майлз самым нейтральным тоном, на какой только был способен.

– Большое спасибо, мистер Роби. Мы знаем, весь город за нас болеет. – А когда Майлз начал вытирать освободившийся столик, Зак добавил: – Похоже, вы наняли нового работника. – Он кивнул в сторону Джона Восса, как раз входившего в подсобку, и Майлз припомнил, что прошлой весной юный Минти просился к ним на неполный рабочий день. – Он хороший парень, этот Джон.

Майлз согласно кивнул, хотя представления не имел, правда это или нет.

– Думаете, Тик успеет на сеанс в половине десятого? Мы отсюда в кино, – сказала девочка.

– Приложу все усилия, – ответил Майлз и удивился, когда его обиходная вежливость вызвала улыбку, абсолютно несоразмерную сказанному. Майлз мигом узнал эту улыбку: точно так же в возрасте предполагаемой Кэндис улыбалась Синди Уайтинг в ответ на любое проявление участия. Обнаруживая тем самым, как плохо ей живется.

– Обидно, что Джон не может пойти с нами, да, Кэндис? – сказал тощий паренек, которого Майлз встречал в школе, но не помнил, кто он такой.

– Заткнись! – крикнула девочка так громко, что все в ресторане обернулись на нее.

– Эй, – начал Майлз, собираясь добавить “в ресторане кричать не принято”, но увидел, что глаза у девочки полны слез.

Господи, подумал он, как ужасно быть подростком, когда ты бурлишь эмоциями и при малейшем толчке они переливаются через край. Получается, что взросление, попросту говоря, сводится к обретению навыка упрятывать свои чувства как можно глубже. С глаз долой и, по возможности, из сердца вон.

– Окей, мистер Роби, – сказал Зак Минти. – Передайте Тик, чтобы она не волновалась. Мы заедем за ней. И спасибо за предложенное угощение.

Когда они ушли, Майлз, прибрав, усадил за столик компанию из пятерых человек, а оставшиеся в очереди компании поменьше добавил в лист ожидания. Лишь спустя час, когда в зале стало поспокойнее, он смог вернуться в подсобку.

– Твои друзья сказали, что еще вернутся, – сообщил он дочери.

Тик сверкнула глазами, быстро отвернулась и наклонилась к машине, чтобы вынуть пластиковый поднос с запотевшими бокалами:

– Ладно.

Подойдя к сушилке для посуды, Майлз выбирал наугад бокалы и рассматривал их на свет. Все было не так скверно, как он боялся, но на большинстве бокалов снаружи виднелись малюсенькие затвердевшие плевки моющего средства, и Майлз отколупнул их ногтем.

Затем снял рубашку, повесил ее на крючок и взял лежавший на машине нож для колки льда; нож всегда держали под рукой для приведения в чувство капризной старушки “Хобарт”. Когда ее распылители засорялись – что случалось регулярно, – бокалы не отмывались до блеска, а нож для колки льда годился для прочистки не хуже любого другого инструмента.

– Я думал, весной ты дала Заку Минти отставку, – сказал Майлз, сунув голову в машину, и голос его прозвучал гулко. Тик не отвечала, он повернулся к ней и увидел, что она пожимает плечами. – Что это значит?

– Что?

– Пожимание плечами. – Ответ ему был известен, конечно же. Это означало “не твое дело”.

– Ничего, – сказала Тик. Вторичное подтверждение, если ему было мало.

Майлз опять сунул голову в “Хобарт”. Несколько распылителей действительно засорились, Майлз поковырялся в них минут пять, на большее не хватало времени, а в таком виде они продержатся до утра и более тщательной очистки. Когда он снова загрузил машину, из глаз его дочери текли слезы, она опустила голову и ссутулилась словно под тяжестью некоего невидимого груза.

– Ой, солнышко, – Майлз привлек ее к себе настолько близко, насколько она позволяла, – все нормально.

– Я знаю, ты на дух его не выносишь, – всхлипнула она у него на груди.

– Неправда, – ответил Майлз, – он еще мальчишка. Но что реально невыносимо, так это мысль о том, что ты боишься рассказывать мне о своих делах.

– Не о чем рассказывать. – Она отпрянула, хмурясь и не глядя ему в глаза. – Мы просто встречаемся. Всей тусовкой, не только я и Зак.

– Как я понял, там за столиком была Кэндис?

– В майке с единорогом?

Майлз кивнул:

– Сдается, она тоже запала на Зака.

– Что значит тоже? Я на него не западаю.

– Хорошо. – Ее объяснения не рассеяли тревоги Майлза, но продолжать расспросы он поостерегся. – Сама разберешься. Ты уже не ребенок.

Хотя на самом деле ребенок. Ладно, допустим, чуть больше чем ребенок. Девочка с интеллектом взрослого человека и, возможно даже, с некоторым взрослым опытом, она умнее, надежнее и ответственнее многих своих сверстников, но все же еще ребенок. Достаточно взглянуть на нее, чтобы это понять. И не просто ребенок – его ребенок. Куда больше его, чем ее матери Жанин, что бы там ни говорили в суде. Ребенок, которому пока рано оставаться без отцовской нежности и защиты.

– Получи я хотя бы письмо…

Майлз не сразу понял, что она говорит о том мальчике на Мартас-Винъярде.

– Прошло совсем немного времени, – сказал он. Почти месяц – вечность в возрасте Тик. – И справедливости ради, ты ведь ему тоже не написала, так?

Снова горестное пожимание плечами:

– Зачем?

Нет, выходит, она разом и ребенок, и не ребенок. В свои шестнадцать она уже знает: тот, кто делает первый шаг, рискует крупно подставиться. Напиши она первая, а мальчик не ответил бы, так было бы еще хуже. И теперь она мирится с тем, что есть, понимая, что это она сможет вытерпеть, но боится, что, если станет хуже, ее сил не хватит. Майлз вспомнил пророчество Дэвида: если Майлз не пошевелится, Тик ничего не светит, кроме как унаследовать его должность управляющего в “Имперском гриле”.

Майлз хотел еще что-то сказать, но вдруг ощутил перемену в воздухе и, обернувшись, увидел Джона Восса, стоявшего неподвижно в дверном проеме с тазом грязной посуды. Он будто материализовался из ничего, как джинн из бутылки, хотя, наверное, появился, когда Майлз был головой в посудомоечной машине. Сколько же он стоит здесь, приоткрыв рот так, что видны длинные острые зубы? Смахивает на пса в ожидании пинка. Нет, не пса, подумал Майлз. Более всего парень напоминал андроида из кинофантастики, у которого вот-вот сядет батарейка. Смотрел он не на них, но куда-то вбок, чуть вздернув голову, словно с вышедшей из строя батарейкой он утратил способность двигаться, но мог слышать по-прежнему. Что такого было в его беспомощности, что побуждало к жестокости? Майлз подавил желание приказать парню валить куда подальше. Какого черта он стоит тут и подслушивает интимный разговор отца и дочери? Как можно в его возрасте настолько не владеть навыками общения: не покашлять, войдя, не извиниться за беспокойство или просто поставить чертов таз и ретироваться?

– Можешь оставить это рядом с сушилкой, – сказал Майлз, чем привел парня в движение, его батарейка сдохла не до конца.

Когда дверь за ним закрылась, момент сказать Тик нечто важное был упущен, и Майлзу казалось, что вторжение паренька лишило его некоего шанса – хотя он представления не имел, что это был за шанс, – и, возможно, безвозвратно. Майлз был готов сказать дочери нечто глубоко выстраданное о том, что нельзя загонять себя в угол, и не только об этом, но еще и о чем-то большем. Но мысль была утеряна, порыв иссяк.

Глянув на часы, он обнаружил, что время близится к девяти, и единственная мудрость, которую он мог сейчас с уверенностью преподать дочери, касалась “Хобарт”.

– Помой бокалы еще раз, но без моющего средства, – попросил он, зная, что этот маневр приостановит засорение нижних распылителей. – А потом прибери тут, и можешь идти. Они сказали, что заедут за тобой по дороге в кино.

Тик немного повеселела:

– Точно могу? Вроде работы еще много?

– Мы с твоим дедушкой управимся, – заверил ее Майлз. – Иди, желаю тебе хорошо провести время.

Но, должно быть, юный Восс, застывший в дверном проеме, не шел у него из головы, потому что он вдруг, неожиданно для себя, спросил:

– Джона тоже отпустить, чтобы он пошел с вами?

Она ответила мгновенно:

– Нет. – Лицо у нее было встревоженное, испуганное.

– Ладно, – столь же торопливо откликнулся Майлз, осознав то, о чем он инстинктивно догадывался: отпустить Джона Восса с Тик было действительно плохой идеей.

* * *

Дэвид пил диетическую колу, прислонясь к холодильнику и наблюдая за тем, что происходит в зале, когда к нему за стойкой присоединился Майлз, повязавший фартук поверх футболки. Плита с восемью конфорками все еще обдавала жаром, и Дэвид утер лоб рукавом на покалеченной руке.

– Ну и вечерок выдался, – довольным тоном сказал Майлз. Все столики были заняты; правда, очередь уже рассосалась и новых заказов от гостей больше не поступало.

– Да уж, – согласился Дэвид – впрочем, без энтузиазма, вопреки ожиданиям Майлза, и старший брат задумался: не заскучал ли Дэвид, стоило их бизнесу пойти в гору? Что было бы совершенно в его характере. С самого детства Дэвид быстро охладевал к тому, в чем достигал мастерства. – Хорошо, что ты все-таки появился, не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Неудачное планирование с моей стороны, – признал Майлз, хотя в его планы входило появиться на случай большого наплыва клиентов. – На неделе возьму кого-нибудь на место Бастера, обещаю, и, по-видимому, отныне нам потребуется помощь по выходным. Если, конечно, сегодняшний вечер не дикая случайность.

– Завтра после матча народу может быть еще больше, – сказал Дэвид. – Я слыхал, ты собираешься закрыться пораньше?

– Думаю, после завтрака, около одиннадцати, – подтвердил Майлз. – А в шесть вечера снова откроемся.

– Звучит нормально, – кивнул Дэвид. – Я не откажусь посмотреть по крайней мере первую половину игры.

– Куда отец подевался? – спросил Майлз, нигде не обнаружив Макса.

– Курит на улице. Я сказал ему, что в девять он может уходить. Ты не против?

– Только за, – ответил Майлз. Очень похоже на старика: устраивать перекур за десять минут до окончания рабочего времени. С другой стороны, отец действительно их выручил. И это было очень на него не похоже. – Он прилично себя вел?

– Насколько я знаю. Шарлин его не прибила, значит, все в порядке.

– Хорошо. Тик я тоже отпускаю. Она с друзьями идет в кино.

– С малышом Минти?

– Не начинай, – перебил Майлз. – Я, как и ты, от этого тоже не в восторге.

– Разве я что-то сказал?

– Тебе и не надо было.

Будто услыхав, что о ней говорят, из подсобки, натягивая свитер, вышла Тик – олицетворение неунывающей юной женственности. Несколько минут назад, вымотанная за пять часов в паровой бане подсобки, она едва не расплакалась из-за паренька, с которым познакомилась на Мартас-Винъярде. Теперь же она не просто взбодрилась, но прямо-таки сияла, по мнению Майлза, ошеломляющей победительной красотой.

– Можно мне немного денег? – смущенно попросила она.

Майлз был определенно не единственным преданным поклонником Тик – на ладони Дэвида, словно по мановению волшебной палочки, образовалась десятидолларовая купюра. Майлз велел ему спрятать деньги.

– В кармане моей рубашки двадцатка, – сказал Майлз дочери. – Висит на крючке у выхода во двор. – Стоило произнести это, как им овладело тягостное предчувствие.

Через минуту Тик вернулась, еще более смущенная:

– Папа, в рубашке ничего нет.

То есть Макс, невинно прохлаждавшийся на улице, опять его перехитрил, хотя Майлз предвидел такой исход с того момента, как положил двадцатку в карман. Ни в коем случае нельзя было говорить отцу, что эти деньги ему не достанутся. Взял он ненамного больше, чем заработал, но дело было не в этом. Старик опять добился своего. Он красил церковь, хотя Майлз изначально был против, а теперь устроил все так, будто сын заплатил ему за помощь в ресторане. И когда Дэвид снова вытащил десятку, Майлз разрешил Тик взять деньги.

– Как по-твоему, у него совсем нет совести? – спросил Майлз, проводив дочь.

– Конечно, есть. – Перевернув стакан из-под колы, Дэвид поставил его на первый попавшийся под руку поднос и добавил раздумчиво: – Но он ей не раб, так получается?

Глава 13

– Зачем, господи прости, ты нанял этого коматозного мальчишку? – пожелала знать Шарлин, когда Майлз уселся рядом с ней.

Это была идея Майлза: отпраздновать втроем – он, Дэвид и Шарлин. Пересчитав деньги в кассе ресторана, он был потрясен тем, сколько они заработали.

Рядом с виски для Шарлин стоял ополовиненный бокал с лимонной газировкой, а значит, Дэвид находился где-то поблизости. И если Майлза не подводило зрение, на дальней оконечности барной стойки бросил якорь Хорас Веймаут. “Гриль” закрыли только в половине двенадцатого, “Фонарщик” же был одним из горстки допоздна работающих заведений в графстве Декстер, где с большой долей вероятности им не грозило столкнуться с Максом. Опять же, если Майлз не ошибался, именно это обстоятельство объясняло присутствие Хораса.

Во всяком случае, не атмосфера заведения. Полутемный зал “Фонарщика” обстановкой напоминал Майлзу сетевую гостиницу на Среднем Западе. У противоположной стены миниатюрная женщина с густой гривой волос наигрывала на рояле нечто смутно знакомое. Из-за полукруглой загородки, огибавшей их столик, видна была только прическа пианистки, а то, как она перебирала клавиши, предполагало, что главная ее забота – отыграть бойко, четко и без единого сбоя. Не родственница ли она Дорис Роудриг, подумал Майлз.

Он пришел последним, потому что отвозил Джона Восса домой. Парень перетаскал гору посуды, не проронив ни слова за весь вечер. Его угрюмое молчание привело Шарлин в полное замешательство. Для разговорчивой Шарлин не было ничего более неестественного и неприемлемого. Секрет ее профессионального успеха заключался в умении расположить к себе людей, разговорить кого угодно: школьников, девушек из Академии парикмахерского искусства, дальнобойщиков, преподавателей колледжа; от Джона Восса, однако, Шарлин не добилась ни звука.

– Последний раз, когда мужчина не захотел со мной разговаривать, случился на парковке, если помнишь. Он просто пытался меня изнасиловать.

Майлз отлично помнил, хотя с тех пор минуло двадцать с лишним лет. Годами это происшествие подпитывало его возмутительно яркую подростковую фантазию, в которой Майлз, в ту пору мойщик посуды в “Гриле”, выйдя во двор с мешком мусора, прерывал своим появлением попытку изнасилования и героически изгонял мужика, что с ножом напал на Шарлин темной ночью. На самом деле при нападавшем не было никакого оружия, но Майлз снабдил его таковым ради пущего драматического эффекта. Уже тогда он понимал, что его фантазия не совсем невинна и даже не совсем пристойна, вопреки высокоморальному сюжету и героической концовке. Драку между Шарлин и ее обидчиком он заставал всегда в один и тот же момент. Ровно в тот миг, когда нападавший достигал существенного прогресса, то есть обнажал белые груди девушки. Окажись Майлз и впрямь свидетелем подобного инцидента на задворках “Гриля”, он бы ничего не сумел разглядеть в кромешной тьме парковки, но в его воображении разворачивающаяся сцена была неизменно хорошо освещена. В первый раз предавшись этой фантазии, он успел лишь мельком увидеть голый торс Шарлин, но при каждом последующем воспроизведении он все дольше задерживался на этом кадре, пока наконец, дойдя до полного изнеможения, не поставил крест на сценарии, осознав, что хотя он и выступил в роли героя, в сущности, он отождествлял себя с напавшим на Шарлин типом, разделяя его тоску, – ведь ни одна девушка такой красоты не свяжется с ним по доброй воле.

Новый парнишка, продолжила Шарлин, не только не сказал ей ни единого чертова слова, хуже того, он даже не смотрел на нее, когда она к нему обращалась.

– Ей-богу, я могла бы предстать перед ним совершенно голой, – сказала она, – и он бы все равно пялился в пол.

Она была права, разумеется, однако Майлз, припомнив безукоризненные манеры Зака Минти, пришел к тому же выводу, что и накануне: этот парень не заслуживал ни капли доверия. Может, Джону Воссу и надо многому научиться, но молодому Минти хорошо бы разучиться в той же пропорции, по крайней мере. И то и другое, подытожил Майлз, казалось маловероятным.

– Наверное, не стоило его нанимать, – согласился Майлз.

Он и не нанял бы, если бы не Тик. По словам дочери, парень жил вдвоем с бабушкой, и, судя по его дешевой одежде не по размеру, существовали они в беспросветной бедности. То, что он ел при Тик в столовой, воняло кошачьими консервами, и всю неделю она просила Майлза готовить ей два сэндвича, и оба уносила в школу. После работы парень отказывался от предложения подвезти его домой, но час был поздний, и Майлз настоял. Покосившийся ветхий дом, к которому его направил Джон, стоял на окраине города, неподалеку от старой мусорной свалки и в доброй четверти мили от ближайших соседей. Ни в одном окне не горел свет, когда они затормозили на грязной дорожке, и случайный прохожий решил бы – если бы вообще заметил это строение, находившееся так далеко от дороги, – что дом давно необитаем, разве что грызуны снуют в подполе и птицы гнездятся на чердаке. Никаких признаков автомобиля во дворе, и парень сказал, что бабушка, должно быть, рано легла спать и забыла оставить свет включенным.

– Впрочем, работал он усердно, – заметил Майлз.

Шарлин кивнула: это правда.

– Придется мне выкурить с парнишкой косячок как-нибудь после обеда, – сказала она. – Чтобы он расслабился.

Появился Дэвид и сел по другую сторону от Шарлин.

– Я бы на твоем месте не стал развращать местную молодежь сверх необходимого, – посоветовал он, глотнув газировки. – Помни, офицер Минти приглядывает за тобой.

– Хочешь сказать, за тобой, – фыркнула Шарлин. – При чем тут я?

Майлз посмотрел на брата, затем перевел взгляд на женщину, в которую был влюблен более или менее страстно последние двадцать пять лет. Обмен репликами между ними, легкий, непринужденный, создавал ощущение, будто Майлз что-то упускает. Точно так же он нередко чувствовал себя на Мартас-Винъярде в компании Питера и Дон – как и у многих супружеских пар, их общение друг с другом развивалось в сторону вербальной стенографии, системы знаков, не требующих пояснений. Еще одна причина, подумал Майлз, по каковой его брак распался. Им с Жанин всегда было трудно понять друг друга, даже когда они изъяснялись сложносочиненными предложениями. Жанин утверждала, что если бы не перепих, случившийся с ними раз десять за их долгую семейную жизнь, им бы не пришлось заморачиваться разводом. Они бы просто аннулировали брак с благословения церкви, позволяющей супругам разбежаться, если в течение двадцати лет они не достигли сколько-нибудь значимой близости, сексуальной или хотя бы вербальной.

– Зачем Джимми Минти, – спросил Майлз у брата, – приглядывать за кем-то из вас?

– А ты не в курсе? – ухмыльнулся Дэвид. – Тогда знакомься: Шарлин, мой агент по продаже.

– Не пойму, – сказал Майлз, – с чего вдруг Джимми Минти так решил?

Если Дэвид говорил правду, это не смешно.

– Ты еще не все знаешь, – продолжил Дэвид. – Джимми считает меня главным производителем. Я тот, кто подмял под себя весь чертов рынок травки в Центральном Мэне. Вчера я застукал его шастающим по лесу за моим домом, он искал делянку.

Это было уже совсем не смешно, хотя Дэвид искренне забавлялся.

– И что ты сделал?

– Порекомендовал ему надевать оранжевый жилет, сейчас сезон охоты на лося.

– Майлз прав. Зря ты подкалываешь его. – Увещевание Шарлин звучало так, словно, вопреки здравому смыслу, она хорошо понимает мотивы Дэвида. – Он коп. А у этих ребят чувство юмора отсутствует.

– Вообще-то, – пожал плечами Дэвид, – мы с ним отлично поладили. Я пригласил его на чашечку кофе, чтобы он поведал мне о своих подозрениях. Выяснилось, что он душевно относится к нам, Роби, ведь наши семьи столько лет жили бок о бок в одном районе и все такое. И ведь надо же, его сынок неровно дышит к дочке Майлза.

Дэвид настолько похоже подражал вкрадчивым интонациям Джимми Минти и его холуйским ужимкам, что Майлз почувствовал, как в нем закипает гнев. Очевидно, полицейский не внял предостережению Майлза, когда тот велел ему держаться подальше от его семьи. И даже хуже: судя по тому, что рассказывал Дэвид, Минти воспринял предостережение как вызов.

– Блин, да последнее, что ему нужно в этой жизни, – неприятности, – говорил Дэвид. – Вот почему он оказался в моем лесу. Просто хотел отвести от меня беду. Вы же его знаете, он как считает: его долг сперва быть хорошим соседом, а уж потом полицейским.

– И что ты ему на это ответил? – хохотала Шарлин.

– Кажется, я сказал ему, – хмыкнул Дэвид, – что он козел. И сперва, и потом, и между. Вроде бы он расстроился.

– Это не смешно, – со всей серьезностью отреагировал Майлз.

– Ну, значит, сегодня вечером ты не видел его машину, припаркованную через дорогу от ресторана? – Дэвид в упор смотрел на брата.

Майлз не видел полицейских автомобилей поблизости от ресторана, да вряд ли заметил бы при такой занятости.

– Патрульную?

– Нет, его машину, – пояснила Шарлин. – Красный “камаро”. (Майлз уставился на нее.) Прости, Майлз, ничего не могу с собой поделать, я всегда замечаю парней в мощных автомобилях.

Майлз посмотрел на брата:

– Ты выращиваешь марихуану?

– Тебя это не касается, Майлз.

– Нет, Дэвид, очень даже касается. – Майлз чувствовал мощный прилив раздражения, копившегося годами. Сколько раз стоило ему подумать, что брат наконец взялся за ум, как неискоренимая безответственность Дэвида опять лезла из всех щелей. – А вдруг Минти решил, что ты торгуешь травкой прямо в ресторане и поэтому у нас прибавилось клиентов? Он же недоумок.

– Мы действительно кое-чем торгуем в ресторане. – Улыбку смело с лица Дэвида, он вдруг рассвирепел, будто в свою очередь припомнил кое-какие неисправимые изъяны в характере Майлза. – Наш товар называется флаутас. И знаешь что? Я на кухне разговорился с Одри, и она сказала, что в “Фонарщике” сегодня пустовато. И в “Кухмистерской” на Девяносто второй тоже. Единственный ресторан в графстве Декстер, где было полно народу сегодня вечером, – “Имперский гриль”. Вместо того чтобы переживать из-за Джимми Минти, который трется у ресторана и на моем участке, ты бы лучше о деле подумал. Даже в такой безлюдный вечер выручка здесь побольше нашей, потому что у них есть лицензия на алкоголь. Сегодня мы молодцы, но выше, Майлз, нам не подняться, а расширяться некуда, помещение не позволяет. Единственный выход для нас – превратиться в настоящий ресторан и зарабатывать настоящие деньги, торгуя выпивкой. И не говори мне о миссис Уайтинг, – добавил Дэвид, предугадав ход мысли Майлза, – я о ней слышать больше не хочу.

– Ну, “Гриль”-то все же ее…

Дэвид, сдернув свою куртку с перегородки, уже вылезал из-за стола:

– Раза два-три в год она вызывает тебя к себе, чтобы убедиться, что ты не сдвинулся с места, которое она тебе отвела. “Мамочка, а можно я?..” – спрашиваешь ты, и тебе отвечают “нет, нельзя”, и ты поджимаешь хвост, пятишься к двери, и на этом все заканчивается. Ты слишком долго проучился в католической школе, Майлз, там тебя оболванили. Научили быть послушным. Тебе скажут “нельзя”, и ты просто принимаешь это на веру.

– Дэвид… – попыталась вмешаться Шарлин, но его было не унять.

– Ты будто не замечаешь, что каждый раз ты возвращаешься от этой тетки весь в царапинах. – В подтверждение своих слов Дэвид схватил Майлза за запястье и поднес его руку к свету. Царапина, оставленная Тимми, покрылась коркой и выглядела еще уродливее, чем раньше. Она походила на канаву, засыпанную песком. – Ты хоть раз задумывался, что за этим стоит?

– Ее кошка-психопатка, что еще, – огрызнулся Майлз.

– Нет, все не так просто. Она играет тобой. Ты для нее как мотылек, которого она насадила на булавку. Иногда она дает тебе потрепыхаться чуток, а потом пришпиливает обратно. И не надо рассказывать мне, что не ты один ходишь исцарапанный, – предупредил Дэвид следующий ход Майлза. – Знаю, полгорода в царапинах. И я знаю, что она владеет всем, чем только можно владеть в Эмпайр Фоллз. Но пойми наконец, тобой она владеет, только потому что ты ей это позволяешь. С булавки можно и соскользнуть.

– Дэвид, – предприняла вторую попытку Шарлин.

– Нет, у меня просто сердце кровью обливается, когда я смотрю на все это. Каждый год ты уезжаешь на две недели на тот остров в гости к своей мечте. Задумайся, Майлз. Островок в океане, иной мир за много миль отсюда, на желанном безопасном расстоянии. То, о чем ты можешь мечтать сколько угодно, но не добиваться желаемого, да никто от тебя этого и не ждет. И знаешь, это еще не самое печальное. Самое печальное то, что ты не любишь Мартас-Винъярд. Любила его мама. Это она отправилась туда и влюбилась в остров, не ты, Майлз. Тебя, маленького мальчика, просто потащили за собой и покатали на желтеньком спортивном автомобильчике. Ты так и остался тем маленьким мальчиком.

– Дэвид, прошу тебя, – взмолилась Шарлин.

– Отвяжись, Шарлин! – рявкнул Дэвид. – Ему давно надо было это услышать. – Он повернулся к Майлзу: – Да, хороший у нас вечерок выдался в “Гриле”. Даже потрясающий. Беда в том, что ты настолько слеп, что не видишь, к чему это может привести, поэтому я объясню. Тебе выпал шанс порулить. Так рули, Майлз. Хватайся за чертов руль. Если разобьешься, – он поднял ущербную руку, – и что? Сделай это. Если не ради себя, то ради Тик. Она потихоньку впитывает твою пассивность и пораженчество. К тридцати годам она начнет каждый год копить на двухнедельный отпуск на Мартас-Винъярд, поскольку будет думать, что это было твое любимое место.

– Дэвид, – тихо сказала Шарлин, – посмотри на своего брата. Замолчи на секунду и посмотри на него.

Впрочем, к этому моменту все в зале смотрели на них. Даже пышноволосая пианистка прекратила играть. Дэвид, сам того не замечая, говорил все громче и громче, пока не привлек внимание всех присутствующих к их столику.

– Охренеть, – буркнул он, осознав это обстоятельство. Затем порылся в кармане и бросил деньги на стол. – Я еду домой. Мне жаль, что я испортил праздник.

– Зачем тебе уезжать, Дэвид. Останься. – Майлз с трудом узнавал собственный голос.

– Как раз есть зачем, – ответил Дэвид. – Кто же, кроме меня, позаботится о моей плантации марихуаны.

Майлз промолчал, а Шарлин лишь покачала головой, и тогда Дэвид наклонился к брату, оказавшись с ним лицом к лицу:

– Я пошутил, Майлз. У меня один куст в подвале под инфракрасной лампой. Не веришь, приезжай с проверкой в любое время. Никто не станет мудохаться из-за одного растения. Даже Джимми Минти.

* * *

– Знаешь, – сказала Шарлин, вернувшись за столик, – если бы вы с братом почаще разговаривали друг с другом, не было бы этих разборок. А то вы копите свое говно месяцами, а потом вас как прорвет, и мало никому не покажется.

– Не меня прорвало, – напомнил Майлз. – Его.

– Верно, – согласилась Шарлин. – Но сегодня он выдал больше слов, чем произносит за год, и уже сейчас хотел бы половину взять назад.

– Думаешь?

– Да, Майлз, думаю.

Может, так оно и было. Шарлин проводила Дэвида до его пикапа; ее не было минут пятнадцать, и Майлз бы решил, что она тоже уехала домой, если бы не подглядывал в просветы между ламелями на жалюзи: оба стояли на парковке, и Шарлин сердито выговаривала Дэвиду. В ее отсутствие Хорас Веймаут, до которого, надо полагать, донеслись речи Дэвида, прислал на их столик мартини с водкой, и Майлз осушил бокал в три глотка. После чего заказал еще два, отправив один Хорасу, и тот поднял свой бокал с мрачным видом, подтвердив этим жестом, что ситуация требует экстраординарных мер. Майлз приканчивал второй мартини, когда снова появилась Шарлин. Ни два бокала из-под мартини, ни перемена в его состоянии не укрылись от ее острого глаза.

– Твой брат любит тебя, – втолковывала она Майлзу. – Он не хотел тебя обидеть. Он лишь беспокоится о тебе, как и ты беспокоишься о нем. Вы бесите друг друга, в этом и проблема.

– Неудивительно. Иногда я сам от себя в бешенстве, – сказал Майлз и немедленно устыдился своей страдальческой интонации.

– Вот и Дэвид говорит, что лучше бы ты бесился по иным поводам.

– Из-за миссис Уайтинг, например.

– Хотя бы. Но он считает, что ты вообще слишком обходителен с людьми. И вечно прогибаешься.

– По-твоему, он прав?

– О черт, Майлз, не знаю. Но знаю, что ты самый рассудительный человек из всех, кого я встречала в своей жизни. Ты добрый, терпеливый, великодушный и незлопамятный, и ты, похоже, не понимаешь, что такие качества в мужчине могут дико раздражать, что бы там ни писали в женских журналах.

– Я их не очень-то читаю, Шарлин.

– Конечно, нет, солнце. – Она взяла его за руку. – Просто… понимаешь… это как Дэвид говорит о вашей семье.

Майлз никогда не слыхал, чтобы Дэвид высказывался насчет их семьи. Если он и пришел к каким-то выводам касательно семейства Роби, с братом своими соображениями он не делился.

– У Дэвида есть такая теория: если взять понемногу от каждого из вас – мамы, папы, него и тебя, – мог бы получиться один цельный человек. Твой отец заботится всегда и только о себе самом, мама постоянно заботилась о других и никогда о себе. Дэвид думает только о настоящем, а ты – только о прошлом и будущем.

– Первый раз такое слышу, – честно признался Майлз. – Когда он тебе это сказал?

Шарлин проигнорировала вопрос:

– Он считает, что если вы бы переняли кое-что друг у друга, то всем жилось бы лучше. К примеру, в тебе нет ничего от отца, совсем ничего. Разве это хорошо?

Майлз постарался отнестись к этому серьезно.

– Шарлин, честное слово, впервые в жизни мне настоятельно рекомендуют больше походить на Макса.

– Вряд ли Дэвиду хочется, чтобы ты во всем походил на отца, но все же настолько, чтобы…

– Не прогибаться, – закончил Майлз ее мысль.

– Ох, Майлз, перестань. Не принимай все так близко к сердцу. Дэвид лишь имеет в виду, что твой отец всегда знает, чего хочет. И стоит ему понять, чего он хочет, через секунду у него уже готов план по достижению цели. План, может, и дурацкий, но Макс, он как бульдожка со свиной косточкой, вцепится в тебя, пока ты не дашь то, что ему нужно, либо он сам возьмет втихаря. Просто Дэвид считает, будь в тебе побольше такой цепкости, ты сумел бы яснее понять, чего ты хочешь, и придумать, как этого достичь…

Когда она умолкла, в Майлзе заговорили два мартини голосом, отдаленно напоминавшим его собственный:

– На самом деле, – медленно произнес он, – все еще хуже, чем он думает. – Шарлин не отреагировала, и он принял ее молчание за разрешение продолжить: – Когда я поехал к миссис Уайтинг на прошлой неделе… Когда я должен был вернуться с лицензией на алкоголь… Дэвид правильно сказал, я поджал хвост. Но он не знает, что ушел я оттуда не совсем с пустыми руками. – В ответ опять тишина, и Майлз обнаружил, что не может поднять глаз от мартини. – Я вышел от них… – вздохнув, он закончил едва слышно, – назначив свидание Синди Уайтинг. На завтра. Мы вместе идем на футбольный матч.

Признание далось ему так тяжело, что он забыл, что держит Шарлин за руку, пока она не сжала его ладонь:

– Какой ты милый, Майлз. У бедной женщины так мало радости в жизни. По-моему, это и есть настоящая любезность.

– А для моего брата – очередное доказательство моей врожденной склонности прогибаться.

– Сегодня он слишком далеко зашел, Майлз. Я уверена, завтра он извинится.

– В одном он ошибается, – на сей раз Майлз поднял глаза на Шарлин, – думая, что я не знаю, чего хочу.

Он не ожидал, что его заявление вернет их к реальности: двое сидят за столиком в полутемном зале и держатся за руки – еще не разведенный Майлз и много раз разводившаяся Шарлин. Желая избавить обоих от неловкости и необходимости что-то говорить, Майлз отпустил ее руку, хотя с радостью просидел бы так всю ночь. К его удивлению, Шарлин нагнулась к нему и поцеловала в лоб; поцелуй был столь нежен, что от неловкости и следа не осталось, правда, у Майлза защемило сердце: у поцелуев своя шкала значений, этот же указывал на глубокую пропасть между приязнью и любовью.

– Ох, Майлз, разве я не знаю, что ты втрескался в меня на веки вечные. Но и ты знаешь, как ты мне нравишься. Сердечнее человека я в жизни не встречала.

– И это еще одно качество, – невольно улыбнулся Майлз, – из тех, что не слишком привлекательны в мужчине.

– Нет, – Шарлин опять взяла его за руку, – качество очень даже привлекательное. И вот что я тебе скажу. Я бы сейчас отвезла тебя ко мне домой, и мы занялись бы любовью, но ты разочаруешься, а я этого не вынесу. И ведь ты даже не сможешь скрыть разочарования, на твоей физиономии всегда все написано.

Она потянулась за пальто, Майлз встал, помог ей одеться.

– Не опасайся я, что ты разочаруешься, – сказал он, когда они направились к выходу в заждавшуюся их ночь, – я бы настаивал.

– Как было бы приятно, если бы мы получили это чертову алкогольную лицензию, – сказала Шарлин, отпирая дверцу своего “хендая”. – С приличным заработком я бы избавила мою развалину от дальнейших мучений.

– Я не отказался от этой идеи. – Майлз вдруг сообразил, что говорит правду. И на его месте человек половчее пригласил бы Синди Уайтинг в ресторан завтра после матча и превратил бы ее в свою сообщницу. Если уж он постоянно натыкается на мины, то почему бы наконец не извлечь из этого пользу.

Он зашагал к своей машине, когда за спиной громко хлопнула дверь “Фонарщика”. Майлз оглянулся и увидел приближающегося Хораса.

– Спасибо за выпивку. – Майлз пожал ему руку. – Если меня остановят за пьяное вождение, я расскажу копам, кто в этом виноват.

Помянув копов, Майлз оглядел парковку в поисках красного “камаро” Джимми Минти, но автомобиля нигде не обнаружил. Впрочем, Джимми Минти мог отсиживаться там, куда не дотягивалось освещение на парковке.

– Извини за шум, что мы подняли в зале, – продолжил Майлз в полной уверенности, что отменные манеры Хораса не позволят ему расспрашивать о причине скандала или даже намеком выразить свое любопытство. Странно, подумал он, как может человек, столь уважающий частную жизнь, работать журналистом. Жаль, что таких мало.

Хорас искал ключи в карманах.

– Семья, – произнес он так, будто это слово объясняло любое девиантное поведение.

– А где твоя семья? – внезапно спросил Майлз. Человек приходит в его ресторан чуть ли не каждый день, а он почти ничего о нем не знает.

– Моя семья? – растерянно переспросил Хорас. – Везде. Мы не общаемся. Это звучит печальнее, чем есть на самом деле.

– Звучит, да, печально, – кивнул Майлз.

– Я не очень-то верю во все это, – признался Хорас. – Кровь. Родство. Ну и что?

– Дом там, где нас, когда бы ни пришли, не могут не принять, – процитировал Майлз Фроста[7].

Газетчик отпер машину, устроился за рулем, подумал секунду и ответил цитатой из того же поэта:

– Сосед хорош, когда забор хороший[8].

Майлз рассмеялся, пожелал спокойной ночи и двинул к своей “джетте”. Он уже садился в машину, когда Хорас спустил стекло со стороны пассажирского сиденья и окликнул его:

– Кстати, о тех, кого мы не можем не принять. Приглядывай за новеньким, которого ты нанял.

– Ладно, – согласился Майлз. – Не скажешь почему?

Хорас помолчал, раздумывая.

– Не сейчас, – решил он и добавил: – Врагу не пожелаю работать журналистом.

Глава 14

Осенью, когда Майлз Роби перешел в предпоследний класс, его отец, разбогатев на летних малярных работах, купил подержанный “меркури кугар” с расчетом на то, что Майлз скоро дорастет до водительских прав. Ко Дню благодарения, однако, Макс трижды попался на превышении скорости и задавил кошку. Майлз был с ним в тот раз и видел, в отличие от Макса, как животное шмыгнуло под колеса, а затем обернулся – кошка лихорадочно крутилась вокруг собственной головы, расплющенной задним колесом “кугара”.

– Что это, черт возьми, было? – поинтересовался Макс спустя несколько секунд после того, как почувствовал толчок. Он подался вперед, держа одну руку на руле, а другой тыча зажигалкой в кончик сигареты.

– Кошка, – вздохнул Майлз, расстроенный тем, что вовремя не заметил животное, не предупредил отца и не спас кошачью жизнь. Когда он ездил вместе с отцом, Майлз чувствовал глубокое родство со всякой живностью, не умевшей бегать быстрее, чем Макс вел машину, то есть, поскольку в штате Мэн не водились гепарды, со всеми живыми душами на свете.

Его отец неукоснительно следовал принципу не сворачивать, чтобы объехать препятствие. Если, к примеру, они ехали по шоссе позади фуры и у фуры лопнула шина, отчего на полосу выбросило большой вогнутый кусок покрышки, Макс давил ее колесам, утверждая, что объезжать было бы куда опаснее, и Майлз по недостатку опыта ему верил. Хотя и подозревал, что Максу просто нравится расплющивать все на своем пути, а потом любоваться достигнутым эффектом. Однажды, годом ранее, путешествуя в автомобиле, купленном Максом до “кугара”, они наткнулись на картонную коробку, стоявшую прямо посреди узкой деревенской дороги. Впереди никого не было, позади тоже, а значит, им хватало времени, чтобы притормозить и сделать полукруг, не трогая коробку, – более того, случись с Максом нехарактерный для него приступ гражданской совестливости, он мог бы остановиться, выйти из машины и оттащить коробку с дороги, – и Майлз был поражен, когда отец прибавил скорости. Майлз изготовился к чему-то вроде взрыва, но коробка – к счастью, пустая – сдулась под машиной, зацепилась за полуось и примерно сотню ярдов тарахтела как бешеная, прежде чем отвалилась, а затем истрепанная, редуцированная до двухмерности, вылетела в кювет.

– Что, если бы в коробке лежали камни? – спросил Майлз.

– Зачем коробке с камнями стоять посреди дороги? – вопросом на вопрос ответил Макс, включая зажигалку на приборной доске и вынимая сигарету из нагрудного кармана.

“Поджидать идиота, который наехал бы на нее на скорости шестьдесят миль в час”, – вертелось на языке у Майлза, но вместо этого он сказал:

– Если бы в ней были камни, мы оба могли мы погибнуть.

– И как бы ты поступил на моем месте? – поразмыслив, осведомился Макс.

Майлз чувствовал подковырку в этом невинном вопросе, но в свои пятнадцать он еще пребывал в уверенности, что сумеет выиграть при любой раздаче:

– Я бы остановился посмотреть, что в коробке, прежде чем наезжать на нее.

– Ну да, – кивнул Макс. – А что, если бы она была набита гремучими змеями? Тогда, открыв ее, ты бы погиб.

Майлз не зря общался с отцом, пусть и с большими перерывами.

– Зачем коробке со змеями стоять посреди дороги?

– Поджидать какого-нибудь дуралея вроде тебя, чтобы он остановился и заглянул внутрь, – ответил Макс, и Майлз страшно пожалел, что минутой ранее придержал язык.

Некоторое время они ехали молча, пока Макс не произнес тоном человека, которому тоже ведомы сожаления, хотя и в довольно абстрактной форме:

– Твоя мать растит тебя в страхе перед всем, что есть в этом чертовом мире. Ты ведь это понимаешь, да?

Майлз предпочел не отвечать.

– Что, если бы в коробке был динамит? – спросил он, давая понять, что дискуссия будет более конструктивной, если примет форму игры и в ней не будет фигурировать его мать.

Макс принял условия, и всю дорогу домой они играли в эту игру, наполняя коробку самыми разными воображаемыми вещами, от пастилы до крокодилов, и домой приехали, надорвав животы от смеха.

Но при наличии трех штрафов за превышение скорости и задавленной кошки судья, которому Макс пытался объяснить причины спешки (кошка в разбирательстве так и не всплыла), не смеялся. И не столько три первых превышения скорости уязвили судью, сколько два последующих, совершенных Максом накануне судебного заседания, в чем судья усмотрел выраженную неспособность к обучению. Максу пришлось сдать водительские права прямо в зале суда, а затем ему велели добираться домой пешком.

Лишенный законных прав, Макс, однако, сперва поехал в магазин стройматериалов, стоявший на шоссе, где приобрел картонную табличку “Продается" и прицепил ее к лобовому стеклу “кугара”. Затем вернулся в город, припарковался прямо у здания суда и потопал домой, где застал сына на кухне за чтением. Обычно Макс Роби предоставлял жене заниматься нравственным воспитанием детей, но, учитывая последние события, ему не хотелось упускать случая преподать сыну важный урок. Он сел за кухонный стол напротив Майлза:

– Отложи книгу на минутку.

Майлз, читавший “Приключения Гекльберри Финна" для дальнейшего обсуждения на уроке английского, как раз дошел до того места, когда Гека похищает его папашка, и у Майлза слегка закружилась голова, когда, подняв голову от книги, он увидел перед собой собственного ухмыляющегося отца. В ту пору у Макса еще были целы все зубы, за вычетом двух, выбитых тем летом, когда Майлз с матерью ездили на Мартас-Винъярд.

– Вот что тебе нужно запомнить насчет копов и юристов и никогда не забывать, – сказал Макс. – Худшее, что они могут с тобой сделать, еще не самое плохое, что может быть. – Он выдержал паузу, чтобы сын переварил эту в муках обретенную мудрость. – Им нравится думать, будто они взяли тебя за яйца, но они ошибаются.

Надо полагать, сообразил Майлз, это было продолжением прерванной дискуссии в машине, когда Макс заметил, что Грейс растит сына в страхе перед жизнью.

– Ты слышишь меня? – требовательно спросил Макс.

Майлз кивнул, после чего Макс, исполнив свой моральный долг, встал и вышел. Пусть без прав и без машины, но две ноги остались при нем, а в те времена в шаговой доступности находилось с полдюжины питейных заведений. После стольких событий в один день Макс не понимал, почему бы ему не наведаться в каждое из них. Домой он ночевать не пришел.

* * *

Итак, когда Майлз по возрасту мог получить права, у него не оказалось машины, чтобы практиковаться самостоятельно, и, соответственно, на уроках вождения он с самого начала был отстающим, а по причине его скудных водительских навыков за руль его пускали куда реже, чем его одноклассников, хотя, по идее, все должно было быть наоборот. Другие ребята определенно умели водить. С ученическими правами они ездили уже с полгода изо дня в день, а на школьные уроки вождения их отправляли затем, чтобы искоренить дурные привычки, привитые им родителями. Продвинутые парни желали водить, высунув локоть в окно, и обожали демонстрировать полный контроль над средством передвижения, поворачивая руль ладонью. Мистер Браун, тренер по бейсболу и преподаватель вождения, видел в этих изъянах генетическое происхождение, а значит, поддавались они исправлению лишь временно – на срок обучения. Куда важнее для мистера Брауна было то, что эти ребята провели за рулем достаточно часов, чтобы не представлять серьезной опасности для жизни мистера Брауна, который в учебной машине сидел рядом с парнишкой-водителем, держа ногу на тормозе под пассажирским сиденьем.

К сожалению, когда Майлз впервые сел за руль учебной машины, он не проехал и квартала, как его, будто саваном, спеленал ужас. Это был не страх разбить машину, отправив на тот свет всех пассажиров, скорее он боялся, что в нем мигом опознают начинающего. И впрямь, смешки на заднем сиденье раздались почти сразу же. Никогда прежде не имевший дела с акселератором, он понятия не имел, что произойдет, если нажать на эту педаль. И опасался, что даже от малейшего надавливания машина рванет вперед и он не сумеет с ней справиться, и оттого Майлз передвигался вдоль по улице со скоростью, не отражавшейся на спидометре. Когда он попробовал добавить газа, машина взбрыкнула.

– Роби, – мистер Браун взирал на него с испугом и изумлением в равных долях, – ты что, совсем не умеешь водить?

Почти в тот же момент Майлз обнаружил, что набирает скорость. Заметил это один из парней на заднем сиденье, сам Майлз с глазами, прикованными к дороге, не смел глянуть на спидометр из страха потерять управление, что мистер Браун приравнивал к смертному греху. Хороший водитель, утверждал мистер Браун, никогда не попадет в ДТП, потому что хороший водитель управляет машиной, не отвлекаясь ни на секунду, и если ты управляешь ситуацией, то катастрофа тебе не грозит.

– Он выжимает сорок вместо двадцати пяти, – сообщили с заднего сиденья.

Мистер Браун мог бы и сам это заметить, если бы сидел прямо, вместо того чтобы искать ремень безопасности. Будучи преподавателем ответственным, он всегда требовал от учеников сперва пристегнуться, а уж потом поворачивать ключ зажигания, но сам он редко пользовался ремнем. Объяснял он это тем, что во время тренировочного вождения при необходимости ему должно быть удобно оборачиваться, инструктируя тех, кто сидит сзади. Особенно когда сзади сидели члены его бейсбольной команды, как было в данном случае. Выяснив, что у Майлза нет ни малейшего шоферского опыта, мистер Браун был вынужден пересмотреть второпях свое отношение к ремню безопасности, каковой застрял между верхней и нижней подушками сиденья. Когда один из бейсболистов сообщил, что Майлз мчит на всех парах, рука мистера Брауна по локоть исчезла между подушками, а ладонью, вылезшей с другой стороны, он на ощупь искал пряжку ремня. Бейсболисты наблюдали за его манипуляциями, и один из них, подавшись вперед, в шутку пожал ладонь мистера Брауна: “Как поживаете, тренер?”

Мистер Браун, ощущая потенциальную опасность, приказал:

– Съезжай к обочине, Роби.

Он с легкостью высвободил ладонь из рукопожатия, но запястье застряло между подушками, и ему постоянно приходилось дергать головой влево, отслеживая действия водителя.

– Я сказал – прижмись к обочине!

Майлз поступил, как ему велели. Скажи ему кто-то для начала сбавить скорость, а потом сворачивать, он бы так и сделал, но ему не сказали. Так что если бы некий обитатель тихой жилой улицы, по которой ехал Майлз, случайно вышел из дома, его ожидало бы прелюбопытное зрелище: учебный автомобиль Имперской старшей школы на скорости сорок миль в час стремительно приближался к обочине, инструктор смотрел назад, словно его первейшей заботой было оторваться от преследователей, пассажиры сзади вжались в сиденье, а водитель покорно ждал дальнейших указаний. Вдобавок чуть дальше, ярдах в пятидесяти, у обочины стояла чья-то машина.

Под мистером Брауном, разумеется, имелась тормозная педаль, но в той позе, в которой он находился, – с правым запястьем, зажатым между подушками, – у него не получалось нащупать педаль, хотя он энергично топал ногой, как ему казалось, по полу. Будь педаль расположена под бардачком, куда на самом деле лупил пяткой мистер Браун, ему бы удалось остановить машину, но педали, конечно, там не было, и от неспособности найти ее мистер Браун впал в затмевающую сознание панику. Не в состоянии решить, что важнее – вызволить запястье или найти педаль, он лихорадочно метался между этим двумя занятиями, не преуспевая ни в одном и непрестанно вопя:

– Роби! Роби! Черт бы тебя драл!

Поскольку перед Майлзом маячила припаркованная машина, он подумал, что сбросить скорость – и даже просто остановиться – наиболее благоразумный маневр в данной ситуации, но метания мистера Брауна сбили его с толку. По-прежнему не сводя глаз с дороги, он предположил, что мистер Браун молотит по педали безрезультатно, а значит, по какой-то невообразимой причине тормозов у автомобиля нет вовсе, и ему, Майлзу, не имеет смысла жать на “ученическую” педаль, но остается лишь надеяться, что в последний момент перед столкновением ему скажут, что нужно делать. Когда приказа не поступило, он резко повернул руль вправо, машина нырнула в канаву, смяла кучу пустых алюминиевых банок и вынырнула на чьей-то лужайке. Краем глаза он заметил адрес на почтовом ящике – Спринг-стрит, 16, – а затем увидел, что гаражная дверь дома № 16 по Спринг-стрит распахнута и внутри пусто, что походило на радушное приглашение.

Внезапные толчки, когда машина преодолевала канаву, оказали благотворное воздействие, высвободив запястье мистера Брауна, однако затем инструктора шарахнуло вправо, и от удара его пулеобразной головы на стекле образовалась паутина из трещинок. И хотя он наконец нашел искомую педаль, воспользоваться ею не смог, лишившись чувств от соприкосновения со стеклом. Спасение пришло в лице хорошего друга Майлза, Отто Мейера младшего (кэтчера во второй цепочке в бейсбольной команде), он рванулся вперед, лег на поверженное тело преподавателя вождения и рукой нажал на педаль. Машина с визгом и скрежетом остановилась буквально в футе от задней стенки гаража, и со стороны все выглядело так, будто Майлз изначально держал курс именно на этот гараж.

– Ручной тормоз? – спросил Отто.

Лежал он вниз головой, отчего голос звучал странно.

Майлз поставил машину на ручной тормоз:

– Спасибо, Отто.

– Все нормально, – ответил Отто. – Вытащите меня отсюда, а?

Двое других, сидевших сзади, исполнили просьбу, и тут Майлз заметил, что мизинец у его друга изогнут под несколько неестественным прямым углом. Сам Отто обратил на это внимание, когда, выключая зажигание, наткнулся выгнутым пальцем на повороти и к.

– Ни черта себе. – С самым добродушным видом Отто показал палец Майлзу, прежде чем вырубиться.

* * *

Не в пример Отто Мейеру мл., мистер Браун затаил вражду и лелеял ее еще долго после того, как впечатляющая шишка у него над виском рассосалась. Будь его воля, Майлза впредь близко не подпускали бы к учебному автомобилю, по крайней мере до тех пор, пока он не научится водить. Дело не в том, что он такой паршивый водитель, объяснял мистер Браун директору, и даже не в том, что он чуть не убил их всех. Мистер Браун отвечает и за бейсбольную команду, которую он надеялся повезти в этом году на юношеский турнир штата, а теперь, по милости Майлза Роби, у тренера вывихнуто запястье на бросковой руке, а у кетчера сломан мизинец, и перчатку на руку ему не надеть. Половина этой треклятой команды посещала курсы вождения, и мистер Браун, опасаясь травм, а то и гибели либо утраты конечностей, не желал рисковать своими ребятами, сажая их в одну машину с парнем, у которого мозгов хватает лишь на то, чтобы съехать в канаву, выпрыгнуть из нее, промчаться по лужайке и вломиться в чужой гараж. И как ему теперь эффективно тренировать команду с этими головными болями, что преследуют его после инцидента с Майлзом? Нет, мистер Браун ратовал за исключение Майлза Роби с курсов вождения и уповал в дальнейшем на разумный подход к отбору учеников, предусматривающий, что любой паренек, записавшийся на курсы, должен иметь хотя бы смутное представление о том, как надо вести себя за рулем.

Директором в то время был Кларенс Бонифейс, его все не любили, потому что он не был уроженцем ни Эмпайр Фоллз, ни ближайших окрестностей. Его кандидатуру предпочли нескольким местным соискателям, давно работавшим в школе, включая мистера Брауна, по той причине, что Бонифейс мог похвастаться (хотя не делал этого) университетским образованием и значительным опытом административной работы в качестве замдиректора крупной старшей школы в Коннектикуте. За два года его верховного руководства в Имперской старшей школе он показал себя человеком серьезным, ответственным и компетентным. Он умел слушать и не торопился обижаться – качества превосходные и необходимые для директора старшей школы, что, однако, не помогло ему найти общий язык с школьным большинством, которое еще до знакомства заклеймило его “кретином”. Как бы то ни было, он молча выслушал предложения бейсбольного тренера по решению “проблемы с пареньком Роби”, терпеливо выждал ради полной уверенности в том, что мистер Браун закончил излагать свои соображения, а затем разразился диким хохотом, который быстро перешел в полноценный истерический припадок, и никто не знал, как привести его в чувство. Бонифейс ржал, потом ухал. Лицо его покраснело, слезы ручьями текли по щекам, и вскоре он начал задыхаться. Секретарша, невероятно взволнованная, принесла ему стакан воды, но его так трясло, что он не смог эту воду выпить.

В итоге им пришлось положить его лицом на ковер, где поначалу он трепыхался, словно окунь на дне лодки, затем свернулся в позу эмбриона и лежал недвижим, сил у него хватало только шептать:

– О господи, мистер Браун, простите. Я не хотел… мне очень жаль… я не смеялся так с самого детства… мой дядя часто щекотал меня, пока я не описаюсь. – Наконец он сумел сесть и прислониться к стене. – Должно быть, я подавлял в себе этот смех с того самого дня, как приехал сюда, – заключил он.

Мистеру Брауну не было никакого дела до всяких там подавленностей, но тренеру в принципе не нравилось, когда над ним смеялись, и тем более если смеявшийся – выходец из Коннектикута. И когда директор облегчил душу за его счет, мистер Браун осерчал. Встав со стула, он гневно воззрился на мистера Бонифейса; тот все сидел, прислонясь к стене и напоминая человека, оказавшегося по другую сторону от расстрельной команды.

– По-вашему, это смешно? – взревел мистер Браун, тыча пальцем в свой правый прищуренный глаз. – Когда в глазах двоится, по-вашему, это смешно?

Он мог бы много чего добавить, но мистер Бонифейс, схватившись за ноющие ребра, взмолился:

– Прекратите… пожалуйста… мистер Браун, я вас прошу… я не выдержу… вы меня убиваете…

Мистеру Брауну ничего не оставалось, как покинуть кабинет директора в ярости и твердой решимости противиться отныне всему, что предложит мистер Бонифейс, используя любую возможность, чего бы это ему ни стоило, и эта решимость месяц спустя лишь окрепла, когда, столкнувшись с мистером Бонифейсом в коридоре, тренер заметил, как затряслись плечи директора, – не иначе, он вспомнил об инциденте с Роби. Мистер Браун был не склонен разделить его веселье. Письменное указание, полученное им от директора на следующий день после их встречи в кабинете, было кратким и недвусмысленным: “Вы продолжите обучать Майлза Роби на курсах вождения, для которых по заведенному порядку предварительная подготовка не требуется. В дальнейшем, надеюсь, вы сумеете уделять ему, как и любому другому школьнику, желающему научиться водить, полное и безраздельное внимание”.

Годом позже, когда мистер Бонифейс внезапно скончался от массивной эмболии, мистер Браун бойкотировал похороны, заметив в кругу друзей: “Ну и кто теперь смеется?” От него, кажется, ускользало то существенное обстоятельство, что сам он при этом не смеялся.

* * *

Словом, Майлзу после провального начала разрешили продолжить. Мистер Браун, впрочем, не скрывал, что доигрывать этот матч его вынудили, и он был явно разочарован тем, что до конца учебного года происшествий на занятиях более не случалось. Правда, он редко пускал Майлза за руль, разве что когда отрезок пути был абсолютно прямым, а совершать параллельную парковку Майлзу было строго запрещено. По окончании курса мистер Браун сообщил Майлзу, что тому выставят неудовлетворительную оценку, и добавил: за все те годы, что он преподает в школе вождение, ему еще ни разу не попадался столь бездарный ученик. А также выразил искреннюю надежду, что впредь Майлз будет продвигаться по жизни на своих двоих.

Мистер Бонифейс, понимая, что из всех мстительных, противных местечковых дебилов в его школе мистер Браун был самым тяжелым случаем, и получив от него табель с отметками, попросил Майлза отвезти его домой в его автомобиле. Для обоих это было очень нервной поездкой, однако они благополучно добрались до места и лишь тогда сообразили, что Майлзу придется топать через весь город обратно, после чего поменялись местами и директор подбросил ученика до дома.

– Говоришь, у тебя было мало возможностей практиковаться? – спросил мистер Бонифейс. Майлз ответил утвердительно, хотя ему было стыдно признаваться в отсутствии на данный момент машины в семье. – Мистер Браун выставил тебе неудовлетворительную оценку, – сообщил директор.

– Ну… – пожал плечами Майлз, – я же его чуть не убил.

– И тем не менее, – мистер Бонифейс словно перебирал в уме длинный перечень смягчающих обстоятельств, способных послужить к оправданию убийцы мистера Брауна, – я поговорю с ним.

С исполнением обещания он медлить не стал, в тот же день позвонив мистеру Брауну домой:

– За двадцать пять лет я ни разу не повышал отметку, поставленную преподавателем, но сейчас готов это сделать, если вы сами не повысите.

Мистеру Брауну не надо было пояснять, о ком речь.

– У паренька Роби неуд. Он меня чуть не прикончил, будь он проклят.

– Я много размышлял об этом, – с тоскливой ноткой в голосе произнес директор, – поверьте.

Мистер Браун на лету обычно не схватывал, но в данном случае расшифровал намек мгновенно:

– A-а… Ну так вам от меня никуда не деться. И мы оба знаем, что вы не имеете права менять отметку, поставленную преподавателем.

– А вы никуда не денетесь от Майлза Роби. С неудом ему придется снова пройти курс вождения. Вам такая мысль в голову не приходила?

Не приходила. До сих пор никто у мистера Брауна не оставался на второй год.

– И, откровенно говоря, многие ваши бейсболисты слабоваты в академическом плане. Будет жаль, если Джеймса Минти, к примеру, в выпускном классе сочтут неуспевающим. Вероятно, в следующем году английский у него будет вести Глэдис. Весьма вероятно.

Глэдис была женой мистера Бонифейса, и всякий раз, когда мистер Браун по глупой оплошности обращался к ней письменно, она возвращала ему листок с исправленными грамматическими ошибками.

– Я изменю оценку, – сказал мистер Браун.

– А заодно извинитесь перед Майлзом Роби.

– Ни за что, – ответил мистер Браун. – Даже за десяток таких, как Джимми Минти. Даже за тысячу.

– Послушайте, как можно ненавидеть шестнадцатилетнего мальчика? – увещевал директор. – Как может учитель ненавидеть ученика?

– И что в этом такого ужасного? – поинтересовался мистер Браун. – Вы же меня ненавидите, разве нет?

Мистер Бонифейс, как честный человек, счел этот довод убедительным.

* * *

Майлз почти расстался с надеждой сдать на права в обозримом будущем, как однажды вечером мать вернулась с работы с потрясающей новостью: миссис Уайтинг выразила желание помочь ему в качестве временного инструктора. Мало того, практиковаться она предлагала на ее новеньком “линкольне”. Майлз бы настолько ошарашен, что не смог найти предлог для отказа, хотя ему очень хотелось. Дело было не в миссис Уайтинг, в ту пору он с ней только здоровался при редких встречах; проблемой была ее дочь Синди.

Что касается взаимных симпатий, правила сближения в Имперской старшей школе были подробными и, однако, недвусмысленными – четкая последовательность действий, разработанная еще в средней школе, ряд директив, известных и внятных, словно они были вывешены на дверях учебного заведения. Если ты девочка и тебе понравился некий мальчик, ты должна обратиться к подружке с просьбой порасспросить о нем кого-то из его друзей. Этот контакт являлся первым раундом длительных сложных переговоров, причем на начальных этапах переговоры вели друзья и подружки. Допустим, друг мальчика А сообщил подруге девочки Б, что мальчик считает девочку “очень ничего” либо, в случае более сильных чувств с его стороны, “офигенной”. Люди, поднаторевшие в таких делах, знали, что продвигаться нужно не торопясь, чрезмерный ажиотаж может только застопорить процесс, и надолго. Возможно, девочка инициировала переговоры сразу с несколькими компаниями, и ни один мальчик, известный тем, что считает девочку “офигенной”, не обрадовался бы, узнав, что она числит его всего лишь “прикольным”. Друзьям-переговорщикам всякий раз аккуратно подсказывали, сколько эмоциональной валюты они могут истратить, ибо неконтролируемое расходование эмоций вело к инфляции, снижая ценность чувств с обеих сторон. Когда уровень нежных отношений, обеспечивающий комфортную зону для обоих, был наконец согласован, главным героям полагалось встретиться, чтобы совершить ритуальный обмен – колечки, куртки, фотографии, брелоки для ключей, все шло в ход – и тем самым скрепить сделку исходя из того, что посредники представили влюбленных друг другу в правильном свете.

У калеки Синди Уайтинг подруг, конечно, не водилось, и завязывать романтические отношения от ее имени было некому. Не попади она в детстве под машину, Синди, с ее богатыми родителями и отменным происхождением, оказалась бы если не на самом пике социальной пирамиды, то уж точно очень близко к вершине, но, хотя все с нею были приветливы, факт оставался фактом: Синди – калека. Не то чтобы кого-то радовали ее увечья, просто невозможно было притворяться, что она не то, чем является. Без посредницы ей ничего не оставалось, как выступить от своего лица, что она и сделала однажды в столовой, когда Майлз, проходя мимо, остановился, чтобы взять ее поднос с грязной посудой.

– Я люблю тебя, – сказала она без всякой преамбулы.

Майлз и сам испытывал трудности по части сближения – помимо тех, что создавала Синди Уайтинг. Друзья у него имелись – ребята вроде Отто Мейера младшего, с семейным статусом, как и у Майлза, пусть невыдающимся, но приемлемым, – и они могли бы успешно, хотя и неуклюже уладить его сердечные дела, но Майлз совершил промах, влюбившись вне системы – в девушку по имени Шарлин Гардинер, которая работала официанткой в непритязательном заведении в старом центре города и была на три года старше Майлза. Система была попросту не приспособлена для того, чтобы оказывать помощь ребятам, когда они по глупости влюблялись вне заданных параметров, и это означало, что и Майлз Роби, и Синди Уайтинг действовали на свой страх и риск.

Он знал, что Шарлин Гардинер влюблена в него не больше, чем он в Синди Уайтинг, но Майлза это не останавливало. Он искал ее общества, в основном – сидя за столиком в “Имперском гриле” и пялясь на нее с собачьей преданностью, а чтобы не торчать за столиком в одиночестве, он почти каждый день уговаривал Отто Мейера мл. составить ему компанию в ресторане после уроков. Поэтому он отлично понимал, в какую эмоциональную передрягу угодит, если согласится на предложение миссис Уайтинг давать ему уроки вождения. Его вырвут из орбиты Шарлин Гардинер, переместив в орбиту Синди Уайтинг. И в ее гравитационном поле он будет чувствовать себя одиночкой, брошенным на произвол судьбы. А обращаться за помощью к матери бесполезно. Лютая жестокость школьных влюбленностей вгоняет почти всех взрослых в коллективную амнезию. Пережив этот ужас в свое время, они запирают соответствующие воспоминания в самый темный отсек подсознания, складируя их там навеки, потому что размышлять об этом невыносимо. И чем сноровистее вы были в школьных романтических играх, тем глубже захоронены ваши постыдные воспоминания. По этой причине родители столь часто испытывают смутное беспокойство, глядя на своих детей-старшеклассников, но каменеют при мысли расспросить отпрысков об их социальной жизни. Разбитое сердце, утешают они себя, – “неизбежный этап взросления”.

Грейс Роби была исключением из этого правила. Она почему-то не забыла о школьных ужасах. Она уже несколько лет работала у миссис Уайтинг и каждый день видела, в каком настроении Синди возвращается из школы, что только обостряло ее врожденную эмпатию.

– Сил нет на это смотреть, Майлз, – призналась она однажды вечером. – Как можно подвергать ребенка остракизму, изо дня в день разбивать ей сердце! Мы рождены, чтобы исполнить свой долг, Майлз. Ты помнишь об этом, да? Свой моральный долг!

Майлз не мог не согласиться с матерью, хотя предпочел бы более широкое толкование местоимения “мы”. Он не отказывался участвовать, но склонялся к тому, чтобы распространить моральную ответственность за Синди Уайтинг на всех жителей Эмпайр Фоллз, обязав каждого время от времени вносить свой посильный вклад в виде доброго слова или поступка, и все были бы довольны. Он подозревал, однако, что у его матери на уме нечто совсем иное. И Майлз был заранее уверен, что мать скептически отнесется к его идее разделить бремя в лице Синди Уайтинг с другими людьми. Большинство, скажет она, от своей “доли” откажется. Грейс верила, что те, кто ясно понимает свой долг, призваны Господом воодушевлять, не жалея сил, нравственно слепых. И в случае с Синди Уайтинг, говоря “мы”, она имела в виду “ты”.

Тогда же кое-что еще тревожило Майлза, но ему пришлось бы сильно постараться, чтобы объяснить словами, что именно его тревожит. Потеряв работу на фабрике и устроившись к миссис Уайтинг, его мать казалась ему другой, не такой, как прежде, словно ее жизнь перешла в некое иное состояние. У этой перемены имелись и внешние признаки, не настолько явственные, чтобы ткнуть в них пальцем, но хотя трансформация происходила медленно, он не мог ее не замечать. С Мартас-Винъярда Грейс вернулась в глубоком горе, и сперва Майлз думал, что она будет вечно тосковать по Чарли Мэйну. Однако с тех пор, как Грейс начала работать у миссис Уайтинг, ее тоска постепенно развеивалась – в том же ритме, в каком мать обживала новую территорию. Счастливой она не выглядела, скорее спокойной, хотя и это определение тут не слишком годилось. Как и “смирившаяся” – при том что горевала Грейс явно меньше. Будто ей открылась тайна, которую она всю жизнь тщилась разгадать, и новое знание, мало что изменив, сделало ее существование более сносным. Дома она все реже “воспитывала” и Майлза, и его отца (когда Макс осчастливливал их своим присутствием, разумеется).

Майлза она любила по-прежнему, в этом он не сомневался, и все же что-то между ними изменилось. Ее рабочий день у миссис Уайтинг длился долго, и когда мать наконец возвращалась вечером домой, то появлялась словно из другой вселенной и порою сидела с полчаса за кухонным столом, оглядывая их маленький дом как нечто странное, загадочное и совершенно непостижимое. А иногда Майлз ловил на себе ее взгляд, и она смотрела на него так, будто и он был загадкой, чужаком, из тех, кого она некогда хорошо знала, но после пластической операции, проведенной искусным хирургом, уже не была уверена, тот ли он, за кого себя выдает.

Ее вопрошающий взгляд Майлз объяснял естественными причинами. За год до окончания школы он вымахал на несколько дюймов и теперь был выше обоих родителей, так что, возможно, физическое взросление сына как-то подействовало на мать. Если его мальчишеская страсть лазать по деревьям пугала Грейс до смерти, то теперь она меньше за него боялась. Однако иногда выражение ее лица наводило на мысль, что она предвидит его судьбу во всей ее неизбежности, – судьбу, которую она сама бы для него не выбрала, и бесстрастность, с каковой она воспринимала увиденное, Майлз находил страшноватой.

Будущее их семьи Грейс волновало теперь куда меньше – о деньгах она более не беспокоилась, хотя неизбывная ненадежность Макса гарантировала лишь существование от зарплаты до зарплаты, – взамен Грейс погрузилась в проблемы семьи Уайтингов. В особенности она переживала за Синди, и ее заботливость по отношению к девочке граничила с наваждением. Каждый день она допрашивала Майлза, как Синди чувствовала себя в школе, хотя прекрасно знала, что они с Майлзом занимаются вместе только по одному предмету. Снова и снова мать требовала от Майлза обещания не допускать, чтобы Синди сидела одна за ланчем, и он в который раз объяснял: Синди далеко не каждый день появляется в столовой, или приходит позже вместе с кем-нибудь из преподавателей, или когда Майлз уже съел половину ланча. Иногда, кстати, она сидела за столом рядом с мистером Бонифейсом.

Но кое-что Майлз опускал. Он не рассказывал матери, как часто Синди сидит одна с краю стола, рассчитанного человек на двадцать с лишним, тогда как на другом краю сгрудились хохочущие шумливые ребята, будто намеренно ее не замечающие. Постороннему человеку, впервые оказавшемуся в столовой, померещилось бы, что, в отличие от ее одноклассников, Синди сделана из иного, более тяжелого материала и ребятам приходится группироваться на другом конце стола, чтобы тот не опрокинулся. Также Майлз не посвящал мать в свои собственные изобретательные методы держать данное ей слово: поев в компании друзей, вставать из-за стола почти перед самым звонком на урок и подходить к Синди всего минуты на две; случалось, он подгадывал так, что подходил к ней, когда звонок уже звенел, и он едва успевал убрать ее поднос, а о том, чтобы подсесть к ней, уже не могло быть и речи. Проблема, однако, заключалась в том, что эти хлипкие знаки внимания даже Майлзу в его шестнадцать лет виделись равно избыточными и недостаточными: он делал больше, чем кто-либо, и куда меньше, чем требовала совесть. А совесть у него имелась. Ее наличие он болезненно ощущал – будто нож воткнули в его неуступчивое сердце – каждый раз, когда Синди приветствовала его улыбкой, исполненной надежды.

Но не только о Синди Уайтинг заботилась его мать. Постепенно Грейс начала вникать во все, что происходило в особняке Уайтингов. Она приходила домой, обеспокоенная бабочками-мешочницами, оплетавшими шелковистыми коконами кусты гортензии; она волновалась из-за креветок, купленных в супермаркете, – не утратят ли они свежести к субботнему собранию членов больничного комитета; ее тревожило, что особняк за рекой слишком обособлен от города и его обитатели могут стать легкой добычей для всякого сброда, шныряющего по ту сторону Железного моста.

Хотя временами рассеянная и как бы отстраненная, мать была вдвойне благодарна Майлзу за помощь по дому. Он научился готовить ужин себе и младшему брату, и Грейс могла спокойно доверить ему покупку самого необходимого – навроде туалетной бумаги, стирального порошка и молока.

– Ума не приложу, почему я не могу ни на чем сосредоточиться, – жаловалась она Майлзу, когда забывала что-то купить или оплатить вовремя счет за телефон. – Честное слово, не знаю, где витают мои мысли.

Майлз точно знал где, ему все было ясно, но он так сильно любил мать, что не мог сказать об этом вслух. Грейс нашла себе другую семью.

* * *

Миссис Уайтинг казалась искренне расположенной к Майлзу, что его удивило: обычно молодежь миссис Уайтинг только раздражала. И она не думала скрывать своего отношения к подросткам: всех поголовно необходимо держать в учреждениях для психически больных преступников до тех пор, пока из их лексикона не будет вычищено словечко “прикольный". Прочих своих радикальных воззрений она тоже никогда не утаивала. Каждый день ровно в 3.35 она подъезжала на “линкольне" к старшей школе. Уроки заканчивались в 3.20, но к тому времени вдоль улицы выстраивались школьные автобусы и ученики из всех четырех параллелей валом валили из четырех дверей – столпотворение оголтелых, куда нетвердо стоявшей на ногах девочке соваться не следовало. Впрочем, у Синди уже выработалась привычка ждать, пока рассосется толпа. Когда они с матерью куда-нибудь выбирались, они всегда оказывались по одну сторону с перепуганными стариками, родителями с маленькими детьми и людьми застенчивыми и робкими, пока сильные и проворные освобождали проходы. Они избегали универмагов, очередей за мороженым и попкорном на озерном берегу – всего, что грозило толкотней. За свою недолгую жизнь Синди усвоила: если проявить терпение, мороженого и попкорна ей хватит за глаза и она сможет полакомиться этими вкусностями точно так же, как ее подвижные и бойкие сверстники. Вот только не с ними вместе.

Итак, когда автобусная флотилия отчаливала, до отказа груженная имперскими вандалами и гуннами, готами и вестготами, лишь тогда “линкольн" въезжал на полосу с маркировкой “ДЛЯ ШКОЛЬНЫХ АВТОБУСОВ”. Майлз был благодарен миссис Уайтинг за уроки вождения, но он сразу же понял, во что ему обойдется этот инструктаж. Отныне, вдобавок к жестам доброй воли в столовой, от него требовалось проводить минут десять-пятнадцать в обществе Синди после занятий, пока они дожидались ее мать. Хотя оба учились в одной параллели, классные комнаты у них были разные, поэтому Майлз, после того как схлынет первая волна школьников, помогал Синди собрать ее вещи и донести до главного входа. В теплую погоду они ждали снаружи, пока не сообразили, что, оставаясь внутри, насмешек огребут много меньше.

Понятно, для Синди Уайтинг насмешки не были новостью. В начальной школе – жестокие пантомимы одноклассников, изображавших, как она переваливается с ноги на ногу, будто насмотрелась старых фильмов про Франкенштейна, в которых это чудище держало руки в стороны, чтобы не упасть. “Походка Уайтинг”, так они это называли, и соревновались между собой на самое “похожее” воспроизведение пластики Синди. На игровой площадке во время большой перемены нередко можно было увидеть трех-четырех репетирующих мальчиков: они натыкались на качели, потом горку и сметали рукой встречные предметы. “Походка Уайтинг” была столь греющей душу забавой, что ей предавались и в средней школе – до того дня, пока там не появилась старшеклассница Шарлин Гардинер. Забежав на секунду, чтобы передать забывчивому младшему брату деньги на ланч, она увидела в коридоре группу мальчиков, которые следовали по пятам за девочкой Уайтинг, подражая ее походке. Когда Синди оборачивалась, мальчики застывали с невинным видом. Шарлин Гардинер рассвирепела и осведомилась у них с испепеляющим презрением в голосе, когда же они наконец повзрослеют.

Для мальчиков, учившихся в средней школе, неодобрительное замечание из уст Шарлин Гардинер было весомее всех прочих, поскольку Шарлин обладала самыми головокружительными буферами во всем Эмпайр Фоллз и конкуренток у нее не было. Один из группы имитаторов, Джимми Минти, предыдущим летом увидел ее в бикини на озере и потом весь осенний семестр грезил Шарлин, нагнувшейся за лосьоном для загара. От сомнения в твоей зрелости, высказанного Шарлин Гардинер, мошонка определенно скукоживалась, и с того дня игра в “походку Уайтинг” стала не прикольной, а те, кто ею увлекался ранее, решили, что они, как и было велено, наконец повзрослели.

Возможно, этим объясняется великое облегчение, снизошедшее на них в первый день весеннего триместра, когда они обнаружили, что Синди Уайтинг уже не в одиночестве дожидается, пока мать возьмет ее под свою защиту, но на пару с Майлзом Роби. Конечно, потешаться над Синди Уайтинг по-прежнему было не прикольно, но в качестве половины пары она опять стала законной добычей, пусть даже за мишень для новой серии издевок старательно выдавали Майлза. Парни из тех, кто уже обзавелся водительскими правами, под рев двигателей покидали парковку, сигналили и, высунувшись из окон, громко подбадривали Майлза в его сексуальных начинаниях, пока он вместе с Синди Уайтинг сидел на каменной скамье, подаренной школе выпускниками 1943 года.

Еще приятнее было показать парочке голый зад; впрочем, произошло это лишь однажды, поскольку голозадые пали жертвой невезения и собственной непредусмотрительности. Их целью было нанести оперативно-тактический удар по двум лузерам на каменной скамье, но стоило им выставить в окошки набирающего скорость автомобиля свои прыщавые задницы, как на пороге школы возник мистер Бонифейс, привлеченный завыванием клаксонов. От явившегося ему зрелища он остолбенел и не сводил глаз с автомобиля, пока тот не скрылся за углом. Вихляющие задницы могли принадлежать кому угодно, разумеется, но мистер Бонифейс запомнил машину, затем быстро ее идентифицировал и временно отстранил от занятий искомых школяров. К их несчастью, директор счел, что задницы предназначались ему, и парни долго маялись, придумывая, как вывести его из этого заблуждения. Вряд ли признание в том, что голые зады они демонстрировали не столько директору, сколько юной калеке, нашло бы у него понимание.

Но и ожидание внутри школы не страховало от насмешек. Однажды школьная бейсбольная команда в полном составе – под предводительством ухмыляющегося мистера Брауна – вывалила из раздевалки и устремилась рысцой к бейсбольному полю, скандируя на ходу: “Вперед, Роби, вперед!” Впрочем, их улюлюканье подействовало на Майлза куда сильнее, чем на Синди Уайтинг, которая то ли не поняла подтекст, то ли притворилась, будто не понимает.

– Что они хотели этим сказать? “Вперед, Роби, вперед”? – ангельским голосом поинтересовалась она, и Майлз, уже красный как рак, заалел еще ярче.

Надеясь удержать Синди от повторных объяснений в любви, Майлз направлял их беседы по нейтральному академическому руслу и часто помогал Синди с домашними заданиями, особенно по английскому языку и литературе – предмету, по которому он был одним из первых, а она среди отстающих. По мнению Майлза, Синди не понимала прочитанного не по глупости, но из упрямства. Она гневно порицала всех и каждого писателя из школьной хрестоматии за то, что не находила ни смысла, ни надобности в их произведениях, а когда Майлз пытался объяснить трудный отрывок или авторский замысел, ее лицо каменело в угрюмой беспомощности. Особенно ее бесила поэзия. “Поросячьей латынью” величала она поэзию, языком для своих, выдуманным исключительно с целью вгонять в неловкость и растерянность тех, кто не в курсе. Майлз отвечал, что поэты шифрованных жаргонов не изобретают, а их стихи не так уж трудны для понимания, как утверждает Синди, однако самые простые и очевидные метафоры вгоняли ее в ступор, а на более сложные формы образности она реагировала гневным возмущением.

– Тут все просто, – говорил Майлз. – Это называется олицетворением. Человек, от чьего имени написано стихотворение, сравнивает смерть с возницей. “Мне было невмочь заехать за Смертью, и она, сев на козлы, примчалась за мной”.

– Если она это имеет в виду, то почему прямо не сказать?

– Она и говорит. – Майлз ткнул пальцем в строчку.

Непонимание столь простых вещей приводило Майлза в замешательство. Ему казалось, что у кого-кого, но у Синди поэзия Эмили Дикинсон должна была вызывать самые теплые чувства, однако девушка отказывалась даже взглянуть на страницу. Стихотворение выставило ее дурочкой, и она больше не желала иметь с ним дело. Чем дольше она пялилась бы на строчку, тем более убеждалась в абсолютной неоправданности существования этого или любого другого стиха.

– Почему не сказать все как есть? – не сдавалась Синди.

Майлз счел за благо не отвечать на вопрос и, стараясь не выдать раздражения, сказал:

– Ну теперь-то ты понимаешь, когда я объяснил?

– Нет, – упрямилась Синди, и словно для того, чтобы лишить Майлза возможности и дальше просвещать ее, размашисто захлопнула учебник, сунула его в свою холщовую сумку, взгромоздилась на костыли и поковыляла в туалет.

Рассерженная и торопившаяся покончить с поэзией, она не закрыла сумку, и Майлз заметил втиснутую между учебниками тонкую книжечку в бумажном переплете явно не академической направленности. Копаться в чужих вещах непозволительно, но Майлзу было крайне любопытно, какого рода чтение способно привлечь ту, кто столь воинственно сопротивляется изысканной речи. На обложке был нарисован летний лагерь; две девочки подросткового возраста крались в лес следом за двумя мальчиками, их ровесниками, знаками приглашающими составить им компанию. Все это выглядело достаточно невинно и напоминало книжки, которые читают девочки лет тринадцати на девичниках с ночевкой, и поэтому Майлз удивился, обнаружив, что содержание этой книжки – по крайней мере, на странице с загнутым уголком – смахивало на мягкое порно. В абзаце, попавшемся ему на глаза, две девочки – вероятно, те же, что были изображены на обложке, – тайком подсматривали за полудюжиной мальчиков, дурачившихся в реке. Все мальчики были нагишом, и один из них, Джулс, удостоился особого внимания девочек. “Штуковина между его ног была такой странной и волнующей, что киску Пэм будто пощекотали”, – прочел Майлз. Этот сантимент определенно не требовал искусной отделки. Он успел сунуть книжку обратно в холщовую сумку, прежде чем Синди вышла из туалета.

– И более того, – продолжила она дискуссию с того места, на котором они остановились, – я не верю, что ты сам понимаешь поэзию. По-моему, ты только притворяешься.

– Ладно. – Интерес к спору о достоинствах поэзии у Майлза пропал.

К его ужасу, от прочитанного отрывка, сколь бы примитивным ни был его смысл, у Майлза случилась эрекция, а то, что Синди Уайтинг читает, и, вероятно, взахлеб, подобные книжки, лишь усугубляло ситуацию. Когда она опустилась на скамью рядом с ним, для него это было все равно как если бы она уселась голышом, и ему вспомнилось, как на прошлой неделе она смотрела на потешавшихся над ними голозадых, на их ягодицы и болтавшиеся гениталии, выставленные в окна автомобиля, и на лице ее отражалось не совсем то, чего он ожидал.

– По-моему, вы все только притворяетесь, – упрямо твердила Синди. – И почему ты так на меня глядишь?

Но в этот момент снаружи засигналили, и они увидели черный “линкольн” у обочины. Майлз вскочил, повернулся к Синди спиной и затем некоторое время наводил порядок в своем рюкзаке, пока сам не пришел в норму, а когда вздохнул посвободнее, странная мысль мелькнула в его голове. “Линкольн” напомнил ему об экипаже Смерти из стихотворения Эмили Дикинсон.

* * *

Под руководством миссис Уайтинг Майлз с каждым днем водил все лучше, чему во многом поспособствовал самый первый урок. После того как они поменялись местами и Майлз осторожно вырулил на полосу, миссис Уайтинг велела ему снова прижаться к обочине: – Дорогой мой, ты всегда такой?

Вопрос в сочетании с тем, как она смотрела на него, вызвал у Майлза ощущение собственной неполноценности, распространявшейся не только на водительское мастерство, – миссис Уайтинг словно намекала на некий крупный изъян в его характере.

– Такой какой? – машинально произнес он.

– Как бы парализованный страхом.

– Это очень хороший автомобиль, – промямлил Майлз.

– A-а, вот оно… – протянула миссис Уайтинг, радуясь сделанному ею открытию… какому, знать бы только.

Она все еще пристально глядела на него, и Майлз забеспокоился, наладится ли у них общение или она всегда будет говорить загадками. Мать предупредила его, сказав, что людей, подобных миссис Уайтинг, он прежде не встречал, и теперь он понимал, почему Грейс уклонилась от более подробных объяснений.

Миссис Уайтинг была на несколько лет старше его матери, следовательно, прикинул Майлз, ей сейчас лет сорок пять либо ближе к пятидесяти, но если она и выглядела на свой возраст, возникало странное впечатление, что этот возраст ей не к лицу. Майлз сознавал, что Грейс некогда была очень красивой женщиной, и порою, хотя в последнее время все реже и реже, ее былая красота давала о себе знать. За годы, минувшие с их отпуска на Мартас-Винъярде, Грейс прочно обосновалась в среднем возрасте, как и все матери его друзей и знакомых. Удивительно, но одного взгляда на миссис Уайтинг хватало, чтобы понять: ни красивой, ни, возможно, просто хорошенькой она никогда не была. Ее дочь, если бы не увечье, вынудившее ее превращаться в юную женщину под неумолчный гул насмешек, могла бы вырасти куда более миловидной. И однако с того момента, когда миссис Уайтинг поинтересовалась, всегда ли Майлз такой испуганный, эта женщина определенно излучала сексуальность, какую за свои шестнадцать лет он не замечал ни в одной из ее ровесниц. Неполноценность, которую она заставила его почувствовать, была сексуальной, с ужасом сообразил Майлз, и его щеки запылали от стыда.

– Вот оно – что? – спросил он и тут же пожалел об этом.

– Я о твоей маме, – пояснила миссис