Book: Дистанция спасения



Дистанция спасения

Саманта Швеблин

Дистанция спасения

Моей сестре Памеле

В первый раз за долгое время она опустила глаза и посмотрела на свои руки. Если и с вами когда-нибудь такое случалось, вы поймете, о чем я говорю.

Джесси Болл Комендантский час

Samanta Sweblin

Distancia de rescate


Перевод с испанского Натальи Богомоловой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко


© Samanta Sweblin, 2014

© Patrice Ganda, иллюстрации на обложке

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2018

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2018

© ООО “Издательство ACT”, 2018 Издательство CORPUS ®


Они похожи на червей.

На каких именно червей? Просто на червей, потому что они повсюду.

Это говорит мальчик, вернее, шепчет мне на ухо, а вопросы ему задаю я.

Они, эти черви, внутри, в теле?

Да, в теле.

Земляные черви?

Нет, совсем другие.

Вокруг темно, и я ничего не вижу. Простыни жесткие, они сбиваются подо мной в складки. Не могу даже пошевелиться, говорю я.

Это из-за червей. Надо набраться терпения и ждать. А тем временем давай попробуем отыскать точное место, где появляются черви.

Зачем?

Это очень важно, для всех важно.

Я пытаюсь кивнуть, но тело меня не слушается. Мальчик спрашивает:

А что еще происходит в саду, там, у твоего дома? Я тоже в саду?

Нет, тебя там нет, а вот Карла, твоя мама, она там. Я познакомилась с ней несколько дней назад, когда мы только-только поселились в этом доме.

Что делает Карла?

Допивает свой кофе и ставит чашку на траву рядом с шезлонгом.

А потом?

Встает и уходит, правда, забывает надеть шлепанцы, они так и остаются на лесенке у бассейна, но я ничего ей про шлепанцы не говорю.

Почему?

Хочу посмотреть, что она собирается делать.

Ну и что она делает?

Вешает сумку на плечо и направляется к машине прямо в своем золотистом купальнике. Нас с твоей матерью как-то сразу потянуло друг к другу, правда, иногда случаются короткие вспышки взаимной неприязни, у меня точно случаются, но такого рода перемены настроения зависят от конкретной ситуации. Скажи, а ты уверен, что мне так уж надо непременно останавливаться на мелких деталях? Разве у нас есть на это время?

Детали, они очень важны. А как вы с Карлой оказались в саду?

Мы только что вернулись с озера, но твоя мама наотрез отказалась зайти к нам в дом.

Она не хочет причинять тебе лишнего беспокойства.

А что она, интересно знать, называет беспокойством? Зато теперь мне приходится бегать туда-сюда – сначала за лимонадом, потом за кремом от солнца. Вряд ли это значит не причинять мне лишнего беспокойства.

Скажи, зачем вы ездили на озеро?

Она хотела, чтобы я поучила ее водить машину, сказала, что с давних пор мечтает сесть за руль, но, когда мы оказались у озера, ни у нее, ни у меня не хватило на урок терпения.

Что она сейчас делает в саду?

Открывает дверцу моей машины, садится за руль и что-то ищет у себя в сумке. Я приподнимаюсь с шезлонга, спускаю ноги на траву и жду. Слишком жарко. Потом Карле надоедает рыться в сумке, и она обеими руками берется за руль. Так и сидит какое-то время, глядя на ворота, а может, куда-то за ворота – например, на свой дом, который стоит чуть дальше.

А еще что? Почему ты замолчала?

Знаешь, я как-то вязну в этом рассказе, и, хотя все прекрасно вижу, иногда мне бывает трудно продвигаться вперед. Скажи, это из-за лекарства, которое вкалывают мне сестры?

Нет.

Но ведь я умру через несколько часов, правда, умру? Странно только, что я так спокойна. И хотя ты ничего мне про это не говоришь, я все равно все понимаю, но только вот признаться себе самой в чем-то таком совершенно немыслимо.

Все это не важно. Мы только зря теряем время.

Но ведь это правда, да? Правда, что я умру?

Что еще происходит в саду?

Карла опускает голову на руль, ее плечи едва заметно вздрагивают, она плачет. А как ты думаешь, мы сумеем отыскать точное место, где появляются черви?

Продолжай и не упускай ни одной детали.

Карла не издает ни звука, но я уже не могу оставаться на прежнем месте. Встаю и иду к ней. Карла понравилась мне сразу, в тот самый день, когда я впервые увидела ее. Она несла два пластмассовых ведра под палящим солнцем. На ней был рабочий джинсовый комбинезон. Рыжие волосы собраны в большой пучок. Со времен своей юности я ни у кого не встречала такой прически. Я первая предложила ей лимонада, а потом, на следующее утро, пригласила выпить со мной мате – и на следующее тоже, и еще на следующее. Скажи, это важные детали?

Точное место, оно наверняка таится в одной из деталей, будь очень внимательна и ничего не упускай.

Я иду по саду. Огибаю бассейн и через большое окно заглядываю в столовую. И вижу, что Нина, моя дочка, по-прежнему спит в обнимку с большим плюшевым кротом. Потом я сажусь в машину, с другой стороны, рядом с водительским местом. Но дверцу оставляю открытой, да еще опускаю стекло, потому что внутри тоже очень жарко. Пучок на голове у Карлы слегка перекосился и съехал набок. Почувствовав, что я в машине, опять рядом с ней, Карла откидывается на спинку кресла и смотрит на меня. – Если я расскажу тебе об этом, – говорит она, – ты больше не захочешь со мной знаться.

Я раздумываю, как ей ответить: может, отделаться какой-нибудь пустой фразой, вроде “Перестань, Карла, ради бога, перестань, это ведь просто смешно”, – но не говорю ничего и смотрю на ее ступни, крепко стоящие на педалях. Смотрю на пальцы ног, на длинные ноги, на тонкие, но сильные руки. Меня смущает и удивляет мысль, что женщина, которая на десять лет старше меня, выглядит гораздо лучше, чем я.

– Если я расскажу тебе об этом, – говорит она, – ты не позволишь ему играть с Ниной.

– Карла, ради бога, с чего ты взяла, что я не позволю им играть вместе?

– Не захочешь, Аманда, – повторяет она, и глаза ее наполняются слезами.

– Как его зовут?

– Давид.

– Он твой? Твой сын?

Она кивает. Ее сын – это ты, Давид.

Знаю, продолжай.

Она вытирает слезы косточками пальцев, позвякивая при этом своими золотыми браслетами. Я никогда не видела тебя, Давид, но, когда в разговоре с сеньором Хесером, агентом по недвижимости, у которого мы сняли дом на время отпуска, я обмолвилась, что часто встречаюсь с Карлой, он тут же спросил, познакомилась ли я уже и с тобой тоже. Карла сказала:

– Раньше он был моим. Теперь – нет.

Я посмотрела на нее растерянно.

– Больше он мне не принадлежит.

– Карла, сын – это на всю жизнь.

– Нет, дорогая.

У Карлы длинные ногти. Вдруг она взмахивает рукой на уровне глаз, словно показывая на что-то.

Я тотчас вспоминаю про сигареты мужа, открываю бардачок и протягиваю ей пачку вместе с зажигалкой. Она почти выхватывает сигареты у меня из рук, и аромат ее крема от солнца успевает колыхнуться между нами.

– Когда Давид родился, он был похож на солнышко.

– Кто бы сомневался! – говорю я и сразу прикусываю язык, поняв, что до поры до времени мне лучше помалкивать.

– Когда мне в первый раз дали его подержать, я ужасно расстроилась. Мне втемяшилось в голову, что у него нет одного пальца на руке. – При этом воспоминании она улыбается, сжав сигарету губами, потом закуривает. – Но медсестра объяснила, что такое случается после наркоза – человеку запросто может что-то пригрезиться. И пока я дважды не пересчитала все его десять пальчиков, не поверила, что они у него в порядке. А вот теперь я что угодно отдала бы за то, чтобы проблема свелась к тому, что у Давида всего лишь недостает одного пальца.

– А что с ним такое?

– Он был похож на солнышко, Аманда, правда, на самое настоящее солнышко. Целый день улыбался. А больше всего ему нравилось, когда мы отправлялись куда-нибудь гулять. И еще страшно любил площадь в поселке, до безумия любил, даже когда был еще совсем крошкой. Ты сама уже видела, что с коляской здесь у нас проехать немыслимо. По поселку – легко, но отсюда до площади надо идти мимо ферм и всяких придорожных развалюх – грязь по колено, но ему так нравилось бывать в поселке, что я до трех лет таскала его туда на закорках, а это целых двенадцать куадр[1]. Когда он видел горку, начинал визжать от счастья. Господи, ну где же в этой машине пепельница?

Она под панелью. Я вытащила пепельницу и дала ей.

– Тогда-то Давид и заболел, примерно шесть лет тому назад. Время было для нас непростое. Я только что пошла работать на ферму к Сотомайору. В первый раз в жизни устроилась на работу. Мне было поручено вести у него бухгалтерию, хотя, если честно, никакой бухгалтерией там и не пахло. В основном я приводила в порядок всякие бумаги, ну и помогала что-то подсчитывать, однако работа была для меня еще и своего рода развлечением. К тому же приходилось часто бывать в поселке, решать там разные вопросы, а значит, появлялся повод принарядиться. Ты-то приехала из столицы, у вас в большом городе все по-другому, а здесь для наведения красоты нужен повод, вот работа мне его и давала.

– А твой муж?

– Омар разводил лошадей. Да, ты не ослышалась, он занимался разведением лошадей. Но тогда Омар был совсем другим.

– Кажется, я его видела, когда мы выходили с Ниной погулять. Он проехал мимо на пикапе, я поздоровалась, а он не ответил.

– Ничего удивительного, теперь Омар стал таким, – сказала Карла, мотнув головой. – Когда мы с ним познакомились, он еще улыбался – и разводил скаковых лошадей. Держал их на другом конце поселка, за озером, но, когда я забеременела, он все свое хозяйство перевел сюда. Здешний дом принадлежал моим старикам. Омар обещал, что, если ему привалит удача, денег у нас будет полным-полно, и тогда мы отремонтируем и даже перестроим наш дом. А я, знаешь, о чем мечтала? Постелить на пол ковры. Да, смех один, конечно, если вспомнить, где мы живем… У Омара были две прекрасные кобылы, от них родились Тристеса Кейт и Гамуса Фина, но их он к тому времени уже продал, они участвовали в скачках, да и до сих участвуют – то в Палермо, то в Сан-Исидро. Потом родились еще две кобылки и один жеребчик, но как звали этих, хоть убей, не помню. Чтобы наладить такой бизнес, надо иметь хорошего жеребца-производителя, и Омар умудрялся арендовать на время самого лучшего. Часть нашего участка он отгородил для кобыл, сзади сделал загон для жеребят, посеял люцерну и только потом, уже со спокойным сердцем, взялся строить конюшню. Договор был такой: ему, по его просьбе, на два-три дня отдавали вроде как в аренду производителя. А когда приходило время продавать жеребят, четверть вырученных денег доставалась хозяину коня. Сумма получалась очень серьезная, потому что, если производитель хороший и за жеребятами ухаживают как следует, каждый будет стоить от двухсот тысяч песо до двухсот пятидесяти. Ну вот, взяли мы как-то к себе этого расчудесного коня. Омар, само собой, целый день глаз с него не спускал, ходил следом как зомби, чтобы успеть посчитать, сколько раз тот покроет каждую кобылу. Муж никуда из дому не отлучался, ждал, пока я вернусь со своей работы у Сотомайора, и тогда наступала моя очередь приглядывать за жеребцом. Я из кухни то и дело посматривала в окно, проверяла, там он или нет. Так вот, мыла я как-то днем посуду, и вдруг что-то меня словно кольнуло: а ведь жеребца-то уж какое-то время не видно. Кинулась к другому окну, потом к тому, откуда участок за домом как на ладони, – нигде нет. Кобылы на месте, а жеребца точно черт унес. Хватаю на руки Давида – а он только-только ходить как следует научился и все старался не отставать от меня: куда я, туда и он – и выбегаю во двор. Тут долго гадать не приходится: конь, он или есть, или его нет. Нашему, судя по всему, что-то в башку взбрело, вот он и перемахнул через ограду. Странно, конечно, но иногда и такое случается. Пошла я к конюшне, молясь Богу, чтобы конь туда забрел, однако и в конюшне его не нашла. Тут я подумала про ручей – он у нас совсем маленький, но если чуть пониже спуститься, конь напиться сможет, а отсюда его видно не будет. Помню, Давид все спрашивал, что такое да что такое, но я посадила его к себе на закорки – и бегом. Сынок крепко обнял меня за шею, и голосок у него то и дело срывался, потому что я как бешеная носилась туда-сюда. Вдруг Давид как закричит: “Мама, вон он”. И вправду жеребец стоял там, у ручья, и пил воду. Теперь-то Давид меня мамой больше не называет. Ну вот, спустились мы пониже, и Давид попросил, чтобы я его на землю поставила. Я велела к коню близко не подходить. А сама стала потихоньку, мелкими-мелкими шажочками к нему подбираться. Жеребец сперва пятился от меня, но мне терпения не занимать, и скоро он уже вроде бы перестал дичиться. Наконец удалось-таки схватить его за повод. Вот счастье-то! До сих пор прекрасно помню, как у меня от сердца отлегло и я вслух сказала: “Если бы я тебя потеряла, сукин ты сын, все равно что потеряла бы свой дом!” Знаешь, Аманда, это можно было сравнить с тем, как я подумала, что у Давида не хватает одного пальчика на руке. Говорят же: “Нет ничего хуже, чем свой дом потерять”. Но потом, когда случаются вещи пострашнее, рада была бы не только дом, но и жизнь свою отдать, лишь бы повернуть время вспять и попасть опять в то самое мгновение – чтобы бросить повод проклятого коня.

Я слышу, как в нашем доме хлопнула дверь, затянутая москитной сеткой, и мы с Карлой разом поворачиваем головы в ту сторону. На пороге стоит Нина со своим кротом. Она еще не до конца проснулась и, наверное, только поэтому не испугалась, когда сразу нас с Карлой не обнаружила. Нина делает несколько шагов, так и не расставаясь с кротом, цепляется за перила и очень старательно одолевает три ступени, которые отделяют галерею от травы. Карла снова откидывается на спинку сиденья и наблюдает за ней через зеркало заднего вида, но при этом не произносит ни слова. Нина смотрит на свои ноги. После нашего приезда сюда у нее появилась новая забава – она пытается ухватить траву пальцами ног, сперва растопыривая их, а потом сжимая.

– Давид присел на корточки прямо в ручье, так что тапочки у него промокли насквозь, а еще он успел обмакнуть руки в воду и теперь облизывал пальцы. И тут я увидела мертвую птицу. Она лежала совсем рядом с Давидом, буквально в шаге от него, не больше. Я крикнула, чтобы он немедленно вставал, сын тоже испугался, быстро поднялся на ноги, но от страха тут же плюхнулся попкой в воду. Бедный мой Давид. Я подошла к нему, потянув коня за повод, тот ржал и идти за мной не желал, я же старалась изловчиться, чтобы подхватить сына одной рукой, а потом, сражаясь с обоими, с конем и ребенком, еще и вскарабкаться вверх по склону. Омару я ни о чем рассказывать не стала. Зачем? Что было, то прошло, и теперь все в порядке. Но только вот конь на следующее утро не смог подняться. “А жеребца-то нет, – поначалу сказал Омар, – удрал, видно”. И я чуть не призналась, что накануне конь тоже убегал, но тут Омар увидел, что тот лежит на выпасе. “Фу-ты, черт”, – только и сказал Омар. У жеребца веки распухли так, что не было видно глаз. Губы, ноздри – вся морда – тоже сильно распухли, настолько, что он стал похож на какое-то другое животное, вернее, на какое-то чудовище. Сил у него совсем не осталось, только и мог что жалобно стонать, а Омар сказал, что сердце у коня колотится как локомотив. Он велел срочно вызвать ветеринара. Тут уж и кто-то из соседей прибежал, все страшно переполошились, суетились, носились туда-сюда, а я почувствовала такое отчаяние, что и сказать нельзя. Вернулась в дом, схватила на руки Давида, хотя он еще спал в своей кроватке, заперлась у себя в комнате, легла с ним на постель, прижала сына к себе и начала молиться. Молилась я как безумная, как никогда в жизни не молилась. Ты, наверное, удивляешься, почему я сразу не кинулась за помощью, вместо того чтобы запираться в спальне, но ведь порой человек просто не успевает осознать всю глубину катастрофы. Чем бы ни отравился конь, тем же самым наверняка отравился и мой Давид, и если конь умирает, Давида тоже не спасти. Я это знала, потому что и прежде понаслушалась и понагляделась много всякого-разного в нашем поселке. Короче, времени у меня оставалось совсем мало – несколько часов, а то и несколько минут, – чтобы принять решение. А сельский доктор? Да когда бы он к нам явился, этот доктор, если и на службу в пункт скорой помощи редко вовремя приходит? Надо было срочно найти кого-то, кто спасет жизнь моему ребенку, любой ценой спасет ему жизнь.

Я по-прежнему наблюдала за Ниной, теперь она сделала несколько шагов в сторону бассейна.

– Понимаешь, Аманда, иногда уследить за всем сразу никак невозможно. Сама не знаю, как я могла так сплоховать и какого черта занималась этим сволочным конем, вместо того чтобы глаз не спускать со своего мальчика.

Я сразу задумываюсь: а могло ли со мной случиться то же самое, что случилось с Карлой? Вообще-то мне всегда лезет в голову самое худшее. Вот и сейчас я подсчитываю в уме, сколько времени понадобится, чтобы добежать от машины до Нины, если она вдруг кинется к бассейну и свалится в воду. Я называю это “дистанция спасения”, да, именно так я называю то расстояние, всегда разное, которое отделяет меня от дочки, и порой полдня провожу, прикидывая его, хотя на самом деле нередко веду себя более чем легкомысленно.



– Когда я решила наконец, как мне следует поступить, пути назад уже не было. Чем больше я думала, тем больше убеждалась, что есть только одно-единственное средство. Я взяла на руки Давида, который плакал, наверное, из-за того, что видел, в каком я жутком состоянии, и выбежала из дому. Омар и еще пара мужчин стояли вокруг коня и о чем-то спорили. Омар то и дело хватался руками за голову. Двое соседей следили за происходящим издали, с участка, расположенного сразу за нашим, и время от времени тоже встревали в разговор и давали какие-то советы. На нас никто не обратил внимания. Я оказалась на улице, – сказала Карла, махнув рукой куда-то в конец сада, в сторону ворот, – и помчалась к зеленому дому.

– К какому еще зеленому дому?

Последняя палочка пепла падает в ложбинку на груди Карлы, и она ловко сдувает ее, а потом тяжело вздыхает. Кажется, мне придется устроить в салоне основательную уборку, так как мой муж терпеть не может таких вещей.

– Все мы, местные, иногда туда наведываемся, потому что знаем, что эти наши врачи, которых надо вызывать через пункт скорой помощи, как правило, являются только несколько часов спустя, к тому же они мало что понимают и, как правило, ничем не способны помочь больным. Если случается что-то серьезное, мы идем к “женщине из зеленого дома”, – говорит Карла.

Нина укладывает своего крота на мой шезлонг поверх пляжного полотенца. Потом делает еще несколько шагов в сторону бассейна, и я сразу напрягаюсь, готовая лететь ей на выручку. Карла тоже смотрит на Нину, но ей ситуация совсем не кажется опасной. Нина садится на корточки, потом устраивается на бортике бассейна и опускает ноги в воду

– Та женщина всякий раз всем объясняет, что она никакая не знахарка и не колдунья, просто умеет распознавать энергию, которую излучает каждый человек, и умеет по ней читать.

– Что значит “по ней читать”?

– Это значит, что она может определить, болен человек или нет, и увидеть, в какой именно части тела таится негативная энергия. Она лечит головную боль, тошноту, бородавки и кровавую рвоту. И если обратиться к ней вовремя, не даст случиться выкидышу.

– А что, тут часто бывают выкидыши?

– По ее словам, все в человеке зависит от энергии.

– Моя бабушка тоже всегда так говорила.

– Понимаешь, она умеет найти место скопления энергии и блокировать ее, если энергия отрицательная, а положительную, наоборот, заставить работать в полную силу. Здесь, в поселке, к ней очень часто обращаются, иногда приезжают люди даже откуда-нибудь издалека. Ее собственные дети живут в доме, который стоит позади главного. Их у нее семеро, все мальчики. Они заботятся о ней, обо всем, что ей нужно, но, по слухам, сами никогда в главный дом не заходят. Хочешь, пойдем туда, к Нине, поближе к бассейну?

– Нет, не беспокойся.

– Нина! – зовет ее Карла, и только тогда моя дочка замечает, что мы сидим в машине.

Нина улыбается, у нее чудная улыбка, на щеках ямочки, и, улыбаясь, она чуть-чуть морщит нос. Девочка встает, берет с шезлонга крота и бежит к нам. Карла выгибает спину, чтобы открыть ей заднюю дверцу. И ведет себя на водительском месте так естественно, что трудно поверить, будто сегодня она села в эту машину впервые.

– Только я не могу не курить, Аманда, понимаю, что это вредно для ребенка, но мне нужна еще хотя бы одна сигарета, без сигареты я не сумею рассказать тебе все до конца.

Я беспечно машу рукой и протягиваю Карле пачку:

– Просто выдыхай дым наружу.

Тем временем Нина залезает на заднее сиденье.

– Мамочка.

– Что, пончик? – спрашивает Карла, но Нина ее как будто не замечает.

– Мамочка, а когда мы откроем коробку с чупа-чупсами?

Она сразу застегивает ремень, как учил ее отец.

– Потерпи немножко.

– О’кей, – говорит Нина.

– О’кей, – говорит Карла, и только сейчас до меня вдруг доходит, что по ходу ее рассказа из него постепенно исчезает изначальная трагичность. Карла больше не плачет и не опускает голову на руль. Она просто рассказывает о тех событиях и при этом легко отвлекается то на одно, то на другое, словно у нее впереди сколько угодно времени и ей доставляет удовольствие снова возвращаться в прошлое. А у меня тут же возникает вопрос: неужели ты, Давид, и на самом деле так переменился, что Карла, описывая в невесть который раз все, что случилось тогда, уже не видит перед собой того, совсем другого, мальчика, по которому она, по ее словам, так тоскует.

– Едва женщина открыла мне дверь, – продолжает Карла, – я передала Давида ей на руки. Но такие люди, они ведь не только владеют тайным знанием, они еще и очень благоразумны, очень осторожны, поэтому она поставила Давида на пол, а мне дала стакан воды и ни за что не хотела начинать разговор, пока я хоть немного не успокоюсь. Вода помогла, я вроде бы пришла в себя, и, честно признаюсь, на миг даже поверила, что страхи мои – чистое безумие, и еще я подумала, что у болезни нашего жеребца могли быть и другие причины. Женщина между тем внимательно наблюдала за Давидом, пока тот играл, выстраивая в ряд безделушки, которые стояли на столике для телевизора. Потом она подошла к нему и несколько минут с ним поиграла. Но не переставала исподтишка очень внимательно его изучать, а иногда опускала руку ему на плечи или брала за подбородок, чтобы удобнее было заглянуть в глаза. “Конь уже умер”, – сказала женщина, хотя я до тех пор ни словом о коне не упомянула, чем хочешь могу поклясться. Потом она сказала, что у Давида есть еще несколько часов, ну, может, даже сутки, но скоро ему понадобится респираторная терапия. “Это отравление, – сказала она, – и оно затронет сердце”. Я смотрела на нее – не помню, когда еще я была в таком состоянии, вся словно оцепенела, и ни звука не могла из себя выдавить. Потом женщина сказала ужасную вещь. Наверное, лучше бы мне сообщили, что мой ребенок умрет.

– А что она сказала? – вдруг спросила Нина.

– Поди-ка, открой свои чупа-чупсы сама, – встрепенулась я.

Нина расстегивает ремень, берет крота и со всех ног мчится к дому

– Она сказала, что тело Давида не выдержит интоксикации, что он умрет, но мы можем попытаться прибегнуть к переселению.

– К переселению?

Карла погасила сигарету, не докурив до конца, и ее рука безвольно повисла, как будто курение лишило ее последних сил.

– Если мы успеем переселить дух Давида в другое тело, тогда и часть яда тоже уйдет с ним туда же. Яд разделится между двумя телами, и это даст шанс справиться с отравлением. Средство не очень надежное, но иногда срабатывает.

– Что значит – иногда срабатывает? Она уже и раньше делала что-то подобное?

– Это был единственный способ спасти Давида. Женщина протянула мне чай и велела выпить не торопясь – он, мол, поможет принять решение, но я выпила его в два глотка. И никак не могла усвоить разумом то, что от нее услышала. В голове спутались в один клубок два чувства – вины и ужаса, меня всю с головы до ног била дрожь.

– Но неужели ты веришь в такие вещи?

– И тут Давид споткнулся, или мне только показалось, что он споткнулся, во всяком случае, он упал и не сразу сумел подняться. Я видела сына со спины, на нем была его любимая футболка с маленькими солдатиками. Чтобы встать, он помогал себе руками. Но движения его были неуклюжими и какими-то бестолковыми, это напоминало то, как он двигался много месяцев назад, когда только учился самостоятельно подниматься на ноги. Но сейчас ему незачем было опираться на руки, и я поняла, что кошмар начинается. Давид обернулся, брови у него были нахмурены, а на лице появилось странное выражение, вроде как страдальческое. Я бросилась к нему и прижала к себе. Прижала с такой силой, Аманда, с такой силой, что мне казалось, никто и ничто на свете не сможет вырвать сына из моих рук. Я слышала, как он дышит – совсем рядом с моим ухом, – но и дыхание было неровным. Женщина разлучила нас мягко, но решительно. Теперь Давид сидел в кресле, откинувшись на спинку, он начал тереть глаза, потом – рот. “Надо сделать это поскорее”, – сказала женщина. Тогда я спросила, куда отправится Давид, то есть душа Давида, и можно ли будет оставить его где-нибудь поближе к нам и выбрать для него хорошую семью.

– Что-то я не очень тебя понимаю, Карла.

– Все ты понимаешь, Аманда, отлично понимаешь.

Мне хочется сказать Карле, что это дикость и варварство.

Это твое личное мнение. И сейчас оно не имеет никакого значения.

Понимаешь, я не могу поверить во всю эту историю, но пока не нахожу подходящего момента, чтобы перебить ее и выплеснуть свое возмущение.

– Женщина сказала, что выбрать семью для Давида она не может, – сказала Карла, – и вообще, узнать, куда он отправится, никак нельзя. А еще она сказала, что переселение будет иметь свои последствия. В одном-единственном теле нет места для двух душ, но ведь не бывает и тела без души. Во время переселения душа Давида попадет в здоровое тело, а в больное переместится чья-то чужая. И от каждого некая часть останется в прежнем теле, однако и тот и другой изменятся, и мне надо приготовиться к тому, чтобы признать его новое воплощение.

– Его новое воплощение?

– Пойми, Аманда, мне было очень важно узнать, куда он уйдет. А она твердила свое: нет, лучше об этом даже не думать. Главное – освободить Давида от больного тела. А еще я должна была усвоить, что, даже когда в этом теле уже не будет больше моего Давида, я по-прежнему буду за него в ответе, как бы ни повернулась ситуация. И мне пришлось принять такие условия.

– Но ведь Давид…

– Пока я судорожно прокручивала в голове все, что от нее услышала, Давид снова подошел и обнял меня. Глаза у него распухли, веки покраснели и набрякли – совсем как у коня. Слезы просто катились у него из глаз, но моргнуть он не мог. Да и громко плакать тоже не мог. Он ослабел и казался страшно напуганным. Я поцеловала сына в лоб и сразу почувствовала, что у него жар, что он просто пылает. Пылает, Аманда. И в этот миг мой сын, наверное, уже видел ангелов.

Карла сидит вцепившись в руль и смотрит на ворота. В этот миг она снова теряет тебя, Давид: счастливая часть истории закончилась. Когда мы с ней познакомились, а было это всего несколько дней назад, я сперва подумала, что она, как и я, сняла здесь дом на время, пока ее муж работает где-то поблизости.

А почему ты решила, что она тоже неместная?

Пожалуй, у меня сложилось такое впечатление, потому что она выглядела очень нарядной в своих ярких блузках, а волосы собирала в большой пучок… И вообще очень располагала к себе. Короче, разительно отличалась ото всех, кто ее окружал. И вот теперь я с тревогой видела, что она снова принимается плакать, а еще я поняла, что она не намерена выходить из машины, а Нина между тем одна разгуливает по дому. Надо было сказать Нине, чтобы взяла чупа-чупс и сразу возвращалась к нам. Хотя нет, лучше держать ее отсюда подальше, эта история совсем не для детских ушей.

– Карла… – начинаю я.

– И тогда я сказала ей “да”, пусть она сделает это. Сказала, что мы просто обязаны сделать все, что нужно. Женщина ответила, что нам надо перейти в другую комнату. Я подняла Давида, и он, почти теряя сознание, припал к моему плечу. Он был таким горячим и таким опухшим, что руки мои его не узнавали. Женщина открыла дверь – последнюю по коридору. Потом знаком велела мне обождать на пороге, а сама вошла внутрь. В комнате было темно, и я скорее догадывалась, чем видела, чем она там занимается. Женщина поставила в центре большой низкий таз. Послышался шум воды, которую она сначала налила в ведро, и уже из ведра наполнила таз. Потом направилась на кухню, прошла мимо нас очень сосредоточенная, а миновав половину пути, обернулась и пару секунд глядела на Давида, глядела на тело Давида, словно хотела запечатлеть в памяти его очертания или, возможно, размеры. Вернулась она с большим клубком сизаля[2]и ручным вентилятором и снова исчезла в темной комнате. Давид весь пылал – он стал таким горячим, что, когда она забрала его, шея и грудь у меня были мокрые. Женщина проделала все очень быстро – ее руки вынырнули из мрака и снова там растворились, но уже вместе с Давидом. Это был последний раз, когда я держала сына на руках. Женщина снова вышла, уже без него, отвела меня на кухню и опять налила чаю. Сказала, что я должна ждать там. И добавила: если я двинусь с места, то могу невольно сдвинуть что-то мне неведомое. То, что ни в коем случае не должно сдвигаться. Во время процесса переселения, сказала она, в движение должно приходить только то, что приготовлено к отбытию. И тогда я схватила чашку чаю, откинула голову назад и уперлась затылком в стенку. Женщина ушла по коридору, больше ничего не сказав. Давид ни разу меня не позвал, я не слышала, чтобы он произнес хоть слово или заплакал. Вскоре, где-то минуты через две, я услышала, как закрылась дверь той комнаты. Прямо передо мной на кухонной полке стояла фотография в большой рамке, и все это время оттуда на меня смотрели семь сыновей женщины, уже совсем взрослых. На снимке они были по пояс голые, покрасневшие от солнца, и еще они улыбались, чуть наклонясь над своими граблями, а за их спиной лежало большое поле, где только что срезали сою. Так я просидела очень долго, не шелохнувшись, просто сидела и ждала. Думаю, часа два, не меньше, и ни разу не оторвала затылка от стенки и не сделала ни глотка из чашки с чаем.

– А ты что-нибудь слышала за это время?

– Нет, ничего. Только как открылась дверь, когда все уже было закончено. Я резко выпрямилась, отодвинула чашку в сторону, но тела своего не чувствовала, оно словно одеревенело, и я не могла заставить себя встать. Да и вообще не знала, что мне теперь позволено, а что нет. Я услышала ее шаги, которые уже без труда узнавала, и больше ничего. Шаги остановились где-то на полпути, но мне все еще не было ее видно. И тогда она позвала: “Пойдем, Давид, я отведу тебя к маме”. А я ухватилась обеими руками за край стула, потому что не хотела видеть его, Аманда. Мне хотелось убежать. Отчаянно хотелось убежать. Я даже стала быстро прикидывать, успею ли добраться до входной двери, прежде чем они дойдут до кухни. Но на самом деле не могла и шевельнуться. И тут я услышала его шаги, очень легкие шаги по деревянному полу. Мелкие и неуверенные, совсем не похожие на шаги моего Давида. Четыре-пять шажков – и он останавливался, и тогда ее шаги тоже затихали словно в ожидании. Они уже почти дошли до кухни. Его маленькая ручка, испачканная то ли грязью, успевшей высохнуть, то ли пылью, тыкалась в стену в поисках опоры. Мы посмотрели друг на друга, но я сразу отвела глаза. Женщина подтолкнула его ко мне, и он сделал еще несколько шагов, очень неуклюжих, а потом быстро ухватился за стол. Кажется, все это время я не дышала. А когда снова смогла вдохнуть и когда он сделал шаг в мою сторону, теперь самостоятельно, я отпрянула. Он был очень красный и весь в поту. Ножки у него были мокрые, хотя следы, которые он оставлял, уже начали высыхать.

– И ты не схватила его и не обняла, Карла? Не прижала к себе?

– Нет. Я сидела и смотрела на грязные руки Давида. Он крепко держался за край стола, как будто шел по вязкому болоту, и я могла разглядеть его запястья. На запястьях, а также чуть повыше, остались полоски, похожие на браслеты, сделанные, кажется, из тех самых ниток сизаля. “Наверное, это жестоко, – сказала женщина, тоже подходя ко мне и внимательно следя за моей реакцией, как и за следующим шагом Давида, – но надо удостовериться, что уходит одна только душа”. Она погладила его запястья и, словно извиняясь, добавила: “Но тело-то должно остаться”. Она зевнула, и я отметила про себя, что, с тех пор как вернулась на кухню, она не перестает зевать. По ее словам, зевота – эффект переселения, и точно так же будет зевать Давид, как только окончательно проснется, – надо, чтобы все вышло наружу, надо зевать и при этом разевать рот пошире, “чтобы освободить выход”.

– А что Давид? – спросила я.

– Женщина отодвинула стул, который стоял рядом с моим, и жестом велела Давиду сесть.

– А ты? Неужели так и не прикоснулась к бедному ребенку?

– Потом женщина опять начала наливать чай, а сама все время незаметно на нас поглядывала, следила за тем, как мы встретимся. Давид с трудом вскарабкался на стул, а я не могла заставить себя подсадить его. Теперь он сидел и рассматривал свои руки. “Скоро непременно начнет зевать”, – повторила женщина, сама зевая во весь рот и прикрывая его рукой. Она тоже села за стол, взяла свой чай, но по-прежнему очень внимательно следила за Давидом. Я спросила, удачно ли все прошло. “Лучше, чем я ожидала”, – ответила она. При переселении ушла и половина яда, яд разделен пополам между двумя телами и уже не так опасен.

– И что это значило?

– Давид, скорее всего, выживет. Как тело Давида, так и Давид в своем новом теле.

Я смотрю на Карлу, и Карла тоже смотрит на меня. У нее сейчас ужасно фальшивая улыбка, прям как у клоуна, но на миг ее улыбка меня обманывает: я готова поверить, будто только что рассказанная история была всего лишь очень длинной и очень неудачной шуткой. Но она добавляет:



– Так что это и есть мой новый Давид. Это чудовище и есть мой Давид.

– Карла, не сердись, но мне надо пойти взглянуть, чем там занимается Нина.

Она кивает и снова смотрит на свои руки, лежащие на руле. Я поворачиваюсь к дверце, собираясь выйти из машины, однако Карла, судя по всему, и не думает последовать моему примеру. Несколько секунд я сижу в нерешительности, но ничего не происходит, и тогда меня охватывает настоящая тревога за Нину. Как измерить дистанцию спасения, если я не знаю, где сейчас находится моя дочь? Я выхожу из машины и спешу к дому. Дует легкий ветерок, чувствую, как он пробегает по спине и по влажным после долгого сидения в машине ногам. И тут же через окно вижу Нину, вижу, как она толкает сзади кресло, двигая его из гостиной в кухню. Все в порядке, думаю я, но назад не иду. Все в порядке. Поднимаюсь по трем ступенькам на галерею, открываю дверь, затянутую москитной сеткой, вхожу в дом и закрываю дверь за собой. Закрываю на задвижку, потому что делаю так всегда, и это получается у меня уже машинально. Потом, уткнувшись лбом в москитную сетку, долго смотрю на машину, на рыжий пучок, который слегка возвышается над спинкой кресла. Я боюсь пропустить любое движение Карлы.

Она назвала тебя чудовищем, и теперь я думаю еще и об этом. Наверное, очень грустно быть таким, каким ты стал теперь, что бы это ни значило, и грустно, что твоя мама называет тебя чудовищем.

Ты ошибаешься, и это портит всю историю. Я самый нормальный мальчик.

Нет, Давид, ничего нормального тут и в помине нет. Вокруг сплошной мрак, а ты шепчешь мне что-то на ухо. Я даже не знаю, на самом деле это все происходит или нет.

Это происходит, Аманда, происходит на самом деле. Я стою на коленях рядом с твоей кроватью, мы находимся в палате пункта скорой помощи. У нас мало времени, и пока время не вышло совсем, надо отыскать точное место.

А Нина? Если все это происходит на самом деле, где Нина? Господи, где же Нина?

Это не важно.

Только одно это и важно.

Не важно.

Хватит, Давид, я не хочу продолжать.

Если мы не двинемся дальше, мне незачем будет сидеть рядом с тобой. Я уйду, и ты останешься одна.

Нет, пожалуйста, не уходи.

Ладно, так что же происходит в саду теперь? Ты стоишь в доме за дверью, прижавшись лбом к москитной сетке.

Да.

Ну а что дальше?

Рыжий пучок Карлы едва заметно двигается над спинкой кресла, как будто она озирается по сторонам.

Что еще? Что еще происходит в тот же самый миг?

Я перемещаю вес своего тела с одной ноги на другую.

Почему?

Потому что так мне легче стоять, потому что в последнее время я чувствую, что с большим трудом держусь на ногах. Как-то я даже пожаловалась мужу, а он ответил, что, по всей видимости, у меня легкая депрессия, но это было еще до рождения Нины. Сейчас я чувствую то же самое, правда, теперь это совсем не так важно. Просто я немного устала, говорю я себе, и порой меня пугает мысль, что из-за этого мне будет чуть труднее справляться с повседневными проблемами, чем остальным людям.

А что происходит потом?

Нина подходит ко мне и обнимает за ноги:

– Мама, ты что?

– Ш-ш-ш.

Она отрывается от моих ног и тоже упирается лбом в москитную сетку. И тут дверца машины открывается. Карла опускает на землю одну ногу, затем другую. Нина хватает меня за руку. Карла наклоняется, берет свою сумку и поправляет купальник. Я боюсь, что она вернется к дому и обнаружит, что мы подглядываем за ней, но Карла и не думает идти сюда, даже к бассейну не идет, чтобы забрать свои шлепанцы. Она идет прямо к воротам, держа сумку под мышкой. Идет, высоко подняв плечи, и ноги ставит почти по прямой линии, как если бы на ней было длинное платье, которое требует особой походки и особой манеры держаться. И только когда твоя мама выходит на улицу и пропадает за кустом лионии, Нина отпускает мою руку. Где сейчас Нина, Давид? Мне надо это знать.

Расскажи еще что-нибудь про дистанцию спасения.

Она зависит от конкретной ситуации. Например, в первые часы, которые мы провели в том доме, мне хотелось все время держать Нину рядом. Я должна была непременно проверить, сколько выходов имеется в доме, где в точности плохо обструганы доски на полу, узнать, не таится ли за скрипом лестничных ступеней какая-нибудь опасность. Все такие места я показала Нине. Она девочка не пугливая, но послушная, и на второй день невидимая нить, которая нас с ней связывает, снова растянулась, она по-прежнему существовала, но не сковывала нашу свободу и давала каждой определенную независимость. Значит, по-твоему, дистанция спасения – это важно?

Да, очень важно.

Взяв Нину за руку, я иду на кухню. Усаживаю ее на табуретку и готовлю салат с тунцом. Нина спрашивает, ушла или нет та женщина и точно ли я знаю, что она ушла. Когда я говорю, что да, точно знаю, Нина спрыгивает с табуретки, несется к двери, которая ведет в сад, и с криками и смехом обегает круг, а потом снова возвращается в дом. На все это у нее уходит около минуты. Я зову ее, и она садится за стол перед своей тарелкой, съедает немного салата и снова выбегает, чтобы еще раз обежать вокруг дома.

А зачем ей эти круги?

Как только мы сюда приехали, она почему-то взяла это в привычку. Во время каждого обеда выбегает и делает два, а то и три круга.

Это важно и может иметь какое-то отношение к червям.

Пробегая мимо большого окна, Нина останавливается и прижимается лицом к стеклу, и мы с ней друг другу улыбаемся. Мне нравятся такие вспышки энергии, но на этот раз ее беготня меня тревожит. После нашего с Карлой разговора нить, которая связывает меня с Ниной, натянулась, а дистанция спасения укоротилась. Скажи, а ты и вправду так сильно отличаешься от того Давида, каким был шесть лет назад? И что такого ужасного ты сделал, из-за чего Карла отказывается признать в тебе своего сына? Я все время над этим раздумываю.

Это совсем не важно.

Когда Нина доедает свой салат, мы вместе идем к машине, прихватив с собой сумки для покупок. Она садится сзади, застегивает ремень и начинает задавать мне всякие вопросы. Она хочет знать, куда подевалась та женщина, после того как вышла из машины, где мы будем покупать продукты, есть ли в поселке другие дети, можно ли трогать чужих собак, наши или нет деревья, которые растут вокруг дома. Она хочет знать все и обо всем и, застегивая ремень своему плюшевому кроту, спрашивает, на нашем ли языке говорят здешние жители. Пепельница в машине оказалась чистой, окошки подняты. Я опускаю окно со своей стороны и думаю, когда же Карла успела навести здесь порядок. Дует приятный свежий ветер, но солнце уже начинает жарить вовсю. Мы едем медленно и спокойно, мне нравится ездить именно так, а когда за рулем сидит мой муж, все бывает совсем наоборот. Зато сейчас, на отдыхе, – мой час. Осторожно объезжаю ямы и кучки гравия на дороге, еду мимо коттеджей, куда хозяева приезжают лишь на выходные, и мимо домов местных жителей. В городе я так водить не могу, в городе я делаюсь слишком нервной. Ты сказал, что это очень важные детали.

Да.

Двенадцать длинных куадр отделяют нас от центра поселка, и по мере того, как мы к нему приближаемся, дома становятся поскромнее и поменьше, они уже с трудом отвоевывают для себя пространство, поэтому вокруг них почти нет садов, да и деревьев маловато. Первая заасфальтированная улица – бульвар, пересекающий центр из конца в конец, а это где-то десять куадр. Да, бульвар покрыт асфальтом, но на асфальт успел нарасти такой слой земли, что, когда едешь на машине, никакой перемены не ощущаешь. Мы в первый раз осваиваем этот маршрут, и я объясняю Нине, как хорошо, что у нас впереди целых полдня, хватит времени и на то, чтобы заняться покупками, и на то, чтобы придумать, что мы приготовим на ужин. На главной площади устроен маленький продовольственный рынок, и мы решаем выйти из машины. Нам хочется немного пройтись пешком.

– Давай не будем брать с собой крота, – говорю я Нине.

А она отвечает:

– Хорошо, ваша милость.

Дело в том, что мы с ней любим иногда затевать такую игру, во время которой надо разговаривать очень изысканно, словно мы богатые дамы старых времен или, допустим, дипломаты.

– А как вы, мадам, отнесетесь к тому, что мы купим немного миндаля в сахаре? – спрашиваю я, помогая ей выбраться из машины.

– Мы отнесемся к этому прекрасно, – отвечает Нина, которая всегда считала, что в “благородном” разговоре непременно следует употреблять множественное число вместо единственного.

Мне нравится история про множественное число.

Весь рынок – это семь торговых мест. Продавцы разложили свой товар на досках и складных столах или даже на расстеленном на земле куске мешковины. Но продукты здесь хорошие – с ферм или собственных участков. Мы покупаем фрукты, овощи и мед. Сеньор Хесер посоветовал нам булочную, где пекут ржаной хлеб, – кажется, он пользуется в поселке большим спросом. Мы заглядываем еще и туда. И покупаем целых три штуки, чтобы устроить себе настоящий пир. Пара стариков, которые там всем заправляют, дарят Нине пончик со сгущенкой и смеются до слез, когда она пробует его со словами: “Это божественно! Мы в восторге!” Я спрашиваю у них, где можно купить надувную игрушку для бассейна, и они объясняют, как найти магазин “Товары для дома”. Надо пройти по другой стороне бульвара, двигаясь в сторону озера, – около трех куадр. Энергии у нас оставалось более чем достаточно, поэтому мы положили покупки в машину и снова пошли пешком. В “Товарах для дома” Нина выбирает надувного кита. Ничего другого там, собственно, и нет, но Нина сразу и очень уверенно тыкает в него пальцем. Пока я плачу, дочка исчезает. Она где-то за моей спиной – бродит между рядами электробытовых приборов и садовых инструментов, я ее не вижу, но нить натягивается, и поэтому мне легко определить, где сейчас Нина.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – спрашивает женщина за кассой.

Наш разговор прерывает пронзительный крик. Кричит явно не Нина – вот первое, что приходит мне в голову. Крик пронзительный и прерывистый, как если бы птица передразнивала ребенка. Нина бежит ко мне из коридора, где расположена кухня. Она взбудоражена, ей разом и страшно и любопытно, она обнимает меня за ноги и не отрываясь смотрит в конец коридора. Кассирша обреченно вздыхает и поворачивается, чтобы выйти из-за кассы. Нина тянет меня за руку туда, куда пошла женщина. Та останавливается где-то впереди, потом упирает руки в боки и делает вид, будто сильно сердится.

– Уже забыла, что я тебе говорила? О чем мы с тобой столько раз толковали, а, Абигайль?

Крики повторяются, они такие же бессвязные, как и раньше, но становятся гораздо более тихими, а под конец и почти робкими.

– Ну, ладно уж, ладно, давай, пошли.

Женщина протягивает руку в сторону другого коридора, и, когда снова поворачивается к нам, в руке у нее оказывается детская ручка. Медленно выходит девочка. Мне кажется, что она продолжает какую-то игру, потому что идет, сильно раскачиваясь, и как будто изображает обезьянку, однако потом я вижу, что одна нога у нее совсем короткая, она словно обрывается чуть ниже колена, но все-таки это нога. Когда девочка поднимает голову, чтобы взглянуть на нас, мы видим ее лоб, огромный лоб, который занимает больше половины головы. Нина еще крепче сжимает мою руку, и у нее вырывается нервный смешок. Что ж, ей полезно посмотреть и на такое, думаю я. Ей полезно знать, что не все мы рождаемся одинаковыми, пусть учится не пугаться подобных вещей. Но на самом деле я думаю, что, если бы у меня была такая дочка, я бы не знала, как себя вести. Это просто ужасно, и мне сразу вспомнилась история, которую недавно рассказала твоя мама. Я думаю о тебе или о другом Давиде, о том, первом, без одного пальца. Хотя то, что мы видим сейчас, куда хуже. Я бы такого не вынесла. Однако женщина идет к нам и терпеливо тащит за собой девочку, вытирает ей безволосую голову, словно голова могла запылиться, и что-то нежно шепчет дочке на ухо, что-то объясняет про нас с Ниной, чего мы не можем расслышать. Ты знаешь эту девочку, Давид?

Да, знаю.

В ее теле есть какая-то часть тебя?

Это выдумки моей мамы. Мы с тобой не можем тратить на них время. Мы ищем червей, ну или по крайней мере что-то очень похожее на червей, а также точное место, где они впервые касаются твоего тела.

– Мама, а это кто? – спрашивает Нина.

Она сразу забывает о том, что еще недавно взялась говорить “по-благородному”. Когда кассирша с дочкой подходят ближе, Нина начинает пятиться, ей явно хочется держаться от них подальше. Мы даем им дорогу, прижимаясь спиной к выставленным вдоль стены кухонным плитам. Девочка ростом с Нину, но определить ее возраст я бы не рискнула, скорее она старше, а может – ровесница.

Не теряй понапрасну времени.

Твоя мама наверняка знает эту девочку, и девочку, и кассиршу, и всю их историю, думаю я и продолжаю думать о Карле, пока женщина огибает прилавок, а девочка полностью скрывается за ним.

Кассирша нажимает какую-то клавишу на кассе и с печальной улыбкой отсчитывает мне сдачу Сейчас у нее заняты обе руки: одной она жмет на клавишу, другой протягивает мне деньги, и если совсем недавно я спрашивала себя, как можно держать такую девочку за руку, то сейчас я спрашивала себя, как можно хоть на миг выпустить ее руку из своей. Я беру сдачу и несколько раз благодарю женщину, словно чувствуя за собой какую-то вину, а еще – угрызения совести.

А потом?

Потом мы возвращаемся домой. Нина уже хочет спать. Поздний дневной сон – это никуда не годится, после него она с трудом засыпает вечером, но ведь сейчас у нас отпуск – мы приехали сюда, потому что у нас отпуск, спешу я напомнить себе, чтобы немного расслабиться. Пока я разбираю покупки, Нина засыпает прямо в кресле в гостиной, и засыпает очень крепко. Мне хорошо известно, как она может спать: если не разбудит что-нибудь неожиданное, может проспать час, а то и два. И тут я вспоминаю про зеленый дом. Интересно, далеко ли он отсюда? Зеленый дом – это дом той женщины, которая тебя лечила.

Да.

Которая спасла тебя после отравления.

Это не важно.

Как это не важно? Ведь именно с той историей мы с тобой и должны разобраться.

Нет, это совсем другая история, и она не поможет нам отыскать точное место. Не отвлекайся.

Дело в том, что мне всегда в первую очередь нужно измерить степень возможной опасности, ведь, не измерив ее, трудно определить дистанцию спасения. Поэтому, после того как мы вернулись, я опять проверила весь дом и все вокруг дома, а теперь хочу непременно увидеть зеленый дом и понять, насколько опасен он.

А когда ты вообще начала измерять эту дистанцию спасения?

Я унаследовала это от своей матери. “Ты должна всегда быть рядом со мной, – говорила она. – Мы должны соблюдать дистанцию спасения”.

Про твою мать – это для нас сейчас не важно. Продолжай.

И вот я уже теряю из виду наш дом. Все будет хорошо, твержу я себе, ведь дорога займет минут десять, не больше. Нина крепко спит, к тому же, когда она просыпается одна, спокойно дожидается меня. Так всегда было у нас дома, если утром я на несколько минут выбегала что-нибудь купить. Я впервые иду в противоположном от озера направлении, иду к зеленому дому. “Рано или поздно что-нибудь плохое непременно случится, – говорила моя мама. – И тогда лучше тебе быть рядом со мной”.

Про твою маму – это для нас не важно.

Мне нравится рассматривать дома, виллы, поля. Кажется, я могла бы шагать так часами.

Да у часами. Но лично я делаю это по ночам.

И Карла тебе позволяет?

Давай не будем сейчас говорить обо мне. Лучше скажи, что ты чувствуешь при ходьбе, как отзывается на нее твое тело?

Я шагаю быстро, мне нравится, когда дыхание постепенно становится легким и ритмичным, а все мысли сосредоточены на физических движениях – думать можно только о ходьбе и ни о чем больше.

Это хорошо.

Я вспоминаю жест Карлы, когда она еще сидела в машине. “Мы, местные, обычно ходим другой дорогой”, – сказала она. И вытянула руку вправо, но пальцы продолжали держать сигарету на высоте губ, так что та указывала направление как стрелка. Участки у домов с той стороны гораздо больше.

Там даже есть свои поля для посевов. Все участки узкие и длинные и площадью достигают половины гектара. На некоторых растут пшеница или подсолнух, но в основном соя. Если пройти мимо еще нескольких участков, то за длинной полосой тополей справа начинается дорога поуже, вдоль нее течет маленькая, но глубокая речка.

Да.

Несколько домов попроще вытеснены прямо на берег речки, они зажаты между темной полоской воды и проволочной оградой соседних владений. Предпоследний дом покрашен в зеленый цвет. Краска полиняла, но дом благодаря цвету все равно заметно выделяется на общем фоне. Я на миг останавливаюсь, из травы тотчас выныривает собака.

Это важно.

Почему это важно? Мне нужно понять, что важно, а что нет.

А как ведет себя собака?

Она часто дышит и виляет хвостом, у нее не хватает одной задней лапы.

А вот это очень важно, это напрямую связано с тем, что мы хотим отыскать.

Собака перебегает улицу, на долю секунды задерживает на мне свой взгляд и продолжает бежать в сторону домов. Вокруг никого не видно, а так как все необычное я привыкла воспринимать как дурной знак, то немедленно поворачиваю назад.

Сейчас что-то должно произойти.

Да. Дойдя до дома, я вижу Карлу, она ждет меня у крыльца. Потом Карла на несколько шагов отступает и смотрит вверх, кажется, на окна выходящих туда комнат. Она надела красное хлопчатобумажное платье, но из-под него на плечах торчат бретельки все того же купальника. Она никогда не заходит в дом и всегда ждет меня снаружи, там мы с ней обычно болтаем и загораем, а если я отправляюсь за лимонадом или чтобы намазаться кремом от загара, предпочитает оставаться в саду.

Да.

Вот она замечает меня. Хочет что-то сказать, но не сразу решается подойти. Впечатление такое, будто она и сама не знает, как лучше поступить – стоять на месте или кинуться мне навстречу. И тут я с пугающей отчетливостью чувствую, как натягивается нить, которой измеряется наша всегда разная дистанция спасения.

Вот это ведет нас как раз в нужную точку.

Карла делает странный жест – она поднимает руки, показывая, что не понимает, что происходит. И на меня обрушивается кошмарное ощущение близости чего-то неизбежного и гибельного.

– Что? Что случилось? – кричу я и почти срываюсь на бег.

– Давид в доме. Давид у тебя в доме.

– Как это он у меня в доме?

Карла показывает на окно Нининой комнаты, расположенной на втором этаже. С той стороны в стекло упирается ладошка, потом появляется улыбающееся лицо Нины, она, наверное, влезла на табуретку или на столик. Нина замечает меня и машет из-за стекла рукой. Выглядит она веселой и спокойной, и я спешу поблагодарить судьбу за то, что мое дурное предчувствие на сей раз не оправдалось и тревога оказалась ложной.

Но это не так.

Да, не так. Нина говорит мне что-то, но я не слышу ее слов, она повторяет, рупором приставив руки ко рту. Она чем-то сильно взбудоражена. И тут я вспоминаю, что, уходя, оставила из-за жары все окна открытыми – и на первом этаже, и на втором, а теперь они все до одного закрыты.

– У тебя есть ключ? – спрашивает Карла. – Обе двери заперты, я проверила.

Я иду к дому, вернее, почти бегу, и Карла бежит следом за мной.

– Надо поскорей попасть в дом, – говорит Карла.

Она просто-напросто сошла с ума, думаю я. Давид – всего лишь ребенок. Но продолжаю бежать. Роюсь в карманах в поисках ключей, но так сильно нервничаю, что, уже зажав их в руке, никак не могу вытащить.

– Скорей, скорей, – торопит меня Карла.

Мне надо любым способом избавиться от этой женщины, говорю я себе и тут наконец-то вытаскиваю из кармана ключи. Отпираю дверь и впускаю Карлу в дом следом за собой, при этом она не отстает от меня ни на шаг. Вот что, оказывается, можно назвать настоящим ужасом: это когда ты входишь в почти незнакомое тебе помещение и начинаешь искать свою дочку. Но от страха я не в силах даже позвать ее по имени. Поднимаюсь по лестнице, Карла поднимается за мной. Неужели здесь могло случиться что-то настолько ужасное, что твоя мама отважилась войти?

– Скорей, скорей, – только и твердит она.

Надо немедленно выпроводить ее отсюда.

В два или три прыжка мы одолеваем один лестничный пролет, потом – второй. В коридор выходит по две двери с каждой стороны. В первой комнате, откуда Нина махала мне рукой, никого нет, это сразу понятно, но я все равно задерживаюсь здесь на несколько лишних секунд, поскольку мне приходит в голову мысль, что дети могли просто взять и спрятаться. Нет их и во второй комнате, я шарю глазами по углам и даже заглядываю в какие-то совсем уж невообразимые места, как будто мой разум исподволь готовит меня к встрече с чем-то чудовищным. Третья комната – моя. Как и в двух предыдущих, дверь закрыта, я рывком распахиваю ее и влетаю туда. А вот и Давид. И я говорю себе: так вот, значит, какой он, Давид. Именно тогда я увидела тебя в первый раз.

Да.

Ты стоишь посреди комнаты, повернув голову к двери, словно ждешь нас. Вполне возможно, ты в свою очередь тоже пытаешься понять, с чего это мы подняли такой переполох.

– Где Нина? – спрашиваю я.

Ты ничего не отвечаешь.

Я не знаю, где она, не знаю, где находится Нина в этот момент, к тому же я с тобой не знаком.

– Где Нина? – Теперь я уже кричу.

Мой дикий вид тебя не пугает и даже не удивляет. Ты как будто устал, тебе скучно. Если не считать белых пятен на коже, ты кажешься вполне нормальным и самым обычным мальчиком. Во всяком случае, так я тогда подумала.

– Мамочка, – слышу я голос Нины. Оборачиваюсь и смотрю в коридор. Нина крепко держится за руку Карлы и не сводит с меня глаз, она чем-то сильно напугана.

– Чего ты кричишь? А? – спрашивает Нина, морща лоб и явно собираясь зареветь.

– С тобой все в порядке? С тобой все в порядке, Нина? – спрашиваю я.

Нина не знает, что ответить, но, наверное, это из-за того, что ее удивляет мой гнев, мое возмущение Карлой, безумным поведением Карлы.

– Это чистый бред, – говорю я твоей маме, – ты просто спятила.

Нина тотчас вырывает у нее свою руку. Хорошо бы побыстрее выставить эту женщину вон, думаю я, ведь тут, в доме, кроме нас никого нет.

– С Давидом всегда дело заканчивается чем-то таким. – У Карлы глаза наполняются слезами.

– При чем тут Давид! Давид ничего плохого не сделал! – Теперь я уже по-настоящему ору на нее, теперь я уже и сама похожа на сумасшедшую. – Это ты напугала нас всех до смерти своими бредовыми выдумками…

Потом я смотрю на тебя, Давид. Глаза у тебя покраснели, кроме того, кожа вокруг глаз и вокруг рта чуть глаже, чем должно быть, и еще она чуть краснее, чем должно быть.

– Уходи, – говорю я Карле, но при этом продолжаю смотреть только на тебя.

– Пойдем, Давид.

Однако твоя мама не стала тебя дожидаться. Она спускается по лестнице. Спускается и при этом держится очень изящно, очень прямо в своем красном платье, из-под которого на плечах торчат бретельки золотистого купальника. Я чувствую, как рука Нины, маленькая и мягкая, хватается за мою руку, но делает она это словно с опаской. А ты, Давид, с места не двигаешься.

– Ну, иди, догоняй маму, – велю я тебе.

Ты не споришь, ты вообще ничего мне не отвечаешь. Вид у тебя потухший и какой-то отрешенный. Меня беспокоит твоя неподвижность, но еще больше меня беспокоит сейчас Карла, поэтому я решаюсь сойти вниз и убедиться, что она действительно уходит. Однако спускаюсь я медленно, подлаживаясь под шаги Нины, которая ни за что не желает отпустить меня одну. Карла уже на кухне и, прежде чем выйти из дома, оборачивается и хочет что-то сказать, но натыкается на мой весьма красноречивый взгляд и исчезает, не проронив ни слова. Неужели это и есть нужная нам точка?

Нет, это не совсем то место.

Мне трудно, ведь я не знаю, что именно надо искать.

Речь идет о чем-то, что находится в теле. Но это вещь почти неприметная и неуловимая, тут требуется большое внимание.

И поэтому так важны детали.

Да, именно поэтому.

Но как же я все-таки могла позволить им так быстро проникнуть к нам? Ведь я оставила Нину одну всего на несколько минут, к тому же она спала. Неужели это уже само по себе навлекло на нас такую опасность и граничит с безумием?

Это вовсе не то место. Давай не будем терять времени даром.

А куда нам спешить, Давид? Что, мой срок и вправду истекает?

Да, истекает.

Нина все еще стоит на кухне, смотрит на меня растерянно и старается своими силами одолеть страх. Я пододвигаю к ней табуретку, чтобы она села, и начинаю готовить полдник. Я сильно нервничаю, но так как руки у меня заняты делом, вроде бы можно обойтись без объяснений, а вместо этого немного подумать.

– А Давид тоже будет полдничать? – спрашивает Нина.

Я ставлю воду на огонь и бросаю взгляд наверх. Мне вспоминаются твои глаза, и сразу возникает естественный вопрос: неужели ты до сих пор все так же стоишь посреди комнаты?

Почему ты об этом подумала? Вот это действительно важно.

Не знаю, сейчас, когда ты спросил, я понимаю, что напугал меня вовсе не ты.

Что же тогда?

А ты сам-то знаешь что, Давид?

Да, это связано с червями, мы с каждым разом все ближе подходим к точному месту.

Глянув в окно, я застываю на своей табуретке.

Что с тобой? Что там происходит?

Я вижу тебя снаружи, в саду, и не могу понять, когда ты успел спуститься. Все это время я держала лестницу в поле зрения. Теперь ты подходишь к шлепанцам, которые оставила у бассейна Карла, берешь их и швыряешь в воду. Потом оглядываешься по сторонам и замечаешь полотенце и косынку Карлы, их ты отправляешь туда же. Рядом стоят мои босоножки и лежат мои очки, ты, разумеется, их видишь, но они тебя, судя по всему, не интересуют. Сейчас, когда ты оказался на солнце, я различаю пятна на твоей коже, которых раньше не заметила. Они довольно светлые, одно покрывает правую сторону лба и тянется вниз, захватывая почти весь рот, другие – на руках и ногах. А вообще ты похож на Карлу, и я думаю, что, если бы не пятна, ты был бы по-настоящему красивым мальчиком.

Что еще?

Я успокаиваюсь. Потому что ты уходишь, и как только ты окончательно пропадаешь из виду, я успокаиваюсь. Потом открываю окна и на минутку присаживаюсь в кресло в гостиной. Это удобное со стратегической точки зрения место, потому что оттуда хорошо видны ворота, сад и бассейн, и в то же время можно по-прежнему следить за тем, что делается на кухне. Нина сидит на той же табуретке и доедает маленькие печенья, кажется, она понимает, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы носиться вокруг дома, давая выход своей энергии.

А что еще?

Я принимаю решение. Вдруг понимаю, что не хочу больше здесь оставаться. Дистанция спасения, нить, которая связывает нас с Ниной, так натянулась, что вряд ли мне удастся в ближайшее время отойти от дочки хотя бы на несколько метров. Дом, окрестности, весь поселок отныне кажутся мне небезопасным местом, так чего ради мы должны рисковать? Больше всего я хотела бы прямо сейчас и побыстрее собрать вещи, чтобы мы были готовы к отъезду.

Что тебя беспокоит?

Не хочу оставаться в этом доме еще на одну ночь, но выехать сейчас – значит много часов вести машину в темноте. Я пытаюсь успокоить себя: да, меня сильно напугали, надо как следует отдохнуть, а завтра уже в более нормальном состоянии взвесить все за и против. Но ночь проходит для меня ужасно.

Почему?

Потому что я плохо сплю. Часто просыпаюсь. Иногда мне кажется, что комната слишком большая. Когда я просыпаюсь окончательно, на улице еще темно. Идет дождь, но не это вызывает у меня тревогу. Едва открыв глаза, я вижу сиреневые отблески от ночника, который стоит рядом с постелью в спальне Нины. Зову ее, но она не отзывается. Вскакиваю с кровати, накидываю халат. Нины в ее комнате нет, нет ее и в уборной. Спускаюсь по лестнице, крепко держась за перила, так как еще не до конца проснулась. На кухне горит свет. Нина сидит за столом, ее босые ножки свисают со стула. Интересно, не так ли ведут себя маленькие лунатики и не так ли ведешь себя ты, Давид, когда, по словам Карлы, она находит твою постель пустой и нигде в доме тебя нет. Но это, разумеется, сейчас совершенно не важно, да?

Да.

Я делаю еще несколько шагов в сторону кухни и вдруг вижу, что напротив Нины за столом сидит мой муж. Но ведь этого просто не может быть, я обязательно услышала бы, как он вошел. К тому же он вовсе не собирался приезжать сюда до конца недели. Я застываю в дверном проеме, прислонившись к косяку. Что-то происходит, что-то происходит, говорю я себе, но никак не могу до конца проснуться. Муж положил руки на стол и сцепил пальцы замком, потом наклонился к Нине и смотрит на нее, нахмурившись. Потом переводит взгляд на меня:

– Нина хочет кое-что тебе сказать.

Но Нина глядит на отца и, копируя его, точно так же кладет руки на стол. И при этом молчит.

– Нина, – говорит мой муж.

– Я не Нина, – говорит Нина.

Она откидывается на спинку стула и закидывает одну ногу на другую, как никогда прежде не делала.

– Ну а теперь скажи-ка маме, почему ты не Нина, – просит ее отец.

– Это что-то вроде такого опыта, сеньора Аманда, – объясняет она и подталкивает в мою сторону консервную банку.

Муж берет банку в руки и начинает поворачивать так, чтобы я увидела этикетку. Это банка горошка той марки, которую я никогда не покупаю и которую никогда не стала бы покупать. Горошек там гораздо крупнее, чем тот, к которому мы привыкли, а еще он гораздо жестче, грубее и поэтому, соответственно, дешевле. Он из тех продуктов, что я никогда не выбрала бы для своей семьи, а значит, Нина не могла достать банку из шкафа, где хранятся наши припасы. Меня пугает присутствие этой банки в столь ранний час на нашем столе. Это ведь важно, да?

Это очень и очень важно.

Я подхожу к столу.

– Откуда взялась эта банка, Нина? – Мой голос звучит строже, чем мне хотелось бы.

– Я не знаю, к кому вы обращаетесь, сеньора Аманда.

Я смотрю на мужа.

– А с кем мы, интересно знать, разговариваем? – спрашивает он дочку, подхватывая игру.

Нина открывает рот, но оттуда не вылетает ни звука. Она так и сидит несколько секунд с открытым ртом, с очень широко открытым ртом, как будто кричит или, наоборот, как будто ей вдруг потребовалось побольше воздуха, но она не может его вдохнуть. Выглядит это ужасно, и никогда прежде она ничего подобного не вытворяла. Мой муж наклоняется к ней над столом – еще ближе. Мне кажется, он просто не верит собственным глазам. Когда Нина наконец закрывает рот, он снова резко выпрямляется, как если бы все это время кто-то изо всех сил тянул его вперед за невидимые лацканы пиджака, а теперь отпустил.

– Я Давид, – говорит Нина и улыбается мне.

Это такая игра? Ты ее придумываешь прямо сейчас?

Нет, Давид. Это сон, кошмарный сон. Я просыпаюсь в страшном смятении, да, и вот сейчас сна у меня нет ни в одном глазу. Пять часов утра. Через несколько минут я уже укладываю вещи в три чемодана, с которыми мы сюда приехали. К семи все у меня готово. Ведь тебе, Давид, так нравятся подробности.

Без них не обойтись. Они помогают вспомнить.

Дело в том, что я снова и снова раздумываю над странностью собственного страха, и теперь мне кажется даже смешным, что я принимаюсь грузить вещи в машину, хотя Нина еще продолжает спать в своей комнате.

Ты пытаешься спастись.

Да. Но в конечном счете спастись мне так и не удается, да?

Да.

Почему, Давид?

Именно в этом мы сейчас и пытаемся разобраться.

Я поднимаюсь в комнату Нины. Здесь остались кое-какие вещи, совсем немного, и я сую их в сумку, а потом начинаю будить Нину. Я приготовила ей чаи и принесла сюда вместе с пачкой печенья. Она просыпается и завтракает прямо в постели, все еще полусонная, глядя, как я прихватываю последние мелочи, подбираю карандаши, складываю в стопку книги. Ей так хочется спать, что она даже не пристает ко мне с вопросами: куда мы едем, почему возвращаемся домой раньше срока? Моя мать говорила, что беда непременно придет. Моя мать была уверена, что рано или поздно она придет, и теперь я могла видеть беду своими глазами, могла слышать, как она надвигается на нас – с очевидностью и неизбежностью рока. Дистанция спасения сократилась до предела, нить стала такой короткой, что едва позволяет мне перемещаться по комнате, едва позволяет дойти до шкафа и достать оттуда последние вещи.

– Вставай, – говорю я Нине. – Ну-ка, давай вставай.

Нина слезает с кровати.

– Обувайся. Надень вот это.

Я беру ее за руку, и мы вдвоем спускаемся по лестнице. Там, наверху, так и остался непогашенный ночник Нины с его лиловыми отблесками, внизу горит свет на кухне. Все происходит точно так же, как в том сне, говорю я себе, но пока рука Нины зажата в моей руке, ее странным образом одеревеневшее тело не будет ждать меня на кухне, она не будет говорить со мной твоим голосом, Давид, а на столе не появится чужая банка горошка. Хорошо.

Снаружи уже начинает светать. Вместо того чтобы посадить Нину в машину, я прошу ее помочь мне догрузить вещи – только ради того, чтобы она не отходила от меня ни на шаг. Потом мы вместе обходим весь дом, закрываем окна и ставни. Вы напрасно теряете время.

Да, я знаю.

Зачем тебе это нужно?

Я думаю. Закрывая окна, я думаю о Карле, о тебе и говорю себе, что я и сама стала частью этого бреда.

Да.

Иными словами, если бы я не дала обмануть себя страхам твоей матери, сейчас все было бы иначе. Сейчас я вставала бы с постели и надевала купальник, чтобы не пропустить восьмичасовое солнце.

Да.

Значит, и я тоже виновата. С моей помощью твоя мама утверждается в собственном безумии. Но этому пора положить конец.

Положить конец?

Да. Вот почему я должна поговорить с ней начистоту.

Ты собираешься поговорить с Карлой.

Да, извиниться за то, что вчера на нее накричала, убедить, что все в порядке, просто ей надо успокоиться и взять себя в руки.

Это ошибка.

Но если я не объяснюсь с ней, меня будет мучить совесть, иначе говоря, и в городе буду без конца мысленно прокручивать всю эту сумасшедшую историю.

Разговаривать с Карлой – ошибка.

С помощью рубильника я обесточиваю дом, потом запираю главную дверь.

Теперь вы должны уехать из поселка, именно сейчас должны уехать.

Я оставляю ключи в почтовом ящике – так сеньор Хесер велел сделать в последний день нашего здесь пребывания.

По ты собираешься еще заехать к Карле.

Поэтому все так и складывается?

Да у поэтому.

Мы выехали с первыми лучами солнца. Я проезжаю буквально несколько метров в обратную от поселка сторону и останавливаюсь рядом с вашим домом. Я ни разу не заходила туда, и, если честно признаться, сейчас мне тоже не хотелось заходить. Наверное, поэтому меня радует, что свет нигде в доме не горит. Я тотчас вспоминаю, что сегодня вторник. В деревне жизнь начинается очень рано, и, судя по всему, твоя мама уже ушла на работу в контору Сотомайора, а до нее где-то с километр по дороге, ведущей в поселок. Какое облегчение! Для меня это служит знаком того, что я все делаю правильно. Нина сидит сзади, она молча наблюдает, как мы отъезжаем от вашего дома. Внешне она совершенно спокойна. Ремень безопасности застегнут, дочь сидит в своем кресле в обнимку с плюшевым кротом, сложив, как всегда, ноги по-турецки. А вот и большущий дом Сотомайора, за которым начинаются его поля, они тянутся куда-то вдаль, и конца им не видно. Дорожка к дому еще не проложена. Зато его отделяет от улицы газон. За домом видны два сарая среднего размера, за ближними посевными полями – семь силосных башен. Я паркую машину рядом с другими, прямо на траве, сбоку от дома. Прошу Нину выйти вместе со мной. Дверь в дом открыта, туда мы с ней, взявшись за руки, и направляемся. Как и описывала мне Карла, помещение похоже скорее на контору, чем на жилой дом. Двое мужчин пьют мате, толстая молодая женщина подписывает какие-то бумаги, но прежде вполголоса прочитывает шапку на каждом листе. Один из мужчин при этом кивает, словно исподволь следит за работой женщины. Но как только они нас замечают, женщина отрывается от работы, а мужчины забывают про свой мате. Она спрашивает, кого мы ищем.

– Карлу.

– А! – Женщина снова оглядывает нас с головы до ног, как будто первого раза было недостаточно. – Подождите минутку, она сейчас придет.

– Мате не хотите? – Мужчины, сидящие за столом, приподнимают свои кувшинчики, а я пытаюсь угадать, не является ли один из них сеньором Сотомайором.

От мате я отказываюсь, и мы собираемся сесть в кресло, но тут откуда-то выходит Карла. Никто не предупреждает ее о нашем визите, а она так сосредоточенно думает о чем-то своем, что не сразу обращает на нас внимание. На ней белая накрахмаленная блузка, и меня почему-то удивляет, что сегодня из-под блузки не видны золотистые бретельки ее купальника.

Надо бы продвигаться вперед побыстрее.

Зачем? Что будет, если выйдет отпущенное мне время?

Я тебе скажу, когда будет важно остановиться на подробностях.

Карла при виде нас удивляется. Вернее, пугается, решив, что случилась какая-то беда. Она исподтишка поглядывает на Нину. Я спешу заверить ее, что все в порядке. Просто мне хотелось извиниться за вчерашнее и сказать, что мы уезжаем.

– Куда?

– Домой, – говорю я. – Мы возвращаемся в столицу.

Карла хмурится, и это меня огорчает, а может, заставляет почувствовать себя в чем-то виноватой, не знаю.

– Это из-за моего мужа, у него изменились планы, и нам приходится ехать домой.

– Так спешно?

Если бы мы уехали, не простившись, это было бы ужасным ударом для твоей мамы, и, несмотря ни на что, я рада, что завернула в контору и повидалась с ней.

Ты напрасно это сделала.

Ну, что сделано, то сделано.

Очень даже напрасно.

Совершенно неожиданно выражение лица Карлы меняется, теперь на нем не остается и следа от недавнего огорчения. Она вдруг захотела показать нам конюшню Омара, которая уже давно стоит пустая. Это совсем близко отсюда, объясняет Карла, по соседству с землями Сотомайора, мы запросто дойдем туда пешком.

Теперь важное совсем рядом. Что еще там происходит? Там, рядом с домом, что происходит рядом с домом?

Да, ты прав, снаружи действительно кое-что происходит, пока Карла старается уговорить нас прогуляться вместе с ней до конюшни. Я слышу, как у дома останавливается грузовик. Оба мужчины – те, что пили мате, – надевают длинные резиновые перчатки, потом выходят во двор. Оттуда до нас доносится новый мужской голос, надо полагать, это голос водителя грузовика. Карла говорит, что должна отнести бумаги, а после сразу же отведет нас к конюшне. И еще она просит, чтобы мы подождали ее возле дома. Но тут раздается непонятный шум. Что-то падает, что-то тяжелое и вроде бы пластмассовое, поэтому при падении оно не разбилось. Мы с Ниной выходим. Те мужчины сгружают бидоны, бидоны большие, поэтому зараз они могут взять лишь по одному в каждую руку и то с трудом. Бидонов много, целый грузовик.

Вот оно.

Один бидон стоит у входа в сарай.

Это и есть самое важное.

Самое важное?

Да.

Почему именно это и есть самое важное?

Что еще?

Нина садится на траву рядом с грузовиком. Она смотрит, как мужчины ловко разгружают его, и мне кажется, что она просто заворожена их работой.

Что в точности делают мужчины?

Один стоит в кузове грузовика – он передает бидоны двум другим. Те по очереди их принимают и относят в сарай. Они пользуются вторым входом, тем, что побольше, хотя до него идти чуть дальше. Бидонов много, мужчины как заведенные ходят туда-сюда. Солнце уже припекает, но дует очень приятный свежий ветерок. У меня вдруг мелькает мысль, что это и есть наше прощание со здешними местами и что Нине хочется проститься именно таким образом. Поэтому я сажусь на траву рядом с ней, и мы вместе наблюдаем за разгрузкой.

А что еще? Что еще происходит в то же самое время?

Больше ничего, во всяком случае, больше я ничего не помню.

Да нет же, происходит что-то еще. Рядом с вами, совсем близко от вас. Непременно должно быть что-то еще.

Не помню.

Дистанция спасения.

Я сижу буквально в десяти сантиметрах от моей дочки, Давид, между нами нет никакой дистанции спасения.

Она должна быть, вспомни, Карла находилась всего в метре от меня в тот день, когда убежал жеребец, и я едва не умер.

Я хотела бы задать тебе много вопросов про тот день.

Сейчас не время. Ты ничего не чувствуешь? Ты совсем-совсем ничего больше не чувствуешь? Ничего, что было бы связано с чем-то еще?

С чем-то еще?

Что еще там происходит?

Карла все никак не появляется. Мы сидим недалеко от грузовика, что называется, в самом центре событий, и, возможно, даже мешаем, но мужчины делают свое дело неспешно и как-то очень споро, ведут себя приветливо и часто улыбаются Нине. Полностью разгрузив машину, прощаются с водителем, и грузовик уезжает. Мужчины снова входят в дом, а мы поднимаемся с травы. Я смотрю на часы. Без четверти девять. Вот так незаметно прошло утро и начался новый день. Нина осматривает свою одежду, она выгибает спину, чтобы увидеть низ юбки сзади, потом глядит на ноги.

Почему? Что случилось?

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Я промокла, – говорит она с легкой досадой.

– Ну-ка, ну-ка! – Я беру ее за руку и заставляю повернуться. Платье у нее такого цвета, что трудно определить, мокрое оно или нет, поэтому я трогаю его рукой. Да, платье влажное.

– Это роса, – говорю я Нине. – Пока будем гулять, все высохнет.

Вот он. Тот самый момент.

Вряд ли, там ведь и вправду ничего больше не случилось.

Именно так это начинается.

Боже!

Что делает Нина?

Она такая красивая.

Что она делает?

Отходит от меня на несколько шагов.

Не позволяй ей отходить.

Смотрит на траву. Трогает ее руками, хочет сама проверить, есть ли на ней роса и почему промокло платье.

А дистанция спасения? Что с ней?

Все нормально.

Нет.

Нина хмурится.

– Что ты, Нина? – спрашиваю я.

Она нюхает свои руки.

– Очень противно пахнет, – отвечает дочка. Карла выходит из дома. Наконец-то.

То, что делает Карла, сейчас не важно.

Но я иду к ней и, насколько помнится, еще раз пытаюсь отговорить ее от прогулки.

Не оставляй Нину одну. Это уже началось. Карла подходит к нам, в руках у нее сумка, она улыбается.

Не отвлекайся.

Но я никак не могу выбрать, о чем рассказывать дальше, Давид, не могу вернуться к Нине.

Это началось.

Что началось, Давид? Господи, что именно началось?

Черви.

Нет, пожалуйста, нет.

Все очень плохо.

Да, нить натягивается, но я не обращаю на это внимания.

А как Нина?

Не знаю, Давид, не знаю! Я как последняя дура болтаю с Карлой. Интересуюсь, сколько времени займет у нас прогулка на конюшню.

Нет, нет.

Я ничего не могу сделать, Давид. Неужели вот так я ее и теряю? Нить натягивается до предела, мне даже кажется, будто она растет у меня из желудка. Что происходит?

Вот оно, самое важное, вот то, что нам необходимо знать.

Почему?

А что ты чувствуешь сейчас, именно сейчас?

Я тоже промокла. Чувствую сырость, да, теперь я ее чувствую.

Я спрашиваю не про это.

А разве не важно, что я тоже промокла?

Важно, но мы должны понять совсем другое. Это и есть тот самый момент, не отвлекайся, Аманда. Мы ищем точное место, потому что хотим узнать, как все начинается.

Просто я занята совсем другим. Но сейчас чувствую, да, я чувствую, что промокла.

Это происходит очень постепенно.

Из-за ветра сырая ткань становится холодной, и я чувствую, что брюки у меня сзади промокли. По словам Карлы, на прогулку у нас уйдет минут двадцать, не больше, ведь это совсем близко, а я между тем машинально оглядываю свои брюки.

Нина смотрит на тебя.

Да.

Она знает: тут что-то не так.

Но ведь это роса. Я думаю, что это роса.

Это не роса.

А что это, Давид?

Мы добрались до нужного момента, чтобы узнать, что ты сейчас в точности чувствуешь.

Что-то слегка тянет в желудке, только и всего, это из-за нити, и еще какая-то кислота под языком, но легкая.

Кислота или горечь?

Да, горечь, верно, это горечь. Но очень легкая. Господи, она ведь совсем легкая. Теперь мы пускаемся в путь – Карла, Нина и я. Идем в поле через выпас. Нине весело, Карла объясняет ей, что там, куда мы направляемся, есть колодец, и теперь девочке хочется поскорее добраться до конюшни. Настроение у нее сразу меняется.

Сразу? За какое время?

Очень быстро, она очень быстро забывает о том, что промокла. И я тоже забываю.

И ты больше не будешь раздумывать над тем, откуда взялась эта сырость?

Нет, Давид.

И не станешь нюхать руки?

Нет.

Вообще ничего не станешь делать?

Нет, Давид, я вообще ничего не стану делать. Мы просто пойдем в сторону конюшни, хотя по дороге я все-таки буду раздумывать, не зря ли согласилась на эту прогулку. Мы болтаем, светит солнце, трава доходит нам до колен, и все выглядит почти идиллически. Карла рассказывает мне про Сотомайора. Она придумала, как лучше составлять таблицу заказов, и Сотомайор все утро ее нахваливал.

Неужели ты не понимаешь, что именно происходит в это же самое время?

А что тут понимать, Давид? Нина видит впереди колодец и бежит к нему. В конюшне нет крыши, остались одни только закопченные кирпичные стены. Выглядит это очень красиво, но в то же время и безотрадно, и когда я спрашиваю Карлу, отчего случился пожар, мой вопрос ее как будто даже сердит.

– Я захватила с собой мате, – говорит она.

Я велю Нине вести себя поосторожней. Как ни странно, мне очень хочется выпить мате, зато совсем не хочется лезть в машину и четыре с половиной часа сидеть за рулем, пока мы будем добираться до столицы. Не хочется возвращаться к шуму, грязи, людским толпам, туда, где все это в переизбытке.

Тебе и вправду кажется, что тут лучше?

Кучка деревьев дает немного тени, и мы садимся на бревна недалеко от колодца. Со всех сторон тянутся соевые поля. Вокруг много зелени, зелень благоухает, и Нина спрашивает меня, не можем ли мы задержаться еще хотя бы на немного. Совсем на немного.

Знаешь, это мне уже неинтересно.

– Слишком много всего произошло, – говорю я Карле.

Она хмурится и достает мате, но не уточняет, что именно я имею в виду.

– После того, как ты рассказала мне про Давида, – добавляю я.

На самом деле это нас с тобой никуда не приведет. Если бы ты знала, как дорога сейчас каждая минута, ты бы не тратила время на пустяки.

Я радуюсь, нам хорошо и спокойно вместе. Но вдруг все как-то разом расклеивается.

Когда именно все начинает расклеиваться?

– Так что же все-таки случилось с Давидом? Почему он так сильно переменился? – спрашиваю я Карлу.

– Пятна, – отвечает Карла, несколько раз поднимая и опуская одно плечо, и получается это у нее, как у капризной маленькой девочки. – Сперва меня больше всего беспокоили пятна.

Нина ходит вокруг колодца. Сделав несколько шагов, она останавливается, наклоняется над кирпичным краем, заглядывает в темную глубину и выкрикивает свое имя, а потом “по-благородному” говорит: “Мы в восторге”, и эхо повторяет ее голос, но уже чуть глуше. Нина произносит и другие слова: “Привет”, “Нина”, “Привет, я Нина” и “Мы в восторге”.

– Но было и кое-что другое, – говорит Карла и передает мне мате. – Ты, разумеется, думаешь, что я преувеличиваю и что это я сама свожу мальчика с ума. Вот и вчера, когда ты на меня кричала…

Куда делись ее золотистые бретельки, между тем думаю я. Карла красивая. Твоя мама, Давид, очень красивая, и почему-то, вспомнив про ее бретельки, я немного растрогалась. А еще меня начинает мучить совесть из-за того, что я наорала на нее вчера.

– Пятна появились у него позже. И хотя женщина из зеленого дома сказала, что Давид выживет, в первые дни у него была очень высокая температура, он весь горел, бредил и только на пятые сутки, не раньше, ему стало чуть полегче.

– Так чем он все-таки отравился?

Карла повторила прежнее движение плечом.

– Такое здесь у нас случается, Аманда, мы ведь живем в деревне, кругом посевные поля. Здесь люди очень часто болеют, а если и выздоравливают, то все равно что-то остается, какие-нибудь странности. Таких сразу замечаешь, идя, например, по улице, и как только ты научишься их замечать, тебя удивит, до чего их много. – Карла передает мне мате, потому что хочет достать сигареты. – Жар у Давида спал, но он долго не начинал снова говорить. Потом – и очень постепенно – стал произносить некоторые слова. Хотя, если честно, Аманда, выражался он после болезни очень необычно.

– Что значит “необычно”?

– Ну как тебе лучше объяснить? Необычное, оно ведь может и вполне укладываться в норму. Необычно может звучать, допустим, сама по себе фраза “Это не важно” вместо ответа на любой вопрос. Но если твой сын никогда раньше так не отвечал, а теперь, после того как ты в четвертый раз спрашиваешь его, почему он не ест или не холодно ли ему, или велишь ему ложиться спать, он отвечает, еле-еле выговаривая слова, как если бы только недавно выучился говорить: “Это не важно”, – клянусь тебе, Аманда, у тебя бы тоже задрожали руки.

И это тоже не важно, Давид? Ты ничего не хочешь сказать по этому поводу?

– Наверное, он услышал что-то в таком духе от женщины из зеленого дома, – говорю я. – Наверное, это последствие шока от всего, что он испытал за те дни, когда лежал в бреду.

– Тогда я тоже как-то так себе это объяснила. Но однажды я лежала у себя в спальне на кровати, глянула случайно в окно и увидела сына в саду, за домом. Он сидел на корточках спиной ко мне, и я не могла как следует разглядеть, что он там делает, но забеспокоилась, трудно объяснить почему, пожалуй, что-то в его движениях меня испугало.

– Это я прекрасно могу понять.

– Да, каждая мать такое поймет. Ну вот, я, разумеется, сразу бросилась туда. Но, сделав всего несколько шагов, остановилась как вкопанная. Он хоронил утку, Аманда.

– Утку?

– Ему было всего четыре с половиной года, и он хоронил утку.

– А почему он хоронил утку? Они что, залетают сюда с озера?

– Да. Я окликнула его, но он не отозвался. Я присела на корточки, потому что он смотрел вниз, а мне хотелось увидеть его лицо, мне хотелось понять, что происходит, и не только с уткой, но и с ним самим. Лицо у него было красное, а глаза распухли, как будто он долго плакал. Он копал землю своей пластмассовой лопаткой. Ручка лопатки была уже сломана и валялась рядом, и теперь Давид ковырял землю оставшимся квадратиком, который был чуть больше его руки. Утка лежала тут же, сбоку от него. Глаза у нее были открыты, и лежала она так, что шея казалась длиннее и гибче, чем бывает в действительности. Я попыталась выяснить, что же случилось, но он так и не поднял на меня глаз.

Я хочу тебе кое-что показать.

Нет, теперь я сама буду решать, на какой истории нам следует сосредоточить внимание, Давид. Скажи, то, что рассказывает сейчас Карла, не кажется тебе важным?

Не кажется.

Твоя мама курит, а Нина носится вокруг колодца, давая выход своей неуемной энергии. И сейчас именно это будет для нас важно.

– На самом деле, – продолжает рассказывать Карла, – если твой сын забивает до смерти утку, или сворачивает ей шею, или приканчивает любым другим способом, в этом, возможно, и нет ничего жуткого и чудовищного. Здесь, в деревне, такое не редкость, а в городе, думаю, случаются вещи и похуже. Но несколько дней спустя я поняла, как это произошло, потому что увидела собственными глазами.

– Мамочка, – говорит Нина. – Мамочка! – Но я не обращаю на нее внимания, меня интересует сейчас только Карла, и Нина снова убегает.

– Я загорала в саду за домом. Где-то метрах в десяти начинается поле, засеянное рожью. Оно не наше, Омар арендует его у соседей, и мне это нравится, потому что сад кажется меньше и уютнее. Давид сидит рядом с моим шезлонгом, играет на траве во что-то свое. Вдруг он вскочил и уставился на поле. Так и стоял спиной ко мне, маленький, в очень необычной позе – руки опущены вдоль тела, кулачки сжаты, словно он внезапно увидел что-то опасное и словно это что-то его сильно напугало.

Давид, у меня, кажется, плохо с руками.

С руками? Сейчас?

Да, сейчас.

– Вот так неподвижно, спиной ко мне, Давид стоял минуты две. Это долго, Аманда. А я тем временем не знала, окликнуть его или нет, но почему-то боялась нарушить тишину. Тут что-то мелькнуло во ржи. И появилась утка. Но шла она очень уж чудно. Делала один-два шага в нашу сторону и останавливалась.

– Как будто чего-то боялась?

Я прислушалась и услышала, что Нина бегает вокруг колодца и повторяет свое “Мы в восторге”, “Мы в восторге”, “Мы в восторге”. Я услышала ее смех, а еще эхо от него, которое то приближалось, то удалялось. Карла выпустила изо рта сигаретный дым, но не торопилась ответить на мой вопрос, долго его обдумывая.

– Нет. Скорее словно у этой утки уже совсем не осталось сил. Вот как она шла. И тут они посмотрели друг на друга, Давид и утка, клянусь тебе, они несколько секунд смотрели друг на друга. Потом утка сделала еще пару шагов, ставя одну ногу накрест перед другой, как будто была пьяной и перестала контролировать свои движения. Потом попыталась сделать еще шаг и рухнула на землю – уже бесповоротно мертвая.

У меня дрожат руки, Давид.

Дрожат руки?

Кажется, да, дрожат, впрочем, сама не пойму. Наверное, это из-за истории, которую рассказывает Карла.

Скажи, тебе только кажется, что у тебя дрожат руки, или они у тебя и на самом деле дрожат?

Сейчас я смотрю на свои руки, но не вижу, чтобы они дрожали. Это имеет какое-то отношение к червям?

Да, скорее всего, имеет.

Я смотрю на свои руки, но Карла продолжает рассказывать. Она говорит, что на следующее утро, когда мыла посуду, увидела в окно еще трех мертвых уток – они лежали так же, как та, вчерашняя.

Мне надо знать, что еще происходит с твоими руками.

Так это правда, Давид? Неужели ты убил всех этих уток? Твоя мама говорит, что ты сам их всех похоронил и каждый раз плакал.

– Я все это видела в окно, Аманда, – одну ямку рядом с другой. Я стояла с недомытой кастрюлей в руках и смотрела. Но не могла заставить себя выйти в сад.

Это правда?

Я их похоронил, похоронить не значит убить.

Карла говорит, что было кое-что еще, кое-что похуже, и она хочет рассказать мне и про это тоже.

Аманда, надо, чтобы сейчас ты все свое внимание отдала мне, я должен кое-что показать тебе.

Карла говорит, что это связано с собакой, с одной из собак сеньора Хесера.

Чем дальше, тем более жуткие вещи она будет тебе рассказывать, но если ты прямо сейчас не оборвешь эту историю, я не успею показать тебе то, что должен, нам просто не хватит на это времени.

Не знаю, что тебе ответить, сейчас я целиком захвачена историей, которую рассказывает Карла.

Ты видишь меня?

Да.

Где я?

Я успела забыть, где ты, забыла, что ты и вправду находишься здесь, рядом, что ты сидишь на краю моей кровати. Кровать высокая, и твои ноги не достают до пола, а если ты двигаешь ногами, начинает скрипеть железная сетка под матрасом. Все это время я видела сон.

Где мы сейчас?

Я знаю, где мы. В пункте скорой помощи, и мы здесь уже давно.

А знаешь, сколько времени ты здесь, если быть точными?

День, пять дней.

Два.

А Нина? Где сейчас Нина? Те мужчины, которые разгружают бидоны, улыбаются, проходя мимо нас, они очень дружелюбны, но вот она встает с травы и показывает свое платье, показывает руки, и руки у нее мокрые, но это не роса, ведь это не роса?

Нет, не роса. А ты могла бы подняться?

Встать с кровати?

Сейчас я с нее слезу.

Скрипит сетка.

Ты меня видишь?

А с чего ты решил, что я тебя не вижу?

Спускай ноги на пол.

Почему ты в пижаме?

Если тебе удастся пройти дюжину шагов, мы попадем в коридор.

Где Нина? Мой муж знает, что я здесь?

Если хочешь, я могу зажечь свет.

Твоя мама говорит, что собака подошла прямо к крыльцу, к самой лестнице, и сидела там почти полдня, до самого вечера. По словам Карлы, она несколько раз спрашивала тебя про собаку, но ты всякий раз отвечал, что собака – это не важно. Потом заперся у себя в комнате и наотрез отказывался выйти. Она говорит, что, только когда ты увидел, что собака упала замертво, как до этого утки, ты вышел из дома, оттащил собаку в сад за домом и похоронил ее там.

Если хочешь, обопрись на мое плечо.

Почему Карла так боится тебя?

Видишь рисунки на стенах?

Это рисунки, оставленные детьми. Нина тоже любит рисовать.

А сколько лет этим детям? Ты могла бы определить их возраст?

Давид.

Да.

Я совсем запуталась, запуталась в разных временах.

Ты мне это уже говорила.

Да, но я отчетливо осознаю все, что происходит, хотя и не всегда, если честно.

Так оно и должно быть.

Что ты собираешься мне показать? Правда, я не знаю, хочу это видеть или нет.

Осторожно, тут лестница.

Пожалуйста, давай пойдем помедленней.

Шесть ступеней, а потом снова коридор.

Где мы?

Это палаты в пункте скорой помощи.

Кажется, у них большие помещения.

Нет, здесь все совсем маленькое, просто мы с тобой идем очень медленно. Ты видишь рисунки?

И твои рисунки тут тоже есть?

В конце коридора.

А что, это еще и детский садик?

Вот, смотри: это я сутками, с собакой и с лошадьми. Это мой рисунок.

С какими лошадьми?

Карла наверняка говорила тебе про лошадей.

Так что ты собираешься мне показать?

Мы уже почти пришли.

У твоей мамы купальник золотистого цвета, и стоит ей шевельнуться, когда она сидит в кресле водителя, как запах ее крема от солнца быстро растекается по салону. Теперь я понимаю, что она делает это нарочно – то есть нарочно позволяет одной бретельке сползать с плеча.

Ты все еще видишь меня? Аманда, мне нужно, чтобы ты сосредоточилась, не хочу начинать все с самого начала.

С самого начала? А разве мы это уже проходили? Где Нина?

Нам сюда, вот в эту дверь, да, сюда.

Во всем виноваты черви?

Да, до некоторой степени. Сейчас я зажгу свет.

Что это за место?

Комната для занятий.

Понятно, детский сад. Нине здесь понравилось бы.

Никакой это не детский сад. Я называю эту комнату “приемная”.

Я не очень хорошо себя чувствую, и мы вовсе не в приемной, Давид.

А что ты сейчас ощущаешь?

Кажется, у меня жар. Вероятно, поэтому все и выглядит таким сумбурным? Да, скорее всего, это из-за высокой температуры. И еще потому, что ты никак не желаешь мне помочь.

Поверь, я стараюсь говорить настолько ясно и откровенно, насколько могу, Аманда.

Неправда. Как раз самого важного мне от тебя добиться не удалось.

Нина.

Где Нина? Что все-таки происходит в тот миг, который нам нужно установить? И как все это связано с червями?

Да нет же, нет. Дело вовсе не в червях. Просто поначалу человек чувствует внутри у себя что-то вроде червей. Но с этим мы уже разобрались, Аманда. Мы уже поговорили и про яд, и про отравление. Ты мне уже рассказала, как четыре раза приезжала сюда.

Неправда.

Правда.

Но я-то сама этого не знаю, я до сих пор этого не знаю.

Знаешь. Просто не хочешь признаться.

Я скоро умру.

Да.

Почему? Посмотри, как сильно дрожат у меня руки.

Не вижу, чтобы руки у тебя дрожали, они уже давно перестали дрожать, еще вчера перестали.

Я в поле, и у меня дрожат руки, когда я смотрю, как Нина идет ко мне от колодца.

Аманда, прошу тебя, не отвлекайся.

Карла спрашивает, ну а хотя бы теперь понимаю я ее или нет, а еще она спрашивает, разве я на ее месте чувствовала бы не то же самое. А Нина уже совсем близко.

Аманда, не отвлекайся.

Нина хмурится.

Ты все еще видишь меня?

– Что с тобой, Нина? Что-то не так?

Нина разглядывает свои руки.

– Сильно щиплет, – говорит она, – прямо жжет.

– А как-то раз Омар разбудил меня, дернув за ноги, – продолжает рассказ Карла. – Он сидел на постели, бледный и словно окаменевший. Я спрашиваю, что случилось, а он не отвечает. Было пять или шесть часов утра, во всяком случае, уже достаточно светло. “Омар, – говорю я, – Омар, что случилось?” – “Лошади”, – отвечает он. Клянусь тебе, Аманда, он сказал это так, что у меня волосы на голове зашевелились… Омар запросто мог крепко выругаться, но ни разу ни одно слово у него не звучало так, как это. Он и Давида по-всякому обзывал. Ну, в том смысле, что сын казался ему не вполне нормальным ребенком. Что из-за него он чувствовал себя дома неуютно. Не хотел садиться с Давидом за стол. И практически не разговаривал с ним. Иногда мы просыпались среди ночи и видели, что Давида нет в его комнате, вообще нет в доме, и Омар из-за этого буквально сходил с ума. Хотя, как мне кажется, его такие вещи просто пугали. Мы плохо спали, потому что вечно прислушивались, нет ли рядом каких-нибудь посторонних звуков. Поначалу отправлялись его искать. Омар шел впереди с фонарем, а я следом за ним, ухватившись за его футболку, и ловила каждый звук, стараясь не отставать от мужа ни на шаг. Однажды, выходя из дому, Омар даже прихватил с собой нож, и я, поверь, Аманда, ни слова ему на это не сказала. А что, по-твоему, я могла сказать, ведь ночью в поле темно, хоть глаз выколи. Потом Омар начал запирать комнату Давида на ключ, да, он запирал ее, перед тем как лечь спать, и отпирал рано утром, когда уходил из дому. Иногда Давид колотил в дверь. Но никогда не звал отца. Он колотил в дверь и выкрикивал мое имя – мамой он меня к тому времени уже перестал называть. Так вот, в тот раз Омар сидел в ногах нашей кровати, и когда я наконец проснулась и поняла, что происходит что-то из ряда вон, мне пришлось наклониться к двери, чтобы узнать, на что он с таким потрясенным видом уставился. Дверь в комнату Давида была распахнута настежь. “Лошади”, – сказал Омар. “Что случилось с лошадьми?” – спросила я.

– Очень щиплет, мамочка. – Нина показывает мне свои руки, потом садится рядом. Обнимает меня.

Я беру ее руки в свои и целую каждую по очереди. Она поворачивает их, чтобы показать мне ладошки. Карла достает из сумки пакет и насыпает в них печенья.

– От этого все у тебя мигом пройдет, – говорит она.

И Нина со счастливым видом сжимает кулачки и бежит к колодцу, громко повторяя свое имя.

– А лошади? – спрашиваю я.

– Их не было на месте, – отвечает Карла.

– Как это не было?

– Именно этот вопрос я и задала мужу, и он ответил, что услышал какой-то шум под навесом – шум, собственно, его и разбудил. Увидел, что дверь в комнату Давида распахнута, хотя хорошо помнил, что с вечера ее, как всегда, запер. Омар пошел глянуть, что происходит. Входная дверь тоже была открыта, и снаружи уже начинало светать. Поэтому Омар, по его словам, вышел без лампы и без ножа. Бросил взгляд на поле, отошел на несколько шагов от дома, однако до него не сразу доехало, почему все вокруг кажется ему каким-то необычным. Он ведь и проснулся на самом деле еще не до конца. Не было лошадей. Ни одной лошади. Остался только маленький жеребенок, тот, что родился четыре месяца назад. Он стоял посреди загона, и Омару, по его словам, уже издали стало ясно, что жеребенок буквально окаменел от страха. Омар очень медленно к нему подошел. Но тот даже не шелохнулся. Омар огляделся, посмотрел в сторону речки, в сторону улицы – лошадей как ветром сдуло. Он положил руку жеребенку на лоб, заговорил с ним и чуть-чуть подтолкнул – только чтобы проверить, как животное на это среагирует. Но жеребенок не сдвинулся с места. Он продолжал стоять точно так же и до утра, когда явился начальник полицейского участка с двумя помощниками, продолжал стоять и после того, как они ушли. Я смотрела на жеребенка из окна. Клянусь тебе, Аманда, я не могла заставить себя выйти из дома. Подожди-ка, с тобой все в порядке?

– Да, а что такое?

– Ты побледнела.

– А твой муж знал, что еще раньше случилось с утками? И с собакой сеньора Хесера?

– Знал, но не все. Поначалу я решила и вовсе ничего ему не рассказывать, но он заметил холмики земли там, где Давид похоронил уток, и спросил, откуда они взялись. Думаю, у Омара были свои подозрения по поводу всей этой истории, но он предпочитал вроде как ничего не знать. Когда я ходила к женщине из зеленого дома, а потом Давид несколько дней лежал с высокой температурой, муж не задал мне ни одного вопроса. Хотя в то время ему было попросту не до нас. Омара куда больше заботила потеря ненаглядного жеребца, к тому же еще и чужого. Нет, ты все-таки побледнела, Аманда, да и губы у тебя совсем белые.

– Со мной все в порядке. Вчера что-то на меня нашло, я сильно психанула, – отвечаю я, вспоминая вчерашнюю ссору, но Карла время от времени с тревогой поглядывает на меня, хотя больше ничего не говорит.

Мы какое-то время молчим. Мне хочется спросить про лошадей, но Карла сейчас внимательно наблюдает за Ниной, и я решаю, что лучше немного обождать. Нина возвращается от деревьев к колодцу. Она превратила подол платья в подобие корзинки и, оказавшись рядом с нами, наклоняется вперед, с большим изяществом изображая принцессу, а потом высыпает перед нами шишки и раскладывает их в одну линию на земле.

– Она мне очень нравится, – говорит Карла. – Твоя Нина.

Я улыбаюсь, но чувствую, что за ее словами кроется что-то еще.

– Если бы можно было выбирать, я бы выбрала девочку, такую, как твоя дочка.

Совсем близко от нас ветерок с мягким переливчатым шелестом колышет стебли сои, словно ласкает их. Солнце, уже совсем жаркое, то и дело выныривает из облаков.

– Иногда на меня накатывают разные фантазии – например, что хорошо бы уехать отсюда, начать новую жизнь там, где у меня появится моя Нина, девочка, о которой я буду заботиться и которой такая забота будет нужна.

Мне хочется еще поговорить с Карлой, сказать ей кое-что, но тело почему-то плохо слушается, оно словно онемело. И я сижу некоторое время молча, хотя понимаю, что разговор наш должен состояться именно сейчас, однако мне лень даже пошевелиться, мне уютно вот так сидеть и молчать.

– Карла, – говорю я наконец.

Теперь стебли сои клонятся в нашу сторону. Я воображаю, как через несколько минут уеду отсюда, от снятого нами дома и от дома Карлы, уеду из этого поселка, а потом из года в год стану выбирать совсем другие места для отдыха – например, мы отправимся в отпуск на море, подальше от нынешних воспоминаний. И Карла поедет со мной, я уверена, что поедет, если только я ее позову, бросит все и двинется в путь прямо со своими служебными папками и в том, в чем одета. В лавке рядом с нашим домом мы купим ей новый золотистый купальник. Но уже мгновение спустя я задаюсь вопросом, неужели именно всего этого мне будет не хватать.

Ты меня видишь? Ты меня видишь сейчас?

Да. Но я лежу на полу, и мне трудно продолжать рассказывать эту историю.

Не вставай, лучше еще немного полежи.

Кажется, там, у конюшни, я тоже ложусь на землю.

Это Карла тебя укладывает.

Да, потому что теперь я вижу кроны деревьев.

И она опять спрашивает, хорошо ли ты себя чувствуешь, но ты ничего ей не отвечаешь. Она подкладывает тебе под голову свою сумку и спрашивает, что ты ела на завтрак, спрашивает, яе низкое ли у тебя давление, спрашивает, слышишь ты ее или нет.

Откуда ты знаешь, что все происходит именно так? Ты это видишь? Ты где-то там прячешься?

Сейчас это не важно.

Может, ты именно поэтому сказал недавно, что мы уже успели поговорить и про яд, и про отравление, – потому что я тебе уже рассказала, как несколько раз приезжала сюда?

Аманда.

А Нина?

Нина смотрит на вас от колодца. Она забыла про свои шишки, разбросанные вокруг, и больше никого из себя не изображает.

Да, больше она никого из себя не изображает.

Карла ждет, однако ты ничего ей не говоришь.

Но я не сплю.

Да, только вот чувствуешь себя неважно.

У меня дрожат руки, я ведь тебе уже говорила.

Нина бежит к вам. Карла встает и идет ей навстречу. Останавливает ее. Говорит, что ты заснула и лучше дать тебе немного отдохнуть. Она просит Нину показать ей колодец.

Нина слушает ее недоверчиво.

Да, недоверчиво.

Я чувствую, как меняется дистанция спасения – потому что Нина слушает Карлу недоверчиво.

Но ты ничего не можешь с этим поделать.

Нет, не могу.

Если Карла отправится за помощью, ей придется оставить тебя либо одну, либо с Ниной. Кажется, об этом сейчас размышляет Карла и не знает, как ей быть.

Я так устала, Давид.

Теперь для нас наступил хороший момент.

Я засыпаю. Карла видит это и не мешает мне, стараясь отвлечь Нину.

Вот почему это хороший момент. Видишь?

Что?

Имена – имена на стене в приемной.

Это имена детей, которые сюда попадают?

Некоторые уже перестали быть детьми.

Но почерк всегда одинаковый.

Это почерк одной из медсестер. Почти никто из них не умеет писать.

Они не умеют писать?

Некоторые умеют, успели научиться, только руки их уже не слушаются, или голова уже не слушается, или кожа у них такая тонкая, что, если сжать в руке карандаш, пальцы начинают кровоточить.

– Я устала, Давид.

Потерпи. Сейчас ни в коем случае нельзя останавливаться. Пока еще нельзя. Куда ты? Аманда! Эту дверь невозможно открыть изнутри, ни одну из наших дверей невозможно открыть изнутри.

Я хочу, чтобы ты остановился. У меня нет больше сил.

Если ты сосредоточишься, дело пойдет быстрее.

Значит, все и закончится быстрее.

Умереть – не так уж и плохо.

А Нина?

Вот это мы сейчас и хотим узнать, правда? Пожалуйста, сядь, Аманда, сядь.

У меня сильно болит все тело, внутри болит.

Это от высокой температуры.

Нет, не от высокой температуры, мы оба знаем, что температура тут ни при чем. Помоги мне, Давид, скажи, что происходит сейчас рядом с конюшней?

Карла какое-то время играет с Ниной у колодца.

Да, иногда я открываю глаза и вижу их. Карла часто обнимает ее, а дистанция спасения, эта нить, продолжает тянуть меня за желудок, поэтому я то и дело просыпаюсь. Что происходит, Давид? Скажи мне, что все-таки происходит в моем теле, скажи, пожалуйста.

Я снова и снова повторяю тебе, Аманда, но ты снова и снова спрашиваешь, это невыносимо.

Я все вижу словно во сне.

Проходит еще какое-то время, ты вдруг собираешься с силами и садишься. Карла и Нина смотрят на тебя с удивлением.

Да.

Они подходят, и Карла гладит тебя по лбу.

У нее очень нежные духи.

Нина смотрит, но подойти еще ближе не решается, наверное, начинает понимать: тебе плохо. Карла говорит, что пойдет за машиной, и смеется, чтобы хоть немного разрядить обстановку, потом начинает рассуждать словно сама с собой, что дело, наверное, приняло такой оборот только для того, чтобы она наконец-то набралась храбрости и села за руль, а кроме того – чтобы ты наконец-то согласилась зайти к ней в дом, где Карла тебя чем-нибудь угостит. Например, холодным лимонадом с имбирем, который любые болезни вылечит – все как рукой снимает.

Ничего он не вылечит.

Да, ничего он не вылечит. Но сейчас ты чувствуешь себя чуть лучше, дурнота то накатывает, то отступает, но так всегда и бывает в самом начале. Карла говорит Нине, что той придется оставаться за главную, пока Карла подгонит машину. Только вот подъедет она, по ее словам, с другой стороны, по грунтовой дороге.

Нина подходит, садится рядом и обнимает меня.

А Карла долго не возвращается.

Но сейчас Нина так близко, что все остальное мне безразлично, главное, что все это время мы проводим вместе. Она прилегла у меня под боком, сжимает кулачки и подносит их к глазам на манер бинокля.

– Нам очень нравятся кроны деревьев, – говорит Нина.

А сейчас ты думаешь про ночь.

Да, про ту первую ночь, которую мы провели в снятом нами доме, потому что, обнимая Нину, я сразу вспоминаю свои тогдашние страхи. И теперь пытаюсь угадать, не следовало ли отнестись к ним как к своего рода предупреждению. Я иду, а прямо передо мной по полу, а потом и по земле движется круг света от фонарика. Если я буду светить повыше, чтобы видеть то, что находится впереди, я перестану видеть, куда ступаю. Шум деревьев, шум от машин, которые непрерывно проносятся по дороге, одинокий собачий лай – все это говорит о том, что мы окружены огромными полями и любые расстояния тут измеряются километрами. И тем не менее, почти ослепнув от светового круга, я иду вперед с таким ощущением, будто углубляюсь в пещеру. Даже слегка горблюсь и двигаюсь совсем мелкими шажками.

А Нина?

Все это напрямую касается Нины.

Где находится Нина, пока ты совершаешь свой первый обход дома и сада?

Спит у себя в комнате, очень крепко спит, но сама я заснуть в ту, самую первую, ночь не могу. Мне надо обязательно проверить, что происходит не только в доме, но и вокруг него. Есть ли тут собаки – и можно ли им доверять, есть ли канавы и рытвины – и насколько они глубоки, есть ли ядовитые насекомые, есть ли змеи… Я должна упредить любое событие и все предусмотреть… Но снаружи слишком темно, и мне никак не удается привыкнуть к мраку. Кажется, раньше я совсем иначе представляла себе ночь.

Почему все матери ведут себя так же, как ты?

А как они ведут себя?

Хотят непременно опередить события, хотят вычислить дистанцию спасения.

Потому что рано или поздно непременно случится что-нибудь ужасное. Моя бабушка учила этому мою мать, да, все ее детство учила, а моя мать учила этому меня, все мое детство, а я должна передать это Нине.

Но вы с Ниной упускаете самое важное.

А что, по-твоему, важно, Давид?

Нина садится и наставляет свой бинокль в сторону горизонта. Тем временем твоя машина появляется из-за конюшни.

На краткий миг в моем воображении возникает такая картина: это приехал мой муж, сейчас он выйдет и обнимет нас с Ниной по очереди, потом я смогу спокойно спать всю дорогу, пока не окажусь в городе, в своей постели.

Но это приехала Карла, она идет к вам.

Карла идет босиком, на ней золотистый купальник, она огибает бассейн и с опаской ступает на траву, словно для нее это непривычно или она не слишком уверенно помнит, что чувствует человек, касаясь травы босыми ногами. Шлепанцы она забыла на лесенке бассейна.

Нет, Аманда, это было раньше. Сейчас Карла огибает конюшню.

Это из-за того, что я лежу на траве.

Да.

Но я то и дело вспоминаю босую Карлу.

Она выходит из машины и оставляет дверцу открытой, спешит к вам, но по дороге не перестает ждать, что Нина подаст ей какой-нибудь знак, и можно будет понять, как у вас дела, но Нина сидит к ней спиной у твоих ног и не сводит с тебя глаз. Карла помогает тебе подняться, говорит, что теперь ты выглядишь лучше, берет вещи и протягивает руку Нине. Потом оборачивается, чтобы убедиться, что ты действительно следуешь за ними, а заодно шутит с тобой.

Карла.

Да, Карла.

Я и вправду чувствую себя лучше. И вот опять мы втроем сидим в машине, как в самом начале, твоя мама – на водительском месте. Мотор несколько раз глохнет, но в конце концов Карле удается задом выехать на дорогу. Моя мать всегда говорила, что лучше всего учиться водить в поле. Сама я тоже училась в поле, еще когда была совсем девчонкой.

Это не важно.

Да, так я и думала.

Карла ведет машину не слишком уверенно.

Но у нее хорошо получается. Хотя мы выбираем вовсе не то направление, которое я ожидала.

– Куда мы едем, Карла?

Нина сидит сзади. Она побледнела, теперь я это вижу, и еще на лице у нее выступила испарина. Я спрашиваю, как она себя чувствует. Нина сидит, как всегда, в позе лотоса, скрестив ноги, и, как всегда, сразу застегнула ремень безопасности, хотя я ей про это не напоминала. Она силится нагнуться к нам. Очень странно кивает головой, как-то слишком замедленно, и дистанция спасения настолько укорачивается, что, когда Нина опять откидывается на спинку кресла, я всем телом чувствую рывок.

Карла снова и снова пытается сесть посвободнее, но ей никак не удается расслабиться. Она часто исподтишка поглядывает на меня.

– Карла.

– Мы едем в больницу, Аманда. Вдруг нам повезет и на месте окажется хоть кто-нибудь, кто сможет тебя осмотреть.

Но в больнице тебе говорят, что с тобой все в порядке, и полчаса спустя вы опять катите к дому.

Скажи, зачем нужен такой временной прыжок? Мы ведь прокручиваем всю историю шаг за шагом. А ты забегаешь вперед.

Все это не важно, а у нас почти не остается времени.

Но мне необходимо еще раз все это увидеть.

Важное уже случилось. Дальше – только последствия.

Тогда почему продолжается рассказ?

Потому что ты до сих пор не расставила все по местам. Тебе еще предстоит осознать случившееся.

Я хочу увидеть, что происходит в больнице.

Держи голову прямее, иначе тебе будет трудно дышать.

Я хочу увидеть, что происходит сейчас.

Подожди, я пододвину стул.

Нет, надо вернуться назад, мы пока еще в машине, мы едем в больницу. Снаружи очень жарко, и все звуки постепенно глохнут. Я почти не слышу шума мотора и удивляюсь, что машина едет по щебню так мягко и тихо. Меня тошнит, я быстро наклоняюсь вперед, но приступ проходит. Одежда липнет к телу, а из-за острых отблесков солнца на капоте я вынуждена прикрыть глаза. Карлы уже нет за рулем. То, что я не вижу ее, меня пугает, я не знаю, чем это объяснить. Но вот она открывает дверцу с моей стороны, ее руки хватают меня и тянут наружу. Дверцы захлопываются совершенно бесшумно, как будто все происходит в какой-то другой реальности, и тем не менее я все отчетливо вижу. Мне нужно знать, пойдет или нет за нами Нина, но я не могу ни проследить за этим, ни спросить вслух. Вижу, как переступают мои ноги, и не могу понять, сама ли ими двигаю. Мы идем по коридору, по тому же самому, который сейчас остался за моей спиной, перед приемной.

Прислони голову вот сюда.

Нина что-то говорит про рисунки, и звук ее голоса меня успокаивает. Передо мной маячит затылок Карлы, она опередила меня на несколько шагов. Я мысленно отмечаю, что держусь на ногах без посторонней помощи, и, глянув на свои руки, которые не отрываются от стены и скользят по рисункам, снова чувствую сильный кожный зуд. Карла совсем близко, она произносит мое имя, и кто-то спрашивает, из поселка ли я. Волосы у Карлы собраны в пучок, а край воротника белой блузки немного запачкан зеленым. Это из-за травы, да? Другой женский голос приглашает нас пройти. Нина тут, я чувствую руку Нины в своей руке. Сильно ее сжимаю, и теперь дальше ведет меня она. Это очень маленькая рука, но я доверяю ей и говорю себе, что инстинкт подскажет Нине, как действовать правильно. Я вхожу в тесную комнату и сажусь на кушетку. Нина спрашивает, что мы здесь делаем, и до меня вдруг доходит, что она всю дорогу тоже спрашивала, что случилось. Больше всего мне хочется снова обнять ее, но сейчас даже ответить ей я не в силах. Мало того, огромного труда мне стоит произнести самое необходимое. Женщина – это медсестра – измеряет мне давление, температуру, осматривает горло и проверяет зрачки. Спрашивает, не болит ли у меня голова, и я думаю, что да, у меня страшно болит голова, но не я, а Карла подтверждает это вслух.

– Жуткая мигрень, – говорю я, и они, все три, смотрят на меня.

Это острая и неотвязная боль, она расползается от затылка к вискам, и теперь, когда они про нее сказали, я снова киваю и уже не могу чувствовать ничего другого.

Сколько часов прошло?

С каких пор?

После того, что случилось перед конторой Сотомайора.

Ушли мы оттуда часа два назад. А где был ты, Давид?

Я был здесь, дожидался тебя.

В этой больнице?

А как ты чувствуешь себя теперь?

Лучше, я чувствую себя лучше. Мне гораздо легче, потому что свет здесь не такой яркий.

Однако остается всего несколько часов, надо двигаться дальше. А что-то важное сейчас происходит?

Едва я сказала, что у меня мигрень, Нина говорит, что у нее тоже мигрень. А когда я говорю, что у меня кружится голова, Нина говорит, что у нее она тоже кружится. Медсестра на минуту оставляет нас одних, и Карла начинает вслух рассуждать, как правильно она поступила, доставив нас сюда. Если бы Карле было лет на пять больше, она запросто годилась бы в матери не только Нине, но и мне. Мы с Ниной могли бы иметь общую маму. Красивую, но усталую, которая теперь со вздохом присаживается.

– А где Давид, Карла? – спрашиваю я.

Но ее мой вопрос не пугает, она даже не оборачивается, поэтому я не могу сообразить, действительно ли я произношу вслух то, что думаю, или вопросы так и остаются у меня в голове, непроизнесенные.

Твоя мама распускает пучок, действуя руками, как двумя большими гребнями. Пальцы у нее тонкие, сейчас они широко расставлены и выпрямлены.

– Почему ты не рядом с сыном, Карла?

Она с рассеянным видом встряхивает волосами. Я сижу на кушетке, Нина устроилась рядом со мной. Не знаю, когда она сюда залезла, но впечатление такое, будто мы сидим вместе довольно долго. Я опустила обе руки и с двух сторон крепко держусь за край кушетки, потому что иногда мне кажется, что я вот-вот свалюсь с нее. Нина в точности повторяет ту же позу, только одну руку она положила сверху на мою. Нина молча рассматривает пол. Думаю, она тоже растеряна. Медсестра возвращается, напевая какую-то песенку, потом, продолжая время от времени напевать, быстро открывает разные ящики да еще разговаривает с Карлой, которая опять собирает волосы в пучок. Медсестра интересуется, откуда мы, и когда Карла объясняет, что мы не местные, медсестра перестает напевать и глядит на нас так, будто после такой информации ей придется заново повторить весь осмотр. У нее на шее ожерелье с тремя золотыми фигурками: две девочки и мальчик, все три висят почти впритык, одна фигурка едва ли не поверх другой, они утопают в тесной ложбинке между ее огромными грудями.

Один из детей этой женщины приходит сюда, в приемную, каждый день.

– Нет ни малейших причин для беспокойства, – говорит медсестра и снова начинает открывать по очереди те же самые ящики, потом достает упаковку таблеток. – Вы просто немного перегрелись на солнце. Главное – отдохнуть, возвращайтесь домой, отдохните и не паникуйте.

Тут же рядом имеется маленькая раковина, медсестра наполняет водой две чашки и протягивает нам с Ниной, а еще она дает каждой из нас по таблетке. Хотелось бы знать, что она заставляет принять Нину.

– Карла, – говорю я, и та изумленно поворачивается, – надо позвонить моему мужу.

– Да, – говорит Карла, – мы уже обсудили это с Ниной.

И знаешь, мне совсем не нравится ее вялость, не нравится, что она сразу же не вскакивает и не делает того, что я прошу, и в конце концов приходится просить еще раз.

– Таблетки надо принимать через каждые шесть часов, будьте очень осторожны с солнцем и устройте себе сиесту в какой-нибудь темной комнате, – говорит медсестра и отдает упаковку таблеток Карле.

Рука Нины лежит на моей руке, и мне кажется, что она хочет удержать меня. Рука у нее бледная и испачканная. Роса высохла, но остались длинные грязные полоски. Это, разумеется, никакая не роса, но ты больше не поправляешь меня. Мне очень грустно, Давид. Давид. Мне страшно, когда ты так долго молчишь. Всякий раз, как ты мог бы что-нибудь сказать, но ничего не говоришь, я начинаю сомневаться, не сама ли с собой разговариваю.

Вы не сразу возвращаетесь к машине. Карла ведет вас с Ниной за руки. Вы часто останавливаетесь – то ты, то Нина, тогда две другие ждут. Потом, уже в машине, Карла сидит молча, крепко вцепившись в руль, так как покрытая щебенкой дорога требует полного внимания. Ни одна из вас троих не произносит ни слова, когда машина снова въезжает в ворота дома, у которого вы с Ниной этим утром уже побывали. Собаки сеньора Хесера тотчас пролезают между кустами живой изгороди и со всех ног несутся к машине, чтобы облаять ее. Собаки беснуются, но ни ты, ни Карла их словно не замечаете. Солнце стоит совсем высоко, и земля тоже пышет жаром. Однако ничего важного не происходит, и вообще, впредь ничего важного уже не произойдет. И мне начинает казаться, что ты так ничего и не поймешь, а значит, продолжать разговор нам с тобой не имеет смысла.

Но ведь что-то продолжает происходить. Карла останавливает машину у трех тополей, которые растут рядом с ее домом, есть и много других мелочей, о которых ты наверняка захочешь услышать.

Это уже не имеет никакого значения.

Нет, нет, имеет. Карла нажимает на кнопку ремня безопасности, и тот с резким щелчком возвращается на свое место, от этого щелчка мое восприятие действительности опять становится предельно четким. Нина заснула на заднем сиденье, она побледнела и, хотя я несколько раз зову ее по имени, не просыпается. Теперь, когда ее платье полностью высохло, я вижу расплывчатые пятна на полинявшей ткани, огромные и бесформенные пятна, которые похожи на замороженное скопление медуз.

Поверь, Аманда, это не имеет значения.

Я нутром чувствую, что надо продолжать.

– Придется помочь нашей принцессе, – говорит Карла и открывает заднюю дверцу. Потом она кладет руку Нины себе на плечо и вынимает ее из машины. – Сейчас вы обе хорошенько выспитесь.

Мне надо уйти отсюда, думаю я. Только об этом и думаю, глядя, как Карла с трудом закрывает дверцу кончиком ноги и идет к дому, неся мою дочку на руках. Нить так натягивается, что дергает меня и заставляет тоже встать. Я иду следом за ними, не отводя глаз от Нининой маленькой руки, которая висит за спиной у Карлы. Вокруг дома нет ни травинки, только земля и пыль. Дом стоит перед нами, сбоку от него небольшая конюшня. Чуть дальше изгородь, наверное, там и кончается загон для лошадей, но ни одной лошади нигде не видно. Я ищу взглядом тебя, Давид. Мне не хотелось бы встретить тебя в доме. Я должна получить обратно Нину, и тогда мы снова сядем в машину. Я не хочу входить в дом, но нам необходимо спрятаться от солнца, выпить чего-нибудь холодного, поэтому мое тело входит туда следом за телом Нины.

Это не важно.

Я знаю, Давид, но тебе все равно придется выслушать все до конца. Мои глаза не сразу привыкают к полумраку. Здесь мало мебели, зато полно всяких других вещей. Некрасивых и бесполезных. Какие-то рождественские ангелочки, какие-то большие пестрые коробки, составленные на манер комода, золотые и серебряные тарелки, развешанные по стенам, пластмассовые цветы в огромных керамических вазах. Я совсем иначе представляла себе дом твоей матери. Карла опускает Нину на диван. Диван плетеный, с кучей маленьких подушек. Передо мной овальное зеркало, я вижу, какая я красная и потная, за моей спиной – пластиковые ленты, из которых сделана штора на входной двери, дальше – тополя и машина. Карла говорит, что сейчас приготовит лимонад. Кухня находится слева от меня, я вижу, как Карла достает из морозильника форму для льда.

– Я бы хоть немного навела порядок, если бы знала, что ты придешь, – говорит она и тянется к полке, чтобы достать оттуда две чашки.

Я делаю пару шагов в сторону кухни и теперь стою почти рядом с Карлой. Кухня тесная и мрачная.

– А еще приготовила бы что-нибудь вкусное. Помнишь, я рассказывала тебе, какое печенье на сливочном масле умею печь?

Да, помню. Она рассказывала про печенье в тот самый день, когда мы познакомились. Мы с Ниной приехали утром, мой муж сказал, что не появится здесь до субботы. Я проверяла содержимое почтового ящика, потому что сеньор Хесер обещал оставить там для нас второй набор ключей, на всякий случай. Тогда-то я и увидела твою мать в первый раз. Она вышла из дому с двумя пустыми пластмассовыми ведрами и спросила меня, не показалось ли мне, что вода как-то странно пахнет. Я не знала, что ей ответить. После приезда мы воду почти не пили, кроме того, здесь все для нас было внове, так что, если вода и пахла как-то необычно, мы не могли вот так с ходу определить, нормально это или нет.

Карла озабоченно кивнула и пошла дальше по дорожке, которая тянулась вдоль нашего участка. Когда она возвращалась, я раскладывала на кухне то, что привезла с собой. И в окно я наблюдала, как она поставила ведра на землю, чтобы отпереть свою калитку, а потом снова поставила, уже чтобы запереть ее. Карла была высокой, стройной и, хотя в каждой руке несла по тяжелому ведру, теперь, разумеется, полному, шла прямо и изящно. Ее золотые босоножки прочерчивали на удивление прямую линию, словно она оттачивала выбранную для себя походку или манеру двигаться. Только когда Карла оказалась на галерее, она подняла глаза, и мы посмотрели друг на друга. Она предложила нам взять одно из принесенных ею ведер. Сказала, что другой водой сегодня лучше не пользоваться. Карла так настаивала, что я в конце концов согласилась, правда, у меня в голове мелькнул вопрос, не надо ли заплатить ей за воду. Но я побоялась обидеть соседку и вместо этого предложила приготовить для нас троих холодный лимонад. Лимонад мы пили на улице, сидя у бассейна и опустив ступни в воду.

– Я умею печь чудесное печенье на сливочном масле, – сказала Карла. – Очень было бы кстати сейчас с твоим лимонадом.

– Нина была бы в восторге, – ответила я.

– Да, мы были бы в восторге, – поддакнула Нина.

Теперь, войдя к вам на кухню, я буквально падаю на стул у окна. Карла протягивает мне холодный чай и сахар.

– Положи побольше сахару, это тебя сразу взбодрит.

И так как она видит, что я не следую ее совету, то садится на соседний стул и кладет мне в чашку сахар. Потом размешивает чай и при этом все время украдкой поглядывает на меня.

А я между тем прикидываю, сумею ли самостоятельно добраться до машины. И тут вижу могилы. Стоило бросить взгляд в окно, как я их сразу узнала.

Могил двадцать восемь.

Двадцать восемь могил, да, точно. И Карла знает, что я на них смотрю. Она пододвигает в мою сторону чашку, я ее не замечаю, но сама холодная близость чая вызывает у меня отвращение. Нет, мне ни за что его не выпить, думаю я. Жаль, конечно, огорчать твою маму, но сейчас я не смогу сделать ни глотка, и в то же время меня мучит ужасная жажда. Карла ждет. Помешивает свой чай. Мы обе молчим.

– Я так сильно скучаю по нему, – говорит она наконец, а мне стоит большого труда сообразить, о ком это она. – И ведь уже пересмотрела всех мальчишек его возраста, Аманда. Всех до одного. – Я не прерываю ее, а сама тем временем еще раз пересчитываю могилы. – Знаешь, я шпионю за ними тайком от родителей, разговариваю с каждым, иногда беру за плечи и стараюсь поглубже заглянуть в глаза.

Нам с тобой нужно двигаться дальше. Мы напрасно теряем время.

Твоя мама тоже смотрит в окно на задний двор.

– Вон их сколько, этих могил, Аманда. И я, когда развешиваю белье, всегда обязательно гляжу еще и под ноги, а то наступишь ненароком на какой-нибудь холмик, сама вообрази…

– Мне надо перебраться на диван, – говорю я.

Карла сразу же вскакивает и ведет меня к дивану. Из последних сил я добредаю туда, хотя ноги подкашиваются.

Когда я досчитаю до трех, ты поможешь мне поднять тебя.

Карла помогает мне лечь поудобней.

Раз.

Подает туго набитую подушку.

Два.

Я протягиваю руку и, прежде чем провалиться в сон, успеваю обнять Нину и прижать к себе.

Три. Хватайся за стул, вот так, хорошо. Теперь садись. Ты меня видишь? Аманда?

Да. Я тебя вижу. Я очень устала, Давид. И еще мне снятся кошмарные сны, очень страшные сны.

Что ты видишь?

Да нет же, нет, здесь я вижу тебя, у тебя очень красные глаза, Давид, а еще у тебя почти не осталось ресниц.

Это в твоих кошмарных снах.

Я вижу твоего отца.

Это потому, что он вернулся домой. Уже наступила ночь, и мои родители смотрят, как вы спите на диване, и спорят.

Твоя мама роется у меня в сумке.


Она не делает ничего плохого.

Да, знаю, наверное, она что-то ищет. Позвонит она наконец моему мужу или нет? Чего она тянет, думаю я. Это она должна была сделать в первую очередь – только это и больше ничего. Сколько раз я ее просила?

Ты попросила позвонить ему в самом начале, и теперь она пытается отыскать номер телефона, хоть какой-нибудь номер.

Твой отец садится перед диваном и смотрит на нас. Потом смотрит на мой чай, так и оставшийся нетронутым на столе, смотрит на мои туфли, которые твоя мама с меня сняла и поставила рядом с диваном, смотрит на руки Нины. Ты очень похож на отца, Давид.

Да.

У него большие глаза. Он, конечно, предпочел бы, чтобы нас здесь не было, но испуганным ни в коей мере не выглядит. Я очень часто просыпаюсь и снова проваливаюсь в сон, свет в комнате погашен, вокруг совсем темно, ведь уже ночь, и кажется, что в доме никого нет. Но я вроде бы различаю тебя. Я различаю тебя? Ты стоишь рядом с пластмассовой дверной шторой, а за ней царит полный мрак, не видно ни тополей, ни засеянных полей. Вот твоя мама проходит мимо меня и открывает окно. На миг в комнате пахнуло лавандой. Я слышу голос твоего отца. Но сейчас здесь есть кто-то еще. Та же самая женщина из пункта скорой помощи. Она в твоем доме, и Карла подходит к дивану со стаканом воды в руке. Спрашивает меня, как я себя чувствую. Я с большим трудом приподнимаюсь, глотаю еще одну таблетку из все той же пачки, другую таблетку дают Нине. Ей вроде бы стало получше, и она спрашивает меня о чем-то, но я не могу ответить.

Симптомы то проявляются, то исчезают. Вы с Ниной отравились.

Да. Но тогда почему нас пытаются лечить от теплового удара?

Потому что медсестра – очень глупая женщина.

Я снова засыпаю.

На несколько часов.

Да. Но разве сын медсестры и другие дети, попадающие в эту комнату, они тоже отравлены? Как может мать не понять этого?

Не все они отравились, как вы. Некоторые родились уже отравленными чем-то, что их матери вдыхали вместе с воздухом, чем-то, что они съели или до чего дотронулись.

Я просыпаюсь на рассвете.

Тебя будит Нина.

– Мамочка, давай уедем отсюда, – говорит она и трясет меня.

А я страшно ей благодарна, ведь это как приказ, она словно только что спасла жизнь нам обеим. Я подношу палец к губам – в знак того, что мы должно вести себя очень тихо.

Вы обе чувствуете себя лучше, но дело в том, шо такие приступы, то накатывают, то проходят.

У меня по-прежнему сильно кружится голова, и мне не с первой попытки удается встать на ноги. Щиплет глаза, и я их без конца тру руками. Не знаю, как чувствует себя Нина. Она завязывает шнурки на своих кроссовках, хотя еще не умеет делать это как следует. Лицо у нее бледное, но она не плачет и ничего не говорит. Я стою рядом. Мне приходится держаться сначала за стенку, потом за овальное зеркало, потом за кухонную колонку. Ключи от машины лежат рядом с сумкой. Я очень медленно их поднимаю, стараясь делать это бесшумно. Чувствую руки Нины, она обнимает меня за ноги. Дверь открыта, и мы, пригнувшись, проходим между длинными пластмассовыми лентами, как будто выбираемся из холодной и глубокой пещеры на свет божий. Нина отрывается от меня, едва мы оказываемся на улице. Машина не заперта, и мы залезаем туда со стороны водительского кресла. Я сажусь, закрываю дверцу, включаю зажигание и проезжаю несколько метров задним ходом, пока не попадаю на покрытую щебенкой дорогу. Прежде чем повернуть, в последний раз гляжу в зеркало на дом твоей матери. На миг представляю себе, как она выходит в халате и, стоя в дверном проеме, делает мне какой-то непонятный знак. Но нет, все тихо и спокойно. Нина сама перелезает на заднее сиденье и застегивает ремень.

– Мамочка, я хочу пить, – говорит она и, как обычно, скрещивает ноги.

А я думаю, что да, конечно, только это нам с ней сейчас и нужно. Ведь мы с ней не пили уже много часов, а чтобы справиться с отравлением, просто необходимо очень много пить. В поселке мы купим несколько бутылок воды, думаю я. Мне тоже хочется пить. Таблетки от теплового удара остались лежать на кухонном столе, и я спрашиваю себя, не лучше ли было принять еще по одной, прежде чем пуститься в путь. Нина смотрит на меня, наморщив лоб.

– Нина, детка моя, ты хорошо себя чувствуешь?

Глаза у нее наполняются слезами, но я не повторяю своего вопроса. Мы с тобой очень сильные, Нина, это я повторяю уже себе, пока мы съезжаем со щебенки и наконец попадаем на асфальт. Значит, мы в поселке. Не знаю, который теперь час, но на улицах нет ни души. Где, интересно знать, покупают воду в таком месте, если здесь все как один спят? Я тру глаза.

Потому что ты плохо видишь.

Мне хочется поскорее умыться. Слишком много яркого света для столь раннего утра.

Дело вовсе не в свете, беда случилась с твоими глазами.

Мне как будто что-то мешает, как будто что-то попало в глаза. Блики на асфальте и на сточных трубах на бульваре. Я опускаю солнцезащитный козырек и достаю из бардачка темные очки. Каждое лишнее движение дается мне с большим трудом. Чтобы спастись от режущего света, я прикрываю веки, но ведь так невозможно вести машину. А еще тело, Давид. Ужасно зудит все тело, Давид. Это черви?

Кажется, будто это черви, крошечные червячки, которые расползлись по всему телу. Через несколько минут Нина останется в машине одна.

Нет, Давид, такого просто не может быть, да и что Нина станет делать в машине одна? Нет, ради бога, это уже сейчас, да? Да, сейчас. И я в последний раз вижу Нину. Там, впереди, что-то появилось на улице, что-то приближается к перекрестку. Я еду медленнее и еще ниже опускаю веки. Это трудно, Давид. Мне очень больно.

Это мы?

Что значит мы?

Это мы переходим улицу?

Какие-то люди. Я торможу и вижу их, да, они переходят улицу буквально в нескольких сантиметрах от моей машины. Зачем столько людей собралось вместе в такой час? Хотя тут много детей, вернее, тут почти одни только дети. Зачем им вздумалось переходить улицу в такой час?

Нас ведут в приемный покой. Там нас оставляют сутра пораньше. Если у кого выдался плохой день, того опять отправляют домой, но, как правило, мы не уходим отсюда до самого вечера.

На переходе с каждой стороны стоит по женщине, они следят, чтобы вы без риска перешли улицу.

Дома с нами справиться трудно, некоторые родители даже не представляют, как это делается.

На женщинах такие же фартуки, как и на медсестре из пункта скорой помощи.

Это тоже медсестры.

Дети здесь самого разного возраста. Мне трудно смотреть. Я наклоняюсь над рулем. Но ведь есть в поселке и здоровые дети?

Да, есть несколько.

Они ходят в школу?

Да. Но здесь дети редко рождаются нормальными.

– Мамочка? – спрашивает Нина.

Врачей у нас нет, вот женщина из зеленого дома и делает что может.

Глаза у меня слезятся, и я крепко прижимаю к ним ладони.

– Мамочка, а вон и та девочка, у которой голова большая-пребольшая.

Я на секунду приоткрываю глаза. Девочка из “Товаров для дома” неподвижно стоит перед нашей машиной и смотрит на нас.

Но я ее подталкиваю сзади.

Да, так оно и есть, ты ее подталкиваешь.

Ее вечно приходится подталкивать.

Как много детей.

Нас тридцать три, но число это не постоянное.

Какие странные дети. Они… Не знаю, все тело у меня горит. Дети с разного рода уродствами. У них нет ресниц, нет бровей, кожа красная, очень красная, а еще она покрыта струпьями. Но таких, как ты, мало.

А какой я, Аманда?

Не знаю, Давид. Может, более нормальный? Вот проходит последний. Теперь их догоняет и вторая женщина. Она, прежде чем присоединиться к остальным, бросает на меня быстрый взгляд. Я открываю дверцу машины. Все вокруг почему-то кажется мне очень белым. Я не перестаю тереть глаза, потому что ощущение по-прежнему такое, будто туда налетело сору.

Это похоже на червей.

Да. Была бы тут вода, я могла бы умыться. Я выхожу и стою, опершись на машину. Думаю об этих женщинах.

Это медсестры.

– Мамочка… – Теперь Нина плачет.

Наверное, если бы они дали мне хоть каплю воды… Но мне очень трудно думать, Давид. Мне так плохо и так хочется пить… Я чувствую смертельный ужас, и Нина не перестает звать меня, и я не могу хотя бы взглянуть на нее, да и вообще практически ничего больше не вижу. Вокруг все затянуто белым, и теперь уже я сама зову Нину. Ощупываю машину и пытаюсь вернуться назад.

– Нина, Нина, – говорю я.

Все вокруг такое белое. Руки Нины касаются моего лица, но я резко их отталкиваю.

– Нина, – говорю я. – Позвони в дверь любого дома. Позвони и скажи, чтобы они набрали номер нашего папы.

“Нина”, – повторяю я снова и снова, много раз повторяю. Но где же Нина, где она сейчас, Давид? И как я могла все это время пробыть без Нины? Где она, Давид?


Карла пришла навестить тебя, как только узнала, что ты снова попала в пункт скорой помощи. Семь часов прошло с тех пор, как ты потеряла сознание, до прихода Карлы, и день с небольшим – после момента отравления. Карла считает, что все это как-то связано с детьми из приемной, а также с гибелью лошадей, собаки и уток, а также с ее сыном, который перестал быть ее сыном, но по-прежнему живет в их доме. Карла считает, что во всем виновата она, что в тот день, когда женщина в зеленом доме переселяла меня из одного тела в другое, она все-таки сдвинула что-то еще. Что-то маленькое и невидимое, но именно тогда все и начало рушиться.

А это правда?

Тут нет ее вины. Все гораздо хуже.

А Нина?

Карла сразу же пришла сюда и, как только увидела, в каком ты состоянии, что у тебя сильный жар, что в бреду ты вроде как разговариваешь со мной, поняла, что надо немедленно посоветоваться с женщиной из зеленого дома.

Да, правда, Карла сидит на кровати у меня в ногах и говорит, что посоветоваться с женщиной из зеленого дома – это лучшее, что мы можем предпринять. Только вот Карла хочет знать, согласна ли на это я. О чем она, Давид?

Ты ее видишь? Видишь сейчас, видишь опять?

Немного вижу, все вокруг по-прежнему затянуто белым, но глаза у меня больше не щиплет. Наверное, они что-то мне дали, чтобы не щипало? Я смутно вижу какие-то фигуры, узнаю Карлу, узнаю ее голос. Прошу позвонить моему мужу, и Карла чуть ли не бегом бежит ко мне. Она хватает меня за руки, спрашивает, как я себя чувствую.

– Позвони моему мужу, Карла.

Я ей говорю это, да, на самом деле говорю.

И она ему звонит. Ты несколько раз продиктовала ей номер, чтобы она записала, Карла наконец дозванивается и передает телефон тебе.

Да, это его голос, наконец-то я слышу его голос, но я начинаю так горько плакать, что он не может понять, в чем дело. Со мной все очень плохо, я это понимаю и говорю об этом мужу. Давид, у меня ведь не тепловой удар. Я никак не могу унять слезы и плачу так, что он кричит, велит успокоиться, объяснить человеческим языком, что тут у нас, в конце-то концов, происходит. Он спрашивает про Нину. Где же Нина, Давид?

И тогда Карла забирает у тебя телефон, очень мягко забирает, и пытается поговорить с твоим мужем. Она смущается, не знает, как лучше обрисовать ситуацию.

Она говорит, что я приболела, что в пункте скорой помощи сегодня, как назло, нет врачей, но за каким-то доктором уже послали. Потом она спрашивает моего мужа, приедет ли он. Он говорит, что приедет. Она говорит, что с Ниной все в порядке. Видишь, Давид, видишь, с Ниной все в порядке. Теперь Карла совсем рядом со мной. А где ты, Давид? Твоя мама знает, что ты тоже все время здесь?

Если бы она и узнала, это бы ее не удивило, она ведь в душе совершенно уверена, что за всем, что происходит, стою я. И что проклятье, которое обрушилось на наш поселок в последние десять лет, хотя никто не знает, с чем оно связано, сейчас коренится во мне.

Карла опять садится на кровать, теперь очень близко. Опять в воздухе проносится сладкий запах крема от солнца. Она приглаживает мои волосы, у нее ледяные пальцы, но мне это приятно. И еще звон ее браслетов. У меня сильный жар, Давид?

– Аманда, – говорит Карла.

Кажется, она плачет, что-то надламывается в ее голосе, когда она произносит мое имя. Потом Карла опять заводит речь о женщине из зеленого дома. Говорит, что времени у нас остается мало.

Она права.

– Надо сделать все побыстрее, – говорит Карла и опять хватает меня за руки, ее холодные руки сжимают мои, влажные от пота, она гладит мне запястья. – Скажи, что ты согласна, я должна получить твое согласие.

Насколько я понимаю, она собирается отвезти меня в зеленый дом.

– Я останусь в своем теле, Карла.

Не верю я в такие вещи – вот что мне хочется ей сказать. Но кажется, именно этого она так и не услышала.

– Аманда, сейчас речь не о тебе, я имею в виду Нину, – говорит Карла. – Как только мне сообщили, что тебя доставили сюда, я спросила про Нину, но никто не знал, где она. Мы с сеньором Хесером сели в его машину и поехали ее искать.

Нить натягивается еще сильнее.

Она сидела на бортике тротуара в нескольких куадрах от места, где осталась твоя машина.

– Аманда, как только я встречу моего настоящего Давида, – говорит твоя мама, – я сразу узнаю, что это он, наверняка узнаю. – Она еще крепче сжимает мои руки, как будто я прямо сейчас могу упасть. – Ты должна понять, что для Нины счет идет на часы, больше она не выдержит.

– Где Нина? – спрашиваю я. Сотни иголок пронизывают мое тело от горла до кончиков пальцев на руках и ногах.

Карла просит у меня вовсе не согласия, она просит у меня прощения за то, что происходит сейчас там, в зеленом доме. Я вырываю у нее свои руки. Нить дистанции спасения завязывается узлом – да так резко и жестоко, что на миг у меня перехватывает дыхание. Я хочу встать с кровати, хочу уйти отсюда. Господи, думаю я, Господи. Надо поскорее вытащить Нину из зеленого дома.

Но сначала ты не можешь двинуть ни рукой, ни ногой. Приступы накатывают и отступают, жар накатывает и отступает.

Мне нужно еще раз поговорить с мужем. Я должна рассказать ему, где сейчас Нина. Боль возвращается – резкий удар в голову, потом еще и еще, боль на несколько секунд ослепляет меня.

– Аманда, – говорит Карла.

– Нет, нет, – я снова и снова повторяю свое “нет”.

Слишком много раз.

Я кричу?

Да, имя Нины.

Карла пытается обнять меня, но я, кое-как собравшись с силами, отталкиваю ее. Мое тело нагревается до невыносимой температуры, кончики пальцев под ногтями горят огнем.

Но ты не перестаешь кричать, и одна из медсестер уже пришла в палату.

Поговори с Карлой. О чем она твердит, Давид, о чем она?

Что врач скоро будет, он уже выехал.

Но я больше так не могу.

Боль приходит и уходит, жар приходит и уходит, а Карла опять здесь, она держит тебя за руки.

Я вижу руки Нины, на краткий миг вижу ее руки. Ее здесь нет, но я вижу ее руки совершенно отчетливо. Ее маленькие ручки, испачканные в грязи.

А может, это не ее, а мои грязные руки. Помнишь, как я заглянул на кухню и встал в дверном проеме, крепко держась за стену? Я искал Карлу.

Нет, это неправда, это руки Нины, я же вижу их.

– Именно так следовало поступить, – говорит Карла.

Это происходит сейчас. Почему пальцы Нины выпачканы в грязи? Чем пахнут руки моей дочки?

– Нет, Карла, нет, ради бога.

Потолок уплывает, и мое тело проваливается во мрак.

– Мне надо знать, куда она уйдет, – говорю я. Когда Карла склоняется надо мной, наступает полная тишина.

– Это невозможно, Аманда, я ведь тебе объясняла, что это невозможно.

Лопасти потолочного вентилятора медленно вращаются, но мне не хватает воздуха.

– Ты должна попросить об этом женщину, – говорю я.

– Но, Аманда…

– Ты должна попросить ее об этом.

Кто-то идет сюда из коридора. Шаги мягкие, почти неслышные, но я-то их слышу очень отчетливо. Как и твои шаги в зеленом доме, шаги двух маленьких мокрых ножек, ступающих по шершавому деревянному полу.

– Пусть она попытается оставить ее где-нибудь поближе.

Ты можешь вмешаться, Давид? Ты можешь сделать так, чтобы Нина осталась где-нибудь поближе?

Поближе?

Поближе, поближе к нашему дому.

Наверное, я смог бы.

Ну как-нибудь, пожалуйста.

Я, наверное, смог бы, но это не будет иметь никакого смысла.

Ради бога, Давид. Это последнее, что я могу произнести, знаю, что это последнее, знаю за секунду до того, как произношу. И наконец все погружается в тишину. В долгую тишину, у которой так много оттенков. Нет больше ни лопастей, ни самого вентилятора под потолком. Нет больше ни медсестры, ни Карлы. Нет больше ни простыней, ни кровати, ни палаты. И больше ничего не происходит. Есть только мое тело. Давид?

Что?

Я очень устала. Что же все-таки важно, Давид? Мне нужно, чтобы ты сказал, потому что мучения подходят к концу, правда? Мне нужно, чтобы ты сказал, а потом пусть опять наступит тишина.

Сейчас я тебя подтолкну. Я ведь подталкиваю уток, подталкиваю собаку сеньора Хесера, подталкиваю лошадей.

А еще девочку из “Товаров для дома”. Это из-за яда? Он повсюду, да, Давид?

Яд был всегда.

Значит, из-за чего-то другого? Из-за того, что я сделала что-то не так? Я была плохой матерью? Я в чем-то виновата? Дистанция спасения.

Боль приходит и уходит.

Мы сидели с Ниной на траве, среди бидонов. Дистанция спасения дала сбой, не сработала, я не увидела опасности. А сейчас в моем теле появилось что-то другое, это что-то снова начинает действовать или, возможно, бездействовать, оно острое и сверкающее.

Это боль.

А почему я уже не чувствую боли?

Она впивается тебе в желудок.

Да, она просверливает его, вспарывает, но я ничего не чувствую, я ничего не чувствую, боль возвращается ко мне белой ледяной дрожью, поднимается до самых глаз.

Я беру тебя за руки, я здесь.

А вот и нить, нить дистанции спасения.

Да.

Она как будто привязана к моему желудку снаружи. И очень сильно тянет его.

Не бойся.

А сейчас узел затягивается.

Сейчас нить оборвется.

Нет, такого не может быть. Нет, нить не может оборваться, потому что я мать Нины, а Нина – моя дочь.

А о моем отце ты хоть раз подумала?

О твоем отце? Что-то тянет еще сильнее, узлы затягиваются. Нить сейчас разрежет мне желудок.

Нет, еще до этого нить оборвется. Дыши глубже.

Нить не может оборваться, Нина – моя дочь. Нет! Господи, она обрывается.

Теперь осталось совсем немного.

Я умираю?

Да. Остаются считанные секунды, но ты еще успеешь понять самое важное. Я буду подталкивать тебя, чтобы ты успела услышать моего отца.

Почему я должна услышать твоего отца?

Он кажется тебе грубым и неотесанным, но это потому, что он потерял своих лошадей. Он человек, потерявший своих лошадей.

Что-то обрывается.

Это нить.

Больше нет натяжения. Но я все равно чувствую эту нить, она по-прежнему существует.

Да, только вот времени остается совсем мало. Остается всего лишь несколько секунд света. Поэтому, когда заговорит мой отец, не отвлекайся.

У тебя ослабел голос, я с трудом тебя слышу.

Будь внимательна, Аманда, это займет всего несколько секунд. Ты что-нибудь видишь сейчас?

Это мой муж.

Я подталкиваю тебя вперед, вперед, видишь?

Да.

Это будет последним твоим усилием. И последниму что произойдет.

Да, я его вижу. Это мой муж, он сидит за рулем нашей машины. Он въезжает в поселок. Это происходит в реальности?

Не останавливайся, рассказывай дальше.

Я вижу его очень отчетливо, прекрасно вижу.

Не поворачивай назад.

Это мой муж.

Под конец меня там уже не будет.

Но, Давид…

Не трать больше времени на разговор со мной.

Муж сворачивает на бульвар и едет очень медленно. Я вижу все совершенно отчетливо. Ему приходится остановиться перед светофором. Это единственный светофор в поселке, два старика неспешно переходят улицу и смотрят на моего мужа. Но он не обращает на них внимания, ему не до них, он глядит только вперед, не отрывает глаз от дороги. Проезжает через площадь, мимо супермаркета и станции обслуживания. Проезжает мимо больницы. Сворачивает направо и попадает на щебневую дорогу. Он ведет машину по-прежнему медленно и дальше едет все время по прямой. Не объезжает ни ям, ни ухабов. Когда он оказывается уже довольно далеко от поселка, собаки сеньора Хесера выбегают на дорогу и с лаем несутся следом за машиной, но он не сбавляет скорости. Проезжает мимо дома, который был снят для нас с Ниной. Однако даже не поворачивает в ту сторону головы. Дом остается позади. Вот и дом Карлы. Мой муж съезжает на грунтовую дорогу и поднимается на холм. Останавливает машину под деревьями и глушит мотор. Открывает дверцу. Он чутко воспринимает всю гамму звуков: когда захлопывает дверцу, щелчок возвращается к нему со стороны поля. Он смотрит на грязный старый дом, на железные заплаты, с помощью которых чинили крышу. Сзади остается темное небо, и, хотя сейчас полдень, в доме горит несколько ламп. Он нервничает и знает, что, скорее всего, из дома за ним кто-то наблюдает. Он еще не поднялся по трем деревянным ступеням, ведущим на галерею, и смотрит на распахнутую дверь и на штору из пластмассовых лент, сдвинутую и подвязанную к стене. У двери висит колокольчик на сизалевой веревке, но мой муж не дергает за него. Просто пару раз хлопает в ладоши, и тотчас изнутри доносится низкий голос: “Входите!” Мужчина примерно его же возраста стоит на кухне, он что-то ищет в стенном шкафу и не обращает на вошедшего ни малейшего внимания. Это Омар, твой отец, но они между собой явно не знакомы.

– Я могу поговорить с вами? – спрашивает мой муж.

Твой отец ничего не отвечает, а мой муж не повторяет вопроса. Он делает легкое движение в сторону кухни, словно собираясь войти, но почему-то не решается. Кухня совсем маленькая, мужчина стоит не шелохнувшись. Мой муж делает шаг по мокрым половицам, они скрипят. Что-то в неподвижности мужчины наталкивает на мысль, что это не первый визит к нему за сегодняшний день.

– Выпьете мате? – спрашивает твой отец, повернувшись к гостю спиной и вытряхивая использованную траву в раковину.

Мой муж говорит “да”. Твой отец показывает на один из стульев, и он садится.

– Я плохо знал вашу жену, – говорит твой отец. Он засовывает пальцы в деревянный горшочек для мате и выбрасывает в раковину остатки травы.

– Зато ваша жена хорошо ее знала, – говорит мой муж.

– Моя жена отсюда уехала.

Он ставит горшочек на стол. И делает это без резкого стука, правда, вежливым его жест тоже не назовешь. Он садится перед гостем, держа в руке траву и сахар, смотрит на него долгим взглядом.

– Я вас слушаю, – говорит он.

Сзади на стене висят две фотографии этого мужчины с одной и той же женщиной, а чуть ниже – фотографии мужчины с разными лошадьми. Все фотографии держатся на одном-единственном гвозде, они висят друг под другом – привязанные к общей сизалевой нити.

– У меня с дочкой не все в порядке, – говорит мой муж. – Прошло уже больше месяца, и тем не менее…

Твой отец не глядит на него, он готовит себе новую порцию мате.

– Вернее сказать, она чувствует себя неплохо, девочку лечат, и пятна на коже беспокоят ее гораздо меньше. Она выздоравливает, несмотря на все, что с ней случилось. Но есть кое-что еще, и я не знаю, как это объяснить. Кое-что еще – в ней самой. – Он на короткое время замолкает, как будто дает время твоему отцу вникнуть в его слова. – Вы знаете, что случилось с Ниной?

– Нет.

Оба молчат, очень долго молчат, и при этом и тот и другой сидят не шелохнувшись.

– Вы должны знать.

– Я не знаю.

Мой муж бьет кулаком по столу, правда, не очень сильно, и тем не менее сахарница подпрыгивает, крышка с нее слетает и падает чуть поодаль. Теперь твой отец все-таки поднимает на него глаза, но говорит все так же равнодушно:

– Вы сами понимаете, что мне нечего вам сказать.

Твой отец подносит трубочку для мате ко рту.

Это единственный предмет на кухне, сверкающий чистотой. Мой муж собирается добавить что-то еще. Но тут слышится шум в коридоре. Но что там происходит, мой муж со своего места увидеть не может. Хозяина шум не удивляет, судя по всему, он к таким вещам давно привык. Это ты, Давид, хотя в тебе есть что-то новое, чего я не могла бы описать, но это все-таки ты. Ты заглядываешь в кухню и стоишь, уставившись на сидящих там мужчин. Мой муж рассматривает тебя, и его кулаки сами собой разжимаются, он пытается определить твой возраст. И еще он внимательно изучает твой странный взгляд, который временами кажется взглядом идиота, изучает пятна у тебя на коже.

– А вот и он, – говорит твой отец, он опять заваривает мате и опять забывает предложить гостю. – Как видите, мне тоже хотелось бы знать, кому я мог бы задать кое-какие вопросы.

Ты спокойно ждешь, не сводя глаз с моего мужа.

– Теперь ему взбрело в голову все подряд завязывать узлами.

Твой отец машет рукой в сторону гостиной, где многие вещи либо подвешены на сизалевых нитях, либо связаны между собой. Мой муж словно зачарованный созерцает эту картину, хотя и сам не смог бы объяснить, что его так поразило. Нельзя сказать, чтобы вещей в комнате было непомерно много, скорее кажется, что ты на свой манер старался хоть отчасти навести порядок в вашем ужасно запущенном доме, приукрасить то, что в нем имеется. Мой муж снова смотрит на тебя, пытаясь понять, но ты выбегаешь на улицу, и они опять молча сидят вдвоем и прислушиваются к твоим шагам, которые быстро удаляются от дома.

– Пойдемте, – говорит твой отец.

Вы встаете почти одновременно. Мой муж идет за ним на улицу. Тот спускается по лестнице, оглядываясь по сторонам, как будто ищет тебя. Теперь мой муж видит, что твой отец – высокий и сильный мужчина, видит его большие руки, висящие вдоль тела и повернутые так, что можно рассмотреть ладони. Твой отец останавливается на порядочном расстоянии от дома. Мой муж догоняет его. Теперь они стоят рядом посреди поля, рядом и одновременно каждый по себе. Перед ними растет соя, она кажется зеленой и блестящей под темными тучами. Но земля, по которой они шли от дороги до речки, она сухая и твердая.

– Знаете, – говорит твой отец, – раньше я занимался лошадьми. – Он мотает головой – наверное, в ответ на какие-то свои мысли. – А теперь вы слышите моих лошадей?

– Нет.

– А слышите хоть что-нибудь еще?

Твой отец оглядывается по сторонам, словно умеет расслышать в тишине то, что недоступно моему мужу. Воздух пахнет дождем, и от земли поднимается легкий влажный ветер.

– Лучше вам уехать, – говорит твой отец.

Мой муж согласно кивает, словно благодарит его за совет – или за позволение.

– Если начнется дождь, увязнете в грязи.

Они вместе идут к машине, но теперь на заметном расстоянии друг от друга. И тут мой муж видит тебя. Ты сидишь на заднем сиденье. Твоя голова едва возвышается над спинкой кресла. Мой муж подходит и заглядывает в окошко с водительской стороны, он настроен решительно и хочет поскорее выдворить тебя из машины, потому что желает уехать немедленно. Ты сидишь очень прямо и смотришь ему в глаза с немой мольбой. А я вижу тебя сквозь моего мужа, вижу в твоих глазах те, другие, глаза. Застегнутый ремень безопасности, по-турецки скрещенные на сиденье ноги. Одна рука протянута в сторону Нининого крота, грязные пальцы лежат на лапах плюшевого зверя, словно хотят удержать его.

– Пусть он выйдет, – говорит мой муж. – Пусть он сейчас же выйдет.

– Можно подумать, что он собрался куда-то ехать, – говорит твой отец, открывая заднюю дверцу.

Твои глаза в отчаянии ищут глаза моего мужа. Но твой отец расстегивает ремень безопасности и тянет тебя за руку. Мой муж, кипя от бешенства, садится в машину, а тем временем две фигуры удаляются, возвращаясь домой, словно совсем чужие друг другу люди, – сначала входит один, потом второй, и дверь запирается изнутри. Только тогда мой муж включает зажигание, спускается по склону холма и выезжает на щебневую дорогу. Он жалеет, что зря потерял столько времени. Он не видит ни посевов сои, ни речушек, исчертивших сухие земли, ни километров голой земли, где нет ни скота, ни ферм, ни фабрик. Он направляется в город и не замечает, что обратно едет все медленнее и медленнее. Что вокруг слишком много машин, машин и опять машин, которые спешат занять каждую асфальтовую артерию. Что движение застопорилось и уже несколько часов как все стоит в тучах выхлопных газов. Он не видит самого важного: окончательно оборванной нити, похожей на бикфордов шнур, который уже подожгли, не видит неподвижного и грозного бича, который вот-вот обрушится на людей.

Примечания

1

Куадра – в Аргентине так называют отрезок улицы между двумя перекрестками. (Здесь и далее – прим, перев.)

2

Сизаль – волокно агавы.


home | my bookshelf | | Дистанция спасения |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу